Избранное

АНА НУКУ

Повесть

I

Ана осталась одна посреди пустой комнаты. Холодный осенний ветер то и дело хлопал большой, сбитой из еловых досок дверью. Дверь жалобно скрипела. Сквозь разбитые окна беспрепятственно проникали холод и дождь.

Дрожащая женщина завернулась в коричневый шерстяной платок. Большими испуганными глазами она обвела земляной пол, кучи мусора по углам, облупленные стены, прогнувшиеся балки потолка и вдруг вся затряслась от плача. Эта огромная комната представилась ей местом ее позора.

Она словно очнулась от сна и не хотела верить тому, что увидела. В ее ушах еще звучали аплодисменты, ободряющий шепот делегатов из Тыргу-Муреша, заглушаемый пением детей из начальной школы. Рука еще ощущала крепкое рукопожатие Иона Чикулуй, секретаря районной партийной организации.

— Ты не бойся, — говорил он, широко, дружески улыбаясь. — Мы здесь по соседству, до нас рукой подать, мы тебе поможем. Только не отступай!

Снова вздрогнув от холода, она плотнее запахнула платок. Почувствовала, как тяжела огромная, толстая, точно древний часослов, книга для учета, которую ей вручил делегат:

— Записывай сюда планы работы, торжественные мероприятия, фамилии читателей…

«Торжественные мероприятия… читатели…» Она с трудом сдержала душившие и разрывавшие ее грудь рыдания.

Со всех сторон ей спешили что-нибудь сказать. Все ободряюще улыбались ей. Даже учительница Серафима Мэлай — такая нежная барышня! — сложила губы в улыбку, полную снисходительности и сочувствия.

Только муж Аны, Петря Нуку, нахмурившись, молча сидел в углу, на краешке скамьи, и смотрел на всех злыми глазами.

Но потом, когда все вошли в это давным-давно заброшенное помещение… Делегат из Тыргу-Муреша остановился посреди комнаты, хмыкнул и бросил встревоженный взгляд на Иоана Попа, председателя народного совета в Кэрпинише. Но тот ничего не слышал и не видел. Он ощупывал стены и бормотал: «Мать моя… здорово его отделали!» А Ион Чикулуй надвинул шляпу на глаза и чесал в затылке, мыча что-то неопределенное.

— Да, совсем не так блестяще, как ты расписывал, товарищ председатель…

— Честное слово, товарищ инструктор… я даже и не думал… Впрочем, мало ли что бывает… Всего не предугадаешь…

— Теперь поздно идти на попятный, — вмешался Ион Чикулуй. — Торжественное открытие клуба состоялось. Помещение хорошее, жаль только, что запустили. Нужно привести в порядок…

— Нужно, черт подери!

— Много всего здесь нужно, — вздохнул инструктор.

Ана Нуку испуганно переводила взгляд с одного на другого. Зачем они смеются над ней? Чего хотят от нее эти люди, которых она знала как деловых и серьезных? Ей, что ли, нужен этот пустой дом?

Словно издалека доносился до нее голос инструктора, который подсчитывал:

— Воз дранки, доски для оконных рам… дверь, сцена… занавес…

Ион Чикулуй мягко усмехнулся:

— Ну, теперь держись, председатель…

Затем они пожали ей руку, похлопали по плечу и вышли. Ушли.

Ана осталась одна. Она дрожала от холода, слезы душили ее. Заведующая клубом!..

* * *

— Ана, ты идешь? — послышался с улицы голос мужа. Петря не вошел вместе с другими, а дожидался у дверей, мрачный, словно туча, прислонившись к обрубку, который когда-то был яблоней. Он ждал, пока все уйдут. Все разошлись, но он еще выжидал. И только решив, что никто его не услышит, глухо, с болью в голосе позвал ее.

— Сейчас иду! — Ана торопливо вытерла глаза уголком платка, спрятала книгу под шаль и вышла, силясь изобразить улыбку на своем бледном лице. Это была стройная, высокая женщина лет двадцати с небольшим. Лицо ее не было красиво, но на нем светились синие, как васильки, глаза, которые жадно смотрели на мир. Свет этих глаз и хотел увидеть Петря, но сейчас в них стояли слезы. Он вздохнул и, отвернувшись, зашагал к дому широким размеренным шагом по вязкой от грязи дороге.

Петря был видный мужчина, высокий, сильный, сдержанный в движениях и очень смуглый.

Он молчал, глядя себе под ноги. Привычку замыкаться в себе, не высказывая всего, что есть на душе, Петря приобрел еще в детстве, когда гонял на пастбище скотину Кривого Нэдлага, всесильного хозяина этой деревни. В те времена его не раз избивали до крови за неосторожные ребячьи слова, хотя он только жаловался на холод, на голод… Побои и другие злоключения юности научили Петрю подолгу взвешивать каждое слово, прежде чем произнести его.

Молча дошли они до дома. Глинобитную хату, крытую дранкой, выстроили они сами с немалым трудом больше года назад, когда поженились. Стояла она на холме у нижнего конца деревушки, там, где Петря еще в сорок пятом году, при аграрной реформе, получил пол-югара[1] земли.

В небольшом дворе и садике, засаженном яблонями и сливами, видна была рука заботливого хозяина: добротное стойло, крытое тростником, позади него аккуратно сложенный в кучу навоз, рядом с коровником стожок сена, тщательно обчесанный граблями, чтобы лучше скатывался дождь; немного поодаль поленница дров, сложенная так, чтобы сначала, в осеннюю непогоду, топить тонкими поленцами, а потом, среди зимы, закладывать в печку узловатые обрубки и корни, которые медленно горят и долго держат тепло в доме; в другую кучу, как раз против входа в сени, был свален тонкий сухой хворост, который быстро сгорает, дает большое пламя и в одну минуту кипятит воду для мамалыги.

А дальше начиналось царство хозяйки: дом с белоснежными, казалось, только вчера побеленными стенами, свежевымазанная глиной завалинка, а позади — маленький чистый курятник.

Ана и Петря молча прошли в переднюю комнату.

Небольшое окошечко, выходящее на улицу, и другое — во двор, пропускали мало света. Но и здесь вошедшего гостеприимно встречали порядок и чистота. Удивительное дело: пол в передней комнате был из сосновых досок. Щелок и жесткая щетка придали ему красивый желтоватый цвет, и он блестел, как вощеный. Шерстяной ковер, красные и желтые цветы которого, искусно вытканные Аной, терялись в сонном полумраке, лежал на полу между почерневшей от времени высокой узкой кроватью и задвинутым в угол маленьким столиком. Несколько домотканых ковриков утепляли стены, а над чугунной печкой ласково смотрел с литографии играющий на флуере[2] пастух, окруженный овцами.

Все это — и полы, и ковер у кровати, и коврики по стенам — вещи столь непривычные для бедных крестьян ардяльского нагорья, завела в доме Ана и крепко за них держалась. Со временем они полюбились и Петре.

Ана присела перед печкой и стала разводить огонь. Потом принесла воду и поставила кипятить. Двигалась она проворно, без шума, брала и ставила вещи так легко, будто это были цветы. Стан ее был гибок, словно камышинка, и так же гибки и подвижны были ее руки и пальцы. Не имевшая соперниц в танцах, Ана, как никто, управлялась с челноком и иглой. Ей нравилось знать и уметь все, что касалось домашних дел: она хорошо готовила, выращивала жирных кур и хороших несушек, запасала впрок чернослив и для особых случаев хранила на полке несколько бутылок с томатной пастой и две банки варенья. И Петря привык гордиться достоинствами своей жены.

Некоторое время он смотрел, как она хлопочет, готовя обед. Потом вытащил из-под кровати связку камыша, сдвинул в сторону ковер, расстелил на полу старую попону и, усевшись на трехногий табурет, стал при слабом свете, проникавшем через оконце, плести корзину. Он выучился этому ремеслу играючи, еще в те времена, когда ему до смерти надоедало бродить за скотиной. Теперь оно служило ему подспорьем, — зимой он каждую неделю продавал в кооператив десять — пятнадцать корзин и выручал хорошие деньги. Ана, когда выдавалось свободное время, помогала ему. Она постигла даже секрет плетенья соломенных шляп.

Петря сплел корзину до половины, когда заметил, что напутал и придется начинать все с начала. Дело не клеилось. Душа не лежала к работе. Он подпер кулаком голову и задумался.

Нехорошо получилось, что ее назначили заведующей клубом. Кто теперь будет заботиться о доме? Кто будет готовить? Может быть, он?! Ана, конечно, радуется, что в деревне будет клуб. У себя в селе, в Кэрпинише, Ана часто ходила в клуб. Она пела в хоре и плясала в танцевальном кружке, и ему тогда нравилось смотреть, как она поет и танцует. Но тогда она была девушкой. Теперь она жена. Теперь у нее есть дом и муж.

Нет, нет! Неладное это дело! Он привык чувствовать ее рядом с собой, видеть, как она мотыжит возле него, как вяжет снопы, как временами выпрямляет стан и, приложив ладонь к глазам, глядит вдаль, а потом вдруг затягивает песню. И дома — бегает ли она до двору или суетится, прибирая в комнате, — все у него на глазах. Одно лишь сознание, что она, любящая и заботливая, горячая в объятиях и мечтающая о ребенке, здесь, рядом с ним, наполняло его душу покоем и миром. Если же им случалось не видеться целый день, его охватывали беспокойство и тоска. Он торопился вернуться домой и, лишь завидев, как она спокойно ходит по двору или по комнате, облегченно вздыхал и, забившись в угол, не сводил с нее глаз.

Жизнь для Петри началась со встречи с Аной. До этого он словно блуждал среди нескончаемой, полной страданий ночи, как в черном сне, когда не можешь шевельнуть ни рукой, ни ногой и никто не слышит твоего голоса, а страх терзает сердце железными когтями.

В первый раз он увидел ее в клубе в Кэрпинише, куда однажды пришел с парнями и девушками из Нимы. Ей полюбилось его красивое лицо, медвежья сила, спокойные движения, скупые, обдуманные слова. Узнав, что он батрачит у Кривого Нэдлага без договора, Ана возмутилась и пошла в совет, а затем в профсоюз. Нэдлаг, фыркая, словно рассвирепевший бык, сверкая единственным глазом, налившимся от ненависти кровью, вынул из своего широкого кожаного пояса деньги и заплатил парню полностью за пять лет и то, что не доплатил еще за пятнадцать. Ничего другого ему не оставалось. После этого Петря нанялся в государственное хозяйство в Кэрпинише, где работала сезонницей и Ана. Там они и сошлись, а потом переехали в Ниму, в свой домик.

И вот, на тебе… назначили заведующей!

От горшков и кастрюль, стоявших на плите, поднимался ароматный пар. Ана с застывшим от напряжения лицом мешала, помешивала, пробовала из одного, из другого.

— Ана, ты… — неожиданно для него самого вырвалось у Петри, и он сразу осекся.

Ана не ответила. На мгновенье она замерла, но тут же снова принялась за работу. Петря остро, как человек, ожидающий приближения опасности, почувствовал, что жена его вся как-то подобралась, что ее спокойствие подобно затишью после слез, когда лицо улыбается, а губы еще дрожат и в груди таятся приглушенные, горькие, едва сдерживаемые рыдания. И он не посмел высказать свои мысли, а сидел, хмурый, обуреваемый сомнениями, боясь обрушить на себя ту непонятную опасность, что нависла над ним. Он только смотрел на жену, следя за шуршащими складками ее юбки, и взгляд его все больше мрачнел.

Ему вдруг очень захотелось, чтобы она запела, как обычно певала за работой. Тогда бы у него дело пошло на лад. Но теперь она не поет. Почему?

— Помоги мне замешать мамалыгу, — вдруг сказала Ана, беря его за руку.

— Сейчас! — пробормотал захваченный врасплох Петря и встал, не отнимая руки.

Он обрадовался как ребенок, что он так же, как и всегда, будет держать горячий котел, а она, присев рядом с ним на корточки, — мешать мамалыгу.

Ана много думала, прежде чем решилась произнести эту привычную, ежедневно повторяющуюся просьбу, и, затаив дыхание, ждала, что он откажется. Она еще там, в школе, почувствовала, что он сердится, но тогда ей было не до того. С необъяснимой женской способностью читать, как по книге, в душе и сердце любимого, она угадывала и причину, но не успела себе уяснить ее и осмыслить. События развертывались с такой головокружительной быстротой, что Ана растерялась. Даже теперь, когда она успокоилась, она не знала, как ей надо держаться, чтобы все снова вошло в свою колею.

Мешая мамалыгу, она раздумывала о том, что произошло. Она чувствовала, что Петря ждет от нее успокаивающих слов, и сама горячо, но безуспешно желала их найти. Ей казалось, что она вертит в руках перепутанный клубок, ухватив только самый короткий кончик нити. Она поднялась, вытирая со лба мелкие капли пота, и улыбнулась, тяжело переводя дух:

— Все!

Они сели за стол и молча поели. Время от времени в неверном свете, лившемся из двух окошек, взгляды их встречались и тут же расходились. Потом, усевшись на стулья, они, как и всегда в свободную минуту, стали плести корзины. Им казалось, что мир вновь вернулся и прочно водворился в их доме, что натянутость исчезла. «Прошло», — говорила про себя Ана. «Больше не придет», — думал Петря.

Скоро стемнело, и они оставили работу. Вышли во двор, чтобы загнать кур и телушку, задать корму свинье и приготовить все на завтра, когда Петре нужно будет идти в госхоз в Кэрпиниш грузить картошку.

Небо очистилось, но ветер все еще дул, донося с гор свежий запах снега.

— Как бы не ударил мороз!

— Не думаю. Ведь еще только октябрь. Здесь так рано заморозков не бывает.

— Хорошо бы.

Они вернулись в дом, захватив хворост и кукурузные кочерыжки для печки. Уже совсем стемнело, и в комнате ничего нельзя было различить. Столкнувшись в темноте, они обнялись и засмеялись.

— Давай зажжем лампу, — сказала она.

— Давай, — согласился он.

На сердце у него было спокойно.

* * *

При свете лампы Ана развернула газету, которую раз в неделю приносила почта. Тихим голосом, не торопясь, она читала все сообщения и статьи, а он слушал.

Прежде он ни за что не хотел даже выписать газету.

— Зачем она тебе? — хмуро спросил он.

Читать Петря не умел и считал постыдным и унизительным, когда жена знает больше мужа.

Ану удивил этот вопрос. Она рассердилась. А Петря сказал про себя: «Пусть посердится! Пройдет!»

Но не прошло. Через несколько дней она напомнила ему. Петря снова нахмурился.

Ана посмотрела на него долгим взглядом, потом улыбнулась, прищурив глаза. Он не любил, когда она так улыбалась: ему чудились насмешка, недоброжелательство.

— Для того чтобы читать ее, набираться ума-разума, — мягко объяснила она.

«Так тебе и надо, пустая башка!» — обругал он сам себя, но в глубине сердца ощутил острую боль.

— У тебя и так ума хватает! — пробормотал он.

И несколько дней подряд не говорил ни слова. Ана решила: пусть делает как хочет, — и только испытующе следила за ним. Петре казалось, что этот взгляд, когда ласковый, когда острый, как бритва, снимает все покровы с его души. Прошло около трех недель, и Ана снова заговорила о газете. «Не так уж у нас много денег», — ответил ей тогда Петря. Даже и сейчас он не мог бы объяснить, почему он вздрогнул, когда в ответ на это она сказала изменившимся голосом:

— Не знала я, что ты за человек! — И была задумчива весь вечер.

Наутро он скрепя сердце согласился:

— Ладно. Выписывай.

Со временем он привык слушать, как она читает.

Когда они бывали вдвоем, он радовался ее уму и сообразительности и даже гордился про себя: «Вот какая у меня жена!» Но когда послушать чтение приходили другие, ему становилось тяжело.

Она еще не кончила читать, как хлопнула калитка во дворе, послышались шаги, потом стук в наружную дверь и резкий голос Мариуки Хурдубец:

— Эй! Хозяева дома?

Ана вышла ей навстречу. Поцелуи, приглушенный смех и веселая болтовня. «Ну и тараторка эта Мариука», — подумал Петря, улыбаясь.

— Бр-р-р! Какой холодище! — Мариука вошла, дрожа и потирая руки. — Надвигается зима, а мы из лесу дров не привезли. Вы, я вижу, запаслись. Трудолюбивые! Чего в газетах пишут? Слышали, Брискоя из Кэрпиниша в тюрьму посадили? Так ему и надо. Зачем хлеб прятал? Коли у тебя много, так и отдай больше. Знаете, в Кэрпинише организуют коллективное хозяйство. Как вы думаете, что из этого выйдет? Люди говорят, будет хорошо, и я говорю, хорошо. А мой Ион говорит! «Погоди! Куда нам торопиться?»

Не переставая потирать руки, она уселась на табуретку, спиной к теплой печке, а поток слов все лился, и конца ему не предвиделось. Мариука была смуглая, маленькая, с быстрыми движениями и беспокойными глазами. Всего несколько месяцев назад она вышла замуж за Иона Хурдубеца, самого лихого танцора по всей округе. Пока что они переехали к старикам Иона, с трудом поделив единственную комнату хатенки Томы Хурдубеца, отца десяти сыновей и одной дочери. Мариука быстро научилась ублажать ворчливых стариков, и ее все полюбили, даже свекровь, горемычная Феврония, которой она пришлась по душе своей сноровкой. Невестка не отставала от нее во всех работах по дому, а в умении чесать языком даже превосходила.

— А Ион чего не пришел? — спросила Ана, воспользовавшись тем, что Мариуке нужно было перевести дух.

— Скоро явится, ведь он не терпит, чтоб я надолго уходила одна, без него. Боится, вдруг меня кто-нибудь украдет. Хи-хи-хи… Слушай-ка, Ана, дорогая, ты и не знаешь, как я рада, что тебя назначили заведующей клубом…

Петря вздрогнул, словно его кольнуло, и долгое время не мог сосредоточиться на том, что они говорили.

— …и мы будем устраивать праздники, как в Кэрпинише, будем петь, пьесы ставить. Мой Ион говорит, что соберет танцевальную группу, научит всех кружиться почище веретена и всем другим танцорам нос утрет…

С сияющими глазами, улыбаясь, слушала Ана соседку, забыв на несколько мгновений, что на вершине холма стоит заброшенный дом, что снаружи в него проникает дождь, что внутри ничего нет, что она плакала и боялась, что тут в углу сидит Петря и смотрит на них недобрым взглядом.

Потом пришли Саву Макавей с женой Марией, люди уже немолодые, но бездетные, которым было скучно оставаться слишком долго дома, с глазу на глаз. У них так же, как и у других соседей, вошло в привычку по воскресеньям заглядывать к Петре, чтобы узнать, что пишут в газетах.

Крестьяне из Нимы, выросшие на вымытых водою глинистых и скупых на урожай обрывах, по десять раз взвешивали копейку на ладони, прежде чем выпустить ее из рук. Когда же речь шла о газете, то они без долгих колебаний решали эту копейку не выпускать. Однако и отгораживаться от мира они не хотели, и международные события, даже пятилетней давности, волновали их так, словно кипят они у них на огороде. Поэтому, когда они узнали от почтальона Кондрате, что Петря Нуку получает газету, словно учитель или директор государственного хозяйства, стали глядеть на него с уважением и захаживать к нему в дом, чтобы узнать новости.

Вслед за Макавеями пришел и Ион, стройный молодец, который ходил по земле — сам себе хозяин. Как только он увидел жену, которая что-то горячо доказывала женщинам, его продолговатое, сухое, опаленное ветрами лицо прояснилось. Поздоровавшись и без всякой причины громко рассмеявшись, он подошел к мужчинам и сел рядом с Петрей. Их дружба началась еще с военной службы. Оба они были спокойные, уравновешенные люди, и оба предпочитали помолчать и послушать.

Воодушевление Мариуки вскоре передалось и остальным. Все поздравляли Ану с честью, выпавшей на ее долю, и заранее дивились тому, что увидят и услышат в клубе.

— Клуб — дело хорошее, — с важностью высказал свое мнение Саву Макавей, — пьесы, песни, танцы. В Кэрпинише есть и радио. И кино не раз привозили. И к нам привезут, и мы посмотрим. У нас тоже будет радио. Ученые люди говорят в Бухаресте, а ты их здесь слушаешь. Замечательная штука! Эхма, сколько интересных вещей есть на белом свете, а мы и не знаем.

— Много узнаешь в этой развалюхе на холме… — мрачно возразил из своего угла Петря.

— А вот увидишь, — твердо сказал слегка задетый Макавей, и по суровому, испытующему взгляду, который он бросил на Петрю, можно было понять, что он обижен и недоумевает, как это его слова могут подвергаться сомнению… И, растягивая губы в улыбку, добавил: — Правда, кое-кого придется уничтожить!

— Уничтожим, — тихо произнесла Ана, с трудом собирая мысли, разбежавшиеся, как волны в пруду, когда в него бросят камень. Таким камнем были слова Петри. — Постараемся сделать доброе дело.

Она обратила к Петре взгляд своих голубых опечаленных глаз, будто спрашивая его: «Что это, Петря? Ты не хочешь, чтобы мы постарались ради доброго дела?» И Петря понял этот молчаливый вопрос. Он нахмурился, губы его дрогнули, он не промолвил ни слова, но Ана поняла, что он отвечает: «Нет, нет, и еще раз нет».

— Нас, молодежи, много, — затараторила Мариука, — если мы соберемся вместе, такой клуб устроим, что о нем слава пойдет. Как в других местах, так и мы сделаем.

— Правильно, правильно! — прервал ее Макавей, давая понять, что ему неприятно, когда перебивают его речь. — Молодежь молодежью, что и говорить, и если она руки приложит, может выйти хорошее дело, только надо слушать и стариков. — Он выжидающе замолчал, уверенный, что старости и опыту надлежит оказывать уважение и никто из молодежи не осмелится не посчитаться с ею словами. И довольный тем, что не ошибся, заговорил снова: — В клубе много чему научишься. Почище чем в церкви. В церкви меня учили покоряться судьбе — хорошей ли, плохой ли, какая есть, — любить и прощать врага. Что-что, а уж это нам вдолбили.

— А разве это плохо? — резко спросила Мария, боясь, что муж такое выпалит, отчего у слушателей глаза на лоб полезут.

— Плохого вроде до сих пор не было. Только, видишь ли, мир-то меняется, переделывается, обновляется. На одной доброте далеко не уедешь. Врагов прощать!.. Хватит, прощал я! А есть еще такие, что и сейчас прощают, когда время прощения давно прошло.

Макавей неожиданно рассвирепел. Он забыл, что находится среди друзей. Его слегка выпученные глаза метали по сторонам грозные взгляды, он размахивал кулаками и, к удивлению остальных, не говорил, а кричал высоким, визгливым голосом:

— Не хочу прощать! Не хочу подчиняться судьбе! Не хочу учиться, как нужно умирать! Хочу научиться, как прожить в этом мире оставшиеся мне годы!

И так же неожиданно Макавей успокоился. Выцветшие глаза его смягчились и, по мере того как он говорил, становились все ласковей.

— Жизнь наша была горькой и темной. Радостей и в помине не было. Вы меньше горя хлебнули, но все же и вам досталось… а мне больше вашего. Я и сам знаю, и старики рассказывали, что по этим нашим холмам все жили бедные да глупые люди. Ведь с самого сотворения мира глупость, невежество и нищета были родными сестрами. А если кому-нибудь удавалось выбиться из нужды, то становился он хуже собаки. Нэдлаг и весь его род были когда-то бедняками. Потом захватили они землю, захватили деньги и стали собаками, а не людьми. Теперь время нищеты минуло, минуло и время глупости: как пришли они вместе, так вместе и уйдут. Послали мы графа ко всем чертям, пошлем и Нэдлага с Крецу и глупость нашу. Поэтому и клуб открываем. Засадим лесами Нирбу, а в Дупэтэу вырастим тонкорунных овец… Организуем коллективное хозяйство и станем зажиточными и грамотными людьми. Вот зачем нужен клуб…

— Да разве в клубе это делается?.. — удивился Ион, считая, что старику просто нравится давать советы и казаться умнее всех. Ион Хурдубец не верил, что клуб поможет в таких делах, как лесонасаждение и коллективное хозяйство. Подумать только! Однако, увидев, что старик ерошит усы и пучит глаза, умолк и уставился в землю.

— Я вам объясню! — решительно заговорил Макавей. — Вы думаете, что клуб — это одни гулянки, что ли?..

Ана задумчиво слушала. Она еще толком не понимала, куда клонит Макавей. Ей казалось, что больно легко у него вылетают слова. И, охваченная страхом, как и несколько часов назад, подумала: «Где много болтовни, толку никакого и дело не спорится». Но, когда он заговорил про гулянки, она вздрогнула и будто нехотя сказала вполголоса:

— Не только гулянки. В клубе и работа и учеба.

— Правильно! Хорошо сказала. И работа и учеба. Клуб — это культурная революция. Там избавишься от глупости и обретешь культуру. Культура — это все равно что колесо у телеги. Телега — социализм, а культура — колесо у этой телеги. Если колесо сломается или слетит, хромая телега еле тащится, спотыкается или вовсе стоит на месте.

Несколько мгновений все молчали. Макавей радовался, что его слушают и что говорит он такие вещи, какие не всякому в голову придут. Но он не хотел, чтобы его радость и гордость были замечены. Пригладив усы, он украдкой окинул всех взглядом. Голубые выцветшие глаза его поблескивали из-под густых черных бровей. Видя, что все молчат, задумавшись над его словами, он счел себя вправе добавить и еще кое-что.

— Вот я, например, до недавнего времени думал, что земля — она вроде блина. И все так думали. И вы тоже. А некоторые и посейчас так думают.

— А какой же ей быть? — пробормотала испуганно Мария.

— А такой! Не вроде блина! А вроде арбуза.

— Господи помилуй, чего только тебе в голову не взбредет? Белены ты, что ли, объелся, человече! — в отчаянии воскликнула Мария и мелко-мелко закрестилась.

Ион и Мариука Хурдубец лукаво переглянулись. Когда-то и они поспорили: круглая земля или нет? Потом поцеловались и решили: пусть ее будет какая есть.

Макавей, подхлестнутый словами жены, сурово и упрямо продолжал:

— Она круглая и вертится. Так говорит наука. А наука — в книгах. А книги — в клубе. Теперь только дураки еще думают, что земля словно блин.

Петря глубже залез в свой угол, вспомнив, что и он так думал, что он глуп, как все глупцы, а Ана — она умная. Уж лучше бы он оглох и не слышал, о чем тут толкуют.

— Книги, — продолжал Саву Макавей, — это самое замечательное и удивительное из того, что делают люди. В них вложили душу самые большие мудрецы. Читаешь ты их, и у тебя самого душа становится красивее и мудрее. Я слышал, как читали книжки в Кэрпинише и Брецке. Есть книги, которые так хватают тебя за сердце, что слезы навертываются. Слушал я книжку, в которой рассказывалось, как послали одного парня на войну, как били его старшина и офицеры и как он убежал к русским. Говорилось там и про мироеда, как издевался он над крестьянами. Захотелось и мне прощупать Нэдлага, взять его за шиворот…

— С тебя, дурного мужика, как раз и станется!

— А вот и станется! — вспылил он, задетый дерзкими словами Марии, и, рассерженный, замолчал, соображая, на чем это его прервали и откуда вести речь дальше.

В этот момент из своего угла хмуро, не глядя на людей, заговорил Петря, словно рассуждая сам с собой:

— Так-то оно так, да устроить у нас клуб трудно.

— Почему трудно? Ни чуточки не трудно, — вспыхнула и завертелась на своем стуле Мариука, готовая начать перепалку. — Другие устроили, устроим и мы. В каждом селе есть клуб. В Брецке что ни воскресенье, то вечер…

— Брецк — село большое… А у нас всего тридцать дворов…

— Ну и что ж, что большое? Такие же люди, такие же крестьяне и там. Коли они смогли, сможем и мы. Сироты мы, что ли, убогие?.. Разве ты не слышал, что сказал Ион Чикулуй? Нам помогут. И Иоан Поп, и инструктор. Что они говорили?

— Как бы эта помощь по дороге не померла…

Гости с удивлением смотрели на Петрю, ничего не понимая. У Аны вся кровь бросилась в лицо, а Макавей решил воспользоваться случаем и снова заговорил:

— Известно, что легких дел нету. Но раз в других местах сделали, значит, и мы не отстанем. И если Ион Чикулуй сказал — поможем, значит, так и будет. Я только об одном спрашиваю: кому это дело под силу?

— Нам! Утемистам[3], — снова подскочила Мариука.

Ана подтвердила:

— Да. Нам — утемистам.

— Ну что вы болтаете? — Мария Макавей от души рассмеялась. — Как могут сделать такое ребятишки, у которых на уме одни забавы?

— А вот и не ребятишки. Мы — утемисты! — напустилась на нее рассерженная Мариука. Эти слова задели ее больше, чем любые другие. Она, организатор ячейки утемистов, никогда так ясно, как теперь, не отдавала себе отчета, насколько слаба их организация. — Ты же слышала, в газетах пишут, что́ утемисты в Бумбешть-Ливезень сделали? Железную дорогу и мост через пропасть! А мы что же? Хора не сможем собрать? Ну уж извините!

Макавей окончательно рассердился на свою жену. И дернуло же ее ляпнуть этакое! Ему было неприятно, что она думает не так, как он: жена — одно тело и душа с мужем и не должна ему перечить, а если перечит, то выходит вздор. Теперь ему как мужчине с головой нужно исправлять положение.

— Утемисты не то, что мы были в молодости. Я об утемистах плохого еще не слышал. А раз они молоды, почему же им не подумать и о забавах? Пусть в клубе и танцы будут. Одно только ясно: молодежь сама по себе ничего не сможет сделать. Нужно, чтобы была там и голова в сединах.

Теперь Макавей был доволен. Обведя всех глазами, он понял, что с ним согласны и отгадали, кто подразумевается под «головой в сединах». Он улыбнулся с наивным лукавством и, пряча самодовольство, начал шарить на дне кисета с табаком, чтобы набить трубку.

— Значит, и старики придут к нам и помогут, — заговорила Ана голосом, дрожащим от волнения, которое она не могла сдержать. — Мы и не думали что-нибудь без них делать. Клуб ведь не только для молодых. Для всей деревни он делается. Он всем нам нужен.

Время шло. Женщины говорили о своем, мужчины — о своем. Только Петря сидел, не говоря ни слова, а когда Хурдубец нерешительно спросил его:

— Ты чего-то вроде сам не свой? — он махнул рукой, что означало и «да», и «нет», и «оставь ты меня».

* * *

Когда гости разошлись, в комнате наступила тишина. Ана с Петрей проводили их до ворот и вернулись оба продрогшие.

С улицы доносился протяжный, глухой вой налетающего порывами ветра. Натыкаясь на дранковую крышу, он жалобно свистел и, крутясь, мчался между холмами, словно в ущелье.

— Ну и ветер! — ужаснулась Ана, прижимаясь к мужу. Наклонившись к ней, он словно оберегал, защищал ее. Петря был какой-то странный. Ану пугали его глаза, которые упорно и страдальчески смотрели на нее, и она спросила слабым голосом испуганного ребенка:

— Что с тобой, Петря?

Он не ответил. Неуклюже обнял ее и поцеловал, не отрывая от нее взгляда. Охнув, она еще плотнее прижалась к его широкой груди. Потом, положив ему руки на плечи и глядя прямо в глаза, позвала:

— Петря…

Он опять не ответил. Он сжимал ее в объятиях так, что ей трудно было дышать, и улыбался.

— Что с тобой? Ты был такой сегодня вечером, что я даже и не знаю…

Улыбка исчезла с лица Петри. Ана еще ни разу не видела таким своего мужа. Широкая морщина глубоко прорезала лоб, глаза горели. Только теперь она почувствовала всю силу его стальных объятий. Ей было больно. Подняв глаза на него, она испугалась:

— Что с тобой?

Он еще сильнее сжал руки.

— Ана, не уходи!

— Куда?

— Не уходи!..

— Ой, Петря! Не сжимай так, ведь мне больно.

— А ты не уходи… — В голосе мужа звучали мольба и угроза.

Ана осторожно высвободилась из рук, которые не хотели ее отпускать. Недоумение затуманило ее ясный взгляд.

— Разве я куда-то ухожу?.. Никуда не ухожу…

— Не уходи… Зачем тебе заведовать?..

Ана была поражена. Она вдруг поняла: Петря боится!

— Но я же никуда не ухожу! Я здесь буду заведующей.

— Нет!

Ана замолчала и отвернулась от Петри. Она плакала, плечи ее вздрагивали. Вот так же обидно ей было в тот раз, когда отец не пустил ее на танцы, потом когда в государственном хозяйстве противный учетчик не засчитал ей перевыполнение нормы. Но теперь боль была еще сильнее, оттого что обидел ее Петря. И она плакала.

Петря тоже мучился. Она слышала его тяжелое дыхание, частые вздохи. Она понимала, что ему жаль ее, и от этой жалости было еще хуже. Оскорбленная и гордая, она повернулась к нему.

— Почему ты не хочешь, чтобы я была заведующей клубом?

У Петри не хватало сил слышать ее рыдания и видеть слезы, дрожащие на длинных ресницах. Все его упрямство разом исчезло. Но как поступить, он не знал. Ему хотелось бы вытереть эти слезы, но он боялся. Он только смотрел на Ану и думал про себя: «Боже, какая она красивая!» Петрю охватила безграничная нежность к жене. Ее вопроса он не услышал. Он уже забыл все свои невзгоды. Она была здесь, рядом с ним. Больше ему ничего не нужно.

— Отчего ты не хочешь, чтобы я заведовала клубом? — снова спросила Ана.

Петря успокоился. У него было время подумать, но он сам не мог понять, отчего же он не хочет. Так бывает, когда спишь и смутно ощущаешь, что кто-то тебя трясет изо всех сил, а ты во сне еще больше съеживаешься и ничего не хочешь знать, только бы тебя не выводили из сладкого оцепенения.

— Ну, почему ты сердишься? Ведь то, что я буду делать, дорого мне…

Он пробормотал:

— Не оставляй меня…

Ана никак не ожидала, что Петря будет ее умолять. Она бросилась в его объятия, целуя его, и смеясь, и трепеща. Она лепетала бессвязные слова и вдруг, застыдившись, отпрянула назад. Такого с ней еще никогда не бывало. Лихорадочно принялась она стелить постель. Ничего не соображая, взбила подушку, откинула одеяло. Но ее отрезвили приглушенные слова мужа и прозвучавший в них страх:

— Ушлют тебя куда-нибудь учиться…

— Так учиться — это же хорошо…

— А я что буду делать?

Петря не отходил от нее.

— Я вовсе не уверена, что меня пошлют в школу. А если я и поеду, то не всю же жизнь я там пробуду? После школы вернусь домой!

— А там тебе понравится какой-нибудь господин… и…

— Горюшко ты мое, где у тебя разум? Нету там господ. Там все хорошие люди.

— Не уезжай… Не оставляй меня…

— Господи, неужели ты думаешь, я тебя брошу?

Петря схватил ее и в отчаянии стал целовать, вновь погрузившись в бездонный водоворот объятий, куда, словно из неведомой дали, донесся теряющийся голос женщины — чуждый, необычный:

— Петря… лампа… увидят…

II

Недели две все шло по-старому.

По утрам Петря брал сумку с едой и отправлялся через холм в госхоз. Ана шла вместе с ним до вершины холма к ореховому дереву, старому свидетелю их любви. Поцеловавшись и улыбнувшись друг другу, они расставались. Проводив взглядом мужа, Ана возвращалась к своему хозяйству.

О клубе ни один из них не забывал, но в разговорах они осторожно обходили его. Каждый упорно думал о своем. Петря тешил себя мыслью, что Ана забыла про клуб, а она, строя свои планы, тайком радовалась, что муж примирился и, кто знает, может быть, даже будет ей помогать. Каждый верил, что другой про себя уже согласился с его тайным желанием.

Вечером, когда муж, усталый, возвращался с работы, его ждали вкусная еда и ласки жены, поэтому он старался упрятать подальше проклятое беспокойство.

Казалось, что все опять пошло по-прежнему: дунул злой ветер, зарябилась на мгновенье гладь их жизни, но ветер утих, и водная поверхность снова простерлась блестящим зеркалом.

Вечера и ночи опять принадлежали любви, которая сжигала их, как и в первые недели их совместной жизни.

Однако жизнь состоит не только из вечеров и ночей любви. Между ними есть и дни. И дни стали казаться Ане нескончаемыми и бесплодными. Пока она была с Петрей, она знала, что ей делать: не раздражать мужа, оберегать его, словно мать своего заснувшего ребенка. Но днем, когда она возилась во дворе, плела циновки, кормила птицу, ее одолевали сомнения. Она видела, что люди, как и раньше, выходили на поле с плугами, с заступами на плечах, спускались с холма в Кэрпиниш, перекапывали виноградники, собирали сухой бурьян, сваливали его в огромные кучи и сжигали, возили на поля навоз, медленно шагая рядом с суровыми, невозмутимыми волами, — все шло так же, как и десятки лет назад. Для них в этой жизни как будто ничего не изменилось. И безразличие людей причиняло Ане боль: она знала, что для каждого из них она должна сделать доброе дело, но порой ей казалось, что это доброе дело никому и не нужно. Люди забыли о клубе: так радостно и воодушевленно приняли они эту весть и так равнодушно похоронили ее. «Ну и хорошо, избавилась от заботы», — пыталась она убедить себя, но в душе была недовольна. День ото дня в ней росло беспокойство. Ана не очень ясно представляла, откуда оно, но чувствовала, что люди не забыли про клуб.

В такой маленькой деревушке, как Нима с ее редкими хатками вдоль узкой, обрывистой и извивающейся, словно путь пьяного человека, долины, все события — большие и маленькие, печальные и веселые, постыдные и похвальные — происходили на глазах у всех. Здесь люди знали друг друга, словно свою сермягу — каждый стежок и с изнанки и с лица; здесь хозяйка, услышав на другом конце деревни кудахтанье, безошибочно определяла: снеслась пеструшка Розалии Кукует; здесь даже школьники, выгоняя на холм скотину, рассказывали друг другу, как живут. Георгишор Флоря с женой, как она стрекочет, словно сорока, понося его, и как он бьет ее до синяков; здесь необычайные происшествия на долгие годы оставались в памяти живыми и неизменными, и течение времени измерялось этими происшествиями. Все знали, что война началась в тот год, когда Кривой Нэдлаг убил парня из Брецка, потому что от него забеременела Домница, его старшая дочь, а окончилась война, когда Вэлян, муж Истины Выша, повесился от любви к Соломонике, дочери Сэлкудяну, и что аграрная реформа была тогда, когда Саву Макавей вернулся пьяным из Кэрпиниша, распевая на всю деревню:

Пойдем во лесок,

Поцелуй разок,

Милая моя,

Не бойся меня-а-а…

А Мария шла в двух шагах позади него и, сгорая от стыда, ругалась: «Да замолчи ты, старый дурак! Люди слышат!»

В такой маленькой деревушке, как Нима, подобное событие не могло пройти незамеченным: женщина, и вдруг — заведующая! Волновал людей не столько сам клуб, который мог быть, а мог и не быть, сколько этот невиданный случай: необразованная крестьянка, в домотканой юбке и платке на белокурых, заплетенных в косы волосах, с большими шершавыми ладонями, и на вот тебе — заведующая клубом! Читаешь такое в газетах и пожимаешь плечами: бывает, а сам не видал, не знаю. А вот теперь крестьянка-заведующая у всех перед глазами. До вчерашнего дня все говорили ей: «Эй, Ана, что поделываешь?» А теперь как к ней обращаться? Госпожа заведующая? Но ведь она такая же крестьянка, как и они. Ана, ты? Нельзя, все-таки заведующая. А самое главное: кем же она командовать будет, раз заведующая? Вопрос этот не давал покоя женщинам, и особенно тем, которые считали, что язык дарован им природой не для того, чтобы сохнуть без дела, и которых народ по этой причине прозвал трещотками.

Когда Ану встречали на улице или, проходя мимо дома, видели хлопочущей во дворе, ей кричали тонкими голосами, растягивая слова: «Добрый день» или «Добрый вечер», — никак не называя ее, затем быстро добавляли вполголоса: «Что слышно? Как дела?» — ловко избегая «ты» или «вы». Ана отвечала, как обычно, спокойно и ласково, и тогда женщины, словно невзначай, громко и равнодушно задавали еще один вопрос, не спуская острых глаз с загорелого лица Аны: «А Петря как поживает?» Женщины знали, что Петре не по душе назначение жены заведующей. От Аны это не могло ускользнуть; природная женская проницательность обостряется в затруднительных положениях. И она дружелюбно отвечала: «Хорошо! Работает, как все мужики…»

В бесконечных разговорах, которые велись через плетень или у колодца, женщины слово за словом разбирали все, что говорила Ана. Что же это такое: работает, как все мужики?! Значит, мужики работают, а женщины заведуют? Гордячка! — решили они.

Беспокойство женщин возбуждало и мужчин. Они удивлялись, пожалуй, даже больше, чем женщины, но остерегались обнаруживать это. Подумаешь, какая важность, говорили они. Ведь не полями она заведует, не лесами, не деревней. Тут бы ей, бабе, не выдюжить. Она над клубом хозяйка. А в песнях да танцах и женщины понимают. А Ана к тому же красиво поет и пляшет хорошо. Так что уж тут удивительного? Однако про себя они считали, что мужчина даже и для клуба бы подошел.

Ана понимала, почему переменилось отношение к ней, догадывалась, что странные взгляды, вопросы с подковырками и даже то, что здороваются с ней не как обычно, — все это из-за того, что ее назначили заведующей клубом. И если бы не Хурдубецы и Макавей, она бы чувствовала себя более одинокой, чем в лесу.

А когда однажды Саву Макавей, проходя мимо и завидев ее во дворе, крикнул: «Как с клубом-то дела, соседка? Вот была бы людям радость», Ана уже не сомневалась, что народ не забыл о клубе. Ане нечего было ответить. Она покраснела и только молча теребила фартук.

— Обязательно надо сделать, уж больно хорошо придумано, — добавил Макавей и пошел своей дорогой.

Ана разозлилась. «Сделай, сделай! А кто будет делать? Все только твердят: сделай, сделай, и никто ни разу не пришел помочь хоть бы советом».

Дни бежали один за другим. А она все ждала, что кто-то придет укорять ее или скажет: «Знаешь, Ана, надо то-то и то-то…» — и мучилась этим ожиданием.

Еще с детства она привыкла к определенным житейским правилам. Ее мать, да будет земля ей пухом, не упускала ни одного случая, чтобы не наставить ее: «Руки тебе, работать даны, а не наряжаться… Семь раз отмерь, один отрежь… Не запевай, пока не попросят… Твой дом для тебя свят, но уважай и чужой! Будь чиста, как цветок… Муж, которого тебе судил господь, отец тебе, и мать, и брат, та́к ты с ним себя и веди… Учись у людей только добру, а зло злым оставь…»

Однако старые обычаи теперь уже не годились. Нужны были другие правила, не те, что были приняты в доме ее родителей, не те, что она усвоила мало-помалу от матери и от других людей. Прежде ей говорили: Ана, это — вот так, а то — вот этак… И ей оставалось только пошире открывать глаза и уши, а потом делать, что ей было сказано. И теперь в своем собственном доме, когда разбивался горшок или пригорал обед, она никого не боялась. Это был ее грех. Она ругала себя косорукой, и никому больше до этого дела не было. Сморщит Петря нос, она поцелует его — и опять все мирно. Но, став заведующей клубом, она узнала тревогу, какой раньше никогда не испытывала. Она не сделала ничего плохого, никому не причинила зла — так ей казалось. Но все же время от времени ее пробирала дрожь: вот вызовут и перед собранием утемистов потребуют дать отчет, что она сделала. Она ответит: «Ничего…» — и тогда… Она будто наяву видела, как секретарь организации Тодераш щурит глаза и говорит басом: «То-то и оно, в этом-то вся и беда, что ничего не сделано». Здесь мысли Аны прерывались. От стыда она готова была сквозь землю провалиться.

Так проходили дни Аны, нанизываясь один за другим, словно бусы, и каждая бусинка таила в себе острый шип. А по вечерам, когда возвращался Петря, она должна была смеяться и петь, чтобы он не разгадал ее думы.

III

Установилась ясная погода. Земля подсохла, и люди выехали пахать. Солнце ласкало землю теплыми золотистыми лучами. На поля, с которых убрали кукурузу, ребятишки выгоняли скот — пощипать последнюю травку.

На окне у Аны расцвела герань, и свежие розовые лепестки пробудили в ее сердце чувство, похожее на радость. Она начала напевать старую венгерскую песню, которой научилась у своей подруги. В песне говорилось о длинной деревенской улице, где на каждом окне цветет цветок и только на окошке влюбленной девушки цветок завял еще летом. Ана вздохнула от жалости к бедной влюбленной и вышла во двор накормить птицу. Ее встретило ласковое, окутанное легкой дымкой солнце и тот непередаваемый аромат осени, в котором смешались запахи волглой от долгих дождей соломы, и опавших листьев, и дыма от сжигаемого по садам бурьяна, и запах глины с навозом от свежеобмазанных завалинок.

— Цып, цып, цып… — звала Ана кур и уток. Она прыснула со смеху, увидев, как гордо кружится среди кур петух, издавая призывные клики и оделяя каждую зернышком. «Ишь какой важный, будто дьякон!» — подумала она, рассмеялась еще громче и затихла, сделавшись даже чересчур серьезной. Веселье не шло ей на ум, и если иногда и хотелось запеть, то уже через минуту она готова была заплакать.

Она вышла в сад и стала разбрасывать золу от сожженного бурьяна. Поработав от силы полчаса, она бросила лопату на землю и принялась, точно какая-нибудь глупая девчонка, трясти грушу, которая так согнулась, что казалось, вот-вот сломается. Ане стало жалко деревцо. Она оставила его и направилась во двор. Вспомнив о лопате, брошенной на гряде, вернулась за ней, отнесла лопату в чулан и поставила на место.

Чем вот так время терять, лучше бы ей сегодня с утра отправиться с Петрей в Кэрпиниш. Там яблоки перекладывают соломой и упаковывают в ящики, прежде чем отправить далеко-далеко поездом.

— Пойдем, — звал Петря. — Там ловкие руки нужны…

— Не пойду, — недолго думая отказалась она.

Чего доброго, встретишь там Тодераша или даже Иона Чикулуй. Они наверняка спросят, как дела с клубом.

— Почему? — удивился Петря.

— У меня дома хлопот хватает.

И сразу же ей стало стыдно. Какие у нее хлопоты! Птицу и поросенка можно оставить на Мариуку, а телке насыпать полную кормушку, ей хватит на целый день.

Петря ушел, терзаемый сомнениями. Ана всегда любила работу в госхозе. Там у нее была целая куча друзей, и всех она заражала своим весельем. А теперь вдруг решила остаться дома. Петря знал, что по хозяйству у нее не бог весть сколько дела. Из-за клуба осталась, решил он про себя и целый день ходил чернее тучи.

Ана, конечно, почувствовала, что Петря рассердился, но не осмелилась крикнуть ему вслед, чтобы он подождал ее. Кто его знает, еще начнет расспрашивать.

— Ана! — услышала она голос с улицы. — Ты дома?

Почтальон дядя Кондрате, маленький человечек с огромными усами, помахивал белым сложенным вдвое листком бумаги.

— Тебе письмо. Официальное, — многозначительно подчеркнул он. — Вот здесь надо расписаться. — Он подошел к ней, раскрывая на ходу разносную книгу и отыскивая пальцем адрес, хотя там было только два адреса: начальная четырехклассная школа и Ана Нуку. — Здесь! — торжествующе воскликнул он и вытащил огрызок химического карандаша, послюнил палец, провел им по тому месту, где нужно было расписаться, и повторил: — Здесь! Расписывайся. Слышишь? Расписывайся! Так, чтоб можно было разобрать. Чтоб ты завтра или послезавтра не сказала, что я тебе ничего не приносил. Письмо ведь официальное.

Ану рассмешила настойчивость почтальона.

— Хе-хе-хе, — захихикал дядя Кондрате, кривя свой беззубый рот. — Барышня-учительница тоже смеялась. А потом, как распечатала, перестала. Пожелтела вся. Официальная корреспонденция — большое дело. Тут не до смеху. Ну-ка, распечатай!

Ана повертела письмо в руках. Это даже не конверт. Просто листок бумаги, сложенный пополам и едва склеенный по краю. На лицевой стороне написано:

Народный совет области Муреш. Отдел культуры и искусства. Ане Нуку, заведующей клубом имени Никулае Бэлческу, деревня Нима, комуна[4] Кэрпиниш.

Осторожно вскрыла Ана письмо, расправила его, читала и все больше и больше хмурилась.

15 ноября… де-таль-ный отчет… количество книг в библиотеке… количество читателей… кружок коллективного чтения… доклады… план работы на неделю… на зимний период…

Но и на этом бумага еще не кончалась.

Ошеломленная, она подняла глаза на дядю Кондрате, который улыбался из-под козырька фуражки.

— Что это такое?

— Хе-хе-хе, я ведь тебе сказал, «официальное».

Старик, прихрамывая, ушел.

Ана схватилась за голову: «Что же делать? Завтра пятнадцатое. К завтрашнему дню нужно представить отчет… де-таль…» Она вновь развернула бумагу и, подавленная, прочла по складам: «де-таль-ный». Что это такое? В странном звучании этого слова ей почудилась угроза. Де… детальный, детальный отчет. Ана, Ана! В газете напишут, что ты ничего не сделала, как написали о ком-то из Деда. Вот беда-то!.. Охала Ана недолго. Повязав голову платком, она побежала к Мариуке.

— Глянь, что почтальон принес!

— А что?

— Прочитай!

Мариука с трудом читала по слогам, поднимая глаза на Ану после каждого слова.

— Отчет. Так! Отчет де-таль-ный! Так. Детальный. Что это такое?

— Не знаю.

Они смотрели друг на друга, раздосадованные, смущенные и беспомощные.

— Читай дальше.

Смятение овладело и Мариукой. Часть вины падала и на нее. Когда организовывался клуб, она от имени утемистов тоже взяла обязательство, ей тоже аплодировали, они с Аной тогда поцеловались…

Сколько они между собой ни советовались, решить ничего не смогли и отправились за советом к Саву Макавею. Макавей пилил на зиму дрова. Он внимательно их выслушал, покачал головой и наставительно произнес:

— Я же вам говорил, что сами вы и мороженой луковицы не выдумаете. Нужно иметь не только голову, но и бороду! — И продолжал пилить дальше.

Они пошли просить совета к учительнице Серафиме Мэлай. Застали они ее в постели, среди подушек и одеял. Учительница удивленно раскрыла глаза, но, увидев, кто пришел, нахмурила тонкие, словно ниточки, брови. На ее широком с гладкой розовой кожей лице появилось такое выражение, словно ей все опостылело.

— Что такое?

Они протянули ей бумажку.

— Посмотрите, товарищ учительница, посмотрите, что мы получили!

Серафима «деликатно», как она это называла, взяла бумажку двумя пухлыми розовыми пальчиками и скучающим, бесстрастным взглядом пробежала ее.

— Хм! Не говорила ли я, что из этого никакого толку не будет? Говорила! Ну вот, пожалуйста! — Она улыбнулась, между мясистых губ показались широкие крепкие зубы. — Кадров нету… — Она подчеркнула слово «кадров», и в ее маленьких серых глазках мелькнула насмешливая искорка.

— Скажите, — осмелилась Мариука, — а что такое «детальный»?

— Детальный? А зачем тебе это знать? Все равно забудешь. Да не так уж это и важно.

Растерянные женщины остановились у ворот, вопросительно глядя друг на друга. Они толком не понимали, почему им стыдно, почему обе они чувствуют себя виноватыми. Потом Мариука с горечью сказала:

— А еще учительница!

Ана не ответила. Нахмурившись, она сердито смотрела на высокий, крытый щепой дом Истины Выша, будто оттуда, от его аккуратно побеленных стен с голубой каемкой вокруг окон, и исходило все зло. Ей казалось, что окна исподтишка насмешливо следят за ней. Там, за белыми стенами и геранью на подоконниках, лежит сейчас эта пухлая женщина с бархатным голосом и смеется над ними. Ане казалось, будто она слышит ее хихиканье. Она повернулась к насупившейся Мариуке.

— Что же нам делать? — спросила Мариука.

Но Ана и на этот раз не ответила. Взбудораженная, она сейчас и слова не могла вымолвить. В первую очередь ей надо было успокоиться.

— Не стоять же так… — продолжала Мариука.

— Нет, конечно нет, — ответила Ана едва слышно и снова умолкла.

— Пойдем соберем утемистов…

Ана вздрогнула. Она пристально посмотрела в глаза Мариуке и рассмеялась:

— Утемистов… Твоих утемистов! Да скорей воробьев соберешь с плетней…

Она снова зло рассмеялась и отвернулась.

— Сколько пришло в прошлую пятницу на собрание группы? Ты, да я, да еще трое. Отстань ты от меня со своими утемистами! Да если бы они даже были как люди, так откуда их собирать? Из Чилпиша, из Брецка? Кто дрова заготовляет, кто на винограднике, а кто с овцами у черта на куличках. Будет у нас клуб, когда на тополе яблоки вырастут. Ох-охо-хо!

Мариука остолбенела. Ана ли это говорила, или ей только померещилось? Она пробормотала:

— Ты что, Ана, сдурела?

— Да, сдурела. Нужен мне их клуб! Делать больше нечего!

— Э-э-э… У тебя, видно, уши не слышат, что язык болтает… Забыла, что ты заведующая клубом, что ты утемистка, забыла, что брала на себя обязательство.

Ничем другим нельзя было сейчас больнее задеть Ану. И хотя Мариука произнесла эти слова не резко, как всегда, а тихо и ласково, с сожалением в голосе, для Аны они прозвучали как брань. Забыв об учительнице, о приеме, который она им оказала, о всех своих неудачах, она напустилась на подружку. Злые слова так и кололи:

— Обязательство! Ты тоже брала обязательство! И все утемисты! А что получилось? Что мне, больше всех нужно? Уж эти твои утемисты… Ничего не скажешь, ячейка у нас — любо посмотреть! Придет организатор, хлопнет в ладоши — глядишь, утемисты живо зашевелились, и все сделалось, глазом не успеешь моргнуть…

Мариука спокойно приняла и этот упрек. Ей самой странно было, как она это терпит, уж что-что, а кричать она умела. Но она понимала, что Ана напустилась на нее не со зла, а от обиды и поэтому ей не следует горячиться.

— Откуда их собрать? — продолжала Ана, нервно катая носком ботинка круглый камешек.

— Там видно будет. Пойдем по домам и узнаем, кто где. Завтра воскресенье. Те, что вернулись, придут.

— Или отсыпаться будут.

— Найдутся и такие. А ну, пошли!

Медленно спустились они в долину к дому Аны. Уселись на завалинку и почти с полчаса молчали. Потом еще полчаса спорили: идти или не идти? Затем спорили, откуда начинать: с верхнего края села или с нижнего? И все время Ана язвительно посмеивалась и придиралась к Мариуке: ячейка, мол, в их деревне никуда не годится, организатор умеет только кричать, в Ниме, где все люди нуждаются и не покладая рук работают из-за куска хлеба, клуб будет тогда, когда солнце взойдет над горою Нирба, а гора Нирба находится как раз на западе. Мариука терпела, мягко и сдержанно отвечая только тогда, когда считала необходимым. Она говорила, что клуб будет раньше, чем солнце взойдет над Нирбой, что ячейка утемистов сделает свое дело, что у организатора не только глотка, чтобы кричать, но еще и сердце, которому дорог этот клуб, и что нехорошо, чтобы люди оставались в беспросветной тьме.

В конце концов уже под вечер они встали и пошли по улице на холм, на другой конец деревни, как и предлагала Мариука.

Нима была маленькой деревушкой в три десятка домишек, разбросанных по обеим сторонам единственной улицы, которая спускалась вдоль русла ручья, следуя всем его капризным изгибам. Высокие, обрывистые холмы окаймляли узкую и глубокую долину. Боясь воды, которая по весне и после проливных дождей широко и бурно разливалась, сметая все на своем пути, местные жители ставили свои домишки почти на вершинах холмов.

Ближе других лепилась к вершине холма землянка Гаврилэ Томуцы. Дорога здесь была похожа на тропку, заросшую травой и чертополохом и тянувшуюся тоненькой ниточкой до самого леса Кэрпиниш. Потому и прозвали это место Подлесье, и известно оно было скудостью своей глинистой почвы, которая летом спекалась на солнце, словно в печи, высушивая траву, а осенью и весной, пропитанная водой, раскисала и засасывала плуг.

Ана и Мариука добрались до землянки Гаврилэ Томуцы уже в сумерках. Под чистым безлунным небом холмы казались мрачными хребтами. Далеко на западе еще виднелась бледная полоска, тянувшаяся над самыми высокими вершинами, а на востоке небо сливалось с землей в непроглядной темноте. Женщин пугала эта тьма, в которой они шли молча, крепко схватившись за руки. Когда они увидели сверкающий глазок освещенного лампой окна, они разом облегченно вздохнули и повеселели, беспричинно рассмеявшись. Но им еще пришлось натерпеться страху: в воротах на них с громким лаем набросилась страшная овчарка с белой всклокоченной шерстью. В пяти шагах от них она остановилась, продолжая гавкать. Дверь землянки отворилась, пропустив луч света, и показалась коротенькая тень, густым басом прикрикнувшая на собаку:

— Бундаш! Пошел вон! Черт тебя возьми! Проходите, только как бы он вас не укусил, дурень шелудивый.

Собака куда-то исчезла так же неожиданно, как и появилась. Женщины осторожно продвигались вперед, шагая, как по колючкам, еще не освободившись окончательно от страха.

— Добрый вечер, баде[5] Гаврилэ!

— Доброго вам здоровья! — ответил им хозяин.

При свете лампы они увидели, как удивленно, недоумевающе поднялись его брови: что это за поздний визит молодых женщин в дом, где живут два парня, которые уже начали ходить на танцы? Но голос его все еще звучал дружелюбно:

— Входите, входите.

Внутри, в узкой низенькой каморке с закопченными стенами, было мало вещей, но много живых существ. На двух старых расшатанных кроватях, стоящих по углам, из-под грубых шерстяных деревенских одеял выглядывали края толстых серых холщовых простыней и солома. Матрацев здесь не знали. Посередине комнаты стоял круглый массивный довольно грязный стол из бука, а вокруг него четыре-пять табуреток. Для сиденья мог служить и сундук, стоявший под окном. Сейчас его крышка была откинута, и видны были оба отделения — одно с кукурузной, другое с пшеничной мукой. Все это да еще печка с чугунной плитой были самыми ценными вещами в землянке Томуцы.

В доме царило радостное оживление: зарезали овцу, и теперь все семейство было поглощено приготовлением пищи. Распростертая на столе красная туша еще дымилась, наполняя комнату запахом свежего сала. Хозяйка дома, Лина, маленькая сухая женщина с постоянно озабоченным выражением темного морщинистого лица, отрезала большие куски, обваривала их крутым кипятком и аккуратно укладывала в котел, наполовину вмазанный в плиту. Мясо громко шипело, и в воздухе распространялся резкий запах чеснока и подгоревшего сала.

Запахи свежего мяса, чеснока, жареного сала разжигали нетерпение всех домочадцев и подгоняли их. Маленькая девочка толкла чеснок в деревянном блюде, старший сын, Никулае, которого и искали Ана и Мариука, усердно скреб овечью шкуру, растянув ее на палках, связанных в виде двойного креста. Вторая девочка, постарше, просеивала кукурузную муку через крупное сито, чтобы поменьше оставалось отрубей. Другой подросток, присев на корточки возле печки, топориком мелко раскалывал поленья и подбрасывал в огонь тонкие щепочки, чтобы сильнее разгорался. А самый маленький мальчик кричал изо всех сил, суча и ручками и ножками, в люльке, подвешенной к матице.

Появление женщин не помешало семейству заниматься своим делом.

— Добрый вечер! — поздоровались гости.

— Доброго вам здоровья! — ответила Лина и протянула им по очереди шершавую, с вздувшимися венами руку, поспешно обтерев ее о жесткий передник из мешковины. — Садитесь!

— Мы ненадолго. Нам бы с Никулае поговорить.

— С Никулае? А о чем? Нам можно узнать? — грубо и быстро спросил Гаврилэ Томуца.

Его можно было бы назвать маленьким, если бы не плечи, широкие и сильные, и выпуклая могучая грудь. Он упер в пояс свои огромные, с добрую кувалду, кулаки и из-под нахмуренных бровей устремил на женщин подозрительный, беспокойный взгляд.

Никулае не оставил своего кропотливого и ответственного занятия. Когда женщины вошли, он только поднял глаза и сейчас же опустил их вниз, к шкуре, которую осторожно растягивал, стараясь не порвать. Он весь залился краской, но не сделал ни одного движения, которое показало бы, что он слышал, о чем идет речь, и что он имеет свое мнение по этому вопросу.

— Да про нашу ячейку, — смущенно пробормотала Мариука, сбитая с толку неприязнью, прозвучавшей в голосе Томуцы, не понимая, что поздний визит двух молодых женщин — дело странное и неуместное в глазах отца двух подростков — одного восемнадцати, а другого шестнадцати лет, — и что только древний закон гостеприимства не позволил ему высказать то, что он думает.

Она поняла это только тогда, когда Томуца, все так же пристально глядя на нее, пробурчал нараспев:

— Ага-а-а?.. Про ячейку? Та-а-к… И это секрет?

— Нет! Не секрет, — быстро ответила Мариука, уязвленная подозрением Томуцы. — Пусть завтра утром Никулае придет в клуб.

Никулае исподтишка бросил удивленный взгляд на женщин, но, увидев, что отец стоит все так же хмуро и неподвижно, снова склонился над шкурой.

— А кто пойдет в лес за дровами?

— Завтра, кажется, воскресенье.

— Ну и что? По воскресеньям людям есть не нужно, что ли?

Ана перебила его, обратившись к Никулае:

— Если у тебя будет время, приходи.

Никулае и на это не ответил, но прервал работу и, красный до ушей, рассматривал свои руки.

— Если будет? Не будет у него времени. Чего ему там делать? Он не заведующий! Если б там было что посмотреть, пошел бы и он.

Мариука потеряла терпение. Она сделала Ане знак — пора, мол, уходить. Ана кивнула:

— Спокойной ночи. Мы пошли!

— Да куда вы торопитесь? — равнодушно спросила Лина. — Даже не посидели. Посидите, ведь не за сватами вам бежать.

— К ним сваты сами придут, девушки они красивые, работящие. Дай вам бог здоровья.

— Спасибо, спасибо.

— Ну а теперь доброго вечера.

— Всего доброго!

Они вышли, ослепленные тьмой безлунной ночи. Взявшись за руки, они шли на ощупь, пока не привыкли к темноте.

— Ну, что скажешь? — через силу улыбаясь, спросила Ана.

— Что скажу? Пойдем дальше. Не все такие сосунки, как этот Никулае!

Двор Ромулуса Пашка не был огорожен. Да и двора-то не было. Непролазные заросли терновника и чертополоха подступали к самым стенам. В этих зарослях затерялись курятник, свинарник и стойло, сплетенное из лозняка и обмазанное снаружи глиной. Несколько тропочек соединялись перед дверью в сенцы на вытоптанной площадке — это-то и называлось двором. Большой плоский, почти круглый камень, подпертый четырьмя кольями, заменял стол, возле него торчала высокая рогулина, на которую летом вешали горшки и кастрюли. Каждую весну под окнами расчищался кусочек земли, и девушки сажали там цветы, устраивая нечто вроде садика, который к осени сплошь зарастал чертополохом.

В непроглядной темноте, какая в конце осени наступает рано, Ана и Мариука почти на ощупь пробирались сквозь эти заросли, пока не наткнулись на тропинку, что вела прямо к двери. Они ударились коленками о каменный стол, лбом — о рогулину и постучались.

Им открыл сам Ромулус Пашка. В дверях появилась круглая фигура в просторной, перетянутой широким ремнем рубахе, которая раздувалась при каждом его движении. Мелодичным голосом, какой бывает у много поющих людей, он спросил:

— Кто тут?

— Это мы, баде Ромулус, Ана Нуку и Мариука Хурдубец. Добрый вечер!

— Да будет добрым ваше сердце! Входите, садитесь ужинать, а то ваши-то свекрови, видать, больно скупы.

Он засмеялся, теребя свой большой похожий на картошку нос. Женщины вошли в комнату. При слабом свете горевших на загнетке кочерыжек кукурузы Равека и шестеро детей Пашка ужинали, сгрудившись вокруг котла с молоком, от которого шел пар. У каждого в левой руке был маленький кусок мамалыги, а в правой — ложка. Все торопливо и жадно откусывали от мамалыги, а потом осторожно несли ко рту ложку с молоком. Как только женщины вошли, глаза их сразу заслезились от дыма.

— Добрый вечер! — поздоровались они, вытирая глаза уголками платков.

— Добрый вечер! — откликнулись сидевшие за столом, не переставая жевать. Равека, крупная женщина, на голову выше своего мужа, поднялась и поспешила принести гостям стулья и ложки.

— Отведайте, пожалуйста, не бог весть что, зато от всего сердца.

— Пожалуйста, садитесь, — подтвердил, улыбаясь, и Ромулус, словно хотел сказать: не стесняйтесь нашей бедности, были бы здоровье да аппетит хороший, тогда и мамалыга сойдет.

— Кушайте, ради бога, не беспокойтесь… Мы зашли только поговорить с Ромулусом и Ионом…

— Хорошо, хорошо, но ведь можете вы посидеть, перекусить немножко, время-то есть, — настаивал старший Ромулус, продолжая улыбаться и поглаживать свой круглый нос и скуластые щеки, в то время как молодой Ромулус и Ион глотали мамалыгу, торопясь закончить ужин. Оба они были высокие, сухопарые, похожие на мать.

Ана и Мариука сели и отхлебнули по ложке молока, чтобы не обидеть хозяев.

Ану поразили облупленные, почерневшие от дыма стены, изношенная, ветхая одежда, застиранная и залатанная, и то, что ели прямо из котла, зажав в одном кулаке кусок мамалыги, а в другом — ложку, и радость, написанная на этих лицах, безразличных ко всему, кроме черного котла с молоком.

Занял свое место за столом и Ромулус Пашка — отец. Казалось, он был даже доволен тем, что его потревожили. Он сидел на круглой трехногой табуретке, черпал молоко деревянной ложкой, похожей на уполовник с короткой ручкой, и шумно отхлебывал. В его круглых глазах светился нескончаемый смех, словно он хотел сказать: все хорошо и прекрасно на этом свете, и невозможно не радоваться всему хорошему и прекрасному.

По природе своей Ромулус Пашка был человек веселый и довольный всем, что происходит в жизни и с ним и с другими. Про него говорили, что он в шутку появился на свет. Мать его была статная, видная женщина, и отец — мужчина высокий и красивый. Поругавшись однажды с мужем, мать в шутку пригрозила отцу, что родит безобразного ребенка. И шутка правдой обернулась. Всеведущим кумушкам была известна другая история, которую они и по сей день нашептывали друг другу на ухо. Сузана в те времена путалась с чужим мужем, учителем из Кэрпиниша, маленьким черным человечком с большим носом; но этот урод так пел и играл на скрипке, что, слушая его, любой бы растаял, словно воск. Вот так, наверно, растаяла и Сузана. Обсудив эту историю, кумушки всегда вздыхали и многозначительно таращили глаза — дескать, нехорошо шутки шутить с чужим мужиком.

Пашка тоже знал эту историю и смеялся, вспоминая ее, — уж таков у него был характер. В своей жизни плакал он только раз, когда умерла Сузана, его мать. Ну а если не считать этого случая, он как родился с улыбкой, так с улыбкой и жил. Никто так, как он, не хохотал над веселой шуткой, даже если смеялись над ним самим. Смеялся он и при неудаче, и при удаче. Когда ему улыбалось счастье, он смеялся, потирая свой большой нос; когда приходило горе, он тоже смеялся, хлопнув шапкой оземь и почесывая в затылке. Однажды, в те времена, когда он батрачил вместе с другим парнем у одного богатого саса[6] из Тяка, произошел такой случай. Хозяйка, то есть жена хозяина, осталась одна с работниками. Накрыла женщина богатый стол: жареная свинина с яйцами и мускатное вино. Ромулус улыбался, потирая нос. Глядь, а в его чашке все тот же фасолевый суп, что остался от обеда. Ромулус с аппетитом принялся за еду, улыбаясь и почесывая в затылке. Потом хозяйка и другой батрак, наевшись и хлебнув винца, развеселились и принялись бросать в него костями и яичной скорлупой, а Ромулус прямо помирал от смеха. Даже и теперь, вспоминая эту историю, он высоко поднимал брови и принимался хохотать. «Ну как тут не лопнуть со смеху? — говорил он между взрывами хохота. — Слышь? Мне поставили фасолевый суп, а сами едят мясо и яйца да в меня же костями и скорлупой бросают. Ну как тут со смеху не помереть?»

Ана слышала однажды, как он рассказывал про этот случай, и от его веселья ей стало грустно. И сейчас ей тоже стало грустно.

Ужин кончился. Дети благодарили родителей за хлеб, за соль. Широко крестясь, они по очереди целовали руку у матери, потом принимались отковыривать ногтями прилипшую к пальцам мамалыгу. Самые младшие убежали в другую комнату, пронзительно крича в темноте, и забрались на постель. Равека молча вытерпела все поцелуи, убрала со стола, налила воды в котел и подвесила его на цепи над огнем, потом собрала остатки мамалыги в ящик с провизией, села у очага и стала неторопливо ворошить прутиком угли в печке. Неожиданно взметнулось пламя, ярко осветив лица всех трех мужчин из семейства Пашка, оставшихся в комнате: Ромулуса-старшего, молодого Ромулуса и Иона, которые улыбались друг другу, довольные и безмятежные.

— Дело в том, — начала Мариука, решив, что больше мешкать ни к чему, — дело в том, что завтра мы, все утемисты, собираемся в клубе…

Все трое молча улыбались, ожидая, что она скажет дальше. По их лицам, освещенным мягким трепещущим светом пламени, было видно, что они ничего не имеют против собрания и все они счастливы, что их поставили в известность о таком важном событии, и рады были бы услышать еще что-нибудь в этом же роде.

— Хотим налаживать работу в клубе, — добавила Ана.

— Замечательное дело. Честное слово!

— Приберем все, вычистим, потом организуем чтение, а позднее хор и танцы. Так же, как в Кэрпинише…

— Тогда позовите и меня, я вам на флуере сыграю.

— Конечно, и тебя позовем. Если хочешь, приходи хоть завтра. Приходи вместе с сыновьями.

— А им-то чего там делать? Даже на флуере играть не умеют! Неотесанные совсем. Честное слово!

— Ну, уж вы и скажете. Будут и они учиться там вместе со всеми нами, для этого ведь и клуб.

Ромулус Пашка задумчиво и даже немного растроганно усмехнулся при мысли, что и его дети могут чему-нибудь научиться. Сыновья сидели прямо на земляном полу, подобрав под себя ноги и время от времени довольно переглядываясь. Пашка смотрел на них и улыбался.

— А я разве что говорю? Пусть идут, коли хотят. Пусть. Только не думаю, чтобы польза от них была. Неотесанные они, ха-ха-ха. Неотесанные. Честное слово!

Немного задетые, засмеялись и парни. «Конечно, придем, — казалось, говорил их смех, — придем!»

— Значит, придете? — спросила Мариука.

— Угу! — ответили они.

— Ну, мы пошли. Доброй ночи!

— Дай вам бог! Будьте здоровы.

На улице стало светлее. Над холмом Фраджилор вот-вот должна была взойти луна. Деревня затихала. Женщины шли молча, прислушиваясь к своим шагам, далеко отдававшимся в ночной тишине. Уже больше трех часов бродили они по деревушке, собирая утемистов. В сердце Аны незаметно укрепилась решимость, о которой она и не подозревала, когда изливала свою горечь и обиду Мариуке, — решимость продолжать этот начатый путь до конца: стучаться в двери, созывая людей. Мариука болтала на ухо Ане всякий вздор вперемежку с серьезными вещами и одна смеялась своим шуткам. Но мало-помалу и она перестала тараторить и в раздумье умолкла. Обе они надеялись, что утемисты придут на следующий день, не все, наверное, но большинство придет.

Они остановились у калитки Аны и при свете восходящей луны посмотрели друг другу в глаза. Обе были недовольны и расстроены. Ана взяла Мариуку за руку и с трудом проговорила:

— Зайдем… Зайдем на минуточку в дом. Петря, видно, еще не пришел…

— Хорошо.

Ана зажгла лампу, развела огонь в печке, налила в горшок воды, положила ложку масла, достала несколько яиц. Делала она все будто в лихорадке, будто в работе надеялась найти успокоение. Сдвинув горшок на край плиты и всыпав в него кукурузную муку, она подошла к столу, за которым сидела Мариука, и опустилась против нее. Поймав на себе заботливый взгляд Мариуки, Ана через силу улыбнулась.

— Ну, что ты скажешь, Мариука?

— Что уж говорить? Завтра посмотрим…

— Посмотрим, посмотрим… И завтра, и послезавтра… Я все думаю, — продолжала Ана, — зачем это нам понадобилось: ходят две дуры, собирают парней и девушек, встречают хмурые взгляды Томуцы, смеются, когда им совсем не до смеха, только потому, что смеется Пашка, радуются неведомо из-за чего только потому, что Яков Кукует самодовольно покашливает и говорит: «А мне нравится, что будет клуб, я тоже приду туда танцевать с моей женой и со всеми моими пятью дочерьми, хо-хо-хо, только было бы с кем им танцевать», и выслушивают грубости Сэлкудяну, который чуть было не выпроводил их из дома, потому что торопится к Истине на посиделки…

Ана встала и подошла к печке. Мамалыга закипела, от нее валил густой пар. Она вылила яйца в тарелку и начала взбивать их. По ее застывшему лицу легко было догадаться, что думает она вовсе не о мамалыге. Мариука хотела бы ободрить ее, но не нашлась, что сказать. Увидев, что Ана взяла горшок с мамалыгой и, чтобы не запачкать копотью пол, поставила его на заранее приготовленную доску, она бросилась ей помогать.

Пока женщины замешивали мамалыгу, они и словом не обмолвились. Ана закутала готовую мамалыгу в белое полотенце, сунула под подушку, чтобы она не остыла, и вернулась к столу. Еще некоторое время обе женщины молчали, собираясь с мыслями, потом, будто без всякой связи с тем, что говорилось раньше, Ана сказала со вздохом:

— Много еще несчастных людей…

Мариука насторожилась. О чем это она?

— Есть еще такие… — продолжала Ана монотонным тихим голосом, растягивая слова. — Не понимаю я их. Они как будто держатся за свою бедность.

Маленькое смуглое личико, то и дело меняющийся взгляд, который так и впивался в глаза Аны, локти, поставленные на стол, и подбородок, подпертый кулаками, — все это делало Мариуку похожей на девочку, слушающую сказку, которую она наизусть знает и все же слушает с самым напряженным вниманием.

— Вот в Кэрпинише… И там есть бедные люди, но, уж не знаю почему, ходят они чище, едят лучше, и в доме всего у них больше и во дворе, и умнее они… Теперь или весной там коллективное хозяйство организуют… Тогда еще лучше дело пойдет…

Наступило тяжкое молчание.

Потом заговорила Мариука:

— Ну, да… в Кэрпинише… там люди другие…

— Да… другие…

— У нас бедность, как бы тебе сказать, словно репьи на овцах. И сейчас ее много, а было еще больше. Такой бедности, что была по этим оврагам, не знаю, видывали ли где-нибудь еще на свете. Земля здесь тощая, да и та вся была Нэдлага. У нас, пока не было кооператива, никто и ботинок не обувал, сапоги только в доме у Крецу да у Нэдлага были. Из других сел люди носили в город то курицу, то яичко, то мерку фасоли, выручали за них копейку и мало-помалу одевались… А отсюда куда пойдешь? До шоссе далеко, до железной дороги далеко, до города далеко. Брецк в сорока километрах. У нас тяжелее, чем в других местах… Но никак не скажешь, что люди остались такими же, как десять лет назад. И мы стряхиваем с себя бедность, словно собака блох. Но все разом избавиться от нее не можем. Есть еще бедняки…

— А в Кэрпинише теперь решили совсем покончить с бедностью. Организуют коллективное хозяйство, — сказала Ана.

— И мы организуем.

— Ого, до тех пор много воды утечет…

— Ана, дорогая, так быстро ты испугалась?

— Не испугалась… Три часа я ломаю голову и не понимаю. Клуб… Люди темные и бедные. Чем им поможет клуб? Какая от него польза?

Мариука подскочила. Слова Аны задели ее за живое.

— Как какая польза? Хор, пьесы, танцы, библиотека… Проснутся люди…

— А от того, что проснутся, бедность исчезнет? — Ана смущенно рассмеялась. — Видишь, сами не знаем, что и как, а думаем их учить.

Мариука вспыхнула:

— Ана, что с тобой? Уж не на попятный ли ты?

— Нет. На попятный я не пойду, даже если меня ногами пинать будут. Но, я боюсь, одного клуба недостаточно. Здесь большее нужно.

— Ну ясно, но и клуб нужен.

— Конечно, нужен. И мы его наладим.

— Наладим, как не наладить! — Мариука затараторила быстро-быстро. — Вот посмотришь, будет у нас коллектив, вместо сарая на холме построим кирпичный под черепицей. Еще почище, чем в Брецке.

— И мощеную дорожку, и цветы, и фруктовый сад. И лавочки в тени поставим.

— Как хорошо-то будет!

Теперь они обе весело смеялись и шутили, воображая Пашка сидящим на такой скамейке, в широких портах и рубахе, перепоясанной ниже огромного живота. Так, смеющимися, и застал их Петря. Он вошел в дом, поздоровался и молча уселся на край постели, устремив на Ану тяжелый обеспокоенный взгляд.

Маленькая быстрая Мариука вскочила:

— Горюшко мое, сижу здесь, болтаю, а дома небось Ион меня ждет. Надо мне идти. А вы тут кушайте, делите поровну, не ссорьтесь. Спокойной ночи, добрых вам снов. Что приснится, держите покрепче, не выпускайте. Не надо, Ана, не провожай меня.

Она выбежала, словно взметнулся легкий ветерок. В комнате воцарилось молчание. Ужинали почти не разговаривая. Было уже поздно, приготовились ложиться спать. Петря подозрительно спросил:

— Где ты была вечером?

— Когда вечером?

— Когда я пришел с работы, тебя не было дома.

— Ходила с Мариукой собирать утемистов.

— А зачем их собирать?

— Для клуба нужно.

— Эх! Ты уж больше не думаешь, что у тебя есть муж, который с работы приходит голодным.

Больше они ничего не сказали. Но Ана с горечью подумала, что бывают иногда дни, в которых очень мало счастливых минут.

* * *

В то время как Ана и Мариука ходили звать утемистов на следующий день в клуб, у Истины Выша в комнате, выходившей окнами в сад, шли посиделки.

Это была просторная комната с земляным полом, с темными блестящими матицами. На одной из кроватей высилось до самого потолка двадцать подушек. Вязаная накидка была наброшена так, чтобы видны были уголки, расшитые узорами. Пряный запах базилика смешивался с запахом чистого белья, раскаленной печки и человеческого пота. Люди, собиравшиеся здесь, громко говорили все разом, будто в корчме, не беспокоясь, что могут помешать другим. Когда разговор затихал, было слышно усыпляющее жужжание веретен. Лампа светила тускло, оставляя в тени стены с развешанными по ним красиво раскрашенными тарелками и старыми фотографиями в темных рамках. На западной стене в венке из колосьев висела икона, — пречистая дева Мария держала в руке сердце и смотрела невинными и немного удивленными глазами на веселое сборище, оглушительно хохочущее после каждой побасенки или острого словца. Истина, соблазнительно покачивая крепкими бедрами и пышной грудью, на которой едва сходилась черная плисовая безрукавка, разносила горшочки с жареной кукурузой и угощала гостей, рассевшихся на стульях и чурбаках посреди комнаты, — стол вынесли, чтобы не мешал. Парни провожали ее откровенно жадными взглядами, а женщины посматривали с завистью, восхищаясь, с какой непринужденностью она двигалась, с каким достоинством несла свою гордую красоту. Истина знала все это, понимала и радовалась. Она развязала платок, чтобы видны были и белая шея, и ложбинка между грудей. Проходя по комнате, она искоса поглядывала на Константина Крецу. Но Крецу не замечал ее. Его зоркие ястребиные глаза не отрывались от Фируцы, миниатюрной, смуглой, хрупкой дочери Василикэ Сэлкудяну. Истина завязала платок потуже и на миг нахмурила соболиные брови, сросшиеся у переносицы.

Женщины пряли, мужчины и парии курили толстые цигарки, свернутые из газеты. Все слушали историю, которую рассказывал Ион, крестьянин лет сорока пяти. Рассказчик был страшно доволен вниманием и изо всех сил старался не показать этого. Речь шла о давнишнем происшествии, но при воспоминании о нем загорались его большие мрачные глаза и легкие морщины на щеках растягивались в безбрежную улыбку. Время от времени рассказчик умолкал, поглаживая усы и вытирая губы. Мало-помалу все другие разговоры смолкли. Слышался только рокот густого, чуть хрипловатого голоса.

— И говорит Кривой, — продолжал рассказчик. — Тогда он еще не был кривым. Глаз ему выколол Печя-решетник из Чилпиша лет девять назад на ярмарке в Брецке. Вот уж драка была, матушки мои! Нэдлаг крепкий, как кремень, а Печя юркий, словно ящерица. Столкнулись они, будто бараны, ни один не отступает. Вдруг Нэдлаг выхватывает ножик. Ну, конец. Я аж глаза зажмурил. И кто же взвыл? Печя извернулся под ним, ну ровно змея, рванул за руку, в которой был ножик, и как толкнет ножик-то сбоку прямо Нэдлагу в глаз. Ну уж и били потом Печю жандармы! Год ему дали.

— Из-за чего ж они подрались? — спросила перепуганная белобрысая девчонка.

— Это длинная история. Как раз ее и хотел я вам рассказать, да сбился малость в сторону. Печя этот был раскрасавец цыган. Высокий, стройный, словно ель. Глаза у него такие были, что как взглянет, сразу не по себе становится. Черные, точно деготь, бесстрашные. Раз-другой взглянет, вот и сглазил — и будет голова болеть, пока не придет старуха Сушоайя, мать Печи, и не снимет порчу. И черт ее знает, как она это делала. Печя хоть и цыган, а ходил чисто: рубаха, как молоко, белая, а на пальце золотое кольцо. В левом ухе носил маленькую сережку, говорил, что от проклятья и от ножа спасает.

— А теперь где этот Печя? — спросил Константин Крецу, слегка расчувствовавшись, представляя себе, как бы выглядел он сам с серьгой в левом ухе.

— Да нету его совсем, значит.

— Как? — спросило испуганно несколько голосов разом, будто открывалась перед ними полная ужасов тайна.

— Отправили, значит, его на фронт, а от пули серьга-то и не спасла.

Наступило молчание. Только веретена продолжали жужжать. Только нет-нет да и вырвется у кого-нибудь из груди тяжелый вздох или у какой-нибудь старушки, которой все давно надоело, затрещат вдруг от зевоты скулы.

Рассказчик откашлялся:

— И снова я начал бродить по разным местам… Случилось это так… Тогда еще жива была первая жена Нэдлага. Взял он ее из Чилпиша. Была она девушка бедная, не нравился он ей, не хотела она за него идти. Викторией ее звали, красивая она была. Уж такая красавица, как яблоневый цвет в апреле, так что боязно было притронуться к ней. А Кривой бил ее… Смертным боем бил ее Кривой. Печя и ее сглазил. Знали они друг друга еще с детства. Пришла Сушоайя и сняла порчу. Быстро у Виктории все прошло. Целыми днями пела. А голос у нее был — заслушаешься. Ночью вставала она от Нэдлага и шла в сад. Там возле стога сена и увидал я, как они любились с Печей.

— А-а-а! — Удивление слушателей вспыхнуло, словно пламя.

— С цыганом?

— С Печей! — возразил рассказчик.

— А Нэдлаг помер, что ли?

— Зачем помер? Спал мертвым сном. Ему Виктория чего-то в еду подмешивала, зелье какое-то ей Сушоайя дала. Нэдлаг ничего и не знал.

— Ну и женщина!

— Да! — повторил рассказчик, ласково, чуть-чуть грустно улыбаясь. Казалось, он весь ушел в прошлое. — Раскрасавица была женщина…

Он умолк. Может быть, там, на затененной стене, мелькнул облик Виктории, женщины прошлого, прекрасной и юной, которую бил нелюбимый муж.

Все молчали, задумавшись, глядя в пространство. Может быть, все видели Викторию и жалели ее, потому что была она молода, красива и несчастна.

— Вот однажды и говорит мне Кривой…

— Тебе?

— Ну да. Батрачил я тогда у Нэдлага. Кривой говорит: «Эй, Ион, я поеду на базар в Рычиу. Может, и не вернусь на ночь». А в Рычиу полюбовница у него была, деньги из него прямо доила. «Приглядывай за всем, говорит, если что случится, кости переломаю». Опасался он насчет Виктории. Знал, что не люб ей. Ну, уехал. А мне что? Напоил скотину, задал корму, прибрался, да и спать. А Виктория вышла в сад и запела. Слушал я и дивился: больно красиво поет. Уж как я любил, когда она пела! Потом замолчала. Я и заснул.

— А Печя пришел… — засмеялся кто-то, радуясь, что угадал.

— Пришел. Поэтому Виктория и замолчала. А тут муж нагрянул. Прилетел, только пыль столбом. Злющий, как дьявол. Заходит в дом, а жены и след простыл…

В эту минуту дверь из сеней с грохотом распахнулась. Ион замолчал. Все повернулись к двери и увидели Петрю Нуку, высокого, мрачного. Удивленная Истина поднялась и молча пригласила его сесть. Петря сел на конец лавки возле стены.

Целый день его грызло беспокойство, потому что утром Ана не пожелала пойти с ним вместе в госхоз. Дома у нее не бог весть какие дела. Так почему же она не пошла? Сам собой явился ответ: из-за клуба. Ана не забыла про клуб, она только водит мужа за нос, обманывает его. Возвращал-он чуть ли не бегом, но дома было темно. Аны не было — он искал ее и у Хурдубецев (Мариуки тоже не оказалось дома), и в клубе, везде. Потом, потеряв всякую надежду, забрел сюда. В сенях услышал о жене, которой не оказалось дома, и так испугался, что ворвался, словно одержимый. И здесь не было Аны, только люди удивленно обернулись, когда он вошел… Все молчали…

Но вот Ион, тихо откашлявшись, стал рассказывать дальше:

— Орет Нэдлаг, будто внутри у него десять чертей подрались…

— Нэдлаг? — невольно вздрогнув, переспросил Петря.

— Угу! Нэдлаг. О нем речь. О нем да о Виктории.

— А… это про первую его жену?

— Ну да.

— Я ее знал… Красивая была, а уж добрая…

— Да… Только ты ведь тогда еще мальчонкой был.

— Ягнят я пас. Она всегда мне тайком кусок совала, чтобы я в поле поел.

Петря умолк. На душе у него посветлело.

— Такая уж она была, эта Виктория… Значит, как сказывал я, кричит Нэдлаг: «Виктория! Потаскуха! Сука ты эдакая!..» Проснулся, выхожу — стоит Виктория у садовой калитки в одной рубашке и босиком. Луна была, будто днем я ее видел…

Петря улыбнулся — больше про себя, — довольный тем, что разутой и в одной рубашке Ион видел Викторию, а не другую жену, которую муж не застал дома.

— Ни слова она не сказала, не улыбнулась. Схватил ее Нэдлаг за волосы, а волосы у нее были белокурые, ниже пояса. Втащил в дом и давай бить. Хоть бы закричала она. А на другой день к вечеру померла…

Все сумрачно молчали, вздыхая.

— И уж такая красивая была женщина. И в гробу была красивая, будто живая. Одели ее в подвенечное платье. Лежит, глаза закрыты, и улыбается. Кто знает, чего она думала… Давно все это случилось. Я тогда еще молодым был. Лет двадцать назад… Много времени с той поры прошло…

— А Нэдлаг что?

— Сухим из воды вышел. Взял он знаменитого адвоката за деньги. Я свидетелем был. Сказал, что он пьяным вернулся да в драке ее и убил. А про Печю не сказал. Ведь я его и не видел. Да он и сам пропал. Ну, я его не стал дожидаться, ушел в тот же день, как похоронили Викторию… Думается мне, что на ярмарке в Брецке, через десять лет, Печя хотел убить Нэдлага, да промахнулся…

Время шло, кудели на прялках стало меньше, веки отяжелели, разговоры затихли.

— Вот ведь, — начала старуха Крецу, шамкая беззубым ртом, — теперь не то что в старые-то времена.

— Ей-богу, — затараторила пожилая женщина с длинным, утиным носом, которая все ерзала на месте, пока говорила старуха, — я вам такое расскажу — креститься будете. Как-то вечером, вот как и сейчас, после уборки кукурузы шел мой мужик из Регины. Только пришел он к Фэрэгэу, возле Чертова пруда, видит, стоит кто-то на Гургуе, одет в черное, по-городскому, на голове красный колпак, и трубка дымится. Посасывает он трубку и идет с мужиком моим, Иорданом, помилуй его, грешного, господи, шаг в шаг. Иордан остановится, и тот остановится. Перепугался Иордан. Сделал три шага, и тот три шага. Встал Иордан, и тот встал. Поднял Иордан руку, и тот поднял. Опять пошел Иордан, и тот пошел. Смотрит он на Иордана и трубку сосет, а глаза у него горят, будто свечки. У Иордана, бедняги, сердце, словно блоха, прыгает. Трясучка напала. Тут петухи на мельнице в Кэрпинише полночь пропели. Вспомнил он, что нужно перекреститься, а руки поднять не может. Тогда он языком крест сотворил. И того словно не бывало.

— Да кто же это был? — спросила одна из девушек.

— Он!

— Да кто, черт побери?

— Молчи! Господи помилуй, не поминай ты его имени, а то разом тут будет. Войдет, будто ветер, потушит лампу, отыщет, кто не совершил крестного знамения, и станет тот немым на всю жизнь, как Чьорушу из Брецка.

С улицы послышались тревожные крики петухов, перекликавшихся на разных концах деревни. Люди торопливо закрестились, бормоча обрывки молитв.

— Я вам говорю, что это он был… Как раз в ту ночь обесплодели все коровы у Мумбака. Мычали, бедные, будто их каленым железом жгли. Это он их доил… А корова, которую он подоит, во веки вечные не даст молока… Господи, спаси и помилуй! Тьфу! Тьфу!

Петре стало не по себе от этой истории, но про себя он упрямо думал: «Была бы здесь Ана, подняла бы вас всех на смех. Ни в каких чертей она не верит. Сказала бы, что Иордан, как всегда, был пьян, вот ему и померещилось…» Но вслух Петря этого не высказал. Встал, попрощался и вышел, моля бога, чтобы застать Ану дома. Следом за Петрей потянулись и другие, поднимались, пожимали друг другу руки, Истина провожала их до двери и желала спокойной ночи. Поднялся и Василикэ Сэлкудяну, сделав знак Фируце. Та послушно последовала за ним. За Сэлкудяну вышли все остальные. И Константин тоже, за которым Истина следила горящими глазами. Когда он проходил через темные сени, она схватила его за руку и горячо шепнула на ухо:

— Останься на минутку…

Константин долго следил за маленькой тенью, удалявшейся при свете луны по тропинке в долину, потом повернулся к Истине, качнувшись, словно пьяный.

* * *

На другой день никто, кроме Аны и Мариуки, в клуб не пришел. Они принесли тряпки и просеянную глину для пола. Ждали, ждали и принялись сами за уборку. Обмели стены и заделали в них дыры, собрали мусор, обмазали глиной пол.

К полудню дом стал походить на больного, которому чуть-чуть полегчало. Он улыбается усталой улыбкой, он долго боролся с болезнью и теперь знает, что наверняка будет жить.

Ана с Мариукой уже собирались домой, мыли исцарапанные, в синяках руки, когда услышали скрип телеги и брюзгливый голос, понукавший волов:

— Ча-а-а! Хо-о-о, ча!

На телеге, доверху нагруженной дранкой и досками, сидел Иоан Поп, председатель из Кэрпиниша. Увидев женщин, он заулыбался и крикнул:

— А я к вам. Это хорошо, что вы работаете.

Вскоре он стоял рядом с ними, пожимая им руки, рассыпая, по обыкновению, шутки. Маленький, тщедушный, подвижной, он вертелся туда и сюда, все осматривая беспокойными глазами, то смущая женщин похвалами, то сбивая их с толку загадками. Потом стал расспрашивать, как идут дела.

— Дела бы шли, — отвечала Ана, — да не с кем их делать.

— А Петря твой? А твой Ион?

— Петря мой сидит, надувшись, дома и молчит.

— А мой не молчит. Сядет возле Петри и через кажный час спрашивает: «Слышь, Петря, что с тобой?»

Обе засмеялись, но лица их затуманились.

— А остальная молодежь? — спросил председатель.

Женщины только пожали плечами.

— Гм! — хмыкнул Иоан Поп и сразу стал серьезным. — А вы их звали?

— Звали.

— И они не пришли?

— Как видишь.

— Так… — Это слово председатель всегда цедил сквозь зубы, когда что-нибудь ему не нравилось. Он вышел на порог и оглядел деревушку.

В узкой лощине, извивающейся насколько хватало глаз, темнели на голых склонах, сгорбившись под камышовыми шапками, домишки жителей Нимы, — точь-в-точь нищие лачуги батраков, что теснились вокруг графских поместий, появившись, словно грибы, после отмены крепостного права. Нима и была деревенькой пастухов и чабанов графа Мариаффи.

Немногие дворы были огорожены, два-три дома стояли под дранкой, паутина тропок связывала один двор с другим, — стожки сена и соломы, кучи дров и ободранных початков кукурузы — все, казалось, раскидано как попало.

После той войны имение графа Мариаффи почти целиком было куплено Кривым Нэдлагом. До этого у Нэдлага земли было мало. Он был прасолом: скупал и перепродавал свиней и скот. Крестьяне из Нимы сами хотели купить графскую землю: они взяли в банке «Албина» деньги в долг и послали Нэдлага, как самого бывалого, оформить купчую. Префектом в то время был свояк Нэдлага. Уж как они там крутили — неведомо, только землю Нэдлаг купил на свое имя. Завел овечьи отары и огромные стада скота. Почти вся деревня на него работала. На самом высоком пригорке посереди деревни поставил он большой дом в четыре комнаты, думая открыть в нем корчму, чтобы ни гроша из жалких заработков местных жителей из его рук не уплывало. Но с корчмой дело не пошло. То ли люди выпивать не любили, то ли не на что было. Проклиная подлых голоштанников, Нэдлаг запер дом на замок, а в сорок пятом году, после аграрной реформы, и вовсе его забросил. Аграрная реформа лишила его выпасов, и он уже не мог держать стада, которые во время войны принесли ему кучу денег. Дом, брошенный кулаком, перешел во владение деревни, и его-то и отдали под клуб.

За последнее время крестьяне немного оправились. Большую часть года они работали на полях государственных хозяйств в Кэрпинише и Чилпише. Были у них и свои полоски земли, полученные по аграрной реформе, держали они по две-три овцы ради сыра и шерсти. Возле домов теперь виднелись стойла, свинарники, копошилась птица. Ребятишки не ходили уже в лохмотьях, на улице звучали песни и звонкий смех девушек, отвечающих на шутки и заигрывания парней.

Однако со старыми привычками люди еще не могли расстаться. Бывало, запаздывали с севом, а то посеют, а семян не заборонят; случалось, на общем собрании вынесут решение сеять табак или рапс, а потом рожь посеют. Когда Саву Макавей, грозно вытаращив глаза, спрашивал: «Ты что делаешь?» — мужик простодушно отвечал: «Сею!» — «Что сеешь?» — «Рожь». — «А не ты обещался табак посеять?» — «Я». — «Так почему ж ты план посева культур нарушаешь?» — «Да просто из головы вылетело. Не серчай. На следующий год табак посею».

Иоан Поп со злобой смотрел на деревушку и ругался про себя. Кабы не эта несчастная деревушка, его комуна была бы украшением всего района. И по поставкам, и по севу, и по уборке — во всем Нима тянула их назад. Не слышать бы и вовсе про эту деревню.

Он повернулся к возчику, который сгружал дранку:

— Готово?

— Что я, лошадь, что ли!

— Так!..

Он уже хотел было втолковать возчику, как нужно разговаривать с председателем временного комитета, но раздумал: «Какой смысл кулаку растолковывать?» Чтобы успокоиться, он тоже принялся разгружать телегу, не преминув с гордостью про себя заметить: «Убежу личным примером».

Они уже кончали разгрузку, когда появился Саву Макавей в белых от пыли ботинках, тяжело опираясь на узловатую палку, словно проделал немалый путь.

— Ишь ты, вы все еще здесь…

— Здесь еще, здесь.

Под рыжими от махорочного дыма усами Иоана Попа мелькнула злорадная улыбка. Саву Макавей, который понял, что она означает, кашлянул, прочищая горло, поставил палку в угол и, принимаясь за работу, пробурчал себе под нос:

— Ладно, ладно. Что делать-то? Всяко случается, все мы люди… Лучше поздно, чем никогда.

Иоан Поп громко расхохотался, обнажая редкие пожелтевшие зубы. Женщины тоже засмеялись, хотя и не поняли, в чем дело. Иоан Поп захохотал еще громче и отпустил новую шутку:

— А знаете, мы ведь подходим друг к дружке! Два таких молодца и две такие красивые девушки.

Теперь всем стало весело, хотя откуда было знать женщинам, что несколько часов тому назад Иоан Поп и Саву Макавей ломали себе голову и так и этак, ища выхода. Женщины не были на партсобрании в Кэрпинише, где произошла небольшая перепалка. Причин для этой перепалки было много, но главной был этот клуб, где они оба теперь усердно разгружали доски и дранку.

Секретарь организации утемистов Тодераш яростно обрушился на собрании на Саву Макавея за то, что тот не помогает утемистам в Ниме. «Это же позор! — кричал он. — Во всем районе не случалось такого, в Ниме утемисты не платят взносов, не провели весной заседания ячейки, одним словом, ничего не делают».

Но Макавея это мало заботило. Он пекся о семенах, севе, осенней вспашке. И не в свое дело лезть не собирался.

Тогда Тодераш, удивив всех присутствующих, напустился на самого председателя за то, что тот забыл про клуб в Ниме, бросив его на произвол судьбы. Так прямо и сказал: «…бросив на произвол судьбы». Разве это порядок? Зачем тогда выбрали председателем?

— Ты меня не учи, как вести работу, я тебе в отцы гожусь, — твердил взъерошенный Иоан Поп.

— Правильно делает, что учит, — вступил в разговор Ион Чикулуй. — Было бы неплохо, если бы ты намотал на ус то, что он говорит.

— Как бы не так! Чтобы каждый молокосос в мои дела совался? Что же тогда с авторитетом председателя будет?

— Авторитет ты трудом заработаешь, а не словами…

И пошел, и пошел… Больше часу Ион Чикулуй только и делал, что продирал с песочком то Макавея, то Иоана.

— У меня сев… — попытался оправдаться Саву Макавей.

— Из-за посевной кампании и у меня клуб в Ниме вылетел из головы, — поддержал его Поп.

— Это не извинение. Мы коммунисты, а задача коммунистов не одна только посевная. Наша задача — общий подъем жизни народа. Ведь мы не чиновники.

После Иона Чикулуй стали выступать другие. Ни у кого не нашлось доброго слова. Макавей и Поп опустили головы и замолчали. Да и что было говорить? Против правды не пойдешь. Сеять-то сеяли, а вот поставки шли с трудом, совет еще не обеспечил комуну дровами, а клуб в Ниме просто курам на смех. Иоан Поп с грустью думал: «Только плохое они и видят. А кооператив? Такого налаженного, так хорошо снабженного, как наш, нигде нет. А свиноферма? Про все они забыли!» Но напомнить постеснялся. Все равно это не оправдало бы его в глазах товарищей. И он, сгорая от стыда, молчал.

— Бывает, товарищи, случается… Все мы люди… Но… даю вам обещание помочь. Лучше поздно, чем никогда, — забормотал под конец Саву Макавей.

С собрания они вышли вместе, разгоряченные, препираясь шепотом:

— И как это ты, Саву, не помог клубу?

— И это ты говоришь? Сидишь, как барин, за столом, выберешься к нам раз в месяц, спросишь: «Какой процент всхожести?» — и сразу: «Ладно, я поехал…»

— Ну-ну, будто уж так…

Так что неспроста улыбался и шутил Иоан Поп. Оглядев маленькими беспокойными глазками пятнистый, в заплатах дом, председатель уперся руками в бока.

— Завтра придет плотник, вставит рамы и починит крышу. К следующему воскресенью настелем пол и, если хватит досок, сделаем сцену, — сказал он.

Ана и Мариука бросились друг другу на шею, готовые плясать от радости. Глядя на них, Иоан Поп с гордостью думал: «И я на что-нибудь гожусь, смотри, как довольны». А Саву Макавей сказал про себя: «Уж больно он любит выхваляться! Про критику, видно, уже забыл».

Когда кончили разгружать, Иоан Поп отпустил возчика, и они все вместе пошли вниз, в деревню. Крестьяне пообедали и теперь сидели на завалинках, покуривая цигарки, или, собравшись кучками, шутили и смеялись. Женщин не было видно. Они мыли посуду, прибирались в доме. Лишь какая-то старушка, пригревшись на солнышке, что-то шептала себе под нос, уставившись в одну точку.

Все оборачивались, приветствовали их:

— Здорово, председатель!

— Добро пожаловать, Иоан!

Иоан Поп с удовольствием отвечал, часто останавливался и вступал в разговоры. Теперь он стоял перед домом Сэлкудяну, который был попригляднее остальных. Хозяин обнес его дощатым забором, а перед домом сколотил скамейку из двух обрезков толстой доски. Здесь больше всего собралось народу.

Ана и Мариука отошли в сторону, стесняясь стоять вместе с мужчинами, и, видя, что Иоан Поп вступил в разговор, потихоньку пошли дальше, к своим домам.

— Каким ветром занесло, Иоан?

— Все дела, дела…

— Нелегко руководить комуной… Дел много.

— Много, что и говорить!

— И все на твою голову!

— Как же ты справляешься?

— Делаю, что могу.

— Брось, брось, нечего тебе плакаться. Работы много, но и жалованье на дороге не валяется.

— Дело не в жалованье, — нахмурился Иоан, — дело в обязанностях. Если будешь думать только о жалованье, из твоей работы ни черта не получится. Ты кто? Гражданин? Гражданин! Живешь в республике? В республике. Тебе партия дала права? Дала. Но и обязанности на тебя возложила. Это надо понимать.

— А кто же этого не понимает?

— Да, к примеру, вы в Ниме…

— Ну-ну, председатель. Полегче! — надулся Василикэ Сэлкудяну.

— Чего же ты сердишься? В Ниме на сегодняшний день не засеяно пятнадцать югаров, так?

— Может быть, только не у меня.

— А кто говорит, что у тебя? У всех у вас. Спроси-ка Георгишора, благо он здесь.

Илие Георгишор спрятался за чужими спинами, не желая, как видно, отвечать.

— У Георгишора три югара вдоль берега, а засеял он двадцать пять аров. Из-за таких, как он, наша комуна плетется в хвосте. А с клубом, это же прямо насмешка получается!

Георгишор глубоко вздохнул, довольный, что переменилась тема разговора. Люди насторожились, подняли головы. Они ожидали, что председатель заговорит про посевы, а про клуб — это им и на ум не приходило.

— Клуб — это для развлечения молодежи, — наставительно произнес Сэлкудяну. — Ведь не я же пойду туда плясать перед всем народом, выставлять себя на посмешище, — раскатисто засмеялся он, и все его огромное тело заколыхалось.

— А если и мы пустимся в пляс, что худого? Пойдем, посмотрим на молодежь, как она комедии ставит, — женским голосом выкрикнул Яков Кукует, безбородый, тощий и длинный, в островерхой шапке.

— Да брось ты, грыжа, — защищался Сэлкудяну, отодвигаясь в сторону. — Не смеши! С твоим писклявым голосом, Кукует, только и быть бабьим подпевалой.

Люди смеялись до упаду. Кукует, притворяясь, что ему вовсе не обидно, тоже пытался засмеяться, хотя лицо его покраснело, а глаза часто-часто замигали.

— А я вам скажу, что зря мы смеемся, — медленно заговорил Саву Макавей, когда хохот утих. — Глупо смеемся, не подумавши. Почему мы отворачиваемся от клуба, когда знаем, что дело это доброе и полезное? Там не только танцы. Там и книги, и радио, и пьесы. Мы там культурную революцию совершим. Ото сна воспрянем. Вот что! А кому охота жить таким же дураком, как и прежде? Посмотрел бы я на него. — И Макавей повернулся к Сэлкудяну и зло посмотрел на него из-под широких бровей.

— Ишь куда завернул… — пробурчал Сэлкудяну и замолк, с сомнением поглядывая на людей.

— Слыхали? — вставил Иоан Поп. — Саву говорит, будто по книге читает. И правильно говорит. Совершим культурную революцию. Стоит только всем взяться. А если на готовенькое зариться, то ничего нам не видать…

— А что нам делать? Разве нам кто-нибудь растолковал?

— Не наша это забота. Для этого есть заведующий, есть председатель. Организуйте, а мы придем посмотрим на молодежь.

— Не все же председателям делать.

— Поможем и мы кое-чем. Пусть только начнут.

Снова заспорили. Иоан Поп и Саву Макавей не знали, кого слушать, им не удавалось направить разговор в нужное русло. В конце концов одни пообещали прийти с женами на спевку и на танцы, другие — прислать детей, третьи ничего не обещали и отмалчивались, а кое-кто недовольно бурчал, что нету, мол, времени, да что, мол, мы там забыли!

IV

Всю следующую неделю, начиная с первого дня, дела складывались так, что Петря никак не мог сообщить Ане радостную новость. В субботу вечером, когда не застал ее дома, хорошее его настроение как рукой сняло. Позднее, когда он ужинал, а Ана, погруженная в свои мысли, хлопотала по дому, бегая туда и сюда, он опять ничего не сказал. Он и сам не знал почему. Ему казалось, что рядом с ним чужая женщина, напоминающая прежнюю Ану только внешним обликом и явившаяся, чтобы не давать ему жить спокойно. «Вчера вечером, — думал он, — она была ласковая, добрая, спрашивала меня, как работалось. А теперь ни о чем не спрашивает».

В воскресенье жена опять ранним утром ушла с Мариукой. Он не спросил, куда. Он и так знал. И еще быстрее закружились черные мысли. После обеда он сидел на табуретке около печки, слушал и ничего не понимал из того, что читала Ана в газете, однако заговорить так и не осмелился. Он все собирался с духом, тяжело пыхтел, словно мешки ворочал, но рта так и не раскрыл. Ана читала и читала, но видно было, что и ее мысли где-то далеко. Он знал, где витают мысли Аны. Саву Макавея тоже, казалось, не волнуют вести из большого мира, потому что он не выскакивал, как обычно, со своими замечаниями: «Видал, а, какие свиньи эти американцы? Ну, чисто гитлеровские фашисты», — или: «Видал, а? Вон они какие, итальянцы-то — огонь! Лихие парни. Отберут они землю у помещиков. И хорошо сделают!» — или, «Видал, а? У французов-то забастовка? Знаете, что это такое — забастовка? Погодите, я вам объясню» (хотя объяснял уже раз двадцать). Но теперь Макавей молчал, упорно размышляя о чем-то необычайно важном, судя по его наморщенному лбу. Даже Мариука молчала. Петре казалось, что эти люди живут в чужом ему мире, в мире, который не открывает перед ним ни одной своей двери и мало-помалу отдаляет от него Ану. Теперь его уже пугало не то, что Ана не будет стирать ему белье и готовить обед, он боялся чего-то более страшного, такого страшного, что даже и представить себе не решался. Поэтому Петре и хотелось рассказать Ане, что и он получил ответственное задание, немножко поважничать перед ней, но откладывал. Может быть, она даже и слушать-то его не станет. У нее теперь на уме только клуб. А до него, до Петри, ей и дела нет.

Ночью он спал мало. Все думал, как бы ей сказать. В понедельник утром, умывшись и позавтракав, он спросил:

— А в госхоз не пойдешь? Работы там невпроворот.

— Пойду, почему же… — ответила она и тут же стала повязывать платок.

«Гляди-ка, пошла!» — думал Петря, пока они шагали через холм по тропинке, которая выводила на дорогу в Кэрпиниш. Она молча шла впереди него, стройная, гибкая. Он обнимал ее ласковым взглядом и радовался: «Гляди-ка, пошла!» Он опять подыскивал слова, чтобы сообщить ей новость. «Может, теперь лучше всего и сказать, — размышлял он. — Я бы так сказал: «Ана, знаешь что?..» А она бы спросила: «Что?» Тогда бы я сказал: «Знаешь, у нас скот переводят в новое помещение». — «Правда?! — сказала бы она. — А кто его переводит?» — «Я». — Она бы ничего не спросила, только удивилась бы. Тогда бы я ей сказал: «Меня сделали скотником». А она бы сказала: «Я очень, очень рада. В добрый час». — «Значит, и я чего-то стою!» — сказал бы я. Нет, не сказал бы, а то она бы рассердилась…»

Потом бы рассказал ей, как в субботу вечером пришел директор, хлопнул его по плечу и сказал: «Пришло время и тебе идти на повышение. Будешь теперь скотником. Бери на себя стельных коров… Поздравляю». Так бы и Ане сказал: «Говорит он мне: «Поздравляю». И руку подал…» Потом ветеринарный врач, что пришел вместе с директором, отозвал его в сторону и начал строго наставлять, чтобы он смотрел в оба, потому как через неделю-другую должны отелиться пять коров, что если будет какое затруднение, то тут же, немедленно, звать доктора, чтобы телятам не позволяли сразу сосать, и много еще чего наговорил. А Петря на все отвечал: «Понимаю!» — и только под конец сказал: «Хорошо!» И директор и доктор удивлялись, почему он не радуется, а он радовался, только не показывал этого. И ему хотелось сказать Ане: «Я был очень рад, только не показал им».

Выйдя на дорогу к Кэрпинишу, они смогли идти рядом. Ана взяла его за руку, так просто, так естественно, и, заботливо оглядев, сказала:

— Я думаю, на те деньги, что мы получим в кооперативе за циновки, нужно купить тебе рубашку.

— У меня же есть три новые: две на каждый день, одна для воскресенья…

— Три — это не много… Я хочу, чтобы ты ходил чисто.

Петря ничего не ответил. «О рубашке подумала!» И он почувствовал гордость оттого, что у него такая жена.

Вскоре они пришли в госхоз, а он так ничего ей и не сказал. В воротах они расстались, попрощавшись. Ана пошла к складам, откуда слышались звонкие женские голоса, веселый смех, а ее муж направился к коровнику.

День прошел незаметно. Петря принял и распределил по стойлам около тридцати коров, которые должны были отелиться в этом месяце. «Здесь работать — не шутки шутить», — подумал он, со свойственными ему добросовестностью и вниманием осматривая каждую корову. Петря остался доволен: коровы здоровые, упитанные. Он слегка поглаживал их по огромным животам, почесывал между рогами, называл по имени. Петря Нуку любил скот и с удовольствием за ним ухаживал. Он быстро разбирался, какой у коровы норов, охотно разговаривал с ними, убежденный, что они его понимают, угадывал по их большим влажным глазам, по протяжному призывному мычанию и взмахам хвоста, по тому, как они тяжело поводили боками, что именно им нужно, и успокаивал: «Хорошо, хорошо, будет тебе вода», или: «Что, уже готова разродиться? Погоди-ка маленько».

Сейчас он получил породистых швейцарских коров. Больше всех ему понравилась Лори, большая грузная корова с короткой, мягкой, почти розовой шерстью. Она, по-видимому, была смирная: позволила отвести себя на место, которое предназначил ей Петря, — в самой середине коровника, чтобы и дуновение ветерка до нее не долетало. У коровы сильно отвис живот, отелиться она должна была на этой неделе. Петря пощекотал ей загривок, приговаривая: «Ничего, все образуется!» Не понравилась ему Чокроша, которая с самого начала проявила строптивость и непослушание. Это тоже была красивая корова, рыжая, с белой звездочкой на лбу. Видно было, что стельной она ходила первый раз: была пуглива и недоверчива. Сначала она не хотела входить в коровник, потом вошла, но продолжала дергаться и мотать головой. Чокрошу он поместил поближе к двери, где было светлее. Она никак не давала себя привязать. Пришлось долго и терпеливо уговаривать ее, щекоча за ушами. «Эта еще наделает нам хлопот», — подумал Петря.

Наступил уже вечер, когда Петря устроил наконец всех коров. Он вышел со скотного двора, торопясь домой. У ворот госхоза он разглядел в темноте стройную фигурку Аны. «Ишь ты, ждет», — и неожиданно почувствовал себя счастливым, чего давно с ним не случалось. Он остановился, посмотрел ей в глаза, взял за руку и сказал:

— Я все сделал.

И только тут вспомнил, что она ничего еще не знает и что нужно ей все рассказать, но, так же как и утром, не знал, с чего начать.

— Хорошо, что мы встретились. Я была в кооперативе, купила тебе рубашку. Подойдем к свету, посмотришь, понравится ли.

— Понравится!

Ему захотелось обнять ее и поцеловать прямо здесь, в воротах. «Вот как она обо мне заботится», — думал он.

Молча зашагали они рядом. Петря был от природы молчун, на душе у него было легко, он чувствовал себя счастливым, радуясь, что Ана купила ему рубашку и что со своей работой он хорошо справился. Несколько месяцев спустя он с недоумением вспоминал об этом: как случилось, что красивая пестрая рубашка так заняла его мысли и опять он не рассказал Ане, что его назначили скотником? Не купи она этой рубашки, может, не было бы у него стольких огорчений.

* * *

Константин Крецу забыл свою безрукавку у Истины, у которой остался ночевать в воскресенье, и после полудня пришел за ней.

Не считаясь с тем, что его могут увидеть, он постучался в сени и, не дождавшись ответа, вошел, словно к себе домой. Когда он открыл дверь в комнату с окнами в сад — другую, с окнами на дорогу, снимала учительница, — в нос ему ударил пряный аромат базилика, и он почувствовал, что пьянеет от волнующих воспоминаний. Истины не было дома, нигде не видно было и безрукавки.

Константину не хотелось рыться в чужих сундуках и ждать тоже было как-то неловко. В нерешительности стоял он посреди комнаты.

В это время дверь открылась. На пороге стояла учительница Серафима и хитро улыбалась, будто говоря: ага, попался! Константину хотелось обругать ее, но он не посмел и только глупо ухмыльнулся, смущенно почесывая в затылке.

— А-а! Это ты! А Истины нет? — спросила она.

— Нет… э-э-э…

— Гм! И долго ты ее ждешь? — Серафима знала, что парень только что вошел, потому что слышала, как хлопнула дверь, но хотела намекнуть, что ей все известно. Обычно Константин не обращая внимания ни на какие намеки и ломился всегда напролом. Он не оробел бы и перед этой барышней, но она улыбалась, будто хотела унизить его, а кому это понравится?

Из замешательства его вывела сама Серафима:

— Может, хочешь подождать ее?..

— Подожду… придется подождать… Нужно…

— Ну, конечно, подожди.

На лице ее опять появилась оскорбительная улыбка, скрывающая в изгибе губ легкое пренебрежение. Словно молния, у парня мелькнула мысль: «Она знает про Истину…» — и странное чувство заставило его вздрогнуть. Это был не стыд и не радость, но ему захотелось выпятить грудь и гордо заявить: «Правильно, мы с Истиной… правильно…» Маленькая, розовая, с круглыми щечками женщина, стоявшая перед ним, продолжала улыбаться. Константину было всего двадцать лет, и он не умел вести себя с женщинами. Считая себя достаточно красивым и умным, он обращался с ними грубо. Во всех его словах и жестах сквозило впитанное с молоком матери убеждение, что ему, хозяину многих югаров земли и прекрасного скота, все дозволено! После того как ему несколько раз удалось вызвать настоящую страсть со слезами и ревностью, он совсем загордился, считая, что «женщин не нужно упрашивать». А теперь оробел, сам не понимая отчего. И оттого, что робость была ему неведома, вдруг подумал: подойти бы к Серафиме да и повалить ее на подушки. Но ее снисходительная улыбка заговорщицы сбила его с толку, и на душе у него стало тяжело и смутно.

Может быть, женщина уловила в его глазах отблеск этого дикого желания, потому что улыбка ее погасла и на лице мелькнул страх. В этот миг она подумала: «А что, если б он подошел и схватил меня? — И с удивлением ответила себе: — Ничего. Ничего особенного».

Ей даже показался привлекательным этот крестьянин, высокий, широкоплечий, с талией, перетянутой кожаным расшитым поясом, видневшимся из-под распахнутого зипуна. Ей нравились его зеленые быстрые глаза. И не так глаза, как их пронзительный взгляд, обнаруживающий волю и жестокость. На миг, на один миг она вообразила, что ее пухлые губки приблизились к твердым губам парня. Но эта хмельная вспышка дерзкого воображения была краткой, краткой до боли. Она тут же вспомнила, что красивый мужчина, стоящий перед ней, всего-навсего «мужик неотесанный», и ее всю передернуло.

— Что ж ты не сядешь? Если хочешь ее дождаться, садись! — глухо проговорила она.

Константин понял. «Барышня! Не нашего поля ягода». И уселся на диванчик против окна. Обостренным чутьем поняла и женщина, что парень бьет отбой, и села на стульчик возле печки, аккуратно подобрав юбку. Спокойное, безразличное лицо Серафимы, гладкий ясный лоб ничем не выдавали ее лихорадочных, запутанных мыслей. Она привычно улыбалась одними губами и заговорила, не зная еще, удастся ли ей осуществить свой замысел:

— А что там с клубом?

Константин удивился неожиданному вопросу.

— Да говорят…

— Будь уверен, если они вобьют себе что-то в голову, — сделают.

Константин осторожно выжидал, чего же хочет эта женщина, и насторожился, словно охотник в засаде.

— Твоя правда. Сделают…

Серафима слегка нахмурила тонкие, едва заметные бровки. Она думала, он будет возражать ей или хотя бы выразит сомнение. «Может, он дурак, — тогда к черту, лучше оставить его в покое…» Однако по натуре она не была склонна легко отказываться от своих намерений. И, прекрасно понимая, что не должна проявлять злобу, пустила в ход ловкую женскую игру.

— Ана Нуку сделает. Умная девушка! — сказала она.

— Будто уж…

Равнодушный и немного насмешливый голос парня успокоил Серафиму. «Не очень-то он ценит женский ум, а может, и всякий ум. Глуп. Темен как ночь», — подумала она, радуясь, что сможет поводить его за нос.

— Театр организуют, хор.

— На здоровье.

— И танцы. Народные танцы будут танцевать.

— Правда?

— Да, да.

Серафима напряженно следила, как по лицу парня расплывалась улыбка. Она поняла, что нащупала слабое место. Константин смущенно пробормотал:

— Тогда и мы сможем кое-что показать по этой части…

— По какой?

— Насчет танцев.

— Танцев?

— Угу.

— Не поверю!!!

Удар был точный. Парень метнул в ее сторону недоуменный злой взгляд. Значит, ей нужно быть предусмотрительнее, не раскрывать своих дум.

— А я верю, — упрямо проговорил он.

— Напрасно. Кулаков не будут пускать в клуб.

Парень начал выходить из себя.

— К чертовой бабушке! — выпалил он. — Кулаков пускать не будут, а танцевать я буду. Ион Хурдубец сказал мне, что и я буду танцевать. А он главный по танцам и мой друг.

— Но в клубе главная Ана. Она-то тебе не подружка.

Серафима смотрела парню в лицо, будто спрашивая: а на это что ты скажешь?

— По мне… пусть хоть десять групп организуются…

— Уж будто? Ведь лучший танцор — ты.

— Я!

— Не думаю, чтобы ты так легко смирился, если тебя обойдут…

Константин засмеялся и вдруг враждебно взглянул на нее. Его лицо исказилось судорожной гримасой.

— Ха-ха… А тебе-то что нужно?

Серафима слегка поежилась под его тяжелым, недоверчивым взглядом, но глаз не опустила. Она постаралась сохранить на губах улыбку и придать своему лицу самое невинное выражение. Необычайно доброжелательно она сказала:

— Было б жаль, если б такой танцор, как ты…

Константин отдал бы свой праздничный пояс, расшитый цветным бисером, чтобы знать, чего хочет от него эта женщина. Он чувствовал, что она добивается какой-то цели, но не мог разобраться, какой именно. Она не сгорает от любви, это ясно, тогда в чем же дело? И как ни был уверен Константин, что женщины ни о чем не помышляют, кроме любви и детишек, все же в его сердце закралось сомнение, и он настороженно с нетерпением ждал какого-нибудь слова, знака, по которому мог бы догадаться, в чем здесь суть. Сначала он подумал, что барышня с ним заигрывает. Парень был польщен и поэтому не придал особого значения ее словам. Но женщина явно куда-то гнула («как норовистая кобыла», — подумал он про себя), и ему хотелось узнать — куда.

Серафима была убеждена, что знает, чем сразить парня, и, чтобы еще больше разжечь его, добавила:

— А кто танцует в группе? Уж не Симион ли Пантя?

Константин, казалось, что-то сообразил. Он даже вздохнул, услышав это имя, но промолчал, выжидая.

— А кто танцует с Фируцей Сэлкудяну?

«И это знает чертова баба!» Он вспомнил, как сегодня ночью Истина дразнила его Фируцей: и маленькая, мол, она, и костлявая, и чего это все глядят ей вслед, не умеют, мол, нынешние парни ценить любовь. Так его допекла, что он едва не поколотил ее. «Неужто все рассказала учительнице?» От стыда и унижения Константин пришел в ярость: мало того, что он, Константин Крецу, ходит как дурак за сопливой девчонкой, которая не соблаговолит даже взглянуть на него, теперь эта ехидная баба напоминает ему, что Симион Пантя из армии вернулся.

— Это мы еще посмотрим! — бросил он с вызовом.

Он действительно искренне верил, что не отступит, пока сердце Фируцы не смягчится.

Серафима с каким-то пренебрежительным равнодушием проговорила:

— Разве только в клубе можно танцевать?

— А где ж еще?

— А за околицей?

— Этого у нас не водится. Никогда не водилось. Чтобы потанцевать, нужно идти в Кэрпиниш.

— Почему? Неужто нельзя собрать хору[7] и тут в деревне?

— Пожалуй и можно бы.

— Некому только сделать-то!

— А может, и есть… — задумчиво пробурчал парень и вдруг хвастливо заявил: — Если не пустят меня танцевать в клуб, устрою танцы у себя во дворе. Позову цыган, поставлю вина. Все село соберу.

— Вот это идея!

— Что? — переспросил он, сразу отрезвев. Неприятное подозрение расхолодило его.

— Твое дело, говорю. — Но в голосе ее звучало радостное злорадство.

Константин пожалел о вырвавшихся у него опрометчивых словах. Если б можно было вернуть их или изменить их смысл! Но изворачиваться и играть словами он не умел. Лучше уж молчать, надеясь, что никто не узнает, чего он тут наговорил.

На улице смеркалось, в комнате сгущался полумрак. Константин уже не так ясно видел лицо Серафимы, но ему казалось, что девушка все еще улыбается. Он слышал ее тонкий тягучий голосок:

— Многое еще произойдет в этой деревне.

Константин обозлился: «Какого черта ей нужно?»

— Знаешь, — продолжала девушка ленивым голосом, — клуб — это не просто танцы да вечера.

Она помолчала, словно ожидая вопроса, но парень ничего не спросил.

— У крестьян глаза откроются.

Константин опять не проявил никакого желания что-нибудь узнать.

— Вот в чем дело! — громко добавила она, и голос ее задрожал от едва сдерживаемой ненависти.

— Ну и откроются… — пробурчал Константин, прикидываясь равнодушным тупицей.

«Дурак!» — подумала Серафима и насмешливо подхватила:

— И я это говорю. Со своей стороны, я рада, что крестьяне поумнеют, глаза у них откроются и многое они станут понимать лучше. Тогда смогут и жизнь изменить.

— Пускай меняют. Мне что за дело!

— Почему нет дела? Как поумнеют да организуют коллективное хозяйство, ты уже не будешь так говорить. А как в один прекрасный день выгонят твоего отца и тебя самого следом, тогда что скажешь?

Теперь Константину все стало ясно: тех, кто организовывает клуб, эта женщина любит не больше, чем он, и готова, так же как он, стереть их в порошок, чтобы и следа от них не осталось. Грубое желание вдруг снова охватило его молодое тело. Не раздумывая, он поднялся и решительно подошел к Серафиме. В сумерках он видел ее злое лицо, круглые испуганные глаза. Он протянул к ней руку. В это время послышался скрип входной двери. Серафима ускользнула от него и выбежала вон. Послышался ее тихий, безразличный голос:

— Это ты, Истина?

— Я.

— Тебя кто-то ждет.

* * *

На этой неделе в госхозе в Кэрпинише было много работы, и Ана ходила туда каждый день. Три вечера подряд Петря радовался, думая, что в их дом вернулись лучшие времена. Вместе они выходили на заре, вместе возвращались вечером. Ана стряпала, он ухаживал за телушкой и чистил свинарник, загонял птицу, колол дрова, потом возвращался в дом и плел циновки, время от времени останавливая ласковый, благодарный взгляд на тонкой фигуре жены, сновавшей то туда, то сюда по комнате: стряпать Ана была мастерицей. До женитьбы Петре и не снилось, что на свете бывают такие вкусные, ароматные кушанья — куриный бульон с чесноком, жареное мясо с подливой, мамалыга с брынзой, сдобренная сметаной и приправленная свиными шкварками, жареная утка, румяная, нежная, во рту так и таяла. Даже фасоль, которую варила Ана, даже подливка из салата или лебеды придавали кушаньям такой вкус, что все съешь, если и не голоден.

За это время Ана не раз заговаривала о клубе.

— Нужно бы и тебе пойти туда, помочь нам, — говорила она.

— У меня и так дел выше головы, — угрюмо отвечал он.

— А у кого их нет?

— Да у некоторых женщин…

Ана надулась и замолчала.

— Что я там понимаю… — добавил он, чтобы помириться.

— Никто не понимает. Научишься.

— Не стоит. Где уж нам…

Временами Петре хотелось сказать ей: «Ана, научи меня читать и писать». Она бы радостно покраснела и ответила: «Хорошо! Научу…» А потом он попросил бы: «Не там, а здесь, только ты да я». И она поцеловала бы его и сказала: «Хорошо, Петря! Здесь и научу». И не стала бы ходить в клуб.

Но он так и не выбрал случая сказать ей это. А в четверг вечером все перевернулось вверх дном. Пришел конец тишине и покою.

Ана на скорую руку приготовила глазунью из пяти яиц, поставила на стол кринку с топленым молоком и положила большой ломоть хлеба. Петря, не понимая, что все это значит, удивленно смотрел на нее.

— Почему ты только одну тарелку поставила?

— Некогда мне, потом поужинаю, когда вернусь.

— А куда идешь?

— К Саву Макавею. Нужно о клубе поговорить. Потом пойдем к утемистам.

Ана повязалась самым лучшим платком и ушла, а Петря остался один. Так он и сидел — глаза широко раскрыты, кусок хлеба дрожит в большой руке — и через час после ухода Аны, когда к нему пришел Ион Хурдубец.

— Добрый вечер, Петря. Что поделываешь?

— Да ничего…

— Женщины пошли молодежь мобилизовывать.

— Угу…

— Да ты, я вижу, не в себе.

— Угу…

— А что такое?

— Да так…

— Слушай-ка… Да что говорить, ты и сам знаешь.

— Угу.

— Я и говорю…

— Угу…

— Да что с тобой? Чего раскис?

— Ничего…

— Я же вижу…

— Раскиснешь…

— Ну, коли не хочешь, так не говори.

Оба замолчали. Хурдубец хорошо понимал, что гнетет Петрю. Ана просила его: «Пойди подбодри моего мужика, один он сидит…» Но Ион сразу понял, что Петря страдает не от одиночества, и пошел охотно, хоть и знал, что легче медведя выманить из берлоги, чем растормошить замкнувшегося в себе Петрю.

Теперь Ион смотрел на него и думал: «Ну, разве не смешно? Только Петря и может из-за этого мучиться. Теперь, хоть плачь, хоть смейся, делу не поможешь. Надо бы Петре понять: раз Ана — заведующая клубом, ей нельзя сидеть сложа руки, как Петре хочется. Да вот несчастье, не хочет Петря — и все тут. Чудак парень».

Ион совсем развеселился, когда подумал, что никто лучше него не сумеет растолковать все это Петре.

— Эй, Петря, послушай! Брось волком смотреть, — заговорил Ион Хурдубец и сам испугался своего голоса, неожиданно прозвучавшего среди гробовой тишины.

— Чего?

— Не дуйся, говорю.

— А я и не дуюсь.

— Будто я не вижу.

— Ну и хорошо, коли видишь…

Хурдубец умолк, но настроиться на серьезный лад не мог. И все прикидывал, с чего бы начать, потому что не хотелось ему встревать между Петрей и Аной, и Петрю было жалко.

— Не понимаю, что ты за человек, — сказал он погодя. — Молчишь, словно язык у тебя отсох, а сам кипишь весь. Это для здоровья вредно.

Петря зверем посмотрел на него.

«Ну все, — подумал Хурдубец. — Теперь целую неделю здороваться не будет».

Но он ошибся. Петрю словно подменили. Задыхаясь, он заговорил:

— Эх, Ион, а ты-то как терпишь, что твоя Мариука вот так без дела по деревне бегает?

— Ну уж без дела-то она не бегает…

Но Петря пропустил его ответ мимо ушей и, переведя дыхание, продолжал:

— Почему они на месте не посидят? Разве дома у них дела нет? Скажи своей жене, пусть втолкует Ане, чтобы больше она туда не ходила…

— А почему не ходить?

— Пусть все бросит к черту…

— Как к черту? Ведь она заведующая.

— А на что ей это нужно?

— Не ей нужно, — всей деревне, ведь это дело полезное.

— Коли полезное, пусть другой делает.

— Нельзя. Это задание партии и Союза молодежи. Ее на это дело люди выбрали.

— А почему другого кого не выбрали?

— Потому что она лучше всех для этого подходит! Каждый делает то, в чем он знает толк. У меня — танцевальный кружок. У Аны — весь клуб. Мариука — в Союзе молодежи. Макавей — на посеве и на уборке, а теперь он и в клубе помогает.

— У нее и дома есть чего делать.

— Но человек-то не только дома живет.

Петря вспыхнул и выкрикнул, с ненавистью глядя на Иона:

— Сговорились, значит!

Хурдубец рассмеялся. Для этого и сговариваться не нужно. Но Петря понял этот смех иначе, еще пуще разозлился и не хотел даже рта раскрыть.

Так и застала их Ана, когда вернулась. Хурдубец считал на руках пальцы, и, хоть зевал всякий раз, дойдя до десяти, веселое настроение его не покидало. После прихода Аны он посидел еще несколько минут, потом попрощался и вышел, думая про себя: «Ну и чудной же человек этот Петря!»

Ана все улыбалась своим мыслям, Петре неведомым, и лицо его омрачилось еще больше.

— Знаешь, Петря… Да ты что же, не ел?

— Нет! Не ел!

— Почему? — Жена уже не улыбалась, смотрела на него слегка нахмурившись.

— Так! — буркнул он упрямо.

— Ну что ж… — пробормотала Ана и вздохнула. Она убрала со стола и поставила греть воду для посуды. Покончив со всеми делами, она села за стол против Петри и заговорила слегка охрипшим голосом, выдававшим ее недовольство: — Выбросил бы ты из головы свои глупости и помог мне.

— Не глупости это, и ничего я не хочу выбрасывать из головы. — Петря помолчал с минуту, потом добавил: — Это тебе надо выбросить свои причуды, а то хочешь быть умнее других.

Ана поняла тайную мысль мужа, и его неразумные подозрения оскорбили ее.

— Как ты не понимаешь, что нет в этом ничего плохого? Клуб этот всей деревне на пользу. И тебе тоже.

— Спасибо за такую пользу.

— Людям нужно освободиться от невежества, в котором держали их господа. И сейчас еще у Истины да у старухи Крецу собираются на посиделки, прядут и слушают сказки про чертей и оборотней.

— А мне хорошо и с моим невежеством.

— Тебе хорошо!.. Совсем тебе нехорошо. А другим и того хуже.

— Вижу, у тебя забота о деревне в самом сердце сидит.

— Клуб ведь и для тебя тоже. Там и тебе место есть. Ты там сможешь учиться, другим человеком стать.

— Ну да! Чтобы люди видели, что я глупее своей жены, что она глава всему дому, а я под ее дудку пляшу. Нечего мне себя на посмешище выставлять. Если нет тебе до меня дела, иди! А я не пойду!

Он разделся и лег лицом к стене.

Ана испуганно посмотрела на него и тихо, печально шепнула, словно самой себе:

— Петря… Петря…

* * *

В субботу вечером на собрание ячейки пришли пятнадцать парней и девушек — почти все утемисты Нимы. Были среди них и костлявые, всегда улыбающиеся сыновья Ромулуса Пашка — Ромулус и Ион. Они молчали, время от времени переглядываясь и довольно усмехаясь. Они знали, что их позвали потому, что есть дело, а где есть дело, там они и нужны. Илисие Георгишор горячо говорил Никулае Томуце:

— Танцевальный кружок будет? Здорово! Меня хлебом не корми, дай поплясать. Если в субботу не потанцую, всю неделю как больной хожу. А теперь не нужно будет каждую субботу в Кэрпиниш таскаться.

Никулае Томуца серьезно поддакивал, признавая, что страсть к танцам стройного маленького Илисие вполне понятна. Сыновья Пашка улыбались, подталкивая друг друга локтями: уж этот уж, мол, «Фырцуг». Так прозвали его отца, Илие Георгишора. Он служил в гусарах в Вене и привез оттуда одно-единственное слово — «фырцуг», которое всегда выкрикивал, когда был пьян или ругался, хотя сам не знал, что оно означает. Со временем люди так и стали его называть, чтобы отличить от другого Илие Георгишора, дом которого стоял на Дупэтэу. Ох уж этот Фырцуг! Ну а им-то самим танцы ни к чему. Вот флуер… Флуер — другое дело. Это им по сердцу. Может, в клубе и на флуере будут учить играть. Отец-то их, Ромулус, кого хочешь мог бы научить.

В углу сгрудились девушки. Больше всех шумели три старшие дочери Якова Кукуета, маленькие и говорливые, словно воробьи. Самая старшая, Ирина, что была влюблена в Илисие Георгишора, болтала меньше других, пользуясь минуткой до начала собрания, чтобы исподтишка высмотреть своего милого, затерявшегося среди белых рубах и серых суманов… Увидев его, она покраснела от счастья.

На Симиона Пантю, который только два дня назад вернулся домой и был вроде как человек новый, наседали парни, удивляясь, как он вырос да как поправился, и дотошно выспрашивали про военную службу.

— Хорошо, — отвечал он как можно суровее, немного смущенный таким вниманием и заботой. — Не то что раньше — с бранью да колотушками. Ругать и бить запрещено. Нужно разъяснять, обучать, повышать уровень.

— Ишь ты!

— Теперь, если у тебя голова на плечах и ты парень правильный, можешь стать и офицером.

— Да ну?! Офицером?

— Пантелимона Сэрмэтяну из Кэрпиниша знаете? Так его послали в офицерскую школу. И Саса Гури, что был батраком у Нэдлага и сообщил о его делах профсоюзу…

— Ага… это тот, у которого ни отца, ни матери…

— Он самый…

Раскрасневшийся Симион Пантя рассказывал, все поглядывая в сторону девушек, ожидая, что вот-вот появится Фируца, нежно улыбнется и черные глаза ее заблестят от радости. Уже два дня, с той самой минуты, как он вернулся, Пантя искал ее и никак не мог с ней повстречаться.

— Я думаю, — поднявшись со своего места, затараторила Мариука, — я думаю, пора начинать. Остальные уже не придут, раз не пришли.

Саву Макавей первым взял слово и неторопливо начал рассказывать, что такое культурная революция.

— Вы что думаете, социализм легко строить? Напрасно. Социализм тебя без культуры не примет. Там тебя спросят: «Погоди маленько: а культура-то у тебя есть? — Нету! — Тогда, будь добренький, поучись».

— Да, не просто это… — прервал его Симион Пантя. Говорил он размеренно, важно и серьезно, что никак не вязалось с его разрумянившимся от волнения безбородым лицом.

— Почему это не просто? — переспросил, обернувшись к нему, слегка задетый Макавей.

— А потому, что социализм — это тебе не в гости ходить. Постучишься у дверей да шапку снимешь. Кто там? Добрый человек. Добрый человек? А культуру превзошел? Превзошел. Тогда входи и садись с нами за стол при социализме. Не так это просто.

— Конечно, не так. Ведь я и не говорил, что так. А коли знаешь как, расскажи.

— Так вот, значит, социализм сам по себе не сделается. Мы его должны сделать.

— Вот это верно.

— И сделать это нелегко.

— И это правильно. Гляди-ка, Симион, солдатская-то служба тебе впрок пошла. Ума-разума набрался.

Молодежь преисполнилась уважения к Симиону и просто пожирала его взглядами, а он смущенно улыбался и опускал глаза. В наставшей на мгновение тишине послышался вздох Илисие Георгишора:

— И как это на наших холмах сделается социализм, ей-богу, не знаю…

— Да уж если поручить тебе, трудненько будет сделать.

— Ха-ха-ха!

— Хо-хо-хо!

Не смеялись только Илисие и Ирина. Макавей требовательно взмахнул рукой, смех прекратился, и старик снова заговорил:

— Сделать-то мы сделаем. И Илисие приложит свои силы, и от него польза будет. Пройдет немного времени, и на Дупэтэу и Гургуе будет расти густая трава для тонкорунных овец самой лучшей породы…

— Густая трава на Гургуе? — удивленно улыбнулся Ион Пашка. Затем он обернулся к своему брату. — Слышь ты? На Гургуе, где один чертополох, и вдруг — густая трава…

— Если не понимаешь в агротехнике, лучше помолчи. Мы посеем многолетние травы. Понятно? Слыхали вы о многолетних травах? Не слыхали. Вот я и говорю: не смыслите в агротехнике, и не суйтесь. Да будет вам известно, что при социализме только по агротехнике будем работать. И Подлесье всё засеем. Лес вырастим.

— Вот это мне нравится, — проговорил Никулае Томуца. — Лес подойдет прямо к изгороди: утречком встанешь, слышно, как дрозд насвистывает.

— Верно. А в долине насадим виноградников и садов.

— И вино будем делать! — опять выскочил Илисие. Он уже забыл, как его высмеяли.

— Будем. Только сначала надо произвести культурную революцию. Иначе дело не пойдет. Без культуры ты дурак, а дураку довольно и того, что бог пошлет. Он за новую жизнь не бьется. А если не бьешься за новую жизнь, так и останешься бедняком горемычным…

Ана слушала эти разговоры и удивлялась. Люди все начинают понимать по-новому. В их словах она слышит ответы на свои собственные сомнения и колебания. «Так и нужно, чтобы не было больше бедности, — думала она, глядя на Мариуку победоносно сияющими глазами. — Я буду делать большое, трудное, но полезное дело. Культура, культурная революция!» Ее суховатое смуглое лицо расплывалось в горделивой улыбке. «Культура, — думала она, — это как соль, без нее не проживешь». Ей не терпелось скорее сказать, как она рада, что поняла это. «А что я скажу? — спросила она себя. — Не знаю, скажу, что…»

— Если не постигнешь культуру, — продолжал рассуждать Макавей, — ничего понимать не будешь. Например, есть еще в Ниме такие, как твой отец, Георгишор…

— А что отец? — вскинулся парень, и в глазах его блеснули злые огоньки.

— А то, что хватает еще в Ниме таких, как Илие Георгишор, отец этого вот парня, которые и знать не хотят плана посева культур и агротехники, сеют как бог на душу положит, не хотят понять, что план посевов и агротехника есть душа и сердце сельского хозяйства при социализме. Для этого и нужна культурная революция. Это я и хотел сказать.

Утемисты горячо захлопали. Илисие Георгишор подумал: «Никому Макавей спуску не даст. План посева ему будто евангелие».

— Нелегкое дело — социализм. Он ведь сразу не наступит, — сказал Ромулус Пашка.

— Да, не сразу! — согласился Никулае Томуца. — Люди так легко с землей не расстанутся. Отец, к примеру, не отдаст надела в Нирбе, хоть ты режь. А там ведь один песок.

— Значит, нет у него культуры, — сказал Ромулус Пашка, усмехнувшись.

— Будто у твоего отца есть?

— И у него нету. Только у него и земли нет.

— Тогда он быстро поймет.

— Он-то быстро…

— Если нет ничего, то и отдавать легко.

— Вижу я, Георгишор, что и ты бы не отдал, если б твоя была.

— Ну…

— И не нужно отдавать! — громко сказал Симион Пантя.

— Видал?

— Нужно землю сложить всю вместе. Но и это не легко.

— Товарищи, — послышался сквозь шум пронзительный голос Мариуки, — будем дисциплинированы. Предоставляю слово Ане Нуку. Она будет говорить о клубе.

Ана встала, растерянно улыбаясь. Вихрем проносились неясные мысли, в ушах стоял гул. На мгновение у нее пропал голос, глаза затуманились, в груди стало тепло; словно сквозь дымку она видела всю эту молодежь, быть может чересчур суровую для своих лет. Вон там Симион Пантя, рослый, белобрысый, с девичьим лицом. Вдруг ей вспомнилось, как вчера вечером он смеялся, показывая блестящие, словно фарфор, зубы: «Погоди, такой организуем клуб, что о нем все заговорят. Есть у меня сундучок с книгами и брошюрами. Будем читать, пока не станем умными, как тот старый директор из Кэрпиниша, который почти ослеп от долгого чтения». А там, во втором ряду, сидит Никулае Томуца. В четверг вечером, когда они заходили к ним вместе с Саву Макавеем, старик Томуца был настроен более мирно. Перед Макавеем он не хотел проявлять свой нрав. Никулае выбежал за ними во двор и торопливо зашептал: «На собрание я приду, даже если отец будет хмуриться. А Рафила Георгишор придет?» Ана видела зачарованные взгляды добродушных сыновей Ромулуса Пашка, дружеские глаза дочерей Кукуета, полную мальчишеского самодовольства улыбку Илисие Георгишора. И прониклась уверенностью, что жизнь этих молодых людей расцветет, как расцветают цветы, и она поможет этому. Эта радость захватила ее, будто половодьем, и чуть не пронесла мимо печали больших, словно у девушки, глаз Панти. «Надо рассказать Фируце. Бедняжка не смогла прийти, а так ей хотелось… Скоро все они сменят свою грубую одежду из суровой холстины на другое, хорошее, нарядное платье, сойдутся в большом зале с высокими белоснежными стенами и забудут о керосиновой лампе, что сейчас так коптит и мигает». И Ане стало хорошо, она уже знала, что это она широко распахнет большие двери в зал, где Саву Макавей (конечно, и он доживет до этого дня) будет говорить о плане посева и агротехнике.

Вдруг Ана вздрогнула и очнулась, услышав свой собственный певучий голос: «Товарищи…» Сомнения, что так долго отравляли ей дни и ночи, тревожили и мучили ее, рассеялись, словно туман от солнечных лучей, и мысли выстроились ровно, будто цветы горных баранчиков под ее иголкой на полотенце.

Все слушали в полной тишине, не сводя с Аны глаз. Она говорила о клубных кружках — хоровом, танцевальном, драматическом. Протягивала руки, словно танцуя. Голос звенел ласково, протяжно, речь лилась, будто песня, и все собравшиеся, глядя в ее голубые глаза, удивлялись, как складно она говорит.

Ана сказала все, что хотела, улыбнулась и добавила:

— Завтра нам нужно собраться и приступить к организации клуба, — и, не слыша раздавшихся аплодисментов, направилась к своему месту.

Потом говорила Мариука, щедро сыпля словами, будто было их слишком много и она боялась, что хоть одно останется непроизнесенным:

— Нам нужно переделать кучу дел: наладить работу в клубе, очистить двор, побелить. Потом мы должны мобилизовать молодежь, чтобы все пришли, и мы организуем хор, танцевальный коллектив и драмкружок. Вы небось думаете, что это легко? Мы тоже вот думали, что легко. Все так думают. Ни тебе членских взносов, ни собраний — ничего… А чтобы вас созвать, на коленях нужно умолять каждого…

Мариука говорила долго и удивлялась, почему люди позевывают, прикрывая ладонью рот. Ана делала ей знаки: довольно, хватит…

Собрание кончилось. Все улыбались, аплодировали. Обещали прийти на другой день с ведрами и вениками, мотыгами и граблями, убрать клуб и вокруг него.

По дороге домой Ана говорила Мариуке:

— Теперь я, кажется, начала понимать, что нам нужно делать. Клуб будет не только местом для развлечений молодежи. Потому что я не верю, что культурная революция — это танцевальный коллектив и хор. Всего человека, ум его нужно изменить. Жизнь людей изменить нужно. Так?

— Вроде бы да… Только я не знаю, как это мы вдвоем будем изменять жизнь людей…

— Я и сама все думаю…

Помолчали. Неожиданно Ана рассмеялась:

— Ты бы, Мариука, последила за тем, как ты говоришь. Ты ведь организатор утемистов.

* * *

На другой день пришло только семь человек. Саву Макавей насупил брови и отправился обходить дом за домом, укоряя встречавшуюся ему по дороге молодежь:

— Ну, что вы за люди? Говорите одно, а делаете другое.

Поругался он и с Сэлкудяну, который уперся как бык и не хотел отпускать Фируцу.

— Не в попадьи мне ее готовить. На что ей этот клуб! — говорил Сэлкудяну.

Саву Макавей вспылил и громко, так что далеко было слышно, закричал хриплым голосом:

— Ну и держи ее дурой за печкой, пустая твоя башка!

В голосе Сэлкудяну послышалась угроза:

— Ты смотри, я тебе дам дурака!

А Фируца, которая, вся дрожа, слушала в сенях, прильнув ухом к двери, разрыдалась, вбежала в дом и бросилась на шею матери:

— Слышишь, мама? Слышишь?

— Что ты, доченька? Не плачь! Не все же отец будет сердиться, отойдет.

Но девушка не слушала мать. В мрачном отчаянии она твердила себе: «Останешься ты дурой запечной. Никто на тебя и не взглянет. Полюбит Симион Пантя другую».

Нашлись и такие, что просто отказывались.

— Да брось ты, баде Саву, ведь только в воскресенье и погулять.

Макавей раздраженно фыркал и бормотал сквозь зубы:

— Такая гулянка одной скотине на пользу.

Другие не говорили ни «да», ни «нет», удивляясь, с чего это спокойный, чинный Макавей портит себе кровь.

Горькое чувство Саву немного рассеялось, когда к полудню он вернулся в клуб и увидел десять — пятнадцать человек молодежи, которые трудились, словно пчелы.

Работали они с задором, привели в порядок комнату, подправили и подновили галерейку во дворе, девушки собирали сухой колючий кустарник, солому и другой мусор.

Среди них хлопотала раскрасневшаяся Ана, успевая везде и всюду, наблюдая влажными от радости глазами, с каким увлечением работают ее друзья, подбадривая их шуткой, улыбкой, напевая вполголоса песенки про любовь и девичью тоску.

После обеда утемисты снова собрались в клубе почитать книжку Симиона Панти и разучить новую песню, которую очень любила Ана. Пришли и кое-кто из тех, кто не состоял в УТМ. Ана обрадовалась, увидев неподвижную, онемевшую от волнения Рафилу Георгишор, что затерялась среди других девушек в цветастых платьях. Она видела, как Никулае Томуца выискивал кого-то глазами в этой движущейся пестрой кучке и как, увидев белое, словно пена, личико, сразу же рассмеялся и что-то зашептал Иону Пашка.

Молодежь расселась на скамейках, неизвестно как и чьими заботами сбитых из тоненьких стволов акации и обрезков досок. Ана сидела посреди большой комнаты на круглой трехногой табуретке. По всем движениям Аны, словам, улыбке видно было, что ей очень весело. Прямо перед ней сидела Мариука, без умолку стрекотавшая со своей соседкой, Ириной Кукует, которая, однако, не очень к ней прислушивалась, взволнованная соседством Илисие Георгишора. На почетном месте сидели самые старшие: Саву Макавей, сосавший цигарку толщиной с палец, и Ромулус Пашка, захвативший с собой двухаршинный флуер.

Все были настроены как-то торжественно, будто в ожидании праздника. Не смеялись, не разговаривали громко, только улыбались и перешептывались.

Ана раскрыла книгу и начала читать про Белого Арапа[8], волшебную сказку о царском сыне, что отправился на край света искать себе невесту. Все затихли. Слышны были только певучий голос Аны, изредка прерывавшийся от нахлынувших чувств, и дыхание слушателей.

Вдруг эту тишину взорвали странные враждебные звуки, сперва глухие, неясные, словно рокот катившихся камней, потом отчетливые — скрипка, игравшая бешеный танец, контрабас, поспешавший за скрипкой, и дикое, хриплое пение:

Кто, танцуя, не поет,

Пусть тому скривит весь рот!

Хоп!

Хоп!

Уйю-у-у-у-у-у! Хоп! Хоп!

Ана нахмурилась и замолчала. Слегка навыкате глаза Саву Макавея округлились от гнева. Он огляделся, словно выискивая виновника среди собравшихся.

Хоп! Зуп! Зуп! Только я пустился в пляс,

С ореха ветка сорвалась!

Хоп!

Хоп!

Уйю-у-у-у-у-у! Хоп! Хоп!

— Это Константин Крецу… — пробормотал с завистью и удивлением Илисие Георгишор. — Хора у него! — И он вскочил, направляясь к выходу. Встала и Ирина Кукует. Один за другим потянулись и остальные.

Неподалеку, прямо против клуба, на ровном месте раскинулись двор и фруктовый сад Крецу. Двор был широкий, а дом кирпичный и покрыт черепицей. В глубине усадьбы высился длинный, как казарма, коровник, построенный недавно и более основательно, чем дом. Чтобы коровник не бросался в глаза, Крецу накрыл его камышом: камышовая крыша, мол, лучше сохраняет летом прохладу. Около коровника под широким и высоким навесом, где обычно стояли телеги, плуги и бороны, теперь гремела музыка. Вокруг толпились любопытные, а посередине три-четыре пары танцевали инвыртиту. Самым лучшим, самым ловким, самым лихим танцором был Константин Крецу. Он хлопал ладонями по голенищам своих кожаных сапог, высоко подпрыгивал и, звеня подвязанными под коленом медными бубенчиками, пронзительно, словно военный клич, выкрикивал:

Хоп! Зуп! Только я пустился в пляс,

Стая листьев поднялась.

Хоп!

Хоп!

Уйю-у-у-у-у-у! Хоп! Хоп!

Примостившись на досках, положенных на козлы, Лазэр Бимбо и Гаврилэ Бимбо, лучшие скрипачи во всей округе, неистовствовали, словно наступил их последний час. Между ними старик Манди из Эрчи водил смычком по струнам контрабаса, который ревел, как разъяренный бык. Когда же багрово-красный, обливающийся потом Константин подхлестывал их злобным взглядом, все три музыканта с еще большим отчаянием начинали терзать ни в чем не повинные инструменты, и они визжали и стонали почти человеческими голосами.

Константин Крецу все плясал и плясал, он был доволен. Под навесом и во дворе собралось столько народу, что можно было подумать — у Крецу свадьбу справляют. Кое-кто из крестьян остановился за оградой и, вытягивая шею, заглядывал в ворота и через забор. На их лицах не было видно никакого веселья. Среди них Константин узнал хмурое смуглое лицо Василикэ Сэлкудяну, длинное безбородое — Якова Кукуета. Они уже много лет не входили за ограду дома Крецу. У них была на то причина — давние счеты со стариком Крецу. Они не могли простить его и в эти недели рождественского поста. Они не простили бы ему, даже увидев его в гробу, у могилы. Даже тогда они прокляли бы его и плюнули в его сторону, ругаясь: вор и подлец! Константин хвастливо посматривал на них, все ускоряя танец, все громче выкрикивая припевки. Он выставил бы еще вина музыкантам и танцорам, если бы увидел, что там, рядом со своим отцом, стоит Фируца. Но Фируцы не было.

Константин Крецу заметил наверху, в дверях клуба, кучку молодежи, высыпавшей посмотреть, что происходит. Он испустил протяжный крик, как бы приглашая их присоединиться, потом поднял руку, и музыканты замолчали. Нахмурившись, он коротко приказал:

— Бэрбунк!

Только три человека в Ниме знали этот мужественный танец секеев[9] — Яков Кукует, Ион Хурдубец и Константин Крецу. Но Кукует, который до сих пор стоял в воротах, с ненавистью наблюдая, как веселится сын старого Крецу, теперь повернулся и вместе с другими мрачно зашагал вниз, в долину, а Ион Хурдубец, подпиравший дощатую стенку навеса, тоже не хотел идти танцевать.

Скрипки грянули буйную, безудержную мелодию старинной дедовской пляски. Ее плясали в былые времена парни, которых забирали в солдаты.

Константин Крецу начал прищелкивать пальцами и, дробно постукивая каблуками, пошел мелким шагом. Остальные, образовав широкий круг, с восхищением следили за ним. Только Ион Хурдубец усмехался. «Через месяц еще десять парней будут отплясывать бэрбунк не хуже тебя», — думал он.

— И-ха-а-а-а! — закричал Константин, так что среди долин и холмов раскатилось эхо, и начал подскакивать под бешеный ритм скрипок и контрабаса.

В дверях клуба на холме, вопросительно переглядываясь, стояла в нерешительности удивленная молодежь.

Илисие Георгишор выкрикнул только одно слово:

— Бэрбунк! — и со всех ног бросился вниз, к дому Крецу, вбежал во двор и затерялся в толпе. Ирина печально проводила его взглядом.

— Пошел посмотреть, как танцуют. Хочет сам научиться, — сказал кто-то.

Ана глянула в гневные глаза растерявшейся Мариуки и повернулась к Макавею:

— Баде Саву!

— Черт подери этого кулака, — пробормотал старик, глядя вниз, в долину. — До сих пор ведь не устраивал танцев. А теперь, видно, хочет наших ребят завлечь. Черт его подери…

Видя, каким беспокойством охвачена молодежь, Ана поняла, что она должна сейчас же, немедленно сказать, объяснить им все, чтобы они не пошли туда, вниз, а остались здесь. Но она не находила слов и молчала, озабоченная, взволнованная, ломая руки.

Во дворе у Крецу снова начали отплясывать инвыртиту. Перебивая громкие выкрики Константина, послышался высокий, почти женский голос, смело забиравший все выше и выше.

— Слышь-ка! — сказал Ион Пашка. — Фырцуг-то как кричит.

— Только что он здесь был…

— Ушел. Он ведь коли не танцует, совсем больной.

— Пошли и мы, посмотрим, — проговорил молодой Ромулус Пашка.

После этих слов почти половина из стоявших у дверей клуба стремительно двинулась вниз. Ана смотрела им вслед, чуть не плача от досады.

Мариука первая пришла в себя и закричала:

— Куда пошли?

— На танцы.

— Давай назад!

Несколько человек остановились было, но тут же бросились догонять остальных. Тогда послышался голос старого Ромулуса Пашка, рявкнувшего на всю деревню:

— Ион! Ромулус! Куда пошли?

Неуклюжие парни остановились и повернули назад, пристыженно оправдываясь:

— Да мы…

— А ну, вернитесь!

В эту минуту Ромулус Пашка не смеялся, не теребил свой длинный нос и не скреб в затылке, а смотрел, сурово прищурив глаза, на своих нескладных сыновей, которые возвращались, лениво передвигая ноги, ухмыляясь и оглядываясь вниз, на двор Крецу, набитый народом.

— Мы тоже организуем танцы, — сказала Ана.

Ромулус Пашка добавил, не улыбнувшись даже и сейчас:

— А я буду играть на флуере.

Все, кто остался около клуба — человек десять парней и девушек и два старика, — стояли так близко друг к другу, что каждый чувствовал дыхание соседа. Они со злостью смотрели на двор Крецу, на тех, кто собрался там и испортил им отдых.

Постепенно досада их превратилась в гнев. В сердцах вспыхнула ненависть: каждый припоминал, что это не первая и не самая оскорбительная насмешка, которой Крецу подвергали деревню. Каждая девушка, каждый парень могли припомнить издевательства со стороны молодого Крецу, Крецу-старика и их деда и прадеда. Они вспомнили, как страдали от этих издевательств и унижений, и вдруг вещи, на первый взгляд лишенные значения, предстали в новом свете. Им стал необычайно дорог этот убогий клуб с замазанными глиной дырами, его обветшавшие, изъеденные жучком-древоточцем стропила, заклеенные бумагой окна и до боли невыносим двор Крецу и танцы в нем, танцоры и их дикие выкрики. Они поняли, что этот старый дом — их клуб, а двор, расположенный на ровной площадке, принадлежит кулаку. Они поняли, что танцы и выкрики — это плевок в лицо, это оскорбление, которое бросает им ненавистный враг. Они сурово смотрели друг на друга, чувствуя, что всех их волнуют одни и те же мысли.

— Пошли в клуб!

Входя в сени, Саву Макавей шепнул Ане:

— Пойду посмотрю, что там. Ты не беспокойся. Я сейчас приду, — и, отстав от других, быстро исчез.

Ана уселась на табуретку и, положив книгу на колени, обвела своих товарищей ласковым взглядом. Она чувствовала, как на ее плечи ложится новая, еще не изведанная забота: ответственность, большая и тяжелая ответственность за множество вещей, которые будут происходить в этой затерявшейся среди холмов деревне, за то, что касается не только ее, но и всех крестьян и будет иметь большое значение и большие последствия. То, что они начали делать сейчас, представилось ей в виде дома, темного, покосившегося, затянутого паутиной, каким недавно был и их клуб, дома, который надо обновить и украсить, подвести под него крепкий фундамент, укрепить стены, чтобы там могли жить здоровые и счастливые люди, и прежде всего открыть окна, чтобы ворвались свет и воздух.

«Вот это мы сейчас и делаем, — думала она, — открывая окна для воздуха и света. Наш клуб — это окно…»

Она читала давно известную сказку, но сказка казалась новой, потому что читала она не для себя, а для всех, и продолжала думать: «В нашей деревушке я открою это окно». И чувствовала себя гордой и уверенной в своих силах.

Вскоре вернулся Макавей. Он со злостью сплюнул и хрипло сказал:

— Теперь я знаю, что ему надо. — Потом, обернувшись к Мариуке, добавил: — Там и красавец твой, муженек.

— Что? Пляшет?!

— Не хватало только, чтобы плясал. Стоит в сторонке, смеется и глазами поводит!

— И Петря? — побледнев, спросила Ана.

— Петри нет.

Ана с облегчением перевела дух и торопливо дрожащим голосом продолжала читать сказку.

Понемногу вихрь танцев во дворе Крецу будто утих. Многие ушли. Остались только молодежь и две женщины постарше, что сидели на скамейке с Истиной Выша, слушали, что она говорит, и хихикали. Танцы прекратились, потому что Константин откупорил несколько бутылок с вином. Пили прямо из горлышка, передавая бутылки из рук в руки. Пили и девушки, отворачиваясь, смеясь и захлебываясь. Музыканты тоже получили бутылку вина, ковригу хлеба и кусок сала. Они отдыхали и ели, набивая рты и громко прихлебывая вино. Константин пил больше всех и, казалось, размяк. Он уже не смеялся и не кричал, а ходил с бутылкой среди еще оставшихся во дворе, хмуро чокался и пил вино, запрокинув голову. Потом тяжело отдувался, вытирал рот широким рукавом рубахи и шел дальше, поднимая вверх бутылку и мрачно произнося:

— Дай бог… счастья… и здоровья.

Он еще не качался, но все видели, что вино ударило ему в голову. Поэтому все разговаривали вполголоса и внимательно следили за ним, выжидая, что же будет дальше. Константин остановился перед насмешливо поглядывающим на него Ионом Хурдубецем и пробурчал:

— Смеешься? Да?

Ион не ответил и продолжал улыбаться.

— На! Пей!

Ион взял бутылку и опрокинул ее в рот, не переставая улыбаться.

— Нравится? А? Нравится мое вино?

— Нравится. Доброе вино.

— Ха-ха… Доброе.

Константин прошелся возле Иона и тоже прислонился к дощатой стене, обняв его за плечи.

— Эх, Ион, — начал он неожиданно мягким голосом, — ведь ты мне друг. Тебе я могу сказать: такое несчастье у меня, что ты и не поверишь.

— Я тебе верю.

— Эх, такое несчастье! Здесь вот болит. — И он приложил руку к сердцу.

— Знаю, что болит…

— Так уж и знаешь? Видишь — не пришла. А я звал ее. Сестру посылал за ней.

— Я же тебе говорил, что не придет.

— Ты мне говорил, а я все равно позвал.

— Я ведь говорил тебе: брось, не бегай за ней. Не нравишься ты ей, ну и пусть… Найди себе другую…

— Не нужно мне другой!

Крецу совсем не остерегался, что его услышат. Он находился на той мирной стадии опьянения, когда человек готов открыть свою душу любому, кто согласится слушать. Все остальные, видя, что он угомонился, отвернулись от них и начали говорить о своем, не обращая внимания на этот рассказ о всем известной любви. Константин продолжал жаловаться, моргая глазами и морщась. На минуту он умолк, тяжело вздохнул и снова заговорил:

— Ты мне друг, Ион. Давай мы с тобой вдвоем организуем здесь танцевальный кружок так, чтоб треск пошел. Фируцу пригласим и самых лучших плясунов. И чихали мы на их клуб.

— Нельзя.

— Почему нельзя?

— Я в клубе должен организовать кружок.

— В клубе, значит, организовать кружок. А меня почему не принимаешь? Что я, плясать не умею?

— Умеешь.

— Или я какой шелудивый?

— Нет. Ты не шелудивый, но принять — не примем.

— Почему? — Зеленые глаза Константина замутились, потемнели.

— Я же сказал тебе, что говорил с Мариукой, нельзя ли тебя принять, а она ни в какую.

— За бабами тянешься! Музыкантов приглашу, слышишь? Пошлем к чертям эту Ану Нуку. Неужели дура баба будет нами командовать?

— Она не дура. А тебе я сказал, что нельзя. Твой отец кулак.

— А с чего это он кулак?

— Так. Кулак он.

— А почему? Что он, как Нэдлаг, грабил?

— Как Нэдлаг, не грабил, а по-своему достаточно нагреб. Одни сыновья Пашка да Кукуета сколько на него спину гнули, а он не платил ни гроша, да еще и бил их. Ты мне друг, но про отца твоего ничего другого сказать не могу: кулак он, и все.

— Ну и пусть! Мне что за дело?

— Я говорил Мариуке, а она твердит: «Нет, он кулак». А раз так, то нечего тебе делать в клубе. Клуб для трудящихся крестьян.

Константин засмеялся, скривив рот.

— Это твоя жена говорила, дура-то эта?

— Это она сказала. Только нечего тебе ее дурочкой представлять. — И в сдержанном голосе Иона Хурдубеца прозвучала глухая угроза. Спокойно, но решительно снял он руку Константина со своего плеча. — Так она сказала, так оно и есть.

— Так и ты говоришь?

— Так и я говорю.

В мутных глазах Константина вспыхнуло бешенство. Но, опомнившись, он сдержался и тяжело перевел дух. Глухим, напряженным голосом Константин спросил:

— Тогда зачем же пришел ко мне на двор, если я кулак?

— Ты меня позвал, поэтому я и пришел.

— Ха? Я тебя звал? Черт тебя звал! — Константин кричал все громче. — Зачем пришел к кулаку?

Хурдубец изо всей силы сжал его руку и зашептал ему на ухо:

— Уймись, Константин, не затевай ссоры.

Константин вырвался, шагнул назад и, утвердившись покрепче на ногах, заорал:

— Ты меня не учи, голодранец, мамалыжник! Хочешь в друзья примазаться ко мне, к Константину Крецу? Ты, отродье Хурдубеца, который спит на мешке с соломой, потому что у него нет простыни для постели! И ты хочешь быть другом сына Крецу?

— Коли так дело оборачивается, я пошел.

— Иди! Сгинь с глаз моих, собака! Приходи, когда не в чем будет замешать мамалыгу! Я тебе сапог дам, замешаешь в нем.

Ион, который было направился к воротам, вернулся и, едва сдерживая гнев, громко сказал:

— Послушай-ка, Константин, ты пьян, и бить я тебя не буду. Но я понял, что в душе ты и есть кулак, как я тебе сказал. И больше ты мне не друг. Ошибался я, а теперь опомнился. Будь здоров и можешь сам тащить на горбу все, что тебе наложат голодранцы и мамалыжники!

Он повернулся и вышел со двора.

Константин, задыхаясь от ярости, бросился за ним с угрозами, но его догнали, остановили. Он долго ругался, бесстыдно изрыгая грязные слова. Стало смеркаться. Вечер окутал серыми тенями холмы и дома. Народ начал расходиться. Константин крикнул музыкантам, чтобы они играли, и принялся плясать, словно одержимый. Еще некоторое время танцы кое-как продолжались, потом разладились. Константин, усевшись на скамью, смотрел, как уходят то один, то другой, видел, как заторопилась за двумя другими женщинами Истина в своей широкой развевающейся юбке. Оставшись наедине с музыкантами, он начал ругаться. Вдруг ему в голову взбрела шальная мысль:

— Эй! Вы знаете мою присуху?

— Знаем! Га-а…

— Тогда давайте за мной!

И, распевая во всю глотку, он в сопровождении скрипачей пошел в темноту, время от времени останавливаясь у домов, где были девушки на выданье, и выкрикивая зазорные частушки.

Крецу опомнился перед домом Сэлкудяну: он сидел на берегу высохшего ручья, что пересекал деревушку из одного конца в другой. Рядом с ним на колючей траве сидели, тяжело дыша, усталые музыканты, вытирали потные лица и шеи, дожидались платы за целый день тяжкого труда. Но Константин и думать забыл о музыкантах. Он не сводил глаз с освещенных окон дома Сэлкудяну. Полчаса назад он заметил, что там мелькнула тень и задернула занавески. Это была маленькая легкая тень. Может быть, это Фируца, — дрогнуло сердце Константина. Ему захотелось и здесь выкрикнуть несколько зазорных частушек, придуманных им, чтобы отомстить за безразличие этой крохотной, чернявой, тщедушной и гордой, как павлин, девчонке, но он боялся Василикэ Сэлкудяну.

Константин глухо выругался, уставившись на освещенные окна, и стал припоминать одну за другой свои попытки смягчить сердце девушки. Все они были тщетны. Ни его статная фигура, ни весь его суровый, мужественный облик, заставлявший вздыхать многих девушек, не могли привлечь к себе хотя бы один любопытный взгляд Фируцы.

«Эх, почему я живу не в отцовские времена, — часто думал он, — тогда бы я ее не упрашивал, а взял бы — и все. Эхма!» Взбешенный равнодушием девушки, он однажды неожиданно схватил ее в объятия и страстно зашептал привычные, неотразимые, по его мнению, любовные слова:

— Голубка моя, козочка, пинай меня ногами, только дай поцеловать тебя… хоть разочек.

Но Фируца метнулась, выскользнула, словно вьюн, и бросилась бежать, крикнув:

— Постыдился бы, полоумный.

На другой день Василикэ Сэлкудяну поймал его около кооператива, взял за плечи, встряхнул и зарычал сквозь стиснутые зубы:

— Если еще раз подойдешь к моей дочке, дух вышибу! Слышишь?

Константин, хоть и был парень здоровый и не трус, побледнел. Своим кулаком Сэлкудяну мог вола свалить.

— Баде Василикэ, — бормотал он, злясь на собственную робость. — Я ничего худого не думал. Ведь я хочу жениться на Фируце.

— Молчи! — взревел Сэлкудяну. — За сына Крецу дочь не отдам, хоть ты ее в шелках води. — Потом добавил спокойнее: — С тобой не хочу дела иметь. А с твоим отцом есть у меня счеты. Но смотри, береги свою шкуру, как бы не пришлось мне поквитаться и с тобой.

Константин кое-что знал о счетах, которые были у Сэлкудяну с его отцом. Во время засухи Сэлкудяну попросил у Крецу в долг миллион леев[10], оставив в залог часть сада и лошадь. За одну лошадь можно было получить десять миллионов, но Василикэ не хотел ее продавать. Крецу, послушавшись своего кума, Нэдлага, заставил Сэлкудяну подписать еще и вексель на три миллиона. А потом не вернул ни лошади, ни сада. Лошадь он продал в Брецке не то за восемь, не то за девять миллионов, да еще подал в суд о взыскании долга в три миллиона. Константин про себя сознавал, что отец совершил подлость, но что делать, если Сэлкудяну оказался дураком, а Крецу — умным? Хоть и был он всего лишь плюгавым старикашкой, однако умом и хитростью в подобных делах мог любого перешибить. Этим, и, пожалуй, только этим, восхищался Константин в своем отце. «И к чему это мешать отцовские дела с любовью молодых?» — думал он.

— Душа Константин! — тихо и осторожно окликнул его Лазэр Бимбо, первая скрипка.

— Чего?

— Мы пойдем, душа Константин, поздно уже, нас жены дожидаются.

— Идите вы к черту, вороны![11] Оставьте меня в покое…

— Послушай, душа Константин, ведь мы для тебя целый день играли.

— Ну и что, если играли?

— Ведь уговор-то был?

— Идите к черту. Нет у меня желания разговаривать.

И он лег на спину, глядя на звезды. Музыканты затараторили что-то непонятное. Потом Лазэр подошел к нему и снова заговорил:

— Душа Константин, не насмехайся ты над нами. Ведь надо детишкам поесть принести. Поздно уже. Мы договаривались, что ты заплатишь нам четыреста пятьдесят леев — по полторы сотни на брата.

— А если я не хочу?

— Нельзя не хотеть.

— Ха-ха! Ты что, в профсоюз пойдешь? А?

— Нет! В профсоюз я не пойду, а вот жена меня изругает.

— Ого-го-го! Ну ладно, берите.

Он бросил им две бумажки по сотне леев.

— Только две, Константин?

— А сколько? — Константин угрожающе поднялся.

— А за сколько мы уговаривались?

— К чертовой бабушке уговор. С цыганами я не договариваюсь.

— Нельзя, Константин! Нас жены ждут, заплати нам!

— Молчи, ворона! Как пырну ножом!

Музыканты отступили, шепотом советуясь между собой. Парень искоса поглядывал на них. Наверху, в окнах Сэлкудяну, погас свет.

— Не хочешь отдавать, Константин?

— Нет. Плохо вы играли, не все из клуба пришли.

— Константин, говорю тебе, заплати, пожалеешь…

— Помолчите, а то шкуру спущу. Убирайтесь отсюда!

— Руки коротки, кулак!

— Что-о-о! — И, покачиваясь, он двинулся на них, но не догнал и лишь услышал вдалеке их проклятия.

Он тоже пошел назад, в долину, к дому Выша.

Истина не ждала его. Лампа была погашена. Наверное, спала. Он стучал в окно, выходившее в сад, пока не услышал сонный голос:

— Кто там?

— Я.

— Это ты, Константин? Погоди, выйду. Чего это ты в такую поздноту шляешься?

Споткнувшись, он вошел в дом. Истина зажгла лампу и задернула занавески на окне.

— Боже, да ты пьян! — Она схватила его за руку и усадила на кушетку. — Посиди здесь, я принесу немножко рассолу, выпьешь — в голове прояснится.

Константин удивился, что вид этой пышной женщины в одной рубашке больше не волнует его. Он подпер голову кулаками и вздохнул:

— Эх, мать моя, матушка! Подожгу я село!

— Брось, не подожжешь ты села из-за девчонки, — насмешливо сказала Истина, внося горшок с рассолом.

— Украду ее, натешусь, а потом посмотрю, как Сэлкудяну не отдаст ее за меня.

— Он и тогда не отдаст, а убить тебя — убьет…

— Это я убью Пантю.

— Смелости у тебя не хватит убить такого парня, как Пантя…

— Я их подожгу, когда они все в клубе соберутся!

— И что тебе, полегчает от этого?

— Хоть успокоюсь. Совсем успокоюсь… Черт подери эту жизнь! И кто ее придумал? Нескладно она устроена.

— Не кричи так. Услышат, плохо тебе будет.

— Кто услышит?

— А хоть учительница…

— Учительница? Хм! Учительница… Ха-ха… барышня… ха-ха-ха… Пусть слушает! — И он разразился безудержным, диким хохотом.

Волосы у Константина спадали на лоб, на висках выступил пот, мутные глаза были неподвижны. Жалкий вид парня рассмешил Истину.

— Слыхала? Только смотри не лопни от смеху. Ведь это меня, меня она в мужья не хочет…

— А кому ты нужен?

— Многие за мной гоняются.

— Только дурочки.

— Почему дурочки?

— Да так.

— Что? А ты за мной не бегала, Истина, дорогая? Ведь ты любишь меня.

— Любовь-то любовью, а замуж бы за тебя не пошла.

— Почему?

— Случись так, что хоть в петлю лезь, тогда, может, и пошла бы. Что мне, забот, что ли, мало? Поставки большие, повинностей тьма, налог — хоть на телеге вози. Мне и так с тобой жить не плохо.

— Ха-ха-ха-ха, а ты не дура, только стерва, ха-ха-ха.

Истина смотрела на него с насмешливой жалостью.

— Здорово ты нализался! Пойди ляг, пройдет.

— Не лягу.

Он встал, осененный мыслью, неожиданно мелькнувшей в его возбужденном мозгу.

— Пойду к барышне, к учительнице…

— Ну тебя к черту, сиди, где сидишь…

Константин, покачиваясь, отступил шага на три. Лицо его исказилось и побледнело. Почувствовав, что у него выворачиваются все внутренности и что дом кружится вместе с ним, парень простонал:

— Худо мне…

— Худо? Погоди, ведро помойное принесу…

Пока Константина рвало, теплые руки женщины поддерживали его голову. Потом она вытерла ему лицо полотенцем, намоченным в холодной воде, раздела и уложила на кушетке на толстое шерстяное одеяло.

Во сне Константин бормотал угрозы. Она испугалась: «Ишь ты, хочет клуб поджечь… На это хватит его, дурака…»

* * *

Видя, что Саву каждый вечер, как только стемнеет, нахлобучивает шапку, берет палку и, буркнув: «Надо в клуб сходить», — пропадает на три-четыре часа, Мария стала задумываться. В пятницу, когда он снова взялся за шапку и потянулся за палкой, она стала в дверях и спросила дрожащим голосом:

— Чего это тебе нужно каждый вечер в клубе среди парней и девок? Уж не отнял ли господь бог у тебя разум на старости лет?!

Саву удивился и внимательно посмотрел на жену. Он понял, что тут недоразумение, которое надо выяснить безотлагательно, и ради этого можно даже немножко опоздать в клуб. Саву уселся за стол, предложил сесть и Марии. Жена осторожно подошла, с сомнением вглядываясь в него.

— Садись, — сказал он торжественно. — Ты знаешь, что я коммунист?

— Как не знать! Два года назад не спал, не ел по-человечески, пока не увидел, что у всех земля засеяна.

— Ну, так знай, что я коммунист не только для сева. Я коммунист, чтобы во всем помогать народу.

По лицу жены Саву увидел, что ей непонятны эти слова: в ее взгляде сквозило все то же сомнение. Тогда он терпеливо стал объяснять дальше:

— Помогать народу — это значит не только, чтоб было побольше хлеба для брюха и одежи срам прикрыть. Это значит и побольше учения для ума. Понимаешь? Для этого мы и организуем клуб. Поэтому я и хожу туда каждый вечер.

Мария насмешливо скривила губы:

— Да ведь учение-то только для парней да молодых девок!

— Да нет же. Оно для всех. И тебе тоже не грех бы туда пойти. Ну-ка, подай пример.

Мария растерялась. Этого она никак не ожидала. Она еще что-то говорила, а сама уже торопливо накинула на плечи черный шерстяной платок, заперла дверь в сени и поспешила за Макавеем.

А через несколько дней Мария по дороге в клуб постучала в окно Розалии Кукует. Розалия испуганно высунула голову в завязанном под подбородком платочке.

— Что такое? Что случилось?

Мария позвала ее с собой. Она чувствовала себя неловко, потому что среди молодежи не было ни одной женщины, с которой можно было бы словечком перекинуться. А так в клубе до чего хорошо! Ведь где молодежь, там и шутки, веселье бурлит, словно ручьи по весне, смех не затихает, люди все вместе ума набираются и уж так сдружились — водой не разольешь. Розалия колебалась: идти или не идти? Мамалыга на огне, муж ждет ужина, птицу нужно загнать… Да и люди что скажут…

— Бери с собой и Кукуета. Ведь и ваши девчата там.

— Вот если бы он пошел… Право, не знаю…

Розалию одолело любопытство, а Кукует не устоял перед уговорами женщин. Вскоре на лавках, тянущихся вдоль стен, все чаще стали пристраиваться и пожилые люди: Глигорэ Пантя, который стал ходить, потому что тут читались книжки его сына; Яков Кукует, который приходил потому, что там были и его дочери, и потому, что ему самому интересно было послушать про разные диковинные вещи; старый Ромулус Пашка, которого теперь считали в клубе своим человеком.

Было начало декабря, и скука долгих зимних вечеров гнала людей из дому. От прадедов крестьяне переняли обычай проводить эти вечера у соседей. Молча просиживали они и час и два возле печки, пристально глядя, как играет огонь, и лишь изредка перебрасываясь словцом о погоде, о злой судьбине, о робких надеждах. Праздником было, если случайно находился сказочник. Реальный, тяжкий мир исчезал, и люди переносились в чудесную страну, где жил мужичок с ноготок, восхищаясь, что такой же, как они, крестьянин летает на коне, ноздри которого пышут пламенем, и одолевает змея и что такая же, как и их жены, крестьянка вылечивает любые раны разрыв-травой. Когда же чудесную страну заволакивал дым, поднимающийся от очага, люди, растерянно вздыхая, вновь возвращались на эту черную, проклятую и любимую землю. И уже поздно ночью, вернувшись домой и вытянувшись на жесткой постели, они долго лежали с открытыми глазами, глядя в темноту.

Теперь они ходили в клуб, молчаливо радуясь тому неведомому, что открывалось перед ними.

Сквозь приглушенный рокот людских голосов слышался ясный, певучий голос Аны:

— Товарищи, начнем чтение. Сегодня будем читать про Митрю Кокора…[12]

Шум затихал. Старики поворачивались здоровым ухом к Ане, молодые упирались локтями в колени, женщины складывали на груди руки, а девушки забывали свои пылающие ладони в каменных кулаках парней.

Чтение тянулось далеко за полночь, люди переживали страдания Митри. Когда жандармы схватили и избили его, из угла послышался резкий голос:

— Это у нас в Ниме было.

— Как это у нас? Испокон веку никакого Митри Кокора у нас не бывало, — ответил другой голос.

Все затихли, внимательно слушая.

— А я тебе говорю, что у нас. Это же Яков Кукует. А избил он Крецу за то, что тот ему недоплатил, а жандармы его схватили и все ребра пересчитали. Было ведь, Яков?

— Было, — не совсем уверенно подтвердил Кукует. — Так избили, что три недели лежал. Даже поп приходил.

— Нельзя с вами по-людски говорить. В книжке ни про какого Кукуета не написано. В книжке про Кокора.

— Про Кукуета, только ему другое имя дали.

— Ладно уж, помолчи! Зачем ему другое имя давать, когда у него свое есть? Эй, Кукует, ты Митря Кокор будешь, что ли?

— Да нет. Только со мной точь-в-точь так было.

* * *

Старику Висалону Крецу не пришлось долго ломать себе голову, чтобы понять смысл всех событий, происходивших в деревне за последние годы. Его острый ум давно постиг, что ни ему, ни его домашним, к которым он уже давно охладел, но с которыми, помимо своей воли, был крепко-накрепко связан, хорошего ждать нечего. Позади осталась тревожная, беспокойная жизнь, полная жадной, безудержной погони за богатством. Приходилось сталкиваться с людьми посильнее его самого, — с Нэдлагом и со всем его родом, не знающим никакой жалости. Открыто бороться с ними Крецу не мог, и единственным оружием против звериной жадности и слепой, неукротимой силы крестника служила ему лишь гибкость его ума. И Крецу удалось не только сохранить землю, унаследованную от родителей, но и еще прикупить. Он искал для себя сильных хозяев и нашел их в лице либеральной партии, которая нуждалась в своих людях в этих местах. В течение ряда лет они с Нэдлагом сменяли друг друга на посту примаря[13]. Они ненавидели друг друга, но вынуждены были друг другу помогать. В эти беспокойные годы Висалон Крецу приобрел большой опыт в делах, которые не терпели солнечного света, но давали большие доходы. Он научился распознавать опасность, как дикий зверь острым чутьем узнает, что приближается враг. Даже теперь, когда он весь высох от старости и искривился, словно ствол грушевого дерева, когда он еле двигался и руки и ноги у него дрожали, мозг его работал безотказно, непрерывно изыскивая средства сопротивления новым порядкам, которые железным кольцом сжимались вокруг него. Он чуял опасность даже в самых обычных делах, совершавшихся в деревне. Висалон был слишком стар, чтобы надеяться на счастливый поворот в жизни. Его холодный ум, не подвластный страстям, говорил ему, что, сколь бы ни было твердо его решение сопротивляться, наступит время — и в один прекрасный день отберут у него все богатства, так же как отобрали землю у Мудра. Он понимал, что новую силу не одолеешь никакой хитростью, и его не интересовал источник этой силы. Он видел ее в договоре, который должен был заключить со своим батраком Ионом Георгишором, вторым сыном Фырцуга, в процессе с Ромулусом Пашка, который он проиграл, в том штрафе, который он заплатил за то, что не засеял добротным зерном свою же землю в Дупэтэу, в пшенице, кукурузе, мясе и молоке, которые он должен был продавать в сельскую кооперацию, и во многом другом он видел олицетворение той силы, которая надвигалась на него.

Висалон Крецу ненавидел эту силу. В его злобной душе, которая не смягчилась и в старости, не было места ни для какого другого чувства. И чем яснее он понимал бесполезность всякого сопротивления, свое бессилие изменить неумолимо прямой путь этих людей, которые стремительно наступали на него и говорили: «Отойди в сторону, это наша земля, это наш труд», — тем сильнее разгоралась в нем ненависть. Эту поднимающуюся силу, которая постепенно сдавливала, душила его, он видел и в клубе на пригорке и поэтому не торговался с Константином, когда тот попросил у него денег для музыкантов и вина для танцоров.

Висалон Крецу удивлялся, что после воскресенья с танцами и выпивкой у него во дворе все еще продолжает по вечерам гореть огонь в клубе. В пятницу вечером, после ужина, когда Константин собрался уходить, он окликнул его:

— Константин, погоди минутку.

Висалон был рыжий, сухощавый, сгорбленный старик. Ему было уже за семьдесят, но ходил он всегда в чистой, ладно пригнанной одежде — белой, без единого пятнышка рубахе, отглаженной сермяге и безрукавке, в крестьянских белых штанах, плотно облегавших худые кривые ноги. Его покрытые красными и желтыми пятнами щеки высохли и стали похожи на пергамент. Говорил он бесцветным слабым голосом, жалобно, словно вечно плакал.

— Сядь, поговорим.

Он смотрел на сына мутными старческими глазами, без всякого намека на отцовскую гордость его юношеской красотой. Недовольный Константин уселся. Видя, что старик молчит и рассматривает его, словно лошадь на базаре, он грубо спросил:

— Ну что?

— В воскресенье больше не будешь танцевать?

— Нет.

— Почему?

— Не окупается.

— Почему не окупается?

— Да народу мало, а кого я ждал, не пришла.

— Эта сушеная слива, дочка Сэлкудяну?

— Она самая.

— Ну и дурачина же ты, сыночек. — На лице Висалона не появилось никакого выражения, и голос оставался таким же бесстрастным, скрипучим, только зло заблестели глаза. — Дурачина ты.

Но, видно, сын привык к отцовской ласке и невозмутимо ответил:

— Это уж мое дело.

— И мое.

Парень нагло и бесстыдно захохотал.

— Уж не втюрился ли ты в Фируцу? — спросил он.

— Нет, сыночек. Возись с этой лягушкой. Я не вмешиваюсь. А вот танцы — это дело и мое.

— Тебе пришла охота поплясать?

— Охота или неохота, а в воскресенье устрой танцы!

— Устраивай сам! — Парень встал, надевая шапку. — Мне некогда.

— Погоди, Константин, погоди!

Парню не терпелось, но он невольно испугался голоса старика, похожего на шелест смятой бумаги, и его злых глаз. Он снова уселся на стуле.

— Ты как думаешь, почему я тебе давал вино и деньги на цыган?

— Выжил из ума, вот и все.

— Ты так думаешь?

— Так.

— Я же говорю, что ты дурак.

— Для этого ты меня и задержал?

— Нет. Погоди, я тебе скажу, зачем я тебе давал вино и еще дам в воскресенье, почему я дал тебе денег на цыган и еще дам. Послушай меня. Я еще не выжил из ума, и тебе многому нужно поучиться у меня.

— Слушаю! — сказал Константин, а сам поднял глаза вверх и стал считать щели на потолке.

— Там, на взгорке, в доме твоего крестного, они хотят открыть клуб. Каждый вечер там лампа горит, книжки читают, газеты.

Константину надоели эти рассказы про клуб. Он приходил в ярость, как только вспоминал о нем. Его самолюбие не могло перенести унижения, которому его подвергли «эти самые» оттуда. У него потемнело в глазах, но он превозмог себя и крикнул:

— А мне что! Пусть читают, пока не ослепнут.

— Нет, пусть не читают.

Парень вздрогнул от нахлынувшего смутного воспоминания, словно втянувшего его в быстрый водоворот. Но до него снова донесся скрипучий голос старика:

— Ты знаешь, про что теперь газеты пишут?

Не сразу сообразил Константин, куда отец клонит, и подумал: «Старый хрыч меня еще учить хочет».

— Нас ругают, — ответил он, улыбаясь.

— Ругают нас и дурней против нас поднимают. Хотят кусок хлеба изо рта вырвать и подушку из-под головы вытащить.

Константину стало совсем весело. Отец всегда с тех пор, как он его помнил, плакался о куске хлеба и о подушке для головы: «Заскрипела скрипка, черт его подери!»

— А чего ты хочешь? Газеты запретить?

— Да хотя бы чтоб не читали. Пусть остаются дураками.

— А тебе что за польза от дураков?

— Польза есть. Ведь богатство наше дураками создано, дураками и держится. Когда все станут грамотеями, садись тогда на мамалыгу.

— Я вижу, ты помирать собрался.

— Константин, не каркай, будь ты неладен, негодный! Слушай меня. — Старик сделал над собой усилие, чтобы сдержаться, и голос его задрожал. — Ты знаешь, что сказал мне этот сопляк Томуца?

— Никулае?

— Никулае. Он сказал: «Баде Висалон, отдай лучше поле в Нирбе кому-нибудь другому, а нам заплати за пахоту и за посев и семена нам верни». — «Что так?» — говорю. «Да так, исполу теперь никто не работает. Закон не дозволяет». — «Что закон, плюнь на него, мы сами договоримся, до сих пор мы и без закона хорошо ладили!» — «Да нет, — твердит мамалыжник, — нельзя на закон плевать, ведь он наш, и мы хотим жить лучше, чем раньше». Тут я разозлился. Спрашиваю: «Где это ты всего набрался, умник ты этакий?» — «А уж это мое дело», — отвечает, а сам так глядит, будто съесть меня хочет. Понял теперь?

— Понял, — пробормотал, смешавшись, Константин.

— Сказал я ему, чтобы отца прислал. Думаю, у старика-то ума нет. А тот тоже: «Не хочу больше исполу». — «А как же?» — спрашиваю. «За четыре пятых», — говорит. «Так, Гаврилэ. Ведь мы свои, не пристало нам теперь ссориться». А он смеется. «А почему и не поссориться, коль на то пошло? Ты кулак, а я бедняк. Свои не свои, а до сих пор я на тебя работал ни за ломаный грош. Больше не желаю». Я его спрашиваю: «Кто вбил тебе в голову эту дурь, божий ты человек?» — «Это не дурь, а справедливость». — «Вот как?» — «Да». — «Это ты так думаешь, Гаврилэ?» — «Не один я. И другие. И Лина, и сыновья мои. Я и с Макавеем и с Кукуетом говорил в клубе. Вот соберемся там вечером и разговариваем. Там мне все и растолковали».

Старик говорил медленно, с трудом. У него даже слезы выступили на глазах от злости.

— Что ж ты сделал?

— Пришлось пообещать ему четыре пятых.

— Чтоб ему ни дна ни покрышки, мамалыжнику!

Оба задумались и долго молчали. Потом Висалон снова заговорил бумажным, шелестящим голосом:

— Остались у меня только Строя и Горя. Да еще Георгишор Ион, только и он в клуб ходит. Теперь понимаешь, что там, на холме, наша погибель?

Константина пробрала дрожь. Теперь он все ясно вспомнил. Услышал тихий, вкрадчивый голос: «Организуют коллективное хозяйство. Выгонят твоего отца. И тебя следом». В глазах старика зажглись злые огоньки.

— Так будут в воскресенье танцы?

Константин посмотрел на него зелеными холодными глазами из-под полуопущенных век. Он понимал, что отец хочет использовать его в своих целях, которые казались ему смутными, да и недостижимыми, понимал и то, что необходим старику, без него тот ничего не сделает.

— Устрою… А мне что за это будет? — спросил он.

— Разве я тебе не дал белого сукна на штаны и денег, чтобы сшить их?

— За это я уже плясал один раз. А теперь что дашь?

— Ох, мать бесталанная, что родила такого подлеца! Ограбить хочешь? Ох, хоть бы тебя черная корова забодала! Ничего не дам. Так пляши!

— Задаром не буду.

— Ох, увидать бы тебя в гробу с цветами в головах, ведь только и знаешь, что меня грабить. Мало ты меня обчистил? Хочешь, чтобы я тебе сам дал, своими руками?

— Хочу.

Константин смотрел отцу прямо в глаза, нисколько не смущаясь. Он ненавидел его за то, что в его немощном теле еще теплилась душа, а он, молодой парень, у которого кровь кипит в жилах, должен попрошайничать.

— Ох! Ну чего же тебе дать?

— А кожу ту дай, хром.

— Какой хром?

— А что у тебя в клети спрятан, в закроме с пшеницей.

— А-а! Эту не дам. Из нее я себе сапоги сошью.

— Не дашь, не будет и танцев.

— Ох и подлец! Ох и жизнь моя несчастная! Бери ее, бери, только сгинь с глаз моих.

— А деньги на цыган?

— Дам, только пригласи самых лучших. Бимбо пригласи.

— Они сюда и носа не покажут, — засмеялся Константин.

— Почему?

— А я им две сотни недодал.

— Ох, Константин, сыночек, учись у меня, на отрубях не разбогатеешь.

V

Однажды вечером, в конце первой недели декабря, у дверей клуба, пронизывая темноту ослепительными фарами и глухо урча, остановилась маленькая машина. В одно мгновенье клубный зал опустел. Больше всех вокруг машины суетились мальчишки, дивясь на нее, трогая фары, восторженными глазами рассматривая шофера — существо, которому подвластны таинственные силы.

Из машины выпрыгнул молодой горожанин в широком плаще с непокрытой головой и поздоровался. Спросил заведующую клубом.

— Эй, Ана!

— Ана, тебя какой-то господин спрашивает!

— Ана, Ана!

Ана выбежала на крыльцо. Сидевший в углу Петря встал и направился к двери.

— Очень рад, что нашел вас здесь, — заговорил горожанин, пожимая руку Аны. — Вы не беспокойтесь. Продолжайте, продолжайте.

— А мы почти кончили.

Все потянулись обратно. Первой вошла Ана, за ней молодой человек, потом, толпой, все остальные. Расселись как попало. Наступила тишина.

При тусклом свете лампы Ана узнала инструктора из Тыргу-Муреша и испугалась. «За отчетом приехал. Потребует к ответу при всем народе. Что я тогда скажу?» — в страхе думала она.

Но молодой человек сидел спокойно, улыбался и ждал, время от времени приглаживая длинные рыжеватые, вьющиеся, точно шерсть молодого барашка, волосы.

— Пожалуйста, читайте дальше. Меня будто здесь и нет. Можно закурить?

— Да… — смутилась Ана, пытаясь собрать разбегающиеся мысли.

И снова наступило молчание. Подростки смотрели на инструктора с нескрываемым любопытством, так же, как только что на машину и на шофера. Девушки оживленно шептали друг другу на ухо, что он красивый и видный мужчина, а парни восхищались его волосами и сильной бронзовой шеей, которая выглядывала из-под воротника расстегнутого плаща. Ана же все ожидала, что он спросит: «А как дела с детальным отчетом?»

— Значит, мне лучше уйти, раз вы не можете работать при мне. Я пойду. Приеду в другой раз, когда пригласите.

Он встал и, все так же улыбаясь, застегнул плащ.

— Да что вы, товарищ. В лесу мы живем, что ли? — послышался голос Макавея, который выбирался к свету, работая локтями. — Садитесь поудобней вот тут, а Ана будет читать, она у нас хорошо читает.

Дочитали до конца брошюру о пшенице, которую сеют в Советском Союзе: колос у нее величиной с ладонь, а в нем шестьдесят, а то и больше зерен.

Ана закрыла брошюру и, слегка покраснев, вопросительно посмотрела на инструктора. Он курил, прищурив глаза и глядя куда-то в пространство. Казалось, он ничего не видит и не слышит. Потом, словно очнувшись, он, улыбаюсь, посмотрел на Ану.

— Хорошо читаете! Очень хорошо…

Люди начали подниматься. Расходились не спеша, толпились у крыльца вокруг машины, вступали в разговор с шофером. Медленно спускаясь к деревне, они подолгу стояли на развилках. Видно было, как в темноте вспыхивают цигарки; словно издалека доносились голоса:

— Разве есть такая пшеница?

— Наверно, есть, раз в книжке пишут…

— Почему же у нас нету?

Кто-то нерешительно вздохнул.

— Да разве на наших холмах вырастет…

Наконец суровый голос решил:

— Если там есть, и у нас будет. В лучшем виде. Когда организуем коллектив, все будет, как в России.

Немногие оставшиеся в клубе пытливо рассматривали Ану и инструктора. Видно было, что они готовы отдать последнюю рубашку, лишь бы узнать, что произойдет дальше. На лавке возле стены Ион Хурдубец и Петря Нуку поджидали своих жен. Отяжелевшие веки Иона то и дело опускались, а Петря, подавшись вперед, чтобы не пропустить ни одного слова, не сводил с Аны глаз.

Все молчали. Это молчание стесняло Ану. Она еще не знала, о чем именно будет ее расспрашивать инструктор и что ей отвечать.

Саву Макавей считал, что здесь не место для разговора. Кто знает, какие вести принес с собой этот инструктор! Может, хорошие, а может, и наоборот. Если хорошие, то не поздно будет людям узнать их и завтра, а если худые, то лучше, если некоторые слабодушные и вовсе их не услышат. Ведь клуб еще хрупкий цветок, с ним надо быть поосторожнее. Он поднялся и подошел к инструктору.

— Я думаю, лучше пойти куда-нибудь, где поспокойней, и там поговорить, — предложил он.

— Прекрасная мысль.

Они встали и вышли из клуба вместе со всеми. Ана задула лампу, вышла последней. Запирая дверь огромным, словно кувалда, замком, она почувствовала, что рядом стоит Петря. Он молчал, но весь кипел и смотрел на нее уничтожающим взглядом. Ей бы шепнуть ему ласковое слово, погладить теплой ладонью по лицу, но она постеснялась и только поглядывала на него и, холодея, тревожно думала, что вот-вот ей придется давать отчет инструктору. Ей так хотелось прильнуть к мужу, сказать ему: «Не расстраивайся, Петря!» — но ее сковывала мысль о том, что́ надо бы сделать и чего она не сделала в клубе.

Спустились в долину, перебрасываясь самыми обыденными словами, удивляясь все еще хорошей, благоприятствующей сельским работам погоде. Машина шла впереди, со скрежетом подскакивая, покачиваясь на рессорах и поднимая клубы пыли. Одна за другой отделялись от группы тени и исчезали, удаляясь по едва белевшим в темноте тропинкам. Вскоре остались только Ана да Макавей, которые шли по обе стороны инструктора. За ними семенила Мария, жена Макавея, а позади всех плелся Петря. Из-под надвинутой на глаза шляпы он все время следил за Аной, как она, слегка покачиваясь, гордо и смело идет рядом со стройным инструктором. Петря видел, как она то и дело оборачивалась к гостю, слышал, как мелодично звучал ее голос, как она тихонько смеялась. Когда их тени сближались больше, чем, по мнению Петри, дозволено, какая-то сила, которую он не мог превозмочь, толкала его в спину, словно порыв ветра, и шаги его невольно ускорялись.

Дошли до двора Нуку. Остановились, продолжая начатый по дороге разговор, зашли в дом. Ана поспешно зажгла лампу и придвинула стол к кровати, чтобы всем можно было сесть. Инструктор, не торопясь, обвел взглядом комнату, внимательно рассматривая домотканые ковры, вышитые полотенца, тарелки, развешанные по стенам.

— Замечательный ковер! Это вы сами ткали?

По улыбке, не сходившей с лица инструктора, Ана догадалась, что он поражен, что ему все это нравится, и ощутила прилив гордости.

— Я.

— Да у вас прямо талант!

Ана засмеялась. Хоть она и не поняла последнего слова, но догадалась, что это должно быть что-то хорошее.

Она села на кровать между Петрей и Марией и по-ребячьи, доверчиво, без всякой робости посмотрела в глаза инструктору, который уселся против нее на стуле.

— Ну что ж, послушаем о клубе. Как там дела? — спросил он, думая про себя, что совсем не так уж хорошо, что у этой молодой энергичной женщины голубые глаза и нежный голос, который ему нравится.

— Ничего! — ответила Ана, улыбаясь. — Как видите, люди начали ходить в клуб.

Непрошеная мысль быстро исчезла, инструктор, как всегда, когда нужно было довести дело до конца, поставил все мысли на место, точно колесики и винтики хорошо налаженного механизма.

— Это хорошо, что люди ходят. Очень хорошо. Теперь нужно подумать, что же им дать.

— Мы читаем.

— Очень хорошо. А книги у вас есть?

— Есть. То есть это книги Симиона Панти. В клубе нет библиотеки.

— Гм! Давайте обсудим все по порядку. План работы у вас есть?

Голубые глаза Аны расширились и рот открылся, не произнеся ни слова. Плана не было.

Инструктор сразу понял, что ответа на вопрос не последует. Он и не настаивал и терпеливо выслушал обстоятельные объяснения Макавея:

— Собираются люди, читают, сказки рассказывают, загадки там, шутки, молодежь попляшет — и по домам.

— Не знаем мы толком, что надо, как надо, — начала Ана, и в ее напряженном голосе послышались и детская обида, и досада взрослого человека. — Никто не приехал показать, что да как. И вы — сунули мне в руки книгу для записи — и делай как знаешь. Ни спросить кого, ни посоветоваться, — а тут еще письмо прислали, что нужен детальный отчет, а…

— Ну, ну…

— …где я его возьму?

Ана вдруг почувствовала себя несправедливо обиженной, и в сердце ее закипело возмущение. Она была так рассержена, что почти кричала:

— Хорошо вам говорить — сделай, а потом спрашивать, почему не сделано. Хорошо ездить на автомобиле и раскланиваться, а потом морщить нос: «Ну, а вы что сделали?» А вы потолкуйте с людьми да послушайте: «А чего я в клубе не видел?» Ты их зовешь, а они тебе говорят: «А что мне там делать?»

— Товарищ Нуку, зачем же вы сердитесь? Ведь ничего еще не случилось. Я приехал не ругать вас. Приехал помочь. Не могу сказать, что вы много сделали. Но, положа руку на сердце, скажу — кое-чего вы достигли.

Глядя на Ану, инструктор думал, что этот заведующий клубом с белокурыми волосами, длинными ресницами и худощавым, симпатичным лицом — самый надежный из всех заведующих, каких довелось ему повстречать в своих поездках за последние недели. Ему трудно было бы объяснить, почему он так думает. Может быть, он угадал большую любовь к клубу в той страстности, с какой она защищалась, а может, потому, что ее голубые глаза смотрели так по-детски открыто.

— Я видел, как люди слушали ваше чтение. Это значит, что они будут слушать вас и тогда, когда вы от них потребуете вещей посложнее.

Ана смотрела на него немного испуганно и растерянно пожимала плечами.

— Теперь посмотрим, что нужно сделать в первую очередь, потому что всего сразу сделать нельзя. Так?

— Так.

— Ну вот, составим этот страшный план работы. — Инструктор засмеялся. От этого смеха разгладились морщины на лице Макавея, исчезла натянутость Аны. Они тоже улыбнулись и поглядели на белые странички лежавшей на столе записной книжки инструктора.

Сверху он написал крупными печатными буквами:

ПЛАН РАБОТЫ НА ДЕКАБРЬ 1949 ГОДА

Потом, прикинув приблизительно, сколько людей они могут собрать, решили, что с 15 декабря начнет репетиции танцевальный коллектив, а к 30 декабря хор должен разучить гимн республики и еще одну песню. Кроме того, решили организовать на другом конце села второй читательский кружок. После этого Саву Макавей и Мария ушли. Инструктор еще остался, чтобы объяснить Ане, как составляется недельный план, как нужно проводить репетиции, какие читать книги. Петря, проводив Макавея, бегом вернулся домой и забился в угол возле двери, усевшись на трехногий табурет. Оттуда он смотрел, как Ана и инструктор советуются, поглощенные своим делом, склонившись над записями. Щеки Аны все больше розовели по мере того, как ее давнишние мечты становились близкими, ощутимыми, с губ инструктора не сходила улыбка. Все это казалось Петре беззаконием. Наконец инструктор поднялся из-за стола и, надев плащ, собрался уходить.

— Хорошо, что вы привлекли утемистов, хорошо, что вам помогает товарищ Макавей. И обязательно сколотите актив. Ну, желаю успеха в работе.

Выходя, он пожал, по-мужски тряхнув, руку Петри, мысленно поздравив его с такой женой.

Вернувшись, Ана увидела, что Петря сидит за столом, уперев неподвижный взгляд в бумаги. Она даже вздрогнула от радости, подумав, что эти бумаги вызвали у Петри интерес.

— Замечательные планы, Петря. Ты слышал?

— Может быть.

— Тебе не нравится?

— А разве нужно, чтобы мне нравилось?

Голос Петри был полон мрачной, безграничной тоски, словно он хоронил невесту. Он уперся глазами в пол. Уголки его красивых губ горько поникли, подбородок вздрагивал, пальцы тряслись, хватая пустоту.

Ана подошла, прижалась к нему и подняла его голову. Поцеловала большие черные глаза, полные невысказанной печали, потом рот, щеки, потом опять глаза, которые ей были дороже всего на свете.

— Петря, дорогой, не расстраивайся.

— Будто есть кому дело, расстраиваюсь я или нет.

— Ты говоришь, словно я тебе чужая. Никак не пойму, что с тобой творится. Слова не скажешь, все вздыхаешь и так зло смотришь на меня.

— А что мне говорить? Кто меня спрашивает? Вы вот говорили целый вечер, будто одни и были. А мне хоть бы кто слово сказал. Твой господин…

— Ведь ты же знаешь, что он приехал из-за клуба…

— Правильно. Ты заведующая, а я — пустое место.

Больше он не произнес ни слова. Но ночью, просыпаясь, Ана слышала, как он тяжело вздыхает и стонет.

Все это произошло в пятницу.

В субботу вечером люди, пришедшие послушать о происхождении Земли и о зарождении на ней жизни, узнали новость: у них будет хор и танцевальный коллектив. Они будут петь в хоре и танцевать. Танцам радовались все. Молодежь засуетилась, ноги у всех словно сами собой заходили. Только Яков Кукует ерзал на лавке, пытаясь нахмурить свое длинное безусое лицо с реденькими бровями: дескать, я человек пожилой, а танцы — это только для молодых. Но когда парни пристали к нему, он, мол, знает все фигуры и самые лучшие припевки, Яков смягчился, поплевал на ладони и, всем на удивление, прошелся мелкой дробью, выделывая коленца из бэрбунка и выкрикивая: «Эхма!» Потом, усевшись на лавку, обнял Розалию за плечи:

— Знаешь, Розалия, и мы будем плясать вместе со всеми. Уж раз так надо…

С хором оказалось труднее. Зачем это всем вместе петь? Вот Ана хороню поет и Фируца Сэлкудяну, Георгишор или Макавей, а если их в ряд поставить, кто знает, какая мешанина получится — кто в лес, кто по дрова. Макавей из кожи лез, объясняя, что не будет каждый петь на свой манер. Одну песню все поют. Если это одна песня, возражали ему, тогда пусть один и поет, на одну песню и одного человека хватит.

Только напомнив о хоре из Кэрпиниша, удалось договориться, что когда все увидят певцов из Кэрпиниша своими глазами и услышат их пение, тогда и у себя хор организуют.

Самые же жаркие страсти разгорелись, когда стали подбирать пары для танцев. То парень не хотел танцевать с девушкой — недотрогой или неповоротливой, то девушки оказывались слишком разборчивыми и были недовольны партнерами, которых им предлагали. Трудно успокаивать пылкие сердца. Но старания и уговоры Макавея и мелодичный голос Аны мало-помалу ввели в берега и это половодье.

К вечеру Ана, Макавей и Симион Пантя заперли клуб и все вместе отправились в верхний конец деревни. Остановившись у дома Иоана Строя, они постучали в дверь. Здесь был второй читательский кружок Нимы, в котором по четвергам и субботам читал вслух Симион Пантя.

Когда по деревне разнеслось, что в клубе организуется танцевальный коллектив и руководителем его будет Хурдубец, в воскресенье с самого утра в ворота к Иону начали стучаться парни. Первым постучался Илисие Георгишор, Фырцуг.

— Эй, Ион, ты дома?

— Дома.

— Можно войти?

— Входи, мы давно уже встали.

В семействе Хурдубецев вставали до петухов. Первой поднималась старуха Феврония, а от ее воркотни просыпались и вылезали из-под одеял и остальные.

Фырцуг осторожно вошел, но, увидев, что все уже одеты по-праздничному, красиво и чисто, он успокоился, и движения его стали свободнее и непринужденнее. Сам он был подвижный, гибкий, хотя и низкорослый парнишка с красивым румяным застенчивым лицом. В особенности хороши были голос и ласковые карие глаза, нравившиеся девушкам.

— Садись, Илисие.

Ему пододвинули трехногую круглую табуретку.

— Каким ветром занесло?

— Да так, зашел поглядеть, как поживаете.

«Знаю я, зачем ты пришел, — весело подумала Мариука. — Небось пятки так и горят, когда узнал, что Ион пляшет в клубе», — но ничего не сказала и продолжала расчесывать свои черные волосы и прихорашиваться перед зеркалом и лишь улыбнулась своему отражению.

— Это ты хорошо сделал, — проговорил Ион, тоже повеселевший, будто он понял улыбку жены.

— Вижу, наряжаетесь, чтобы в клуб идти.

— Одеваемся. Да и ты как будто приоделся.

— Как-никак воскресенье.

— Вроде так.

Помолчали. Видно было, что паренек взволнован, но не знает, как начать. Ион, конечно, разгадал его заветную думу, но не торопился прийти ему на помощь.

— Как я слышал, — отважился Фырцуг, — в клубе большие новости.

— Очень рад, что ты слышал.

— Слышал я про одну штуку. — Думая, что теперь-то все пойдет как по маслу, Илисие тихо засмеялся, лукаво прищурив глаза.

— Да? Как я вижу, у тебя не только ноги, но и уши хорошие.

Паренек немного смутился. Он понял намек Хурдубеца и горестно подумал: «И дернуло же мне плясать у Крецу… Голова моя, головушка!»

— И у других ноги хорошие, — пробурчал он.

— Благодаренье богу. Хватает. — Хурдубец решил не щадить Фырцуга. — Вот мы и организовали танцевальный кружок.

— Да? Организовали?

— А ты об этом не слыхал?

— Нет, кажись, слыхал и об этом… — тихо пробормотал Георгишор, сразу потеряв всякую надежду. «Не возьмет он меня в кружок. Напрасно пришел».

— Да, да. Организовали кружок.

— Правда? И много народу будет танцевать?

— Нет, не так уж много. А нам много и не нужно. Мы выбрали самых хороших плясунов из всей деревни.

Хурдубец едва сдерживал смех, который нет-нет да и проглядывал в уголках рта, словно непоседливый цыпленок из-под крыла клуши. Мариука же никак не могла причесаться, она обняла зеркало и прислонилась лбом к стене, чтобы втихомолку посмеяться. Феврония варила мамалыгу и готовила на завтрак яичницу и брынзу, старик Тома Хурдубец и целая куча ребятишек с интересом и вниманием слушали разговор двух страстных плясунов.

— Гм! А кто же у вас в коллективе? — закинул удочку Фырцуг.

— Ну, значит, бадя Кукует… — начал Хурдубец.

— А-а! Хороший плясун бадя Яков, — оживился Илисие.

— Хороший… Потом Симион Пантя.

— Тоже здорово пляшет.

— Здорово. Есть и другие. И девушки, и женщины. Там и Розалия Кукует, и их Ирина.

Фырцуг вздрогнул и торопливо спросил:

— Ирина? А с кем танцует Ирина?

— Да я точно не припомню, с кем она танцует.

— Так! Здорово вы их всех перемешали.

Этого он никак не ожидал. Ирина танцует с другим. И главное, неизвестно с кем, Хурдубец даже не припомнит. Хорошенькое дело, нечего сказать!

Немного успокоившись, Георгишор огорченно спросил:

— Сегодня тоже танцуете?

— Сегодня не танцуем.

— А почему?

— Нету в плане.

— Ага! По плану танцуете.

— По плану. А разве ты не по плану пляшешь?

— А я-то по какому плану танцую?

— По плану Крецу.

Некоторое время Георгишор не мог вымолвить ни слова. Опустив глаза, пристыженный, неподвижно сидел он на табурете. Потом мрачно пробурчал:

— Видно, так и пройдет вся моя молодость и не попляшу я больше ни разу.

— Почему не попляшешь? Ведь Крецу обещал каждое воскресенье танцы устраивать.

— Маху я дал. А больше туда не пойду.

— Почему же?

— Да так! Константин этот всегда пьяный, ругается так, что ребятам стыдно, не то что девушкам… А потом — он кулак…

— Ага… И до тебя дошло, что он кулак, — задорно вставила Мариука. — Немножко поздновато.

Хурдубец, вспомнив о своей совсем недавно прекратившейся дружбе с Константином, ответил более мирно:

— Да ты, Илисие, делай, как тебе вздумается…

— Я думал, раз танцуют в клубе, то, может…

Он поднял робкий, умоляющий взгляд. Ресницы его слегка вздрагивали. Но Ион Хурдубец молчал и смотрел на него с полнейшим безразличием. Тогда Илисие с трудом выговорил:

— Может, там и мне найдется место.

— Не знаю… Ничего не могу тебе сказать. А в клуб… приходи. Почему не прийти? Правда, Мариука, в клуб он может прийти?

— Может, может, — быстро проговорила Мариука, едва сдерживая смех.

— А в танцевальный кружок? — ни жив ни мертв выдавил из себя Фырцуг. — Неужто там ни одного местечка не осталось?

— Этого не знаю… Приходи, там посмотрим… Только помни, нельзя за двумя зайцами сразу гнаться.

Георгишор покраснел и тут же перевел разговор на другое. Посидев еще немного, он вышел, насвистывая веселый плясовой мотив.

В это же утро Саву Макавей решил сходить к Висалону Крецу. Нужно было выяснить несколько не терпящих отлагательства вопросов.

Он нашел Висалона в передней комнате. Тот сидел за столом, покрытым белой скатертью, и читал старую библию. Сузана, вторая жена Висалона, пухлая холеная женщина, лет на тридцать моложе его, высунула в дверь голову в черном бархатном чепце. Ее разбирало любопытство — кто это пришел к ним в гости в воскресенье утром? Увидев Саву Макавея, она поджала губы, словно съела зеленую сливу, и поспешно исчезла.

— Добрый день, баде Висалон!

— Доброго здоровья, Макавей. Садись. Садись вот сюда. Как дела? Давненько ты не бывал, видно, забыл.

Висалон Крецу хотел улыбнуться, но улыбка не получилась. По его бесцветному голосу нельзя было понять, что происходит у него в душе. Однако в глазах его Макавей прочитал, что старый разбойник боится его и наверняка догадывается, зачем он пришел.

— Это так кажется, что я забыл, а вот видишь, вспомнил про тебя и пришел повидаться, спросить, как твое здоровье, нет ли нужды в чем. И еще подумал, что нет ничего худого, если я впредь буду почаще к тебе захаживать, спрашивать о том, о другом.

Висалона трудно было обмануть ласковым выражением лица. От мягкого голоса Макавея, от его вкрадчивых слов, от взгляда этих выцветших глаз не однажды сердце Висалона обливалось кровью. Он понимал, что и теперь Саву пришел не для того, чтобы только справиться о его здоровье. С тех пор как Макавей связался с коммунистами, уравновешенный и кроткий характер этого человека стал вдруг колючим и нетерпимым. И сейчас Крецу ожидал какого-нибудь подвоха. Он вздохнул, возведя глаза к потолку.

— Заходи, Макавей, не забывай нас. Мы всегда тебя принимаем с открытой душой.

— Я вот и думал как раз про открытую душу… И еще подумал, что раз ты открыл душу, то, значит, решил открыть и амбар.

Макавей засмеялся, будто он и вправду пошутил. Однако глаза его не смеялись, а испытующе смотрели на сморщенное, высохшее лицо Крецу. Саву обрадовался, когда увидел, как шевельнулся испуг в зеленых, словно покрытых ярью, глазах старика.

— Хе-хе, — захрипел Висалон, усмехаясь. — Ты все такой же шутник, дорогой Макавей.

— Уж такой у меня нрав, баде Висалон, веселый и легкий.

— Это так, это так. Ты всегда был хорошим человеком.

— Свежий хлеб всегда хорош.

— Вот именно.

— А теперь хлеб зачерствел. Сухарь получился. Зубы об него обломать можно.

— Хе-хе, опять шутки шутишь, Макавей. Только я не пойму, с чего это ты про амбар помянул.

— А я удивляюсь, почему ты не понимаешь. Ведь такого ума, как у тебя, во всей округе не сыщешь.

Макавей снова засмеялся, но зло, холодно. Он вспомнил свою безрадостную молодость, когда этот высохший старик был еще в полной силе и кричал на него с крыльца: «Поворачивайся, лежебока! За что мамалыгу ешь? Чтобы лодыря гонять?» А теперь сидит перед ним, на вид совсем немощный, и произносит медовые речи. Ему теперь не до крику, злоба и ненависть бродят в его сердце, точно сусло, и лишь едва пробиваются сквозь зеленые мутные глаза. Старик похож на тех коварных собак, которые, пока ты смотришь на них, лежат, распластавшись, на земле, а как только отвернешься, бросаются тебе прямо на спину. Вот и Крецу делает вид, что ничего не понимает, прикинулся дурачком, будто это может спасти его от участи волка, попавшего в западню.

Висалон молчал, выжидая. Быстрыми взглядами искоса он оценивал сидевшего перед ним низкорослого, крепкого, еще сильного старика, опиравшегося о стол тяжелыми руками рабочего человека, — огромными, черными, со вздувшимися венами. Когда-то Висалон избивал этого человека и кричал на него. Теперь он боялся и в глубине души его ненавидел. Висалон все ждал и ждал, готовый защищаться. Вдруг он снова услышал негромкий хрипловатый голос Саву Макавея:

— Вот что, баде Висалон. Нужно открыть амбар и сдать поставки кукурузы. Ты мало сдал. А подсолнуха и вовсе не сдавал. Завтра к вечеру получишь квитанцию.

О поставках Крецу сразу подумал, как только увидел входящего Макавея. (Саву Макавей был уполномоченным Временного комитета.) Когда же Макавей упомянул про амбар, Крецу понял, что ему не отвертеться. Он вздрогнул, и все морщины на его лице перекосились.

— Макавей, дорогой мой, да ты же знаешь, что амбар мой давным-давно пуст.

— Амбар-то, может быть, и пуст, а несколько полных ям найти можно.

— Да нету у меня, дорогой. Нет ни зернышка. Подсолнух я весь людям роздал.

— Баде Висалон, подумай, ведь ты стар, и врать тебе не к лицу. Там, где каждое воскресенье гулянка с музыкой да вино с закуской, там и зернышко найдется.

— Пусть не будет мне счастья на этом свете, Макавей, пусть не будет мне и успокоения на небесах, если я вру. Не веришь?

— Чего о вере говорить, когда закон есть. Закон правильный, умный, просто так его не обойдешь. Ни на зернышко не обманешь. Сдаешь поставки — хорошо. Не сдаешь — хуже. Закон — попробуй нарушить его… Жалко мне было бы видеть, как тебя таскают по судам и сажают в тюрьму.

— Да что же мне делать? Ведь нету у меня! Украсть?

— Теперь красть труднее, чем в твои времена.

— Что же мне делать? Господи, что же делать-то?

— Сдай поставки.

— Ох ты, боже мой! — И из глаз старика полились слезы.

Макавей не удивился слезам Висалона. «Был бы на свете господь бог, Висалон и его бы вокруг пальца обвел», — подумал он.

Висалон превозмог свое волнение, и руки его уже не дрожали. Говорил он теперь медленно, тяжело дыша. «Жги, проклятый! Жги меня, как на огне, и радуйся, — думал старик. — Будто это тебе на радость. Все равно никакой пользы. Только зависть свою потешишь. Проклятый!»

Однако Висалон ошибался. Макавей не завидовал. Макавей ненавидел Висалона, как и Висалон его. Но радовался Саву тому, что закон, которым он прижал этого кулака, выражал то, к чему и сам он стремился всем сердцем.

— Не будем больше распространяться, баде Висалон, — ласково заговорил Макавей, — чем больше слов, тем меньше толку. Завтра отвези поставки в Брецк. Знаешь, сколько за тобой? Пять тысяч килограммов кукурузы. Шестьсот килограммов подсолнуха. За все, что сдашь государству, тебе заплатят. Привезешь больше — не обидимся. Привезешь меньше — будем обижаться.

Крецу не отвечал. С самого начала он знал, что ему не отвертеться, но все-таки возражал и плакался. И теперь все в нем восстало: «Ни одного зерна не дам, ничего не дам, пусть хоть вешают!» Про себя-то он знал, что отдаст все до последнего зернышка, потому что люди эти могут найти у него и побольше и тогда уж не простят.

Всю жизнь он торговался с кем-нибудь из-за чего-нибудь, из кожи лез, каким бы маленьким ни казался барыш. Никогда ничего не выпускал из рук, пока не поторгуется, сто раз не побожится, не поругается, не поплачется. Как же теперь должен был он кипеть, когда с него, можно сказать, кожу снимали и отдавали врагам!

Макавей, не дождавшись ответа, тем же хрипловатым голосом спросил:

— Ион Георгишор все еще у тебя работает?

— У меня.

— Сколько ты ему платишь?

— Как положено по договору.

Крецу отвечал нехотя, хмуро. «Чего он, сатана, ко мне в душу лезет? Хочет и этого батрака отобрать?»

— А где он спит?

— В коровнике.

— Пусть он больше не спит в коровнике. Пусть спит в доме, он ведь человек, не скотина.

На мгновенье в голосе Макавея прорвалась ненависть. Но он сдержался и неторопливо продолжал прежним ласковым, ровным голосом:

— Я слышал, что ты опять отдал землю исполу. Это нехорошо. Закон не разрешает.

— Ну что, Макавей, что тебе нужно? Чего ты лезешь в мою жизнь, бередишь мои раны?

— До твоей жизни мне дела нет. Я только говорю, что нехорошо сдавать землю исполу, это законом запрещается. А если ты закон нарушаешь, то уж тут я не могу не вмешаться.

Макавей снова засмеялся, выдерживая испепеляющий взгляд Висалона, затем поднялся, аккуратно надел шапку и вежливо попрощался.

— До свидания, — просипел Крецу и закашлялся.

Еще долго после ухода Макавея он яростным взглядом смотрел на дверь. Теперь, как никогда, жалел он о своей молодости, об утраченной силе.

Под вечер Илие Георгишор, отец Илисие, рассказывал людям, собравшимся у кооператива:

— Это тебе не просто танцы, как все танцы. Эти с приемами, как на военной службе. Муштра! Фырцуг! И командир есть — Хурдубец. Есть и музыка — я и Ромулус Пашка. Есть и генерал — Ана Нуку. Фырцуг!

Многие смеялись над Фырцугом, но валом валили в клуб, особенно по понедельникам и четвергам, когда бывали танцы.

Засветло собирались танцоры и народ, желающий посмотреть на них. Когда собирались все, Ион Хурдубец, который, как самый лучший танцор, был избран распорядителем, поднимался со своего места, брал за руку свою партнершу Мариуку и становился посередине комнаты. Около них образовывался широкий круг. Ион кивал головой — и выходили музыканты: Илие Георгишор, прозванный Фырцугом, и Ромулус Пашка с флуерами. Когда они появились впервые, все разразились громовым хохотом, потому что оба они были маленькие, и флуеры, которые они держали в руках, казались больше их. И в довершение всего Георгишор был худ, как спичка, а Ромулус Пашка — кругл, как бочка. Однако когда оба флуера заиграли, никому и в голову не пришло смеяться. Наоборот, каждый с трудом удерживался, чтобы не сорваться с места и не отбить каблуками дробь. Вскоре стало ясно, что музыканты — душа танцевального кружка. Георгишор выводил высоко и тонко, словно жаворонок, а Пашка вторил ему низкими, будто овечье блеяние, звуками. Иногда они сбивались с такта и играли вразнобой. Тогда все танцующие начинали словно припадать на одну ногу, и Хурдубец останавливался, злобно поглядывая на виновника, то есть на Ромулуса Пашка. Встревоженный Ромулус толкал локтем в бок Георгишора. Георгишор, словно его подхлестнули кнутом, вскидывал вверх голову вместе с флуером, испускал несколько коротких пронзительных звуков, и опять красиво и чисто лилась песня, будто родник из расщелины в скале. Тогда уж за ногами танцоров едва можно было уследить — так и мелькают, только в глазах рябит.

После того как музыканты займут свое место, Хурдубец подает другой знак — и из толпы выходят танцующие пары: надувшиеся от гордости парни, мужчины с усами до ушей, женщины с высокими прическами и в чепцах, девушки с длинными косами. Они выстраивались в круг возле Иона Хурдубеца и ждали. Ждать приходилось недолго. Хурдубец голосом учителя провозглашал:

— Инвыртита. Сегодня разучим, как танцует девушка, когда ее держишь за руку, и как она кружится, когда ее отпустишь.

И из всей инвыртиты только этим и занимались, пока все девушки не начинали кружиться, как одна.

Люди поначалу удивлялись этим порядкам и даже посмеивались над Ионом Хурдубецем.

— Так все и будем по одному месту долбить.

Ана сидела в стороне и наблюдала за плясками. Ей было видно, что пары между собой сталкиваются, путают фигуры, каждая танцует на свой лад.

— Если мы и на конкурсе так будем плясать, нас куры засмеют. Нужно танцевать организованно. Если вы знаете все колена не хуже меня или даже лучше, тогда и будем плясать, кто во что горазд. — Больше Хурдубец ничего не сказал.

Но танцоры не понимали, зачем повторять одно и то же, пока голова не закружится, или топтаться на месте, пока не откажут ноги.

— Не хуже тебя знаем.

— Давай на спор.

— Давай, — вызвался Илисие.

Хурдубец подал знак, и флуеры запели.

Лихо плясал Ион Хурдубец. Его тонкий стан, перехваченный широким поясом, вился, как веретено. Ион переходил на легкий шаг, слегка покачивался то в одну, то в другую сторону, вскрикивал и прищелкивал пальцами. А Мариука в раздувающейся сборчатой юбке волчком кружилась вокруг него.

После каждой фигуры среди зрителей вспыхивал шепот одобрения и восторга. Самые юные, которым еще не пришло время ходить на танцы, жадными глазами следили за пляской, запечатлевая в памяти каждое коленце, каждый поворот, каждый отбитый такт. Старики, усмехаясь, браво подкручивали усы и перешептывались: «Этак только в наши времена плясали!»

У Илисие Георгишора екнуло сердце, когда он вошел в круг. Видно было, что непривычно ему плясать под испытующими взглядами десятков глаз. Но он храбро вывел свою пару, Ирину Кукует, веснушчатую девчонку с длинноватым носиком, верткую, живую, как ртуть.

— И-и-их-ха-а! — крикнул Илисие своему отцу, который от волнения покраснел, как свекла, и никак не мог поймать ртом мундштук флуера. После первых же тактов Илисие пришел в себя. Ноги его отбивали дробь по глинобитному полу, он хлопал ладонями по коленям и по ляжкам, потом прищелкивал пальцами и протяжно вскрикивал. Девушка кружилась и прыгала вокруг него так легко, словно не ноги у нее были, а пружины.

— Глянь, глянь на Фырцуга! — восхищенно шептал кто-то.

Все шло хорошо, пока Илисие, раззадорившись, не стал подпрыгивать, пытаясь изогнуться в воздухе и пристукнуть каблуком о каблук, как Хурдубец. Люди засмеялись, потому что первый раз правый каблук угодил по левой икре, а второй раз ноги плясуна заплелись и он упал на колени, неожиданно сотворив земной поклон.

Из-за этого непредвиденного случая опозорился и Георгишор-старший: с перепугу откусил мундштук флуера, и инструмент замолк навсегда. Пришлось дожидаться, пока мальчонка сбегает за другим. К тому времени смех и колкие слова, которые градом посыпались на голову незадачливого танцора, утихли, можно было начинать первую репетицию.

* * *

Ана решила поговорить о хоре с Серафимой Мэлай.

Во вторую неделю декабря погода испортилась, предвещая снег. Потемневшее небо нависло над деревней. Улицы опустели. Люди сидели у печей, грелись у огонька. Серафима Мэлай тоже нежилась в тепле. От раскаленной чугунной печки шли горячие волны. Серафима лежала на постели, свернувшись клубочком, в приятной истоме среди груды подушек. Ее разрумянившееся лицо выглядывало из синего финского свитера с узорами, словно большой красный цветок.

Ана вошла, принеся с собой свежее дыхание морозного воздуха. Серафима повернулась на бок и, широко открыв глаза от удивления, слабо вздохнула:

— А-а-а! Добрый день, товарищ заведующая… Как дела?

Ана встала около кровати, заслонив собой окно. Без всякого смущения смотрела она на Серафиму.

— Хорошо. У меня к вам один вопрос!

— Да?

— Вы должны помочь нам насчет хора.

Серафима села на кровати. В ее серых глазах было недоумение, а уголки красных пухлых губ опустились.

— Какого хора, дорогая?

— Нашего хора в клубе. Вы ведь обещали.

Если сначала Ана удивилась, что учительница лежит, то еще больше она удивилась ее недоумению.

— Вы и хор организовали?

— Организовали, да некому дело наладить.

— И ты хочешь, чтобы я руководила?

— Да.

— Хм! Это было бы очень хорошо.

Серафима замолчала, исподлобья вглядываясь в глаза Аны, потом медовым голосом добавила:

— Я была бы счастлива им руководить.

Ана ждала. Она не очень-то верила учительнице. Пожалуй, даже совсем не верила. Краснощекое лицо этой женщины казалось ей злым и противным. Но для пользы клуба она готова была расцеловать это лицо, только бы Серафима согласилась руководить хором.

— Но, дорогая моя, я в этом ничего не понимаю. Мне очень жаль. Я бы с удовольствием организовала хор из крестьян, но у меня нет музыкального слуха.

— Чего нет?

— Музыкального слуха.

— А это что такое?

— Это… Как бы это объяснить, чтоб ты поняла… Уши у меня плохие…

— Вы глухая?

— Нет, дорогая моя, — понижая голос, добродушно промурлыкала Серафима. — У меня нет музыкального чувства, я не умею петь. Поняла?

— Поняла! Понять не трудно.

Ану передернуло. Тонкий голосок учительницы, холодный, стальной блеск ее глаз и усмешка на пухлых губах казались Ане неуместными, неучтивыми. «Змея подколодная!» — подумала Ана. Она с радостью хлопнула бы дверью и ушла, оставив учительницу хихикать одну, если бы речь шла не о хоре.

Невинным тоном Серафима добавила:

— Кроме того, я думаю, что вам не удастся организовать хор. Люди лишены всякой музыкальной культуры. Ничего из этого не выйдет.

Ана насторожилась. Она почувствовала под дружеским тоном учительницы пренебрежение. Подняв голову и глядя на Серафиму сверху вниз, она проговорила медленно, подчеркивая каждое слово:

— Я не знаю, что такое музыкальный слух и что такое музыкальная культура. Но я знаю, что вас прислал сюда народ, чтобы вы помогали народу.

— Дорогая моя, ну что ты сердишься? Я учительница. Политикой я не занимаюсь. Это не женское дело.

— Нет, это дело каждого. Придете вы или не придете — это тоже называется политикой.

В серых глазах Серафимы промелькнули страх и ненависть.

— Что ты хочешь сказать?

— А то, что вы должны прийти и помочь хору. Вы умеете играть на скрипке. Нехорошо держать свое уменье при себе.

— О, боже мой! Как ты можешь так говорить? — Серафима поднялась, чтобы не смотреть на Ану снизу вверх. — Может, ты думаешь, я не хочу, чтобы был хор? Но как я могу помочь, если у меня нет музыкального слуха? К тому же я не совсем здорова и не обладаю никакими педагогическими способностями в области музыки. Очень сожалею, что у тебя создалось превратное представление.

— Дорогая барышня, если не хотите, не приходите. Вы не бойтесь, мы не пропадем. Я ухожу. Вы, можете снова лечь.

Ана вышла, аккуратно прикрыв за собой дверь. Оставшись одна, Серафима задумалась. Потом поднялась, подошла к сундуку и достала футляр со скрипкой. Она вынула скрипку и, улыбаясь, стала затягивать колки до тех пор, пока не порвала все струны. Затем положила скрипку в футляр, а футляр — в сундук, бормоча под нос:

— Как тут организовать хор, когда на скрипке даже струн нету?

* * *

Выйдя от учительницы, Ана долго не раздумывала. Она отправилась в Кэрпиниш, сказав Петре, что у нее там дела.

Иоан Поп сидел, обложившись рапортами и докладами, и работал над планом посевов и запоздалым отчетом об уборке урожая. Когда она вошла, Поп поднял голову и улыбнулся щербатым ртом.

— Привет, Ана! Садись! Что поделываешь? Ну как ваш клуб?

— Плохо.

— Ну-ну…

И, снова склонившись над бумагами, он тут же забыл про Ану, погрузившись в путаницу цифр.

Ана некоторое время ждала, наблюдая, как он хмурится и пыхтит, потом спросила:

— Очень трудно приходится? — Голос ее дрогнул.

— А? — удивился он, потом, опомнившись, коротко рассмеялся и вздохнул: — Я и забыл о тебе. Здорово достается. Пропустить через неповоротливые мозги столько фактов и цифр. Иногда хочется все бросить и уйти. Но нельзя. Теперь нужно все самим делать. За господ слишком дорого приходится расплачиваться. Ну, не надо нюни распускать! С какой бедой пришла?

Ана вышла из дому с одной только мыслью — нужен руководитель хора. Но сейчас вспомнила обо всем.

— Мы организовали еще один читательский кружок и танцевальный коллектив…

— Ну, это не беда, а радость, — засмеялся Иоан Поп, сам развеселившись от своей шутки.

— Только, как говорится, нет худа без добра и добра без худа.

— Как это?

— Крецу тоже устроил танцы.

— Крецу? Подлец этот?

— Да, этот подлец в воскресенье собрал у себя народ. Даже из нашей молодежи кое-кто был.

— Сманил у вас всех танцоров?

— Всех не всех, а кое-кто польстился. Крецу вино выставил.

— Вино? — Взгляд Иоана Попа посуровел. Он начинал понимать. — А какое ему дело до клуба? — гневно спросил он.

— Видно, есть дело.

— Да, да. Что-то он задумал, подлец, черт его побери… Но как же быть? За глотку его не схватишь. Раскулачить его закон запрещает. Можно только ограничить. А как тут, к черту, ограничишь, чтобы он не плясал?

И Поп схватил кусок бумаги и, сердито ворча, сделал какую-то пометку.

— А с Истиной Выша как быть? Она-то ведь не кулачка?

— А что Истина?

— Ничего. Каждую субботу посиделки устраивает.

— Это по закону не запрещено.

— Так-то так. Только у нее вино и цыгане… Так что, видишь ли…

— Откуда же у нее деньги?

— А Константин Крецу дает.

— Опять Крецу?

— Опять.

— Значит, его нужно покрепче ограничить, чтобы неповадно было ему плясать.

— Вот если бы у нас…

— Это «если бы»? — перебил Иоан Поп, почесывая в затылке.

— Печки у нас нету. Чтобы согреться, в кулак дуем.

— А, черт подери! Это уже загвоздка!

Ана язвительно улыбнулась.

— Не худо было бы тебе взять еще одну бумажку и записать про печку.

— Бумажку, бумажку! А если я, честное слово, не знаю, откуда ее взять, эту печку?

— И дров у нас нет.

— Гм! Запишем и это.

— Нету досок на полы и для сцены.

— Н-да, сколько же нужно иметь, чтобы вас всем обеспечить!

— Пожалуй, многовато. Но мы перебиваемся, как можем, мы ведь не грудные ребятишки, а совет — не кормилица. Но вот что нам обязательно нужно, так это руководитель для нашего хорового кружка.

— А учительница что же?

— Не хочет.

— Как не хочет? Это ее обязанность — помогать клубу.

— Я ей говорила, а она не хочет… — И Ана рассказала подробно все, что произошло час назад на квартире учительницы.

— Так, так… Одно беспокойство мне от этой Нимы! По севу едва-едва догнали других, про поставки уж и не говорю! А теперь еще этот клуб!

Ана удивлялась, что он не только не выходит из себя, но даже посмеивается. И она продолжала говорить своим певучим голосом:

— Товарищ председатель, ты вот говоришь… А если в клубе все пойдет как следует, разве это не поможет при поставках?

— Ишь ты, гляди-ка! — искренне удивился председатель, и радостный огонек заплясал в его глазах, окруженных синевой от бессонных ночей. Он не поверил своим ушам. Неужели Ана сама додумалась? — Ты подала мне прекрасную мысль. Теперь посмотрим, как нам быть с руководителем.

— И не только с этим.

— Что? Тебе мало?

Ана снова улыбнулась и заговорила, словно подхлестывая его:

— Если бы ты не сидел столько времени, уткнувшись в бумажки, ты бы и сам все знал и мне незачем было бы тебе говорить. Так что нечего и сердиться.

— А я и не сержусь. Говори! — Однако он сердился. Взгляд его стал жестким, морщинистое лицо нахмурилось.

— Я так скажу: если мы будем думать только о том, как продвинуть вперед клуб, то мы немногого достигнем и от Нимы вам будет одно беспокойство.

— Так! Гм! Только беспокойство! Так! — Теперь председатель окончательно разозлился. Пальцы у него дрожали. В раздражении он едва мог свернуть цигарку.

Ана видела, что Иоан Поп весь кипит, но замолчать уже не могла. С ней произошло что-то странное, она словно опьянела. Все сомнения, волновавшие ее в последние несколько недель, вдруг исчезли. И возникло столь ясное понимание всего происходящего, что ей необходимо было его высказать. Пусть потом с ней делают что угодно. У нее было такое чувство, будто люди из Нимы послали ее рассказать председателю об их давних и теперешних трудностях. Промолчать было бы предательством. Взволнованная, она быстро говорила своим мягким, певучим голосом:

— Одной культуры недостаточно. Нужно поднять деревню, толкнуть ее вперед.

Председатель хмурился. Женщина была права.

— Как ты толкнешь Ниму вперед? — буркнул он.

— Видишь ли… — Ана насмешливо улыбнулась, — Тебе трудно понять, больно много докладов нужно сделать! — Она насупилась. — Вы здесь принялись организовывать коллективное хозяйство. Организуете его и разбогатеете. А о Ниме никто и не думает.

— Что же, и в Ниме организовать коллектив?

— А почему нет? Смешно тебе? А по-моему, нет ничего смешного. Может, в этом году мы и не сумеем организовать, может, и через год не сумеем, и через три, а через четыре, через пять лет будет в Ниме коллектив.

«Ну, что ей ответить? — думал Поп. — Права она. Что ей ответить?»

— Нужно, это ты правильно… Нужно. Мы подумаем.

— Подумай. Обязательно.

* * *

В первый же вторник после того, как Ана побывала в совете, в Ниму приехал Штефан Ионеску, самый молодой из учителей Кэрпиниша.

Его простая, медлительная речь, мешковатые движения, скуластые румяные щеки говорили о том, что он так и остался крестьянином, что узкая городская одежда стесняет его и носит он ее без всякого удовольствия. С собой он привез старую скрипку, бездонный мешок побасенок и безграничное добродушие. Глядя на его большой нос и слушая, как он оглушительно хохочет, все тоже смеялись, хотя в словах учителя ничего смешного подчас не было.

Когда он увидел, сколько народу ждет его, он смутился, но в скором времени уже со всеми был дружен, а в Ану влюбился с первого взгляда.

Сразу же, как только начались репетиции, все увидели, что он любит и людей и песни. Десятки раз он терпеливо повторял на скрипке мелодию, пока непривычный слух не усваивал ее, потом он снова повторял ее и добивался, что непокорные голоса, подчинявшиеся только движениям души, сливались в стройный хор.

Это был нелегкий труд, порой Штефан Ионеску, вспылив, бросал наземь косматую шапку и топал ногами. Это означало, что терпение его лопнуло, словно слишком туго натянутая струна. Крестьяне его полюбили потому, что чувствовали в нем своего, потому, что вел он себя с ними по-деревенски, шутил, похлопывал по плечу, потому, что после каждой репетиции играл на скрипке или пел своим сильным голосом олтенские дойны. И люди охотно шли на занятия кружка, слушали Штефана с уважением.

* * *

В субботу вечером, в конце второй недели декабря, в то время, как хор, радуясь приятному теплу, которое распространяла присланная советом печка, весело пел, стремясь одолеть олтенскую дойну со слишком быстрыми, непривычными переходами, — в доме Истины Выша старуха Крецу с кружкой подогретого вина в руке рассказывала, как однажды в Ниме появился оборотень, как он залез под мост, обернувшись собакой, как выпрыгнул оттуда и искусал Кэтэлину, которая с перепугу заболела и пролежала три недели. У слушавших от страха глаза лезли на лоб, но им не терпелось узнать, кого же еще искусал упырь.

На стуле со спинкой немножко в стороне сидела Серафима Мэлай и улыбалась своим мыслям. Она слегка опьянела от подогретого вина и разомлела в тепле и духоте. Грубая одежда крестьян, набившихся в комнату, распространяла острый, щекочущий ноздри запах, от которого Серафиму вначале тошнило. Теперь это прошло, и ею овладела сладкая истома. Отяжелевшие веки непреодолимо смыкались, а запахи человеческого тела, смешавшиеся с ароматом базилика и разогретого подслащенного вина, начинали даже нравиться, будя не такие уж давние воспоминания о детстве, которое протекало в доме ее отца, сельского писаря в Сынтиоане.

Серафима росла среди крестьян, но никогда не забывала разницы между собой, дочкой писаря, и ними. Даже совсем маленькой девчонкой, когда она еще бегала чумазая босиком по пыльной улице, одетая в простую длинную рубашонку, как и деревенские ребятишки, она уже чувствовала эту разницу. Она имела право кричать на других детей, как кричала ее мать на прислугу или прачку, а маленькие товарищи ее игр могли только слушать ее. За проделки Серафимы расплачивались другие; когда она ругалась, как взрослая, все восхищались ее умом, когда ругались другие дети, их драли за волосы. По воскресеньям ей надевали шелковое платьице, лаковые сандалии и повязывали на макушке бант, а после окончания службы священник с отеческой улыбкой протягивал ей просфору; другие дети и в воскресенье ходили разутые и раздетые, и им не позволяли даже притронуться к просфоре. Потом, уже в школе, она сидела на передней парте и, не слишком утруждая себя, получала первые награды, а крестьянские дети, как ни лезли из кожи, всегда отставали от нее. Еще яснее она ощутила эту разницу, когда подросла и не ходила уже босиком, разве только во дворе и по саду, и когда ей запретили играть с «мужиками». В конце концов она была барышня, а они крестьяне.

Разницы этой она не забыла и позже, когда в педучилище в Блаже студентки старших курсов издевались над ее «вульгарностью», презирая за то, что она мужичка. Ей было трудно избавиться от деревенских привычек — громко сморкаться, сопя, шумно прихлебывать суп, вытягивая пухлые губы, чавкать, обходиться без мыла и зубной щетки. Но она быстро обучилась употреблять в разговоре утонченные выражения, танцевать фокстрот и слоу-фокс, приятно улыбаться, есть курицу при помощи вилки и ножа, пить не оставляя на стакане губной помады и многому другому. Хотя и теперь, оставаясь одна, она сморкалась прямо на пол, затирая потом подошвой туфли, причмокивала губами, когда ела, и ходила в баню, только когда было настроение. Внешне же она всегда старалась быть нарядной и «изысканной».

В полусне слушала Серафима россказни старухи Крецу и думала: «Что за глупости! Как эти люди невежественны!» Но и эти сказки, полные суеверий, и потные от жары и волнения лица крестьян были исполнены тайной прелести и невольно трогали ее тем сильнее, чем недоступней она считала себя для подобных чувств. Она даже поглядывала время от времени в зеленые глаза Константина, которые от вина блестели больше обычного, и радовалась, что это будоражит и его и ее.

Истина тоже выпила кружки три вина, но ничуть не опьянела и неотступно следила за этими перекрещивающимися греховными взглядами. В глубине души она была уверена, что учительница только раззадорит парня, и на этом все кончится, но все же не могла смирить в себе беспокойство женщины, над любовью и счастьем которой нависает угроза. Серафима понимала, что Истина злится, и это ей тоже было приятно.

Константин Крецу попросил еще кружку вина и выпил ее единым духом, рискуя обжечь губы и язык.

Было около десяти часов. Старуха Крецу подробно рассказывала, как появился вурдалак, как завыла во дворе собака, заревела перепуганная скотина, запели проснувшиеся петухи, сами собой захлопали двери и калитки, как опасно было тогда ходить обочиной дороги и через мост, потому что мог схватить упырь. И в эту минуту дверь распахнулась, все, перепуганные, изумленные, обернулись — в дверях, улыбаясь, стоял Саву Макавей с закрученными кверху усами.

— Принимаете гостей?

— Заходи, заходи, просим!

— Будь ты неладен, Саву. Мы-то думали, вурдалак пришел.

— Про упырей рассказываете, — засмеялся, расправляя огромные усы, Макавей.

— Про упырей…

— Так. Когда не о чем рассказывать, расскажешь и про упырей. Что же еще делать? Где уж тут молчать, когда народу много и кружка с вином в руке!

— Правда, ха-ха, будь ты неладен, Саву, ловко умеешь речь поворачивать.

— А я ее и не поворачиваю, она сама во рту поворачивается. На то она и речь.

— Ха-ха-ха!

Люди смеялись, и не только из-за шуток Макавея, им хотелось избавиться от неловкости и страха.

Макавей не ожидал услышать рассказы про упырей. Он пришел посмотреть, что делают люди на посиделках у Истины. Думал побыть с четверть часа, а на другой день поговорить с каждым в отдельности из тех, кого там видел. Однако, услышав про вурдалаков, не мог удержаться.

— Эх, — весело продолжал Макавей, — хочу я сказать — вурдалак, а язык говорит — кулак.

Люди опять так и покатились со смеху, только Истина и Серафима метнули острый взгляд в угол, где сидел Константин. Тот побледнел и быстро сунул руку в карман. Серафима, очнувшись, следила за ним расширенными глазами, объятая нетерпением и любопытством. Истина протиснулась среди собравшихся и села на кушетку рядом с парнем, положив ладонь ему на колени. Константин медленно вынул руку из кармана и отвел руку женщины. Истина облегченно вздохнула и встала, чтобы налить вина в пустые кружки.

— Так вы не знаете, куда я речь веду?

— Не знаем.

— Ну, так я вам скажу. Раньше люди не так понимали слово «кулак», как теперь. Но кусаться кулак и тогда кусался, и больно. А теперь ему кусаться труднее стало, намордник на него надели. Правильно?

— Правильно, правильно. Давай говори дальше.

Не все собравшиеся смеялись: заметили, как вспыхнул Константин, и испугались. Но Макавей, казалось, и в ус не дул. Время от времени он сурово поглядывал на огнем горящее лицо Константина и продолжал:

— А если человек становится кусачей собакой, что говорят люди? Вурдалак.

Теперь уже молчали все, Макавей на мгновение умолк и добавил:

— Разве первый-то упырь из-под моста полез не в ворота Висалона Крецу?

— Чего отца трогаешь? — взревел Константин, вскакивая на ноги и пытаясь отстранить Истину, загородившую ему дорогу своей широкой спиной. Серафима впилась руками в край стула, готовая вскочить и убежать.

— Я твоего отца не трогаю, только раз мы рассказываем сказки, то почему не сказать и правды?

— А чего ты отца вурдалаком обзываешь? — зарычал Константин, пытаясь пробиться между людьми, которые его удерживали.

— Кто его обозвал вурдалаком? — Макавей обернулся к присутствующим. — Я назвал его отца вурдалаком?

— Нет, не назвал, — загалдело большинство, чтобы успокоить Константина. Все видели, что он пьян, и боялись, как бы он не выкинул какой-нибудь штуки.

Константин опустился на диванчик. Люди заулыбались, полагая, что он успокоился, и ждали новой шутки Макавея.

— Вы, наверное, слыхали, как человек делается вурдалаком? Хочет человек разбогатеть, призывает черта, продает ему душу, и все у него идет как по маслу. Так считается с давних пор. Может, потому и разошелся Константин, что он что-то знает. Может, и Висалон призвал черта и продал ему душу за богатство. Богатство-то у него есть, а души-то нету.

— Замолчи, старый хрыч! — снова взревел Константин, срываясь с места с садовым ножом в руке и пытаясь оттолкнуть тех, кто мешал ему добраться до Макавея, который ждал, слегка нахмурившись, но спокойно.

— Послушай, сопляк, ты мне «ты» не говори, а то разом штаны спущу! И говорить кончу, когда сам захочу, а не когда ты захочешь.

— Не говори так о моем отце! Не обзывай! — пыхтел Константин, пуча бешеные глаза на Макавея и стараясь освободиться от удерживающих его рук.

— Я говорю то, что есть. По-другому я не могу говорить о кулаке.

— У-у! Старый пес! — И, вырвавшись от людей, которые держали его, Константин бросился к Макавею, занеся кулак. Макавей стоял, дожидаясь, его выцветшие, чуть-чуть выпуклые глаза горели гневом.

Константин до Макавея не добрался. Споткнулся или ему подставили ножку, только он со стоном растянулся на земле, а когда поднялся, уже овладел собой. Нож у него вырвали, и он не искал его. Словно деревянный, уселся он на свое место, но в глазах его горела неистребимая ненависть.

Истина, обрадовавшись, что ничего страшного не произошло, постаралась переменить разговор, спросила о новостях в клубе, она, дескать, слыхала, что Макавей проводит там много времени.

Макавей рассказал, что делается в танцевальном кружке и в хоре. Потом встал и, попрощавшись, добавил:

— Туда могут приходить все добрые люди. Только не кулаки.

* * *

Ана чувствовала, что люди по-иному стали относиться к ней, что она сама уже относится к ним иначе. Каждый день вокруг нее будто появлялись новые люди, по-другому глядели, говорили. Они улыбались, узнавая друг друга, словно вернулись из долгого странствия, и удивлялись, что времени прошло мало, а они так изменились.

До сих пор Ана не замечала окружающих. Она здоровалась с ними, одалживала им сито или пару яиц, читала по воскресеньям газету, но люди эти были ей чужими, она не вникала глубоко в их жизнь. Она думала о своей судьбе, потом о своей жизни и жизни Петри. Теперь же она понимала простую истину, которая и радовала и трогала ее: никто из этих людей ей не чужой, судьба каждого сплетается с судьбой ее и Петри в плотную, прочную ткань — вытащи одну нитку, и ткань станет реже. И все нитки должны быть подогнаны одна к одной, как в куске полотна, когда пристукиваешь бердом.

Ана и сама себе ясно не представляла, как будет подниматься деревня, как исчезнет бедность. Она помогала девушкам и молодым женщинам налаживать ткацкие станки, показывала, как ткать в восемь и двенадцать нитей, обучала ткать ковры и покрывала, объясняла, как готовить какие-нибудь кушанья и как стирать полотно, чтобы оно выходило белоснежным. Про себя она думала, что за эти ковры девушки получат деньги, приукрасят дома, справят одежду. Может, и они организуют кооператив, как в Брецке…

Ана часто воображала, каким будет завтрашний день в деревне, и мысленно видела красивые высокие дома, сады с яблонями и сливами, а посредине деревни клуб. Она слышала, как люди говорят: «Смотри-ка, что Ана для нас сделала!» От гордости у нее начинала кружиться голова, и ей казалось, что летит она высоко-высоко над землей. Думая уже не только о себе и о своем теплом гнездышке, Ана ощущала, правда еще смутно, что не в одной ее душе произошли перемены, что и окружающие ее люди тоже меняются. Она замечала, что порывистые речи Мариуки стали более продуманными. Казалось, она только сейчас освобождается от ребячливости, становится женщиной. Она по-прежнему смеялась, живые черные глаза светились безудержным задором, но смеялась она не над каждым пустяком. Мало-помалу проявлялась острота ее пытливого, беспокойного ума и твердость человека, которого, раз уж он в чем-то убедился, невозможно свернуть с пути. Так, Мариука решила, что ячейка утемистов должна взять на себя основную тяжесть работы в клубе, и однажды после обеда утемистов собрали, чтобы отправить на четырех подводах в Кэрпиниш за досками для полов и для сцены, за щебнем, чтобы засыпать дорожку от крыльца клуба до дороги, и березовыми кольями для ограды вокруг клуба. В этот зимний день стоял крепкий мороз, и молодежь была недовольна, что приходится куда-то ехать. Все столпились в дверях клуба и равнодушно смотрели на запряженных волов, жующих жвачку и лениво обмахивающихся хвостами.

— И кто в такую погоду пускается в дальний путь? — возражали утемисты на отчаянные убеждения Мариуки. — Ветер поднимается, того и гляди, снег пойдет. Вот кончится зима, привезем, что нужно.

Симион Пантя, которому надоело уговаривать их, хмуро стоял, привалившись к грядке саней, и ждал, когда можно будет отправляться, а Макавей выискивал все новые и новые доводы, чтобы убедить ребят. Ана сумрачно молчала и что-то обдумывала. Вдруг Мариука, лукаво усмехнувшись, сказала:

— Смотри, баде Саву, так ты и горло простудишь! Не хотят так не хотят. Что время зря терять! Поехали!

Макавей рассердился:

— Как так поехали? С кем?

— А вот со мной, Аной и Симионом.

Макавей что-то сообразил.

— Ага! Поехали! Идем, Ана.

— Пошли! — откликнулась Ана и с лукавой усмешкой добавила: — Я предлагаю позвать еще девушек.

— Захватим по дороге. Трогай, Симион! — И, прыгнув в сани, Макавей крикнул парням, сбившимся у дверей клуба: — Что потяжелее, пусть женщины делают. А ребятам нужно силы приберечь для танцев. Цоб-цобе!

— Цоб-цобе! — тронул волов и Пантя и быстро вскочил в сани.

Парни, скучившиеся у крыльца, зашевелились, глухо заворчали. Сани медленно поднимались по дороге к Кэрпинишу. До парней доносился голос Макавея, ругавшего почем зря безмозглую молодежь, которая «сама не понимает своих интересов и своего будущего».

— Поехали ведь?

— Поехали. Разве не видишь?

— Честное слово, поехали.

— Вот это бабы!

— Ведь они это не в шутку.

— Ты что, не знаешь Ану?

— А Мариуку?

— Ну пошли!

— Куда?

— Домой.

— А они пусть одни грузят?

— Это их дело.

— Они и за неделю не привезут всего, что нужно.

— Это правда.

Только оба сына Пашка, Ромулус и Ион, молчали. Улыбаясь, они смотрели вслед саням, которые исчезали наверху за поворотом, потом переглянулись.

— Пошли?

— Пошли!

И оба двинулись быстрым решительным шагом. Отойдя немного, обернулись и насмешливо закричали:

— А ты, Фырцуг, не пойдешь?

— Нет! — крикнул обиженный Фырцуг.

— И ты не пойдешь, Никулае?

— Иду! — закричал Никулае Томуца и бросился бегом. За ним потянулись и другие. Позади всех мелкими шажками трусил Илисие Георгишор.

Сани вернулись одни за другими, привезли щебень и доски для полов и для сцены. Воз с березовыми слегами приехал почти в полночь, нарушив репетицию хора.

— Видишь это здоровенное дерево? Я его сам срубил, — громче всех кричал Фырцуг.

Ион и Ромулус Пашка тихо посмеивались, никому не рассказывая, что все остальные деревья срубили они и Симион Пантя.

Так вымостили дорожку в клуб, поставили красивую белую изгородь, а в самой большой комнате настлали полы и построили сцену. Могло показаться, что все это делалось руками Илисие Георгишора, а другие только помогали ему. «Хозяйственный парень этот Фырцуг!» — перешептывались оба Пашка и, посмеиваясь, подталкивали друг друга локтями.

Мариука за последнее время так сумела все организовать, что все эти ребята и девушки, выросшие врозь, начали ощущать необходимость быть вместе, работать вместе, огорчаться и веселиться вместе.

А когда, окончательно доконав своими приставаниями Иоана Попа, они получили разрешение устраивать балы — по одному балу в месяц, утемисты начали считать Мариуку командиром — правда, в юбке и с длинными волосами, командиром, который визжит и зажимает юбку между коленями, когда после танца муж подхватывает ее и поднимает на целую сажень от пола, — но все-таки командиром. И хотя иногда они шептались: «Совсем бы хорошим человеком была эта Мариука, не будь она такой трещоткой», — но авторитет ее признавали.

Своего мужа, Иона Хурдубеца, она все время заставляла что-нибудь делать — то для клуба, то для танцевального коллектива, то для села, и муж покорно подчинялся, влюбленно дивясь на свою маленькую жену. Это была только ее радость, о которой она не рассказывала никому: счастливый смех и гордость, разливавшаяся по худощавому лицу Иона, когда он видел ее окруженною молодежью, размахивающею руками и стрекочущею как сорока. Не переводя дыхания, она рассказывала Иону о том, что было сделано за несколько часов, пока они не виделись, и таяла от нежности, когда он, выслушав все, басил, поглаживая ее по черным волосам: «Правильно сделала!»

Видя отношения Иона к работе Мариуки, Ана частенько завидовала подруге. В глубине сердца она хранила слабую, туманную мечту. Ей представлялся Петря: он смеется и горящим восторженным взглядом следит, как слушают ее люди. Но черную тучу, нависшую над их домом, никак не удавалось рассеять. Петря ничего не хотел знать. Как ни пыталась она его успокоить, с какой стороны ни подходила, он выставлял свое глупое, немое страдание, как выставляет иглы свернувшийся клубком еж.

Все люди вокруг менялись, начинали или пытались измениться, он же упорно замыкался в своем упрямстве. И надо же, чтобы эти нелепые страдания переживал именно ее муж Петря! Все другие, казалось, понимали, что она должна делать свое дело, иначе быть не может. Только Петря не хотел понимать. Когда Ана оставалась одна, растерянная, мучаясь угрызениями совести, она во всем винила только себя. До сих пор она жила, замкнувшись в своей любви, словно слепая птичка, которая поет в золотой клетке рядом со своим тоже ослепленным мужем. Теперь же у нее открылись глаза, открылась и дверца клетки, чтобы она могла вылететь в мир навстречу бескрайнему счастью, но муж ее не хотел следовать за ней. Все глубже забивался он в их клетку, упорствуя и хмуро сопротивляясь, а она стояла на пороге, снедаемая сомнениями.

Иногда Ану охватывал безграничный страх. А что, если Петре запали в голову позорные слухи, распространяемые некоторыми завистливыми болтливыми женщинами, слухи, которые уже достигли ее ушей! Слухи эти вызывали у нее чувство гадливости и стыда, она гордо проходила мимо, давая понять, что ей нет до них никакого дола. Сначала ее не беспокоило, как отнесется к этой болтовне Петря. Она знала, что он слишком прямодушен, чтобы таить в сердце подобные подозрения. Ведь этим слухам никто не верил. Только досужие кумушки судачили, злорадствуя, что доставляют людям неприятности.

Ана ни на минуту не сомневалась в доверии Петри, он не мог не видеть ее любви и честности. Петря и сам слишком честный человек, чтобы не доверять жене, которая ему дороже всего на свете.

Причиной неизбывного горя Петри было непонимание или превратное понимание того, что происходило за последнее время в Ниме, того, что значила она, Ана, для клуба. А Петря и не хотел ничего понимать.

Когда Ана узнала, что он назначен скотником, она обрадовалась и, окрыленная надеждой, стала уговаривать:

— Теперь тебе нужно грамотным стать, учиться.

— А зачем? Разве такой я не хорош тебе?

— Что ты говоришь, Петря?

— Да куда мне, простому скотнику, с заведующей!..

— Петря, дорогой, не так ты все это понимаешь.

— Брось ты меня учить. И так все село знает, что я дурак, а ты умная.

Переубедить его было невозможно.

Ана видела вокруг себя счастливые пары. И радовалась за них. И печалилась о себе.

Однажды вечером, когда она шла к клубу с Макавеем и Симионом Пантей, в темноте вдруг раздался голос Фируцы:

— Симион!

Пантя, ни слова не сказав, свернул в сторону и быстро зашагал на прозвучавший из темноты оклик. В этот вечер Пантя опоздал на репетицию. Ана не удивилась. История Симиона и Фируцы была невеселой. Они любили друг друга с детства, но теперь должны были скрываться, потому что Сэлкудяну возмечтал невесть о каком зяте для своей красивой дочери с приданым в три югара земли и девять овец. Соломоника, мать девушки, которая была в дальнем родстве с родителями Симиона, потворствовала дочери, скрывая их редкие и тревожные свидания. А в последнее время потихоньку от мужа Соломоника отпускала девушку на репетиции хорового и танцевального кружков.

«Все же они счастливее меня, — думала Ана. — Их счастью мешают другие. А между собой у них мир да любовь».

Жизнь Аны среди всех этих событий и перемен, конечно, не могла идти легко и гладко. Но Ана чувствовала, что уже не может бросить все и вернуться к старому. Еще были люди, которые смеялись, когда она рассказывала о будущем Нимы, которые не верили, что женщина имеет право и возможность бороться за это будущее. И говорили без всякого стеснения:

— Э, брось ты, Ана! Языком молоть ты, видать, мастерица, а дело сделать — не по плечу тебе. Тут мужик нужен.

Ана, как могла, превозмогала обиду и начинала горячо убеждать.

— Жизнь изменилась, — втолковывала им она. — Многое нужно сделать, и нельзя держать женщин в стороне. Если работаешь одной рукой, сделаешь только половину. Мотыгу и ту обеими руками держат. Так вот, и без женщин останешься на полдороге.

— Так, так. Голова у тебя есть, что и говорить, да вот грех, баба ты. Не выйдет у тебя ничего.

Ана не сдавалась. Она говорила о клубе, о женщинах, что руководят фабриками и государственными хозяйствами, об учительницах и женщинах-врачах. Люди недоверчиво качали головой, все, мол, может быть, и уклонялись от дальнейшего разговора.

Но Ана не знала устали. Она решила их переубедить. В ней тлела искра, которая ярко разгоралась, когда что-нибудь становилось на ее пути. Она еще не отдавала себе в этом отчета, но в сердце ее зародилось и росло прекрасное чувство борьбы. Она жаждала поскорее узнать и сделать что-то совершенно новое, еще неведомое и неслыханное в этой деревне.

Она начала увлекаться чтением. Ей казалось, что в книгу она смотрит, как в зеркало, которое отражает подлинную жизнь людей, но более яркую и наполненную большим смыслом. Она читала книги, рассказывающие о человеческих судьбах, все время сравнивала их с собственной судьбой и с удивлением обнаруживала, что даже не представляла себе, как красива и богата жизнь, которой она живет. Великое множество событий, что прошли почти незаметно, не оставив следа в памяти, возвращались, освещенные новым светом. Ей стало ясно, почему такой бедной была ее мать и почему она ненавидела богатых; поняла, что любит Петрю за то, что он порядочный и добрый человек, но немного слабодушный и ему необходим кто-нибудь, кто защищал бы его, и что только она способна его защитить. Читая книги о советских женщинах и мужчинах, она поняла, почему они так сильны в своем счастье. Она строила планы и говорила о них, будто они стали уже явью, и радовалась им вместе с теми, кто окружал ее и старательно трудился, закладывая на своем скромном участке великое начало.

Ана стала смелее, оказавшись среди людей, которые в нее верили. Она вновь отважилась мечтать о деревне будущего с электрическими фонарями вдоль мощеной улицы, с клубом, какого нет в других селах, клубом, наполненным людьми и песнями, с просторной сценой, библиотекой и кино. И где-то в уголке она видела Петрю, склонившегося над книгой, погруженного в чтение.

* * *

За два дня до праздника 30 декабря[14] в клуб ворвался Василикэ Сэлкудяну. Он с трудом протискивался сквозь толпу, вызывая недовольный ропот и шиканье.

— Где Ана?

— Да сядь ты, человече. Не мешай петь.

Багровый, тяжело дыша, Сэлкудяну добрался до первых скамеек перед самой сценой, еще круче закрутил усы и пронзил суровым взглядом Фируцу, которая в первом ряду хористов пела во всю силу молодых легких, устремив глаза на дирижера.

Хор умолк, люди зааплодировали. Но, покрывая грохот рукоплесканий, раздался рев Сэлкудяну:

— Фируца, я сказал, что тебе тут нечего делать?! — И, остановившись прямо перед сценой, он взмахнул кулаком, огромным, как кувалда. Фируца на сцене побелела как мел. В зале наступило тяжелое молчание. Со сцены быстро сошли Макавей и Ана.

— Баде Василикэ, чего ты так рассердился?

— Скажу, будь покойна, все скажу, обманщица. Вот только пусть Фируца уйдет домой, и скажу.

— Погоди, погоди! Не торопись, — остановил его Макавей. — Уж коль на то пошло, говори всем, кто здесь: это их клуб, их хор.

Люди столпились вокруг и молча следили за этим спором. Они и раньше недружелюбно поглядывали на Сэлкудяну, а теперь и вовсе возмутились. Сэлкудяну казалось, что их взгляды пронзают его насквозь.

— Плевать я хотел на ваш хор! — завопил как бешеный Сэлкудяну. — Пусть Фируца идет домой! Мало вам, что других с толку сбили?

— Погоди, пойдет. Только эти твои слова про молодежь надо бы объяснить — здесь, перед всеми, — гневно потребовал Макавей.

Сэлкудяну оробел, но остановиться он уже не мог.

— Соберутся девки с парнями и черт знает что творят.

— Что творят? Ты знаешь, что они делают? Коли знаешь, скажи! Ну, говори!

Теперь Макавей держал его за руку и смотрел прямо в глаза, так близко, что Сэлкудяну мог бы пересчитать все морщинки на его лице и все волосы жиденькой бороденки. Он никогда бы не подумал, что выцветшие глаза Саву могут смотреть так зло.

Сэлкудяну вскипел и вырвал руку.

— А черт их знает! Я вот вижу, что Фируца домой приходит в полночь под ручку с этим проклятым Пантей и целуется в саду… Тьфу, свинство одно!..

— Ах, вот что? — В глазах Макавея зажглись веселые огоньки. — Вот что, — повторил он и засмеялся. — А ты, Василикэ, и не целовался с Соломоникой до того, как вы поженились?

Громовой хохот прокатился по залу, то затихая, то опять возобновляясь, словно волны, набегающие на берег.

Сэлкудяну глупо хихикнул, потом покраснел и, наконец, проглотив подкатившийся к горлу ком, забормотал:

— Да нет, как не целовался… — И, не в силах удержаться, присоединился к общему хохоту, который неизмеримо усилился после этого смущенного ответа.

После того как все успокоились, Сэлкудяну сообразил, что сказать ему больше нечего. Он почувствовал, что гнев его утих, и ему стало стыдно перед народом. Он топтался на месте, пытаясь собраться с мыслями, совал руки за пояс, вынимал их, вертел головой, посматривал на Фируцу, которая стояла ни жива ни мертва на сцене, на Макавея, улыбающегося из-под усов, на хмурое лицо Аны, на толпящихся вокруг, насмешливо глядевших на него людей.

— Ну, так как же быть с Фируцей? — спросил Макавей.

Глаза Сэлкудяну тревожно расширились:

— Да мы… с Соломоникой… мы поженились…

— И они поженятся, ведь они друг другу нравятся.

Тут Сэлкудяну, словно вросший в пол своими огромными ножищами, вдруг выпрямился во весь рост и гулко, как из бочки, выпалил:

— Не отдам девку за первого встречного. — И, повернувшись к дочери, приказал: — Марш домой!

Надвинув тапку на глаза, он схватил Фируцу за руку и, набычившись, потащил дочь за собой.

Симион Пантя, стоящий в другом конце зала, видел, как отец тащит Фируцу, и кровь в его жилах закипела. Девушка отчаянными глазами искала Пантю, как бы умоляя вступиться, защитить ее.

На другой день около полудня Саву Макавей пришел к Сэлкудяну, просидел у него часов шесть, но переубедить его так и не смог. Говорил с ним по-хорошему, как со старым другом, и кричал на него, бранился, хватал его за грудки и хлопал по плечу, поносил его и умолял сжалиться над дочерью. Чего он только не припомнил, чего не перепробовал! Сэлкудяну был тверд, как кремень. Он хмурился и ругался, когда Макавей его бранил, улыбался и проливал слезы, когда тот напоминал ему о любви его молодости, но в конце концов отрезал:

— Не позволю! Я работал ради земли. Первому попавшемуся ее не отдам.

Раз десять собирался Макавей уходить и кричал:

— Дурак ты, Василикэ!

И десять раз Василикэ отвечал ему:

— А ты, Саву, старый осел!

И Макавей снова возвращался от двери и опять садился на стул, вытирая пот со лба и отдуваясь, и, чуть-чуть отдохнув, начинал все с начала.

Когда стемнело, терпение Макавея лопнуло. Дрожа от ярости, он в последний раз повернулся к Сэлкудяну, сверкнул на него голубыми выцветшими, чуть навыкате глазами и простонал:

— Не знал я, что враг ты и больше никто. Теперь знаю. Враг ты всей деревне, враг республике. Враг! — и ушел, тяжело ступая по обледенелому снегу.

Мрачный он ввалился в клуб.

— Не желает! — просипел он и в изнеможении плюхнулся на лавку.

— Что же нам делать? Кто будет петь дойну? — спрашивали хористы.

Ана чуть не плакала.

Репетиция продолжалась вяло, без воодушевления, пели будто чужими голосами.

Примерно через полчаса дверь вдруг распахнулась и вбежала, трепеща от радости, Фируца, а за нею, опустив голову, вошел Василикэ Сэлкудяну.

Фируца вспорхнула на сцену, а Сэлкудяну сел на лавку в первом ряду, сжав кулаки между коленями, и уставился на носки своих ботинок, с которых медленно стекал тающий снег. Когда подошел Макавей и протянул ему руку, он отодвинулся:

— Чего врагу руку подаешь?

И только когда, словно малиновка, запела Фируца, он очнулся и лицо его расплылось в улыбке. Так он и улыбался, пока не кончилась песня.

Вот так, по тряским ухабам и пологим склонам, по камням и заросшим цветами тропинкам со смехом и со слезами добрались наконец до долгожданного дня.

В тот день над Нимой раскинулось ясное, прозрачное, как лед, небо, а земля была покрыта сухим снегом, который скрипел под ногами, словно толченое стекло. Морозный воздух иголками колол ноздри и выжимал из глаз слезы, застывавшие на щеках. Люди, согнувшись в три погибели, стараясь не упустить тепло, бежали по улице, будто их подгонял кто-то.

Часам к десяти утра клуб был полон. У людей не хватило терпения ждать до двух часов, когда должно было начаться празднество. Все сидели молча или перешептывались, с любопытством наблюдая, как утемисты украшают сцену лапником, домоткаными коврами и бог весть где набранными бумажными цветами. На занавесе были вышиты огромные знамена — красное и красно-желто-синее[15]. Люди любовались пышным убранством и хвастались друг перед другом:

— Гляди-ка, красный-то ковер с желтыми цветами моя Савета дала.

— А моя — то полотенце с голубыми цветочками.

— А я — покрывала, вот что спереди.

Около полудня на сцене появилась Мариука Хурдубец, внимательно все осмотрела, влезла на стул, чуть-чуть поправила угол картины, которая, как ей показалось, висела косо, разгладила один из флагов, который слегка помялся, расправила складки на полотенце. Потом из глубины зала она еще раз все осмотрела и созвала утемистов в соседнюю комнату посоветоваться.

Вскоре пришла Ана. Она была бледна от бессонной ночи и задумчива. До самого утра она писала свое выступление. Она искала Саву Макавея, но он еще не вернулся из Кэрпиниша, куда поехал приглашать Иоана Попа, Иона Чикулуй и Тодераша. Не было ни Мариуки, ни Симиона Панти. Каждый был занят своим делом. Ана волновалась, не находила себе места. Она все время забывала даже то, что должна была прекрасно знать, например, несколько раз поймала себя на том, что ее удивляет торжественный вид гостей и зала, праздничная одежда, бритые лица, красные, шитые золотом шали. И тут же вспоминала, что сегодня праздник и через час она будет говорить со сцены перед этими — такими знакомыми, но сейчас такими далекими и чужими — людьми.

Вместе с ней пришел и Петря и, зажав шапку под мышкой, уселся у самой двери возле стены. Оттуда он неотступно следил за Аной усталыми, покорными глазами. Он даже не ответил Иону Хурдубецу, который осведомился о его здоровье. Увидев входящего Симиона Пантю, он вздрогнул и уже не отрывал от него взгляда. А когда Пантя подошел к Ане и что-то стал ей говорить, чуть зардевшись и стягивая у горла кожок[16], Петря выдернул шапку из-под мышки и стал мять ее в ладонях.

Послышался приближающийся звон колокольчика, и около клуба остановились сани. Вошли Макавей, Иоан Поп, Тодераш, Ион Чикулуй, Штефан Ионеску и другой учитель из Кэрпиниша, постарше. Поздоровавшись, они расселись среди крестьян, разговаривая о всякой всячине. Макавей отвел Ану в сторону и спросил, все ли готово.

— Готово, — ответила она, чувствуя, что дрожит.

— Тогда начнем.

— Начнем, — прошептала Ана.

На сцене выстроился хор, Штефан Ионеску, бледный от волнения, спотыкаясь, вышел вперед. Музыканты уселись, и он подал знак, чтобы открывали занавес. Он чувствовал, что все эти внимательные взгляды неотвратимо прикованы к нему одному. Он взмахнул руками и громко запел:

Разбитые цепи лежат позади,

Рабочий всегда в авангарде…[17]

Хор пел, как никогда. Дрожали стекла, песня захватывала поднявшихся на ноги слушателей, наполняла их новым, неизведанным чувством. Торжественными аккордами закончилась песня, и наступила тишина. Но только на мгновение. Зал загремел от аплодисментов.

Потом все снова уселись на свои места. На сцене появилась Ана Нуку. Она растерянно улыбалась, держа в руках исписанный листок бумаги. Все замолкли. Ана побледнела. Ей вдруг показалось, что она разучилась говорить, что она все забыла. Среди сидевших в зале она увидела улыбающиеся глаза Иона Чикулуй, а там, в глубине, притаившегося Петрю.

Силы покинули ее, в голове не было ни одной мысли. Она чувствовала, что здесь, на сцене, высоко надо всеми, она одна и нет ей спасения. Невольно Ана подняла руку, словно пытаясь за что-нибудь ухватиться, увидела мелко исписанную бумажку, смяла ее и выговорила:

— Товарищи… Товарищи и друзья…

Услышав свой певучий голос, огромное, непобедимое спокойствие охватило ее, слова полились свободно, нанизываясь, как бусины на нитку, звеня чисто, словно колокольчики, и люди слушали ее, затаив дыхание.

— Сегодня большой праздник для всей республики, а для нашей деревни вдвойне праздник. Наш клуб сам организовал торжество…

Речь по бумажке забыта. Забыты и слова, с таким трудом выбранные из книжек. Ана коротко напомнила о том, как создавался их клуб, обо всем, что было сделано и как было сделано, похвалив тех, кто вынес все это на своих плечах. В конце она воскликнула:

— Да здравствует республика! Да здравствует партия!

Люди снова поднялись, хлопая в ладоши.

Ана удивилась, что она уже кончила, что все сошло так легко и просто. Ее голубые глаза улыбались, лицо хранило торжественное, праздничное выражение.

И снова вышел хор и спел дойну, многие в зале плакали. Больше всех был обрадован и растроган Сэлкудяну. Когда он услышал голос Фируцы, старательно вытягивавшей заключительные слова песни, слезинка скользнула по его щеке и побежала вниз, задрожав на кончике длинного уса. Василикэ обернулся к соседу направо и, ударив его кулаком по колену, спросил:

— Слыхал, как дочка-то моя пела, а?

— Слыхал, — ответил тот, не глядя на него. Сэлкудяну чуть не подпрыгнул на стуле, узнав в своем соседе Глигорэ Пантю, отца Симиона.

Раздосадованный, он повернулся к Глигорэ спиной, но потом снова поглядел на него, удивляясь, что и у того меж ресниц поблескивает слезинка.

Он хмыкнул, но сцена снова завладела его вниманием. Он увидел мужчин в белых национальных костюмах, перетянутых широкими поясами, и женщин в черных, шитых серебром юбках, с красными и синими цветами на широких рукавах кофт. Это был старый известный танец, который в молодости танцевал и он сам. Но сейчас танец казался новым, потому что все двигались одновременно, потому что все разом подпрыгивали, разом сходились и расходились, не сталкиваясь и не мешая.

— Фу, черт, ну и порядок! — удивился он.

И вновь навернулись две слезинки, когда он увидел, что его Фируца самая красивая и никто не танцует лучше нее. С ней плясал Симион Пантя, что правда, то правда, но кружил он ее хорошо, ничего не скажешь!

Сэлкудяну сам толком не понимал, что с ним творится, но, на что бы он ни глядел, все ему нравилось. И, сам того не заметив, он повернулся к Глигорэ Панте, стукнул его кулаком по колену и закричал:

— А твой-то лихо пляшет, ничего не скажешь!

Затерявшись среди людей, безмолвно и неподвижно стоял в последнем ряду Константин Крецу и смотрел на сцену, следя окаменевшим взглядом, как танцует Фируца в паре с Симионом Пантей.

Константин дошел до такого состояния, когда ненависть и ярость сплавились воедино. Он был охвачен смятением, похожим на помешательство, и все казалось ему возможным, и не был он больше властен ни над разумом своим, ни над своими поступками.

У Крецу танцевали по-прежнему, хотя Константин не надеялся больше, что придет Фируца. Каждое воскресенье он приглашал цыган, выставлял вино, напивался и плясал, пока не валился с ног. А в последнюю субботу привел музыкантов к Истине и устроил кутеж.

Когда шел снег, плясали в передней комнате дома Крецу. Он устраивал эти танцы и попойки, охваченный ни на минуту не затихающей яростью. Он злорадствовал, видя, что парни и девушки все еще ходят к нему танцевать и пить. Но когда танцы кончались, невольно поглядывал вверх, видел свет в окнах клуба и слышал пение — и неподвижно застывал, устремив глаза на освещенные окна, до боли стиснув зубы.

Первое время ему казалось, что ненавидит он Симиона Пантю, который отбил у него Фируцу. Ему казалось странной ненависть Висалона ко всем, он считал ее причудой выживающего из ума старика. Теперь и он тоже ненавидел всех: он понял, какое будущее сулит ему этот клуб. Пять-шесть лет назад парни вроде него не спрашивали, любит их девушка или нет. Богатство на все давало им право. Ею двоюродный брат Виктор так и поступал с девушками, которые ему нравились. А вот он, Константин, хотя он и молод и богат, должен держаться в стороне. И это касается не одной только любви и удовольствий. Скоро нельзя будет не только украсть понравившуюся девушку, но и вся жизнь станет такой, что и врагу не пожелал бы. И теперь он стоял и холодно обдумывал, как он убьет Симиона Пантю. Он подойдет к нему в толпе, когда все станут выходить, всадит нож в спину, быстро повернет и!.. Константин злорадно ухмыльнулся. Теперь Симион держит Фируцу в объятиях, пляшет и улыбается ей, а через два часа будет лежать вытянувшись на спине. А дальше будь что будет.

Люди вокруг Константина смеялись, радовались, хлопали в ладоши. Он смотрел на них, словно очнувшись от сна. На секунду ему показалось, будто до сих пор он их не видел. Потом вспомнил, что давно уже находится здесь и задумал убить Симиона. И понял, что убить одного Симиона мало. Всех нужно перебить! Обязательно всех!

Однако Константин сообразил, что это безумие — они же убьют его, стоит ему выхватить нож. Их много, они счастливы. А счастливые люди не трусливы. И он ничего не боялся, пока был счастливым. А теперь, как видно, стал трусом: он ведь ясно сознавал, что не осмелится занести руку. Возбужденно сжимал он нож, лежавший в кармане, но отваги не прибывало в сердце. Он чувствовал себя одиноким среди этих людей, и ему было страшно.

Праздник закончился, и это печальное известие Макавей трижды объявил со сцены, но людям не хотелось расходиться. Они всё еще чего-то ждали, переговариваясь приглушенными голосами и глядя на занавес, сделанный из простынь.

Потом все разбились на группы по углам зала. В одном углу, подробно обсуждая все события праздника, радовалась молодежь. Среди них смеялась и без умолку тараторила, размахивая руками, Мариука. Рядом, глядя на нее счастливыми глазами, стоял Ион Хурдубец. Там же жались друг к другу Фируца с Симионом… Они совсем не говорили и почти не смеялись, а больше переглядывались и краснели. В другом углу собралось несколько стариков, удивлявшихся прекрасным танцам, которые, кажется, стали лучше, чем были раньше, и хвалили Иона Хурдубеца, который так хорошо всех научил.

— Ну, кто бы мог подумать?

— Да, уж сегодня такое было, прямо на удивленье…

В третьем углу стоял Ион Чикулуй. Глаза у него блестели, видно, ему нравилось то, что он слышал вокруг себя. Он то и дело наклонялся к уху Иоана Попа, который сидел возле него, гордый, как павлин.

Ана Нуку стояла, затерявшись в толпе, глухая ко всем похвалам.

— Здорово ты все сделала, Ана!

— Голова получше, чем у мужика.

— Кто поверит, что ты и в школу не ходила?

— Знаешь, Ана, уж больно нам все понравилось! Давай так и дальше…

Она все слышала, как во сне, не пытаясь доискиваться смысла этих слов и не отвечая. А люди думали, что она стесняется, и еще пуще начинали ее хвалить.

Наконец Ион Чикулуй и другие гости из Кэрпиниша собрались уезжать. Ион Чикулуй отозвал в сторону Ану и сказал, крепко, по-мужски встряхивая ей руку:

— Хорошо поработала, прекрасно. Теперь не выпускай то, чего добилась. Еще шире разворачивайтесь.

Люди, теснясь, начали выходить из клуба.

Увлекаемый толпой, Константин пытался приблизиться к Симиону и Фируце. Ни одно их движение не ускользнуло от его глаз. Он видел, как, раскрасневшись от удовольствия, смеялась девушка, как парень наклонялся к ней, нашептывая ей что-то на ухо, и с его лица не сходила растерянная улыбка счастливого влюбленного.

Константин был спокоен и сдержан. Он смотрел на влюбленных так, будто никогда их не знал. Но он ненавидел их. Ненависть его стала еще глубже и беспощаднее, потому что они были счастливы. «Наверное, и ее убью», — подумал он хладнокровно.

Он слегка отстранился, чтобы не задеть массивное плечо Петри Нуку, который стоял неподвижно и чего-то ждал, загораживая ему дорогу; скользнул взглядом по смеющимся лицам сыновей Пашка, которые, лениво толкаясь, прокладывали себе путь через толпу.

Нужно было сделать всего несколько шагов, чтобы оказаться за спиной у Симиона. Но там Сэлкудяну, огромный, как глыба, шумно хохоча, разговаривает с Саву Макавеем. «И этот гогочет! Нет ему дела, что девчонка его там, с этим!»

Ну вот. Он как раз за спиной Симиона. Он видит его серый толстый суман, наброшенный на широкие плечи, воротник из барашка и черную шапку, немного сдвинутую на ухо.

Он вонзит нож прямо под шапку, туда, где шея сходится с плечами, а потом повернет его, вот так!

Он радовался, что ему удалось подобраться к ним, никто не обратил на него внимания. Он прошел под самым носом у Саву Макавея, и тот его даже не видел. «И этого надо убить! Он тут всему голова!» Никто и не подозревал, что через мгновение он выхватит нож и всадит его в Симиона.

Но Константин не выхватил нож и не вонзил его. Симиона, и Макавея, и всех остальных он убьет так, что его не схватят, он останется жив, чтобы радоваться и быть счастливым. «Симиона прикончу ночью, когда никто не увидит. И Макавея тоже».

Снизу, от своих ворот, он видел, как люди с сияющими лицами шли один за другим, не видя и не замечая его.

В клубе никого не осталось. Плавной походкой вышла Ана. На улице у дверей ожидал ее молчаливый, посиневший от холода Петря. Он с ненавистью глядел на всех, кто радовался способностям его жены, хвалил и обнимал ее, совсем забывая при этом, что есть на свете и он, ее муж, муж заведующей!..

Ана взяла его за руку. Он вырвал руку и нехотя зашагал чуть позади нее. Дома зажег свет, швырнул на стул суман и едва слышно простонал:

— Ана, не могу больше!

Ана очнулась, вздрогнула. Острая боль пронзила старую рану. Снова ее муж разрушал надежду на счастье.

Не в силах вымолвить слова, она сидела съежившись на стуле возле печки и молча смотрела, как играют языки пламени. В глубине ее сердца рождался вопрос, который тем больше мучил ее, чем настоятельней требовал ответа: когда же он поймет? И в душе ее рос прежний страх, отвратительный, как злокачественная опухоль. А если он не поймет? Если он не захочет понять? Что будет с ней? С ее жизнью? С ее домом?

VI

Зима прошла быстро, и наступила ранняя, предвещающая богатый урожай, весна. Февраль согнал снег и обрушил на землю дожди и нескончаемые ветры. Март подсушил землю, и она, освобожденная от снега, дышала привольно. С полей в деревню доносился возбуждающий запах влажной, свежей земли. В воздухе слышался робкий щебет птичек, радующихся, что голод и морозы остались позади.

Что ни утро крестьяне выходили на порог, оглядывали небо, приложив к глазам ладонь козырьком, вглядывались в даль. Ноздри их жадно ловили свежий, вольный ветер.

Когда тропинки подсохли, они выходили за околицу пробовать землю. Брали ее на ладонь, мяли и радовались, видя, как она, мягкая, размокшая, выдавливается у них между пальцами. Еще день-два — и, если будет погода, в нее жадно вгрызутся плуги. Но и в ожидании пахоты крестьяне не сидели сложа руки. По плану, выработанному Макавеем и другими, они тащили к кузнице кто плуг, кто борону, колесо или дышло, мотыгу или грабли и, дожидаясь своей очереди, дивились гибким мускулам, игравшим под бронзовой кожей кузнеца, и, подталкивая друг друга локтями, бились об заклад, что не успеют досчитать до десяти, как появится Макавей и спросит:

— Георгишор, ты принес плуг?

И точно, не успевали они досчитать до десяти, как появлялся Саву Макавей в облепленных глиной башмаках. Испытующим взглядом осматривал столпившихся на маленьком пятачке перед кузницей мужиков, здоровался и задавал вопрос:

— А Георгишор не принес плуга?

— Нет.

— Уж этот мне Георгишор! С ним договариваешься, как с человеком, а он… — Макавей укоризненно качал головой и недовольный уходил.

Много неприятных дел свалилось на его голову за последние две-три недели. Кое-как он с ними справлялся. Но с лица его не сходило суровое выражение досады и какого-то грустного упорства, над которым смеялся Ион Чикулуй.

— Почему ты не доверяешь людям? Это значит, что ты и себе не веришь.

На такие слова Макавей сердился больше, чем на что-либо другое.

В середине марта весна была в полном разгаре, как красота девушки, которой исполнилось восемнадцать лет. Под доносившееся с высоты гоготанье гусей, возвращавшихся из дальних стран, люди поплевывали на ладони и нетерпеливо брались за ручки плуга, пьянея от запаха первых перевернутых пластов. Над полями разносились протяжные крики крестьян, понукавших волов, которые вытягивали свои крепкие шеи, поднимаясь по тяжелым глинистым холмам Нимы.

В садах лопались почки, ягнята топтались на неокрепших ножках, тряся хвостиками, ребятишки, босоногие, с непокрытыми головами, гонялись друг за другом, а девушки, вышедшие на галерейку, словно проснувшись после долгого сна, протягивали к небу руки и улыбались всему миру.

Начинался яростный труд, жестокий поединок крестьянина с землей, в котором нет ни пощады, ни роздыха.

Но в этом году весенний поединок был иным, чем раньше.

Еще в феврале пришло решение партии и правительства относительно сева. Все крестьяне либо сами прочитали его, либо прослушали. Складывая газету, они удивлялись: оказывается, все надо готовить заблаговременно. Находились даже такие, которые сомневались, хорошо ли это. Но порядок работ большинству понравился.

— Сразу видать хозяйскую голову.

Правда, некоторые, погрязши в хлопотах, как будто забыли о решении партии и начали работы по старому обычаю, то есть по каким-то неведомым приметам. Были и такие, которые не хотели помнить, и такие, что порочили его, перешептываясь и заводя разговоры по углам, но большинство ни на миг не забывало об этом решении. Каждый вечер собирались и перечитывали его еще и еще раз, пока не выучили почти наизусть. А коммунисты, как и было указано в решении, составили план действий и стали шаг за шагом проводить его в жизнь.

Примерно в это время в Кэрпинише состоялось совещание коммунистов, на которое были приглашены и руководители массовых организаций. Из Нимы там были Макавей, Мариука и Ана. Разговор шел только о севе.

— Мы должны дать небывалое сражение, — сказал Ион Чикулуй. — Через год мы перейдем к пятилетнему плану, и нам надо подготовиться. Хороший урожай, уборка без потерь — таковы основные задачи. Поэтому прохлаждаться нам некогда. Все силы — на сев. С этой мыслью ложимся спать, с ней встаем утром.

Был составлен план, в котором ничто не было упущено: ни сортовые семена, ни упряжь, ни агитационная работа, ни помощь со стороны клубов. В плане говорилось о лекциях, брошюрах, плакатах и соревновании. Говорилось и о кулаках, и о том, что коммунисты и все трудящиеся крестьяне должны следить за ними в оба…

Ана и Мариука обрадовались, услышав, что на клуб и группу утемистов возлагается важная задача. Как было записано в плане, утемисты в Ниме являлись «базой», а клуб — «важнейшим рычагом». Эти слова, вставленные Ионом Чикулуй, своим таинственным звучанием как бы придавали еще больший вес их работе. Макавей запустил пятерню в свои полуседые, давно не стриженные волосы, теребил их и ужасался: «За сев отвечаю я. За утемистов — я. За клуб — я. Не много ли будет?»

После собрания Ион Чикулуй задержал делегатов из Нимы «на два слова». В первую очередь он спросил, как у них дела. С недомолвками, пожимая плечами и поглядывая по сторонам, Макавей ответил, что работы, надо полагать, пройдут без особых осложнений. Мариука оказалась более непосредственной и удивилась, как это можно сомневаться в молодежи.

— Значит, вы не знаете, какими стали наши утемисты!

Ана показала ему план работы на февраль и март, который она как раз захватила с собой, чтобы подсунуть Иону Чикулуй и спросить, как он его находит. Тот прочитал с большим вниманием и заметил:

— Не худо бы включить побольше докладов о посевной.

— А кто будет готовить?

— Найдутся. И в читальном кружке — про сев, и стихи и песни — тоже про сев. — Он ободряюще улыбнулся. — Не легкое это дело, но возможное. Ты, Макавей, в оба следи за Крецу. — И снова рассмеялся, покраснев: — За план Нимы отвечаю я. Я частенько буду к вам наведываться, чтобы Ана не говорила, что мы забыли про Ниму.

Всю дорогу домой Макавей и Ана с Мариукой обсуждали свои дела, а на другой день утемисты из Нимы созвали собрание в клубном зале. Не было только сыновей Ромулуса Пашка, Фируцы Сэлкудяну и еще двоих. Не пришла и Серафима Мэлай — сказалась больной.

Все внимательно выслушали пылкую речь Мариуки, а под конец поднялся зардевшийся Никулае Томуца и, переминаясь с ноги на ногу, почесывая в затылке, спросил:

— Все это хорошо, а с клубом как быть? Что с ним будет? Ведь нельзя, чтобы он заглох.

— Клуб надо отложить, раз теперь посевная, — ответил Ион Кукует, высокий и безбородый, как и его отец. Разговаривая, он вскидывал голову и словно резал воздух острым носом и подбородком.

— Ну и дурак ты, Ион! Сам долог, да ум короток! — Маленький Фырцуг, сын Илие Георгишора, просто из себя вышел — ведь он пляшет в танцевальном кружке. Как же это клуб закроют? — Для чего смешивать одно с другим? — самодовольно продолжал он, любуясь своими словами. — Клуб — это клуб, а посевная — это посевная. Зачем их в одну кучу валить? Будем заниматься и тем и другим.

— Значит, днем на поле спину гнуть, а вечером на репетицию! А спать когда же?

— На то и лето, что поделаешь! Разве ты еще не отоспался, соня ты этакий?

Илисие разошелся, вскочил на лавку, замахал руками. Крестьяне хохотали, глядя на него.

— Если по тебе, соня этакий, равняться, тогда за все лето ничего не сделаем. Вот спасибо! Повезем тебя на конкурс, будешь там спать, посмотрим, кто тебя переспит! Или целуйся с Домникой. Получим премию за спанье и целованье. Мы — первые! Ура! Да здравствует!

И чем громче хохотали собравшиеся, тем быстрее он размахивал руками и тем больше краснел. Мариука с трудом добилась тишины. Со своего места в первом ряду поднялась Ана.

— Нельзя так говорить, что либо в поле забросить работу, либо в клубе. Наша главная задача — сев. И мы должны хоть в лепешку разбиться, а посеять. Но и клуб нельзя забросить.

— Правильно! — поддержали ее остальные. — Только как?

— А я вам скажу — как, — заговорил поднявшийся Симион Пантя. — Я вам расскажу, как делалось у нас в армии, чтобы все задания, которые мы получали от нашей организации УТМ, были выполнены хорошо и в срок. В первую очередь мы распределяли задания. Если два задания, выделяем двух человек. Они отвечают за выполнение, а остальные помогают им — кто одному, кто другому. Если три задания, то их три группы выполняют. Тогда все хорошо идет. Полевые работы, конечно, никто не бросит. Но нужно агитировать народ, чтобы все успеть хорошо и вовремя. И в поле, и в клубе.

Не без раздоров и обид были распределены все задания, и большие и малые. По предложению опытного и благоразумного Саву Макавея был составлен и план. Макавей вздохнул с облегчением, не один он в ответе за посевную и другие деревенские дела.

На следующее утро вся Нима удивилась небывалой суете молодежи. Лишь через несколько дней крестьяне привыкли к тому, что парни и девушки то бегают из дома в дом, напоминая людям, что пора сеять вику, то, по обыкновению дурачась, тащат к кузнецу на спине плуг баштанника Бырли. На большом листе, вывешенном перед школой, написали, что Илие Георгишор, Ромулус Пашка, Антоние Строя и Ион Луп забыли, как ведут плуг в борозде, а теперь, усевшись на завалинке, ломают себе голову: «Как же это делается?» А про Сэлкудяну, который не решался протравить семена, сочинили и распевали песенку:

Лист зеленый повилики,

Не решится Василикэ:

Протравить ему зерно,

Овсюг ли сеять заодно,

Высох лист у повилики,

И решился Василикэ:

Пускай живет и головня —

С ней нету спору у меня.

Люди понимали, что суматоха эта всем на пользу, и не обижались. Криво усмехаясь, они сеяли то, что было предусмотрено планом. А те, кто уже попал утемистам на язычок, страшно сердились, и не раз можно было слышать по деревне не слыханные ранее споры между родителями и детьми.

Вот так, не совсем обычно, начались в Ниме полевые работы и час от часу шли все быстрее, а Иоан Поп только улыбался во весь свой щербатый рот.

В клубе дела шли своим чередом. Работы на полях сменяли одна другую: пахота, боронование, сев — но люди все-таки ухитрялись выкроить свободный часок, чтобы провести его в клубе.

Веселее всего бывало в воскресные дни. Никто никого не прерывал посредине танца, песни, стихотворения, когда исполнитель только вошел во вкус. Воскресенье посвящалось только развлечениям, и люди рады были бы проводить все время там, в душном зале перед сценой. Нередко в разгар веселья кто-нибудь отпускал язвительную шутку. Все весело смеялись, когда Яков Кукует во время танца выкрикивал своим высоким, почти женским голосом припевку:

Ой, хвалить как неохота

Мне соседскую работу!

Ведь его-то борона,

Вся беззубая она,

А на плуг и глянуть тошно —

Только ржавчина одна.

А Илисие Георгишор басовитым голосом задавал вопрос:

— Кто же это?

— Да Горя! — отвечал, продолжая плясать, Кукует.

— Скажи-и-и!

Все разражались хохотом, а тот, кого задевали, прятал вспыхнувшее от стыда и досады лицо.

А то выходил Симион Пантя или говорливая Мариука и, подмигивая, спрашивали:

— Сказку хотите?

— Хотим!

— Только не про Фэт Фрумоса[18], про кое-кого другого.

— А про кого? Давай рассказывай!

— А сердиться не будете?

— Не будем.

И сказка начиналась, например, такая:

— Случилось раз, а бывало не раз. Случилось давно, да не так уж давно, жил да был один человек. Далеко это было, у нас, в Ниме. Человек этот мастак был играть на флуере. (Тут слушатели начинали ерзать на скамьях. Всем не терпелось узнать, кто же это может быть, потому что в Ниме, где большинство при графе в чабанах ходило, почти каждый играл на флуере.) Недавно забил этот человек двух ягнят и решил продать шкурки за добрые денежки. Думал он день, думал два, думал девять. «Пойду-ка я в кооператив, получу денежки, накуплю товару доброго». «Не ходи, дурень. Там дадут тебе за шкурку сто леев, а за две — двести. Пойди к спекулянту в город. Он даст за одну триста, а за обе шестьсот; в городе и доброго товару возьмешь. Прихвати еще мерку пшеницы, еще шестьсот леев получишь», — подсказывает ему жадность. Взвалил этот человек на спину мерку пшеницы и шкурки, взял билет в Делурень за двести пятьдесят леев и поехал в город. В Тыргу-Муреше нашел спекулянта, получил за две шкурки шестьсот леев да за пшеницу еще шестьсот. Ходил он, ходил по городу и наткнулся на другого спекулянта, который торговал полотном. Купил три метра и за три метра отдал семьсот пятьдесят леев и вздохнул, потому что за билет домой еще двести пятьдесят отдавать нужно. Значит, еще пятьдесят леев из своего кармана нужно докладывать. Это бы еще ничего. Да встретил он соседа, который шел с полотном под мышкой.

— Чего несешь?

— Полотно.

— А откуда?

— Из кооператива.

— А что продал?

— Две ягнячьи шкурки да мерку пшеницы.

— Ишь ты… И сколько дали?

— Да за все двести пятьдесят леев.

— А за полотно сколько отдал?

— Сто шестьдесят пять отдал, восемьдесят пять леев осталось.

— Ишь ты, ей-богу…

Вот и сказочка готова.

Спекулянт жиреет снова.

Ну а тот, кого надули,

Проглотил большую дулю.

От смеха дрожали стены и звенели стекла. Люди, как услышали «Ишь ты, ей-богу», сразу догадались, что речь идет о Ромулусе Пашка. А когда Пашка встал, улыбаясь и почесывая в затылке: «Ишь ты, ей-богу. Так оно и было!» — люди хоть и боялись, что со смеху у них животы лопнут или вылезут глаза на лоб, но хохотали без удержу.

Однажды в воскресенье, когда со сцены рассказывали одну из таких сказок, вошел инструктор областного совета и, улыбаясь, присел в дальнем конце зала. Вместе с ним вошли Ион Чикулуй и Иоан Поп. На этот раз речь шла о Сэлкудяну и кузнеце.

— Упрямился Василикэ, упрямился, но в один прекрасный день взял телегу, взвалил на нее плуг, мотыгу и борону и повез к кузнецу.

— За сколько сделаешь лемех да два зуба к бороне? — спрашивает.

Сначала о цене сторговались, потом он разгружать стал.

Только что ж это выходит? У плуга не только лемеха не хватает, но и сошника.

— Гляди-ка! — говорит мастер.

— Да брось, брат, что ж тут такого! Пристукни молотком посильнее. Не велико ведь дело!

Глядь, у бороны не двух зубьев нет, а четырех.

— Погляди, баде Василикэ! — говорит мастер.

— Да ничего, брат. Пристукни и тут молотком посильнее. Не велико ведь дело!

И с тремя мотыгами так, и с передним колесом телеги. Дошло дело до платы, кузнец просит больше, а Василикэ торгуется:

— Да что ты, братец! Лишний раз молотком пристукнул и уже вдвое запрашиваешь?

Народ веселился от души. Фируца сделалась красной, как шелковый платок у нее на голове, а Сэлкудяну пыхтел и все силился засмеяться. Но ему только и удалось, что изобразить на своем лице кривую улыбку.

Инструктор пришел в восторг от этого рассказа. Он хлопал в ладоши и кричал:

— Браво! Замечательно! Браво!

Ион Чикулуй тоже хохотал от души, ударяя кулаком по колену:

— Прожгло его, ха-ха-ха, насквозь прожгло!

А Иоан Поп просто из себя выходил. Он тряс за плечи сидевшего перед ним на лавке крестьянина и захлебывался от смеха:

— Как они Василикэ-то, а, хо-хо-хо! Василикэ-то!

Перед концом вечера инструктор вышел вперед и крикнул:

— Товарищи, разрешите добавить еще один номер к вашей программе…

Он махнул рукой, и из задних рядов вышел шофер с двумя огромными свертками.

— Разрешите вручить вам эти книги, которые положат начало библиотеке вашего клуба.

Поднявшись на сцену, он развязал свертки, достал книжки в разноцветных обложках и красиво разложил их на двух стульях. Люди осторожно зааплодировали, прикидывая в уме, сколько же могут стоить все эти книжки. У них даже дух захватило, когда инструктор, весело блестя глазами, торжественно объявил:

— Это подарок областного народного совета за успехи в вашей работе.

Наступила очередь и Иоану Попу улыбнуться залу щербатым ртом.

— Народный совет нашего района тоже делает вам подарок: доски для книжного шкафа и столы. А вы продолжайте и дальше так поддевать отстающих!

Ана и Мариука, онемев, сидели на краешке лавки, крепко держась за руки, и, вдруг, переглянувшись, засмеялись и обнялись. И каждая удивилась, почему это у другой на глазах блестят слезы.

После вечера инструктор разговаривал с Аной, хвалил ее и советовал, как лучше всего использовать книги, сказал, что им необходим библиотекарь. Ана тут же подумала о Симионе Панте.

Все это время Петря дожидался ее на улице и курил одну цигарку за другой.

Когда машина увезла гостей, Ана и Петря направились к дому. Шли они молча, Ана впереди, Петря за ней. Ана думала, что теперь в план надо включить и библиотечную работу. Библиотеку можно разместить в комнате позади большого зала. Там поставят столы, покроют их домоткаными шерстяными скатертями, на стенах развесят портреты и лозунги, а летом на столах будут стоять цветы. Во время жатвы и молотьбы книжки будут приносить в поле или на ток и устраивать коллективные чтения. А Петря думал об Ане, и только об Ане. С обидой, злобно думал он сейчас о ее дружбе с этим красивым улыбающимся инструктором.

— И часто приезжает этот твой господин?

Ана, погруженная в свои мысли, не сразу поняла, что сказал Петря, и вопросительно улыбнулась. В ее улыбке мужу почудилась какая-то угроза.

— А ты и рада, да?

Ана поняла. Подавленная, она молча опустила голову и заторопилась домой. Петря тоже ускорил шаги. Мрачные мысли, страх и ярость обуревали его. Он совсем потерял голову и только чувствовал, что готов завыть во весь голос.

— Петря, Петря! — с укором проговорила Ана. — Как тебе не совестно? Как не стыдно тебе?

Петря молча прикрыл за Аной калитку и дверь в сени, зажег лампу. Ана заметалась по комнате, потом, опустившись на стул, сжала ладонями виски, и на лице ее застыло мрачное отчаяние. Петрю терзало предчувствие чего-то страшного, чего он никогда не сможет простить жене.

Только поздней ночью Ана с бесконечной тоской в голосе заговорила:

— Петря, Петря! Ну, как ты не понимаешь? Петря, дорогой мой! Очнись! Раскрой глаза…

Муж обиделся. Он не понял, как горяча, как глубока любовь Аны.

— Коли глупее тебя, можешь меня бросить.

— Почему я должна тебя бросать? Я люблю тебя. Ведь я твоя жена. Но мне так больно из-за тебя, я так страдаю… Если бы ты знал…

— Это ты-то страдаешь? — удивился муж. — А что же мне тогда говорить?

— Петря, что плохого я тебе сделала?

— Ради кого ты носишься с этим клубом?

— Как ради кого? Разве ты не понимаешь? Клуб для всех. Ведь я не могла бы жить, если бы перестала работать в клубе. Ты знаешь, какое это счастье — работать для людей? Приносить им радость? Разве ты не видел, как хорошо было сегодня, как все обрадовались книгам?

— А тебе какая польза от этого клуба?

Ана не знала, что ему ответить. Она замолчала, глубоко раненная в своей любви к этому человеку, оградившему себя железным кругом, проникнуть за который она не могла. День за днем росло между ними отчуждение, мрачное, холодное, почти враждебное.

* * *

В середине марта в Кэрпинише происходил смотр работы клубов Кэрпиниша, Нимы, Брецка и Апалины. С раннего утра до позднего вечера звенели песни и припевки, сотрясался от плясок красивый светлый зал, пышно украшенный флагами, еловыми ветками, портретами вождей и лозунгами.

Здесь-то и обнаружилась польза беспощадной муштры Иона Хурдубеца. Так танцевать, как в Ниме, не умели ни в одном из окружных сел, и все, кто находился в зале, смотрели на них, разинув рот, забывая даже аплодировать. Первое место занял танцевальный коллектив Нимы.

Но хор их остался далеко позади певцов из Кэрпиниша. Штефан Ионеску от огорчения выдрал из своей шевелюры двадцать один волос, потому что он провел двадцать одну репетицию, а хор в самый ответственный момент так подкачал.

Ана успокаивала Штефана:

— Ничего, через год и хор выйдет на первое место.

Видя, что Ана улыбается, дирижер забыл о пережитом поражении и о своей досаде и поклялся про себя, что через год их хор поедет на смотр прямо в Бухарест.

Вечером, вернувшись домой из Кэрпиниша, Ана взяла апрельский план и написала сверху большими неровными буквами:

«Начинаем репетиции драматического кружка. Первого мая — постановка».

VII

После долгих обсуждений была выбрана пьеса «Замфирина коза». Решили, что Замфиру будет играть Ирина Томуца, звонкоголосая и веселая, зачинщица самых неожиданных проделок на вечерах; судьей будет Илисие Георгишор, потому что он хвастун и вечно всех поучает; старик Гаврилэ Томуца будет глухим работником кулака, а самого кулака сыграет Пашка-старший — он и толст, как бочка, и легко весь народ развеселит.

Однажды вечером, когда все собрались в клубе, Ана объявила, что клуб будет ставить пьесу. Все обрадовались этому новому, еще не виданному делу.

— Называется она «Замфирина коза».

Все засмеялись, представив себе, как на сцену выйдет коза.

— Эту пьесу вы будете играть сами.

Тут уж никто не засмеялся. Все недоумевали и покачивали головами.

— Мы подумали, что сначала нужно прочитать ее вслух, а потом распределить роли.

— Что ж, прочтем.

Слушали внимательно, смеялись и досадовали, а когда кулак вынужден был заплатить за все совершенное им зло, обрадовались и захлопали.

Распределение ролей было встречено аплодисментами. Пашка сразу же стал расхаживать, уперев руки в бока, и говорить в нос, а Илисие Георгишор замяукал, как мартовский кот, и под всеобщий хохот принялся прыгать через лавки, прячась за юбки девушек.

На следующий день назначили репетицию.

Собрали всех актеров.

— Ты, Ирина, — вдова Замфира…

— Никакая я не Замфира и не вдова. Ирина я — и все тут. Избави меня бог соваться в это нечистое дело.

— Да это в пьесе.

— В пьесе? Как в пьесе? Я-то не в пьесе…

— Да ведь не по-настоящему это, — попыталась объяснить Ана. — Вроде как выдумка…

— Чтобы я еще и выдумщицей стала? Только этого не хватает! — еще больше рассердилась Ирина и ни за что на свете не захотела поменяться судьбой с Замфирой.

— А мне какой толк в кулаках ходить? Чтобы саботаж мне приписали да налог прибавили? — заупрямился Пашка.

А Гаврилэ Томуца рассердился не на шутку:

— Мало я в батраках маялся?

Ни Симион, ни Макавей не могли ничего втолковать им. Кое-как утихомирил их Штефан Ионеску, напомнив про «Вифлеем»[19].

— А теперь всех царей послали к черту. Будем играть про наших крестьян.

— Ну, быстро! Переписывайте каждый роль и учите. Чтобы знать назубок.

— Это мне писать? — удивился Гаврилэ Томуца. — Да я ни писать, ни читать не умею.

— И я, — сказал Пашка.

Со стыдом признались и Илисие и Ирина, что не знают грамоты. Симион растерялся:

— Хорошенькое дело! — Но ему пришлось вспомнить, что и сам он только в армии научился читать и писать.

— Что же делать?

— Надо самим играть, — высказала свое мнение Мариука, — мне, Ане, Симиону, баде Макавею…

Макавей слушал их, молча кусая губы.

— Уж меня-то вы не трогайте, — виновато улыбнулся он. — Стар я…

— Да на роль кулака…

— Нет уж, оставьте. Я старик, забот мне и так хватает.

И чтобы избавиться от дальнейших уговоров, он потихоньку пошел к двери, но по лицу его было видно, что ему совестно и он уже жалеет о своем отказе.

Во всей деревне не набралось достаточного количества людей, чтобы разыграть пьесу, — не со школьниками же ставить! Когда Ион Чикулуй узнал, что в Ниме почти все неграмотные, он набросился на Иоана Попа:

— Видал? Вот она, бюрократия! Затвердил одно: «Отчеты из Нимы хорошие!»

— Так отчеты и были хорошие.

— Отчеты! А ты их проверял?

— Да разве, черт подери, могло мне прийти в голову, что эта барышня может нас так обманывать?

— Вот видишь, оказывается, может. Теперь нужно узнать, зачем она это делала.

— Ведь не нарочно она…

— А ты думаешь, все рады, что крестьяне начинают разбираться, что к чему?

— Кулаки не рады…

— Не только кулаки. Но мы и сами виноваты.

Ана с тревогой посмотрела на них.

— С пьесой-то как быть?

Посоветовались с учителями. Единственный выход — организовать кружок по ликвидации неграмотности. Но как начинать сейчас, в апреле? Учебный год скоро кончится.

— Начнем в апреле, — решил Ион Чикулуй. — В августе устроим экзамены и приступим ко второму году обучения. Организуем особый учебный год для такого особого положения.

Постановку пришлось отложить. В плане Ана записала: «Оказывать помощь по ликвидации неграмотности».

Серафима Мэлай, узнав об этом, была поражена. Она пришла в отчаяние. Но Иоана Попа не просто было растрогать.

— Как ты могла терпеть, чтобы в тысяча девятьсот пятидесятом году у тебя было столько неграмотных?

— Кто бы мог подумать? Я даже представить не могла… После стольких лет самоотверженной борьбы, которую вела партия…

— Ты мне не заливай. Борьба партии, если понимать по-настоящему, — это наша борьба. Это ты заруби себе на носу. А теперь мне ответь только одно, — взгляд Иоана Попа стал злым и пронизывающим, — почему в Ниме до сих пор нет кружка по ликвидации неграмотности? Ведь инструкции ты получала!

— Я не знала, что есть неграмотные.

— Нужно было спросить.

— Я их спрашивала, хотят ли они обучаться грамоте, а они только плечами пожимают, — жалобно вздохнула она. — Как я могла предположить, что они не умеют ни читать, ни писать?

— Значит, плохо спрашивала. Если бы ты болела за их судьбу, то сумела бы спросить как следует. Теперь будь добра, исправляй. Сама виновата. Вот постановление народного совета и дирекции школы в Кэрпинише, которой ты подчинена.

Серафима прочла, высоко подняв тонкие брови, поморгала глазами и прошептала:

— Я обещаю исправить свою ошибку.

— Ладно, посмотрим.

* * *

Время текло и текло, весна вступала в свои права, безразличная ко всем людским волнениям и тревогам. Дни удлинялись, работы все прибывало, и она становилась все более неотложной и утомительной: еще не посеяли табак и свеклу, а уж озимая пшеница и рожь требовали прополки; не успели закончить прополку, как было нужно окучивать кукурузу. Проливные дожди оживили поля, все буйно росло. У людей пробудились первые надежды на хороший урожай, и они, склоняясь над бороздами, ожесточенно выдирали осот.

Тем временем Ана Нуку и Симион Пантя бились над организацией вечерней школы для неграмотных. Молодежь быстро стала на их сторону: как всегда жадная до больших дел, мечтающая о великих подвигах, она обязалась в три месяца, и ни одним днем больше, овладеть неведомой им тайной букв. Но какой толк от того, что молодежь проходит уже третий урок, если пожилые еще и не раскачались?

— Да мы ведь старики!

— Помереть можно и без грамоты!

— Теперь не до книг. Работать надо!

Они поддакивали агитаторам, с любопытством слушали, когда читались газеты и книги, удивленно заглядывали в букварь с цветными картинками и непонятными значками и с сожалением вздыхали:

— Что поделаешь? Вот уж дети наши будут учиться!

К концу апреля, когда работы стало больше, один за другим стали бросать учебу и молодые.

Эти сияющие весенние дни были омрачены для Аны тяжелыми грозовыми тучами. Рано утром она вместе с Петрей и другими крестьянами из Нимы отправлялась в госхоз в Кэрпиниш; вечером возвращалась усталая, разбитая, с одним только желанием — спать. Но она не ложилась. На скорую руку приготовив ужин, она торопилась в клуб на репетицию танцевального коллектива или на занятия кружка для неграмотных. За нею словно тень следовал и Петря. Там она проводила два, три, а то и четыре часа, борясь со сном и усталостью. К полуночи возвращалась домой, валилась на постель и засыпала мертвым сном.

Люди, измотанные работой от зари до зари, все реже и реже стали заглядывать в клуб. Из пожилых осталось только двое: Макавей и Кукует. Других больше соблазняла постель. И молодежь оказалась не более стойкой. Участники хора и танцевального коллектива еще кое-как держались, ходили на репетиции, хотя частенько клевали носом, а некоторые, присев на лавку, попросту засыпали под самые громкие песни. Потом и эти стали сдавать, пока не осталось всего три пары танцоров: Хурдубец с Мариукой, Кукует с Розалией и Илисие Георгишор с Ириной. В хоре же осталось только пятеро: Симион Пантя, Глигорэ с Каролиной, Ана Нуку и Фируца.

Мариука, пытаясь любым способом заставить хотя бы утемистов не отступать перед трудностями и довести до конца начатое дело, стыдила, укоряла, упрашивала.

— Мы ведь тоже люди, — отвечали ей.

— Не железные.

Клубная жизнь угасала, по вечерам в зале было пусто, и даже по воскресеньям на скромные праздники народу собиралось все меньше и меньше. Люди предпочитали посидеть дома — надо же дать костям отдохнуть. Не до грамоты тут. За день-то как наломаешься? Казалось, что Ана и ее помощники бьются напрасно. Изнуряющий труд на полях высосал из людей все силы.

— Мы ходили, — оправдывались они, — с удовольствием ходили, а больше не можем.

— Мы бы рады прийти, да ведь некогда.

— Отложим до зимы. Сейчас невмоготу.

Но на 1 мая был назначен второй тур смотра, и Нима должна была выставить своих танцоров. Что же, танцевать в три пары? Лучше уж совсем отказаться. А что будет летом, когда дни такие длинные, а ночи почти совсем нет? Летом и вовсе никто не будет ходить.

Ана спрашивала Мариуку, Мариука — Симиона, Симион — Ану. Позвали Саву Макавея, надеясь, что он даст спасительный совет. Но Макавей сам не видел конца заботам и просил не винить уставших крестьян, которых валил с ног неодолимый сон.

— Работа в поле — это тебе не в игрушки играть. Что поделаешь? Теперь сеять надо.

И если сам он приходил в клуб, то делал это по обязанности и, сидя на лавке, от усталости клевал носом.

Однажды приехал к ним Ион Чикулуй и, когда узнал, как идут дела с ликвидацией неграмотности, пришел в ужас. Немедленно созвал он на совещание Мариуку, Ану, Макавея, Симиона, Штефана Ионеску и Серафиму Мэлай. Но никому не пришло в голову ни одной мысли, никто не придумал какого-нибудь средства, чтобы выйти из этого тупика. Наоборот, Макавей считал, что следовало бы на время отложить и ликвидацию неграмотности, и все клубные дела. Теперь нужно приналечь на полевые работы.

— Как же это — клуб забросить? — испуганно воскликнула Ана. — После того как мы столько сделали! С неграмотными у нас и клуба не будет. А без клуба и жизнь будет пустая.

Решили усилить агитацию. Ана, Мариука, Макавей, Симион, Штефан Ионеску без устали ходили из дома в дом, делая вид, что не замечают недоброжелательности, отшучивались, когда их поднимали на смех, возвращались снова и снова туда, где обозленный хозяин недавно их выбранил. Каждый вечер навещал их Ион Чикулуй, частенько заглядывал и Иоан Поп. Они тоже ходили по домам. Председатель совета рассказывал, как сборщики налогов обманывали людей, давая подложные расписки, как Нэдлаг, когда он еще держал корчму, торговал в долг и давал деньги в рост, а в черной книге его счетов долги крестьян из Нимы росли не по дням, а по часам.

Но лишь два человека присоединились к тем, кто остался верным клубу, и увеличившаяся группа собиралась два раза в неделю в библиотеке, мало-помалу одолевая азбуку.

Серафима с удовольствием отвертелась бы от этой работы с неграмотными. Она попробовала было сказаться больной, но испугалась, что могут разгадать ее уловку. И все-таки взялась обучать маленькую группу прямо в школе, по соседству со своей квартирой, чтобы не месить грязь по вечерам.

— Дорогие товарищи, — обратилась она тоненьким ласковым голосом к собравшимся в первый вечер. — Мы должны учиться быстро, мы отстали.

Было ясно, что люди не смогут быстро выучиться, хотя объясняла она без крика, тихо и терпеливо — с таким количеством отступлений, что люди забывали, зачем они пришли в школу.

Потом снова прибавилось работы в поле, и группа ее еще уменьшилась. Остался только Иоан Строя, крестьянин лет пятидесяти пяти, и его жена Равека, которая была на целую голову выше его, за что злые языки окрестили ее Коротышкой, а его Долговязым. Ему не надоели бесконечные палочки и крючочки, которые нужно было выводить в тетради, потея от натуги, с трудом держа тоненький, как сучок, карандаш в огромной ручище, привычной к мотыге и плугу. Не осточертело ему и бесконечное мяуканье учительницы, которая все жаловалась, что палочки у него кривые.

Не обескураживало его и когда Серафима в отчаянии хваталась за голову:

— Боже мой, до чего ты туп. Ну как научить тебя буквам, как научить читать?

Через день по вечерам он появлялся в школе, держа в одной руке тетрадку, а другой ведя за собой жену.

— Добрый вечер! — говорил он, и оба они усаживались на первую парту, послушно ожидая объяснений.

В конце концов Серафима потеряла терпение:

— Разве ты не видишь, баде Иоан, что другие больше не ходят?

— Вижу. Что ж тут хорошего?

— Ты думаешь, что когда-нибудь научишься писать?

— А как же!

— Знаешь, мне не хотелось бы тебя огорчать, но я не думаю, что ты можешь научиться.

— А я, прошу прощения, думаю, что смогу! Ты что скажешь, Равека?

Женщина смутилась. Прикрыв ладонью рот, она пробормотала:

— А что мне говорить? Я скажу, как и ты.

— Но, видишь ли, вас осталось только двое. Не знаю, стоит ли мне терять время ради двоих.

— Коли есть решение, ты уж выполняй. Ион Чикулуй сказал, что ты должна нас учить. А Ион Чикулуй человек партийный.

Серафима не решилась попросту его выгнать. Скрывая досаду, она сложила свои пухлые губы в улыбку.

— Ну, раз Ион Чикулуй… — промяукала она.

Но Строя так и не выучил бы ни одной буквы. К счастью, он услыхал, что в клубе люди уже складывают слоги. Взял жену за руку и отправился в клуб.

Серафима обрадовалась. Однако хорошенько все обдумав, она решила сходить в клуб.

— Мои ученики не ходят на занятия, — сказала она. — И я, хоть и нездорова, пришла сюда, помочь вам.

И, усевшись в уголке, она с улыбкой слушала, как неуверенно, запинаясь, читают те, кто впервые в жизни узнавал на страницах книги привычные слова.

Однако на душе у Серафимы было неспокойно. Она сделала глупость и видела, что на нее при встречах стали посматривать косо.

Нельзя сказать, чтобы она боялась. По природе своей Серафима была не из пугливых, но положение складывалось неблагоприятное. Ей казалось, будто под кожу у нее набилось бесчисленное множество песчинок и при каждой попытке избавиться только раздражают еще больше, становясь просто нестерпимыми. Она часто вспоминала о смиренном и ловком Горациусе Мэлай, бывшем некогда писарем в Сынтиоане, от которого вместе со склонностью к полноте она унаследовала и гибкость характера — внешне ласкового и располагающего, а в действительности жадного и жестокого. Серафима выросла среди крестьян, но ничему от них не научилась. Все, что было в ее сердце — все чаяния и желания, чувства и мысли, — она унаследовала от отца. В юности она позволяла себе немножко романтики, но когда ей перевалило за двадцать, ее взгляд на мир претерпел небольшое изменение. Она утвердилась в отцовском мнении: «Жизнь тогда хороша, когда есть все, что тебе нужно. А для того чтобы иметь все, что нужно, необходимы деньги. А чтобы получить как можно больше денег, нужна хитрость». Серафима гордилась своим отцом и восхищалась его хитростью, хотя надеялась, что ей самой не придется развивать в себе подобные качества. При богатстве, нажитом писарем, ей нужен только расторопный и не обязательно красивый муж, остальное пошло бы само собой, и можно было бы жить в свое удовольствие. Но вот мир изменился, и мечта о счастье развеялась. Некоторое время Горациусу Мэлай благодаря ловкости и изворотливости удавалось сохранять свое благосостояние и надежды, но крестьяне ничего не простили ему, и в конце концов, несмотря на все его ухищрения, они выгнали его вон из сельской канцелярии. Это произошло, когда ограничивали кулаков. Создавшееся положение заставило Серафиму пустить в ход всю свою хитрость, как кошка в нужный момент выпускает когти. Пользуясь нехваткой учителей, она нашла себе приют в этой деревушке. Когда они расставались, отец наставлял ее: «Ты не пропадешь. Можно хорошо жить и в деревушке. Теперь тяжелее, но все-таки можно. Только не позволяй крестьянам садиться тебе на шею! Будь осмотрительна!»

Следуя совету отца и повинуясь своей природе, Серафима лавировала достаточно искусно. Для нее это не составляло большого труда. Но теперь настроение у Серафимы было неважное, хотя работа по ликвидации неграмотности в деревне шла через пень колоду.

С некоторых пор Макавей только опускал глаза да помалкивал, когда речь заходила о трудностях в клубной работе и о ликвидации неграмотности. И только если начинали толковать о других делах, он снова становился разговорчив, как будто хотел уморить всех своими советами и поучениями. Однако, когда эти трудности так увеличились, что только про них все и говорили, Макавей призадумался. Он понял, что ему все-таки не отвертеться. Особенно после того, как однажды Ион Чикулуй посмотрел в его голубые глаза и как бы невзначай бросил:

— Слушай, Саву, не худо было бы, если б ты покрепче взялся за клуб и неграмотных. Особенно важно ликвидировать неграмотность. Я думаю, ты подал бы хороший пример, если бы сел с ними за парту. Это бы их подтянуло.

Некоторое время Макавей безуспешно пытался забыть об этом разговоре. Он вспоминал, как яростно ругался с крестьянами, которые не хотели ни ходить в клуб, ни отпускать сыновей и дочерей, как спорил с теми, кто смеялся или нес всякую чушь насчет клуба. Он не мог не вспомнить и те дни, когда он, пожилой человек, таскал березовые слеги для изгороди. И ему стало стыдно. Он снова и снова спрашивал себя, не зазорно ли такому человеку, как он, коммунисту, читать по складам. Ведь люди полагают, что все свои поучения и советы он черпает из книг…

Но приходили Ана или Мариука и не давали ему покоя, уговаривая его сказать свое слово по тому или иному вопросу. А резкая на язык Мариука однажды прямо брякнула:

— Баде Саву, ты коммунист, а хорошего примера не подаешь. Как тяжело, так ты в кусты.

Ему нечего было ответить, он так и остался сидеть, куря одну цигарку за другой, а вечером собрался с духом, нахлобучил шапку, взял свою узловатую палку и отправился в клуб, где собиралась группа неграмотных.

Мария вышла на порог и крикнула ему вслед:

— Куда это ты, муженек?

— В клуб, ликвидировать неграмотность.

— Да ведь ты умеешь читать.

Макавей долго чесал в затылке, осторожно оглядываясь вокруг:

— Кое-что знаю, да не так, как нужно. Пойду еще получусь. — И, обратив все в шутку, шепнул на ухо Марии: — Хочу стать попом!

Мария испуганно хихикнула, заслоняя рот рукой:

— Да что это ты мелешь, человече? А меня одну оставляешь?

— Идем вместе.

И она тоже пошла.

* * *

Ане казалось, что клуб — это смертельно больной человек, который дотягивает свои последние дни, и ее охватывала безграничная жалость. Даже на работу в госхоз она ходила всего два-три раза в неделю, иначе у нее не хватило бы времени обходить дома с группой агитаторов, подготавливать репетиции, читать людям газеты. Но ей казалось, что вся деревня снова катится вниз, откуда Ана так старалась ее вытащить.

Прошел апрель, наступил май. Первомайский праздник получился убогим, и когда он окончился, Ана заперлась у себя дома и плакала, как ребенок. Чтобы выступить на смотре самодеятельности, который проходил теперь в Брецке, в танцевальный кружок пришлось включить Саву Макавея и Марию. И, словно желая искупить свои недавние колебания, Саву танцевал, доказав молодежи, что пожилой человек — это еще не старик.

В Брецке осиротевший и уменьшившийся танцевальный кружок Нимы должен был встретиться с известными плясунами из Ходака и Сэкала. А у них было всего четыре пары, и то две из них — люди на возрасте, прожившие несладкую жизнь.

И танцевали они отчаянно, как будто их жизнь и жизнь длинной вереницы их детей и внуков зависела от этих танцев; как одержимые, как люди, судьба которых и счастье висят на волоске, танцевали они. Лучшие, прославленные мастера инвыртиты и кэлушера признали себя побежденными.

Они победили. Но что толку? Клуб разваливался, и казалось, что все старания Аны с активистами тратились впустую. Люди будто забыли о прекрасных мгновениях, пережитых в клубе, и оставались глухи к уговорам.

Но из всех этих волнений, из этого непрерывного хождения из дома в дом и на поле с одной полосы на другую с газетами или брошюрами у Аны родилась замечательная идея. После того как Ана обдумала ее и так и этак, со всех сторон, она поделилась с Ионом Чикулуй:

— Баде Ион, сейчас полевые работы, людей собрать трудно. Так мы сами к ним пойдем. Соберем двух-трех где-нибудь у соседа. Сегодня в одном доме, завтра — в другом, за три дня, глядишь, почти всех охватили, потом опять начнем с первых.

— Прекрасная мысль. Так можно организовать и коллективные чтения в поле.

— Конечно.

Организовали три группы: Ана с Мариукой, Симион Пантя и Ион Чикулуй, Макавей и Штефан Ионеску.

Серафима Мэлай отказалась вести кружок — ей, мол, нужно готовить ребятишек к экзаменам, ей передохнуть некогда, а здоровье не позволяет ей не спать по ночам. И очень была довольна, что кружок по ликвидации неграмотности, собиравшийся в клубе, рассыпается. Но Ион Чикулуй договорился с учителем из Кэрпиниша, чтобы тот приходил два раза в неделю и занимался с клубным кружком. Распределили и дома и людей, и Ион Чикулуй мог отдать приказ:

— Теперь, товарищи, за дело!

Люди с интересом приняли этот новый порядок. Куда легче заглянуть к соседу на часок-другой, послушать сказку. Всем понравилась прочитанная Аной в первый вечер сказка про Дэнилэ Препеляка[20], обдурившего всех чертей и даже самого сатану. На третий вечер, однако, к общему удивлению, Ана принесла другую книгу, тетрадки, как в школе, резинку и карандаш. Опять начался торг, начинать или не начинать учиться грамоте.

— Хорошо, если не хотите, я сама всем прочитаю, что написано здесь наверху, и вы увидите, как это просто.

Она прочитала:

— Сад. Мост. Дом.

И на рисунках все увидели сад, мост и дом.

— Вот ведь, черт побери, — удивился кто-то, придвигаясь поближе. — Так там и написано — дом? Тогда вроде и не трудно.

А раз так — решили учиться.

Вечер за вечером, и многим в Ниме по ночам стали сниться палочки и крючочки.

Но как-то раз одна из женщин побойчее, рассердившись, что Ана не оставляет ее в покое, с притворным удивлением сказала:

— А Петрю своего чего не учишь? Чего только нас шпыняешь? Боишься, как бы он не стал заведующим?

— Молчи, дуреха, для нашего же добра приходит к нам Ана! — крикнул кто-то. Но люди засмеялись, и Ана не могла забыть этих слов. В тот же вечер, придя домой, она стала уговаривать Петрю. Но Петря оставался непоколебим, как каменная стена.

— Не пойду.

— Петря, дорогой, нужно учиться. Неграмотный человек слеп и глух.

— Не пойду! Я не мальчишка!

— Разве ты не видишь, что другие ходят?

— А я не пойду. Не хочу, чтобы надо мной смеялись.

— Да никто и не будет смеяться, Петря.

— Не пойду! Хочешь, чтобы все видели, что я дурак, а ты умная?

— Петря!

— Хватит с меня. Насмешек только недоставало.

И замолчал. Целую неделю не смотрел на Ану, не ходил с ней в клуб на репетиции. Даже спал не дома, а на сене в коровнике.

Однажды Ана, вернувшись, нашла дверь запертой, ключ на месте, а дом пустым. Сундук был открыт, и вся, даже зимняя, одежда Петри исчезла.

— Боже! Что же это?

А под утро, когда поняла беспощадную правду, бросилась на кровать лицом в подушку и зарыдала навзрыд.

— Петря… Петря…

VIII

Весенние месяцы проходили, а Ана не могла найти себе успокоения. Горе ее было тяжким и неожиданным. Бесконечные бессонные ночи иссушили ее, и только глаза, обведенные темными кругами, выплакавшие все слезы, напоминали ту Ану, которая была любима и счастлива. Никогда она не представляла, что Петря так ей дорог, что жизнь без него все равно как вымершая деревня. Ум ее отказывался мириться с мыслью, что он ушел. Бывает, какое-нибудь событие, настолько обыденное, что и внимания на него не обращаешь, вырастает вдруг, заслоняя собой все на свете. Так было с Аной. Ночью она неподвижно лежала в постели, чувства ее были напряжены, как у насторожившегося зверя. Она не могла понять, что же случилось с Петрей, почему Петри нет дома, почему его, сильного и желанного, нет рядом с ней. Утром она вставала, машинально делала домашнюю работу, шла в госхоз и работала или вместе с агитационной группой выходила в поле, а вечером брела в клуб на репетиции, но в голове у нее была пустота. Она смеялась, разговаривала, но тут же забывала, с кем и о чем говорила. И потом до самой полночи ожидала Петрю, поставив горшок в печку, чтобы ужин не остыл.

Но Петря не приходил.

Потом она поняла, что Петря ушел навсегда, что он больше не вернется, что теперь она брошенная жена. Но сердце ее не могло примириться с этой мыслью. И она плакала без рыданий, без вздохов, слезы лились, как бесконечный осенний дождь.

Она узнала теперь, как это стыдно, когда идешь по улице и у тебя щеки горят от жалостливых взглядов кумушек; когда чувствуешь, что в спину тебе смотрят испытующие глаза и люди покачивают головой; когда ходишь среди людей и замечаешь, что они умолкают при твоем приближении, видишь, как большие удивленные, полные подозрительности глаза смотрят и ощупывают тебя, а ты должна молчать, опустив взор, виновная чужой виною; когда входишь в дом на занятия с неграмотными и видишь, как недружелюбно принимает тебя хозяин, выпроваживая чуть заметным кивком всех девушек из комнаты, слышишь, уходя, вздох: «Бедная женщина!» Приходишь к Мариуке, а она с плачем бросается тебе на грудь и стонет: «Дорогая моя Ана!», а ты ее спрашиваешь: «Почему ты плачешь?»

Трудно было привыкнуть к мысли, что она одна, что никого у нее нет.

Не будь в эти дни клуба и почти ежедневного хождения с букварем под мышкой, не будь нескольких человек, которые, несмотря на то что после долгого трудового дня репетиции были почти пыткой, все же приходили, Ана пропала бы. Горе сломило бы ее. Тогда-то она и почувствовала — почувствовали это и все, — что она для них не просто заведующая клубом, а словно любимая дочь или сестра. Все будто молча сговорились вести себя так, будто ничего не случилось.

Каждый вечер они приходили в клуб, если даже не было репетиции. Многие незаметно для самих себя включались в группы агитаторов, а те, кто не входил в группу, все равно сопровождали Ану, разговаривая с ней, стараясь отвлечь от черных мыслей.

Она ощущала эту любовь, нежную, словно материнская ласка, и про себя улыбалась с глубокой признательностью.

Но непобедимые силы природы, которые заставляют подсолнечник поворачиваться за солнцем и приказывают цыпленку в яйце: живи, пробивай скорлупу, выходи и пищи, требуй еды, — те же силы постепенно, незаметно заботливо врачевали разбитое сердце Аны.

Молодость брала свое. Она требовала возвращения к людям и вновь толкала Ану на ту дорогу, на краю которой ее подхватило злым ветром.

Словно пробуждаясь от сна, Ана возвращалась к действительности, чувствуя непреодолимую тягу к улыбке, к ласке, к счастью, но под тонкой кожицей, затянувшей свежую рану, образ Петри горел, словно раскаленный уголь.

Однажды утром она встала и словно очнулась. Все существо ее, казалось, кричало: «Что со мной?» И поняла, что жизнь ее с этих пор будет иной, чем была раньше, что дни ее потекут по другому руслу, что любовь к мужу она должна похоронить окончательно. Жизнь нужно начинать с начала.

Тяжело слушаться разума и душить настойчивое веление сердца, тяжело бежать, задыхаясь, за любимым человеком, который ушел навсегда.

Где ты его найдешь и зачем искать его? Если Петря ушел, он больше не придет. Звать его, умолять, проливать слезы и унижаться, чтобы он смотрел враждебным взглядом и молчал? А потом отвернулся, мотнув головой: «Нет!»

А если захочет говорить и скажет: «Не ходи больше в клуб»? Что тогда ему ответить?

Теперь Ана знала: этого она не сможет.

И Ана всей душой отдалась работе.

Она распределила свои дни между госхозом и клубом. Она работала, работала без отдыха, не переводя дыхания, словно выполняла приказ, важнее которого нет в мире. Она читала и помогала читать товарищам, пела в хоре и звала петь других, слог за слогом повторяла страницы букваря с теми, кто еще недавно был неграмотным. Она искала и придумывала все новые и новые средства, чтобы люди, которым полюбился клуб, продолжали ходить туда. Тех, кто уже сдружился с букварем и чувствовал в нем необходимость, она спрашивала, не лучше ли и не легче ли заниматься дальше всем вместе в клубе. И вот кое-кто пошел в клуб. Она подумала, что если можно читать прямо в поле, то почему же нельзя там и петь? И вот Штефан Ионеску, почти переселившийся после экзаменов в Ниму, начал ходить по полям, собирая то тут, то там трех-четырех хористов, репетировал с ними под открытым небом, в котором вились жаворонки. Ана была вместе с ними и пела своим мягким, ласкающим голосом.

И опять число людей, посещающих клуб, стало расти, медленно, мучительно медленно, но расти. Землистые после тяжелого дневного труда лица склонялись над букварем, вытягивались исхудавшие запыленные шеи, и усталые голоса пели песни, натруженные ноги тяжело притопывали, следуя за хорой, которую играл Георгишор, засыпавший с флуером у губ.

Люди не бросали занятий в клубе. Возбуждение Аны заразило и их. С упорством, которого они не могли объяснить, наперекор сну, наливавшему свинцом их тело, крестьяне собирались в доме на холме. Нельзя сказать, чтобы в зале бывало слишком тесно, люди клевали носом и вдруг, смутившись, просыпались, но приходили каждый вечер. Их было немного, но они крепко держались за эти вечера.

— Ну-ка, я тебе почитаю! — таинственно говорил кто-нибудь своему приятелю.

— Да ведь ты не умеешь.

— Нет, теперь немножко умею, — и сразу же спотыкался, не успев начать слово. Испуганно смотрел он на знакомую букву, — черт ее знает, как она произносится, — и вдруг, вспомнив, с сияющим лицом громко продолжал читать. Другу оставалось только удивляться:

— Вот это да-а-а…

Эти маленькие, с большим трудом достигнутые успехи помогали Ане успокоиться. Но когда она услышала от кого-то из соседей, что Петря вернулся к Кривому Нэдлагу, ей стало так больно, как не было даже в тот вечер, когда он ушел. Теперь она в отчаянии приказывала себе забыть и никогда не вспоминать о нем, как будто она никогда его и не знала. Еще лихорадочней набросилась Ана на работу, увлекая за собой людей. Она боялась вспоминать о Петре, но забыть его не могла, и ей снилось по ночам, что он пришел и, улыбаясь, целует ее.

Постепенно Ана привыкла и примирилась с мыслью, что не сможет его забыть, и скрыла его образ в потайном уголке сердца. И только в редкие часы бессонницы, когда уставала до того, что даже заснуть не могла, Петря снова вставал перед ее глазами.

В конце июня в Регине должен был состояться третий тур смотра художественной самодеятельности. Этот смотр был серьезнее, чем все предыдущие. В нем участвовали клубы всего района, клубы с большими коллективами, которые уже пробовали свои силы в более трудных смотрах и знали все порядки. Меряться силами с танцевальными коллективами таких клубов — все равно что выйти один на один с быком. Но бежать от этого поединка просто стыдно.

И снова почти каждый вечер репетировал танцевальный кружок, который увеличился еще на одну пару. Из вечера в вечер танцоры сотрясали дробью пол, пока не валились с ног от изнеможения.

В один из таких вечеров Серафима Мэлай сидела и думала, что же с ней будет дальше. Экзамен вывел все на чистую воду. Дети ничего не знали. Это бы еще ничего, но приезжал инспектор, который задал ей головомойку при всем честном народе. Иоан Поп даже обругал ее, помянув, кстати, и всех дармоедов, которые только зря переводят народные деньги. И она должна была все это проглотить и торжественно взять на себя обязательство в будущем году все исправить.

— А пока помогите клубу: видите, там несколько человек из кожи лезут, а вы тут пальчик сосете.

Серафима не знала, что ей теперь делать. От папирос, которые она курила одну за другой, першило в горле и только тяжелее становилось на душе. Хотя давно уже стемнело, заснуть она не могла. Читать не хотелось. Она вышла погулять, но на улице было слишком душно. Прилегла на траву, трава пахла козами, гусями и землей.

«Дура я, — думала она, — надо как можно скорее уехать отсюда». Но куда? Так что же делать?

Она отправилась в клуб, решив немножко развлечься, поглядеть на людей, «скачущих в варварском танце».

Штефан Ионеску сердито спросил, за каким чертом она пришла. Задетая за живое, Серафима колко процедила:

— Пришла искать свое счастье. Может, и найду какого-нибудь мужика, как вы нашли себе мужичку.

Штефан Ионеску больше не смотрел на нее, такое она в нем вызывала отвращение. Однако Серафима не успокоилась и, когда репетиция кончилась, воскликнула достаточно громко, так что все услышали:

— И с этими танцами вы будете выступать на смотре?! Да вас засмеют.

Ана возмутилась. Она вспыхнула, словно мать, о ребенке которой сказали что-то нехорошее. Она подошла к Серафиме и слегка дотронулась до ее плеча.

— Вы понимаете по-румынски? Можно один вопрос?

— О чем же ты хочешь спросить?

— Что вам здесь нужно?

— Моя обязанность помогать клубу.

— Оно и видно. Если вы думаете так помогать нам, как помогали неграмотным, лучше не надо. Мы вас просим по-хорошему: если хотите посидеть и посмотреть, что мы делаем, смотрите, но не вмешивайтесь. Вы — барышня и в наших танцах ничего не понимаете. А не хотите, идите ложитесь спать, сон вам слаще всего.

На другой день, кончив работу в госхозе, Ана отыскала Иона Чикулуй и стала просить его сделать все возможное, чтобы Серафиму Мэлай убрали из Нимы и прислали другого учителя.

— Только и знает, что смеется да издевается над нами. В школе ребят не учит, хору помогать не хочет. Бедному Ионеску одному приходится отдуваться, его и так уж от беготни, словно борзую, подтянуло. Неграмотных, сами знаете, как она обучала. Сам черт не разберет, что у нее на уме. Ради бога, заберите ее от нас. И люди-то ее терпеть не могут, гордячка она, и злюка, и лентяйка.

— Да, да, — озабоченно ответил Ион Чикулуй. — Нужно посмотреть, что за птица. Переведем ее поближе, чтобы на виду была. Может, ей помочь нужно… Может… Ну, посмотрим!

Через неделю Серафима Мэлай получила уведомление от народного совета, что переводится в школу в Кэрпиниш преподавать в младших классах.

На ее место в Ниму был назначен Штефан Ионеску.

* * *

Петря недолго раздумывал, когда вскинул котомку на спину и пошел прямиком через огороды. Мысли Петри перепутались в какой-то серый клубок, который, казалось, куда-то катился и тянул его за собой. В этот час Петря не жалел ни о чем и ни о ком. Он знал только одно: все, что унижало и приносило ему страдания, остается позади. Что ждет его в жизни, Петря не знал, да и знать не хотел.

Петря остановился на холме, где обычно расставался с Аной, когда она провожала его на работу. Обернувшись к Ниме, он попытался разглядеть во тьме свой дом. Он не видел его, но угадывал там, в долине, — маленький, покрытый дранкой. Он угадывал и цветы на окнах, и сливы в саду, которые этим летом должны были дать первые плоды, и кучу навоза, и стожок сена во дворе. Все это было сделано его руками и навеки запечатлелось в памяти.

Петря сел под ореховое дерево.

Ночь была ясная, теплая. Легкое дуновение ветерка едва заметно, словно во сне, покачивало большие листья ореха, разнося вокруг терпкий, пьянящий запах. Прямо перед Петрей, в долине, затихала деревушка. Оттуда долетали отдельные смутные и невнятные звуки — голоса людей, мычание скотины. В окнах мерцал свет. В его окне света не было. Ана еще в клубе. Там светло. Там люди, они смотрят на Ану, разговаривают с ней, слушают ее певучий голос, глядят в ее голубые глаза.

Может быть, несколько часов просидел так Петря под орехом, сгорбившись, устремив взгляд в долину. Бесконечной вереницей текли его мысли. Вдруг он вздрогнул, ему показалось, что он позабыл задать корму телке. Но потом вспомнил: положил сена больше обычного, умял его рукой, почесал Жойне между рогами и ласково похлопал ее по шее, загнал свинью и запер птицу, как делал каждый вечер, а после этого взял котомку и ушел.

Вот зажегся свет и в окне его дома. Петре показалось, что окошко испуганно замигало. Наверное, Ана зажгла лампу и поставила разогревать ужин. Она ужинает, а он сидит тут, под орехом, и смотрит на одинокий огонек в долине в окне своего дома.

Потом там, внизу, огонек погас. Вздохнув, Петря поднялся и побрел к Кэрпинишу.

Мысль эта — уйти! — пришла ему только сегодня неизвестно откуда. Но как только эта мысль появилась, он уже не мог противиться ей. Ему нужно было уйти, избавиться от всего навсегда.

Теперь он шел по дороге в Кэрпиниш. Мягкая пыль под его босыми ногами была еще теплая. Вскоре он вышел на равнину. Издалека доносился шум Муреша на перекатах. Над лугами плыл запах свежего сена.

На развилке Петря остановился. Одна дорога ведет в Кэрпиниш. В госхозе нужны рабочие руки. Туда часто ходит и Ана. Может, оставшись одна, она будет ходить чаще, ведь теперь некому больше зарабатывать. А другая ведет в Брецк и проходит мимо хутора Кривого Нэдлага и его сына Виктора. Оттуда-то и увела его Ана.

Сгорбившись, брел он в ночи, и казалось, ему все равно — грянет ли гром, или сверкнет молния, будет ли потоп, или пожрет все пожар, выпадет ли на его долю ад или рай, удар бича или ласка.

Когда он подошел к хутору Кривого, уже светало. На широком дворе начиналась рабочая суетня. Слышался хриплый, грубый голос ругавшегося старика.

Петря толкнул калитку и вошел во двор. Буркуш, огромная овчарка ростом с доброго телка, узнал его, стал ластиться к нему, лизать руки. Тут же он увидел и Нэдлага. Высокий, худой, стоял он возле конюшни с вилами в узловатых руках. Подозрительно оглядев Петрю своим единственным глазом, он ответил на его приветствие легким кивком и спросил:

— Чего тебе, Петря?

— Не нужен ли тебе работник?

Кривой ответил не сразу. Еще раз осмотрел Петрю, его глаз посверкивал из-под косматой брови.

— Гм! — осклабился он. Между синими губами блеснули большие, широкие, сильные зубы. — Ведь теперь у тебя у самого хозяйство, да еще в госхозе работаешь. Что, выгнали тебя твои господа?

— Я спрашиваю, нужен ли тебе работник. Коли нужен, бери. Если нет, оставайся с миром.

— Погоди, погоди! Я же не сказал, что не нужен. И тебя не спрашиваю, почему ты от них ушел. И так все понятно. — Он потер свой большой толстый нос. Потом, бросив вилы, подошел к Петре и положил руку ему на плечо. — Я тебя беру. Договорились.

— Заключим договор.

— Зачем договор? Поладим и без него.

— Без договора не пойду.

— Ну о чем тут толковать? Ведь мы друг друга знаем, зачем нам договор? Сговоримся между собой.

— Без договора не пойду.

Кривой снял свою руку с плеча Петри и почесал в затылке.

— Ладно. Согласен.

Жизнь у Нэдлага оказалась тяжелее, чем Петря представлял себе. На этот раз чужой хлеб был горше того, который он изведал когда-то. Петря пожалел о своем поступке в первый же час, когда вышел на луг и с силой махнул косой по свежей шелковистой траве, мокрой от росы. Но работал он как одержимый, пытаясь заглушить страдание и гложущую сердце тоску.

Многое, чего раньше, когда ходил в работниках, он не замечал, теперь досаждало ему на каждом шагу. Засаленная, рваная, полная блох подстилка, невкусная, застревавшая в глотке еда, жидкий суп и мамалыга из прелой муки, злобные окрики и сквернословие Кривого, которому никак не угодишь, сколько ни работай, враждебный взгляд его единственного глаза — все раздражало Петрю, рождая в нем глухое возмущение, которое все росло и росло.

И Ана не выходила у него из головы. Когда он стаскивал с себя рубаху и видел заношенный ворот, он вспоминал о белой, как молоко, рубашке, выстиранной руками Аны. Этой осенью она купила ему рубашку. Может, лучше бы она ее не покупала? Если бы он сказал тогда, что его назначили скотником, если бы она бросила свой клуб и работала только в госхозе… Когда он видел разбитые горшки, покрытые толстым слоем грязи, тошнота подкатывала к горлу, и он вспоминал чистую, словно новенькую, посуду Аны, в которой золотился свежий суп; когда, отмахав полдня косой, он ложился под куст отдохнуть и слышал над собой в вышине пение жаворонка, ему приходил на ум другой жаворонок, который остался дома, совсем один, и кто знает, с кем коротает дни. А ведь когда-то и он ел и одевался по-человечески. Тоска стала его неразлучной спутницей.

Может, Петря и вернулся бы домой через неделю-другую. Он тосковал по Ане. Ему было жалко ее. Может, она плачет, сидя одна дома? Но Петря боялся. Она стала большим человеком. Она найдет себе другого мужа. Что ему там делать? Быть посмешищем на селе? Лучше уж здесь помереть от тоски и отвращения.

Вернуться домой уговаривал его и Андроникэ. Это был старый слуга, живший у кулака с юных лет. Старик знал Петрю еще с тех пор, когда он десятилетним мальчонкой начал пасти овец у Нэдлага. Андроникэ опекал его, как отец. Утешал, когда тот плакал от побоев, помогал, оберегая от непосильной работы. И теперь, огорченный, Андроникэ уговаривал его:

— Иди ты домой, Петря, к жене. Ана ждет тебя.

— Ана и знать меня не хочет. Ей только клуб нужен.

— Дурная у тебя башка, парень. Ой, дурная!.. — Глаза старика печально слезились. — Бросил ты свой дом по глупости, по молодости, пришел на чужой горький хлеб. Ох, Петря, Петря!

— Оставь ты меня, баде Андроникэ, и без тебя тошно.

— Бросить такую жену, как Ана…

Без устали, настойчиво уговаривал его старый любящий друг. Советы старика Андроникэ только подливали масла в огонь. После таких разговоров Петря острее ощущал свое несчастье, и ему становилось еще тяжелее. Так тяжело ему не было никогда в жизни. Он ругал и бил скотину, с которой всегда обращался ласково. Отпихивал ногой Буркуша, старого верного приятеля его юности, тут же жалел об этом и раздражался еще больше.

Однажды утром Кривой поднялся раньше него и стал кричать на весь двор:

— Ты кто здесь, работник или барин? За что я вам плачу? Чтоб вы дрыхли?!

Петря встал и вышел. День едва-едва занимался. Окружавшие двор постройки казались огромными тенями. С трудом различая в темноте Нэдлага, Петря спросил:

— В чем дело, баде Георге?

— А, это ты! Спишь, когда время работать?

— Я только что лег. Да и день еще не настал!

— Что? День не настал? Вот-вот взойдет солнце и зерно осыплется. Ну, чего стоишь?

Петря шагнул к Нэдлагу. При слабом золотистом свете занимавшейся зари ему был виден блестящий, как у собаки, глаз.

— Вот что, баде Георге, не думай, что со мной можно обращаться как раньше. Теперь это не пойдет.

— Слыхали его! Может, ты меня побьешь?

— Доведешь, так и побью.

— Нет, вы слыхали! Ест мой хлеб да еще грозится.

— А ем, так и работаю за него.

Но у Кривого уже пропало желание разговаривать. Ругаясь, он поспешил в дом. Петря напоил волов, потом запряг их, вытащил из-под навеса жнейку, взвалил на телегу и поехал в поле. По его размеренным движениям трудно было догадаться, как кипит в нем кровь. Но это была не последняя стычка с Нэдлагом. Однажды Петря схватил его за грудки, припер к стене стойла и спросил дрожащим от сдерживаемой ярости голосом:

— Может, попа позвать отпустить твои грехи?

После таких стычек хотелось бежать хоть на край света. Но Петрю удерживала тайная надежда узнать, что делает Ана, как она живет, не вышла ли снова замуж. Один за другим проходили дни, долгие, тягучие, полные горечи и страдания. Надежда его сбылась только на Илью-пророка, когда в Брецке бывает ярмарка. С каким нетерпением он ожидал этого дня! Он молил бога и всех святых, чтобы встретить там кого-нибудь из Нимы или хотя бы из Кэрпиниша. Он слонялся по ярмарке из конца в конец и искал. Когда он увидел Иона Хурдубеца, вся кровь у него прилила к лицу. Ион стоял среди кучки людей и внимательно наблюдал за выводкой пары волов. Петря подошел и легонько хлопнул его по плечу:

— Привет, Ион!

— Привет. Э, да ты откуда взялся? Ха-ха-ха! — От радости Ион даже растерялся и покраснел. Если бы ему не было стыдно перед людьми, он бы обнял и расцеловал Петрю. — Ну, как у тебя дела?

— У меня — хорошо.

— Э, да ты словно отощал? Смотри-ка, прямо святой с иконы.

Они заказали по стаканчику вина, но после первого взрыва радости разговор как-то замер. Время от времени они роняли слова, далекие от того, о чем оба думали. Об Ане хотел услышать Петря, но спросить не решался. Только об Ане и хотелось говорить Иону Хурдубецу, но начать первым он не отваживался. Беседа не вязалась, а вскоре и совсем заглохла.

— Хороший выдался год!

— Хороший! — Петря подумал, что для него-то он вовсе не хорош.

Гнетущее молчание тянулось до бесконечности. Оба медленно потягивали из стаканов.

— Знаешь, у нас теперь все наладилось.

— Слыхал, что наладилось.

— Может, и у нас коллективное хозяйство организуется. Уже поговаривают. Овцеводческое хозяйство. Приезжал тут зоотехник, обошел и Гургуй и Дупэтэу. Сказал, что для травы там место подходящее и овец можно выращивать тысячами.

— Это хорошо. — А про себя Петря думал, что это вовсе не его радости.

— Будь что будет, а осенью организуем артель. Ковры будем ткать. Ана и Мариука обучают девушек и женщин. Вот пойдет дело!

— Да! Артель — это хорошо.

Скрутили еще по цигарке, выпили еще по стаканчику. Солнце стало склоняться за полдень. Толпа на ярмарке поредела, а они все сидели, избегая говорить о том, о чем оба только и думали.

— Наш кружок вышел в Регине первым. Слыхал?

— Слыхал.

— Я грамоту получил.

— Здорово!

— Теперь все идет как по маслу. И хор.

— И хор?

— Угу. У нас и учитель хороший. И еще один кружок чтения есть в доме Ромулуса Пашка.

— Да он читать-то не умеет.

— Теперь умеет.

— Научился?

— Научился. Налаживаем зоотехнический кружок. Томуца им руководит. Поначалу не хотел. Говорил, читать не умеет. Научился. А в овцах-то он понимает.

— Да. В овцах он понимает.

— И ты понимаешь!

— И я, может, понимаю. А кто в танцевальном кружке?

— Да ты всех знаешь. Прибавился только Артимону Сэлкудяну. Лихо пляшет.

Петря хотел было спросить, с кем он пляшет, но слова застряли у него в горле.

— У него и пара хорошая, — прибавил Ион, опрокинув стакан вина, — Леонора Кукует.

— А! — вздохнул Петря, и словно гора свалилась у него с плеч.

Время шло, ярмарка кончилась. Пустая бутылка, забытая, стояла перед ними, а они все сидели и чего-то выжидали.

— Так, значит!.. У вас все хорошо… — задумчиво пробормотал Петря.

— Да не все…

— Нет?

— Нет. Много еще таких, которые не ходят в клуб. Им на посиделках у Истины Выша интереснее. Туда и Константин Крецу ходит. Гулянки такие закатывают, только пыль столбом, противно даже. Один стыд. По воскресеньям пляшут и напиваются.

И они снова в замешательстве умолкли.

— Двадцать третьего августа будем плясать в Тыргу-Муреше, — нарушил молчание Ион.

— Да?

— Если и там победим, получим приемник.

— Ну?! Тогда надо победить!

— Победим… Ну, Петря, я пойду. Солнце скоро зайдет, а идти далеко.

— Далеко… — вздохнул Петря, и его охватила тоска. Он чувствовал, что теряет последнюю надежду. Может быть, Ион потому ничего и не сказал об Ане, что не хотел делать его жизнь еще горше.

— Ну, Петря, — вдруг выпалил Ион, — пошли домой. Пошли, уж Ана так тебя дожидается.

Петря не ответил. Он пошел, словно пьяный. Ему хотелось кричать от радости и бежать со всех ног.

Вдруг он остановился, окликнув Иона. Когда тот обернулся, он судорожно схватил его за руку и тихо спросил:

— А она все заведует клубом?

— Конечно! Да еще как заведует! Другой такой не скоро найдешь.

— А инструктор этот приезжал?

— Приезжал. Ему наш клуб нравится. Хвалит нас.

— И все так же смеется?

— Ну и что ж?

— Ну, будь здоров, Ион. Мне пора.

И он пошел, как осужденный идет на казнь.

* * *

Петря приехал в Тыргу-Муреш в шесть часов утра. Из поезда, полного, как улей, на платформу, а потом на улицы, ведущие к центру, выплеснулась пестрая, празднично одетая толпа. И Петря затерялся в ней. Он с удивлением рассматривал белую с черной вышивкой одежду жителей равнины, безрукавки горцев, сшитые из овечьих шкурок, с красной, голубой, зеленой и желтой бахромой, пунцовые, окаймленные золотом платки женщин из Деден, красные и зеленые кафтаны секеев, их узкие штаны и широкие, сборчатые, огненного цвета юбки их жен; сасов, женщины которых выступали в длинных до земли платьях, а мужчины щеголяли в рубахах с расшитыми бисером воротами.

Петря держался поближе к домам, все время опасаясь столкнуться лицом к лицу с Аной или с кем-нибудь из Нимы. Уже три недели он только и думал об этом дне, весь извелся, ожидая его. Он мечтал о нем, как изнуренный жаждой путник об источнике. Еще хоть бы раз увидеть Ану, ее гибкую походку, а потом будь что будет. А теперь, когда каждый шаг приближал его к этому мгновению, он испугался. Он бы вернулся с полдороги, но это праздничное шествие влекло его вперед, как сама жизнь.

Вышли на широкую чистую, залитую солнцем площадь в центре города. Здесь их встретили гирлянды из еловых веток, кумачовые лозунги и флаги на зданиях. Громкоговорители, установленные на высоких столбах, наполняли воздух песнями, танцами, дойнами, чардашами.

Народу здесь было еще больше. Люди улыбались солнечному августовскому утру. Непрерывно подъезжали разукрашенные грузовики, из них вылезали по-праздничному разодетые люди, распевая песни и частушки.

Петря заметил, что вся эта толпа куда-то стремится. Кто-то невидимый направлял ее движение. Только он один среди этого множества людей не находил себе места и блуждал то туда, то сюда вдоль домов, разглядывая витрины. Вдруг Петря заметил, что толпа поредела. Забеспокоившись, он увязался за группой танцоров, которых узнал, потому что с ними был скрипач, а у мужчин под коленом были привязаны бубенчики.

Вместе с ними он вошел во Дворец культуры и быстро прошмыгнул в угол огромного вестибюля с большими портретами и зеркалами во всю стену. Напуганный множеством людей и шумом, он настороженно выглядывал из своего угла. И увидел, как поднимались по лестнице танцоры из Нимы. Впереди была Ана в красной бархатной шали. Она похудела, щеки ее ввалились, глаза стали больше. Она шла гордой плавной походкой, рядом шли Макавей и Мария, а следом — Хурдубец, держа за руку Мариуку. За ними поднимались другие танцоры, а позади всех семенили Георгишор и Пашка, подняв вверх флуеры, будто оберегая их неведомо от какой опасности.

Это была самая красивая группа, и их бубенчики звенели звонче других. У Петри ком подкатил к горлу.

Люди вошли в зал. Вошел и он. Множество электрических лампочек, горевших под потолком, будто звезды на небе, тяжелый занавес, огромный орган — ничто не занимало его. Казалось, он ничего и не видел. Он только ждал, когда же начнутся танцы.

Один коллектив сменялся другим. Притоптывания, головокружительные инвыртиты, бурные брыу, стремительные бэрбунки, лихие чардаши, отчаянные кэлушары, медленные танцы горцев и вихревые пляски жителей равнины мелькали перед его глазами. Зал дрожал, взрывался аплодисментами, ходил ходуном, зрители сами готовы были пуститься в пляс, а Петря сидел на стуле в последнем ряду, молчал и ждал.

Вдруг он вздрогнул и хлопнул в ладоши. На сцене появился Хурдубец и подал знак. По-военному четко вышли и другие танцоры, и позади них музыканты. Началась пляска.

Хороший танец наша инвыртита, хорош и бэрбунк секеев, хороши они, когда пляшут их люди с огнем в крови, как танцоры из Нимы.

Зал замер. Слышно было только, как пели флуеры, отбивали дробь каблуки и звонко выкрикивал Кукует. Дыхание перехватывает, в глазах рябит от цветного вихря, от гибких движений, от головокружительного ритма. Когда пляска кончилась и Хурдубец красиво раскланялся, тряхнув высокой барашковой шапкой, зал поднялся на ноги, крича и хлопая в ладоши, бросая на сцену цветы и требуя повторить пляску.

Петре казалось, что и ему бросали цветы. Первый раз за столько времени он был растроган тем, что танцоры из Нимы плясали лучше всех, а главное, Ана не плясала вместе с ними.

И снова одна за другой сменялись вихревые пляски, а он их не замечал, все так же сидя на своем месте в последнем ряду.

На сцену вышел человек, одетый в черное, и вызвал победителей. Появилась улыбающаяся, порозовевшая Ана. Человек в черном подал ей руку и передал радиоприемник. Ана взяла его и, растерявшись, не знала, как сойти со сцены. Люди хлопали в ладоши и кричали: «Браво!»

Смотр окончился, зал опустел, а Петря все еще ждал. Он вышел последним, бросив перед уходом взгляд на большую пустую сцену.

Когда он очутился среди своих односельчан, ему показалось, что иначе и быть не могло. Каждому он подал руку и осведомился, как они поживают. Потом подошел к Ане и тоже спросил:

— Как поживаешь, Ана?

— Хорошо.

— Ты не пляшешь?

Ану это задело, и она усмехнулась:

— Нет. Мне не с кем плясать.

Почти не разговаривая, они вместе пришли на вокзал, сели в один вагон, на одну и ту же скамью и сошли вместе в Делурень. Вместе медленным шагом, отстав от остальных, прошли они через село и, миновав Кэрпиниш, направились к Ниме.

Остановились на развилке. Ана подняла на Петрю вопрошающий взгляд.

— Пойду заберу свои вещи, — сказал Петря.

Ана поднялась на холм и села под орехом, поджидая его. На землю опустились сумерки, а на ее сердце — великий покой.

Ана издалека увидела возвращающегося Петрю, узнала его походку. Она поднялась, ноги у нее дрожали, и ей пришлось опереться о шершавый ствол ореха.

* * *

Как-то вечером в феврале 1951 года Ана, задумавшись, возвращалась домой из клуба.

Дул теплый ветерок, предвещавший раннюю весну. Люди в Ниме пришли к этому году со многими радостями, достигнутыми тяжелым трудом. И у Аны были свои радости: клуб поднимался, словно ребенок после болезни. После ненастья проглянуло солнышко.

Деревня тянулась к будущему. Теперь в ней была артель ковровщиц, со дня на день ожидали организации коллективного хозяйства. В инициативную группу входила и Ана.

Тридцатого декабря прошедшего года крестьяне Нимы увидели первый спектакль. Все удивлялись, что у Ромулуса Пашка другой голос, лицо какое-то противное, а тут еще оказалось, что он спутался с какими-то негодяями, о которых никто даже и не слыхал. Но зато как все радовались в конце, когда узнали, что все это как бы шутка, и Пашка появился среди них целый и невредимый.

Теперь Ана торопилась посмотреть, что делается в четвертом читательском кружке, который собирался у нее в доме. Ответственным за этот кружок был Петря.

Как раз к этому времени начинали сходиться соседи. Петря встречал их у дверей и рассаживал по лавкам, на кровати и вокруг стола. Пока все не собрались, он рассказывал про луну и звезды. Теперь и жители Нимы могли кое-что рассказать.

— Что мы сегодня будем читать? — спросил Сэлкудяну густым басом и потянулся к лежавшей на столе книжке.

— Погоди, услышишь, — Петря подошел и прикрыл книгу.

— Чего закрываешь? Теперь и я буквы разбираю. Сперва все сторонился. Не нравилось мне. А теперь смотрю на них и как-то приятно, — гулко засмеялся он, сотрясаясь всем телом. — Приятно.

— И я сторонился, — признался Петря. — А потом ровно меня в голову ударило — взялся за учебу, — начал он рассказывать всем давно известную историю. — Ана меня учит, а я не верю. Не верю, что учит она меня тому, что сама знает. Пошел я к учителю и попросил его прочитать, где я пальцем показываю. Прочитал он: «Д-у-б», — как и Ана мне читала. Подумал я, что они сговорились. Спрашивал я и Макавея, и Симиона, и все читали: «Д-у-б — дуб!» А теперь я знаю буквы, как «отче наш»… И стихи выучил.

Гости хохотали до слез. Они уже наизусть все знали: и как Петря боялся, что его обманывают, и как он пришел первый раз в кружок для неграмотных, и как посредине урока, когда кто-нибудь не знал, что «С» с хвостиком это «Ш»[21], он вскакивал и, торжествуя, выкрикивал: «Это «Ши»! Шило!» И усаживался, счастливо улыбаясь. Я, мол, тоже не такой уж дурак. И все хохотали еще громче.

Потом Петря взял книгу:

— Давайте начнем.

Когда Ана подошла к дому, дверь в сени была чуть приоткрыта. Она толкнула ее и вошла.

Из комнаты слышался теплый сочный голос Петри, который торжественно провозглашал:

— Сегодня мы начнем читать «Под-ня-ту-ю це-ли-ну».

Ана приложила руку к груди, сдерживая биение сердца. Она села на ларь с мукой и, улыбаясь в темноте, умиротворенная, растроганная, слушала, как размеренно, часто делая паузы, читал Петря:

«В конце января, овеянные первой оттепелью, хорошо пахнут вишневые сады».

ЗИМНЯЯ ТИШИНА

Роман

ГЛАВА ПЕРВАЯ

1

Декабрьской ночью 1953 года Янку Хурдук и Тоадер Поп возвращались к себе домой, на хутор. Размытая дорога круто поднималась в гору по склону, заросшему лесом. Шли они не торопясь, легким, размеренным шагом. Холодный свет полной луны отбрасывал длинные тени, которые странно покачивались и, казалось, тянули их за собой. Старый дубовый лес, простиравшийся справа и слева, молчал. В неподвижном воздухе было слышно только, как стучат сапоги о скованную первым морозом землю.

Они изредка перебрасывались фразами. Чужой человек ничего бы не разобрал из их разговора. Они же, друзья с давних пор, понимали друг друга с полуслова.

— Ну и тихо же у нас зимой, — проговорил Хурдук своим низким приятным голосом.

— Да, тихо, — отозвался равнодушно Тоадер Поп.

— Летом птицы поют, разливаются. То дрозд свистит, то кукушка зовет, то защелкает соловей, чтобы напомнить про молодость.

— Летом совсем другое дело, — пробормотал Тоадер, словно недовольный этим разговором о птицах.

Долгое время они молчали, шагая через лес, освещенный луной. Вскоре добрались до хутора и остановились у низенькой калитки, проделанной в плетне, за которым виднелась белая хата Хурдука, крытая камышом, и дворик, где днем копались куры и играли дети. Видны были и свинарник из толстых буковых жердей, и низкий сарайчик, где помещались три козы, кормившие детей Хурдука молоком. Лунный свет приукрашивал этот двор и хату, похожую на все остальные домишки хутора, словно бусины из одного ожерелья.

Хутор, где некогда жили свинопасы и чабаны барона, и до сих пор оставался таким же неустроенным и бедным. При обманчивом свете луны этот приютившийся на опушке леса хутор мог бы показаться красивым, но днем не радовали глаз ни разбитая горбатая улица, ни плетни, наклонившиеся в сторону лощины, ни шесть покосившихся домиков, стоявших с прадедовских времен.

Янку и Тоадер остановились у калитки, понимающе и доверчиво поглядывая друг на друга, словно молча беседуя между собой. Обоим им было уже за сорок, и оба они достигли того возраста, когда страсти уже угомонились, ум прояснился, а виски заиндевели от седины.

— Тоадер, — произнес наконец Хурдук, — я рад, что тебя выбрали… — Он сказал о радости, которая таилась где-то в глубине души, но его колючее, смуглое лицо осталось таким же суровым; так, глядя на скалу, нельзя догадаться, что в глубине ее клокочут теплые ключи.

— И я тоже, — просто отозвался Тоадер.

Они снова замолчали, как молчали лес и воздух, как молчал хутор, погруженный в глубокий сон. Но под молчанием и покоем этой зимней ночи лес скрывал под корою деревьев неустанное движение соков к ветвям, неподвижный воздух неуловимо, тайком распространял сырой запах приближающегося снегопада, а сон хутора таил в себе горячие объятия молодых супругов, тревожные сновидения подростков и невинный покой уставших от игр детей. От этой безграничной тишины и покоя завтра должны были родиться и бури в лесу, и страсти молодых, и мудрость стариков. Янку и Тоадера тоже околдовала эта тишина, хотя потаенные мысли и не оставляли их.

— А мне, Тоадер, понравилось, как ты сказал, что речь-то, дескать, идет о счастье народа; прямо в точку попал… Вот я и думаю, что и это осуществится.

— Я тоже так думаю.

— Значит, теперь мы их выгоним вон.

Тоадер несколько минут помолчал и с мрачной решимостью ответил:

— Выгоним!

Услышав его голос, Хурдук спросил:

— Тоадер, а ты вроде и не рад…

— Я рад, Янку, — сумрачно отозвался тот.

— Только радости большой по тебе не видно.

— Радость, она разная бывает, братец. Застелет тебе глаза чем-то, а минует, поймешь, что это-то и была радость, только времени не хватило ей порадоваться…

— Боишься ты, что ли?

— А чего бояться?

— Мне откуда знать… Больно быстро ты переменился. На собрании и щеки у тебя горели, будто у жениха, и про будущее и про счастье народное ты говорил, и улыбался, словно хватил немножко… Я даже удивился, ведь ты вовсе не разговорчивый…

— А теперь снова удивляешься…

— И правда, удивляюсь.

Тоадер тихо засмеялся, при лунном свете на мгновенье блеснули его белые зубы. Но это был невеселый смех.

— Янку, дорогой, знаешь, о чем я думаю? — проговорил он, уже не скрывая озабоченности. — Думаю я, что непросто будет выгнать их вон.

— Само собой, непросто.

— Сказать-то было легко, а вот сделать…

— Трудно! А кому иначе кажется, будет тому баня.

На сей раз Тоадер смеялся долго и весело.

— Ну и скажешь ты, Янку…

— А то как же? — И Янку тоже засмеялся, сдерживая свой рокочущий бас — Погоди, все обойдется…

Они пожали друг другу руки, пожелали спокойной ночи, улыбнулись и разошлись: Хурдук шагнул к низенькой калитке в плетне, Тоадер Поп стал подниматься по дороге, что вела на другой конец хутора.

2

Хурдук остановился перед дверью в сени, прислушиваясь к тишине. Где-то далеко-далеко запел петух и замолчал, будто его спугнули; торопливо и нестройно заголосили хуторские петухи, словно хотели поскорей отделаться от своей обязанности и снова заснуть.

В козьем сарайчике зашевелились — наверное, старый козел, раздумывая о минувших временах, задвигал челюстями, пережевывая жвачку. Порыв ветра на минуту взбудоражил лес, и снова все погрузилось в сон.

Хурдук, как обычно, отправился в обход своего маленького хозяйства. Две огромные, лохматые собаки вертелись вокруг него, виляли хвостами, лизали ему руки. Хурдук шел не спеша, нагнулся, что-то поднял с земли, прикрыл висевшую на самодельных кожаных петлях калиточку, что вела в сад, постоял у свинарника, послушал, как тяжело пыхтит свинья.

Сухой, резкий воздух бесснежной зимы покусывал щеки, щипал глаза, но Хурдук ощущал это как давно привычную ласку, которая успокаивала его и приводила в хорошее настроение. Воздух этот спускался с гор и приносил с собой давние воспоминания юности о сочных, цветущих лугах, об овечьей отаре с бубенчиками, что негромко позвякивали среди горной тишины, о злых псах, старом сером осле, об овечьем загоне на полянке, где ожидала Хурдука молодая белокурая неугомонная жена. В ту пору он знал счастье только там, на горном пастбище, и продолжалось оно всего несколько месяцев в году. Осенью овцы спускались с гор и зимовали на широком дворе, за высоким глухим забором, у Теофила Обрежэ, хозяина этой отары и старого серого осла. Хурдук оставался с женой в лачуге на хуторе, где две злые овчарки, которым нечего было стеречь, лаяли по ночам только для того, чтобы не забыть собственный голос. Зимние ночи и дни текли медленно, оставляя на душе тяжелый осадок скуки, как остается ил на полях после наводнения; тогда рождались дети, принося с собой новые заботы; тогда, выходя из своей лачуги, он ждал, с беспокойством, что огромные сугробы и жестокий мороз навалятся и раздавят его хату.

Проходили годы, и сменяли одна другую зимы, ни о чем его не спрашивая, и вот уже подбирается, тоже не спросившись, старость.

Подумав о близкой старости и давно минувшей юности, Хурдук хотел было вздохнуть, но вспомнил, что в прошлом ему не о чем сожалеть, а в будущем нечего страшиться.

Легко и просто мысли его потекли по иному руслу. Скоро пойдет снег, в теплом хлеву нужно припасти лопаты и удвоить стражу: овец много, неровен час, нападут волки. Правда, там Георге, второй его сын, но все-таки ружье не помешало бы…

Он вошел в темные сени. Как густой туман, обступили его тяжелые, острые запахи — старая овчина, брынза из недавно початой бочки, рубахи, пропитавшиеся сывороткой и колом висевшие на гвоздях, обычные запахи овчарни, без которых Хурдук не смог бы прожить и дня, как землепашец не может жить без свежего, чистого запаха вспаханной земли, как рыбак не представляет себе жизни без гнилостного запаха рыбы…

Из сеней Хурдук шагнул в комнатушку, глядевшую окнами в сад, в которой на двух старых кроватях, придвинутых впритык друг к другу, спали он, его жена Леонора и трое младших ребятишек. Воздух в маленькой каморке был тяжелый, спертый. В неверном свете привернутой лампы едва проступали очертания различных предметов. Не желая никого будить, Хурдук присел на узкий деревянный диванчик. Над диванчиком висели в беспорядке множество фотографий и икон, которые казались сейчас серыми пятнами на белой стене. У жены его была слабость украшать стены тарелками, полотенцами, иконками, фотографиями, вырезанными из газет, бусами и монистами. Хурдук над ней посмеивался, но, к радости Леоноры, не протестовал. Сам он давно привык к этим украшениям и не обращал на них внимания.

Тихо и осторожно он начал раздеваться. Однако Леонора проснулась и спросила шепотом:

— Это ты?

— Я.

— Долго вы там сидели?

— Долго.

— Кто же теперь секретарь?

— Тоадер.

— Тоадер?! Слава богу! Я боялась, как бы снова не выбрали этого болтуна Иосифа Мурэшана… Тоадер — это хорошо.

Окончательно проснувшись, Леонора встала с постели и, зевая, сладко потянулась.

— Погоди, я тебе ужин соберу.

— Не нужно, я сам соберу, не вставай.

— Все равно ты мне сон перебил.

На уголке стола она разостлала салфетку, поставила тарелку с брынзой и достала из-под подушки еще теплую мамалыгу, завернутую в другую салфетку. Хурдук принялся за еду, а жена в ожидании молча присела рядом с ним. Так же она сидела с ним и в молодости, когда он зимними ночами поздно возвращался с заготовки дров. Тогда Леонора была молодой и под тонкой ночной рубашкой, длинной и широкой, белое и горячее тело ее трепетало, и у Хурдука перехватывало дыхание от ее взгляда. Теперь же и рубашка не была такой белой, как тогда, и тело ее, изнуренное бедностью и тяжелым трудом, было высохшим и потемневшим. От ее белых и пухлых, словно у ребенка, щек, от ее мягкого, такого волнующего смеха осталось только сладкое, ласковое воспоминание. Их любовь, бушевавшая пламенем, мало-помалу угасла, незаметно сменившись привычкой быть всегда вместе, ощущением невозможности жить одному без другого. В сорок лет, родив восьмерых детей, Леонора утратила любовный пыл, а ее усталое тело перестало быть желанным, но Хурдук не променял бы ее и на десяток молодых женщин, как бы они ни были красивы.

Муж поблагодарил за еду, Леонора собрала со стола и вынесла в сени посуду и салфетки. Хурдук слышал, как она вошла в соседнюю комнату, где зимними вечерами шили и вышивали себе приданое две старшие дочери и где они спали.

Хурдук подошел к кровати, на которой посапывали младшие дети. Уложив их поудобнее и заботливо укрыв одеялом, он лег на свою скрипучую постель.

Услышав, что Леонора вернулась, он спросил:

— Что дочки?

— Спят.

Леонора задула лампу и легла рядом с Хурдуком, который уже успел заснуть, и тоже сразу заснула: накануне она стирала, делала предпраздничную уборку и к вечеру еле держалась на ногах. Разбудило их злобное рычание собак, почуявших чужого. Хурдук вышел во двор. Никого. Дул ветер, шумели деревья, с запада надвигалась большая темная туча, заслонившая небо и предвещавшая снегопад. Перемена погоды, видно, собак и взбудоражила.

Хурдук и Леонора долго не могли заснуть.

Они уже вступили в тот возраст, когда сон не заполняет всей ночи. Приглушенными голосами они принялись разговаривать. Советовались друг с другом о домашних делах: нужно было подкупить белой шерсти, соткать одеяло, у двоих ребятишек не было на зиму обуви, сын, что уехал учиться, просил выслать деньги на какие-то книжки, так что придется продавать хлеб, нужно заколоть свинью, купить водки, соли, перцу и рису. Было ясно, что Леонора уже обдумала все эти дела, но ей необходимо было заручиться одобрением мужа, который, как всегда, со всем соглашался. Наконец Леонора спросила:

— Ты говоришь, что теперь Тоадер секретарь?

— Да.

— София не обрадуется.

— Почему же?

— Ей бы хотелось его при себе держать.

— Как бы не так! Разве она удержит?

— Почему же это его не удержать? — Голос у Леоноры стал тонким и насмешливым. Муж понял, против кого была направлена эта ирония, но подумал про себя: «Знаешь ты, черта с два! Не таковский он человек».

— Такого человека, как он, не удержишь, — произнес Янку.

— Может, это София не удержит…

И снова Хурдук услышал насмешку в голосе Леоноры. Да, не любит его жена Софию. «В этом все и дело, — подумал он. — Тебе по нраву только то, что сама делаешь, да и то не всегда. Удивительно, как это ты в меня-то влюбилась».

— Он человек горячий, но не взбалмошный.

— Был и взбалмошным.

— Было, да прошло. Другие в свое время тоже с ума сходили.

— Случалось. Только вовсе не жалеют об этом и от своего безумства и сейчас не отказываются. — В темноте раздался тихий смех Леоноры, так она уже давно не смеялась. — Может, ты об этом жалеешь?

— Нет. Не жалею.

Оба замолчали, вспоминая былое. Лет двадцать пять тому назад шестнадцатилетняя девушка, белокурая, маленькая, своевольная, убежала как-то летней ночью от родителей, оставив и дом, и достаток. По горной тропинке добралась она до пастушьего стана. «Янку! Эй, Янку! — закричала на краю поляны. — Приструни своих собак!» Но собаки узнали ее, перестали лаять и остановились, виляя хвостами. Пастух вышел ей навстречу, как был в этот ранний час, в широких подштанниках и длинной рубахе. «Я пришла!» — заявила девушка, а он, который не боялся даже медведя, когда тот нападал на овец, стоял ни жив ни мертв. Заикаясь, он проговорил басом: «Ну и правильно сделала…»

Наконец Хурдук нарушил молчание.

— Нам выпало счастье, — проговорил он, словно желая что-то объяснить.

Но Леонора не приняла это объяснение:

— Счастье самому ковать нужно!

Эта истина, казалось, не убедила Хурдука.

— Кто может, тот и кует, — философски заметил Хурдук. — А вот он не смог!

Но Леонора всегда шла наперекор:

— И он бы мог, не будь таким растяпой.

— Какой он был, никому не известно!

Леонора поняла, что о прошлом Тоадера она ничего не выведает, и переменила разговор:

— А теперь что будет делать Тоадер?

— Что нужно, то и будет.

— Выгонит всех этих из хозяйства?

— Не он. Люди выгонят.

— А он будет собирать собрания, бегать то туда, то сюда, хлопотать, будто больше всех ему надо.

— Для этого его и выбрали.

— А если люди не захотят?

— Как это не захотят?

— Скажут: не будем их исключать.

— Все может быть…

— Дескать, Пэтру не кулак, и Боблетек тоже, земли у них немного…

— Кулак — это не только когда земли много…

Говорил теперь Хурдук хоть и мягко, но назидательно.

— Вот пришел к тебе кто-нибудь в дом, ты его за стол сажаешь, угощаешь, а он тебя бесстыдно обворовывает… Что ж, ты его навек у себя поселишь?

— Янку, дорогой, не сердись. Я женщина глупая, говорю, что слышала, что сама видела.

— А не видела разве, как Пэтру все нутро свиноматкам обварил? Не ты разве шумела больше всех, что Флоаря и десяти дней не работала?

— Так она ж не работала!..

— А коли нужно будет, ты не встанешь разве на собрании, не скажешь про это?

— Конечно, скажу. Я молчать не буду. Не такая я старая, язык еще не отнялся.

— Да уж, к тебе на язычок лучше не попадаться.

— Я только думаю, что найдутся люди, которые не поймут, кто кулаки…

— Когда эти люди узнают, что Боблетек и Пэтру натворили, когда разберутся, как Боблетек воровал у них трудодни, как Пэтру погубил овец, тогда поймут, что они подлецы и враги…

— Вот Викентие не хочет, чтобы исключали семью Боблетека и Пэтру, потому что они в его бригаде. А Викентие сильный человек.

— Правда сильнее, чем Викентие…

Леоноре о многом еще хотелось расспросить мужа, но она услышала его тихое ровное дыхание. «Уснул», — подумала она и тоже стала засыпать, думая, что муж ее не может быть несправедливым, потому как человек он добрый и честный.

3

Тоадер Поп вскоре добрался до дому. Ни его старая саманная хата, покосившаяся на сторону, ни его двор ничем не отличались от других домишек и дворов хутора. Только что хозяйство было чуть подобротнее. В теплом хлеву стояла у Тоадера корова, в побеленном известью свинарнике свинья, в небольшом крытом загоне три овцы. По двору взад и вперед бродил большой белый пес, обеспокоенный глубокой тишиною ночи.

Миновав черные, закопченные, слабо освещенные фонарем сени, Тоадер оказался в небольшой комнате с окнами на улицу, с земляным, плотно утрамбованным полом. По белым, словно молоко, стенам висели пестрые домотканые ковры и несколько фотографий в дешевых деревянных рамках. Блестел потемневший от старости потолок из толстых бревен. София сидела одетая у стола и при свете лампы читала книгу в толстом сером переплете.

Увидев Тоадера, она быстро поднялась и спросила:

— Пришел? — В ее несколько суровом голосе послышалось нечто вроде вздоха.

— Пришел. Добрый вечер, — отозвался Тоадер, окидывая жену ласковым, спокойным взглядом. — Почему не спишь?

— Тебя дожидалась. — Отвечала она просто, но голос дышал теплотой, словно согретый потаенным пламенем.

— Зачем? Я ведь сказал, что приду поздно.

— Тоскливо мне одной, не могу заснуть. Хорошо еще, книжки купил. Они мне нравятся. Купи еще.

София была статной женщиной и сейчас еще была красива. В сорок два года ее полные щеки были свежи, а в черных распущенных волосах, волной падавших на плечи, не было видно ни одного седого волоса. На лице ее лежала печать какой-то странной суровости. Словно человек отрешился от всех радостей жизни ради одной-единственной, и за нее он отдаст душу, перенесет все страдания. Особенно красивы были у Софии глаза. Она смотрела на мужа так внимательно и заботливо, как смотрят только самозабвенно преданные женщины. Сейчас, ночью, при слабом свете лампы глаза ее казались черными, а днем они были голубыми, почти серыми и ласково светились только тогда, когда были обращены на мужа. Чужие люди видели в них чаще всего холод и упорство. С тех пор как десять лет назад у Софии умер сын, вся ее любовь сосредоточилась на муже, который и в сорок пять лет был высок и строен.

Двигаясь быстро, с той естественной грацией, которая не бросается в глаза, София вынула из печки и поставила на стол глиняный горшок, аппетитно пахнущий чесноком, чугунный котелок с жареным мясом и картошкой, принесла из сеней кислую капусту. Они ели молча, только поглядывая друг на друга. За столом они никогда не разговаривали, так повелось еще с молодых лет. Но Тоадер чувствовал, что жена обеспокоена и напрасно старается скрыть это, делая равнодушное лицо и поднимая глаза лишь тогда, когда он на нее не смотрит. Тоадер не понимал ее озабоченности, не видел для нее никаких оснований, но ничего не говорил, считая, что все обойдется, как обходилось и раньше. Помимо воли на его суровом лице расплылась широкая светлая улыбка, смягчившая резкие черты.

— Что, София?

— Ничего.

— А меня, София, секретарем выбрали.

Жена взглянула на него в упор. Она была удивлена — таким тоном он еще не говорил — и испугалась. Как всякая женщина, полюбившая один раз в жизни и навсегда и стремившаяся сохранить свое счастье, София ревниво пеклась о своем домашнем очаге. Когда Тоадер был еще парнем, он любил Флоарю, старшую дочь Макарие Молдована, на чью красоту с изумлением заглядывались даже женщины. София не могла забыть этого и все эти годы опасалась ее, высокую, статную, с тонкой талией и мягкими, кошачьими движениями. В те времена Флоаря была кухаркой у Обрежэ, который жил по соседству с родителями Софии, и каждый день она видела, как Флоаря плавно склоняла гибкий стан, доставая из колодца воду, а потом несла полный кувшин или ведро. Тоадер тоже был в работниках у Теофила Обрежэ и каждый день наблюдал за Флоарей. София следила за обоими; она видела, какими жадными взглядами они обмениваются, знала, что по ночам они встречаются в саду, в густой тени от стогов сена, в то время как она в тоске по Тоадеру плачет в подушку.

Потом Тоадер вместе с другими парнями ушел в солдаты. Провожала их на станцию половина села. В толпе девушек и жен, братьев и сестер были и София и Флоаря. Среди шума и крика, среди песен и рыданий, среди прощаний и клятв Тоадер смотрел на Флоарю как безумный. Можно было подумать, что в отчаянии он выхватит нож и убьет ее. Флоаря с болью ловила его страстные взгляды и, заплаканная, казалась еще красивее. Прижавшись к стене, одинокая, смотрела на них София.

Не прошло и двух недель, а может, и того меньше, как Флоаря вышла замуж за Вирджила, слабогрудого младшего сына Теофила Обрежэ. В тот день в сердце Софии угнездилась прочная и глубокая ненависть к Флоаре и зародилась надежда, что ей, Софии, удастся облегчить страдания, какие выпадут на долю Тоадера. Она стала посылать ему письма и посылки, а в один прекрасный день села в поезд и отправилась в Бухарест, где служил Тоадер, и поступила там в горничные. Каждое воскресенье после полудня они встречались и гуляли по улицам, чаще всего молча. О свадьбе Флоари Тоадер узнал не от Софии. Об этом они не говорили ни тогда, ни потом, словно Флоари вовсе не было на свете. Потом они вернулись в село, и люди часто стали их видеть вместе. Мало-помалу ласковая настойчивость девушки проложила путь к его сердцу. Спустя четыре года после измены Флоари Тоадер женился на Софии.

Он всегда был ей благодарен за тот покой, который она принесла ему. Она же была убеждена, что счастлив он не был, что, сам того не сознавая, он мечтал о каком-то ином счастье. И может быть, его счастье пришло именно сегодня. Может, это счастье отдалит, отнимет его у нее.

После долгого молчания, выдержав его внимательный взгляд, София растерянно спросила:

— А почему тебя?

— Да вот сказали, что я буду хорошо работать.

— А ты… что сказал?

— Что буду работать.

Испуганная София продолжала смотреть ему прямо в глаза. Его тихие слова, спокойное лицо, откровенно радостный взгляд больно задели ее душу.

Она вскочила, убрала со стола, перевесила лампу к изголовью разобранной постели, но Тоадер, задумавшись, продолжал сидеть за столом. София села напротив, испытующе глядя на него. Теперь в этом углу комнаты, где висела лампадка у старинной иконы, на которой виден был только блестящий золотистый круг, окруживший голову неведомого святого, царил мирный полумрак, вызывавший воспоминания о прошлом, о тех временах, когда Тоадер жил, замкнувшись в себе и ненавидя людей, а она с той хитростью, которую давала ей любовь, старалась превратить дом в тихую пристань, где он находил бы ласку и успокоение, укрываясь от тяжелых волн житейского моря. Натура у Тоадера была горячая, вспыльчивая, непокорная. «Должна же быть на земле справедливость», — твердил он. И не находил покоя. Он был молод, полон сил и не знал, куда употребить свои силы. Было у них два югара земли, но он мог бы обработать все пятнадцать. «Разве это справедливо?» — восклицал он, задыхаясь. Они нанимались на поденную работу то к одному, то к другому. Платили на поденщине мало. Он швырял деньги хозяевам в лицо и кричал: «Разве это справедливо?» София, плача от обиды и унижения, возвращалась, брала эти деньги, платила за керосин, за хлеб. Два-три дня он с ней не разговаривал. Работали они и на прокладке дорог, и в лесу, брали в аренду землю исполу, несколько раз нанимались в услужение, уходили до срока: хозяева заглядывались на красивую служанку. Тоадер ругался, кричал: «Несправедливо!» — и по целым неделям ходил мрачный и возбужденный. С каждым днем он становился ей все дороже. Она любила его за доброе, беспокойное сердце, и за то, что он никогда не мог смириться, и за невозможность построить такое счастье, какое бы ей хотелось. Она сдерживала его, ласково стараясь внушить ему безропотную покорность судьбе.

— Оставь, Тоадер, ведь у других-то тоже так.

— Почему?

— Так уж господь бог порешил, что одни везут, другие подхлестывают.

— А почему?

— Воля божья.

Он молчал, а она знала, что на душе у него горько, что он проклинает про себя самого господа бога, и боялась, как бы в один прекрасный день он не поднялся с топором, чтобы установить справедливость.

А теперь, гляди-ка, сидит спокойный и о чем-то думает. Виски седые, волосы на темени поредели. Подпер голову рукой, смежил глаза и поэтому кажется усталым и постаревшим. Ей захотелось подойти к нему, погладить по голове, утешить: «Не надо, Тоадер, дорогой, не мучай себя». Подняв глаза, он встретил ее озабоченный взгляд и улыбнулся. И София увидела не старого, уставшего человека, а молодого парня, который на рассвете отправляется на сенокос, украсив цветком шляпу.

Ее охватило страстное желание спросить его обо всем, что мучило ее все последнее время, и чтобы он доверительно поведал ей, как это бывало когда-то, о том, что волнует и радует его. И тут же ее пронизал страх: а вдруг и сегодня не сможет она задать этих мучивших ее вопросов? И поняла, что самого больного вопроса она не задаст никогда. София молчала, охваченная печалью. Отвела глаза, чтобы не видеть его радости.

— София, — позвал он ласково. — Я рад, что выбрали меня. Значит — мне доверяют.

Она не ответила и грустно смотрела в сторону. Она не могла понять, зачем ее мужу жить какой-то еще жизнью, кроме домашней. Он зовет ее быть с ним рядом, в той другой жизни, за порогом их дома, но она не понимала этой жизни, не видела в ней смысла, чувствовала себя чужой и равнодушной к ней. В течение многих лет она заботилась о своем маленьком скромном счастье, ее не волновало счастье других. Пусть каждый борется за себя сам. Она знала, что не удержит Тоадера, если, как и раньше, не будет с ним заодно. Она попробовала обмануть себя и его, что ей интересно на собраниях, где обсуждались деревенские дела, хотя живет она на отдаленном хуторе; что интересно ей и в клубе, хотя сын ее, который мог бы туда ходить, умер; что она счастлива, заботясь о детском саде, хотя у нее никогда не будет внуков; что ей нравятся книги, в которых она ничего не понимает; что она разделяет чужую ненависть к людям, которые лично ей ничего плохого не сделали. Но эта ложь лежала тяжким грузом у нее на сердце, и София чувствовала, что когда-нибудь споткнется и погибнет под ее тяжестью.

Суровое лицо Тоадера напряглось, София ощутила, как он отдаляется от нее, становится равнодушным к ее страданиям, и произнесла:

— А я, Тоадер, не рада.

Услышав это, он не удивился. В ее словах было столько горечи, что и ему стало горько.

— Ты мне это уже говорила, София.

— Да, когда ты вступил в партию…

— Ты говорила, чтобы я не вмешивался в политику.

— Я боялась.

— А чего боялась?

— Боялась, как бы с тобой чего не случилось…

— Ты хотела удержать меня дома. — Тоадеру была неприятна собственная резкость, но он продолжал: — Тебе бы хотелось, чтобы я стал женщиной, покорной и терпеливой.

— Нет, Тоадер. — София едва сдерживала душившие ее рыданья. Она боялась, что, увидев ее слезы, он замолчит, а его молчание было для нее непереносимо.

Услыхав ее голос, Тоадер смягчился. Он любил эту женщину: не будь ее, неведомо, что бы с ним сталось. Она сидела напротив, покорная, с глазами, полными слез. Губы плотно сжаты, волосы рассыпались по плечам. София была красива. Он понимал, что она сохранила красоту, потому что берегла ее. Женщины, которые любят, умеют сохранять красоту, они обладают секретом, который не разгадать и мудрецам. Тоадер был признателен Софии, но не за красоту, которую она сберегла, а за любовь, которая сохранила ей красоту. Он хотел бы пощадить ее, как щадил всегда, но сейчас это было невозможно.

— Я всегда за тебя боялась. Теперь я постарела, ты тоже. Почему же я и теперь боюсь? — заговорила София.

— Чего ты боишься?

— Не знаю. Легче было бы, если б знала… Двадцать лет назад… — Она замолкла, не решаясь договорить. — Я боялась, как бы ты не убил Обрежэ…

Тоадер понимающе поглядел на жену и тихо сказал:

— Ты права, было время, когда я хотел его убить…

Софию охватил прежний страх.

— Вирджила? — быстро спросила она, закусила губу и тихо заплакала.

— Чего Вирджила убивать? Смерть в нем и так сидела. А вот старого черта…

— А может, и еще кого?

Он понял, что она думала о Флоаре; думала о ней и когда назвала Вирджила, ведь он стал ее мужем. Тоадер знал, что ответ его причинит Софии боль, но притворяться не мог:

— Пожалуй.

Некоторое время они молчали. Нахлынули мысли, которые, казалось, давно уже похоронены, забыты. София с трепетом ждала чего-то ужасного.

Тихо, словно рассказывая сказку малому ребенку, который не может заснуть, заговорил Тоадер:

— Видишь, я не убил их. Смерть — это не наказание. Пусть они платят скрежетом зубовным, как мы.

— Кто они, Тоадер?

— Все!

— О, боже!

София расплакалась, но Тоадера словно охватило былое безумие. Стараясь приглушить свой могучий бас, он перечислял жене все несправедливости, за которые они должны расплачиваться.

— Господи, Тоадер, что тебе до Боблетека, Пэтру, других?.. Ну Обрежэ — другое дело, он был твоим хозяином, издевался над тобой, с ним и поквитайся. А других за что ненавидишь? Они тебе ничего не сделали.

— Я не из-за себя их ненавижу.

— И что ты будешь делать?

— Вот это я и хочу тебе сказать. — Тоадер замолчал, собираясь с мыслями. София смотрела на него большими, потемневшими, полными слез глазами и чувствовала, что не может справиться с рыданиями, со своим горем.

— Видишь ли, София, — ласково заговорил Тоадер, — я так тебе скажу: нельзя нам теперь жить, как мы жили раньше. Мы должны изменить жизнь.

София слушала его, окаменев. Вот сейчас он и скажет: «Уходи от меня, София. Изменяется и моя жизнь».

— …Люди должны быть счастливыми. Все до единого. Иначе никак нельзя.

Сейчас, сейчас скажет: «Ты должна уйти, чтобы я был счастлив».

Он говорил — и говорил совсем о другом:

— Нет у людей счастья, забрали его богатые. Ты ведь знаешь сказку дяди Филона: создал господь бог людей и подарил каждому по золотой птице. Это и было счастье. И сказал: «Ваше счастье — глаза и птица! Кто потеряет птицу, будет о ней плакать!» Когда люди женились, две птицы сливались в одну, умирал человек — птица исчезала, рождался — птица в доме откладывала золотое яичко, из которого выходил золотой птенчик для ребенка. И все жили счастливо. Но появились на белом свете жадные люди, позарились на чужих золотых птиц. Принесли они на землю всякое зло: пьянство, разврат, подлость, ложь. Те, кто был послабее, сами отдали своих золотых птиц, а сильных заковали в цепи, отобрали птиц силой. Вот так и случилось, что лишились люди счастья, а у богачей собралось его столько, что одному человеку и на спине не унести. Сказка это, зато правдивая. Отобрали богатеи у нас счастье. Теперь пришло время взять его обратно.

Давно София не видела мужа таким взволнованным.

— И ты вернешь им счастье? — спросила она с недоумением.

— Не я, — засмеялся он. — Кто я такой, чтобы дать людям счастье? Люди сами его возьмут.

— Как возьмут?

— Возьмут, и дело с концом. Отберут богатство и все, что сделано их руками. Смотри, теперь земля в руках у крестьян…

— Значит, они вернули свое счастье обратно?..

— Нет еще… Не такое простое дело счастье. Понимать-то я понимаю, да не знаю, как получше сказать. Может ведь быть, что вся земля твоей будет, а счастья все одно не узнаешь. Счастье не в богатстве, а в сердце, но если про нас говорить, то без земли нет нам счастья. Вроде как яблоневый цвет: сам он на веточке, а корни в земле. Поняла?

— Не поняла, Тоадер. Если ты со мной и дома у нас тишь да гладь, больше мне ничего не надо.

— Вот как! А другие пусть пропадом пропадают?..

— А что мне до них?

— Негоже это, София. Жили мы с тобой вдвоем, сидели тихо у себя дома, а счастья не было… И другие тоже сидели по домам, и тоже несчастливые… Люди уж так созданы, чтобы жить сообща… Счастье, оно или у всех, или ни у кого…

— А разве не ты говорил, что когда жили в домах золотые птицы, все были счастливы?

— Так это ж сказка. Люди эту сказку и придумали, чтоб самих себя обмануть.

— Трудно мне это понять, Тоадер. Трудно мне, страшно и плакать хочется, как подумаю, что стал ты людей ненавидеть, а из-за чего, не пойму. А какой ты был добрый…

София увидела, как он нахмурился, и пожалела о сказанном. Не помешай она ему, он бы и дальше говорил о счастье, о жизни, которая и для них и для всех настанет, и лицо у него было бы ясным и радостным. А теперь Тоадер мрачнее тучи.

— Нельзя их прощать, — заговорил Тоадер. — Они пробрались к нам и, словно жук-древоточец, наше хозяйство изнутри подтачивают. Изводят наших овец, губят свиней, обворовывают нас, а теперь еще и вражду хотят между нами посеять. Они ненавидят нас, непереносимо им, что хотим мы для себя на земле счастья. Если бы ты это поняла, то ненавидела бы их так же, как и я.

— Нет, Тоадер.

— Ненавидела бы! Хоть ты и добрая, но и у тебя в душе скопился бы яд.

София начала понимать, что ей не удастся ничего изменить. Ее любовь бессильна свернуть Тоадера с избранного пути. Так, как говорил он сейчас, говорят люди, которые все уже решили и идут вперед своей дорогой, готовые ко всему, что бы их ни ожидало. И еще она поняла, что не может оставить его одного, и разразилась безнадежными рыданиями:

— Господи, господи…

— Чего ты плачешь?

— Да я думаю… Выгоните вы их — и что же с бедными людьми будет? Как они жить будут?

«Не иначе, ты о чем-то другом теперь думаешь», — сказал про себя муж, глядя на жену, и во взгляде его светились и суровость, и глубокое понимание.

— Вы их выгоните?

— Выгоним.

— Всех?

— Всех!

«О Флоаре ты думаешь, — продолжал рассуждать сам с собой Тоадер. — Про нее эта речь. Гляди-ка, даже побелела как полотно! Все еще думаешь, что я мстить хочу? Болячка эта давно засохла и отвалилась. Даже не видно, где она была. София, дорогая, ведь это ты своими добрыми руками залечила кровавую рану. Не думай ты о всяких глупостях. А если и есть какая рана, так ты про нее никогда не узнаешь, и нечего тебе бояться».

Но Тоадер молчал, молчала и жена, погруженная в свои печальные мысли. Прошло много времени, прежде чем он тихо спросил ее:

— Ты поняла, София?

— Поняла.

— Не надо больше мучиться.

— Не буду.

— И не бойся.

— Не буду.

— Подумай сама. Ведь справедливость не позволяет их пощадить.

— Ты ведь знаешь, я во всем тебя послушаюсь.

— Тогда не плачь.

Тоадер засмеялся. Он смеялся звонко, как в день их свадьбы, когда они вышли из церкви и побрели по цветущему лугу под горячим августовским солнцем. Тогда он взял ее за руку и сказал: «София, знай, я всегда буду тебе верен».

София тоже засмеялась.

— Давай-ка лучше ложиться спать.

Они разделись и легли в постель, которая у Софии всегда была мягкой и теплой. Тоадер сразу заснул. София еще долго лежала, глядя в темноту и устало думая, что никуда ей не деться, что и завтра придется читать непонятную книжку и ломать себе голову, что опять придется ходить на собрания и слушать, как яростно спорят люди о неведомых ей вещах, что опять она будет заботиться о детском садике и никогда не посмеет пожаловаться Тоадеру, что устала от этой жизни, которую тащит, словно воз, перегруженный тяжелыми мешками.

А рядом с ней, тихо дыша, спал муж.

4

В широкой лощине, продолжает которую просторная долина Муреша, спит село Поноаре. Поздняя ночь распростерла над селом бесконечную тишину. В чистом свете полной луны словно днем видны белые хаты с потемневшими дранковыми или камышовыми крышами, выстроившиеся вдоль трех длинных и широких улиц, которые пересекают три другие улицы, такие же длинные и широкие, обсаженные старыми яблонями. Посреди села квадратная площадь, зараставшая летом густой птичьей гречихой, — настоящий рай для гусей и кур, — где по временам раскидывал грязные шатры цыганский табор с табуном диких красавцев коней. С восточной стороны площади стояла православная церковь с остроконечной колокольней, похожей на палец, требующий к чему-то внимания, рядом в длинном массивном здании с большими слепыми в этот поздний час окнами находилась школа, а напротив — двухэтажный дом правления коллективного хозяйства «Красный Октябрь».

На площадь выходили еще три старых дома, сады и один новый дом, построенный всего год назад. Это был крепкий дом под черепичной крышей с тремя окнами на улицу и двумя толстыми трубами. Новый дощатый забор, блестевший при свете луны, окружал дом и чистый, тесноватый двор: большую часть земли хозяева отвели под сад, отгороженный от двора плетнем с перелазом. Виден был и колодезный журавель, тоже новый, и крытый камышом сеновал, рядом с приземистым хлевом.

Окна этого дома, смотревшие на улицу, не спали. Они устало моргали, упрямо сопротивляясь ночной темноте. За белыми ситцевыми занавесками светила лампа. Бронзовая с голубым фарфоровым абажуром, она стояла на круглом, орехового дерева, полированном столе и освещала ровным, холодным светом большую комнату. Между домоткаными шерстяными дорожками блестел деревянный, покрытый золотисто-желтой краской пол. Разностильная городская мебель: черный, лакированный шкаф, широкая кровать вишневого цвета и слишком высокий для низкой кровати ночной столик — плохо уживалась с деревенскими скатерками, покрывалами, дорожками, с дешевыми литографиями в золоченых рамках, развешанными по стенам, — и комната от этого казалась странной и неуютной.

На сером плюшевом диванчике лежал Викентие Пынтя. Был он в шапке и тяжелых ботинках, подбитых подковками. Глаза у него были закрыты, но он не спал. Он думал. Вот уже два часа думал и молча кипел от злости.

Викентие Пынтя один спал в этой комнате, куда без его разрешения никто не смел войти, даже для того чтобы открыть окна. Жена Викентие, Аника, женщина мягкая, покорная, спала в комнате, выходившей в сад, которая служила также и кухней. Вместе с ней спала и Ливица, их четырнадцатилетняя дочь, которая еще училась в школе, такая же тихая и запуганная, как и ее мать.

Викентие не любил свою семью. Не любил Анику и женился на ней только потому, что человек должен жениться, а он был бедняком, и никакая другая девушка за него не пошла бы. Не уродливая, но и не красивая, эта бедная, хилая женщина жила возле него, словно тень, молчаливая и заботливая. Она штопала ему, обстирывала, рожала каждые два года по ребенку, за которыми ухаживала с редкой преданностью. Однако из десяти детей пятеро умерли в раннем детстве. Только она одна оплакивала их и оплакивает до сих пор, принося по воскресеньям цветы на могилки, выстроившиеся в ряд на самом краю кладбища. Долгое время Викентие бил Анику, бил, когда нечего было есть, бил, когда она и дети ходили в лохмотьях, бил, когда его ругали хозяева, когда подыхали поросенок или курица, которую намеревались продать на базаре, когда град побивал посевы или солнце выжигало кукурузу, взятую под издольщину у одного из деревенских богатеев. Он бил ее потому, что не знал, как выместить свою злобу на подлую судьбу, и потому, что Аника все сносила и только просительно стонала: «Не бей так сильно, Викентие», даже не утирая слез, ручьями текущих по лицу, в то время как детишки, кучей забившись в угол, молча и испуганно смотрели на них.

Но пришли лучшие времена, и Викентие перестал бить жену, относился к ней безразлично, не замечая ее, как не замечают порога, через который ежедневно переступают десятки раз. Аника готовила, убирала, стирала, шила, ткала; работала и в коллективном хозяйстве, все так же тихо, молчаливо и старательно. Викентие не спрашивал, что делает она, Аника не спрашивала, чем он занят. В их доме целыми неделями стояла ничем не нарушаемая тишина.

Самым большим несчастьем для Викентие была не бедность, а тайная страсть, в которой он не признавался никому. Иметь землю! Иметь много, безгранично много разной земли, пышущей жаром, пахотной и глинистой по склонам холмов. Но у Викентие не было ни клочка. Ни дом, в котором он жил, ни двор, ни сад — ничто не принадлежало ему, хотя он знал землю, как свое собственное сердце. Когда Викентие выходил за околицу, он, казалось, слышал глубокое дыхание полей, казалось, внимал неведомым голосам, слышным только ему, идущим откуда-то из глубины земли. Он брал землю в пригоршню, мял и нюхал ее, говоря сам себе, подо что она годится, под хлеб или под травы, он чувствовал землю, как птица чувствует воздух. Он чуял, когда нужно пахать и сеять, как чуют аисты и ласточки приближение суровой зимы, собираясь в стаи, чтобы улететь на юг. Но любил он землю не так, как иные крестьяне, довольные тем, что они имеют, как бывают довольны женой и только в мыслях дерзают покушаться на соседку, которая кажется и красивее и лучше; и не с такой страстью он любил ее, как другие, готовые перерезать друг друга из-за межи; и не так слепо, как большинство крестьян, которые трудились до седьмого пота, не понимая, за что земля наказывает их, оставляя голодными. В его любви к земле перемещались и зло и гнев против этого коварного деспота крестьянской доли; в его чувствах, вовсе не пылких и не порывистых, была гордость и уверенность человека, который никогда не боялся и никогда не будет бояться, что ему изменит любовница, сама испытывающая страх перед ним и дрожащая при мысли о нем; была и ирония, какая бывает у батрака, что свистом вызывает жену своего хозяина, заставляя ее покинуть теплое ложе около супруга ради его подстилки на конюшне; было в его любви что-то холодное и расчетливое, как мысли мудрецов, пресытившихся миром, но оставшихся в нем потому, что жизнь в пустыне им еще более нестерпима; было в ней и сожаление графского кучера, что прекрасные кони, которыми он управляет, принадлежат не ему; была и безграничная ненависть ко всем, кто забрал себе всю землю, не оставив ему ни клочка, который он мог бы вспахать за полдня.

В бурные месяцы зимы и весны 1945 года люди вдруг обратили внимание на Викентие. До этого его знали как молчаливого, хмурого поденщика, жадного до работы, который готов был подряд три дня и три ночи косить луга, выгнать на окучивание кукурузы всю семью — и жену и детей, и сам работать как проклятый, таскать туго набитые мешки на мельницу, поднимать тяжелые столбы, месить глину для кирпичей, таскать и надрываться на любой работе, в любое время, только бы заработать на кусок хлеба. И все это он делал молча, хмурый, словно морозный зимний день, беспощадный к себе и своим домашним, о которых никто бы не подумал, что Викентие их не любит, а держит возле себя лишь потому, что так уж случилось, потому что и ему нужно над кем-то иметь власть.

В 1945 году люди, казалось, впервые услышали его голос. Викентие будто помешался. За свои пять югаров, отрезанных от поместья Мети, которое крестьяне начали делить, он готов был драться с любым и каждым. Викентие прекрасно знал это поместье, потому что долго работал на его полях, и выбрал себе надел в пойме реки, где земля была самая плодородная, не считаясь с планами комиссии по разделу земли. «Довольно я поломал хребет. Наступило мое право!» — кричал он, и крестьяне поняли, что удержать его можно, только заковав в цепи.

Викентие не пропустил ни одного собрания. Раньше, чем другие, он понял, что в его судьбе наступают перемены.

Крестьяне слушали, как он говорил. Он не изрекал каких-то особо умных мыслей, но в его голосе звучала та же горечь, которую испытывали и они. «Земля наша, потому что мы ее обрабатываем». Эти слова крестьяне тоже слышали или читали в газетах и брошюрах, но у них еще не хватало смелости, чтобы произнести их на собрании; они не научились говорить вслух о таких сокровенных вещах, о каких толковали только шепотом, когда собирались двое-трое друзей. Громко заявить об этом для них было все равно что выйти нагишом на дорогу.

«А Викентие-то не дурак, и к тому же свой», — думали крестьяне и летом сорок пятого года, спихнув Юстина Боблетека, выбрали примарем Викентие. А он думал: «Мое право быть примарем. Был я последним, теперь буду первым». Он ощущал, как его охватывает лихорадка властолюбия. Перед властью он всегда испытывал глубокое, почти религиозное уважение: власть была для Викентие подобна божеству. Она давала столько земли, сколько хочешь, она заставляла множество людей работать, как тебе захочется, власть заменяла и честь, и человечность, и трудолюбие, и ум, и красоту, и щедрость; все люди преклонялись перед властью. Он сам склонялся перед власть имущими: перед старшими по чину в полку, перед примарем и начальником жандармского поста, перед сборщиком налогов и волостным старшиной. Теперь их власть исчезла, пришла другая власть, о которой Викентие не имел никакого понятия, но чувствовал, что и он может быть причастным к этой власти. Ему не было дела до того, что эта новая власть не была похожа на старую, как не похоже небо на землю, что теперь власть принадлежала не одному человеку или кучке людей, а всем тем, кто никогда не имел власти. Ему было все равно, что он сам и палец о палец не ударил ради этой власти, что принесли ее люди, которых он никогда не знал, и что вручили ему ее крестьяне. Он даже не спрашивал себя: «А за что же мне дали эту власть?» Власть была теперь у него в руках, и он мог натянуть вожжи и прикрикнуть на лошадей, и кони тронут с места и помчатся галопом под его разудалый свист.

Как тяжкий хмель, затуманила ему голову мысль, что теперь он может командовать, а люди должны подчиняться. Он стал жить только этой мыслью, и она мало-помалу заслонила, умерила, а потом и лишила его страсти к земле. Он вступил в коммунистическую партию, но вскоре разочаровался: «У коммунистов только обязанностей много, а прав как и у всех людей». Но отступать было поздно. От партийных поручений он увиливал, потому что это не прибавляло ему власти: «У коммунистов даже секретарь должен подчиняться общему собранию». Викентие подчинялся, но на свой манер. Его выбрали примарем до того, как он стал коммунистом, когда ему дела не было до общего собрания. Теперь, став коммунистом, он должен был подчиняться общему собранию. Ему казалось, что власть его ограничили.

То были золотые годы его власти над селом. Люди снимали шапки, когда он проходил по улице. На примэрии вывешивалось объявление: «Все жители обязаны побелить ворота и заборы, выходящие на улицу», а внизу стояла подпись «Викентие Пынтя», и люди белили заборы и ворота. «Все жители должны принять участие в изготовлении кирпича для общественного склада», или: «Все жители завтра выходят на подвозку щебня и починку дороги, кто со сбруей, кто просто так», и подпись — «Викентие Пынтя». И люди делали кирпич, ремонтировали дорогу. Кое-кто не выходил на работу, потому что дома были больные или осыпался хлеб и его срочно нужно было косить. Тогда Викентие вызывал провинившегося в канцелярию и, заставляя стоять перед собой, мрачно и угрожающе выговаривал: «Ты что, идешь против народной власти? Перекинулся на сторону врага?» Крестьянин просил прощения, доказывал, что он не виноват. Викентие смягчался и говорил: «Хорошо, но чтоб больше не повторялось». Имя Викентие стало появляться в газетах, его знали в уезде, хвалили на общем собрании.

Иногда в нем просыпалась тоска по земле, желание иметь ее много-много, и чтобы работало на ней множество людей, но он понимал, что теперь иметь землю значило потерять власть, потому что она перешла к тем, кто обрабатывает землю, а для него власть стала жизнью.

За эти годы трое его сыновей женились и поселились в своих домах, обрабатывая те наделы, которые они получили по аграрной реформе. У Викентие появилось не то три, не то четыре внука, а старшая дочь Иляна уехала в гимназию. Все это произошло почти без его ведома, по тайному соглашению внутри семьи, где хлопотала молчаливая Аника. Тишина в доме Викентие стала еще глубже. Он не сердился, не радовался, он купался в лучах своей славы, думая и заботясь только о своей власти.

В это бурное время, когда народ прочно взял в свои руки бразды правления, дела в селе Поноаре, если посмотреть со стороны, шли не так уж плохо. Крестьяне обрабатывали землю, как того требовали «распоряжения», вывешенные на примэрии и подписанные Викентие рядом с синим расплывчатым пятном печати. Проводилось множество воскресников, разные показательные мероприятия, на которых присутствовали партийные работники, депутаты из области, журналисты, фотокорреспонденты. О селе писали в газетах. Оно выглядело красивым, все было выкрашено, блестело, как новое. Но в самом селе царила напряженная атмосфера, холод и настороженность. Люди не любили Викентие. Сначала потому, что мало знали его, а потом потому, что начали узнавать. Он не стремился завоевать любовь крестьян — он командовал и руководил. Нельзя сказать, что крестьяне пренебрегали распоряжениями примэрии, они с готовностью засыпали щебнем дорогу и выделывали кирпич, ведь дорога эта была нужна им и кирпич шел на постройку общественного склада, но они были недовольны Викентие, потому что он унижал их, и они следили, чтобы он не превысил власти, которой они сами облекли его.

Когда весной сорок девятого года были организованы временные комитеты народных советов, Викентие был назначен заместителем председателя, а председателем стала Ирина Испас, люди вздохнули. Не так радовало их то, что председателем стала Ирина, как то, что им не стал Викентие.

Викентие был похож на быка, которому всадили в брюхо нож. Он сошел бы с ума, если бы вместо сердца у него не был камень. Целыми днями он не выходил из дому, капля по капле накапливая злобу, словно пил желчь. Он возненавидел всех людей и снова стал бить Анику. Несколько лет подряд преследовал он своей ненавистью Ирину Испас, занявшую место, которое надлежало занимать только ему. Ненависть толкнула его на то, что он обвинил Ирину в мошенничестве, выступил против ее кандидатуры в народный совет. Когда же при разбирательстве оказалось, что все это лишь хитросплетение грязных вымыслов, Викентие возненавидел ее еще больше, потому что оказался слабее.

Как заместителю председателя Викентие поручили заниматься вопросами сельского хозяйства, поскольку в этом деле он считался самым сведущим. Но в совет он заглядывал редко, а на крестьянские поля не ходил вовсе. Для него существовали только его пять югаров, с которых он собирал урожай вдвое больший, чем все остальные.

Через некоторое время, когда народные советы объединились, Викентие освободили и от поста заместителя председателя. Но это его уже не взволновало: место заместителя председателя было для него вроде болячки, ему нужна была только полная власть.

Он продолжал работать на своих пяти югарах, выскребая, словно грязь, остатки нищеты.

Может быть, он так бы и унес с собой в могилу невоплощенную мечту, если бы летом сорок девятого года не всколыхнулось снова село Поноаре; одно за другим шли собрания, крестьяне как одержимые метались по селу; завязывались новые дружеские связи, порывались старые, возникала неожиданная вражда, то мирно достигали соглашения, то шли друг на друга грудью. И все это происходило из-за организации коллективного хозяйства. Викентие по-своему понял это неистовое, ожесточенное волнение. Рвались семейные узы, дети поднимались на родителей, родственники не здоровались, обходя друг друга стороною; по ночам село не спало, а страстно, до бесконечности обсуждало: «да» или «нет», и каждый считал, что тот, кто не разделяет его мнения, враг его счастья. Викентие же понял только одно, что он снова сможет стать председателем, хозяином тысячи гектаров и восьмисот — девятисот человек. И он отдался этой борьбе всем своим существом.

Люди снова услышали его голос. Он снова произносил умные слова, вычитанные из газет и брошюр: «Мы не добьемся лучшей доли, если не объединим наши земли». Но крестьяне уже не относились к нему как к пророку. Теперь у них у самих хватало смелости сказать свое слово на собрании. Они понимали, о чем он так хлопочет, и говорили про себя: «Викентие снова рвется в начальники». В день выборов руководства коллективным хозяйством очень немногие из крестьян, вставших на этот путь, выступили за Викентие, большинство решительно заявило: «Викентие не подходит». Председателем избрали Аугустина Колчериу, а Викентие — бригадиром первой полеводческой бригады. Викентие, который не сомневался в том, что он возвысится, ушел с собрания злой и три дня ни с кем не разговаривал. Он лежал на кровати, как лежал и в эту вот декабрьскую ночь пятьдесят третьего года, и исходил злобой, возмущенный враждебным отношением крестьян, которые встали ему поперек дороги. Он думал, что односельчане испугаются: «Без Викентие мы пропадем». Но люди не испугались. Как-то вечером к нему зашел Иосиф Мурэшан, который был тогда секретарем первичной организации, и заявил, словно сожалея:

— Ты должен пойти и выступить с самокритикой.

— Кто это должен выступить с самокритикой?

— Ты.

— Поищи другого. Пусть они сами выступают, если им нравится.

— Не говори так. Коммунисты на тебя злятся. — В тихом голосе Мурэшана послышалось нечто вроде насмешки. Между ним и Викентие, казалось, существовало тайное взаимопонимание, о котором никто из них ни разу даже не обмолвился. Мурэшан был очень скромен, а Викентие вел себя покровительственно. Но Викентие понял то, чего Мурэшан не сказал, и проговорил уже не так самоуверенно:

— Ну а мне что за дело, если они злятся? Пройдет.

— Теперь не пройдет.

— Пройдет! — повторил Викентие не очень твердо.

— Нет, теперь они поступят принципиально…

— Пусть как хотят поступают. — Но мысленно он согласился с Мурэшаном.

— А чего ты, Викентие, боишься? Два-три слова брось, да глупость сморозь, и проси прощения, они простят, они ведь принципиальные. Я предложу исключить тебя, они испугаются. А потом ведь и Колчериу не на всю жизнь выбрали председателем.

Викентие выступил с беспощадной самокритикой. Иосиф Мурэшан потребовал исключить его за нарушение партийной дисциплины, но все проголосовали за взыскание.

Год спустя, когда Аугустина Колчериу сместили с поста председателя коллективного хозяйства, Викентие снова попытался выдвинуться, но крестьяне вновь не признали его и выбрали Ирину. Ненависть Викентие стала еще более тяжелой, еще более черной.

Ночь все тянулась. На круглом ореховом столике потрескивала лампа, и от ее фитиля тонкой ниточкой поднималась копоть, распространяя тяжелый, удушливый запах. Стекло сбоку почернело. В комнате стало почти темно. С легким стоном, как бывает, когда большие, грузные люди делают усилие, Викентие встал и задул лампу. Вспыхнул голубой огонек, словно лампа была недовольна тем, что прервали ее медленную агонию. Лампа потухла, человек подошел к окну, откинул занавеску и посмотрел на ночную улицу. Шел снег. Дорога, дома и деревья в садах и по обочинам дороги — все стало белым, словно укутанное в вату. «Снег. Гм! Опять будет хороший урожай», — пробурчал Викентие, и нельзя было понять, радуется он или досадует. Он снова лег, вытянулся во весь рост и невольно застонал. Ныли кости, болело все тело, будто его избили дубиной; в груди стояла какая-то сухая горечь, которая ощущается, когда человек не может выплакаться.

«Какая долгая ночь», — пробормотал он, словно эта бесконечная ночь, которую он не скоро забудет, была причиной всех его горестей. Терпение его достигло предела. Неотступной тенью преследовала его, висела над ним, пригибала к земле, не давая выпрямиться, вражда и злонамеренность людей. До этого времени он не различал их. Все они были для него одинаковы, все толкали его вниз и вниз, как в бездонное болото. Но теперь он выделил их из толпы, знал в лицо и по именам. Это были сильные, упрямые люди, но не такие, как он. Таких, как он, нет. Нет во всей деревне и даже в окрестных селах. Поэтому они и не дают ему возвыситься, боятся его силы, его ума. Они толкают его в спину, ставят на колени, не упускают случая унизить. И теперь он снова на коленях, еще более униженный, еще более ненавидимый. Несколько лет назад они забрали у него власть и не захотели больше отдать ее ему. Но он знает, что и в нем есть тайная сила, и она невидимо просачивается, как вода сквозь гору. И Иосиф Мурэшан тоже свой человек.

Викентие заворочался на сером диванчике, натянул мохнатый бараний полушубок. Диванчик затрещал под тяжестью его большого, располневшего тела. Правда, Иосиф Мурэшан уже не секретарь, а рядовой член партии и теперь будет помалкивать на собраниях.

Все нужно начинать теперь с самого начала.

В окнах забрезжил рассвет, холодный, колючий, а Викентие все еще лежал и напряженно думал.

5

Флоаря спала, и ее мучил кошмар, снившийся ей бесчисленное количество раз; после него она несколько недель ходила с тяжелым сердцем, ожидая какого-нибудь несчастья. Ей снилось, что она молодая и стоит в подвенечном платье в темной строгой церкви перед мрачным старцем в монашеском одеянии, который зло смотрит на нее маленькими лукавыми глазками, такими же, как у ее свекра. Старец этот — сам господь бог. Рядом с нею нет жениха и вообще никого вокруг. Свечи не горят, и не слышно пения. Только старец смотрит на нее испытующе и говорит свистящим голосом свекра: «Проклятие в тебе, в греховной утробе твоей. Ты проклята, и нет тебе прощенья». Потом все исчезало, и Флоаря просыпалась в слезах. Всегда, даже во сне, она прекрасно сознавала, что это ей снится, что она уже видела этот сон, но у нее не было сил проснуться прежде, чем старик скажет своим свистящим хриплым голосом: «Ты проклята, и нет тебе прощенья».

И сейчас она проснулась в слезах, вся дрожа. На дворе была ночь. Стояла тишина, и луна бесстрастно изливала свой молочный свет. Флоаря еще больше сжалась в мягкой постели, плотнее укуталась в шерстяное одеяло, чтобы прийти в себя от страха, который нагнал на нее сон.

Так с ней всегда случалось после этого кошмара. Она дрожала, пытаясь подавить охватившее ее волнение, потом мало-помалу ею овладевали воспоминания, противиться которым было невозможно, всплывало множество давно забытых мелочей, оставлявших после себя горький осадок. Она не могла забыть первую ночь, проведенную с Вирджилом, ее мужем, которого она толком и не знала. Родители приказали ей выйти замуж, и она вынуждена была подчиниться. Сначала Флоаря испугалась его, Вирджил был неплохим, но больным человеком. Жизнь уже давно была ему не мила. Он часто кашлял, и звук этого сухого кашля был похож на шарканье дощечек одна о другую. Он робко обнял Флоарю, но она отодвинулась к стене, охваченная стыдом и отвращением, в страхе, что ей придется уступить ему. А он вздохнул и со стоном прошептал: «Не нужно, Флоаря. Будь по-твоему». Она помнила, как на минуту ей стало жалко его и как потом она остерегалась касаться его потного тела, то холодного как лед, то пылающего от жара, как она, усталая и разбитая, забылась тяжелым сном и ей привиделся этот кошмар.

Сколько лет прошло с тех пор? Много. Может быть, двадцать, может, еще больше. Флоаря уже давно решила об этом не думать и думала только по ночам, когда ей случалось снова увидеть этот сон. Она всячески избегала, но не могла не вспоминать выразительное, суровое и мужественное лицо, горящий взгляд синих, как небо, глаз, низкий голос любимого ею человека. Она давно погребла все это, боясь проклятия, но сон воскрешал все вновь, и она плакала, страдая от воспоминаний о давно минувшем счастье, оставшемся далеко позади, как маленький островок света, затерявшийся в густой мгле.

Она вспоминала, как плакала долгие ночи напролет, вытянувшись рядом со своим хилым мужем, как просыпалась после короткого тревожного сна, шепча чужое имя. Она вспоминала, как трудно ей было подчинить запуганному разуму свое здоровое, пышное и чистое, словно солнце над полями, тело.

О муже своем, Вирджиле, умершем примерно года через два после свадьбы, она мало что помнила. Он немного места занял в ее жизни, и в уголке ее памяти осталось лишь несколько фраз, которые он любил повторять («Ты красивая и здоровая. Когда я помру, ты выйдешь за красивого и здорового, как и ты». «Если бы не отец, я не заставлял бы тебя жить со мной. Ты только мучаешься здесь». «Вместе мы с тобой мучаемся». «Когда я помру, не вспоминай обо мне плохо»). Она помнила его вытянутое бледное лицо с небольшой клочковатой бородкой, глубоко запавшие глаза под редкими бровями и взгляд побитой собаки, его съежившуюся, согнутую фигуру, которая, раскачиваясь, блуждала взад-вперед по широкому двору и густому, как лес, саду, его покорную стеснительность, когда он, пытаясь обнять ее, неподвижную, словно мертвую, понимал, как это ей противно.

Вирджил любил ее и прощал, что она не может полюбить его, признательный уже за то, что она его не бросает и заботливо за ним ухаживает. Когда через несколько месяцев после свадьбы он понял, что Флоаря родит, он снова простил ее. Она никому не говорила о своих подозрениях, которые спустя три-четыре недели после свадьбы стали явью. Мысль, что она должна родить ребенка не от мужа, а от другого, кого она любила до замужества и кому беспрекословно повиновалась, вовсе не думая о последствиях, привела ее в ужас. И даже после того, как она поняла, что замужество для нее было спасением, она не подарила своего мужа любовью и только позволяла ему любить себя. Когда же и Вирджил узнал, что у нее будет ребенок, он больше не посягал на нее, но и не выдал этой страшной тайны отцу, Теофилу Обрежэ, и Флоаре никогда не говорил об этом, будто ему ничего не было известно.

Родился мальчик, назвали его Корнелом. Родился он спустя восемь месяцев с небольшим после свадьбы, но меньше чем через девять. Деревенские кумушки считали по пальцам сроки, покачивали головами и долгое время отравляли жизнь Флоаре, стараясь всячески подколоть ее. Они будто лезли ей своими грязными пальцами в душу, с ехидством спрашивая, правда ли, что чахоточные мужчины в любви более пылки, чем остальные. И мужчины тоже портили кровь Вирджилу, притворяясь, что завидуют ему, ревнуют его к красавице жене. Но Вирджил умер, и пересуды мало-помалу утихли.

После рождения сына в душе Флоари вместе с материнской любовью зародилось и какое-то новое чувство. У нее появились целеустремленность и упорство, когда речь шла о судьбе Корнела. Она, созданная, чтобы покоряться, в детстве подчинявшаяся братьям и сестрам, потом родителям, она, которая следовала бы воле мужа, если бы он ее проявил, безропотно покорившаяся свекру, подозрительно следившему за ней своими маленькими глазками, готова была бороться за благо своего ребенка, за то, чтобы жизнь далась ему легко. В ее душе вдруг пробудились и сила и решимость спасти сына от проклятия.

Тогда-то и началась глухая, тайная борьба в их семье, где внешне все относились друг к другу ласково. Все трое знали об ужасной тайне, которая могла бы посеять между ними смертельную вражду, каждый знал, что тайна эта известна остальным, но никто в этом не признавался.

После смерти Вирджила, который держал сторону Флоари и защищал ее своим молчанием, она стала бояться свекра и боялась до сих пор. Она чувствовала, что ему все известно, она угадывала это по намекам, которые он вкладывал в свои слова о детях, по сказкам, которые он рассказывал, держа внука на коленях и поглаживая его черные вьющиеся волосы. Но она решила во что бы то ни стало завоевать сердце старика. Она учила сына любить деда, обращаться к нему вежливо, ласкаться к нему. Она твердила ребенку: «Дедушка хороший. Дедушка возьмет тебя в лес. Дедушка повезет тебя на базар». Ребенок привязался к старику, а старик, как казалось Флоаре, к внуку. Порой Флоаря пугалась, что на ее долю остается слишком мало любви и послушания, но она понимала, что в этом-то и заключается счастье сына, и имела в себе мужество не страдать и покориться, погрузившись в какое-то вялое равнодушие.

Флоаре хотелось заснуть снова, забыть привидевшийся ей кошмар и все вызванные им воспоминания, заснуть, чтобы отдохнуть и успокоиться, но сон не шел к ней. Еще с вечера она тревожилась, как всегда, когда Корнел вместе с другими парнями допоздна задерживался на посиделках, а может быть, и у девушек. Флоаря с болью, но покорно осознала, что Корнелу пришло время ухаживать за девушками и влюбиться в какую-нибудь из них. Но она все боялась, как бы сын не попал в сети злокозненной девицы, как бы не спутался с какой-нибудь дурной женщиной и не осквернил свою душу.

Флоаря приподнялась на постели, с удивлением вглядываясь в темноту. Она оставила лампу зажженной, только привернула фитиль, и теперь лампа потухла. Может, это Корнел пришел и задул ее?

— Корнел! — ласковым шепотом позвала она.

Никто не отозвался.

Она прислушалась, не раздастся ли с постели в другом углу комнаты знакомое дыхание, но ничего не услышала. Флоаря встала и, легко ступая босыми ногами по холодному деревянному полу, подошла к столу и нащупала коробок. Чиркнув спичкой, она увидела, что кровать Корнела стоит нетронутой. Она вновь зажгла лампу и взглянула на часы, тихо, по-стариковски тикавшие на старинном буфете, придвинутом к большой и тяжелой кирпичной печке. Часы показывали половину третьего.

— Господи, где же пропадает этот ребенок?

Флоаря преклонила колени перед иконой божьей матери с младенцем, висевшей в углу комнаты над старинной медной лампадкой. В углу было еще несколько икон православных и католических: святой Георгий с мечом на лошади, поражающий змея с огненными языками, святая Маргарита в белом монашеском клобуке и с выцветшими розами на коленях. Была здесь и икона, изображающая сердце, пронзенное стрелой, терновый венец и чашу, в которой были, наверное, уксус и желчь. В отличие от других икон, купленных в церкви, эту купили на базаре у оборванного, грязного и нечесаного монаха, и священник, гневаясь и угрожая, ни за что не хотел освящать ее.

Флоаря долго молилась, прося пресвятую деву защитить душу ее дорогого сыночка от скверны. Прошел час. Флоаря замерзла и, дрожа, снова улеглась в постель. Она заснула, и опять ей приснился тот же сон — что она невеста и стоит перед богом, который говорит ей: «Проклятие в чреве твоем».

ГЛАВА ВТОРАЯ

1

Навалило снегу, ударил мороз. Лес вокруг хутора укрылся толстой белой овчиной. Дворы, крыши, кривая, в рытвинах улица — все оделось белой пеленой. Холодный, остекленевший воздух был чист и свеж, как родниковая вода.

Тоадер Поп вышел из дому и, улыбаясь, остановился на крыльце. У него было ощущение, что и весь мир улыбается. Спал Тоадер крепко, без сновидений, как все здоровые люди. Проснулся радостный, сам не зная от чего, забыв за ночь о собрании. Ослепительный солнечный свет, отражавшийся от снега, заставлял жмуриться, морщить нос, но Тоадер только посмеивался. По другим дворам снег уже сгребли к деревьям или перебросили через забор в сад. По его двору тянулась только узенькая тропка, которую на рассвете протоптала София — от крыльца к хлеву и оттуда к калитке, выходившей на улицу. Прежде чем отправиться в село (может, за покупками, а может, и в церковь к заутрене, ведь было воскресенье), она промела эту дорожку метлой. Тоадер принялся сгребать снег во дворе. Потом вошел в хлев. Корова была уже вычищена и пережевывала жвачку, и он понял, что София успела и подоить ее и покормить. Зарывшись в солому, похрюкивала сытая свинья.

Тоадер выпустил кур, которые нетерпеливо клохтали в низеньком загончике в углу сарая. И фыркнул от смеха при виде петуха, который торопливо приглаживал взъерошенные перья, шумно гневаясь, что должен выступить не в полном параде перед своими курами.

Убедившись, что все в порядке, Тоадер зашагал в село. Он думал о жене, и к мыслям о ней примешивалась упорная досада. За все перенесенные невзгоды она была достойна счастья, но этого не было, так же, как и он не был счастлив, так же, как не были счастливы многие знакомые и незнакомые люди. Люди рождались, вырастали под опекой родителей, искали любви и чаще всего по любви женились (в бедности любовь — единственное богатство), рожали и растили детей, но счастливы не были. Они были честными и справедливыми, они уважали законы и работали сверх своих сил, но никто из них не мог похвастаться, что хотя бы один день в его жизни был безмятежно счастливым.

Однако в это ясное утро Тоадер думал о счастье легко и бесстрашно, как будто речь шла о том, чтобы разгрести во дворе снег или прибить доску к забору, словно достаточно было шевельнуть пальцем или произнести слово, как все встанет на свои места по его желанию.

Спускаясь в село по протоптанной возле плетней тропинке, Тоадер радовался веселью ребятишек, которые скатывались на дно овражка, кто на санках, кто лежа животом на дощечке, кто прямо на тулупчике, надетом задом наперед, а кто отважно на ногах. Они падали, устраивали кучу малу, забрасывали друг друга снежками, терли носы и уши, визжали, кричали, наполняя весь мир смехом и весельем. Здесь были и пяти-шестилетние карапузы, которые путались у всех под ногами, и десятилетние девочки с красными от мороза щеками и радостно блестевшими глазами, и парнишки двенадцати — тринадцати лет, которые с дикими криками, отчаянно катились под уклон, пугая карапузов и заставляя замирать сердца девчонок.

Глядя на них, Тоадер улыбался, чувствуя, как глаза ему застилает туман, сквозь который он как бы видел малыша в большом не по росту полушубке, серых домотканых штанишках и старой шапке. Парнишка этот слегка испуганно и торжественно усаживается в санки, сбитые отцом из старых досок, и вытягивает ноги. Его постолы из свиной кожи, туго набитые соломой, гордо задирают носы вверх. Санки все быстрее и быстрее мчатся по склону, но малыш не визжит, как остальные. Он молчалив и спокоен, и, только съехав вниз, на дно оврага, он оборачивается, не слезая с саней, и кричит: «Батя, давай!»

Тоадер понял, что туман, застлавший ему глаза, — это невыплаканные слезы застарелого, неизлечимого горя. Радость, с какой он проснулся утром, померкла. Память об умершем сыне тяжелым грузом лежала у него на сердце, омрачая его жизнь.

Проходя мимо дома Хурдука, Тоадер решил было зайти, но раздумал. В это время по воскресеньям люди заняты уборкой, моются, прихорашиваются. Неудобно их стеснять, смотреть на развороченные постели. А тут еще девушки наряжаются, собираясь отправиться в село, в клуб, повеселиться со своими сверстниками. Тоадер даже удивился, сообразив, что больше чем за тридцать лет их дружбы с Янку они ни разу не заходили один к другому в воскресенье утром. Как будто был между ними уговор не показываться друг другу в неприглядной нищете, когда сидишь голый и дожидаешься, пока высохнет рубашка, чуть свет выстиранная женою. Теперь хозяйка стирает не рано поутру в воскресенье, теперь после бани нужно только вынуть рубашку из сундука, но установившийся между друзьями обычай так и остался.

«Еще увидимся», — подумал Тоадер, но тут же вспомнил, что ему срочно нужно повидать Янку и обсудить кое-какие дела, не терпящие отлагательства. И подосадовал, что не переговорил с ним ни на общем собрании, ни потом, когда они вместе возвращались домой. Но вчера радость была так велика, что он забыл, о чем собирался посоветоваться с Хурдуком.

Необходимость действовать завладела всеми его мыслями. Ему было досадно, он сам себе удивлялся, как это он, все зная и все понимая, считал до сих пор достаточным повторять на собраниях одни и те же слова: «В наше коллективное хозяйство пробрались кулаки. Нужно их выгнать». В душе он даже гордился своей последовательностью. Другие думали так же, как и он, и не чаще и не реже, чем он, поднимались на собраниях и говорили: «Кулаков нужно выгнать». Эти слова раздавались и на партийных собраниях, но Иосиф Мурэшан, бывший до вчерашнего дня секретарем, отвечал: «Это не стоит на повестке дня», или: «Нам известен этот вопрос. Примем меры». Но никто ничего не предпринимал. «Странное дело! Все знают, что кто-то заболел, все говорят: нужен доктор, лекарства, и никто пальцем не шевельнет!» Тоадер зло усмехнулся: «И я мог бы стоять в стороне, пока люди не забыли и про больного и про болезнь…» И вдруг подкралась мысль, которая испугала его: а что, если Мурэшан действительно хотел, чтобы забыли про больного? Тоадер даже ускорил шаги, словно желая от нее убежать. Но она не отпускала его. С ослепительной ясностью, будто в кинематографе, замелькал перед ним целый ряд событий.

Как распинался Иосиф Мурэшан на отчетном собрании, сгибаясь в дугу и размазывая слезы, которые текли вдоль его большого, толстого носа! «Товарищи, я не достоин!» Почему он так говорил? Ему отвечали: «Брось, Иосиф, люди не ангелы. Все ошибаются. Главное, признать свою ошибку». О какой ошибке шла тогда речь? Он переписал часть земли Обрежэ на свое имя. А Обрежэ двоюродный брат его отца. Тот же Мурэшан метал громы и молнии, воздевая руки к небу и крича, словно настал его смертный час: «Мы его раскулачим! Выгоним из села этого подлого кулака!» О ком он кричал? Об Обрежэ. Мурэшан готов был раскулачить Обрежэ, который не хотел сдавать поставки и укрыл зерно. Крестьяне тогда воспротивились: нельзя попирать закон. И Обрежэ дешево отделался: дела за саботаж против него не возбудили, только конфисковали хлеб. Как же, черт побери, все это произошло? Однажды, когда кто-то напомнил, что нужно исключить кулаков из коллективного хозяйства. Мурэшан помчался в партийную организацию: «Да, товарищи. Завтра исключим. Я составил список». А в списке указывалось около трех десятков фамилий. Начались яростные споры. И четвертая часть из включенных в список не была кулаками. Организовали комиссию для расследования. Комиссия ничего не определила, решения не вынесла. Как-то на собрании Тоадер Поп попросил слова, а Мурэшан засмеялся и спрашивает: «Опять про кулаков?» — «Ну, опять…» — смешавшись, ответил Тоадер. «Не стоит, и так знаем, что у тебя на уме». Люди засмеялись, а Тоадер ощутил, как лицо его заливает краска… С тех пор, а может, и раньше почувствовал он глухую неприязнь к Иосифу Мурэшану. Не нравился он ему, не внушал доверия. Ничего плохого Тоадер о нем не знал, но не удивился бы, услыхав, что Иосиф был убийцей и сидел в тюрьме. Поэтому Тоадер и боролся против своих подозрений, очень уж легко ему было подозревать его.

Он давно уже шагал через лес по занесенной снегом дороге, на которой кто-то протоптал узенькую тропку. Время от времени срывалась с дерева испуганная птица, но легкий шум ее крыльев и мягкий шорох снега, падающего с потревоженной ветки, только подчеркивали глубину и безмерность царившей в лесу тишины. Здесь, среди вековых деревьев, на круто спускавшейся вниз дороге, свет был мягче и ласковее, чем в открытом поле, где солнце слепило глаза.

Тоадера стали раздражать и глубокая тишина, и мягкий, обволакивающий свет. Они побуждали к умиротворению, которого не хотел Тоадер. Казалось, его тянули назад, а он старался вырваться и почти бежал, делая огромные шаги, пока наконец не выбрался из леса.

Тоадер вышел к селу. Быстрая ходьба его успокоила. Он окликнул Филона Германа, что жил на самом краю деревни в приземистом доме, прочно сложенном из толстых бревен лет сорок назад. Снег, заваливший за ночь дранковую крышу, казался высокой шапкой на поседевшей голове. На оклик Тоадера на крыльце появился Филон Герман. Видно, он поджидал Тоадера, потому что был уже одет в длинный коричневый грубошерстный суман и черную смушковую шапку.

— Иду, иду, Тоадер! — отозвался он и громко, как обычно говорят глуховатые старики, отдал распоряжение жене: — Вероника, пригляди за поросятами!

Спустившись по трем каменным ступенькам, он вышел на дорогу к поджидавшему его Тоадеру. Филону Герману исполнилось уже шестьдесят четыре года. Маленький и щуплый, он все еще хотел казаться подвижным, как в молодости, когда люди прозвали его Юлой. Его выбритое лицо, бледное и морщинистое, и впрямь сохранило живость; выражение менялось поминутно, но седые усы свисали устало, словно длинные пряди пеньки.

— Ну пошли, сынок! — проговорил он громким старческим голосом и внимательно взглянул на Тоадера. Его маленькие, пытливые глазки с насмешливыми искорками еще не знали, смеяться им или печалиться.

— Пошли, дядя Филон, — отозвался Тоадер, и в голосе его прозвучало и нетерпение, и какое-то волнение, которое сразу же почувствовал и, кажется, понял старик.

На крыльцо, еле передвигая ноги, вышла с горшком в руках старуха, одетая во все черное, и недовольно посмотрела на мужчин. «Нет им покоя даже в святой день воскресенья», — казалось, говорил ее печальный взгляд.

Тоадер и Филон молча зашагали по главной улице. Дорога была заметена снегом, поэтому шли они медленно, старик впереди, за ним Тоадер. Ближе к центру села натоптанная дорожка расширилась, и они пошли рядом. Время от времени они здоровались или отвечали на приветствия встречных и снова молчали.

Знакомы они были давным-давно, Филон Герман был лучшим другом Иоана Попа, отца Тоадера, они вместе служили в гусарах в Белграде, то есть в Алба-Юлии. Иоан Поп умер молодым. Его убили жандармы, когда в 1918 году здесь, в предгорье, поднялось восстание. Тоадеру тогда и десяти лет не исполнилось. Вскоре умерла и Настасия, вдова Иоана, и оставила сынишку одного на целом свете. Филон Герман взял его к себе, растил со своими детьми, а в пятнадцать лет отдал в работники, так же как и своих шестерых сыновей.

И тогда Тоадер был смышленым, работящим, гордым и упрямым, как отец, и горячим, как мать. От ласки и доброго слова он становился мягким, как железо на раскаленных угольях, на зло же отвечал злом и готов был кусаться.

Как-то раз Хурдук ушел в горы вместе с отарой Обрежэ и оставил своего молодого и необученного пса на попечение лучшего друга Тоадера, который пас телят Обрежэ. Тоадер побежал в лес собирать телят, а Иоаким Пэтру, которому было лет пятнадцать, поймал собаку Хурдука и замучил ее. Когда Тоадер вернулся, собака уже околела. Пэтру хохотал и советовал зажарить ее на обед, Тоадер жалел собаку, горевал, но поймать быстроногого Пэтру не смог. Только четыре года спустя Тоадеру удалось подкараулить Пэтру на танцах, избил он его беспощадно, за что и отсидел три недели в холодной.

Но вообще Тоадер был ласковым и тихим, хотя ради друга пошел бы в огонь и в воду. Когда ему не было еще и двенадцати лет, он прыгнул в Муреш, чтобы вытащить Хурдука, который нахлебался воды и тонул. Филон до сих пор удивлялся, как они выбрались на берег, оба ведь не умели плавать. Страх им помог? Или дружба?

Тоадер любил волшебные сказки, которые рассказывали старики. Когда добрый человек побеждал злодея, он облегченно вздыхал и глаза его наполнялись слезами. И петь он любил, людям нравился его низкий, печальный голос, они слушали его, задумчиво глядя вдаль.

Филон полюбил Тоадера еще больше, когда увидел, что Тоадер единственный, кто не смеется над его бесхитростными словами о справедливости и правде. Вероника не понимала его философских рассуждений о человеческой доле на земле. Но так как недостатков у его жены было не больше, чем у других женщин, он не сердился, когда она кричала, что он дурак бестолковый. Куда обиднее ему было слышать, что и мужчины над ним смеются. В те времена Филон любил говорить с таинственным видом: «Вот придет господь наш Иисус Христос с матерью своей Марией, у которой, как и у всякой матери, милосердное сердце, придет к королю и скажет: «Собери всех министров, примарей собери и господ стражников». Король их соберет. И скажет им господь наш Иисус Христос: «Заботьтесь о народе и блюдите справедливость». Послушают они и установят справедливость».

«Эх, Филон, — смеялись крестьяне. — Где это ты видел стражника или примаря, который поступал бы по справедливости?»

«Видать не видал, а прикажет им господь наш Иисус Христос, куда они денутся? У Христа-то сила!»

«На небе. А на земле у господина стражника да примаря. Будто сам их силы не отведал».

«Отведал», — отвечал Филон, и лицо у него становилось испуганным и таким, что все покатывались со смеху. Сыновья тоже смеялись, стыдясь неразумности своего отца. Только Тоадер не смеялся и не стыдился, а слушал внимательно и жадно. Он защищал Филона и даже дрался с теми, кто над ним издевался. Вот Филон и полюбил Тоадера больше собственных сыновей. Во время войны казалось, он больше за него боится, и его возвращение словно бы утешило его в горе, что из шести его сыновей трое погибли на фронте.

Филон и Тоадер вошли в двухэтажный дом, где на первом этаже в длинной комнате с двумя окнами на площадь располагалась партийная ячейка. Крашеный пол облупился, почернел от грязи. Стены были в пятнах, стулья и скамейки старые и колченогие, стол шаткий, красная скатерть прожжена цигарками. Даже многочисленные портреты партийных руководителей висели без рамок и стекол. Но для Тоадера эта комната значила больше, чем школа, где он научился грамоте, больше, чем лес, где он выучился петь, она была для него дороже его собственного дома. Как только он переступал ее порог, он испытывал чувство великой ответственности за все, что думал, делал и говорил. Запустение, царившее в этой комнате, всегда его раздражало, но сегодня затронуло еще больнее, укрепляя неприязнь и подозрения против Иосифа Мурэшана. Тоадер уселся на стул и подпер голову руками.

Филон Герман принялся растапливать чугунную печку в углу комнаты. Время от времени он косился на Тоадера, который сидел задумавшись, с хмурым лицом. Старик усмехался. Когда огонь загудел в печке, Филон выпрямился, подошел к другу и сел возле него.

— Ну что, Тоадер? Можно подумать, что ты волов потерял… А? Или боишься? Думаешь, все на тебя одного свалим? — спросил Филон, смеясь.

— Нет, дядя Филон, не боюсь. И что вы мне поможете, знаю. Вот только расстроен я…

— С чего бы это? Тебе бы радоваться.

— Я радуюсь… Как не радоваться!

— Говоришь, а сам в землю смотришь… Сдается мне, что ты не в себе.

— Правда твоя. Не в себе.

Оба замолчали. Бледное, морщинистое лицо старика озабоченно вытянулось. Стараясь смягчить свой резкий фальцет, Филон спросил ласково:

— Дома что-нибудь? Или София…

— София! Мне она никогда поперек дороги не встанет. — И вдруг закричал, напугав старика: — Да и кто может встать мне поперек дороги, правда-то на моей стороне!

— Мало ли кто! — ответил старик.

Тоадер в ярости продолжал сердито басить:

— Никто! Так ты и знай! Даже отец, встань он из могилы! Меня теперь только смерть остановит.

— Ты вот говоришь, — прервал его старик, и в голосе его звучала тревога и забота, — словно тебе двенадцать лет. «Кто мне встанет поперек дороги?!» А если кто и встанет, разве одному тебе поперек? Дорога-то общая, так что не больно петушись. Я о другом хочу тебя спросить, сынок.

Филон замолчал. Тоадер ждал, недоумевая, чего тот медлит. И удивился, поглядев на старика, — никогда он его не видел таким озабоченным.

— Может, боишься, что нужно будет исключить из коллективного хозяйства Флоарю…

— Обязательно нужно. — Тоадер продолжал удивляться, не понимая, что старика заботит.

— И сына ее, Корнела?

— И Корнела. Они одной веревочкой связаны. — Сейчас Тоадеру будто жаль стало, что судьбы их так связаны.

— А тебе хотелось, чтоб по-иному было? — ласково спросил старик и, встав перед Тоадером, взял его за плечи, стараясь заглянуть в глаза. — Что у тебя на сердце, Тоадер? Жалко их?

— Не жалко. Чего их жалеть?

— Не жалко? Неужто? Подумай-ка хорошенько.

Филон сел на скамейку напротив него.

Тоадер Поп задумался. Нет, не так-то все просто. Недаром вчера ему говорили: «Смотри, не поддавайся личным интересам, даже если придется наступить на собственное сердце». «Мне-то не придется наступать на сердце», — гордо подумал он, а люди-то, оказывается, думают иначе.

— Дядя Филон, ты в меня не веришь? — спросил он неожиданно.

— Если бы не верил, то не голосовал бы за тебя.

— Тогда чего подковыриваешь?

— Не подковыриваю, Флоаря-то тебе нравилась.

— Может, думаешь, что и теперь нравится?

— Откуда мне знать?

— Жаль. Я думал, уж это-то тебе известно.

— Ты ведь из-за нее…

— Давно это все было. Цвел цветок и завял. Не вспомнишь теперь ни цвета, ни запаха.

— Это страсть была, сынок. А страсть, она так просто не проходит.

— Дядя Филон, у меня жена, я ее люблю.

— Любовь любовью, а страсть страстью, — убежденно сказал старик. — Страсть — от безумия, любовь — от ума. Было время, в твоей жизни пересиливала страсть, а не разум.

Наступило молчание, угнетавшее обоих. Филон жалел, что разбередил старую рану, но иначе поступить не мог — все должно было встать по своим местам. Понимал и Тоадер, что в «подковырках» старика не было злого умысла, но досадовал: не будь этих вопросов, он сам не понял бы, что виденья давно миновавшей молодости превратились для него в бездыханные тени, мимо которых проходишь, словно их нет вовсе. Но кто знает, может, неспроста озабочен старик? Если бы Филон говорил о сыне Флоари, Корнеле, Тоадер, наверное, вздрогнул бы. Только откуда ему знать о той мысли, что вот уже двадцать лет мучает Тоадера, словно осколок, застрявший в ране? Может, спросить Филона? Нет. Тоадер не мог. А что, если его подозрение от давнишнего желания, чтобы у Флоари, которую он когда-то любил, ребенок был от него, а не от другого? Когда Тоадер пришел из армии, они встречались, и как он просил ее вернуться к нему после смерти мужа! А она смотрела на него огромными, черными, испуганными глазами и, рыдая, просила ее не мучить. Как-то обняв ее и почувствовав мягкость ее и покорность, он спросил: «Скажи мне, Флоаря, его это ребенок?» Она вся напряглась, вырвалась из объятий и, отбежав в сторону, разрыдалась: «Не гневи господа, Тоадер. Какое тебе дело до ребенка? Боже, боже! Уходи! Уходи и не приходи никогда больше. Боюсь я проклятия, Тоадер». Она убежала. А он так до сих пор и не знает, его это ребенок? Или другого?

Но Филон Герман по-иному понял печаль, омрачившую лицо Тоадера.

— Тоадер, дорогой, — заговорил он тихо, — послушай меня, ведь я старик, многое повидал на своем веку, многое передумал. Судьбу Флоари не изменить. Хоть и тяжело мне, но я скажу: больно крепко она с ними связана, больно тесно переплелась ее жизнь с ихней жизнью. Долго ты держал в кулаке свое сердце и сейчас держи, потому что дело это не нас двоих касается, а всего села.

— Дядя Филон, совсем не в этом дело.

— Тоадер, дорогой, я твое сердце знаю, только ведь и камень сперва в огне накалится, а потом треснет.

— Обо мне не тревожься.

Филон Герман слегка погладил его по плечу и сказал:

— Боялся я за тебя, Тоадер, потому и спросил. Не мог не спросить. Ты уж прости…

Тоадер видел: ускользает последняя возможность поделиться живой, единственной его болью.

Они снова молчали. Филон помешал в печке, потом достал метлу и принялся сметать в кучу грязь и пыль. Тоадер открыл стоявший в углу кособокий шкаф, достал оттуда кувшин, принес воды и начал кропить пол.

— Опять ты кругом прав, — пошутил старик и засмеялся, стараясь рассеять возникшую между ними неловкость.

Тоадер понял, что ни о чем своем уже не заговорит, и спросил:

— Что, дядя Филон? Неплохо бы немножко прибрать нашу комнату, а? Побелить, отремонтировать. А то не очень похоже на помещение партийной ячейки.

— Пожалуй, пожалуй.

Филону казалось, что Тоадер без сомнений и колебаний шагает по правильному пути, но сам Тоадер думал иначе.

— Прямо сейчас и начнем, — сказал Филон.

— Можно и сейчас, сперва маленько здесь, у себя почистим, а потом как следует все хозяйство.

Они открыли окна, сдвинули в один угол все скамейки и стол, принялись снимать со стен портреты.

— Портреты нужно в рамки поместить.

Казалось, уборка в комнате — это самая важная проблема, какую им предстоит решить. Подошедшие вскоре Хурдук и Пэнчушу тоже включились в уборку, будто и для них ничего важнее не было.

2

Время близилось к обеду.

— Вроде конец, — проговорил Филон и, кряхтя, распрямил спину. — Как думаете?

Остальные молча уселись в углу комнаты, сурово поглядывая друг на друга. Сидели они не так, как обычно сидят на собрании, а будто за дружеской беседой вечерком возле калитки: друг против друга, двое на одной скамейке, двое на другой. И молчали, ожидая, кто заговорит первый о том, ради чего все они сюда собрались. Они много раз обсуждали этот вопрос, и каждый был твердо убежден; «Кулаков нужно исключить!» Но теперь, когда настало время вынести и осуществить свое решение, всеми вдруг овладело смущение. Это не было робостью, нерешительностью (каждый из них успел уже поглядеть в глаза смерти и ничего не боялся), это было другое, неясное, смутное чувство. В людях этих, многое переживших и смотревших на мир и свою судьбу без всяких предубеждений, коренилось глубокое инстинктивное уважение к жизни, которое сами они, быть может, и не осознавали. С удивлением и благоговением наблюдали они, как из зерна пробивается росток; умилялись яйцу, из которого высовывался клювик жадного до жизни цыпленка; переживали боль вместе с телившейся коровой, огорчаясь, что не могут уменьшить ее мучений; преклонялись в душе перед каждой женщиной, носившей в своем чреве ребенка; они колотили мальчишек, которые мучили кошку, выворачивали наизнанку тулупы и месяцами не стригли волос и не брили бород, скорбя по умершему дорогому им человеку. И вот теперь им нужно было осудить людей, их поступки, решить, враги они или не враги. Теперь каждое их слово обретало силу, и они боялись ошибиться. Поэтому они и думали, поэтому и молчали.

Прошло уже много времени, и Тоадер Поп, поняв, что нужно все-таки с чего-то начать, сделал перекличку. Голос его звучал сдержанно и как-то стесненно. Он испытывал неловкость, потому что дело это для него было новое и руководил он собранием впервые. Сидел напряженный, неподвижный, озабоченный тем, чтобы вести себя как подобает секретарю.

Перечислив все шесть фамилий членов первичной партийной организации села Поноаре, он чуть было не вздохнул от облегчения — с формальностью покончено, и никто не заметил, как скованно он себя чувствует и как трудно ему выдерживать официальный тон. Двое отсутствовали, и Тоадер вопросительно посмотрел на Пэнчушу, который должен был оповестить всех.

— Викентие не придет, — ответил тот. — С него, говорит, хватит шести часов заседания сегодня ночью. Жизнь не для одних только собраний.

— Пришел бы, кабы знал, о чем будет речь, — отозвался Хурдук.

— Я тебе слова не давал, товарищ! — прервал его Тоадер, и пожилой дородный мужчина вытаращил на него глаза, потом несколько раз сделал глотательное движение и, усмехнувшись, перевел взгляд на окно.

— Мурэшан, — продолжал Пэнчушу, — обещался прийти. «Как не прийти», говорит. И не пришел вот!

— Двое отсутствуют без уважительной причины, — быстро сказал Тоадер, несколько громче, чем это нужно было на собрании, где всего четыре человека. — Нас больше половины. Считаю собрание открытым. На повестке дня вопрос об исключении враждебных элементов из коллективного хозяйства.

Сам того не замечая, Тоадер снова сидел чуть сгорбившись, и голос у него тоже изменился, говорил он теперь раздельно, басом, стараясь подавить внутреннюю дрожь. Вспомнив, ради чего они здесь, он забыл, что на собрании подобает держаться торжественно.

— Товарищи, нужно бы сделать доклад или хоть сообщение, но никто не готовился — это моя ошибка. Забыл. Да и времени не было. Прошу дать слово мне.

Поднялись все четыре руки.

Филон Герман, согнувшись и положив лист бумаги на папку, писал протокол. Грамоте он научился поздно, только в 1946 году, но писал быстро и хорошо, и поэтому ведение протокола всегда было его обязанностью, чем он про себя гордился. Скрывая удовлетворенную улыбку под белыми пушистыми усами, он записал: единогласно.

Снова наступило молчание. Филон Герман сидел, зажав в руке карандаш, с напряженным от ожидания лицом; Пэнчушу достал из кармана безрукавки, которую носил под городским пиджаком, книжечку в твердом кожаном переплете, вынул тонкий и короткий карандашик, украшенный каким-то серебристым колпачком, и застыл в ожидании, приняв позу многоопытного человека, который снисходительно, по дружбе, слушает своего не слишком знающего собеседника. Хурдук сидел, положив огромные узловатые кулаки на колени, и сам, громадный, черный, напоминал скалу, которую долгие годы хлестали дожди и бури, бессильные поколебать ее.

Тоадеру нужно было говорить. Рядом сидели друзья, они приготовились слушать. Сначала он скажет: «Товарищи!» А потом?.. В уме у Тоадера крутился какой-то спутанный чертов клубок без конца и начала. Все, что нужно было сказать, он не раз высказывал самому себе в бесконечные, бессонные ночи. И тогда мысль следовала за мыслью, слово за словом, они текли потоком, без остановки, и Тоадер подчас сам удивлялся ясности и силе этих мыслей и слов. А тут он все забыл.

Болезненной судорогой его скрутил внезапный страх: друзья, перед которыми он должен быть чист и ясен, могут подумать, что он колеблется, боится, не решается внести предложение об исключении кулаков, потому что среди них Флоаря.

Все трое внимательно смотрели на него, но взгляды были дружеские, открытые. Они как бы говорили: «Ну, давай, секретарь, начинай!»

И Тоадер почувствовал, что успокоился. Не совсем уверенно, спотыкаясь на словах, он начал говорить, но вовсе не так, как предполагал раньше:

— Товарищи, трудно распознать, когда болезнь входит в тело. То в костях ломота появится, то прострел в спине, то кашлянешь, то голова заболит, но тело еще здоровое, и ты держишься на ногах. А потом вдруг рухнешь и больше не подымешься. Товарищи, хозяйство наше заболело. Болезнь эта скрытая, микробов не видать, но мы их знаем: это проникшие к нам кулаки.

Пэнчушу сидел, открыв рот, никогда он не слыхал, чтобы Тоадер так говорил, и Филон Герман был удивлен, но ему это понравилось, и он тщательно записывал в протокол: скрытая болезнь… микробы… проникшие кулаки. Хурдук слушал словно зачарованный. А Тоадер говорил без остановки, стремясь избавиться от той внутренней дрожи, которая столько времени скрывалась в нем, словно огонь под золою. Он говорил все возбужденнее, все горячее, и лицо его мрачнело.

— Кулаков мы не можем изничтожить, ведь и они люди. А людей нельзя убивать, если только не защищаешь свою жизнь. Не позволит этого и линия партии, и человеческое отношение. А вот выгнать их мы можем.

— Конкретней, товарищ, — прервал его Пэнчушу, сердясь, что ему нечего занести в свою книжечку.

— Хорошо. — И Тоадер на минуту замолк, облизывая сухие губы. Потом очень спокойно, ровным голосом произнес то, о чем все время думал: — В нашем коллективном хозяйстве много кулаков. Это Обрежэ, Флоаря и ее сын Корнел. Есть еще Ион Боблетек с тремя сыновьями, тремя дочерьми и женой. Двое из сыновей женаты, и жены их тоже из кулаков. Дочери пока незамужние, но хотят стать городскими барышнями. Есть еще Иоаким Пэтру.

Тоадер умолк. Он тяжело дышал, хватая ртом воздух, словно у него сдавило горло.

Остальные молча ждали. Все это было для них не так уж ново. Обо всем этом они тоже думали и, доведись им быть на месте Тоадера, говорили бы то же самое и, может быть, теми же словами.

Хурдука удивило, в каком порядке Тоадер назвал кулаков. Он знал (и нисколько в этом не сомневался), что Тоадер давным-давно позабыл Флоарю. Может, этим он хотел сказать: «Не беспокойтесь, что было, то прошло, теперь все так, как нужно». Он спросит об этом Тоадера, когда они будут возвращаться домой.

А Пэнчушу не сомневался, что Тоадер все еще неравнодушен к Флоаре. Так уж устроена душа человеческая, не забывает она ни большого счастья, ни тяжких испытаний. Вот он тоже не может забыть Лизику, смуглую девчонку, смахивавшую на цыганку, с которой был знаком лет пятнадцать назад, когда отбывал военную службу в Бакэу. Глаза ее пронзали насквозь и душу выворачивали наизнанку. Ни до этого, ни потом никого он так не любил. И кто еще его так любил, как она любила? Кто еще называл такими нежными именами, прижимался всем телом и целовал, словно ставил огненные печати на губы и щеки? Давно это было, но глаза ему застилал туман, когда он вспоминал Лизику.

Потому-то Пэнчушу и удивился, что Тоадер сказал: «Флоаря кулачка, и ее нужно выгнать из коллективного хозяйства».

Внезапно Тоадеру пришла в голову совершенно неожиданная мысль, но он тут же отогнал ее. «Нет, это невозможно! — убеждал он себя. — Сейчас это невозможно». Но никак не мог от нее отвязаться. А что, если признаться друзьям, рассказать, что многие годы мучит его мысль о том, что, быть может, ребенок, который живет в чужом доме, под чужой опекой, — это его сын; рассказать, как он встретился с овдовевшей Флоарей и просил ее перейти к нему вместе с ребенком, как думал выкрасть ребенка и уйти с ним куда глаза глядят, как потом, когда он женился и София родила ему Иона, боль его утихла, сердце успокоилось, но ничего не забыло. Все свои надежды связывал он с умным светловолосым мальчиком, которого родила ему София. Мечтал, что сыну выпадет доля счастливее. Сын подрастал, и в нем все больше проявлялся мягкий материнский характер и внешнее сходство с отцом. Говорил мягко и певуче, как София, иногда становился нелюдимым, как Тоадер. Он сам себе мастерил игрушки из кукурузных початков, подражал пению птиц, услышанных в лесу. Тоадер постепенно забывал о сыне Флоари, думая, заботясь об Ионе. Но Ион умер, и в сердце Тоадера с новой силой вспыхнула прежняя тоска, пожалуй, даже сильнее, чем раньше, но он ее глубоко упрятал под твердой скорлупой своей суровости.

«Может, мы могли бы спасти Корнела», — думал он, волнуясь и сомневаясь. Если откровенно признаться своим товарищам, что он, Тоадер Поп, хорошенько поразмыслив, проголосовал бы за то, чтобы оставить Корнела Обрежэ в коллективном хозяйстве, хотя поведение этого красивого, заносчивого парня, его сердце отравлены жизнью, которую он вел в чужом доме, может, друзья и ответили бы ему: «Ты прав. Парень не так уж виноват. Он еще молод, может перемениться. Поищем какой-нибудь выход». Но тут Тоадеру стало стыдно. Его друзья удивились бы, рассердились: справедливостью поступаться нельзя, чего она стоит, того и стоит, и люди таковы, каковы они есть, а не такие, как кому захочется, чтобы они были: и Корнел Обрежэ — кулак. Но как бы Тоадер ни старался, он не мог не чувствовать к нему жалости. «Выйдет из него никудышник! — с горечью думал он. — Рано или поздно уйдет из села, и кто знает, что для себя выберет! К работе-то он не больно расположен!»

Однако теперь не время для переживаний, ими он только всех взбудоражит, помешает судить обо всем как следует.

— Товарищи, — заговорил Тоадер, — пока все эти люди находятся в нашем коллективном хозяйстве, дело не наладится. Необходимо их исключить.

Все молчали и только кивали в знак согласия. Пэнчушу сидел надувшись, выпятив грудь, словно желая сказать: «Я об этом давно уже толковал»; Хурдук казался равнодушным и бесчувственным: Филон Герман, у которого тряслись руки и от возбуждения и от старости, все порывался вскочить. Но мысли их в этот момент стекались к одному и тому же и похожи были между собою как капли воды: «Конечно, кулаков нужно выгнать. Это для нас не новость. Ну говори, говори скорее дальше. Мы-то тоже должны кое-что сказать».

Понял или не понял Тоадер, к чему побуждало его это молчание, но он решил перечислить все по порядку:

— Вы знаете, в каком состоянии находится хозяйство, знаете, что произошло в нем со дня основания и до сегодняшнего дня…

— Знаем, — отозвался Филон Герман. — Знаем, только ты напомни про все еще разок…

— Да, да, давай все как есть, — поддержал его Пэнчушу, мусоля во рту карандаш, словно хотел сказать: «Имей в виду, я все записываю».

— Во всех несчастьях, что свалились на нашу голову, видны тайные действия врагов. Не могу сказать, что они сговорились, составили план, распределили обязанности и все такое прочее. Волчья стая планов не составляет, зато режет и режет овец. Натура кулацкая толкает их на недобрые дела, они не видят себе простора, потому-то и творят зло. Потому я и говорю: если бы у нас кулаки и не натворили еще злых дел, все равно их нужно было бы исключить.

— Натворили! — резко прервал его Филон Герман.

— Твоя правда, — признал Тоадер.

— Так и говори! — настаивал недовольный Филон. — Расскажи, что они натворили.

— Я скажу про то, о чем точно знаю.

— Правильно.

— Расскажу про некоторые подозрения, которые мы обсудим, потому как подозрения нужно десять раз повернуть с одной стороны на другую, а потом еще десять раз…

— Подозрение — это половина правды! — изрек Пэнчушу, напуская на себя умный вид.

— Если половина, так уже неправды, а если неправда, то, значит, ничто, а за ничто друзей не приобретешь, — ответил Тоадер.

— Если факты подтвердят подозрение, то оно станет правдой.

— А на все наши подозрения у тебя есть факты? — Тоадер ждал, что ответит Пэнчушу.

— Нет.

— А сможешь выйти и сказать людям, что, мол, сами мы толком не знаем, но подозреваем, будто Пэтру заразил доверенных ему овец? Решишься сказать людям, что Ион Боблетек приписывал членам своей бригады трудодни, чтобы возбудить у других недовольство? И еще другое-разное?

— Про все скажу, только другими словами.

— Все это правда. Пэнчушу умеет слова поворачивать. Не дурак же он, — книги читает.

Трудно было понять, издевается Хурдук над Пэнчушу или хвалит. Глухой голос звучал размеренно и был так же бесцветен, как великопостные щи. Пэнчушу, понятно, услышал в его словах похвалу и, усмехнувшись, подтвердил:

— Конечно, книги читаю и в словах разбираюсь.

— Слова тогда хороши, когда правдивы, — отозвался Филон, быстро разгадавший и мысль Тоадера, и слова Пэнчушу. «А Тоадер-то умнее», — подумал он и сказал:

— Пустыми словами ничего не добьешься.

— Товарищи, — вмешался Тоадер, — мы еще не приступили к обсуждению…

Его низкий грудной голос звучал спокойно. Через несколько минут ему придется говорить о выходках Корнела, который, быть может, плоть от плоти его, и требовать его исключения. Тоадер не чувствовал уже ни жалости, ни боли, только какое-то оцепенение, как бывает, когда измучаешься долгими страданиями. Но разум четко и откровенно твердил ему, что боль еще не кончилась, что самое трудное еще впереди, а что будет с Корнелом после того, как его исключат из коллективного хозяйства, никто знать не может.

— Так вот, товарищи, мы должны припомнить все факты, все, что знаем. Нужно также заблаговременно подумать, о чем будут спрашивать люди и что нам отвечать. Они будут говорить, к примеру: Флоаря-то — дочь бедного крестьянина, братья и сестры ее работают в коллективном хозяйстве, они — рабочие люди. Тогда мы объясним, что она вышла замуж за кулака, от своих оторвалась, жила, эксплуатируя других, даже подчас своих братьев, а когда почувствовала, что близится час расплаты, выделилась из хозяйства Обрежэ, своего свекра, и осталась одна с сыном как крестьянка-середнячка. Но свою землю сама не обрабатывала, делали это поденщики и работники. Вступив в коллективное хозяйство, тоже не работала.

Тоадер подумал: «Может, ради сына, ради его блага делала она все это. Флоаря не плохой человек. А ради сына могла совершить и злодейство». Однако жалости к ней Тоадер не чувствовал, он не думал о ней как о женщине, которая некогда была красивой и пылкой и в безумном порыве любви обнимала его. Но когда он думал о ней вместе с сыном, который мог быть и его сыном, в нем пробуждалась жалость к их печальной судьбе.

Пэнчушу, делая пометки в своей книжечке, даже затаил дыхание. «Ну и сильный мужик, — думал он. — Я бы не смог так говорить о женщине, которую любил, даже если б она обокрала кого или убила». А Филон Герман, занося все это в протокол, испытывал какую-то горькую радость. Ведь Тоадер говорил так, как нужно было, и давалось ему это вовсе не легко, потому что приходилось бередить старые раны (хотя старику и невдомек было, что именно мучит его приемного сына).

Только Хурдук, спокойный и суровый, сидел неподвижно на скамье. Он хорошо знал думы своего друга, знал, что он не может пошатнуться и на него можно опереться, как на каменную глыбу. Хурдук ждал, когда придет его черед, чтобы рассказать, что же думает он про Пэтру, у которого этим летом заболела сотня отборных овец, когда он, Хурдук, уехал на курсы зоотехников.

— Так вот, товарищи, давайте перечислим все их поступки — и самые давние, и последние. О Флоаре Обрежэ и ее сыне Корнеле, думается, я сказал все, что мог. Теперь посмотрим, что натворили Ион Боблетек и его семья.

— Погоди! — крикнул Филон Герман, — С семьей Обрежэ еще не покончили. О Флоаре ты так сказал, что все люди только жалеть ее будут. «Ради сына, бедняжка, все и делала», — скажут они. Сам знаешь, она всегда была жалостлива, все остатки со стола, все обноски людям отдавала. Жалость ее тоже кулацкая, но есть еще люди, которые этого не понимают. Ты не сказал, что Флоаря в этом улье словно матка, что все они вокруг нее собрались. — И старик с укором посмотрел на Тоадера.

— Это еще неизвестно. Не думаю, что она на это способна. Может, они ее только наперед выталкивают, а за ее спиной другой кто, как паук, таится, старик Обрежэ или еще… Нет у нас доказательств.

— А то, что все, о ком мы толкуем, собираются для своих разговоров то у Боблетека, то у Флоари?

— Да, тут у нас доказательства есть.

— Тогда чего ты об этом молчишь? — Старик говорил отрывисто, резко, зло.

Тоадер покраснел.

— Товарищи, — быстро заговорил он, — разрешите на минуточку прервать выступление. Товарищ Герман, а может быть, и остальные думают…

— Говори, говори, — кивнул Филон Герман.

— Послушаем. Дело это нужно прояснить и для тебя, Тоадер, — сказал Пэнчушу с видом понимающего человека.

«Чего тут прояснять? И так все ясно!» — подумал Хурдук, но промолчал, ожидая.

— Товарищи, вы хорошо знаете, что в молодости я любил Флоарю. Жениться на ней думал. Только все по-другому случилось. Теперь между нами ничего нету. И клянусь перед вами, перед общим собранием, что для меня Флоаря все равно что для вас.

— Мы тебе верим, — пробасил Хурдук, — верим. В жизни своей ты не обманывал и не обманешь. За это я руку на огонь положить могу.

Тоадер хотел было сказать, что его мучает, но снова раздумал. Почувствовал, что никогда и никому не признается в своих сомнениях.

— Товарищи, можно продолжать?..

— Можно, — подтвердили остальные.

— Так вот, нам известно, что все они часто по вечерам встречаются у Флоари. Держат у нее совет Боблетек с сыновьями, бывает и Иоаким Пэтру. Заходит и Теофил Обрежэ. Флоаря знает, о чем они говорят, но молчит. Значит, и она заодно с ними. Иначе и быть не может.

— Так оно и есть, — подтвердил Филон Герман. — Не забудь, что там еще и волчонок вертится, драки да попойки затевает. За собой других парней тащит, спаивает, на другой день они на ногах не стоят. Откуда у него деньги на пьянство? Другим-то ребятам неоткуда взять.

Тоадер вздрогнул, так странно прозвучало и отдалось в его сердце болью прозвище — волчонок. Меткое прозвище! Но ему, Тоадеру, не пришло бы в голову назвать его так, а когда другой назвал, стало больно.

— Нужно помянуть и волчонка, — продолжал он, стиснув зубы. — Корнела Обрежэ, его непотребное поведение и драки, которые он затевает, как охальничает перед домами, где есть девушки, снимает ворота с петель, мажет их дегтем. Ведет он себя как кулак и много зла делает, подстрекая парней на дурные поступки…

— Правильно! — подтвердил Филон Герман. — От Корнела Обрежэ зла больше, чем от Кирилэ Боблетека или старика Обрежэ. Он, как червяк, гложет самую сердцевину, плод еще не завязался, а яблока уже не жди…

Тоадер подумал, что был бы жив Ион, о нем не сказали бы таких слов, потому что он был бы совсем другим человеком и, может быть, сидел бы здесь с ними, а скорей всего состоял членом Союза трудящейся молодежи, и он, его отец, гордился бы сыном. И тогда Тоадер с большим спокойствием смотрел бы на судьбу Корнела. Но кто знает, прошел бы он мимо нее равнодушно, если бы даже Ион остался в живых…

Собрание затянулось далеко за полдень. Протокол на семнадцати страницах был переписан мелким убористым почерком Филона Германа в двух экземплярах и подписан большими печатными буквами Хурдуком и Пэнчушу.

Лицо у Тоадера было мрачным, черты обозначились резче, острее. Он говорил, глядя в угол комнаты, где высилась куча мусора, и не отводил от нее глаз и тогда, когда говорили другие. Лишь предоставляя слово, посматривал он на товарищей. Упорно и холодно смотрел он в тот же угол, поднимая руку и голосуя за решение. А остальные дружески и с сочувствием думали о тяжелых днях, которые наступают для Тоадера, но не собирались облегчить ожидавшую его судьбу. Они верили в него и поэтому были безжалостны.

3

В двухэтажном доме, где располагалось помещение партячейки, находилось и правление коллективного хозяйства «Красный Октябрь». Еще одна комната на первом этаже служила залом, в другую были втиснуты пять шкафов библиотеки. На второй этаж вела скрипучая деревянная лестница, там в узком темном коридоре белело множество дверей, с написанными от руки каракулями на табличках. «Зал заседаний» был, пожалуй, самым обширным помещением, потому что вело в него целых две двери. На других было нацарапано «Лаборатория», «Касса», «Кабинет председателя».

Дверь с табличкой «Кабинет председателя» открывалась в просторную комнату с двумя широкими окнами, глядевшими на площадь. По стенам, расписанным на городской манер мелкими синими цветочками по серому полю, висели портреты членов правительства, украшенные вышитыми полотенцами и гирляндами из колосьев. В рамке висел план работы правления и большая фотография, изображающая торжество по случаю образования коллективного хозяйства. Возле порога лежала камышовая циновка, о которую тщательно вытирали ноги все входящие, за чем неукоснительно следили беспощадные глаза председателя. Кроме того, в комнате было шесть стульев, большой письменный стол из полированного ореха, книжный шкаф, сейф и круглый столик, покрытый вышитой скатертью, посредине которого красовался горшок с красной геранью. Горшки с геранью теснились и на подоконниках. Цветы, пестрая скатерка и полотенца делали эту сверкавшую чистотой комнату по-домашнему уютной.

С десяти часов сидели в ней немного обеспокоенная Ирина Испас и два члена правления, Пантелимон Сыву и Ион Мэриан. Пантелимон, белокурый и стеснительный, невольно привлекал к себе внимание тем, что все время старался быть как можно незаметнее, сняться, сгорбиться, спрятать мозолистые ладони и обутые в непомерно большие башмаки ноги. Ион Мэриан, молодой, красивый, черноволосый мужчина, одетый и подстриженный на городской манер, с маленькими, слегка подкрученными усиками, нервничая, курил. Длинный янтарный мундштук он держал бережно и каждую минуту проверял, не упал ли пепел на его белые, тщательно отутюженные брюки.

Все молчали. Приглашая их, Ирина заявила: «Просил секретарь парторганизации…» — «Зачем?» — хором спросили оба. «Не знаю», — ответила Ирина. «И не догадываешься?» — осведомился Сыву. «Нет».

— Нечего беспокоиться, — сказал через час Мэриан, закуривая неведомо какую по счету сигарету. — Придет и расскажет. Тогда все и узнаем.

— Конечно, узнаем, — задумчиво пробормотала Ирина.

Ей было лет тридцать пять, — некрасивая, с красивыми зелеными глазами, за большим письменным столом, в кожаном кресле, она казалась совсем маленькой, почти незаметной. Изредка она нетерпеливо поглядывала на часы, величиной с абрикосовую косточку, которые носила на запястье левой руки, и принималась перелистывать три толстые папки, делая какие-то пометки на клочке бумаги. Одета она была по-праздничному: в вышитую меховую безрукавку и юбку из тонкой зеленой шерсти в черную полоску. На плечах черная шерстяная шаль с длинной бахромой. Из-под распахнутой безрукавки виднелся черный бархатный лиф, отороченный серебряным позументом, и белая шелковая блузка, расшитая белым шелком с пышными, по местному обычаю, рукавами, в бесконечных складках которых таились сотни блесток из посеребренного стекла, искрившиеся при каждом ее движении. Ирина одевалась всегда очень тщательно, но не по-городскому, носила лишь часы на руке, бусы под жемчуг и шелковые чулки. Вот и сейчас, нервничая, она не делала ни одного лишнего движения, которое могло бы нарушить строгий порядок ее костюма.

Известие о заседании принесла ей ранним утром Каролина, дочь Филона Германа: «Партийная организация хочет посоветоваться с правлением. Отец просил, чтобы ты была готова». Ирина еще не знала о смене секретаря и подумала, что Иосиф Мурэшан решил наконец созвать собрание, которого она давно ждала, надеясь, что оно поможет правлению в работе. Иосифа Мурэшана Ирина недолюбливала, был он каким-то скользким, скрытным. И сейчас она твердила себе, что волноваться нечего, но все же у нее по спине порой пробегали мурашки. К десяти часам она созвала все правление, чтобы к двенадцати подготовить общий доклад, но Филон Герман и Пэнчушу не явились. Это удивляло ее и вселяло беспокойство. От сторожа она узнала, что члены партии собрались еще в девять и совещаются. Но и это ее не успокоило, какая связь между заседанием партийной ячейки и тем собранием, которого она ждет?

Однако она не подавала вида, что тревожится, и перелистывала акты и бухгалтерские отчеты, совершенно, однако, в них не вникая.

Часа в три после полудня в кабинет председателя вошел Тоадер Поп, за ним Филон Герман и, наконец, улыбающийся Пэнчушу. От удивления Ирина, сама того не сознавая, поднялась, уставившись на Тоадера. Всем сердцем она желала, чтобы мысль, которая медленно и туманно вырисовывалась в ее голове, оказалась истиной. Ее зеленые глаза спокойно и испытующе остановились на Филоне Германе. В это время невольно поднялись и остальные, вопросительно глядя на старика Филона.

— Чего это вы вскочили? — сказал тот, слегка усмехнувшись. — Не такие мы важные птицы…

Все уселись, и на несколько минут в комнате воцарилось молчание.

— Товарищи, — заговорил Тоадер Поп, — вас просила прийти партийная организация. Нужно посоветоваться.

Ирина, Сыву и Мэриан поняли, что секретарем у них теперь Тоадер, и обрадовались, лица просветлели, напряжение спало.

Пэнчушу удивил уверенный тон Тоадера, его выдержка. «Как переменился разом! — подумал он. — Там сидел согнувшись, словно мешок с цементом на плечах держал. А теперь, гляди-ка. Будто испокон веков в секретарях ходит. Крепкий мужик…»

Хурдук и Филон Герман ждали, что будет дальше.

— Товарищи, — так же сдержанно продолжал Тоадер, слегка растягивая слова, как вообще говорят в этих краях — Мы обсуждали в партийной организации, почему в коллективном хозяйстве дела идут не так, как нужно. Я вам расскажу, что мы думаем об этом и какие меры, по-нашему, нужно принять…

Ирина говорила не торопясь, с ответами не спешила и упорно смотрела на собеседника. Однако ум у нее был острый и проницательный, и медлительность, под которой она прятала нетерпение и неуравновешенность молодости, приобрела она, когда ей пришлось заняться делом, которое еще вчера считалось исключительно мужским и для женщины не подходящим. Она скрывала то, что почитала своей женской слабостью, хотя была это всего-навсего деликатность; Ирина была чувствительна, но ей казалось, что она труслива, свою доверчивость она принимала за простодушие, а смешливость и склонность обращать в шутку даже неудачи казались ей вовсе не подходящими для ее возраста и положения.

Услышав слово «меры», она сразу же поняла, о чем пойдет речь, и представила, как Тоадер произносит: «Кулаков нужно исключить!» Вот это была бы радость! «Я бы бросилась ему на шею и расцеловала от имени всего коллектива», — подумала она и чуть не расхохоталась, воображая, как все разинут рты, когда она, маленькая, кругленькая, повиснет на высоком и тощем, словно жердь, Тоадере. Но слушала она совершенно неподвижно и, когда Тоадер, глядя ей в глаза и словно обрушивая на нее весь свой гнев, заявил: «Нужно выдавить этот чирей. Народ недоволен», согласилась с ним: «Конечно, недоволен. Не с чего ему быть довольным».

— И недовольство его законно.

Пэнчушу вздрогнул: «Красивое слово! Тоадер у меня его перенял!»

— И вот что думаем мы, партийная организация, — продолжал Тоадер, и никто даже не подозревал, с каким трудом подбирал он слова, какого напряжения стоило ему казаться сдержанным и спокойным, скрыть волнение, которое перехватывало ему горло. — Мы думаем, что между всеми несчастьями, которые произошли с тех пор, как основалось наше коллективное хозяйство, есть связь, то есть все они не случайны. Пока Колчериу был председателем, мы жили словно в доме без хозяина. Мало было тогда таких, кто бы не воровал, будто на большой дороге. Картошку с поля воровали целыми мешками. Ворота от скотного двора, петли от большого склада и те утащили. А что до работы, то работали хуже, чем при Мете, совсем спустя рукава. Колчериу — человек безвольный, притянуть кого-нибудь к ответу боялся, готов был выпить с любым и каждым и, случалось, пьянствовал дни и ночи напролет. А кто расхваливал его с пеной у рта, что-де прекрасный человек, прямо ангел во плоти? Боблетек, Иоаким Пэтру да еще кое-кто. Единственная бригада, которая работала, это бригада Викентие, потому что он человек энергичный и — это нужно подчеркнуть — умеет подбирать людей. Да проку-то что! Все члены его бригады только о своей шкуре думают. Когда делили доходы, они готовы были все хозяйство в клочки разорвать. Припомните, какое недовольство тогда было! Викентие собрал с гектара по две с половиной тонны пшеницы и по три тонны кукурузы и требовал, чтобы его люди получили премию. Какой крик стоял: «Неправильно! Викентие забрал лучших волов, лучшие плуги, лучшую землю! Нам всякую падаль оставил!» Кричал это Иоаким Пэтру, если приврал, то совсем немножко. Заяви он это на обычном собрании, можно было бы сказать, что критикует, но кричал, когда люди распалились и готовы были устроить поножовщину из-за любого пустяка. А кто кричал еще громче, еще яростнее: «Разве мы не работали, разве не ломали спину, чтобы накормить всех лентяев?» Ион Боблетек кричал. Боблетек и Пэтру — друзья, оба были легионерами[22]. Ион Боблетек, племянник Септимиу Боблетека, что был управляющим у Мети. Ты помнишь его, Сыву?

— Помню! — ответил тот таким мрачным голосом, что всем стало ясно: окажись этот Септимиу здесь, шкура его недорого бы стоила.

— Помните с каким трудом нам удалось людей успокоить? Помните, какие разговоры ходили по селу уже после того, как мы выбрали другое правление и другого председателя: «Вот оно как в коллективном хозяйстве: одни как волы работают, другие баклуши бьют. Лучше уж выйти из коллектива — больше заработаешь». И много еще чего. Все вы помните, как трудно было на следующий год поднимать людей на работу. Сколько пришлось бегать из дома в дом, уговаривать: «Теперь по-другому будет, лучше; те, кто воровал, все назад вернули, и правление у нас другое». А теперь кто кричит: «Председателем у нас баба! Мужик не справился, нешто баба справится?» Боблетек да еще Пэтру: «Хоть мне Ирина родня, ни за что не поверю, что она руководить может». А что это значит? «Вы, дурачье, не доверяйте руководству, оно еще хуже прежнего». Вот что это значит! Сами знаете, как трудно было организовать полевые работы. Всех бригадиров пришлось переизбрать. Один только Викентие остался. Все-таки дело пошло. Хлеба уродились. Уродилась и пшеница, и кукуруза, и картошка, и сена накосили, и сахарную свеклу собрали. Люди словно бы перевели дух и поверили в новое руководство. И вдруг начался падеж овец. И каких овец? Тонкорунных, за которых мы трудовые денежки заплатили, чтобы и у нас были породистые овцы. Из сотни овец осталось всего сорок. А кто был с этими овцами? Пэтру. Другие-то овцы не подохли! Пэтру не погнал этих овец в горы, продержал целое лето в селе, говорил, что боится породу испортить. А мы ему и поверили. Пас он их по болотистым лугам вдоль Муреша, и у них воспаление печени сделалось. Мало того, из тридцати купленных свиноматок пятнадцать сдохло. А кто помогал Леоноре Хурдук в свинарнике? Иоаким Пэтру. Потому что с овчарни его сняли, а на свиноферму поставили. На целый день бросил он свиней голодными, а вечером, их жалеючи, как он сам говорит, налил им второпях кипящей болтушки. Они и обварились, кишки и морды себе сожгли. Тогда он их холодной водой напоил. Свиньи раздулись и сдохли. А кто за убытки заплатил?.. А Ион Боблетек что сделал? Подпоил Викентие, уговорил записать каждому вдвое больше трудодней, чтобы при расчете получить всего вдвойне. Вы помните, как схватился Викентие с Илисие Могой, бригадиром второй бригады, когда раскрылось это мошенничество? Помните, с каким трудом удалось утихомирить людей, когда они чуть было не затеяли драку? И случилось это все за один год и как-то стороной прошло: мол, случаются всякие несчастья, что тут поделаешь? А если собрать все воедино да подумать, то видно станет, кто причиной этим несчастьям, и тут уж никак нельзя спокойным оставаться…

Сидят в темной комнате люди, не спят, волнуются: «Когда же рассвет?» — и вдруг распахнут ставни и наперебой заговорят: «Я же чувствовал, что уже день». Вот и сейчас. Словно солнечным светом озарилось все, что мучало каждого бессонными ночами, и каждый удивился, почему не ему первому пришло в голову связать все события воедино.

Лицо Ирины бледнело все больше и больше, она и не представляла, до чего все черно и отвратительно. Одному не распутать клубка, который запутывали десять человек, и ей стало страшно, что люди начнут откровенно высказываться на собрании и на поверхность всплывет неведомо какая грязь. Она чувствовала, что начинает понимать сердцем, а не только умом, как это было до сих пор: ненависть столь же материальна, как руки, которые душат за горло, что ненавистью можно заболеть, она может искалечить, убить. Ирина начала понимать, что не только озлобленные люди ненавидеть могут, но и добрые, чье сердце создано для любви. Сжимая подлокотники кресла, она чувствовала, что ненавидит тех, о ком размеренно, басовитым и суровым голосом говорит Тоадер, что ненавидит их так же глубоко и беспощадно, как и он, и эта ненависть возникла не сейчас, что она давно уже жила в ее душе, а сейчас только очнулась и смотрит, словно ребенок, которого усыпили маковым отваром, и он, проспав два дня, наконец проснулся. Она ненавидела этих людей, но не по отдельности, а всех, вместе взятых. Она была с ними знакома, здоровалась, разговаривала, а теперь вдруг под обличьем обыкновенных людей обнаружила зверя. При каждом имени, которое упоминал Тоадер глубоким, спокойным голосом, она вздрагивала и горько думала: «Да. И этот. И этот с ними». И чуть не разрыдалась от досады, страха и боли, потому что сама невольно была виновата во всем происшедшем и ее нужно было наказать.

Когда Тоадер кончил говорить, на улице уже смеркалось, за окнами белели бесконечные заснеженные поля с синими вечерними тенями. В темной комнате было тихо. Если бы не дыхание, изредка прерываемое тяжелым вздохом, то шестеро сидевших вокруг стола казались бы каменными изваяниями.

Тоадер повременил несколько минут, размышляя, и все так же сдержанно и сурово, как говорил до сих пор, произнес:

— Товарищи, все это мы должны объяснить людям и выгнать кулаков как можно скорее.

— А-а! — вдруг весело, словно у ребенка, вырвалось у Пантелимона Сыву. Он вскочил во весь свой огромный рост и, как мельница крыльями, замахал руками, но, спохватившись, что находится на собрании, покраснел, как свекла. Однако не мог удержаться и пробормотал, шумно переводя дыхание: «Хорошо! Пришло времечко!»

Ирина успокоилась. Ее отчаяние, которого никто, правда, не заметил, прошло. Она напряженно ждала, что скажут другие, чтобы за это время самой собраться с мыслями, как всегда делала на собраниях. Испуг и отвращение, какие она почувствовала, когда словно провалилась в яму, где шипели и извивались змеи, уступили место волнению: среди врагов коллективного хозяйства она услышала имя Флоари. С детских лет она питала к ней любовь, смешанную с тайным восхищением, какую часто питают некрасивые и незаметные девчонки к взрослым красивым девушкам. Флоаря была старшей дочерью Макарие Молдована. Многочисленный этот род славился красивыми и работящими женщинами, но Флоаря всех превзошла своей красотой. У тринадцатилетней Иринуцы не было большей радости, чем расчесывать длинные, густые черные волосы Флоари и помогать ей одеваться по воскресеньям утром в праздничные платья, перед тем как отправиться в церковь. Беспокойной, смешливой девчонке казалось тогда, что частичка этой красоты принадлежит и ей. Привязанность, зародившаяся в возрасте, не ведающем зависти, превратилось потом в жалость к Флоаре, выданной замуж за нелюбимого человека. Ирине было уже шестнадцать лет, она многое стала понимать и пугливо сторонилась взглядов Илисие Колчериу. По вечерам она прибегала к Флоаре, испуганными глазами смотрела, как та рыдает, и молча проливала вместе с ней слезы. От этой жалости Ирина не избавилась и до сих пор.

Для Флоари же Ирина была одной из многочисленных девчушек, которые ходили за ней по пятам, копировали ее походку, манеру повязывать платок и вплетать в волосы ленты.

За эти короткие мгновенья в душе Ирины зародилось смутное, но на удивление упрямое желание помочь Флоаре избежать беды, она жалела ее даже за то, что та стала кулачкой.

Беспокоило Ирину собрание, которое должно было вскоре состояться. Оно начало ее пугать, как только она поняла, насколько опасно положение Флоари. Здесь всего семь человек, и то неведомо, кто и что скажет, а там будет несколько сотен. Кто может заблаговременно знать, что они подумают, как поступят? Тоадер любил Флоарю, а теперь говорит о ней с ненавистью, сына ее называет волчонком. Может быть, парень и придурковатый и никудышный, но зачем так называть его?

Ирина прилагала все усилия, чтобы успокоиться. Ион Мэриан все мрачнел и нервно теребил закрученные кверху усики. Губы его подрагивали, словно не решались дать дорогу словам. Наконец Мэриан поднял руку и произнес своим красивым голосом первого деревенского запевалы:

— Я попросил бы слова.

Ирина одобрительно кивнула.

— Я хотел бы спросить… — начал он и замялся.

— Товарищ секретарь, — продолжал Мэриан не совсем уверенным тоном и как-то чересчур официально, — многое рассказал нам, и все это правда. Мне стало понятно, что мы должны выгнать кулаков из нашего коллективного хозяйства. Я понял все, одного не понял: обо всех секретарь говорил или не обо всех? Боблетек, сноха Обрежэ, Иоаким Пэтру, они все кулаки, я не понял, или не все…

Запутавшись, он замолчал. Остальные тоже молчали, не понимая, что ему нужно.

— Может, что про них неясно? — спросил удивленный Тоадер.

— Все ясно, только я не понял и хотел спросить: разве Иоаким Пэтру кулак? Он же середняк, а в хозяйстве у нас и еще середняки состоят, и я тоже…

— Как это Пэтру середняк? А мельница?

— Мельница тестю принадлежала. Потом братья жены его выгнали. Говорят, завещание недействительное было. Споили старика, он и написал. Он даже судился. А потом мельница государству отошла, национализировали.

— У него еще молотилка и веялка были.

— Это не его, а жены.

— Хрен редьки не слаще, не чертова мать, так чертова бабушка! — воскликнул Филон Герман.

— Я, дядя Филон, говорю, кулаков нужно исключить из коллективного хозяйства, но вот Иоакима Пэтру нельзя…

— Потому что он тебе родня, — сердито пробурчал Хурдук.

— Правильно, родня, я этого не скрываю.

— Он и мне родня, — сказала Ирина, но понятно было: такого родственника не стоит защищать.

— Да не потому, что мы с ним в родстве, не стоит его исключать. Я и с Боблетеком тоже в родстве через мою жену Аурелию. А про него скажу: выгнать! И голосовать за это буду.

— Понятно. С Боблетеком твой отец из-за межи судился и выиграл. Вам еще пол-югара в самой низине прирезали, — проговорил еще сердитей Хурдук.

— Это верно.

— Товарищи, дайте Мэриану высказаться. — Лицо у Тоадера стало суровым, голос холодным и жестким.

Но Мэриан все мялся, говорил словно через силу, а остальные раздражались из-за невнятности этого сопротивления, которому трудно было противопоставить что-то решительное, все текло, уплывало, скользило, будто по льду.

— Иоаким Пэтру никогда не был богатым.

— Зато как он этого добивался, бедняга! — крикнул в ответ Филон Герман.

— И другие добивались, куска недоедали, в лохмотьях ходили. («Отец мой, например», — хотел было добавить Мэриан, но постеснялся хвалить свою семью, известную трудолюбием.)

— Нечестным трудом он этого добивался! — продолжал кричать Филон Герман. — Знал, что трудом мало чего добьешься, и женился на дочке мельника, которая на пять лет его старше. Правда это?

— Правда.

— Зерном и мукой спекулировал во время засухи. Правда?

— Правда.

— Дом купил, волов, землю, и все за полцены. Верно говорю?

— Верно.

— Крестьян из Молдовы за одну похлебку в работники нанимал? Верно?

— Верно.

— Кулак он или не кулак?

— Кулак, — ответили все хором.

— А я думаю, не кулак, — гнул свое побледневший Мэриан.

— Думай, что хочешь, — прервал его, едва сдерживаясь, Тоадер.

— Я и перед собранием это скажу.

В комнате воцарилась напряженная тишина.

Ирина тревожно твердила про себя: «Вот они, трудности, начинаются». Хурдук удивлялся: «И как это можно защищать такого паршивца, будь он трижды тебе родственник?» Филон Герман злился на сосунка (Мэриану не было и тридцати лет), который своей политической безграмотностью портит все дело, а Пэнчушу подбирал слова покрасивее, которые на предстоящем собрании раскроют всю подлость людей, подобных Иоакиму Пэтру.

Тоадер неожиданно для себя разволновался. Он пытался понять, почему так упорно стоит на своем Ион Мэриан. Вспомнил, что во время засухи отец Мэриана взял к себе в дом сиротку. Может, Мэриан за отца боится, как бы его заодно с Пэтру не выгнали? Но старик относится к девочке не как к батрачке, приданое ей выделил, когда она в сорок девятом году вышла замуж тоже за бедняка у них же в Поноаре. Нет, не этого боится Мэриан. Тогда чего же? По всему видать, не по себе ему, но не от великой же любви к Пэтру он так расстраивается.

Среди тяжкого молчания вновь раздался чуть дрожащий, красивый голос Мэриана:

— По-моему, Пэтру нельзя исключать. По-моему, нам нужно подумать…

— О чем это нам подумать? — спросили хором разозленные Филон, Пэнчушу и Хурдук.

— О чем подумать? — тихо спросил и расстроенный Тоадер. — Пусть Мэриан выскажется и поможет нам понять, чего хочет.

— Мое мнение такое, — заговорил Мэриан. — Середняки испугаются, если мы исключим Пэтру. По селу пойдут разговоры: приняли середняков в коллективное хозяйство, землю от них получили, а теперь выгоняют… Правильно ведь будут говорить…

— Вот, значит, как ты говоришь! — закричал в ярости Филон Герман.

— Да не я, — стал оправдываться Мэриан.

Тоадер понял, именно этого Мэриан и боится.

— Дядя Филон, — прервал он старика, — слова тебе не давали. Мэриан хорошо сделал, что высказался. Только думает-то он не правильно. Середняк — это середняк, а Пэтру, он и есть Пэтру. Не о лесе речь, о гнилом дереве…

Может, этот разговор так и сошел бы на нет, если бы Ирина не поддалась на одно мгновение своим чувствам, а Филон не потерял бы терпения. В Ирине нарастала решимость во что бы то ни стало спасти Флоарю, но она пока молчала, подыскивая слова и выбирая подходящий момент. Она знала, что никого не убедит доказательствами честности и доброты Флоари. Такие доказательства найти было трудно. Флоаря была слишком безвольна и поступала так, как повелось в этой семье. Скорее можно было найти доказательства тому, что Флоаря кулачка, и Ирина с чисто женской хитростью выжидала случая, чтобы разжалобить присутствующих несчастной жизнью Флоари. Однако казалось, что случай этот никогда не наступит, потому что Филон никак не мог успокоиться. Старик уже не кричал, он шипел, повернувшись к Иону Мэриану:

— Ты чего это середняков в одну кучу с Пэтру валишь?

Мэриан молчал, нервно затягиваясь сигаретой. Остальные сидели, не скрывая своего недовольства. Тоадер Поп, казалось, был чем-то обеспокоен.

— Я тебя спрашиваю, Ион, — еще яростнее добавил Филон Герман.

— Никого я не валю в одну кучу. Я только сказал…

— Что сказал?

— Сказал, что люди говорить будут…

— Ах ты, сосунок! — закричал старик, окончательно выйдя из себя. — С каких это пор ты пророком заделался? Люди говорить будут… Бабой-сплетницей стал, забыл, что штаны носишь? Мы здесь все товарищи, чего ж ты виляешь? Почему прямо не признаешься, что партии не доверяешь? Боишься?

К Мэриану обратились испытующие взгляды. Он побледнел и пробормотал:

— Дядя Филон, как это я не доверяю партии? Доверяю… — И снова замолчал.

— А если доверяешь, то и говори как человек. — Старик отвернулся к окну, всем своим видом показывая, как он возмущен, и добавил шепотом: — Тоже мне мужчина.

Тоадер чувствовал, что мысли Мэриана не изменились, и хотел было предложить: «Давайте дадим Мэриану подумать», но услышал тонкий голос Ирины:

— Я думаю, что мы неправильно поступим…

— Как это — неправильно? — удивился Тоадер.

— Мне кажется, нам не нужно торопиться. Тоадер говорит, что к весне весь чертополох нужно вырвать, очистить, значит, коллективное хозяйство…

— Обязательно, — одобрил Пэнчушу, энергично взмахивая рукой, словно желая снести кому-то голову.

— Вот я и говорю, не легко это будет, — продолжала спокойно Ирина.

— Конечно, не легко, — мрачно подтвердил Тоадер.

— Очень тяжело это будет, — продолжала Ирина тихо и медленно, словно ее угнетал груз произносимых ею слов. — Не все ведь крестьяне — бедняки, а у середняков ненависть к кулакам не такая. Не все кулацкую руку на своей шкуре испытали. И еще — у Пэтру в коллективном хозяйстве родня. И у Боблетека тоже. Я уж не говорю о Флоаре: кроме братьев и сестер, у нее еще человек двадцать крестников, крестниц, родственников, свойственников. Про чужого легко поверить, а про своего? Нам об этом надо крепко подумать. Флоарю, например, можно считать кулачкой и врагом?

— Можно! — ответил Тоадер.

«Говоришь, и голос не дрогнет! — подумала Ирина. — Уже не мстишь ли ты ей, несчастной, что за другого замуж ее выдали?»

— Мне кажется, спешить нельзя. Вот я верю всему, что говорилось про Иоакима Пэтру, хоть он мне и родственник, троюродный брат моему мужу. Не сомневаюсь, что Боблетек — мошенник. Даже про Корнела Обрежэ скажу: черная у него душа. А про Флоарю не верю. Не могу. Не способна она на подлость!

Тоадер взглянул на Ирину, не скрывая своего смущения, медленно и как-то раздраженно спросил:

— Почему же ты не можешь поверить?

— Не могу. Я ее хорошо знаю. Она добрая, ласковая, порядочная. Всю жизнь рабой в кулацком доме была.

— Сперва рабой, а потом хозяйкой над рабами стала… — Тоадер говорил медленно, взвешивая каждое слово, а думал о другом: «Как она о Корнеле сказала и как защищает Флоарю! — и еще больше пожалел Корнела: — Не нужно мне о них думать». Захлестнутый водоворотом мыслей, Тоадер пытался вынырнуть на поверхность.

Ирина подумала, что ему стало жаль Флоарю, и еще настойчивее стала защищать ее.

— Ошибаешься. Вам, мужчинам, не понять, как живется женщине, когда ее выдают замуж за нелюбимого. — «Я-то понимаю, — думала она. — Ведь и меня не взял Илисие, ему земля была нужна в приданое. Я ведь тоже вышла замуж за постылого. А вот ты, Тоадер, ты бы должен это понять!» — и она впилась в него своим тяжелым взглядом.

«Поглупела Ирина! — думал Тоадер. — О любви тут разве идет речь!»

Остальные тоже удивлялись и не могли понять, почему Ирина защищает Флоарю. Филон решил положить конец бесполезному разговору.

— Мы считаем, что Флоаря принесла такой же вред, как и остальные, и ее нужно исключить. Свое мнение ты выскажешь на собрании. И Мэриан свое выскажет. А собрание будет решать.

— Значит, будем обсуждать всех вместе?

Никто, даже Тоадер, не понял, что Ирина отыскивает другую лазейку, чтобы защитить Флоарю.

— Всех разом, — сквозь зубы ответил Тоадер, взмахнув рукой, словно сметая со стола крошки. Лицо его сделалось напряженным, но в сгустившихся сумерках никто этого не заметил, а голос его звучал твердо, и все почувствовали, что кулакам пощады не ждать.

— Трудно это будет сделать, — продолжала сомневаться Ирина.

— Да. Трудно, — сквозь зубы произнес Тоадер.

Ирина не решалась признаться, что ее страшит предстоящее собрание. Было бы проще, если бы собрание обсуждало каждого человека в отдельности. А обсуждать всех вместе — это было похоже на хирургическую операцию, при которой бывает много крови и много страданий, и каждую минуту приходится опасаться за жизнь больного. Куда лучше делать все постепенно, мягкими средствами. Но она сознавала, что должна быть заодно со своими товарищами, что бы там ни случилось.

— А когда вы думаете созвать собрание? — мягко спросила она как бы только из любопытства, ничем не показывая, согласна она или не согласна с общим мнением.

— Я предлагаю — через две недели, то есть после нового года, — ответил Тоадер.

— А не рано ли?

— Нет.

— Пусть будет так.

Ирина втайне надеялась, что собрание будет отложено.

Все встали, направились к выходу. Ирина задержалась, чтобы запереть ящики стола и сейф. Ключ в ее руке дрожал, и она жалостливо прошептала:

— Бедная Флоаря, словно проклятие висит над твоей бедной головушкой.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

1

Воскресным утром, часов около восьми, Теофил Обрежэ стоял у окна и из-за занавески задумчиво наблюдал, как Тоадер Поп с Филоном Германом направлялись к центру села. Иосиф Мурэшан разбудил его до света и выложил разом все новости, и теперь он пристально вглядывался в человека, спокойно шагающего по дороге.

— Да. Это он.

На лице Теофила Обрежэ лежала печать тяжких раздумий. Он отвернулся от окна, подошел к столу, где рядом с кисетом лежала черешневая трубка с длинным чубуком и серебряной крышечкой, старая, обкуренная, каких теперь не встретишь, разве что у стариков. Теофил Обрежэ, несмотря на свои семьдесят лет, был крепким, высоким, широкогрудым мужчиной. У него была массивная голова, белое, открытое лицо, которое так и сияло благостью, гладкий ровный лоб, мягкие седые волосы, вьющимися прядями падавшие на плечи, дополняли его облик доброго дедушки. Только глаза не соответствовали его спокойным, плавным жестам, благочестивому выражению лица. Маленькие, черные, быстрые, они бросали исподтишка острые взгляды, не умели смотреть прямо и открыто и, казалось, все время прятались в узкой щелочке между густыми ресницами, белыми, словно гусиный пух. Может, поэтому, даже оставаясь один, Теофил благочестиво опускал веки.

Набив трубку и примяв табак пальцем, он закурил и принялся шагать из угла в угол по комнате. Широкая и просторная, она казалась почти пустой, хотя здесь было все необходимое: возле кирпичной печки стояла дубовая кровать, сундук с тяжелыми медными петлями, закрытый на замок, величиной с булыжник, дубовый стол, покрытый шерстяной скатертью, два стула с прямыми спинками, на которых так неудобно сидеть, тоже дубовый, покрытый резьбою шкаф и лампа с абажуром, подвешенная к потолку на бронзовых цепях. Это были остатки тяжеловесной роскоши, которой деревенские богачи чванились лет пятьдесят тому назад. Для них долговечным было то, что массивно, а красивым лишь то, что долговечно. Было время, когда Обрежэ заботливо охранял эту память о былом богатстве, но в последние годы с неожиданной щедростью стал раздавать вещи родственникам и крестникам, оставив себе только то, что сейчас находилось в комнате. Другие четыре комнаты стояли совершенно пустыми. Пустым был и двор, и коровник, а забор, напоминавший крепостную стену, постепенно сжигался в печке, обогревавшей комнату, где жил старик.

Все стены в доме Обрежэ были завешаны иконами. Были здесь старинные, дорогие иконы на досках, были дешевые литографии, изображавшие святых, иссохших от поста и молитв, христов с большими глазами, полными бесконечной благости и всепрощения, скорбных дев, чьи глаза затуманили слезы. Среди икон висела одна, совсем закопченная, в серебряном окладе, на которой, как можно было догадаться, была запечатлена дева Мария с младенцем на руках. К ней, как говорили на селе, Обрежэ имел особое пристрастие и не отрекся от нее даже тогда, когда, горюя по жене, которая умерла, родив ему сына Вирджила, перешел к адвентистам. Случай этот всех удивил, так как доподлинно было известно, что на болезненной Февронии Теофил Обрежэ женился только из-за приданого. Однако в последующие годы произошли такие события, что нетрудно было подумать, будто и на Обрежэ снизошел святой дух. Теофил Обрежэ отошел от людей и от мирской суеты и решил посвятить себя подготовке к вечной жизни.

Однако сейчас он отложил заботы о жизни грядущей и упорно думал лишь об одном человеке, и этим человеком был Тоадер Поп.

В два часа ночи тихо, чтобы не услышали соседи, Иосиф Мурэшан постучал к нему в окошко.

— Ты что, не знаешь, что я молюсь? — разгневанно спросил старик, протирая заспанные глаза.

— Знаю, знаю, дядюшка, — ответил Мурэшан, злобно усмехаясь, — только повремените пока с молитвой.

— Случилось что?

— А то, что меня выставили вон! — И лицо Мурэшана, и так не блиставшее красотой, скривилось и стало еще уродливей. — Ищите теперь другой помощи…

— Сынок, — елейным голосом стал увещевать его Теофил. — Господь бог часто подвергает испытанию любимцев своих. Скажи мне, что случилось?

— Меня выгнали. Другого секретаря избрали.

— Вот оно что! — Теофил шумно вздохнул и смиренно добавил: — Сын мой, все суета сует. Господь бог…

— Оставь ты бога в покое, — разозлился Мурэшан. Он давно уже не верил ни в бога, ни тем более в благочестие Теофила. — Я пришел тебе сказать, что, пока то да се, мне нужно побыть в тени и помалкивать, — пусть обо мне забудут. А там будет видно…

Старик поднял на него свои пронзительные глазки и тут же благочестиво опустил их:

— Иди, сынок, и обрати взоры свои к богу, господь смилостивится над тобой и ниспошлет благие мысли.

Иосиф Мурэшан, знавший Теофила Обрежэ уже много лет, почувствовал угрозу в елейном голосе старика, и ему захотелось придушить его тут же на месте. Ему стало не по себе, однако отвечал он дерзко:

— Пусть тебе бог пошлет благие мысли, а я теперь ничего сделать не могу. Ищи себе других!

Старик снова стрельнул маленькими, беспокойными глазками и заговорил еще ласковее:

— Счастлив тот, кто живет смирением, сын мой, — и вдруг безразличным тоном спросил: — А кто теперь, говоришь, секретарь?

— Тоадер Поп.

— Ага!

Мурэшан хотел было уйти, но Обрежэ ласково попросил его подождать. Губы старика беззвучно шевелились, словно он творил молитву. Потом он опять повернулся к Мурэшану, усевшемуся на стул с прямой спинкой, и спросил, не глядя на собеседника:

— А что тебе об этом человеке известно?

— О каком человеке?

— О Тоадере.

— То же, что и тебе.

— А все-таки…

— Коммунист! Ничего ни видеть, ни слышать не хочет, одни интересы народа на уме. Есть и еще конек, два года мне душу выматывал: гнать кулаков из коллективного хозяйства в шею. С этим он спать ложится, с этим и встает, это ест и этим запивает.

— Злой стал народ, позабыл про господа бога… А еще что ты про него знаешь?

— Что еще?

— Не пьет ли, утех, к примеру, не ищет ли?

— Не пьет и утех не ищет.

— Может, ему в жизни когда-нибудь тяжко пришлось и нечистый на воровство попутал?

— Жил трудно, но воровать — не воровал.

— Ты это доподлинно знаешь?

— Знаю. Я всех знаю.

— А кто у него друзья?

— Друзья что надо! Хурдук, Герман…

— Вот как!

При этом восклицании Мурэшан искренне расхохотался.

— Каков поп, таков и приход. Эти-то тебя подкусят…

— Ежечасно молю я господа бога, чтобы смилостивился он над ними, не ведают, что творят… А любовницы у него нету? Не было?

— Нет, нету. Как женился, с тех пор нету.

— А раньше?

— Кто знает, вроде бы имелась. Да вы сами знаете.

— Знаю.

Оба замолчали. Мурэшан ерзал на неудобном стуле. И вдруг с какой-то жесткостью и отчаянием прошептал:

— И людей он не убивал.

— Что? — тоже шепотом, словно испугавшись, переспросил Обрежэ.

— Я говорю, что и людей он не убивал. — Голос у Мурэшана был, как обычно, тихим. И вдруг стал яростным, вызывающим. — И денег он никому не должен… — Голос снизился до шепота, было ясно, что Мурэшан издевается. — Заколдован он! В огонь бросали — не сгорел, в воду кидали — не утонул, и ножом не убьешь — нож гнется.

— Худые у тебя мысли, племянник. Господь сказал: «Люби своего ближнего…»

— Хватит того, что ты их любишь. А я ими сыт по горло. Ну, я пошел.

— Иди, сын мой. Господь да укажет тебе дорогу.

И вот с той поры Теофил Обрежэ все думал о Тоадере Попе, и на его высоком лбу залегла глубокая морщина.

2

Наступил полдень. В комнате у Обрежэ было так накурено, что яркое солнце, ослепительно сиявшее на улице, едва пробивалось сквозь клубы дыма. Старик сидел за столом, подперев рукой большую голову. Глаза его были закрыты, словно он спал. Было холодно, и дыхание вырывалось струйками пара. Одет был Обрежэ в свой обычный костюм: белые грубошерстные штаны, черный жилет тонкого сукна, коричневая домотканая куртка, широкий, длинный тулуп внакидку, на ногах сапоги с твердыми голенищами.

Казалось, старик отрешился от всего мирского и погружен в благостные размышления. Лоб его разгладился и снова стал чистым и ясным, округлое лицо светилось лаской, будто грезил он о кудрявых ягнятах, садах, где гудят мирные пчелы, и детях, рвущих цветы, и его безмятежная душа радовалась, что доступны ей только эти мирные грезы.

Раздался громкий стук в дверь, и, не дожидаясь ответа, в комнату вошел невысокий, хорошо сложенный парень. На его красивом, слегка диковатом лице светились синие-синие, словно небо после дождя, глаза под темными густыми бровями. Волосы черны как смоль. Взгляд нагловатый. По его неуверенным движениям и насмешливым искоркам в глазах можно было понять, что ночь он провел весело.

— Добрый день, дедушка! Ну и холод у тебя! Или ты, вроде твоих святых, ничего не чувствуешь?.. — Говорил он отрывисто, с запинками, и под конец беспричинно расхохотался.

Старик поднял веки и тут же опустил их, бросив короткий, недовольный взгляд на непрошеного гостя. Голос его, однако, прозвучал ласково и доброжелательно:

— Это ты, Корнел? Я рад, что ты пришел. Садись.

Парень уселся на широкую и мягкую постель старика возле нетопленной печки. Он не любил сидеть на неудобных дубовых стульях. Когда он смотрел на деда, взгляд его становился менее насмешливым, более ласковым. «Ну и чудак же мой старик… Все у него есть, денег куры не клюют, а он даже печки не затопит», — казалось, говорил его взгляд, еще мутный от выпитого вина.

— Право слово, дедушка, почему печку не затопишь? Как-нибудь приду, а ты замерз!

— Страдание тела — спасение души, дорогой мой.

— Мы ведь не в церкви.

— Весь мир — церковь божия.

Голос старика звучал устало и как бы издалека, и слова он произносил только по привычке, не вдумываясь.

— А наше коллективное хозяйство — тоже церковь божия? А? — отозвался Корнел.

— Замолчи, нечестивец! — прикрикнул старик и нахмурился. — Скажи мне, зачем ты пришел, дорогой?

Корнел, незаметно задремавший на краю постели, вздрогнул и не нашелся, что ответить, хотя и обдумал все заранее, прежде чем прийти сюда.

— Пришел тебя проведать.

— Разве мы не договаривались, чтобы днем ты ко мне не приходил?

— Договаривались.

— Разве ты этим, как их там, — утемистам не говорил, что не считаешь себя больше моим внуком?

— Говорил, но ведь ты сам научил меня так сделать.

— Потому и не ходи ко мне днем, чтобы люди видели. Если кто спросит, отвечай, что я тебя позвал, мне было плохо. А теперь скажи, зачем пришел.

— Я же сказал — соскучился.

— А может, все деньги пропил сегодня ночью у Домники?

— Не у Домники, а у Саветы.

— И было вас всего двое, ты да она?

— Нет. Еще Шопынгэ и Думитру Колчериу.

— Вас трое, а она одна.

— Одна.

— Тьфу! Покарай вас бог за такое свинство!

Корнел весело рассмеялся, почувствовав, что старик вовсе не сердится. Хотел было сказать, что дед мог бы ему позавидовать, да не сказал, потому что не знал, как старик к этому отнесется, а деньги ему были нужны ну просто до зарезу.

— Горе мне с тобой, внучек, горе. Я за тебя молюсь, а ты свою душу продаешь нечистому. Обратись лицом к господу богу, покайся, веди честную жизнь…

Юноша молча мял в руках серую каракулевую шапку, терпеливо ожидая, когда старик окончит нравоучение.

— Деньги тебе нужны, а? — спросил вдруг Обрежэ совсем другим тоном.

— Вроде бы нужны.

— Сколько?

— Сотен бы пять-шесть.

— Зачем?

— Да Мэриуца говорит, что затяжелела. Надо отвезти ее к доктору в Регин.

— Какая Мэриуца?

— Дочка Илисие Молдована.

— Ну и проклятый же ты парень! Сам ее во грех вовлекаешь, сам ей и ворота дегтем мажешь.

Корнел снова рассмеялся, почувствовав за ворчливыми словами старика тайное одобрение:

— Чего же, пускай и люди повеселятся.

— Зачем ее везти к доктору?

— Чтобы выскреб ей ребенка, ведь если станет известно, плохо мне будет. Закон-то какой, черт бы его побрал.

— Убить ребенка — великий грех, — вздохнул старик.

— А что делать?

— И правда, нечего. Но все равно грех великий. Так сколько, говоришь, нужно? — Старик встал и как-то мягко и неуверенно двинулся к сундуку, стоявшему между окнами.

— Да около шестисот.

— Много.

Старик отомкнул замок большим, длинным ключом, откинул крышку, встал на колени и нагнулся. Корнел осторожно приблизился к сундуку. Увидев деньги, заботливо увязанные в полосатый платок, он вздрогнул, словно от удара. Денег было много, и все в бумажках по двадцать пять и по сто леев.

— Дедушка, а золотые деньги у тебя еще есть?

Теофил Обрежэ, которого застал врасплох сухой, прерывистый голос Корнела, раздавшийся над самой его головой, быстро обернулся и взглянул на внука.

Глаза Корнела светились дикой, свирепой жадностью. Старик понял, что жадность эта может кончиться преступлением. Сейчас Корнел об этом и не думает, но додуматься до убийства ему нетрудно, стоит только нужде или дурному человеку подтолкнуть.

Обрежэ тихо опустил тяжелую крышку сундука, со скрежетом повернул ключ в неподатливом замке и, охая, выпрямился.

— Вот тебе тысяча, — протянул он парню пачку сотенных. — Купи девушке платье или пару туфель.

— Куплю. Большое спасибо, — медленно проговорил Корнел. Опустив глаза, он подумал, однако, без всякого зла: «Вон сколько у него денег, и еще припрятано неведомо где, а что с ними делать, он не знает. А мне, молодому, пожить хочется». Нервно перебирая пальцами, он сунул деньги в карман широкого пояса и снова опустился на кровать. Тяжело вздохнув и повернувшись к Теофилу Обрежэ, он спросил:

— Дедушка, а почему ты держишь деньги в доме?

— А где же их держать? — И старик посмотрел на внука испытующе и пронзительно, как никогда еще не смотрел.

— Не знаю. Только в доме опасно. Как бы кто не проведал.

— Ты смотри не проболтайся.

— Я-то не проболтаюсь.

— Только один ты и знаешь про эти деньги, — продолжал старик, не сводя с внука сверлящего взгляда — испытующего? искушающего?

— Тогда хорошо, — снова вздохнул Корнел и, кажется, успокоился.

— В один прекрасный день все это будет твоим, — ласково заговорил старик, — и тогда ты распорядишься ими как знаешь…

— Пусть этот день придет как можно позже, дедушка.

— Я уже старик, родной мой, а жизнь тяжела. — Он сел рядом с внуком и обнял его за плечи. — Врагов у меня много, а друзей — один ты. Жестоко меня бог наказал.

На глазах юноши заблестели слезы. Заметив их, старик погладил внука по голове. Он тоже растрогался, и из его маленьких, беспокойных глазок выкатилось несколько слезинок.

— Не горюй, дедушка, — проговорил внук. — Пройдут все эти несчастья, наступят и для тебя хорошие дни.

— В могиле, дорогой мой. Только в могиле, когда господь бог возьмет мою душу.

— Не нужно, дедушка, не надо.

Когда оба успокоились, Теофил Обрежэ спросил:

— Корнел, дорогой мой, ты знаешь Тоадера Попа?

— Знаю.

— Ну и что ты о нем скажешь?

— А что сказать?

— Нравится тебе он?

— А почему он мне должен нравиться?

— Может, он тебе противен?

— А почему ему быть противным?

— Значит, не так, не эдак. Тебе все равно, словно его и нету.

— Угу.

— Было бы лучше, если бы этого человека вовсе не было.

— А почему?

— Ты знаешь, что вчера его выбрали секретарем партийной ячейки?

— Ну и что?

— Он меня ненавидит. Он мой самый заклятый враг на земле.

— А почему так?

— Не знаю. Если бы я знал…

Оба задумались и замолчали.

— Ну их всех к черту! — воскликнул Корнел. — Хуже Мурэшана он не будет. Уже тот ли не орал, не грозился стереть тебя в порошок, а потом стал мягким как воск?

— Этот Тоадер Поп не Иосиф Мурэшан. Он пять лет ходил у меня в работниках. Я знаю, что у него на душе. Он злой человек.

— А! Вот оно что! Теперь я припоминаю. Ему нравилась мама, когда она была девушкой, а папа на ней женился, и он остался в дураках, — рассмеялся довольный Корнел. — Ты думаешь, он за это тебя ненавидит? Он с тех пор небось все забыл, чтоб ему пусто было, ведь и София была невестой хоть куда.

— Что ты знаешь, Корнел, дорогой? Я боюсь, как бы и против тебя и твоей матери не повернулась эта ненависть. Он, того гляди, из коллективного хозяйства вас выгонит.

— Да чихал я на их коллективное хозяйство…

— А тогда вас запишут в кулаки…

— Маму не запишут. Ее родители — бедные люди.

— Тогда тебя.

— А мне до этого как до прошлогоднего снега.

— Не будь дураком. Ты что же, хочешь прожить всю жизнь, как я живу сейчас, а может, и хуже?

Корнел не ответил. Он стал понимать, какой опасностью грозит ему старик. Лицо его нахмурилось, на нем появилось какое-то дикое выражение. Однако он еще не совсем поверил:

— А что он один сделает?

— Внучек, дорогой мой, опасаюсь я.

— Чего ты боишься? У меня много друзей и в коллективном хозяйстве, и в Союзе молодежи.

— Ты на сегодняшних друзей не надейся. — Обрежэ немного помолчал, потом продолжал: — Поразмысли сам, с дружками поговори, только осторожно. Поговори и с матерью. Спроси, что она думает.

— Спрошу.

— А теперь иди, да смотри, чтобы тебя не увидели.

— Я через сад выйду.

Корнел вышел, застегивая на ходу дорогой смушковый полушубок. В его протрезвевшей голове возник образ высокого, сильного человека, чуть сутуловатого, с суровым морщинистым лицом. Он лихорадочно думал, что этот человек когда-то домогался его матери, а теперь готовится нанести удар и ей, и ему, и деду. И в сердце Корнела поднималась глухая ненависть, она медленно закипала где-то в глубине и все росла, росла. Он чувствовал, как его бросает в дрожь при мысли, что ни он, ни его мать, ни дед его не виноваты.

Теофил Обрежэ следил через окно, как он шел среди заснеженных деревьев, точь-в-точь той же походкой, что и тот человек сегодня утром на дороге. Старик широко перекрестился и начал молиться:

— Защити и спаси нас, господи…

3

Помолившись, Теофил вышел в сенцы, откуда одна лестница вола на чердак, другая в подвал. Было время, здесь стояли лари с мукой, большой стол, шкаф с кухонной посудой, кадки, ушаты, мешки, на стене висело охотничье ружье, хотя он никогда не охотился, была печь с плитой, на которой можно было готовить разом на пятьдесят человек. Теперь осталась только печь да грязный пол. Мебель, посуду он продал и раздарил, ружье закопал в подвале, а куда делась плита, даже он не помнил.

Теофил запер входную дверь, решив больше никого не впускать сегодня в дом. Принес небольшую охапку дров и развел огонь, оставив дверцу печи открытой, чтобы быстрее согреться. Сходил на чердак, принес большой кусок сала; из погреба поднял оплетенную бутыль и пригоршню чесноку. Расстелил на столе чистую салфетку, налил в стакан вина и, даже не перекрестившись, выпил его не спеша, маленькими глотками. Потом долго ел сало, медленно и тщательно пережевывая, запивая вином. Оставшийся кусочек он поддел на кончик ножа и, присев на корточки перед печкой, поджарил, поглядывая с вожделением и улыбкой, как плавится и потрескивает сало, разбрасывая вспыхивающие брызги. Когда сало дожарилось, он принялся жевать его своими сильными зубами, икая от удовольствия. Быстро опрокинул еще два стакана вина, посмотрел сквозь бутыль на свет, чтобы определить, сколько в ней осталось, громко рыгнул и принялся медленно стаскивать сапоги. Охая, вытянулся он на постели и сразу заснул. По лицу его разлилось выражение безмятежного покоя.

4

Кто мог сказать, что за человек Теофил Обрежэ? Одни принимали его набожность за тихое помешательство, другие считали, что он обречен расплачиваться за грехи отцов, а люди верующие, для которых слово священника было свято, думали, что Теофилу уготовано место в раю. В те времена, когда он сам управлял своими обширными владениями, бывал и на полях, и на скотном дворе, где за бесчисленной скотиной ухаживали три-четыре работника, все всегда начиналось и кончалось молитвой: еда и отход к краткому сну, чистка стойл и утренний водопой, сбор яблок и метанье стогов, любая из нескончаемых работ в хозяйстве Теофила. А прополка, жатва и сбор винограда, который тянулся у Теофила Обрежэ четыре, пять, а то и шесть дней, начинались и кончались службой со священником, в которой нередко принимало участие почти все село, составляя хор, возносивший молитвы богу.

До самого Регина, до Рычиу и Тяки на равнине, а вверх по Мурешу до самых Стынчень было известно, что Теофил — божий человек, что от него ни один горемыка не ушел с пустой котомкой и без христианского напутствия. Ласковый, кроткий, смиренный, говоривший словами из священного писания, Теофил завораживал людей. Казалось, несчастье другого он переживал больше, чем собственную беду, чужие грехи заставляли гореть от позора его чувствительную душу, и он страдал больше, чем сам греховодник. Если у крестьянина погибала корова, Теофил выручал из беды, давая в долг, не требуя векселя, не назначая срока: «Отдашь, когда сможешь». И разве могло сердце должника оставаться каменным, когда через несколько дней или недель Теофил приходил к нему со смиренной просьбой: «Помоги, брат, в несчастии: хлеб осыпается». Признательный крестьянин шел вместе с женой и сыном и косил хлеба, радуясь, что может быть полезным тому, кто вызволил его из беды. После жатвы Теофил благодарил за помощь, призывал божью благодать на головы всех, и злых и добрых, и друзей и врагов, и спрашивал: сколько он должен за труды? Крестьянину становилось неловко, и он отвечал: «Да что там, дядя Теофил, ведь это ты мне помог». Но Теофил насыпал ему в торбу два-три ковша кукурузной муки или совал полкруга брынзы или кусок сала, не то чтобы прогорклого, но какой под руку попадет. Крестьянина окончательно сражала такая доброта, и четыре, пять, шесть лет, пока выплачивал частями долг, он помогал Теофилу, когда у того в чем-нибудь оказывалась нужда.

Если оставался сиротка, Теофил брал его к себе, кормил, одевал, назначал легкую работу: пасти овец или скотину. Конечно, случалось пасти и в непогоду с громом и молнией, под проливными дождями; бывало, что по ночам ударял мороз, выпадал иней, но Обрежэ утешал ребенка, толкуя ему о боге, который испытывает дорогих ему людей. Теофил заботился и о спасении души сиротки, обучая ребенка молитвам, смирению, соблюдению постов, приучал не осквернять рта в святую пятницу, а если и кормил старым салом или прогорклой брынзой, то делал это с болью, ибо не мог грешить, выбрасывать пищу, данную богом. Когда сирота подрастал, Теофил нанимал его в работники за плату, а когда тому приходило время идти в солдаты, отвозил на станцию в своей телеге, положив в сундучок съестного на дорогу, икону и даже немножко денег на расходы. На пасху и рождество он посылал ему калач и кусок сала. Иногда Теофил женил своего работника, одаряя его к свадьбе или телушкой, или супоросой свиньей, и с радостью соглашался быть посаженым отцом. Работник не знал, как и отблагодарить своего благодетеля, и в любую минуту готов был прийти ему на помощь.

Не отказывал Теофил Обрежэ в подаянии и падшим девушкам, и вдовам, и беглецам, которых преследовали власти, уговаривая их подчиниться закону, и тем, кто побывал в тюрьме, читая всем молитву о покаянии, которое вечно поддерживает грешников над пучиною бед.

Чтобы испытать Теофила, господь бог даровал ему огромное богатство, отягчив его судьбу множеством забот и неприятностей, которые всегда сопутствуют имущим, господь бог окружил его врагами и завистниками, которые называли его «разбойником», «ничтожным человечишкой», «хомяком», «дьяволом, обрядившимся в одежду святого», и подобных людей было не так уж мало. Но Теофил молил бога и за них, провозглашая с благочестивым трепетом: «Прости их, господи, ибо они не ведают, что творят».

Не всегда был Обрежэ таким благочестивым. В молодости ему больше нравилось проводить ночи с легкомысленными женщинами, попивая вино. Теперь он сожалел о тех годах, они напоминали ему притчу о человеке, закопавшем свой талант в землю. Ведь и после того, как отец женил его на Февронии, некрасивой, болезненной дочери Кэбуца, Теофил не угомонился, по-прежнему у него были любовницы, по-прежнему он кутил с друзьями.

Хозяйством Февронии и Теофила, которое пополнилось пятнадцатью югарами земли, двумя сотнями овец, четырьмя волами и двумя коровами — приданым невесты, в которое входила вдобавок и городская мебель, и одежда, и барская посуда, и прочие безделушки, — всем этим со знанием дела распоряжался «старик», то есть Павел Обрежэ, отец Теофила. Когда Теофилу исполнилось двадцать три года, Феврония, родив ему Вирджила, умерла. Целых полтора месяца Теофил не выходил из корчмы, и никто не знал, пьет ли он от горя, что потерял жену, или от радости, что она оставила ему богатство и такого слабого ребенка, который даже плакать не мог. Месяца через три умер и Павел. Теофил сделался единственным хозяином пятидесяти югаров лугов, пятисот овец, четырех пар волов, четырех коров, двух просторных домов с садами и огородами и прекрасного виноградника, засаженного лозами только двух сортов: «Тэмыйоасэ» и «Рислинг». Снова на месяц запил Теофил, крича во все горло, что пострижется в монахи, что жить ему теперь незачем. Но в монахи не пошел, а, к удивлению всего села, в один теплый майский день принял крещение от адвентистского проповедника, который погрузил его в воды Муреша. На свои деньги построил Теофил добротный молельный дом, в котором вскоре и сам был провозглашен проповедником. С той поры и началась длинная цепь его благодеяний. Лет через десять он отошел от адвентистов, число которых в селе Поноаре было совсем незначительным, и вернулся в лоно православной церкви. Это было великое событие, ибо возвращалась заблудшая овца. Приехал сам протопоп из Регина, чтобы отслужить молебен, и произнес проповедь, которая потрясла души верующих. Дом, построенный для адвентистских богослужений, Теофил подарил церковной епархии. После того как его освятили, чтобы изгнать из него ересь, в нем поселился поп, а Теофил стал церковным старостой в Поноаре, ревностным блюстителем закона божьего и первым среди вершителей добрых дел. Тогда-то он в глазах людей поднялся выше, чем если бы даже с детских лет был набожен и милосерден. Из доброты евангельской женил он своего сына Вирджила на Флоаре, старшей дочери Макарие Молдована, бедного, многодетного мужика. Это благодеяние каждый толковал по-своему: одни думали, что он пожалел Вирджила, который влюбился в красивую служанку, другие толковали, что он болел душой за судьбу бедной девушки, третьи считали, что из выгоды, выгадывая на плате служанке, которая стала его снохой. Что думал сам Теофил, никто не знал. Вирджил был очень болезненным, жизнь для него была тяжким страданием, а мысль о смерти прибежищем, где он находил покой и умиротворение. Будь у него хоть капелька воли, он положил бы конец дням своим еще в пятнадцать лет. Неизвестно даже, действительно ли он любил Флоарю, или Теофил сам выдумал эту любовь.

— Послушай, Вирджил, сдается мне, что Флоаря тебе нравится? — спросил он как-то вечером сына.

— Ну…

— Если нравится, посватаемся к ней.

— Ну…

— Тогда завтра пойдем к Макарие.

— Как скажешь…

Мысль Теофила шла далеко. Он знал, что Вирджил долго не проживет, сам же он не собирался еще раз жениться. Такому набожному человеку, как он, не годится после двадцатипятилетнего вдовства брать в жены молоденькую девушку, а женщина его возраста вряд ли родит ребенка. Вот и останется его богатство без наследника, рассыплется, разойдется по чужим людям, которые затеют свару, гневя господа бога и теша дьявола.

Флоаря была красивой, здоровой, опрятной девушкой и должна была родить хорошего крепкого ребенка, а он, Теофил, его вырастит, потому как неведомо, увидит ли Вирджил первые шаги своего первенца.

Бог внял голосу Теофила. Не прошло и года, как Флоаря родила мальчика, похожего на нее лицом и здоровьем. Теофил облегченно вздохнул: не очень-то было бы хорошо, если б был он похож на того. Через два года Вирджил умер. Теофил переселил Флоарю вместе с ребенком в новый дом, где Корнел должен был расти под непосредственным наблюдением деда.

После второй мировой войны господь бог, наделивший Теофила богатством, подверг, словно Иова, тяжким испытаниям. Он не насылал засухи на его поля, не опустошал отары, не уничтожал сады и виноградники огненным дождем: но сначала Теофила зачислили в кулаки и заставили платить государству налоги, потом он вынужден был заключить договоры с работниками и заплатить им за все прошлые годы, вслед за этим ему запретили сдавать в аренду землю исполу, под обработку и разрешили только нанимать поденщиков, которым платить он должен был в соответствии с решением профсоюза. Но господь бог не покинул его и подал благую мысль: пятнадцать югаров самой плодородной земли он еще давно записал на имя внука, в сорок седьмом году записал на него еще пять, а остальные пятнадцать разделил в сорок восьмом между Иосифом Мурэшаном и Иоакимом Пэтру, двумя бедняками, которые доводились ему свойственниками и кумовьями. Продал волов, коров, продал и овец, не оставив ни плугов, ни повозок, ни хомутов, ни упряжи; что не сумел продать — роздал родственникам. Когда продавать было больше нечего, он широко перекрестился и произнес: «Бог дал, бог и взял, да будет благословенно имя божие». И стал жить, заботясь только о спасении своей души и отстранившись от всех мирских дел.

5

Теофил проспал совсем недолго, да и спал ли он по-настоящему? Может, только задремал: года три назад у него появилась привычка, лежа на широкой мягкой постели думать в полусне о самых разных вещах, о хороших, вознося молитву богу, о плохих, прося у него помощи. Встав с постели, он натягивал шапку и отправлялся к Симиону Полу, единственному своему приятелю, чье место в церкви, отмеченное медной дощечкой с вырезанной на ней фамилией, было рядом с его местом. Симион был старше Теофила лет на семь и жил один-одинешенек в старом, покосившемся доме на нижнем конце села. Сюда приходили поп Крэчун, тоже старик, беззубый, гнусавый и не очень умный, который любил разговаривать с самим собой и постоянно теребил бороду. Когда сходились Симион и поп Крэчун, они всегда ругались, стремясь перекричать друг друга из-за каких-то давних событий, давно уже никого не волновавших. Стоило прийти Теофилу, и они умолкали, стесняясь благочестивого человека. Чинно поздоровавшись, все трое усаживались за стол, придвинутый поближе к печке. Симион Пол приносил пузатую бутылку с водкой. Теофил выпивал один стаканчик, предоставляя остальным возможность опорожнить ее до последней капли. Раскрасневшись от водки, они бубнили какие-то песни без начала и конца, чью мелодию не распознал бы никто на свете, и играли в «свинью», шлепая по столу старыми, засаленными картами с оборванными углами, и до колик смеялись над тем, кто оставался «свиньей».

В тот день Теофилу Обрежэ не очень-то хотелось идти к Симиону. В комнате стало тепло, а морозный вечер, прильнувший с улицы к запотевшему окну, не соблазнял прогулкой. Теофил подошел к окну, вытер занавеской стекло и долго смотрел на пустынную заснеженную дорогу. Заметив две длинные тени, которые размеренным, неторопливым шагом двигались мимо его дома, он вздрогнул. Несмотря на преклонный возраст, он видел хорошо и сразу узнал Янку Хурдука и Тоадера Попа. Когда обе тени скрылись где-то в верхнем конце улицы, он натянул полушубок, нахлобучил шапку, взял трубку и кисет и отправился вниз по тропинке к Симиону Полу, даже не заперев двери дома.

Там он нашел двух своих друзей, которые, как обычно, переругались. Бутылка с водкой была уже пустой, и они не прекратили спора, даже когда вошел Обрежэ.

— Иди ты к чертовой матери, бородатый осел! Ведь это Фанишка тебе исповедовалась, и от нее ты обо всем узнал. Ты напился с Морару и все ему разболтал, а Морару рассказал Чукэ, тот сломя голову помчался к своему брату, и потом они избили Фанишку до полусмерти и быстренько обкрутили ее с Пинцу, этим дураком, у которого и штаны не держались на…

— Никому и ничего я не говорил, дурья твоя башка. Как это я могу рассказывать, что мне говорят на исповеди!..

— А я тебе говорю, что только твой дырявый рот во всем виноват. Ты к тому же их и венчал…

— А кто после этого шлялся по ночам к Фанишке? Все ребятишки тогда знали, кто таскается к жене Пинцу…

— А к жене Молдована Хромого, к Трянке-Флянке, кто своей бородой лез за пазуху? Поп-бабник, поп-бабник, поп-бабник! Даже бык Бенчи так не бросался на коров, как ты на женщин, поэтому люди и прозвали тебя поп-бабник…

Кто знает, куда бы завел этот спор, если бы Обрежэ не спросил ласково:

— О чем это вы спорите, люди добрые?

Оба, удивленные, замолчали.

— Да мы не спорим. Так, старое вспоминаем. Ты еще молодой, тебе нечего воспоминаниями заниматься…

— Тогда к чему же так кричать?

— А почему бы и не покричать? В доме у себя что хочу, то и делаю.

— Хорошо, тогда кричите и дальше.

— А если не хочу, то кричать не буду. Вот и все!

Все трое покатились со смеху, задыхаясь и кашляя.

Успокоившись, они уселись за стол возле огня и принялись за карты. Симион Пол был расстроен почти до слез, что Теофилу не осталось водки.

Играя в карты, они зло перемывали косточки всем односельчанам, с нескрываемым удовольствием сплетничали про молодых и радовались, когда могли добавить какую-нибудь скабрезную подробность.

Наконец Обрежэ спросил попа:

— Послушай, Крэчун, ты еще служишь в церкви?

— Как же, служу. Каждое воскресенье служу. И сегодня служил. И теперь ко мне бегают молодайки исповедоваться. Я их спрашиваю, как все это было, а им и любо. Вот послушайте, что я слыхал, — захихикал поп, причмокивая синими губами.

— Знаем, что ты нам расскажешь…

— Про жену Пэнчушу…

Оба сразу навострили уши.

— Был Пэпук в Регине на базаре и видел, как она ходила рука об руку с Джену Колчериу. Ходят они среди народу, никого не замечают, только смеются.

— Хи-хи-хи, — затрясся Симион, словно услышал неведомо какую радостную весть. — Ну а дальше, дальше!

— А дальше — ничего.

— О-о-о, ну и дурак же ты! — Симион Пол с отвращением плюнул в сторону. — А что они делали?

— Ничего не делали. Может, по дороге домой… Кто их знает?

— Да-а-а, плохо держатся клепки в твоей голове… Ты думаешь, что он ее голую в сугроб посадил?

— Ничего я не думаю. Кто про это знать может?

Теофил и Симион возмутились тупостью попа, который вообразил, что женщина может наставить мужу рога в чистом поле, на меже в такой мороз.

— Лучше я вам расскажу, что я знаю, — сказал Обрежэ и замолчал, выжидая, когда другие успокоятся. — Вы слыхали, что коммунисты выбрали другого секретаря?

— Ну? — подскочил Симион Пол. — Кого же?

— Тоадера Попа, с хутора.

— Тоадера? Вот это да! — радостно захохотал Симион. — Тоадер стал секретарем?

— Ты-то чему радуешься?

— А почему мне не радоваться? У меня с Тоадером никаких дел нету. Парень он хороший! Встретит меня на дороге — здоровается.

— Та-ак. Дурак ты, поэтому у тебя с ним и дел никаких нету.

— Ну и что, если даже и дурак. Дурак-то у себя дома.

— Не ругайтесь, люди добрые! — принялся увещевать поп. — Ну что тебе, больно, что ли, если Тоадера выбрали секретарем? — недоумевающе обратился он к Теофилу.

— Больно. Он всех кулаков живьем съест.

— Кулаков? Пусть себе ест на здоровье. Я бы тоже парочку съел, да зубов нету, хи-хи-хи, — веселился Симион Пол, вытирая слезящиеся глаза.

— Коли съел бы, то ешь и меня, — сказал Обрежэ, обнаруживая свое отчаяние. — Вот он я, можешь есть.

— Хи-хи-хи, ведь ты уже не кулак, ты — старик и не можешь работать. Тебя уже и со счета списали.

— Что ты знаешь, Симион? — На лице у Теофила отразилась такая безнадежность, что и остальным стало не по себе. Некоторое время все трое сидели молча, охваченные каким-то жалостливым чувством. Потом Теофил вздохнул и снова заговорил:

— Крэчун, дорогой мой, от всего сердца прошу, замолви за меня словечко перед Софией, женой Тоадера. Она женщина богобоязненная, в церковь ходит. Мне уж недолго жить осталось. Пусть меня пожалеет… — и он заплакал старческим, бессильным плачем. Глядя на него, у друзей тоже навернулись слезы.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

1

Поноаре было село старинное. По вечерам, когда все теснились поближе к печке, старики, словно сказку, рассказывали внукам про Пинтилие Молдована, который в незапамятные времена убил топором графа, а потом разбойничал в лесах. Не зная истинной причины этого убийства, они говорили то о красавице девице, то о паре волов, то о мести за незаконно отнятую землю. Еще рассказывали о несметных богатствах Инокентие Мога, владевшего несчетным количеством скота, овец и ослов, который на свадьбу одной из дочерей пригласил владыку из Сибиу и префекта комитата Муреш-Турда. На этой свадьбе ели с серебряных тарелок и пили старое вино из золотых кубков, а невеста была одета в шелковый, шитый золотом наряд. Может быть, это была только легенда, может быть, и была в этом доля правды. Никто точно не знал, откуда явились предки теперешних понорян, чтобы здесь, на стыке двух громадных графских владений, основать село, которое со временем поднялось и разбогатело. Наверно, род Молдованов, известный своими красивыми женщинами и обходительными мужчинами, великими знатоками в музыке и делах любви, пришел сюда с отарами откуда-нибудь из Молдовы. Род Мэрджиняну, который, судя по фамилии, происходил из Сибиу и Фэгэраша[23], был богатым и занимался ремеслами: были в этом роду и кожевники, и бочары, и ложкари, и колесники; были и ловкие торговцы, подкупали императорских чиновников, избавляясь от множества затруднений. Состоятельными слыли и семейства Боблетеков, Колчериу и Мога, которые впоследствии разорились. Было среди жителей и несколько местных семейств, такие, как Поп, Герман, Кымпяну, все больше пастухи да батраки.

Во времена Марии-Терезии жители села добились права на совместное владение горой Чертов Трон и обширным лугом по левому берегу Муреша, вдоль которого и располагалось село. В 1860 году еще действовал договор, написанный по-латыни на истонченном временем и покрытом пылью пергаменте, между императорским губернатором и жителями села Поноаре. Согласно этому договору, крестьяне получали в долгосрочную аренду земли в горах и по долине, заплатив за эту привилегию единовременно пятьдесят тысяч золотых с вычеканенным на них гербом и изображением самой императрицы. Впоследствии они ежегодно обязаны были вносить в императорскую казну определенную сумму денег, а для пропитания солдат его величества сдавать двадцать пять волов и триста овец, кроме того, отдавать в рекруты каждого третьего холостого парня, во время же войны выставлять двести мужчин в полной амуниции и с вооружением, но без лошадей, так как поноряне держали только ослов. Подписали этот документ в городе Сибиу высокий правительственный секретарь, чьи три длинных имени, два из которых оканчивались на «ус» и «ерус», невозможно было расшифровать, и представители крестьян — Молдованус Амброзиус и Моганус Октавианус, оставившие на пергаменте широкие следы своих больших пальцев.

В 1870 году начался длительный процесс между понорянами и светлейшим князем Фехерваре Телеки Иожефом и бароном Марошвеки Мариаффи Золтаном из-за горы Чертов Трон и лугов в долине Муреша, Во время этого процесса императорский акт затерялся среди судебных бумаг, и крестьяне, не имевшие другого свидетельства об их правах на землю, по постановлению высшего суда в Тыргу-Муреше, вынесенному 5 дня марта месяца в год от рождества Христова 1900, лишились своих привилегий и прав на совместное владение землей.

С той поры поноряне отличались от других крестьян в долине Муреша только своим красивым селом, высокими каменными домами, широкими дворами, подметенными, словно пол в горнице, наивной гордостью и круглыми маленькими шляпами с кисточками, которые мужчины носили, сдвинув на левую бровь, да еще привычкой зверски напиваться на ярмарках и затевать страшные драки, которые кончались убийствами и тюрьмой. А в остальном они, как и все другие, вынуждены были наниматься в батраки и арендовать землю исполу. Не вынеся подобной жизни, многие из них уехали в Америку, ослепленные золотым миражем и обольщенные мечтой о выкупе земли. Из всех эмигрировавших в Америку в 1910 году вернулись всего лишь девять человек, и только некоторые из них с деньгами: Герасим Боблетек, Павел Обрежэ, Янку и Георге Колчериу и Константин Молдован. Люди пожилые вспоминали о них как о каких-то чудаках, которые собирались вместе и играли в какие-то неведомые игры и, вытягивая губы, ругались непонятными словами, словно лаяли. В эти самые игры проиграли купленную землю оба Колчериу и Константин Молдован, который после этого повесился, оставив на волю божию жену и трех ребятишек.

В 1922 году буржуазное правительство провело аграрную реформу на свой манер. Поместье Телеки Фехервари было разделено на две части: самая плодородная, в долине, осталась старому владельцу, а гористая была разделена между крестьянами. Из этой земли понорянам досталась лишь малая толика, потому что эта земля не целиком входила в их уезд. Немного перепало им и от имения Марошвеки Мариаффи; сам барон жил в Будапеште, но он нанял поверенного, румынского адвоката Тибериу Метю, благодаря усилиям которого добрая половина земель в долине, полностью входившая в границы села, осталась за бароном. Остальная часть поместья — огромный парк с вековыми дубами, где водились олени и медведи, с ручьями и горными речками, изобиловавшими форелью, — перешла во владение государства как заповедник. Спустя несколько лет Тибериу Метя, ставший главным смотрителем этого парка, продавал лесопильням дубы по весьма выгодной цене и устраивал пышные охоты с гончими.

В 1924 году разнесся слух, что барон Мариаффи продает часть имения возле Поноары. Безземельные и малоземельные поноряне составили акционерное общество, продали скот, свиней, коз, овец, кур, мониста жен и приданое дочерей, а недостающую сумму взяли в банке «Албина». После того как было куплено пятьсот югаров земли по пять тысяч леев за югар, то есть заплачено было два с половиной миллиона, что в 1924 году было весьма солидной суммой, общество распалось. Среди крестьян, которые до этого времени плечом к плечу боролись за землю, начались разногласия, возник целый ряд запутанных процессов. Адвокат Тибериу Метя защищал то крестьян против банка, то банк против крестьян, а потом защищал одних крестьян против других. В 1930 году имение окончательно перешло в собственность банка, а в 1931 году банк его продал за полтора миллиона Тибериу Мете, одному из основных владельцев банковских акций. Тибериу Метя, по натуре человек не злой, назначил Септимиу Боблетека, одного из крестьян, который разорился во время бесконечных процессов, управляющим имением. Помогла счастливая случайность: старшая дочь Септимиу Боблетека, Сильвия, учившаяся в гимназии, оказалась одноклассницей Елены Поры, кузины Тибериу Мети. Как-то на балу кузина что-то прошептала на ухо своему кузену, а тот, очарованный красотою Сильвии, сжалился над ее отцом и дал ему, как говорится, кусок хлеба. Позднее Тибериу Метя бросил свою жену и женился на Сильвии, которая была моложе его лет на двадцать, и переписал на нее все имение, но это уже не имеет никакого отношения к тому, что происходило в селе.

В 1945 году состоятельными крестьянами в Поноаре могли считаться сын Павла Обрежэ, Теофил, пожилой уже человек, владевший шестьюдесятью югарами земли, прессом для подсолнечного масла и лесопильной рамой, а также хозяин мельницы с мотором Иосиф Молдован, который выдал замуж свою дочь Юлиану за Иоакима Пэтру и умер от белой горячки, оставив после себя такое запутанное наследство, что его сыновья и зять, переругавшись между собой насмерть, так ничего и не распутали. Считался богатым и Септимиу Боблетек, который почти за двадцать лет управления поместьем своей дочери Сильвии сумел выкупить тридцать югаров, потерянных им во время тяжбы с банком. Состоятельным человеком был и Ион Боблетек, брат Септимиу, который обрабатывал его тридцать югаров руками поденщиков.

Казалось, что поноряне утихли и примирились со своей судьбой, не стремясь больше ни к земле, ни к лучшей доле. Но весною 1946 года они вдруг дружно поднялись и разделили земли Сильвии Мети, дочери Септимиу Боблетека, оставив бывшей владелице только сто югаров, что привело ее в бессильную ярость. Сильвия, овдовевшая лет десять назад, но еще достаточно молодая и любящая пожить, решилась все же вернуться в село, чтобы самой приглядывать за хозяйством. Септимиу Боблетек тут же согнал со своей земли родного брата, и Ион Боблетек снова стал бедняком. И хотя после аграрной реформы он получил земельный надел, забыть, что владел большим и жил привольней, не мог.

В эти годы Теофил Обрежэ, Иосиф Молдован, Септимиу Боблетек и его брат Ион были исключены из сельской управы. Поноряне выбрали туда бедняков. Словно из-под земли, выскочил тогда Викентие Пынтя, человек угрюмый и беспощадный, но умевший заставить себя слушать. Насмешливый, острый на язык Филон Герман, казавшийся до сих пор таким приниженным, вдруг распрямился, почувствовав, что снискал уважение. Заговорил и Тоадер Поп, самый заурядный поденщик, да так, что спорить с ним было не так просто. Даже молчальник-пастух Хурдук время от времени вставлял свое слово, и люди прислушивались к нему. Зазвучали в общем хоре и голоса женщин.

2

Коллективное хозяйство «Красный Октябрь» объединило более двухсот крестьянских семейств. Земли хозяйства занимали тысячу пятьсот гектаров, частью в плодородной долине по левому берегу Муреша, о которой так часто упоминали в своих рассказах старики, частью в предгорьях. В хозяйстве было пятнадцать пар волов, двенадцать лошадей, около семисот овец, свиньи, куры, гуси и различный сельскохозяйственный инвентарь. В декабре 1953 года, когда происходили события, о которых ведется этот рассказ, исполнилось уже три года, как было организовано это коллективное хозяйство, но нельзя было сказать, что все в нем уже утряслось.

Поговаривать о коллективном хозяйстве начали летом 1949 года. Было что-то новое и заманчивое в той картине, которую рисовали агитаторы, приезжавшие с фабрик из Регина: много, очень много земли, скот, лошади, овцы, тракторы и машины, новые дома, кино, радио… Коллективное хозяйство и притягивало и пугало, ведь каждый из крестьян был как-никак хозяином собственного клочка земли. И крестьяне выжидали. Но вот как-то вечером собрались у Филона Германа несколько самых горячих голов и порешили организовать в их селе коллективное хозяйство. Старик Филон, весь дрожа от волнения и улыбаясь, говорил:

— Вот она, самая что ни на есть подлинная справедливость, приближается.

— А теперь разве нету справедливости? — спросил Инокентие Молдован, получивший пять югаров земли.

— Пока еще нету. Сейчас только начало справедливости, — сурово, с глубокой верой произнес Тоадер Поп. — Я получил три югара, а мы с Софией можем обработать восемь, и хорошо обработать. Ты получил пять, но у тебя двое взрослых сыновей да две дочки, вы восемнадцать югаров можете вспахать и засеять. Так?

— Так.

— Вот видишь?

— Что видишь?

— А то, что пока средства производства не общественные, пока каждый не работает столько, сколько может, и не получает по труду, до тех пор не будет настоящей справедливости, не будет счастья для крестьянина. Нужно создавать коллективное хозяйство.

— Хорошо, хорошо, — заговорил Пэнчушу, несколько уязвленный познаниями Тоадера, которого он всегда считал человеком, вовсе не способным на рассуждения, — хозяйство мы создадим, можешь не беспокоиться. Поноряне в хвосте плестись не будут. Но ты мне объясни, что это за средства, как их там называют?

— Средства производства.

— Вот-вот, средства производства.

— Ну, например, земля, волы, плуг…

— Да неужто земля — это средство?

— А что?

— Земля она и есть земля, и дело с концом…

Прошло несколько часов, прежде чем удалось убедить Пэнчушу, что земля может быть средством производства, и доказать Инокентие Молдовану, что есть более справедливая справедливость, чем его пять югаров.

К Филону Герману и Тоадеру Попу, видевшим в коллективном хозяйстве воплощение справедливости и счастья, о которых они мечтали десятки лет и добивались всю жизнь, к Пэнчушу, уверенному в том, что в коллективе наконец-то оценят его ум, и к Инокентие Молдовану, убежденному, что если партия, которая дала ему землю, говорит, что в коллективном хозяйстве будет лучше, то так оно и должно быть, присоединились Янку Хурдук с сыном Георге; Ион Мэриан, у которого хотя была земля, но еще больше было ребятишек: он был не глуп и отлично понимал, что для него нет другого средства избавиться от нужды. Через несколько дней явился к ним и Викентие Пынтя, имевший намерение стать председателем коллективного хозяйства, и Иосиф Мурэшан, бывший тогда секретарем партийной ячейки и считавший, что неудобно ему оставаться в стороне от такого дела. Немного позже, ища свою правду, присоединились и Ион Боблетек, которого родной брат «пустил по миру», и Иоаким Пэтру, которого никто не спросил, чего он ищет в коллективном хозяйстве, да и сам он не чувствовал необходимости говорить об этом. Присоединились и другие.

Пока шли разговоры о средствах производства и общественной собственности, все протекало гладко, без особых задорин. Крестьяне прислушивались да покачивали головами, приговаривая: «да», «нет», «ишь ты!» Но когда дошло до дела, все осложнилось. Некоторые говорили Филону Герману прямо в лицо:

— Большую справедливость оставь себе, с нас и маленькой хватит.

— Землю не отдадим! — заявляли другие.

Шопынгэ, лихой танцор и умом не обижен, заранее ухмыляясь своей шутке, воскликнул:

— А вы принимайте без земли, мы все вступим!

К всеобщему удивлению, громким басом ему ответил вечно молчавший Хурдук:

— Ну и дурень же ты, Шопынгэ! Испеки-ка мне ватрушку без творога!

Против поборников коллективного хозяйства выступали столь же яростные его противники. Наиболее рассудительные крестьяне помалкивали и выжидали, к чему же приведут эти разговоры, конца которым нет и не будет.

Целый год тянулся спор, а рассудительные крестьяне, молча стоявшие в сторонке и пережевывавшие, как жвачку, все, что говорилось во весь голос и той и другой стороной, так и не могли решить, кто же прав. Они только удивлялись, что число приверженцев коллективного хозяйства мало-помалу растет. Примкнул к ним Аугустин Колчериу, окончательно разругавшись со своим отцом Георге Колчериу, с тем самым, что ездил в Америку, потом Траян Испас и его жена Ирина, которая была в то время председателем сельсовета, вслед за ними Аурел Молдован, владевший доброй землей в долине и считавшийся на селе хорошим хозяином и человеком толковым, примкнули к ним и Герасим Молдован и еще пятнадцать семейств, носивших эту же фамилию. К лету 1950 года стало ясно, что в селе Поноаре будет создано коллективное хозяйство.

За эти два года произошли и другие события, о которых необходимо упомянуть. Теофил Обрежэ втайне от людей помирился с Иоакимом Пэтру и на глазах у всего села страшно разругался со своим племянником Иосифом Мурэшаном. Думитру Мога, один из самых крепких середняков на селе, поколотил своего сына Илисие и выгнал его из дому. Илисие хотел вступить в коллективное хозяйство. Думитру стоял на крыльце и кричал вслед сыну, удалявшемуся по дороге в разорванной рубахе: «Лоботряс, придешь еще ко мне на поклон!» Илисие отвечал: «Это ты придешь к нам проситься, но я против тебя проголосую. Реакционер, вот ты кто!» Случались и в других семействах драки, но самая знаменитая произошла в семье Пантелимона Сыву. Сначала он подрался с женой, толстой Саветой, потом в драку вступили сыновья, Павел и Думитру, один за мать, другой за отца, дальше — больше — в побоище втянулись все родственники Пантелимона и Саветы. Тридцать человек, мужчин и женщин, колотили друг друга почем зря, и может, дело дошло бы до смертоубийства, не явись милиция и не утихомирь их. Савета убежала к матери, завывая от ярости и боли, а Пантелимон заявил, что потребует развода. «Стыд и позор!» — качали головой рассудительные люди.

Однажды ночью неведомо кто поджег дом Пэнчушу, одного из самых пламенных агитаторов. В другую ночь избили Инокентие Молдована. Тоадер Поп и Филон Герман получили письма, в которых их грозились убить.

Теофил Обрежэ вышел как-то утром навстречу солнцу, которое медленно поднималось, окруженное золотым сиянием, встал на колени у обочины дороги и принялся бить поклоны, причитая:

— Господи, защити село от наказания, которое надвигается на него!

И рассказывал всем, кто только хотел его послушать, вещий сон, привидевшийся ему минувшей ночью.

В декабре 1950 года коллективное хозяйство было создано. Крестьяне назвали его «Красный Октябрь». Вошло в него пятьдесят четыре семьи, так как рассудительные люди все еще выжидали. Председателем избрали Аугустина Колчериу. И снова овцы понорян паслись на склонах Чертова Трона, и вновь их плуги вспахивали плодородную землю по левому берегу Муреша, о которой в детстве, по вечерам, когда рассказывали сказки, упоминали шепотом: «Наша земля, которую господа украли». Теперь они чувствовали себя вправе сдвинуть круглую шляпу с кисточкой на затылок и гордо заявить: «Мы из Поноаре!»

Аугустин Колчериу был человек мягкий, добросердечный, больше всего боялся кого-нибудь обидеть. Он разрешил бригадирам сформировать бригады из родственников и друзей и сохранять за бригадами тот скот и инвентарь, с которым каждый из них вступил в коллективное хозяйство. Он не пытался установить справедливых порядков, а колебался между теми, кто громче кричал, и теми, кто упорнее стоял на своем. Часто возникало недовольство, потому что председатель держал сторону обоих спорщиков, вовсе не думая, что этим он отказывает в справедливости обоим. Кое-кто забрал свой скот домой, другие перевезли к себе часть урожая. Пропали свиньи, но никто и не подумал искать вора. Когда совершенно случайно задержали одного крестьянина с курицей, которую он унес с птичьего двора, Аугустин посмотрел на это сквозь пальцы и отпустил его с миром. Многие даже перестали выходить на работу, а в конце года, ничего не получив, задумали выйти из хозяйства. Только после бесконечных собраний, после того, как Пэнчушу и Филон Герман охрипли от речей и споров, так что слова не могли выговорить, а лишь шипели, как гуси, после того, как десятки раз все переругались между собой и снова помирились, было решено из хозяйства не выходить, найти виновных и крепко приструнить их.

Аугустина Колчериу сняли с поста председателя, а на его место, послушавшись совета Филона Германа, выбрали Ирину Испас, затребовав ее из сельсовета, где она была председателем. Ирина показала себя куда более энергичной, чем это можно было предположить. Вместе с членами правления она начала расследование, и виновные в ущербе, нанесенном коллективному хозяйству, выплатили все до последнего лея. Никому не было пощады, сколько бы ни умоляли расхитители. Снова собрали скот и инвентарь, распределили их заново, организовав новые бригады, уже не по принципу родства и приятельских отношений. Только бригада Викентие Пынти, которая работала хорошо и собрала богатый урожай, осталась в прежнем составе, и за ней было закреплено поле, которое она обрабатывала. Поначалу люди снова заволновались и стали поговаривать о выходе из хозяйства, так как все хотели работать в бригаде вместе с женами или друзьями. Тогда Ирина, возвысив голос, насмешливо крикнула:

— Вы что, дома тоже оба держитесь за мешалку, когда замешиваете мамалыгу? А может быть, один колет дрова, а другая мешает ложкой в горшке? Бригады организуются так, как это нужно хозяйству, как этого требует работа, а не по желанию каждого.

А Аурелу Молдовану, который недавно женился на девушке много моложе его, ответила под хохот всех присутствующих:

— Ты что же, и шагу ступить не можешь без Фируцы? Чтобы миловаться, и ночь достаточно длинна!

Через год все поняли, что так лучше. Если кто и пытался воровать, того ловили бдительные сторожа, назначенные Ириной, которая заставляла возмещать убытки. Тех, кто не торопился вылезать из-под теплого одеяла, о шумом будили и под улюлюканье и насмешливые припевки провожали до самого поля, в заранее сооруженный шалаш, куда бросали одеяло и подушку, и какая-нибудь старуха проникновенным голосом насмешливо убеждала, что спать куда полезнее в поле, на свежем воздухе. Много раз в самый разгар страды Ирина организовывала работу миром, которая заканчивалась веселым пиршеством, — закалывали свинью и воздавали должное бочке с пивом.

Ирина входила во все мелочи. У нее была книжечка, в которую она записывала всех, кто был и кто не был на работе. Каждый вечер собирала она бригадиров и проверяла, отметили они или нет, кто и сколько заработал и совпадает ли это с ее записями. Людям пришлось по нраву ее строгое отношение к бригадирам, и они, посмеиваясь над ними, сочинили песенку:

Зелен лист чертополоха —

Бригадиром быть неплохо!

Сладко спится на перине,

Глядь, трясет тебя Ирина,

Только книжку развернет —

В пятки враз душа уйдет.

Ирина вникала даже в семейные дела, мирила поссорившихся супругов, расстроенный человек работает вполсилы, а ущерб все равно на его голову.

Еще больше стали уважать Ирину крестьяне, когда увидели, что пшеница уродилась на славу, кукуруза поднялась, как молодой лесок, и на собрании в декабре 1952 года решили снова избрать ее председателем.

В январе 1953 года в коллективное хозяйство вступило больше сотни семейств. Пэнчушу произнес приветственную речь, из которой люди поняли только одно, что оратор — человек ученый («Ничего, это он от волнения!»). И в этом же году случились все те несчастья, о которых говорил Тоадер Поп на совещании, состоявшемся декабрьским утром.

3

После собрания Ирина вернулась домой поздно и тут же, даже не поужинав, хотя за весь день ничего не ела, легла спать. Ее муж, Траян, сидел хмурый на лавке и молчал. Он знал, что Ирина не спит, что она расстроена, что у нее заботы, но давно уже привык переживать молча все невзгоды своей жены и страдать про себя, ей сочувствуя. История их супружеской жизни была поначалу довольно печальной. Человек тихий и добросердечный, Траян женился на Ирине без особой любви. Она понравилась ему своей хозяйственностью и честностью. Но когда он узнал ее ближе, то полюбил той беззаветной любовью замкнутых людей, знающих такие головокружительные пропасти, которых только они одни и не боятся. Вскоре он понял, что Ирина его не любит, но был уверен в ее честности и убежден, что рано или поздно Ирина оценит его. И не ошибся.

Дважды он опасался за Ирину. Первый раз это случилось в 1939 году, когда ему и Илисие Колчериу пришли повестки о призыве в армию. Ирину тогда охватило какое-то мрачное беспокойство, она никак не могла удержаться от слез. Траян знал, что не из-за него она плачет и убивается, а из-за Илисие Колчериу, но тихо сидел на лавке и сумрачно молчал. Ирина несколько раз принималась куда-то собираться, тщательно причесывалась и утирала слезы платком, отводя от него глаза. Траян не знал, что Илисие через подругу Ирины просил ее встретиться с ним, но понимал, догадывался, с кем она хочет пойти проститься, а когда любящие прощаются, и, возможно, навсегда, то случиться может всякое. Но Траян ничего не сказал и знал, что никогда ничего не скажет, если даже Ирина пойдет, если даже что-нибудь случится. Однако Ирина никуда не пошла, всю ночь проплакала, а утром проводила его до околицы, поцеловала в губы и с заплаканными глазами сказала: «Возвращайся, Траян!» Потом что-то вспомнила, залилась слезами и, крикнув: «Прости меня, Траян, дорогой!» — как безумная, бросилась бежать к дому.

Илисие Колчериу не вернулся с фронта. Он погиб где-то в излучине Дона. Известие о его смерти принес вернувшийся из плена солдат, пришедший домой уже после Траяна. Он разыскал Ирину, рассказал ей, как у него на руках умирал смертельно раненный в живот Илисие, и поведал последнее свое желание: «Пойди и скажи ей, что в смертный час я только о ней и думал». И опять Ирина проплакала много дней подряд, не находя себе места. Тогда-то Траян испугался за нее второй раз, но он все так же сидел на лавке и молча страдал. Однако все это прошло и быльем поросло, и никто из них уже не вспоминал об этом.

За последние годы Траян все чаще стал замечать, что Ирина не спит ночами, думает, вздыхает, а иногда даже плачет. Он знал, что и у нее есть свои огорчения и трудности, но ни о чем не спрашивал, про себя переживая свою печаль. Когда Ирину выбрали председателем сельсовета, он очень гордился, хотя и ничего не говорил. Однако эта честь принесла ей много хлопот, о которых он узнавал от посторонних людей. В это же время случилось и подлое дело, подстроенное Викентие Пынтей, когда Ирину заподозрили в воровстве. С тех пор Викентие был единственным человеком, которого Траян глубоко и упорно ненавидел, хотя никак не обнаруживал своей непримиримой ненависти. Потом Ирину отозвали в председатели коллективного хозяйства, и заботы ее выросли как на дрожжах. Для дома у Ирины не оставалось ни минутки, всем хозяйством в доме заправляла их дочь Аурика. Ирина пропадала на работе. Она уходила с самого утра и возвращалась поздно вечером, веселая или усталая, печальная или напевая песенки, запомнившиеся с юных лет. Она и раньше не часто делилась своими мыслями с мужем, а теперь они и вовсе редко разговаривали. Ирина не таила зла против Траяна, но давно уже привыкла все переживать в одиночку, и не могла побороть этой привычки. Советы она чаще всего держала с Аурикой или посторонними людьми. А он, Траян, что он мог сказать? Он молча сидел на лавке, или работал во дворе, или копался в саду. Ради Ирины, видя, как она волнуется, он вступил в коллективное хозяйство, ради нее вкладывал всю душу в работу, считаясь одним из самых трудолюбивых работников. Он чувствовал, что в хозяйстве случаются такие вещи, которых лучше бы и вовсе не было. Доводилось ему слышать, как обменивались мнениями крестьяне, собираясь за стаканчиком вина в кооперативе или вечером у чьих-нибудь ворот. Он мог бы расспросить обо всем этом Ирину, но молчал, видя, что и она все переживает молча. Вот и сейчас он чувствовал, что что-то произошло…

— Ирина, ты сегодня, наверно, и не ела ничего? — спросил он, собираясь потушить лампу. При желтом ее свете он казался еще более белокурым и куда моложе своих сорока лет.

— Нет, не ела, да мне и не хочется, — ответила Ирина, приподнимаясь на локте и удивленно взглядывая на мужа, будто забыла, что он в комнате. — А Аурика где?

— В клубе, — ответил Траян, понимая, что жена это знает, но хочет переменить разговор.

Потом он задул лампу, разделся и тихо лег рядом с женой. Он лежал, не смыкая глаз, и прислушивался, словно хотел сосчитать, сколько раз она вздохнет. Но немного пришлось ему насчитать, потому что Ирина вдруг спросила его усталым и почти равнодушным голосом:

— Скажи, Траян, что ты думаешь о нашем коллективном хозяйстве?

— А что же мне думать? — удивился тот.

— Как дела идут, хорошо или плохо?

— Почему же плохо? Урожай собрали добрый. У каждого полны амбары, все довольны.

— Ты думаешь, все довольны?

— Ну, всем не угодишь, так уж люди устроены.

— Я не только об урожае, а вообще о хозяйстве…

— Не ломай голову, дальше лучше будет, поначалу всегда тяжело, сама знаешь. Не расстраивайся…

— Нет, Траян, коли думаешь чего, говори, не таись.

Ирина заговорила громко, отчетливо, словно от его ответа зависела судьба всех запутанных дел в хозяйстве. Конечно, было у Траяна свое мнение, но ему очень трудно было его поведать. Он привык молчать о том, что думал, а теперь вдруг сказать вслух…

— Да какая у меня думка? Ты ведь знаешь, что я был за коллективное хозяйство и теперь тоже… Я не жалею…

— Не про это речь. Я знаю, что ты не жалеешь. Но есть ли в нашем хозяйстве люди чуждые, что ли?..

Ирина чувствовала себя очень неловко. Она сама не знала, зачем затеяла этот разговор с Траяном. Никогда она с ним не советовалась и теперь не знала, какого ответа от него ждет. Ей очень не хватало хорошего близкого друга, с которым можно было бы посоветоваться, потому что ей казалось, будто все ее мысли какие-то неправильные.

— Пожалуй, есть такие… — помолчав, ответил Траян.

— Как по-твоему, есть у нас в хозяйстве кулаки?

— Не знаю, как бы это тебе сказать, но, по-моему, есть.

— А чего ты молчал до сих пор? Почему не говорил?

Ирина сообразила, что этот вопрос и он может задать ей, и еще больше разволновалась.

— А ты меня спрашивала?

Наступило молчание. Ирина смутилась, потому что Траян был прав, а тот не понимал, чего она молчит, говорила-то она о самом главном.

— А про кого ты думаешь, что они кулаки? — робко спросила Ирина после долгого молчания.

— Про кого? Да разве я один так думаю?

Траян умолк, словно испугавшись, что сказал слишком много. Но Ирина уже не давала ему передышки:

— О Флоаре, снохе Обрежэ, что думаешь?

Траян молчал. Кабы знать, что его жену так волнует?

— Кое-кто говорит, что она кулачка, раз жила в доме кулака и сына таким вырастила, — продолжала Ирина.

— Уж если по справедливости, то так оно и есть.

— Но ведь она из бедной семьи. Ведь ее насильно замуж в кулацкий дом выдали.

— Это верно, только кто знает, что у нее на душе?.. Ведь по тому, какого она сына вырастила…

Ирина вздохнула — Флоарю ей не отстоять.

— Потом вот еще… — осмелев, продолжал Траян.

— Кто еще, по-твоему?

— Да вот Боблетеки… Никогда они и за косу не брались. Другие за них работали. И теперь люди говорят: на него мы поденщиками работали, и опять он бригадир и приказывает: делай так, делай эдак… Людям это не больно нравится…

— И я так думаю.

Они замолчали снова. В комнате стало прохладно. Ирина теснее прижалась к мужу. А Траяну было как-то радостно, что она поделилась с ним своими мыслями, хотя и не все было ему ясно.

— Траян, а что ты думаешь об Иоакиме Пэтру?

— Это ты о брате двоюродном?

— О нем!

Траян долго молчал, прежде чем решился открыть рот, а когда заговорил, заикался на каждом слове. Видно, разговор о двоюродном брате был ему не по нутру.

— Что он за человек?

— Да как сказать… — Траян споткнулся. Лучше бы и не говорить об этом. — Нехороший он человек. — Траяну стыдно стало, что он не может оправдать Иоакима, скороговоркой он пробормотал: — Жадный он больно…

— Он кулак?

— Нет, какой он кулак… — И опять Траяну стало стыдно за то, что он защищает Иоакима. — Но в прежние времена стал бы…

— Ты думаешь?

— Конечно! Украл, убил бы, а богатства все одно добился.

— Твоя правда. Пэтру, он такой…

Теперь Ирина готовилась сообщить самую неприятную новость, но не знала, как к этому подступиться.

— А ты знаешь, что кулаков будут исключать из коллективного хозяйства? — неожиданно спросила она.

— Как это исключать?

— Гнать вон!

— Гм. А что тогда с ними будет?

— Не знаю. Это их дело.

— Вот как?

— Ну и что ты думаешь?

— Не знаю… Если зло какое причинили… А так…

— Доказано, что причинили.

— Нужно разобраться. Людям-то по миру идти придется…

— Разобрались уже.

— Неужто? И кого?

— Боблетека, Иоакима Пэтру, Флоарю с сыном…

— А Иоаким что сделал?

— Свиноматки у нас болели… Доказано, что он их голодом морил, а потом дал горячего пойла, они и обварили себе кишки.

— Да-а… Иоаким, он может. Только ты подумай сама хорошенько. Он нам родня. Поразмысли как следует. Всем нам позор будет, если это докажут.

— Уже доказали!

— Не знаю. Тебе крепко подумать надо. Иоакима бы оставить. Он же мне брат двоюродный.

— Это невозможно.

— Не знаю. Я тебе сказал, — твердо произнес Траян.

И опять замолчал. Ему было грустно: случится ли еще Ирине обратиться к нему за советом? И Ирине спокойней не стало, она растревожилась еще больше.

4

Никогда еще Ирина Испас не страшилась так будущего.

А было в ее жизни всякое — лет двадцать тому назад она не спала ночей и днем ходила словно в воду опущенная, пока не поняла, что влюбилась, и жила после этого два года радостным ожиданием счастья, но Илисие покинул ее и женился на Лине Руда. Вспомнив ту черную безнадежность, она и теперь вздрагивала, хотя миновало с тех пор столько времени. Веселая хохотушка, которая не могла и дня прожить без смеха и шуток, она дичилась лучших подруг, обходила хоры и посиделки. Она бродила одна, как затравленный зверек, ищущий места, чтобы умереть. Как она испугалась, когда Илисие отправили на фронт, страх этот не отпускал ее в течение нескольких лет. Она осунулась и, как безумная, то смеялась, то плакала, болтая с соседкой, ни с того, ни с сего обрывала разговор, думая о чем-то своем, в доме без всякой причины начинала петь и так же беспричинно умолкала. Казалось, она не жила, а только грезила. Потом пришло печальное известие, и Ирину вновь обуял страх: предчувствие ее о гибели Илисие сбылось.

Время излечило Ирину, здоровая натура взяла верх. Жизнерадостность преодолела все страхи и, как трава пробившись на поверхность, заслонила собою минувшее, все тревоги, все страдания. У нее был дом, муж, достойный, спокойный и трудолюбивый, и дочь Аурика, похожая на нее лицом и характером. Ирина работала и, как все женщины, гнула спину и в поле, и над плитой, и над корытом. Словно вода, что, стекая на равнину, постепенно успокаивается, успокаивалась и Ирина. Ждать она могла лишь замужества дочери и своей старости с внуками возле печки. Покорившись своей участи, она радовалась своему маленькому, разумному счастью, время от времени вздыхая с горечью при мысли о минувшей молодости.

И вдруг все приняло неожиданный оборот. В 1947 году, когда на одном из общих собраний она встала и принялась критиковать Викентие за то, что он больше заботится о внешнем виде села да о своей славе, забывая, что нужно построить школу и клуб, Ирина и не подозревала, что не пройдет и года, как ей самой придется созывать людей на собрание и выслушивать их, сидя за длинным столом, покрытым красной скатертью. Она взяла слово скорее в шутку, желая посмотреть, как разинут от удивления рты гордые поноряне, услыхав, что женщина говорит во весь голос и на собрании, а не только на собственном дворе. Когда выбрали ее председателем сельсовета и вновь забурлил поток ее жизни, она снова начала бояться, но уже совсем по-иному. Теперь она боялась не за свою маленькую судьбу, а за нечто большее, что гораздо труднее охватить чувствительным женским сердцем. Каждый раз, когда Ирине приходилось начинать какое-нибудь новое дело, она испытывала страх. И успокаивалась, только доведя начатое до благополучного конца.

Но в этот холодный декабрьский вечер, лежа в комнате, освещенной сиянием луны и белого снега, Ирина вновь ощутила глубинный безжалостный страх, мысли ее перепутались, завладели ею, закружили, словно капризный ветер, который кружит пушинку одуванчика.

«Что же случилось?» — спрашивала она себя, испуганная тем, что и самой себе не может ответить. Она чувствовала, что люди, о которых говорил Тоадер, — враги коллективного хозяйства, что их нужно выгнать, что так она о них всегда и думала — и об Иоакиме Пэтру с его вороватым взглядом, ненавидящем всякого, у кого хоть куском хлеба больше, и об Ионе Боблетеке и его семействе, об этих лентяях и горлопанах, готовых обвести вокруг пальца каждого, чтобы обманом получить то, что другие добывают трудом. О Флоаре она не думала, но поняла, что должна решить для себя: будет ли она ее защищать или со спокойным сердцем примет исключение? Она должна убедить себя, что Флоаря кулачка, и ей вдруг опять стало страшно, ведь и убеждать-то уже не надо, ей и так давно это известно. И все-таки ей было жалко бедную женщину. Случается же, что человека бывает просто жалко и начинаешь думать, как бы защитить его. Но тогда и все остальные могут найти себе защитников. Вот ведь для Пэтру нашелся Ион Мэриан и Траян, ее муж. Возможно, что и еще такие объявятся. И у Боблетека есть приятели, они будут его защищать. У нее просто голова пошла кругом, когда она подумала, что всегда найдутся люди, готовые защищать тех, кто вовсе не достоин этого.

Теперь ее пугало, что их не исключат из коллективного хозяйства, что люди их пожалеют. Вражда и ненависть тогда вспыхнут, как пожар. Она понимала, что это было бы самым большим несчастьем, какое только можно представить. И даже не решалась подумать, что же произойдет, если эти люди останутся в хозяйстве после того, как им прямо в лицо скажут: «Вы подлецы! Уходите от нас!»

— А если их исключат? Что будет с их родственниками, которые останутся жить с теми, кто вынес это решение?

Противоречивые мысли завели Ирину так далеко, что она не знала, чего же ей желать. Ее просто убивал страх перед тем, что случится завтра, послезавтра, в эти самые дни, которые остались до собрания. А потом, а после…

Около полуночи у калитки послышался тонкий смех и юношеский басок какого-то парня, старавшегося говорить потише. Смех и разговор на секунду смолкли, и тут же раздался тонкий прерывистый смешок и возмущенное: «Дурак!»

«Аурика! — подумала Ирина. — Из клуба возвращается». И в темноте засмеялась. «Это он ее поцеловал». Она растрогалась, вспомнив, что дочери скоро шестнадцать лет.

Прошло с полчаса. Ирина ждала, что услышит слова или шаги Аурики на крыльце, но все было тихо. «Как бы не замерзла, — озабоченно подумала Ирина, но тут же снова расчувствовалась: — Молодые! Другой заботы у них нету!»

Послышались долгожданные шаги, осторожное побрякивание щеколды и шепот девушки в дверях: «Уходи сейчас же, непутевый! Ты что, всех перебудить хочешь?» Непутевый не ответил. Потом в ночной тишине отчетливо прозвучал поцелуй и притворное возмущение девушки: «И какой же ты дурак!»

Снова брякнула щеколда в сенях, и вслед за этим открылась дверь в комнату. Ирина притворилась спящей. Она почувствовала, что Траян тоже не спит, а просто лежит молча и неподвижно.

Девушка разделась в темноте, порхнула в постель и несколько раз счастливо вздохнула.

— Это ты, Аурика? — сонным голосом спросила Ирина.

— Я. Ты не спишь?

— Только что проснулась. Ты поела?

— Нет.

— Почему? Ужин на столе. Зажги-ка лампу.

— Да я не хочу есть.

— Встань быстренько и поужинай.

Девушка послушалась. Живой огонек лампы выхватил из темноты ее маленькое, круглое личико, разрумянившееся на морозе, и расплетенные белокурые косы, упавшие на узенькие плечи. Аурика была маленькая, тоненькая, с едва наметившейся грудью, которая робко округляла белую, широковатую рубашку. Ирина поднялась с постели, подошла к дочери и накинула ей на плечи меховую безрукавку.

Вдруг ей пришло в голову спросить про этих людей Аурику.

— Конечно, выгоним. И так они слишком долго были в коллективном хозяйстве, сколько крови всем перепортили, — совершенно спокойно ответила девушка.

— А не думаешь, что народ воспротивится?

— А чего противиться? Кому этих собак жалко?

— Все ли так думают, как ты?

— О, господи, чего ты меня спрашиваешь! Послушала бы утемистов, они собираются критиковать тебя и Мурэшана, как секретаря партийной ячейки.

— Мурэшан больше не секретарь.

— А кто секретарь?

— Тоадер Поп, с хутора.

— Ого, это хорошо! Он им спуску не даст…

— Боюсь я, дорогая Аурика, не так-то все это просто. Много всяких неприятностей будет.

— Ну и что? Подумаешь, неприятности!

«Какая она молоденькая! — подумала Ирина, глядя, с каким аппетитом уплетает Аурика сало и хлеб. — Как легко она обо всем судит! Большое это счастье — быть молодой». Потом она мягко спросила, с кем это девушка стояла у калитки. Аурика чуть-чуть смешалась, но ответила, не задумываясь:

— С Георге Мэрджиняну…

— И давно он тебя провожает?

— А с лета, когда всем миром на уборке работали.

— А говорит он что? — осведомилась Ирина.

— Да говорит, что придет меня сватать. — Девушка как-то неуверенно улыбнулась.

— Ну а ты… пойдешь?

— Я… пойду. Только он говорит, чтобы мы поторопились… Говорит, чтобы в этот мясоед. — Аурика стыдливо закрыла лицо руками.

Ирина молчала, на сердце у нее стало радостно. Аурика — девушка работящая и умная. Может, будет и счастливой. Девушка взглянула на мать блестящими глазами:

— А ты разрешишь, мама?

— Тоже торопишься?

— Угу! Только ему не говорю. А зачем ему говорить? Он ведь такой сумасшедший. — Девушка безудержно рассмеялась. — Говорит, что с собой покончит, если за него не пойду.

— Георге — парень хороший, — медленно и сурово заговорила Ирине, глядя куда-то в стену, — хозяйственный, не вертопрах. И родители у него — люди достойные. Но только замужество — не такая это простая вещь.

И вдруг, неведомо отчего, заплакала. Прильнув к ней, разрыдалась и Аурика.

Тихое умиление охватило Траяна; почувствовав, что глаза ему застилает пеленой, он отвернулся к стене.

ГЛАВА ПЯТАЯ

1

Тоадер Поп вышел из здания правления и мрачно зашагал по дороге. Тулуп его был распахнут, но он не замечал холода, пробиравшего сквозь рубашку. Чтобы успокоиться, он закурил цигарку, не чувствуя, что обжигает пальцы.

— Тоадер, ты куда? — окликнул его Хурдук.

— К Викентие, как договорились. — ответил тот, помедлив.

— Хорошо. Встретимся у Филона.

— Ладно.

Тоадер шел, не видя, куда ступает. Цигарка его не успокоила, ему хотелось действовать, двигаться, торопиться.

Викентие он дома не застал, а Аника не знала, куда отправился муж с раннего утра. «Он мне не говорит, куда ходит, что делает», — равнодушно пояснила она, думая о чем-то своем. Случайно Тоадер узнал, что Викентие сидит у Аурела Молдована, члена своей бригады. Но и там его не оказалось.

Тоадеру не пришло в голову удивиться, чего это блуждает Викентие, он только разозлился, что теряет время на поиски и нигде не может его застать. Пока он бродил по селу, останавливаясь с людьми и их расспрашивая, его мрачные мысли не рассеялись, осели горячим пеплом на сердце, причиняя боль. Было уже около девяти часов, и Тоадер подумывал, не направиться ли ему домой, как вдруг встретил на улице Викентие, остановил его и спросил, почему тот не был на собрании.

— Времени не было, — коротко ответил Викентие.

— Надо было найти.

— А работать кто за меня будет? — в ярости закричал тот. — Меня же притянете к ответу, если в бригаде будут непорядки. Моя работа — тоже партийная.

— Не кричи, — успокаивал его Тоадер. — Пойдем поговорим немножко, сообщу тебе решение партийной организации…

— Посмотрим, чего вы там решили. Только на решение вы и горазды.

Тоадер не знал, как понять недовольство Викентие, которое тот и не пытался скрывать.

В доме у Викентие было тепло, горела лампа. Развалившись на сером плюшевом диванчике и показывая всем своим видом, что ему безразличен новый секретарь партийной ячейки, за которого он и голосовать не желал, Викентие заявил:

— Слушаю!

Тоадер сел на стул около круглого орехового стола и торжественно произнес:

— Партийная организация ставит перед членами коллективного хозяйства вопрос об исключении кулаков.

— Ну и пусть исключают! Это не мое дело.

— Нет, и твое тоже.

— А кто эти кулаки?

— Флоаря и ее сын Корнел…

Викентие искоса взглянул на Тоадера и одобрил кивком головы:

— Туда им и дорога…

— Иоаким Пэтру…

— Кто? — вскочил Викентие.

— Иоаким Пэтру с женой и Ион Боблетек со всем своим семейством.

— Да вы с ума сошли! Что вы имеете против Иоакима Пэтру и Боблетека? Хотите их исключить и ослабить мою бригаду? Ты что, мстишь мне за то, что я не голосовал за тебя? Так знай: пока я в хозяйстве, пока меня зовут Викентие Пынтя, это подлое дело не пройдет.

— Помягче, Викентие, это ведь партийное решение. Не ты решаешь, а общее собрание, так что не ершись.

У Тоадера кровь прилила к голове, он едва сдерживался, в такое бешенство привели его слова Викентие.

— Ты поговоришь с членами своей бригады, — продолжал он тяжелым басом, — объяснишь, как обстоят дела; вот тут в протоколе все записано.

— Пусть хоть в евангелии будет записано, ни с кем не буду разговаривать!

— Это поручение дает тебе партийная организация.

— Ничего я не знаю и знать не хочу!

— Я тебе уже сказал: сначала подумай хорошенько, а потом открывай рот.

— Не тебе меня учить, что я должен делать.

— Я тебя не учу. Партийная организация дает поручение, и ты должен его выполнить.

— А я тебе сказал, что поручения этого не принимаю.

— Смотри, отчитываться придется.

— Это уж как захочу!

— Подумай хорошенько.

Тоадер вышел, а Викентие все еще петушился.

Кипя от гнева, Тоадер быстро зашагал к дому Филона Германа, где в комнате, выходившей окнами на улицу, поджидал его старик вместе с Хурдуком, мирно беседуя при дрожащем свете топившейся печки. Было тепло, оба они разделись и сидели в одних рубашках. Тоадер знал здесь все так же хорошо, как и в собственном доме, на стене висели иконы, в простенке между окнами — несколько выцветших фотографий, перед печкой — высокая кровать, заваленная подушками, на которой спала Каролина, младшая дочь Филона Германа. Стоял в комнате и стол, ножки которого чинились много раз, и стулья, только чудом еще не рассыпавшиеся. Теперь все это тонуло во мраке, который лишь изредка отступал, когда в низенькой чугунной печурке вспыхивал огонь.

Расстроенный Тоадер сразу же все им рассказал. Оба как-то растерялись и сидели молча. Только и слышно было, как потрескивали дрова да завывал огонь в печке.

— Надо бы с ним еще разок поговорить, — произнес наконец Филон.

— Было бы с кем! — недовольно отозвался Тоадер.

— А если и тогда мыслей не переменит, — продолжал старик, — на партийном собрании проработаем. Это ему поможет.

Тоадер спросил, не видели ли они Иосифа Мурэшана. Ему ответили, что Мурэшан сам искал его, а когда узнал о решении партийной ячейки и прочитал протокол, обрадовался и расхваливал нового секретаря: «С утра видно, что день хороший будет. Тоадер будет достойным секретарем, он энергичнее, чем я!»

— Не понравилось мне, как он тебя хвалил, — добавил Филон Герман.

— И мне не нравится, — отозвался Тоадер и помрачнел еще больше, вспомнив, что позабыл рассказать сегодня утром на собрании о поведении Иосифа Мурэшана. Взволнованный и раздраженный, Тоадер с горькой усмешкой выложил все свои подозрения, но Филон Герман, задохнувшись дымом от трубки, которую он все время сосал, гневно закричал на него:

— Как ты можешь так говорить, когда толком ничего не знаешь?

— Как это не знаю?! — закричал Тоадер еще громче старика. — Хозяйство тонет, а мы выясняем, глубока ли вода.

— Перво-наперво, не тонет хозяйство, — отвечал старик, стуча трубкой по колену. — Ты, сынок, глупости говоришь. Расстались с тобой час назад, а ты уже и разум потерял. Легко сказать: Мурэшан нас обманывает, вокруг пальца обводит. Но ведь как-никак он тебе товарищ, член партии.

— Лукавый он человек.

— Может, так, а может, и нет. Об этом станем говорить, когда он перед нами будет.

В конце концов они договорились, что завтра после обеда вызовут Мурэшана на ячейку. Тоадер вместе с Хурдуком отправились по домам.

Сухой, колючий мороз, казалось, был из стекла. Повизгивал, будто от боли, плотный наст под ногами. Последняя хата на краю села удивленно замигала окнами, глядя, как равнодушно затягивала двух путников белая гуща леса. Мертвую тишину нарушал лишь собачий лай.

Хурдук шел скоро, не останавливаясь, спокойно и легко неся свое крупное тело. Казалось, он ни о чем не думает и цель у него одна — поскорей добраться до теплой постели. Тоадер позавидовал его спокойствию, чувствуя себя разбитым усталостью. Никогда в его жизни, даже после трехдневной непрерывной косьбы, он так не уставал, ему хотелось усесться прямо в высокий сугроб, зарыться в него лицом, как в ласковую подушку, и тут же заснуть, позабыть обо всех, обо всем и чтобы о нем тоже забыли.

Но забыть он ничего не мог. Он уже не сомневался, что Мурэшан — ничтожество и просто смеется над ним. Но вот он, Тоадер, — может ли он что-нибудь изменить? Мурэшан — дурной человек, но в мире таких много, и тут уж ничего не поделаешь. Может, Мурэшан совершил много зла, и от него пострадало множество людей, но о них Тоадер ничего не знает… В хозяйстве есть кулаки — саботажники, которых Мурэшан ловко и изворотливо защищал. А иначе и быть не могло, рука руку моет… И ничего тут не поделаешь…

Тоадер вдруг испугался, почувствовав, как его убаюкивает это «ничего не поделаешь», очень смахивающее на равнодушие, словно набросили сетку, и она мало-помалу стягивается, лишает гибкости его мысли, и тело, и движения, и шаги. Будто много дней подряд он не спал, и теперь силы его иссякли… Завтра он встанет на собрании и скажет своим товарищам: «Не могу…» — и будь что будет. Легче пережить позор, чем этот туман, который заволок его ум. Он уже и не пытался проникнуть в эту сложную путаницу, разобраться в ней, как это было еще накануне и даже сегодня утром, когда он был уверен, что ему удастся все понять и все объяснить себе и другим. Нет, он бессилен, он заблуждается.

Пробормотав что-то невнятное, он торопливо простился с Хурдуком, который задержался у калитки, и долго смотрел ему вслед, как шел он, сгорбившись, черной тенью вдоль белой улицы.

2

София вернулась домой около полудня. Утром она была в церкви: слушала заутреню и молилась. Как и у большинства верующих, обычная вечерняя или утренняя молитва легко слетала с ее губ, в то время как думала она совсем о другом: о курах, обеде, пряже. Но когда ее одолевали тяжкие сомнения, она шла в церковь, преклоняла колени перед иконой божьей матери и погружалась в глубокое раздумье, мало похожее на молитву. Полумрак церкви с ее вековой нерушимой тишиной, запахом ладана, горящих свечей и высохших цветов помогал ей. Она страстно отдавалась поискам спасительного пути, призывала в помощь бога, уверенная, что, выходя из церкви, вынесет благую мысль и сердце ее обретет покой. И в этот день она тоже долго простояла перед иконой, спрашивая и сама себе отвечая, но воображая, будто отвечает ей божья матерь, как умудренная женщина, знавшая, что такое любовь и самопожертвование.

Мало-помалу она обрела желанный покой.

София была из тех людей, которым кажется, что люди вообще добрые, ибо бог создал их по своему подобию. А дурных людей она жалела, потому как дьявол поверг их в грех, а они, будучи слабыми, не смогли ему воспротивиться. Когда в былые времена она видела на дороге человека в кандалах, за которым следовал вооруженный жандарм, она бежала вслед и совала ему кусок хлеба и кувшин с водой, а потом долго молилась за душу бедного грешника. Людям, обидевшим ее, она легко прощала, радуясь, что может быть доброй, и несла в церковь последний медный грош. Поэтому Тоадер, который глубоко ненавидел своих врагов, ее пугал. А теперь, когда она поняла, что в его руках власть и стремление все переделать еще в нем живо, она молилась днем и ночью, чтобы на него снизошла кротость, ибо мщение врагам — большой грех и дозволено оно лишь господу богу. Но молитвы Софии оказались тщетными, и она была на грани отчаяния.

София любила своего мужа и, любя, верила ему даже больше, чем себе. Его голубые, словно небо, глаза всегда открыто смотрели на нее, когда она жадно в них вглядывалась. Его жесткие мужские губы, прикосновение которых и сейчас приводило ее, немолодую уже женщину, в трепет, никогда не произносили лжи или бранного слова. На его худом, остром лице она всегда видела доброту и участие. Она любила своего мужа и гордилась, что любит такого человека. Горюя, что не все понимает в нем, она спрашивала себя: «Господи, за что же он их ненавидит? Он же такой добрый, а этих, кажется, убить готов». И она усердно и горячо молилась: «Пречистая дева, просвети меня!»

Она боялась за душу Тоадера, думая, по своей наивности, что им придется еще жить в загробном мире. Убежденная, что за ее честную жизнь и добрые поступки наградой ей будет божий рай, она не хотела расставаться с мужем. Счастье потусторонней жизни она по простоте душевной воображала как бесконечное продолжение того возвышенного состояния, какое несколько раз пережила, сидя в саду перед их хижиной. Тоадер пел про любовь глубоким, грустным голосом, а вокруг расцветала такая красота, что, казалось, и время останавливалось. Листья посаженных ими слив замирали, голуби, сделав круг, рассаживались на коньке крыши, умолкал певший вдали жаворонок, среди высоких облаков, которые тоже приостанавливали свое величавое движение, стихал ветер. А сама она слушала Тоадера, закрыв глаза и позабыв от переполняющего ее восторга, что живет на земле. И хотела вечного блаженства в раю. Но она любила мужа и с болью понимала, что никогда не оставит его и делать будет все, что делает он. И если он после смерти будет ввергнут в вечную тьму за то, что смело отстаивал правду, она тоже должна будет последовать за ним.

Она думала об этом, стоя на коленях и не утирая струящихся по щекам слез, а с полустертой иконы на нее смотрела благочестивым, полным жалости взглядом женщина с ребенком на руках.

Из церкви София вышла просветленная. Она радовалась, что встретит Тоадера примиренная сама с собой, не будет больше донимать его своими страхами. Радовалась, что ее не тревожит больше тень Флоари. Таково сердце любящей женщины, веру ее ничем нельзя поколебать и нарушить, но если от какого-нибудь удара появится в ней щербинка, вера исчезнет, а вместо нее пустит корни отчаяние.

Может, завтра она вновь будет бояться Флоари, опять не будет спать по ночам, вздыхая и заламывая руки в ожидании Тоадера. Она не боится, что Тоадер может согрешить. Тоадер не способен на бесчестный поступок и ложь. Но в нем может пробудится давнишняя страсть, которая, наверно, не угасла, а только задремала. Сейчас София не боялась этого. Его страсть вытеснило другое чувство. Но завтра не испугается ли София, не расплачется ли?

По дороге домой она заглянула к подруге детства, Равеке, жене Валера Молдована, с которой давно уже не виделась. У нее София просидела с час, болтая о тысяче разных вещей. Про себя она удивлялась, как спокойно ожидает ее подруга старости, выдав замуж младшую дочь. Можно было подумать, что смыслом ее жизни было замужество и рождение детей. А когда дети зажили своим домом, ничего уже не осталось. После длинного, тяжкого пути люди присаживаются отдохнуть в тени у ручья. Для Равеки с мужем старость и была отдыхом. Но София и Тоадер еще не добрели до тихого ручейка в конце дороги. Ее Тоадер не желает останавливаться, а она, хоть и не знает толком, за чем гонится, не хочет от него отстать и торопится следом, тяжело переводя дух и вытирая со лба пот, стараясь казаться бодрой и веселой.

«Уж такую судьбу уготовил мне господь», — покорно твердила она, направляясь к дому.

За хлопотами по хозяйству и готовкой обеда время текло незаметно и бездумно. День прошел, наступил вечер. Хутор затих. Безоблачное небо застыло ледяным куполом. Мороз крепчал, ветра не было. София загнала в хлев корову и кур, накормила свинью, потом вернулась домой и развела огонь в низенькой чугунной печурке. Скрипнула дверь в сенях. София вздрогнула и бросилась навстречу мужу. Увидев осунувшееся, бледное лицо, взгляд, в котором сквозило отчаяние, она испуганно спросила:

— Что с тобой, Тоадер?

— Ничего, — ответил он притворно безразличным тоном.

Зная, что расспрашивать его бесполезно, она молча накрыла на стол и ласково, как за больным ребенком, принялась за ним ухаживать.

Тоадер равнодушно жевал, не замечая, что перед ним его любимое блюдо — жареный цыпленок в чесночной подливе. Глядя на мужа, София вспомнила лицо отца, когда тот проиграл процесс с банком и остался среди голых стен с дочерью-бесприданницей.

София не знала, что ей сделать, как его утешить. Молча сидела она рядом с мужем, выжидая, когда можно будет спросить, что у него на душе.

Тоадер долго сидел за столом, молчал, Курил. София постелила постель, перевесила лампу на гвоздь в изголовье. Подняв глаза, Тоадер заметил, что в комнате что-то изменилось, чего-то в ней не хватает. Пытаясь понять, что же изменилось, он вдруг почувствовал — черное отчаяние, которое вот уже столько времени давило на него, развеялось. Сосредоточенно он перебирал в памяти все вещи и, наконец, догадавшись, удивленно спросил:

— София, а где икона?

София в длинной, широкой ночной рубашке выпрямилась и пристально посмотрела на мужа.

— Я ее в заднюю комнату вынесла, — тихо ответила она.

— А зачем?

— Да я решила… теперь ты секретарь ячейки, к нам люди будут приходить… Чтобы ничего такого не подумали…

— А что они могут подумать?

— Кто их знает… потом, ведь и ты… — Она хотела сказать «не веруешь», но, испугавшись, замолчала. — Так лучше, мне показалось. Я ведь и так могу помолиться. А сюда я наш портрет повешу, когда мы поженились. Только вот рамку для него бы сделать…

— Стоило из-за иконы так хлопотать…

София поняла, что ему это приятно, и с признательностью посмотрела на мужа, ожидая, что он еще скажет. Но Тоадер молчал. Его растрогал этот знак внимания, захотелось обнять жену, погладить, как в молодости, по волосам, сесть рядышком с ней на краю постели и тихо затянуть ее любимую песню:

Ты расти, расти, лесочек,

Места лишь оставь чуточек

Ты для хаты и тропинки,

Чтоб спускаться до долинки,

Милой хлеб носить в корзинке…

Но в этот самый миг, когда воспоминание нежной ладонью мягко коснулось его сердца, словно ребенок, который просит взять его на руки, Тоадер вдруг почувствовал еще большую усталость, разом отодвинувшую все, что могло бы его утешить. Ему хотелось завыть, застонать, заплакать навзрыд. Сгорбившись, сидел Тоадер на стуле и курил, мрак его души не рассеяло и промелькнувшее молнией светлое воспоминание. София испуганно смотрела на него.

— Тоадер, — окликнула она тихо. — Ложись спать. Поздно.

— Ложусь.

Тоадер разулся, разделся, словно не понимая толком, что делает. Задув лампу, он устало вытянулся возле жены, которая так хотела приласкать его, успокоить. Вдруг Тоадер обнял ее, уткнулся лицом в плечо.

— Ох, София, дорогая… — простонал он.

— Что с тобой, Тоадер?

— Не могу больше.

— Тоадер, — перепугалась она, — что с тобой?

— Не могу! Не знаю, что делать. Что мне делать, не знаю! — Он заговорил, будто вода хлынула, прорвав плотину: — Тяжело мне. Стыдно. За себя, за людей…

София молчала. Она знала, теперь он выскажет все, и это для него единственное лекарство. Полный горечи, Тоадер лихорадочно рассказал ей, что произошло за это воскресенье…

— Понимаешь, София? Люди хотят, но не решаются. Просто хоть сквозь землю провались.

— Не знаю, что и сказать, Тоадер, — заговорила жена. — Трудно мне понять, почему этих людей обязательно нужно выгнать.

— Ладно, не понимаешь, а если поймешь, что скажешь?

— Скажу, как ты говоришь.

— Но остальные-то понимают, что их нужно гнать, а вот не решаются. Или не хотят. Викентие не хочет, Мэриан не осмеливается, Ирина сомневается. А другие? Что другие скажут, которые не очень-то во всех этих делах разбираются? Вот я и не знаю, что делать… Боюсь, не хватит настойчивости…

Тоадер умолк.

Сердце Софии забилось от неожиданной радости. Ей вдруг представилось, что Тоадер живет мирной домашней жизнью, не мучаясь чужими заботами, не думая ни о чем, кроме их собственного счастья. Она вообразила его рядом с собой, состарившегося, поседевшего, слегка сгорбившегося и со всем примирившегося. Увидела, как сбывается ее заветная мечта и сама она обретает покой.

При этой мысли по всему ее телу пробежала теплая волна, как после стакана вина. Она прильнула к мужу, обняла его, поцеловала. Ей хотелось шепнуть ему на ухо: «Оставь ты их, Тоадер. Оставь, так лучше будет: мы вдвоем в нашем доме», но она ничего не сказала. На ее плече лежала его тяжелая, как камень, неподвижная голова. И она очнулась от своих мечтаний, собралась с силами, и представила себе все так, как оно есть, без всяких скидок на желания и мечты. Нет, Тоадер никогда не примирится с такой жизнью, какой желала бы она: для этого нужно, чтобы Тоадер перестал быть Тоадером, стал кем-то другим, но тогда кого бы она стала любить и кто бы ее любил?

— Нельзя так, Тоадер, — невольно вырвалось у нее в ответ на эти мысли.

Тоадер молчал. Но по тому, как он встрепенулся, она поняла, что это его обрадовало, и, вопреки собственному сердцу, проговорила:

— Если уж ты сказал, должен сделать.

София замолчала. Нужно было большое мужество, чтобы продолжать дальше, а она была всего-навсего слабой женщиной, которая боялась, как бы не потерять своего любимого. Она чуть не разрыдалась при мысли, что даже сейчас, в этот миг, может потерять его безвозвратно. А чего тогда будет стоить весь этот мир? Она вся напряглась и зашептала:

— Разве ты можешь опозориться? А что люди скажут?

«О чести моей печется», — подумал Тоадер, и в сердце его что-то перевернулось до того явственно, что, казалось, можно рукой пощупать, что это там поворачивается. Ласковая теплота затопила его, как разливающаяся река затопляет долину.

— Может, я ошибаюсь, София, — проговорил он.

— Тогда ты должен честно признаться, а не таиться.

— Нет, таиться я не буду.

Радость отхлынула, Тоадер опять почувствовал свою слабость и неуверенность и с печальной решимостью прошептал:

— Я им честно скажу, не гожусь я в секретари.

— Нельзя, Тоадер! — испуганно воскликнула София и зарыдала, но тут же, справившись с собой, обняла его: — Не надо, Тоадер, не говори так. Ведь это неправда.

Тоадер слушал ее и втайне радовался, что у него такая жена. Как бы ни был умен мужчина, сколь бы ни был он многоопытен в жизни, трудно ему проникнуть в женскую душу, если она сама не раскроется и не покажет, что в ней таится. Так уж женщины созданы: они легко скрывают то, что хотят скрыть, а иногда и то, чего не хотят скрывать. Это их оружие, которым они защищаются и побеждают даже самых сильных мужчин. Тоадер улыбался про себя этим мыслям, к которым человек приходит обычно уже к старости, но улыбался с какой-то гордостью, и не потому, что в этих философских рассуждениях была доля истины, а потому, что двадцать лет жил рядом с женщиной, которая никогда ничего не умалчивала и всегда раскрывала перед ним свою душу, как подсолнечник раскрывается навстречу солнцу, а такое счастье случается очень редко. Одно старалась утаить от него София: свой страх перед Флоарей, но и этого не сумела, хотя и посейчас думала, что Тоадер не знает о ее страхе и не узнает никогда.

Но сейчас Тоадер был поражен и испытывал чувство гордости, поняв, что сердце его жены, тайники которого он открывал один за другим, каждый раз находя там красоту, доброту и любовь к себе, именно сейчас это усталое сердце, после того как его столько лет терзала своими острыми и жадными зубами тяжкая жизнь, дало новые зеленые побеги. Кто же в этом мире богаче такого человека? И человек этот — его София!

Утешение, которое принесли Тоадеру слова жены, с избытком искупало все несчастья минувшего дня. Он почувствовал, что горечь, разъедавшая душу, осела, как оседает пыль, взбудораженная ветром. Тоадер остыл, успокоился, к нему вернулась обычная рассудительность хозяйственного человека. Ему захотелось не спеша пораскинуть мозгами, все тщательно сопоставить и упорядочить. Голова его снова стала ясной. Однако недовольство осталось. Ведь все, что случилось сегодня за день, взаправду случилось. Мэриан взаправду был против исключения кулаков. Викентие пренебрег решением партийной организации, Ирина плакала от жалости к кулачке, а он сам ничего не сумел сделать, чтобы изменить этот неожиданный поворот дел. Он пока не превозмог всей этой путаницы и вдобавок боялся, что так с ней и не справится, на его голову выльется, словно помои, самый постыдный позор. Он воображал, что он сильнее всех, но вот и ему довелось испытать то, что испытывают только слабые, неумные люди. Он чванился, думая, что сможет установить справедливость, сумеет повести людей за собой, а случилось иначе.

Он сожалел обо всем, что произошло, но еще больше сожалел, что не может обрадовать Софию, прижаться губами к ее уху и прошептать: «Конечно, я им не скажу. Я сболтнул это, не подумавши, потому что был очень расстроен». Но это значило бы обмануть ее, он не верил, что может быть настоящим секретарем, он боялся, что ему не донести до конца тот груз, который он взвалил себе на плечи.

Жена ожидала ответа, но Тоадер молчал.

— Ведь как ты радовался вчера вечером, когда тебя выбрали! — попробовала она его утешить.

— Но ты ведь не радовалась.

— Я-то нет, но ты мужчина, ты лучше знаешь…

— Эх, София, разве мужчины знают так уж много?..

Услышав его надтреснутый голос, София в страхе прижалась к нему. Ощутив его горячее, желанное тело, она глухо прошептала:

— Тоадер, дорогой, не мучайся ты…

Обняла его и принялась целовать, не давая ему ответить…

Оба они не спали, горюя каждый по-своему, что теперь, на пороге старости, детей у них больше не будет. Для Софии это была безутешная печаль, с которой она уже свыклась, а для Тоадера глухая безнадежность, которая камнем лежала у него на сердце. Один его сын умер, а другой, если он только его сын, живет, но никогда с ним не будет. Может быть, слабость и усталость, которые толкали его отказаться от борьбы и отступиться, происходили именно отсюда. Возможно, и смутное желание спасти Корнела было подсказано этой же безрассудной мыслью. Если бы он круто свернул с дороги и, покорный судьбе, уселся на порог, сказав: «Этого я не могу. Ничего не поделаешь», — что бы тогда произошло? Все так бы и продолжалось — год-два они оставались бы в хозяйстве, а вместе с ними и Корнел. А возможно, и нет, потому что не один он хочет их исключения, не он один все решает… Как знать, что произойдет? Многое может случиться и завтра и послезавтра из того, чего ждешь и чего не ждешь. Нет, не останутся они в коллективном хозяйстве. Это уж точно. Не будет этого, даже если ему придется умереть, даже если он навек потеряет надежду вновь обрести того, кого считает сыном. С такими мыслями Тоадер заснул тяжелым тревожным сном, после которого лучше всего проснуться, позабыв все, что было вчера.

3

В разговоре с Тоадером Викентие Пынтя понял, что с этим человеком много не наговоришь, но он терпеть не мог, когда кто-нибудь им верховодил, и отправился разыскивать Иоакима Пэтру, Боблетека или еще кого из бригады попокладистей, чтобы передать им, что нужно делать. Бригада его имела большой вес в коллективном хозяйстве, и если все ее восемьдесят членов скажут «нет!» (а иначе и быть не может, если он, Викентие Пынтя, им прикажет), никакое решение не пройдет, ведь у Пэтру и Боблетека полно родственников в других бригадах, а свояк свояка видит издалека.

Иоакима Пэтру не оказалось дома, а Юлиана, подозрительно и враждебно поглядывая на Викентие, не захотела сказать, куда ушел муж. Веки у нее были припухшие от слез, под глазом красовался синяк. «Припечатал!» — равнодушно подумал Викентие и направился к дому Боблетека, который высился на самой широкой улице, где жили большей частью люди состоятельные. Окна, выходившие на улицу, были темные, однако он вошел во двор и постучался. Дверь в сени была заперта, а это на селе делалось только в исключительных случаях. Викентие услышал, как заскрипела дверь, какую-то суету, перешептывание, потом глухой и хриплый от табака и водки голос Иона Боблетека, который тихо ругался. Наконец Рафила, старшая дочь Иона, давно засидевшаяся в девках, спросила кислым голосом:

— Кто там?

— Это я, Викентие.

— Какой Викентие?

— Викентие Пынтя, бригадир.

Снова послышалось яростное перешептывание, а потом злой и визгливый голос Рафилы:

— Отца дома нету. Он ушел куда-то.

— Дома он, я слыхал, как он ругается. — Викентие принялся колотить в дверь и вызывать Боблетека, но, сообразив, что нехорошо, если соседи узнают, кого это он разыскивает по ночам, затих и прошипел сквозь зубы: — Открой, осел ты этакий, ведь для твоего же блага я пришел.

Дверь тихонько открылась, и появился Ион Боблетек.

— Что такое, Викентие? — спросил он тоже шепотом.

— Есть к тебе разговор. Давай войдем в хату.

— У меня дочки раздетые.

— Я на них смотреть не буду. Мне тебе нужно сказать что-то важное.

Боблетек с минуту подумал, потом впустил его в дом. В комнате горела лампа, окна были занавешены толстыми домоткаными коврами, девушки сидели одетые и даже постели не были разобраны. В большой комнате, обставленной городской мебелью, за большим столом, на котором стоял графин с вином и стаканы, сидели окруженные клубами дыма сыновья Боблетека: Эней, Юстин и Катул, которого люди прозвали Шкатулкой, не понимая смысла этого имени, придуманного крестным Тибериу Метей, покойным мужем их двоюродной сестры Сильвии. Здесь сидел и Иосиф Мурэшан, который поглядывал по сторонам маслеными от выпитого вина глазами. Викентие пригласили к столу. Сусана, жена Боблетека, и три его дочери, Рафила, Корнелия и Лучия, молчаливые, но полные жадного любопытства, примостились на краю кровати.

Викентие сел, с удивлением посмотрел на Мурэшана, который опустил свой длинный нос в стакан, насмешливо поглядывая из-под бровей, словно хотел сказать: «Не стесняйся. Здесь все свои». Викентие не очень обрадовало присутствие Мурэшана. Но особенно и не озаботило. Некоторое время все молчали, выжидая. Наконец Ион Боблетек, мужчина лет пятидесяти, красивый и холеный, присел, потирая щеку, рядом с Викентие, повернулся к нему вполоборота и, уставившись черными, живыми глазами, в которых светился ум, спросил:

— Ну, что ты мне скажешь?

— Важное дело. Тебя касается.

— Говори.

— Нехорошо, если кто узнает, что я у тебя был…

— Никто не узнает.

Боблетек говорил уверенно, в его суровом, хриплом голосе звучали повелительные нотки. Это был голос человека, который знает: каждое его слово имеет вес и слушают его все с благоговением. Это был голос, которому невольно подчинялся и Викентие, даже тогда, когда думал, что поступает наперекор.

Викентие медлил, поглядывая на Мурэшана.

— Моего кума Мурэшана можешь не бояться.

«Ага! Они кумовья!» — подумал Викентие и сказал:

— Тоадер хочет исключить вас из хозяйства. Говорит, что вы кулаки и враги. Решили они это на ячейке и в протокол записали, что вы всякие козни строили.

— Да, Тоадер любит нас, как соль в глазу. Только не выйдет по его хотению. Чего мы там натворили, он говорит?

— Говорит, что заставили меня приписать больше трудодней моей бригаде!

— Это я тебя заставил приписывать трудодни?

— Вот именно…

Женщины испуганно переглянулись между собой. Наступило молчание. Катул, младший сын Боблетека, наполнил стаканы. Руки его дрожали, он пролил вино на скатерть, но никто этого не заметил. Подняли стаканы, молча выпили. Катул снова налил, опять все выпили.

— Подкинь дров, — приказал Ион Боблетек, взглянув на сына, и тот поспешил сунуть в пузатую печку три полена.

— Вот оно что, — проговорил Боблетек, — хочет меня из хозяйства выгнать? Удивляюсь, как это они три года меня терпели.

Однако удивляться он не удивлялся. До сих пор его защищал Мурэшан, и Боблетек думал, что он будет защищать его и впредь, потому что они кумовья. Но полчаса назад Мурэшан без всяких околичностей заявил, что он ни под каким видом не станет его больше выгораживать. Боблетек пришел в ярость, ругал его последними словами, а потом принялся умолять. Теперь он вновь говорил спокойно, думая, что Викентие держит его сторону и будет ему полезнее этого трусливого Иуды — Мурэшана.

— Что теперь будем делать? Что мы можем? — спросил Боблетек, вовсе не надеясь получить ответ.

Послышался змеиный шепот Мурэшана:

— Если коммунисты возьмут верх на общем собрании, тогда хоть о стенку головой бейся…

— А что им стоит? — заговорил Катул.

— Помолчи ты, щенок, — оборвал его Боблетек, нахмурившись. — Мы еще посмотрим, возьмут они верх или нет.

— А я согласен с твоим сыном, — вмешался Мурэшан. — Коммунисты могут победить. Среди них Тоадер Поп, Филон Герман, Ион Пэнчушу, они все одержимые и вовсе не дураки.

— Нет, не дураки, — с сожалением согласился Боблетек, чувствуя, как вновь поднимается в нем злоба на Мурэшана.

— И люди их слушают. Это видно хотя бы по тому, что председателем Ирину выбрали. — Мурэшан с дерзкой насмешкой взглянул на Викентие. — Ирина будет держать сторону коммунистов, хотя Пэтру и доводится ей родней. А люди и Ирину тоже слушаются. Хитрая баба подыграла им, они ею довольны.

Викентие не понимал, куда клонит Иосиф Мурэшан. Его бесила легкость, с какой говорил этот злой и насмешливый человек. Будто вопрос об исключении его и не касается. А тогда зачем Мурэшан вообще суется, если ему бояться нечего? Викентие интересовали только Боблетек и Пэтру, члены его бригады: Боблетек в ней был с самого начала, а Пэтру уже год. Что до остальных — Флоари с сыном, ленивых сыновей Боблетека, его дочерей, чихал он на них и с удовольствием упек бы их куда подальше, если бы это помогло спасти двух членов его бригады. Однако речь-то шла обо всех сразу, о необходимости всем им объединиться против коммунистов, и поэтому Викентие и выжидал. Продавать собственную шкуру ради снохи Обрежэ ему вовсе не улыбалось. Они кулаки, пусть они и расплачиваются. Викентие понял, что тут ведутся какие-то свои счеты, о которых он и знать не знает, что люди эти связаны между собой давними отношениями, и пожалел, что поспешил высказаться.

— Значит, говоришь, нужно подождать? — услышал Викентие голос Боблетека.

— Не говорю, что подождать, а подумать…

— Как это подумать?

— А так! — И Мурэшан лукаво рассмеялся, радуясь, что никто его не понимает. — Я уже с одним говорил, — добавил он, — еще вчера вечером. И он удивился, что вы боитесь.

— Кто это сказал, что мы боимся? Откуда он знает? — закричал Боблетек, выходя из себя.

— Может, и не знает, просто так сказал…

— Свояк, ты меня не дразни, а то я тебе голову оторву.

— Коли оторвешь, тебе что, легче будет?

— Черт ты этакий! — Боблетек снова овладел собой, делая вид, что ему нечего бояться. От Мурэшана, если он не захочет сказать, ничего не добьешься, и Викентие сидит хмурый и молчаливый. Надежда на него, что окрылила Боблетека, заколебалась, будто лист на воде.

Снова все выпили, но и хмель не брал. Через некоторое время Эней, старший сын Боблетека, с детства привыкший считать себя умнее всех, сказал:

— Ну и велико дело, если нас исключат? Мне это хозяйство никогда не нравилось!

— Конечно, там ведь нужно работать, — засмеялся Мурэшан. — А тебе бы только с твоей Аникуцей миловаться.

Остальные тоже невесело рассмеялись, а Эней зло поглядел на Мурэшана, мысленно обругав его. Тот, казалось, понял это и добавил:

— В протоколе так и записано: «А сыновья, дочери и невестки Боблетека, ленивые и нерадивые, сознательно срывали работу». Вам понятно, что значит сознательно? — И он опять скрипуче засмеялся.

— Ничего не значит, — попытался защитить своих братьев слезливый Катул.

— Да не ругайтесь вы, люди добрые, — стал упрашивать старший Боблетек. — Лучше подумаем, что нам делать? — В голосе его звучали безнадежность и страх.

— Лучше подумаем, что вы будете делать, когда вас выгонят, — отозвался Мурэшан, даже не пытаясь скрыть удовольствия, что видит их всех перетрусившими.

— Дорогой кум, теперь не время для шуток.

Викентие только диву давался, как изменился Боблетек, странно ему было слышать этот умоляющий голос. «А что будет, если мне не удастся спасти Боблетека и Пэтру? — спрашивал он себя. — Это будет значить, что влияние мое стоит не больше свиного пузыря, который сушить повесили. Нет, — твердил он, — Я не допущу, чтобы мою бригаду развалили». Однако, пока он молчал и слушал, он понял, что дело обстоит не так просто, как ему показалось поначалу.

— Если будете дожидаться общего собрания, можете уже сейчас посыпать головы пеплом. Лучше потолкуйте с вашими родственниками. Глядишь, смилостивятся и простят, что вы эксплуатировали их, сжалятся и защитят вас… — серьезно сказал Мурэшан.

— Господи! Да ты, кум, говоришь прямо как коммунист… Как это мы эксплуатировали? Кого это?

— Брось-ка ты рядиться в овечью шкуру. Сколько мог, столько из них и выжимал. А теперь поклонись им. Свали всю вину на Септимиу, земля-то ему принадлежала. Скажи, что он и тебя эксплуатировал. Как это говорится: хоть брат и родной, да плати за постой. Да что там, не мне тебя учить, как людей дурачить.

— Нехорошо ты шутишь, кум…

Мурэшан не давал Боблетеку опомниться. Взглянув исподтишка на Викентие, он продолжал:

— Думаю, что и бригада встанет на твою защиту…

— Я тоже так думаю, — пробормотал Викентие Пынтя, но в голове его в этот миг зародилась спасительная мысль, правда еще неясная и неопределенная. Ее вызвало глупое восклицание Энея: «Ну и велико дело, если нас исключат!..» Чтобы обдумать все хорошенько, Викентие распрощался и быстро вышел на улицу, оставив перепуганных хозяев. Вслед за ним вышел и Мурэшан, окликнув Викентие, чтобы тот его подождал.

Иоаким Пэтру тяжко раздумывал над словами Мурэшана, потом избил Юлиану в кровь и, натянув тулуп и шапку, направился через сад, чтобы никто не увидел, к дому Викентие. Он сам не понимал, что он делает, толкал его темный инстинкт преследуемого животного.

Викентие не оказалось дома.

Иоаким Пэтру решил дожидаться, хотя и не знал, сумеет ли Викентие что-нибудь для него сделать. Он ведь может пожать плечами и сказать: «Это твое дело». Если бы попал в беду Викентие и пришел к Иоакиму, то Иоаким так бы и поступил. Дальше этого мысли Пэтру не шли, думать он не привык и просто ждал, что же произойдет. Он был напуган и ясно уразуметь, что произошло, не мог. Мурэшан, ухмыльнувшись, сказал ему: «Дорогой мой, ты погорел». Однако Иоаким почувствовал, что и Мурэшан перепуган насмерть и усмехается, чтобы это скрыть.

Иоаким Пэтру поджидал Викентие в хорошо натопленной комнате, на диванчике, обитом серым плюшем. Ощущая, как мягко прогибаются под ним пружины, он улыбался: «Хороша штуковина, только дорогая. Швыряется деньгами Викентие».

Ему очень хотелось курить, но табаку не было. Покупать он его никогда не покупал, а всегда одалживал или воровал на коллективном поле и сушил на чердаке. Он принялся шарить по ящикам стола, в шкафу, в тумбочке, но ничего не нашел. Иоаким вспомнил, что Викентие не курит: «Вот жлоб, за мебель отвалил кучу денег, а пачку табаку купить не может».

И он снова вытянулся на диванчике, разозлившись, что не нашел табаку. Ему было лет сорок. Невысокого росточка, с маленькой головой, морщинистым личиком, он все чего-то подкарауливал, выискивал, выслеживал, а чего, и сам толком не ведал. Односельчане его недолюбливали. «Был он ростом повыше, да от злости усох», — говорили про него. А когда тесть его, Иосиф Молдован, оставивший ему по завещанию мельницу, умер при весьма темных обстоятельствах, люди стали сторониться Иоакима, так как прошел слух, что последние месяцы он кормил старика одним хлебом, вымоченным в водке.

Викентие пришел поздно, уже за полночь. Увидев спящего Иоакима, грубо встряхнул его, обругав за то, что тот испачкал диван мокрыми ботинками.

— Тебе что, спать негде?

— Почему? Есть. Вот задремал только, тебя дожидаясь, — сказал Пэтру, пересаживаясь на стул.

— А чего дожидался? — Викентие говорил отрывисто, видно было, что он злится и ему не до разговоров.

— Да вот услыхал, что хотят меня из хозяйства выгнать.

— Ну и что?

— Пришел к тебе. Может, ты поможешь.

— А я что, бог? — выкрикнул Викентие, перепугав Иоакима, который тихонько сполз на кончик стула, потом встал.

— Не, не бог! — криво усмехнулся он. — Ты — Викентие и теперь можешь даже больше бога сделать.

— Черта с два могу. Не лезь ко мне!

Пэтру потихоньку попятился к двери, вертя головой и сверля Викентие маленькими злыми глазками.

— Как бы ты потом не пожалел, Викентие.

— А если и пожалею, что с того?

— Когда молния в дом ударит, крыша первая загорается.

Викентие почувствовал в голосе Пэтру угрозу. Он подошел к нему, оглядел с ног до головы, задержавшись на тонкой морщинистой шее, торчащей из ворота тулупа.

— Сдурел, — произнес он хриплым басом.

И тут Иоаким почувствовал, что бояться нечего. Он повернулся и снова уселся на стул. Расстегнув тулуп, стал машинально шарить по карманам.

— Табачку у тебя нету? — миролюбиво спросил он.

— Нету! — рассеянно отозвался Викентие.

— Жалко. Курить страсть как хочется.

— Сказал — нету!

— Понял я…

И вдруг, словно это только что пришло ему в голову, прошептал:

— Викентие, ты должен защитить меня, если не хочешь, чтобы вслед за мной и тебя выгнали.

— Я же тебе сказал, что ты сдурел, — пробурчал тот устало, думая о своем.

— Может, я и дурак, да с голосом.

— Тогда запевай, если с голосом.

— Запою, только боюсь, тебе не понравится.

Викентие схватил его за плечи и яростно встряхнул:

— Ну, чего тебе надо?

— Пойди в вашу партийную организацию и скажи, чтобы меня вычеркнули из кулаков, — отчетливо сказал Пэтру.

— Приказываешь?

— Прошу.

— Не пойду. Ради тебя в петлю не полезу.

— А я говорю — сходи.

— Иди к черту!

— Договоримся, потом уйду.

— О чем нам договариваться?..

Викентие уже не было никакого дела, выгонят или не выгонят Пэтру из коллективного хозяйства. Он ломал голову совсем над другим, и ему нужно было одно — чтобы его оставили в покое. Но Пэтру, чуя опасность, впился в Викентие, как клещ.

— Викентие, меня-то исключат, это я знаю. Но и тебе не поздоровится, когда я скажу о фосфатах, — послышался его мышиный писк.

— О каких фосфатах? — недоуменно спросил Викентие, потому что не сразу вспомнил, о чем идет речь.

— А когда Корнел привез их все на твой участок, и ты ему отвалил сто леев, и Аугустину Колчериу достался шиш. Помнишь? Ты тогда собрал три тонны кукурузы, а Колчериу только одну с хвостиком. Вспомнил? Ты кукурузы по три тонны собирал, а Колчериу по одной с хвостиком.

Викентие встал. Высокий, толстый, он угрожающе подошел к худосочному Пэтру и, выкатив глаза, тихо проговорил:

— Я тебя задушу.

Пэтру только рассмеялся. Викентие понял — теперь придется защищать еще и Корнела Обрежэ.

Он улегся на серый плюшевый диванчик. Пружины жалобно застонали, когда он вытянулся во весь рост. Викентие нахмурился и закрыл глаза. Лежал он довольно долго, а Иоаким Пэтру радостно ухмылялся. Вдруг Викентие поднялся и спросил:

— С чем вошел в хозяйство Герасим Молдован?

— Чего? — недоуменно переспросил Пэтру.

— Спрашиваю, чего принес в хозяйство Герасим?

— А черт его знает, землю, волов, лошадь…

— Так, а Виктор Ман?

— Ну и он тоже землю, волов и лошадь.

— А Аурел Молдован?

— Чего это тебе взбрело учет проводить?

— Гм! Учет! Я подсчитал, что у нас шесть пар волов, восемь лошадей, пятнадцать коров, около трехсот овец и половина всей земли. Ты, Пэтру, подавай заявление, что выходишь из хозяйства. Если не знаешь, как написать, я тебе помогу.

— Ты, Викентие, надо мной не смейся, а то разозлюсь, тогда пожалеешь.

— Делай, как тебе говорю.

— Зачем?

— Чтобы с голоду не сдохнуть, дурень. А теперь иди к чертовой матери и дай мне поспать.

Обескураженный Иоаким Пэтру, застегнув тулуп, нахлобучил шапку и направился к двери. Он не мог понять, издевается над ним Викентие или говорит серьезно.

— А с Тоадером как будет? — спросил он уже в дверях.

— С каким Тоадером?

— С Тоадером Попом, с коммунистом?

Викентие молча и непонимающе взглянул на него.

— Он же надумал меня выгнать, — добавил Пэтру, и его сморщенное лицо еще больше перекосилось.

— Пойди и отколошмать его! — густо захохотал Викентие, представив себе, как Пэтру наскакивает на могучего, как скала, Тоадера.

— Ну, чего ты смеешься? — удивленно спросил Пэтру и, пораженный мыслью, которая, вероятно, все время его преследовала, добавил: — Может, и отколошмачу.

— Да от него мокрое место останется! Ну его к богу! Пожалей его! — издевался Викентие.

— Пожалеть, говоришь? — удивился Пэтру.

— Ага! Будь добренький, — со смехом подтвердил Пынтя.

Иоаким Пэтру вышел, бормоча под нос:

— Пожалеть, говоришь? Его пожалеть?

4

Иосиф Мурэшан был неудачником. Он дожил почти до сорока лет, то есть до того возраста, когда люди, радуясь друзьям и уважению, начинают собирать посеянные их жизнью плоды и, освободившись от одних забот, возлагают на себя другие, кто потяжелее, а кто полегче, грустя при воспоминании о навсегда минувшей молодости. Но Иосиф Мурэшан не радовался в юности, не дано ему было познать и счастья зрелости. Жизнь его была похожа на колючее, выросшее в пустыне дерево, которое высасывало из песка одну желчь: не было от него ни тени путнику, ни плодов детям, ни доброго материала плотнику, не было на нем и птичьих гнезд. Никогда он не делал того, чего бы ему хотелось, а только то, что его заставляли. Ленивого, вялого ребенка, любившего подольше поспать, отец заставлял пасти общинное стадо, бегать по лугам, раздирая до крови ноги о колючки, терпеть холод. Иосиф не любил ломать голову над книгой, учитель понуждал его учить буквы и читать, избивая до крови розгами; не по нраву была ему армейская служба, унтер сворачивал ему скулы и расшатывал зубы кулаком; не нравилось ему быть добропорядочным, ненавидя все и всех, но окружавшие его люди заставляли Иосифа быть похожим на них. Был он некрасив, не умел ни петь, ни танцевать, никогда не был и хорошо одетым, никогда не нравился девушкам, но вынужден был жениться на еще более ленивой, еще более безобразной девице, чем он сам. Со временем он создал по облику своему и подобию жестокую, беспощадную и горькую философию: «Добро делаешь лишь тогда, когда тебя заставляют, так что нет в этом заслуги. Зла же не можешь совершить, потому что закон держит в узде, так что и это не добродетель. Убить человека, который тебе не по нраву (а Мурэшан не любил многих!), значит жить в вечном страхе, что об этом узнают; чтобы не было этого страха, нужно было бы убить всех, но это слишком тяжкое дело. Украсть — бойся обворованного; поколотишь кого-нибудь или совратишь девушку — того и гляди, начнут мстить; изнасилуешь женщину — она тут же тебя выдаст; кого-нибудь обманешь — с тобой начнут сводить счеты. Неплохо бы жить, ничего не делая, будь такая возможность, но ведь и этого тебе не позволяют. Как ни крути, жизнь — тяжелая и неприятная штука!» Если бы у Иосифа Мурэшана было в свое время много денег, то он и жил бы куда лучше, и законы были бы для него не такими стеснительными, но у него не было ни денег, ни ума, чтобы нажить их. Постепенно у него появилось отвращение к честным людям, которые чувствовали себя счастливыми от того, что жили по справедливости. Он презирал тех, кто творил добро без всякого принуждения, но тех, кто честь и человечность возводил в высшую степень мудрости и увлекал за собою других, он просто ненавидел, и тем глубже была эта ненависть, чем бессильнее ощущал он себя по сравнению с ними, потому что никак не мог понять ни жизни, ни мыслей таких людей, которые, не будучи глупыми, были честными и в честной жизни находили счастье.

Осенью 1940 года Иосиф Мурэшан вместе с Иоакимом Пэтру и старшим сыном Боблетека Энеем, пятнадцатилетним парнишкой, перешли границу и убежали в Южную Трансильванию. По дороге из Брашова в Бухарест они бросили Энея, который только путался у них под ногами. Иоаким Пэтру быстро нашел для себя дело, примкнув к банде легионеров, которая неплохо жила, грабя и избивая евреев. К этим бандитам присоединился и Иосиф Мурэшан, усвоив их дикие песни и зверские обычаи, и даже стал пользоваться у них уважением. Однажды ночью они ворвались в переулочек, где жили в основном евреи. В то время как все набросились на серебряные подсвечники, белье, часы и посуду, которые можно было выгодно сбыть хозяину кабака «Папаша Лазэр», Иосиф, угрожая револьвером, изнасиловал женщину и двух ее дочерей на глазах у мужа и младших братьев. Этим он превзошел всех — трусоватый Иоаким Пэтру отличался только жадностью во время грабежей. Возвысившись в глазах бандитов, Мурэшан со временем стал их главарем. В январе 1941 года[24], когда Иоаким Пэтру от страха готов был залезть хоть в мышиную щель, Мурэшан со своей бандой расстреливал людей, истязал солдат, палил направо и налево, бросал в окна жилых домов гранаты, а когда мятеж был подавлен, удрал в Плоешти, где выдал себя за беженца из Северной Трансильвании[25], нанялся на нефтеочистительный завод и, радуясь, что спас свою шкуру, примолк и стал вести себя тихо. Зимой 1944 года он вернулся домой, в Поноаре, записался в коммунистическую партию. Пэтру, вернувшийся позже, не выдал его, однако обходил стороной, Мурэшан тоже не искал с ним дружбы.

Три года прошло спокойно. Мурэшан жил, получив по аграрной реформе свой надел земли. Однажды, а было это в 1947 году, позвал его к себе Теофил Обрежэ, которого недавно занесли в список кулаков. Мурэшан не пошел, тогда явился к нему сам Теофил, ласково попеняв за то, что Иосиф заставил пуститься в путь старого, немощного человека. «Большой это грех, сынок, считать себя выше других», — охая, проговорил старик, уставший от подъема в гору. Он долго сидел на лавке, тяжело дышал и молча, пытливо разглядывал Мурэшана своими маленькими беспокойными глазками, похожими на буравчики. Мурэшан с безразличным видом сидел за столом. «Наверно, пришел помощи просить», — думал он, потому что к нему приходили и другие, и он снисходил, улаживал их дела, конечно, за соответствующую мзду. Но у Обрежэ на уме было другое. Сочтя, что он достаточно отдохнул, Теофил мягким, тихим голосом принялся жаловаться на злокозненность людей, погрязших в трясине всяческих пороков. «Знаем мы эту песню», — подумал Мурэшан и осклабился, обнажая желтые клыки и бледные десны.

— Смеешься, сын мой, смеешься над дядиной бедой?

Мурэшан продолжал усмехаться, смекнув, что с Обрежэ он получит побольше, чем с других. Но тот и не думал раскошеливаться, продолжая мягким тягучим голосом читать проповедь. Мурэшан молча и терпеливо слушал, время от времени почесывая толстый нос.

— И ты был когда-то лучше, — говорил Обрежэ, напомнив времена, когда Мурэшан ходил в молельный дом адвентистов вместе с Обрежэ.

Мурэшан расхохотался, подумав, что завтра этот подлый старик приведет ему стельную корову. Но вслух ничего не сказал, решив еще с часок помучить его.

— Люди тогда были сердечнее, и истина священного писания достигала их ушей, — вздохнул Обрежэ.

— Э-э! Истин на земле много, и все они, чтобы обманывать дураков, которые эту истину ищут, — заявил Мурэшан, желая склонить старика к более откровенному разговору.

— Ищут ее и умные, — наставительно произнес Обрежэ, — без истины ни один человек жить не может.

— Ну, это еще неизвестно.

— Известно, сын мой. Это записано в святых книгах и в моем старом сердце. Каждый человек ищет истину и не успокаивается, пока не обрящет ее. И ты, сын мой, искал и ищешь свою правду.

Шутка эта показалась Мурэшану особенно смешной, и его тщедушное тело затряслось от хохота.

— Не смейся, дорогой мой, ибо все так, как говорю я. В Бухаресте, когда замешался ты к этим антихристам, что ты искал? Правду своего сердца. Нашел ты ее? Не нашел и бежал. И хорошо сделал. Не мог ты ее там найти. Стыдишься ты того, что сделал тогда, и не говоришь никому об этом. А теперь среди коммунистов, среди хулителей бога, разве не правду ты ищешь? Сын мой, истинно тебе говорю, и здесь ты ее не найдешь. Обратись лицом к господу, который прислал меня указать тебе дорогу спасенья. Молись, сын мой, смири гордыню и молись.

Говорил Обрежэ ровным голосом, слегка в нос, с невыразимой кротостью поглядывая на Мурэшана, который то бледнел, то зло усмехался. Мысли Мурэшана разбежались, и слабо теплилась только одна, как затухающий уголь из-под золы: «Не даст он мне коровы».

— Хорошо, дядюшка, буду молиться, — ответил он.

— Вот так-то, сын мой! — воскликнул просиявший Обрежэ. — Ты прямо камень снял с моей души. Благословен будь, господи! Не смерть грешнику, а спасение ему. Благодарю тебя, боже! Благодарю тебя, боже!

С той поры старик больше не приходил к Мурэшану, а вызывал его через Корнела, и они встречались в доме Флоари на краю села, куда можно было попасть и со стороны реки. Иосиф Мурэшан никогда не заставлял себя ждать. Никакой беды ему эта дружба не принесла, но терзала его днем и ночью, как открытая рана. Для себя Обрежэ ничего не просил, но смиренно и набожно просил за людей, к которым у Иосифа не лежало сердце. Ласковым, словно смазанным маслом голосом Теофил рассказывал ему о своих бесконечных молитвах: «Молюсь я, сын мой, за свою сноху, некому ей помочь, бедной женщине…» И Иосиф Мурэшан, которому было известно, что Флоаря подала заявление о вступлении в коллективное хозяйство, произнес на общем собрании речь, способную смягчить самое жестокое сердце. «С детства была она рабой, как рабу, продали ее больному мужу, рабой жила она в доме, где ее эксплуатировал свекор Обрежэ, этот подлый кулак…»

Флоарю вместе с сыном Корнелом приняли в коллективное хозяйство.

Обрежэ свел Иосифа Мурэшана и с Викентие, когда тот в 1948 году стал примарем и имел большую власть. Обрежэ пытался сблизиться с Викентие, но бывший поденщик ничего не простил бывшему хозяину. Получив власть, он, казалось, возненавидел его еще больше, безжалостно ущемляя, где только возможно, набавляя налоги и увеличивая поставки. Наслаждаясь местью, Викентие принялся за состоятельных родственников Обрежэ, объявил их кулаками, преследовал и днем и ночью. Обрежэ опустил голову, покорно принимая все удары, и только молился и благодарил бога, что тот послал ему подобное испытание, что нашелся человек, превративший его в «бедняка». Мурэшан знал, что налоги и подати не разорили старика, потому что он сумел продать все, вплоть до печных горшков, и восхищался и завидовал ловкости Обрежэ. Как-то вечером Обрежэ завел разговор о жестокости Викентие, которого сравнивал с сатаной, низвергнутым богом за гордыню.

— Невозможно унять его, господи! Ничто его не уймет! — вздыхал старик, горестно хватаясь руками за свою седую голову.

— Ничто в этом мире! — ехидно торжествовал Мурэшан. — Он как каменная скала.

— Да, сын мой, нет в его сердце ни жалости, ни сострадания.

— Но ты должен признать, что он справедливый человек, — с насмешкой в голосе проговорил Мурэшан. — Он все по закону делает…

— Ты так думаешь? — недоверчиво спросил Обрежэ. — Может, по своему закону. По закону своей черной сатанинской души. — И старый мученик уговорил Мурэшана испытать справедливость Викентие.

Иосиф Мурэшан в то время работал на молотилке, откуда и утащил несколько мешков зерна. Но сделал это так неумело, что уже на второй день Викентие поймал его. Выдать он его не выдал, но с тех пор все время напоминал, что если бы пожелал, мог бы уничтожить Мурэшана. Мурэшан, понятно, не хотел, чтобы его уничтожали, и с той поры они жили в полном согласии.

Когда организовалось коллективное хозяйство, Обрежэ вознес молитву господу богу, чтобы тот защитил его родню — семейства Боблетека и Иоакима Пэтру, которые, вступив в хозяйство, передали в общее пользование землю, подаренную им несколько лет назад их старым дядюшкой и крестным. Мурэшан шепнул Викентие на ухо несколько слов, которые пришлись тому по сердцу, и он взял семейство Боблетека к себе в бригаду, забрав вместе с хозяевами и прекрасный скот. А в 1953 году, ближе к осени, он взял и Иоакима Пэтру. Тот только что натворил разных дел с овцами и свиньями, но Мурэшан убедил Викентие, что ему в бригаде нужны послушные люди, а Пэтру никогда не забудет, что Викентие спас его от людского гнева. Кроме того, не мешает иметь в бригаде ловкого человека, каким и показал себя Иоаким Пэтру.

Обрежэ никогда не забывал смиренно поблагодарить Мурэшана, обещая ему место в царствии небесном. Иосифу Мурэшану было мало дела до этого места, о котором Обрежэ молился денно и нощно, так как он был убежден, что благочестие только прикрывает темные махинации. Но не это беспокоило его, каким-то инстинктом, словно хитрый, но ослабевший волк, попавший в стаю к сильным, которых он боится и, однако, не может бросить, он чувствовал, что его подстерегает опасность, что каждый шаг он должен делать осторожно, с оглядкой, и что больше всего должен таиться от Обрежэ. Мурэшана мучила неизвестность: что же знает Обрежэ о его прошлом, на которое как-то намекнул? Иногда он неожиданно спрашивал себя: «А сколько времени будет молчать Обрежэ? И что он может рассказать?» Но спросить об этом Мурэшан никогда бы не решился. Кто знает, может, старику и известно, что он боится его, но все должно идти так, как идет, словно связывают их только дружеские отношения и сострадание к людям.

Когда партийная ячейка избрала вместо него секретарем Тоадера Попа, Мурэшан удовлетворенно подумал, что теперь-то он может успокоиться и, положившись на судьбу, терпеливо выжидать, когда пройдут тяжелые времена и кончатся порядки, от которых у него выворачивало душу. Но Обрежэ думал иначе. И вот таскался по селу от одного дома к другому, заходил к ненавистным Мурэшану людям, которых, будь его воля, он задушил бы собственными руками. Много раз приходило в голову Мурэшану разделаться с Обрежэ. Но тогда-то и сорвется с цепи голодный зверь — та неведомая опасность, подкарауливавшая его. Звериный страх держал Мурэшана в клещах, и он вынужден был тщательно его скрывать. Два часа назад страх заставил его броситься вслед за Викентие, оставив Боблетека с разинутым ртом. «Послушай, почему мы из кожи лезем, как дураки? — обратился он к Викентие. — Этот Тоадер все равно не даст нам покою. Лучше нам всем вместе выйти из хозяйства и организовать другое. Ты станешь председателем и будешь делать, что захочешь». Эта мысль была не совсем его собственной, ее давно уже внушал ему Обрежэ. Польщенный Викентие рассмеялся в темноте:

— Дело говоришь, Мурэшан. Только нужно все хорошенько обдумать. Сам знаешь, это не по-партийному.

— К черту, по-партийному или не по-партийному! — почти закричал Мурэшан. — А что они делают, это по-партийному? Хотят ослабить бригаду, а тебя унизить!

— Они делают правильно, заруби себе это на носу. Мы немного потеряем, если они выгонят кулаков. Но подумать не мешает, — с таким неопределенным ответом он и покинул Иосифа посреди дороги.

Мурэшану стало еще страшнее. Теперь нужно опасаться и Викентие, он вовсе не простачок и, может, знает больше, чем говорит?

Усталый, но полный решимости, пробирался Мурэшан задами, через сады, к дому Обрежэ. Мороз пронизывал его до костей, сковывал движения. То и дело он натыкался на дерево, и на голову ему обрушивалась снежная шапка. Снег сыпался за воротник, таял, но Мурэшан ничего не чувствовал. Если сейчас прикончить старика, сдавив ему покрепче глотку, никто бы и не узнал. Сам Мурэшан тихонько отошел бы в сторонку. Деньги Обрежэ, наверное, держит в сундуке, можно и их прихватить, пусть люди думают, что были грабители. А завтра он первый удивится этому убийству, но от страха избавится и станет человеком.

Обрежэ еще не спал. От удушающей жары у Мурэшана заломило промерзшее до костей тело. Сквозь густой табачный дым он увидел задумчиво сидевшего за столом старика. Пышные, тщательно расчесанные белые волосы ниспадали ему на плечи. Спокойное лицо казалось слегка утомленным. Маленькие глазки были полузакрыты. Мурэшан заметил, что Обрежэ хотя и удивился его приходу, но даже не вздохнул.

— Добрый вечер, дядюшка Теофил.

— Вечер, сынок, давно прошел. Уже два часа пополуночи, а ты ходишь по улицам, заставляешь сон тебя дожидаться. Завтра от этого будешь как мешок с фасолью. А вдруг завтра у тебя работа найдется?

Это что, упрек? Он сердится? Или советует, как любой старик, которому только и осталось, что рассуждать да поучать молодых? Голос у Обрежэ ровный, лицо сияет доброжелательством.

— Садись, сынок. Садись, отдохни.

Окоченевший, разбитый Мурэшан нерешительно присел на самый краешек жесткого, неудобного стула, готовый вскочить в любую минуту, и молчал.

— Что, сынок, пришел вместе со мной помолиться?

— В какой бы час я ни пришел, ты всегда молишься.

— Господь бог не предуказал заранее часа, когда позовет нас к своему святому престолу, поэтому всегда нужно быть готовым. Или тебе это не нравится, сын мой?

— Нравится, почему же нет! До того нравится, что даже оскомину набило.

— Не греши, сынок…

— Не греши и ты… Скажи, что теперь делать, а потом катись к…

— Нехорошо ты говоришь со стариком, который денно и нощно молится за прощение грехов твоих, а их немало и тяжки они, сын мой.

— Одного только не хватает, дядя Теофил. Одного-единственного, а тогда мы вместе рука об руку отправимся прямо в ад, — проговорил Мурэшан, упершись пристальным взглядом в белую, мягкую, морщинистую шею старика.

Обрежэ напугал этот взгляд, но говорил он все так же ласково, приправляя каждое слово медом, чтобы речь текла плавно, без запинки и проникала в душу этого греховодника.

— Сынок, настало время крепко тебе подумать о спасении своей души. Великая опасность подстерегает тебя, дорогой мой. Божья матерь явилась мне во сне и сказала: «Теофил, ты наш преданный слуга, так направь же шаги человека, который приближается к пропасти».

Мурэшан понял, что Обрежэ ему угрожает. Старик принялся раскуривать потухшую трубку.

— Скажи, что делать? И не морочь мне голову всякой галиматьей.

— Ох, сынок, упрямство скрывается в душе твоей и отравляет тебя. Молись, и да просветит тебя бог.

Мурэшан молчал.

— Скажи мне, сынок, с чего это ты так волнуешься?

— Твои родственники трусливы, как овцы.

— В святой книге о житиях великомучеников сказано, что овцы с помощью господа бога затоптали копытами бешеного леопарда.

— Это, наверно, были святые овцы…

— Это были богобоязненные овцы.

— Тогда помолись своему богу, чтобы он ниспослал немножко храбрости и капельку ума твоим родственничкам, не то их леопард в клочки разорвет.

— Я помолюсь, сын мой. И за тебя помолюсь тоже, чтобы он дал тебе силы совершить доброе дело и помочь им пережить этот опасный час.

— Можешь обо всем молить бога. Партийной ячейке нужно теперь молиться, потому что у нее сила… Ха-ха-ха… Коммунисты, они бога не боятся. Я бы сказал, что это бог их боится, потому что делает все по их желанью.

Обрежэ осуждающе глянул на него, но ничего не сказал. Мурэшан хохотал и, казалось, никак не мог остановиться. Однако он оборвал смех, как только старик заговорил. Теперь голос Обрежэ звучал сухо и резко, словно свист косы, хотя в нем и нельзя было уловить гнева:

— Иосиф, дорогой, есть у меня тут одна фотография, я давно купил ее у одного бедного человека. Ты был тогда еще начальником над коммунистами. Много я денег отдал за нее. Теперь я за нее столько не заплатил бы. — Старик поднялся со своего стула, подошел к сундуку, встал на колени и забренчал ключами, не переставая говорить: — Фотографию эту я очень берег. Долго я искал человека, у которого она была.

Пока Теофил стоял на коленях спиной к нему, Мурэшаном на миг овладело страстное желание выхватить нож и вонзить его старику в затылок, повыше воротника, в ту мягкую выемку, откуда начинается шея, как не раз доводилось ему делать. Ему представилось, как старик валится на пол и кровь тонкой струйкой течет из уголка рта. Но миг этот прошел, Мурэшан остался сидеть, а Обрежэ принес что-то завернутое в кусок бархата.

— Никому я ее не показывал, кроме Корнела. Он сказал, что девушка очень красивая, — продолжал он.

Старик показал фотографию, на которой Мурэшан был снят в парадной форме: лакированные сапоги, черные галифе, широкая рубаха, портупея, ремень. В одной руке у него пистолет, а другой он держал за волосы почти раздетую, полулежавшую на земле убитую девушку. На виске и на растерзанной груди четко выделялись пятна крови. Мурэшан на фотографии весело улыбался.

Посмотрев на фотографию, Мурэшан ничего не почувствовал, он только никак не мог вспомнить, где же все это происходило. Он смотрел на большие квадратные камни мостовой, но не мог сообразить, где же это случилось. Сзади стояло дерево, рядом торчали чьи-то сапоги. Был ли пасмурный день, или все это происходило рано утром, потому что фотография была серой, затемненной? Мурэшан даже забыл, он ли убил эту девушку или еще кто-то. Кажется, она ему понравилась, такая тоненькая и нежная, он хотел ее изнасиловать, но остальные воспротивились. Теперь он мучительно напрягал память: где и когда мог он оставить или потерять эту фотографию?

Обрежэ снова завернул фотографию в бархатный лоскут, подошел к сундуку, встал на колени и опять забренчал ключами.

— Много я молился, сынок, и бог просветил меня. — Обрежэ вновь говорил ласково, медоточиво, и щеки у него пылали от благочестия. — Много нам нужно молиться, чтобы укротить зверя. Всем молиться. Может быть, господь бог потребует жертв, ведь сила его безгранична. Тогда мы принесем в жертву богу самого дорогого из его сыновей, и господь бог смилостивится над нами.

Мурэшан не понимал, куда клонит старик. Он чувствовал, что Обрежэ намекает на убийство одного или нескольких человек, но только не его, Иосифа. Он с удивлением смотрел на широкое, полное лицо старика, сияющее такой безмятежностью, что невольно стал улыбаться, обнажая желтые клыки и бледные десны.

Старику показалось, что Мурэшан все понял, и он несколько раз осенил себя широким крестом, благодаря всевышнего.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

1

С самого утра в понедельник в селе началось какое-то странное оживление. Может, оно началось раньше, но Филон Герман заметил его только тогда, когда вышел на улицу, застегивая длинный, до колен, суман. Множество людей, несмотря на сильный мороз, спешили кто куда. Он заметил, что люди как-то переменились: они уже не смотрели доверчиво и спокойно, как бывает это, когда долгое время все живут вместе, вместе работают и веселятся, поют одни и те же песни, танцуют одни и те же танцы, одинаково думают и рассуждают и говорят на один манер, мягко и тягуче. Здороваясь, люди теперь смотрели как-то искоса, исподлобья и разговора не начинали сразу, медлили, выжидали чего-то. Исчез и открытый, дружеский взгляд, который делал всех понорян похожими друг на друга: в глазах у одних сквозила издевка и злость, другие оглядывались по сторонам, словно охваченные подозрением, большинство выглядело озабоченными.

Филон Герман обратил внимание, что многие, поравнявшись с ним, замолкают и здороваются как бы нехотя. Зато другие улыбались издалека и окликали его:

— Доброе утро, дядя Филон. Как дела?

— Хорошо.

— Ну, значит, все хорошо! — радовались они и подталкивали друг друга локтями.

А один чернобровый отчаянный парень, имени которого Филон и не помнил, знал только, что он Аугустину Колчериу племянник, сказал ему, поводя цыганскими глазами:

— Все будет хорошо, иначе и быть не может! — и засмеялся во все горло.

Филон Герман удивлялся, но спросить, что же происходит, не решался, смутно чувствуя, что теперь не стоит обнаруживать своей неосведомленности. Две соседки что-то рассказывали друг другу, перегнувшись через плетень. Они размахивали руками, глаза их округлились, словно луковицы, лица сияли от удовольствия поделиться поразительными новостями. Когда Филон подошел поближе, обе молодухи разом смолкли и, скромно потупив глаза, поздоровались, захлебываясь от смеха, который так и клокотал в них.

«И какого черта хохочут, дурочки?» — беспокоился Филон, торопясь, насколько позволяли ему старческие ноги.

Навстречу ему попался Галафтион Козмуцэ, горбатый старик, лет под семьдесят, который через Веронику доводился ему дальним родственником и поэтому называл Филона «родненьким». Филон Герман недолюбливал его за болтливость и придурковатость. Галафтион вышел из калитки и стоял в нерешительности: идти ли ему вверх или вниз по улице? Он попыхивал трубкой и оглядывался по сторонам, время от времени утирая вечно слезящиеся глаза.

— Доброе утро, родненький. Погоди минутку. Хочу тебя кое-что спросить! — крикнул он, увидев Филона, и подошел у нему, еле волоча ноги.

— Давай, Галафтион, скорее, да побыстрей, тороплюсь я.

— С чего это ты торопишься в такую рань?

— Дела.

— Какие такие у тебя дела?

— Какие у всех, такие и у меня.

— Хи-хи-хи, — раздался тонкий дребезжащий смех Галафтиона, — знаю я, какие у тебя дела. — И сказал серьезно: — Классовая борьба. Опять классовая борьба начинается. Так я слыхал? Ежели, говорят, приостановится она, все сорвется, а нужно, чтобы дело выгорело. Хи-хи! Правда это?

— Не знаю, о чем ты. До свиданья, мне некогда. — И недовольный Филон Герман вновь зашагал по дороге.

— Филон, родненький, погоди, я тебя спрошу…

Но Филон Герман не слушал. Он торопился к Илисие Мога, бригадиру второй полеводческой бригады. Ему нужно было поговорить и с ним и с его людьми, однако его охватывал глупый страх, что он опоздал, что кто-то опередил его и этот кто-то вовсе не был другом.

Возле чистенького и красивого домика Илисие Мога он столкнулся с Думитру Колчериу. Это был человек лет сорока. Все его знали как рачительного хозяина, но недолюбливали: слишком уж он был труслив. В 1949 году его исключили из партии — он скрыл, что еще до войны, будучи слугой одного бухарестского адвоката, числился в партии легионеров. Филон Герман до сих пор недоумевал, как до этого докопались. На собрании Думитру Колчериу плакал: «Я боялся, что господин адвокат меня выгонит». Потом чего он только не делал, чтобы восстановить к себе доверие: одним из первых вступил в коллективное хозяйство, от работы не отлынивал, трудился на совесть, но никто не мог забыть, что он записался в партию, не признавшись, что был легионером, и люди посматривали на него с подозрением.

— На собрание, дядя Филон?

— На какое собрание? — удивился Филон Герман.

Думитру Колчериу, подмигнув, как заговорщик, добавил:

— Тоадер уж прошел четверть часа назад.

— Тоадер?

— Да. И Хурдук вместе с ним. На собрание.

— Какое еще собрание?

— Ты же знаешь, чего притворяешься? — Думитру радостно зашептал: — Я тоже слышал — на собрании будут кулаков исключать. Мне, по совести, это очень даже нравится. Знай, что душой я с вами, то есть с партией. Не думай, раз меня исключили, так я и переменился. Наказание я заслужил, а душа у меня не изменилась, голосую я вместе с партией.

— Хорошо, хорошо. Голосуй, как тебе подскажет сердце. До свидания.

«Все известно, — думал Филон Герман, шагая по дороге. — Если уж Думитру Колчериу знает, значит, по всему селу разнеслось». Филон Герман не мог понять, хорошо это или плохо.

Он постучал в двери к Илисие Мога. Тот давно встал и ругался с женой: оба громко двигали стульями, кричали не своими голосами. Филон Герман удивился: Илисие молодой парень и женился совсем недавно на Марии, дочке Инокентие Молдована. Оба красавцы, друг другу под стать и уж любят друг друга — все село подожги, все одно меньше огня будет. Живут душа в душу, оба работящие, хозяйственные, все село ими любуется. «Ну и дела, — подумал Филон, — но в жизни всякое бывает!»

— У меня к тебе разговор, Илисие, — обратился он к хозяину.

— Присаживайся, дядя Филон. Потолкуем.

— Пришел я, сынок, по поручению нашей ячейки. Надо нам с тобой одно дело сделать.

— Что ж, дядя Филон, ты ведь знаешь, я всегда партии помощник.

— Знаю, Илисие. Мы тут посовещались, да и решили: пора тебе подавать заявление в кандидаты.

— Думаешь, примут?

— Думаю, да.

— По правде сказать, я уж давно хотел…

— Пиши заявление. Но сейчас я за другим пришел.

На красивом, румяном лице Илисие мелькнуло разочарование, но он ничего не сказал, выжидая.

— Ты знаешь, что в наше коллективное хозяйство пролезли кулаки.

— Знаю. — Лицо Илисие потемнело.

— Теперь мы должны их выгнать.

— Выгоним.

— Может, знаешь, о ком речь идет?

— Знаю.

— И как твое мнение?

— Мое мнение такое: правильно сделаем. Вымести их, чтобы и следов не осталось!

Мария, возившаяся возле печки с горшками, вдруг разрыдалась и выбежала в сени. Илисие посмотрел ей вслед, нахмурился и вздохнул:

— Дура! Плачет, что тетку ее исключат, Флоарю.

— А ты, сынок, не ругай ее. Она тебе жена. Ты с ней одним домом живешь. Растолкуй лучше.

— Да я уж битый час ей растолковываю, а она твердит, что мы бедную женщину обижаем. У кого, твердит, жизнь была горше? Нету моих сил с бабой спорить.

— Ты смотри, пальцем ее не тронь!

— Не! Сердце мне не дозволит, а вот обругать ее обругал. Нехорошо обругал. «Иди, говорю, ко всем чертям, раз ты такая дура». Вот она все и плачет.

Филон Герман весело расхохотался:

— И правда, нехорошо обругал. Теперь утешай да объясни все толком. Ей тоже на собрании голосовать.

— Ну, голосовать-то она, как я, будет, даже если сердце у ней надвое разорвется.

— Ты уверен?

— Уверен.

— Крепко она тебя любит?

— Крепко! — смущенно улыбнулся Илисие.

— А потому ты и объяснишь ей все так, как сам понимаешь. Понимание в доме подороже любви будет.

— Постараюсь, дядя Филон.

— А от кого ты все это узнал, Илисие? Говоришь, час уже со своей женой бьешься…

— Да, пожалуй, с час… Пришел ко мне Илисие Молдован, толстяк этот, брюхан. Говорит быстро, как трещотка, едва одно слово из трех разберешь, а в большом расстройстве еще быстрее говорит, пыхтит, вздыхает, стонет, то лоб, то затылок вытирает, потом весь обливается. «Племянник, говорит, плохо дело. Очень плохо. Выгоняют. Всех выгоняют». Сначала и я испугался, а когда понял, смеяться начал. «Выгоняют, говорит, Боблетека со всем семейством, Пэтру и Флоарю, сноху Обрежэ, а весной исключат Герасима, что вступил с двумя волами, лошадью и отдал свои пятнадцать югаров, потом безбородого Виктора Мана, и Аурела Молдована, что отдал в хозяйство тридцать овец. К осени ни одного середняка не останется, только бедняки». — «Не может того быть, — говорю я ему, — чтобы стали подрывать хозяйство, как раз когда дело на лад пошло». — «Нет, племянник, все для одних бедняков делается», — говорит он. Тут я и подумал, чего это он так убивается, сам-то он бедняк бедняком, и спрашиваю: «Ты что, за Корнела боишься?» — «Боюсь, племянник, боюсь. Ведь Корнел мне почти зятем доводится. А зятя выгонят, думаешь, тестя пожалеют? До седьмого колена всех будут выгонять!» — «Глупости, говорю, выгоним кулаков, и дело с концом». А он все свое. И ушел, покатился, словно камень.

— А кто его так настропалил?

— Не знаю. И времени не было спросить, да и не догадался.

— Ладно, пойдем поговорим с людьми из твоей бригады.

Первый, к кому они зашли, был Илисие Молдован. Жил он на широкой улице, которая проходила как раз посередине села. Дом у него был старый, но еще крепкий: в свое время был он построен из толстых еловых бревен и обмазан глиной. Поначалу крыша была камышовая, но прошлым летом, когда хозяин поставил новый забор, он и крышу покрыл черепицей, и дом теперь как бы говорил: есть у нас и довольство и достаток. Только на стенах побелка кое-где покрылась пятнами, а из-под стрехи спускалась паутина. На просторном дворе, расчищенном от снега, копошилась разная домашняя птица и резвился шестимесячный рыжий теленок с белой звездочкой на лбу. Увидев людей, теленок подошел к ним, обнюхал дрожащими розовыми ноздрями, ласково взглянул огромными глазами, влажными и коричневыми, протяжно замычал и вдруг метнулся в сторону, вытянув хвост, и поскакал в глубь двора.

— Хорошо же нас встречают, — расхохотался Мога.

На пороге с веником в руках появилась Сусана, жена Молдована, такая же толстая, как муж, в небрежно повязанном платке, из-под которого торчали седеющие и еще не причесанные волосы. На ней был некогда белый, а теперь серый фартук, в масляных пятнах. Заметив мужчин, она бросила веник и исчезла, словно ее и не было. Из глубины дома послышался ее тонкий голос.

— Горе мне, горе… Мэриуца, одевайся быстрее. Илисие, тебя кто-то там ищет.

Филон Герман прошел сенями, где на плите горой громоздилась посуда, в углу стоял мучной ларь с откинутой крышкой, словно разинув рот, откуда что-то выклевывала курица, стены были в мушиных пятнах. Посреди сеней стояла лохань с грязной мыльной водой, может, несколько минут назад тут мылась Мэриуца. Обогнув валявшийся на полу подойник, Филон Герман подошел к двери и осторожно постучал.

— Входи! — послышался густой, раскатистый голос Илисие Молдована.

Филон Герман и Илисие Мога вошли и поздоровались с хозяевами. Илисие Молдован был неподпоясан, и его живот выпирал во всей своей красе, огромный и круглый, как трехсотлитровая бочка. Сусана сбросила фартук и успела, неведомо когда, надеть праздничное черное платье из тонкой шерстяной материи, с широкой юбкой в сборку и просторным лифом. Ей не хватило времени причесаться, поэтому она завязала платок под подбородком и обрела таким образом самый благообразный вид. Мэриуцы, этого семейного божка, не было видно, и только ее пестрые бусы и мониста из золотых монет времен Франца-Иосифа лежали на столе.

— Присаживайтесь к столу, — быстро проговорила Сусана высоким мелодичным голосом, по которому можно узнать любительницу пения. — Садитесь, чтобы и сватам в нашем доме также сидеть.

— Присядем, почему не присесть, ведь мы с добром пришли, — отозвался Филон Герман, поглаживая усы, чтобы скрыть улыбку, которая набежала при мысли, что хоть Мэриуца и красавица, а жениха ей сыскать будет нелегко, потому как неряха она такая же, как и Сусана.

— Да в мой-то дом, — отвечал Илисие Молдован басом, — никто с дурным и войти не посмеет, потому что дом мой правильный.

— Что правда — то правда, — подтвердил Филон Герман. — Признаем это и радуемся. Потому к тебе первому и пришли.

Илисие Молдован был польщен. Он догадывался, почему так рано заявился к нему Филон Герман; догадку его подтвердило и присутствие Илисие Мога, бригадира, с которым он говорил всего час назад. Но благообразное лицо старика Филона и его приятные речи подействовали на него успокоительно, и он снова уселся за стол, где сидел до прихода гостей и завтракал.

— Откушайте и вы с нами. Чем богаты, тем и рады, — пригласил он, широким жестом указывая на стол, где лежала только начатая большая коврига белого хлеба, миска с желтоватой терпко пахнущей брынзой, солидный кусок копченого сала, несколько луковиц, величиной с кулак, и кувшин, в котором, конечно, была водка.

— За таким-то столом каждый бы день сидеть! — ответил Филон, усаживаясь. Он понимал, что не следует отказывать Илисие Молдовану, человеку гордому, строго соблюдающему честь хозяина дома.

Илисие Молдован был рад уважению, которое слышалось в словах Филона Германа, и распорядился, чтобы Сусана несла миски и вилки. Жена тут же принесла два прибора и села к столу. Глубокие расписанные цветами миски были едва ополоснуты — правда, было это почти незаметно, такие они были темные, а вот вилки с деревянными ручками просто заросли грязью. Филону Герману совсем не хотелось есть, но как не поднять стаканчик (тоже довольно грязный), не отведать хлеба и сала? Взял кусочек и Мога и проглотил, не жуя.

— Мы вот за чем пришли, Илисие, — начал сурово Филон Герман, так что Молдован вздрогнул и перестал жевать. — Партийная ячейка решила поставить вопрос об исключении Боблетеков, Пэтру, Флоари и Корнела Обрежэ.

— Я слыхал…

— А ты слыхал, почему так решили?

— Да потому, что они кулаки…

— А главное, потому, что они творят всякие подлости, наносят ущерб всему хозяйству, то есть нам…

— Этого я не знаю… А какие подлости?

— Ты что, не слыхал про овец, которые сдохли, про свиноматок с обваренными кишками, про вражду между первой и другими бригадами…

— Слыхать-то слыхал, но кто знает, что именно они это сделали?

— То есть как? Может, ты это сделал?!

— Упаси бог! Я честный человек.

— Я про то и говорю. Кто загнал овец на болотистые луга? Поручи их тебе, ты бы так сделал?

— Как можно? Стоячая вода им чистый вред.

— А голодным свиньям кипящее пойло дал бы?

— Что я, свиней кормить не умею?

— А жульничать с трудоднями умеешь?

— Да что я, вор? — возмутился Молдован.

На некоторое время воцарилось молчание. Даже Сусана перестала греметь посудой у чугунной печурки. Хозяин дома был, казалось, в большом затруднении. Теперь он недоумевал, как это он совсем-совсем недавно готов был защищать этих людей.

— А Флоаря, сноха Обрежэ, чем она виновата? А Корнел, сын ее? — нерешительно спросил он.

— Часто ты их видел на работе? Ведь они с тобой в одной бригаде…

— По правде сказать, часто я их не видал…

— Двадцать один трудодень за целый год, — сказал Мога, полистав свою книжечку.

— Мало… — задумчиво и глухо пробормотал Молдован, — очень мало.

— Кроме того, в ее доме все эти темные дела и затеваются…

— Правда?

— Ты вот про Корнела спрашиваешь, а разве не знаешь, какой он? Ему бы все вино лакать, да… Шашни заводить… Он за собой и других парней тянет, и они бесстыжими делаются.

— Молодой, не перебесился… — смущенно засмеялся Молдован. — Остепенится, когда женится. Нехорошо, если поломаем ему жизнь. Может, он и сам не понимает, что делает…

— Бешеный пес тоже не понимает, что делает, а вот кусает всех, и приходится его пристрелить.

Хозяин приуныл, пухлое его лицо собралось в многочисленные складки, и казалось, в этих складках сосредоточилась вся скорбь человеческая.

— Зачем ты его бешеным псом называешь, дядя Филон? Ведь ты знаешь, что он ухаживает за моей Мэриуцей и думает на ней жениться? Разве отдал бы я свою дочку за бешеного пса?

— Не знаю, что они там думают с твоей Мэриуцей, но одно знаю: нам он враг и мы должны его выгнать… — стоял на своем Филон Герман.

— Нет, дядя Филон, Корнела не нужно выгонять, он еще молодой, из него еще человек может выйти.

— Станет он человеком, когда ты будешь молоко доить из дверной щеколды!

Наступило молчание. Все сидели хмурые вокруг стола, не глядя друг на друга. В стаканах осталась невыпитая водка, казавшаяся мутной при свете сияющего дня, который врывался в окна.

Вдруг Илисие Молдован словно очнулся:

— Дядя Филон, мнение мое такое. Выгоним! Всех! Боблетеков в первую голову! Все они лентяи и мошенники. Да еще нос дерут. Не будем их щадить. Даже я не слыхал, чтобы они хоть когда доброе дело сделали. И Пэтру. Ух, этот Пэтру, до чего зловредный! У него и глаза не как у людей посажены. Свекра своего все наливал да наливал водкой, пока тот не помер. Только ему и могло взбрести в голову обварить свиньям кишки. Выгоним! Против них я прямо сейчас голосую… — Он так расчувствовался, что на глазах заблестели слезы. Умильно улыбнувшись, он мягко продолжал: — А вот Корнела пощадим, ведь он молодой… может, исправится… после свадьбы.

— Илисие, — сказал Филон Герман, поднимаясь и берясь за шапку, — все, что нужно было, я тебе сказал… Думай теперь сам и поступай, как по-твоему лучше. Голова у тебя на плечах есть, я мужик ты тертый.

Попрощавшись, они вышли. Еще в сенях они услышали приглушенные девичьи рыданья, доносившиеся из дальней комнаты.

Около полудня Филон Герман и Илисие Мога шли обратно. Похвастаться им было нечем. Многих из членов бригады не оказалось дома, а жены притворялись, что знать не знают, где их мужья. Филон Герман пытался разговорить их, но они упорно отмалчивались. Из тех, кто был дома, большинство выслушивали Филона Германа, кое-кто признавал, что он прав, ругал правление за то, что оно до сих пор терпело «этих мошенников», но в основном молчали, толком не говорили и лишь под конец невнятно бормотали: «На собрании видно будет». Ни по глазам, ни по голосу никак нельзя было определить, что же думают эти люди.

— Тяжело с моей бригадой, — вздыхая, проговорил Илисие Мога. — Многие доводятся родственниками Флоаре и Боблетеку. И у Пэтру есть свойственники… Не знаю, что и делать, честное слово.

— Мы еще к ним сходим…

— Верно, верно. Нужно сходить.

У них кончилось курево, и они остановились у кооперативной лавки, чтобы купить табаку. Из помещения, над входом в которое был прилеплен кусок оберточной бумаги с надписью карандашом «Петейный отдел», доносились голоса, звон стаканов, смех. За столами было полным-полно народу. Слышались выкрики, перебранка. При виде Филона Германа и Мога все замолчали. Кто-то от неожиданности икнул и, получив по губам от соседа, глухо запротестовал. Дым стоял коромыслом. Лица раскраснелись от выпитого вина. Все удивленно уставились на старика.

— Здравствуйте, люди добрые, — с улыбкой произнес Филон Герман. — Как я вижу, неделя с понедельника начинается. А вы говорите, что нехорошо…

— Хорошо, дядя Филон, почему же нехорошо? Садись, пропусти стаканчик.

— Садись сюда, дядя Филон! Сюда, поближе к моему сердцу! — настойчиво кричал какой-то крестьянин с мутным, блуждающим взглядом. Выбравшись из угла, он двинулся к Филону навстречу, задевая столы и стулья. Смуглое его лицо горело, словно с мороза, и готов он был смеяться или разразиться бранью.

— Это ты, Виорел? Сын Петра Молдована из Коастэ, тебя еще Галкой зовут, и у тебя много ребятишек!

— Тринадцать! — гордо выкрикнул Виорел. — Тринадцать живут, а четверо умерли. — И вдруг он начал плакать: — От тяжелой жизни, с голодухи… — И снова закричал, продолжая, как видно, прерванный спор: — Дурачье! Видали? Люди меня знают. Теперь я не первый встречный на дороге. Я человек. Член коллективного хозяйства! — Он распахнул широкий суман и выпятил свою узкую грудь. — Триста пятьдесят два трудодня я один вот этими руками выработал. Да жена еще двести. Потрудились и заработали. Есть чем детишек кормить. Я теперь зимы не боюсь. Сало на чердаке, мука в ларе. А вы мне, дураки, толкуете, что нехорошо, раньше, дескать, лучше было: не враждовали люди, в мире жили. А мне такого мира не нужно. Я в те времена в работниках ходил. У Иона Боблетека слугой был, у сыновей его и дочек. Слышь, дядя Филон, они говорят, не будем их выгонять, они, дескать, были бедные. Я, значит, слугой у бедных людей был, а? — И Виорел захохотал, хотя из глаз его текли слезы. И снова закричал: — Выгоним! Всех! Корешка не оставим!

— Помолчи, Виорел. Будешь кричать, охрипнешь!

Крестьяне, не решавшиеся вмешаться, засмеялись.

— Пусть кричит, — недовольно проговорил Филон Герман. — Все, что он говорит, — святая правда.

— Почему это правда? — поднялся из-за другого стола чернявый мрачный мужик. Он вовсе не казался пьяным, только его зеленые глаза странно поблескивали. В них горела ярость, которая давно уже, наверно, сжигала его. — Почему это правда?

— Потому, что ворона черная.

Люди захохотали. Хохот прокатился пенистой волной, покрыв собою все голоса. Шутка пришлась по вкусу.

— Почему это Пэтру кулак?

— Да ведь речь про Боблетека шла.

— Боблетек пусть меня поцелует туда, куда солнышко не достает. Мне до него и дела нет, а Пэтру мне родня и не кулак вовсе, раз я это говорю.

— Раз ты говоришь, значит, сейчас вишни поспеют? — Лицо у Филона было такое серьезное, а голос звучал так уважительно, что и святой вышел бы из себя.

— Ты, дядя Филон, не насмехайся, я ведь не шучу. Толком тебя спрашиваю, а ты толком и отвечай.

— Я тебе и отвечаю, дорогой мой. Пэтру — мужик умный и порядочный, хоть куда, только вот не повезло ему в жизни. Взял он замуж девицу и старше себя, и некрасивую. Одно несчастье. Девица богатая, да у нее братья есть, которые досаждают все время. Вот тебе другое несчастье! Умер тесть, осталась мельница. Начал судиться, уйму денег ухлопал, а тут на тебе, явилось государство и национализировало ее. Ну, скажи мне, счастье это? Вступил в коллективное хозяйство, поручили сотню отборных овец пасти, попас на болотистом лугу, заболели и сдохли. Опять несчастье на его голову! Кишки свиноматкам обварил, семнадцать сдохло. Опять несчастье в его горькой жизни! А теперь хотят из хозяйства выгнать. Несчастный человек!

— Дядя Филон, я уже сказал, Пэтру не мошенник какой-нибудь.

— А я чего говорю?

И снова покатился оглушительный хохот. Все хохотали и неистово хлопали в ладоши.

— Заткнись! Не тягайся с дядей Филоном, у него клюв покрепче твоего будет.

— Пэтру — несчастный человек, хо-хо-хо! Ловко сказал дядя Филон. Святая правда.

— Пустим его на волю вольную, а то все ему у нас не нравится.

— Попросим у него портрет, повесим на стенку, чтобы не забыть.

— И музыкантов пригласим.

— Хо-хо-хо, да перестаньте вы, а то помру, хо-хо-хо!

Только несколько человек не смеялись, а мрачно посматривали на Филона Германа. Все они сидели за одним столом, и бутылки у них были едва начаты. Один из них встал и хотел что-то сказать, но другой дернул и заставил сесть на место. Не слышно было, что они говорили, как отвечали, но видно было, что недовольны.

— Пошли отсюда. Много с ними не наговоришь, пока не протрезвеют, — сказал Филон Герман Илисие.

— Пошли, дядя Филон.

Они вышли на крыльцо, оставив за спиной шум голосов и тяжелый табачный дым. Вдруг послышался истошный крик.

— Дядя Филон, Виорела убивают!

За ними бежал молодой крестьянин, чем-то похожий на Виорела. Все трое поспешили назад. Молодой крестьянин, задохнувшийся от бега, рассказывал на ходу:

— Снова пошел разговор про это дело, что нужно кулаков выгнать. А Виорел — уж такой у него нрав, когда выпьет, — кричит, мол, если кто другой их не выгонит, он их своими руками с корнем вырвет, а нужно будет, из села вышвырнет! Кто-то тут и крикни: «Да замолчи ты, несчастный Нетуденег! Вступил в хозяйство, и голос появился, а раньше только и знал, что побираться: то табачку, то стаканчик водки; тихий-тихий ходил. А теперь, гляди ты, людей судишь. Не нравится, что есть побогаче да поумнее тебя!» Виорела словно муха какая укусила, схватил он за горлышко бутылку, поднял ее кверху, да как заревет; «Кто меня назвал Нетуденег? Кто, ну? Высунь нос, я из него лепешку сделаю». Тут-то и навалилось на него человек десять, родня Боблетека да Пэтру, кричат, что научат его, как разговаривать.

Все трое быстро добежали до кооператива и распахнули дверь, в зале столы опустели, народ сгрудился в углу вокруг Виорела, который стоял на лавке и угрожающе размахивал литровой бутылкой. Одни тянулись к нему, желая стащить его вниз, другие защищали его и отталкивали первых. Галдеж стоял невообразимый. Виорел вопил громче всех, потрясая бутылкой:

— Я их вот этой рукой вышвырну!

— Люди добрые, успокойтесь! — крикнул Филон Герман, но никто не обратил на него внимания. Он еще раз крикнул: — Люди добрые! — Видя, что его не слышат, он стал проталкиваться вперед, пока не оказался возле лавки, на которой стоял Виорел с бутылкой в руке. Герман взобрался на лавку рядом с ним и заговорил: — И не стыдно вам? Вы кто — люди или скоты?

Крики смолкли, хотя народ и не утихомирился. В помещении стоял гул голосов. Филон Герман обратился к Виорелу Галке, сыну Петри Молдована:

— А ты чего? Брось бутылку! В голову тебе ударило? Бахвалиться ты умеешь: я, мол, человек. Вижу я, что́ ты за человек.

Маленький в сравнении с Виорелом, Филон Герман гневно смотрел на него снизу вверх.

Виорел недоуменно поглядел на бутылку, которую все еще держал в поднятой вверх руке. Лицо его вспыхнуло. Осторожно поставив бутылку, он слез с лавки и, опустив голову на грудь, медленно пошел к выходу. Все молча глядели ему вслед.

— А вы чего? Идите по домам. Суньте голову в ушат с холодной водой, протрезвитесь! По пьяной лавочке все решить хотите? Как это вас еще земля держит? Вот будет собрание, там и говорите, да только на трезвую голову. А теперь — по домам!

— А ты кто такой, чтобы нам указывать?

— Старый человек, вот кто. У меня волосы седые. — Филон сдернул шапку и обнажил белую как лунь голову. — А у тебя в голове полова. Проспись, тогда все поймешь.

— Дядя Филон, ты дурачка из меня не делай.

— Я из тебя дурачка делаю? Да тот дурак, кто ум пропивает.

— Дядя Филон…

— Помолчи, помолчи, правильно он говорит. Ступай-ка домой подобру-поздорову.

И кто-то стал потихоньку оттеснять незадачливого спорщика к выходу, остальные расступились, давая ему дорогу.

Мало-помалу «Петейный отдел» опустел. С улицы еще доносилась некоторое время брань, выкрики и спокойные голоса, увещевавшие смутьянов.

2

В большом пятикомнатном доме, доставшемся Герасиму от отца лет десять тому назад, в передней комнате собрались люди из бригады Викентие Пынти. Комната эта с двумя окнами на улицу и одним во двор была парадной. На стенах висели иконы и семейные фотографии, и среди них одна очень старая, на которой с трудом можно было различить горбоносого мужчину с пышными усами, испуганно смотревшего куда-то в сторону. Это был Константин Молдован, тот самый, что ездил в Америку. Можно было увидеть здесь и Герасима Молдована, молодого, гордо восседающего на стуле, а слева от него его жену Ляну, тоненькую пятнадцатилетнюю девочку с не оформившейся еще грудью. Она стояла, робко опираясь на плечо мужа. Пониже фотографий висел домотканый ковер с красными и желтыми цветами. Под самым потолком вдоль всех стен развешаны в три ряда глубокие фарфоровые тарелки, расписанные цветами и птицами, каких теперь больше и не делают, доставшиеся хозяину по наследству вместе с домом. В комнате стояли две кровати, застеленные покрывалами, поверх которых, по старому обычаю крестьянских домов в Трансильвании, громоздилось три, четыре, а то и пять подушек. Над кроватями, закрывая стену до самого пола, опять висели расшитые ковры. Собралось в этой комнате человек двадцать, все из рода Молдованов или Колчериу, все близкие или дальние родственники. Были это люди рассудительные, немолодые, одетые с той тщательностью, которая так характерна для жителей этой округи: в широких белоснежных рубахах, высоких барашковых шапках, длинных, до колен, серых суманах. Почти все были в сапогах. Их красные лица, выдубленные ветром и солнцем, походили одно на другое, и не только своим суровым выражением, но и остротой черт и горбатостью носов, которые как-то гармонировали с их ладными, невысокими фигурами. Эти люди были схожи и по натуре: неторопливые, недоверчивые, хозяйственные и упрямые. Они были известны своим трудолюбием, и поэтому Викентие старался заполучить их в свою бригаду. И они тоже ничего не имели против.

Явились все, кто был приглашен, сидели на кушетке и двух лавках вдоль стен, часто мигая уставшими глазами; видно было, что встали рано, не выспавшись. Герасим Молдован сидел за столом рядом с Викентие Пынтей и разливал по маленьким стаканчикам водку. То ли стаканчики вмещали мало, то ли хозяин умел разливать, однако из литровой бутыли, на которой был изображен бородатый Франц-Иосиф, он ухитрился наполнить двадцать один стаканчик. На столе лежали и хлеб и сало с расчетом, чтобы каждому досталось по доброму куску.

Все ждали молча и с серьезным видом следили, как привычно и ловко управляется Герасим толстыми сильными пальцами с маленькими стаканчиками.

Чокнувшись и пожелав друг другу здоровья и счастья, все выпили и неторопливо принялись жевать сало и хлеб.

Наконец Викентие, обращаясь ко всем, спросил:

— Ну, что вы думаете об этом деле?

Все понимающе переглянулись и промолчали.

— За этим я вас и позвал, — продолжал Викентие властным голосом. — Ведь все мы из одной бригады и должны договориться…

Люди сурово переглянулись.

— У нас должно быть одно мнение, — добавил Викентие, несколько смущенный их молчанием.

Все головы повернулись к Аурелу Молдовану. Среди присутствующих он один был безусым, потому что вторая его жена была младше его лет на пятнадцать, и он хотел казаться моложе.

— У всех? У всей бригады, значит? — спросил, улыбаясь, Аурел.

— Да. У всей бригады.

— А почему тогда не всю бригаду собрал?

Люди снова переглянулись, и улыбка чуть тронула их губы. Однако продолжали молчать.

Викентие недовольно покосился на Аурела.

— У меня не было времени созывать всех. Я позвал вас, лучших людей бригады. Вы ее опора.

— Да. Это верно… — проговорил сидевший возле Викентие Герасим Молдован, глядя на пол, настеленный из необычайно широких досок. Белый, блестящий от частого мытья, он был теперь зашлепан мокрыми темными следами сапог и ботинок гостей. Предвидя это, хозяйка заранее убрала половики и ковры. Все ждали, не скажет ли чего-нибудь хозяин, массивный, широкоплечий, с толстым красным затылком, но он отмалчивался, и невозможно было понять, какого он держится мнения. Заговорил снова безусый Аурел Молдован:

— Что верно, то верно. И когда коллективное хозяйство организовывалось, так было, да и потом тоже. Только я спрашиваю, разве одни мы такие? А? Викентие…

— Я ваш бригадир, и я так думаю, — убежденно ответил Викентие, думая, что все будут польщены тем, как он их ценит, но люди только переглядывались и молчали.

— А что, Макарие Поп не опора? — снова спросил Аурел. — Ведь и он из наших, женат на дочери Иосифа Молдована, а мать его — дочь Мэнэилэ Колчериу, который многим из нас, кто здесь сидит, доводился дедом. Камарие со своей женой заработал больше пятисот трудодней. Может, не позвали его потому, что вступил он в хозяйство всего лишь с тремя югарами земли, одной коровой да плугом?

Поднялся одобрительный ропот, закивали головы, зашевелились усы в знак того, что слова эти справедливы.

Викентие молчал и мрачно смотрел на Аурела, который, не опуская лукавых глаз и не скрывая улыбки, продолжал:

— Мы тут подумали, Викентие, кое о чем, и кажется, хорошо сделали, что подумали. На селе разное говорят…

— Что говорят?

— Мы думаем, ты знаешь. Это ты нам должен сказать, ты ведь бригадир. И в ячейке ты состоишь, тебе все лучше известно…

— Что знаю, то скажу.

— Не так, Викентие. Сначала ответь: почему ты нас разделил? Позвал только бывших середняков, а других, вроде Макарие, не позвал.

— Макарие я говорил. Он не согласен.

— С чем он не согласен?

— С этим делом.

— С каким делом? С исключением Боблетеков и Пэтру? Флоари и Корнела? С этим он не согласен? Да ты над нами смеешься, Викентие, а это нехорошо.

Теперь ни Аурел Молдован, и никто из Молдованов, и никто из Колчериу не улыбались. Все недовольно смотрели на своего бригадира, а тот сидел хмурый, кипя от ярости. Но не в обычае Викентие было долго раздумывать.

— Знайте, я добра вам хочу, — раздраженно заговорил он. — Но вижу, что вы мне не верите. Дело ваше. У меня-то в коллективном хозяйстве место прочное, но не все так прочно сидят. Сегодня выгонят Боблетеков, а что завтра будет — неизвестно. Даже я этого не знаю. Мне ячейка поручила рассказать вам, посоветоваться.

— Скажи, Герасим, — обратился Аурел, — скажи, что мы про это думаем.

— Скажу, скажу…

Викентие был удивлен. Он понял, что люди эти все обговорили и ему будет трудно внушить им то, что он обдумывал целую ночь. Выжидая, он обернулся к Герасиму.

— Слово — золото, — начал тот, прокашлявшись и глядя на Викентие несколько вызывающе. — Семью Боблетека и Пэтру выгоняйте. Мы против этого не будем. Для нашего хозяйства они неподходящий народ. Работать не работают, только спекуляцией занимаются. Выгоняйте их. А вот Флоарю и Корнела не троньте. Флоарю и Корнела мы в обиду не дадим. Выгоните их — все выйдем из коллективного хозяйства!

Остальные дружно забубнили:

— Верно, верно…

— Так и будет…

— Правильно!

— Да, да…

Викентие, не ожидавший такого ответа, молчал. В комнате стало тихо. Кто-то закурил, и, словно по сигналу, все свернули цигарки. Комната в один миг наполнилась густым табачным дымом. Викентие не любил табачного дыма, но сейчас не обратил на него внимания.

Неожиданно Герасим продолжил свою речь, но теперь уже глядя не на Викентие, а на своих товарищей, будто ожидая от них помощи:

— И еще одно. На селе поговаривают…

— О чем? — спросил Викентие, думая о своем.

— Да говорят, что сейчас этих выгонят, а завтра-послезавтра другим очередь придет…

— Каким другим? — насторожился Викентие.

— Да таким, — «опоре», как ты говоришь…

— Не темни, Герасим.

— Ты состоишь в ячейке, тебе и знать, что там решают…

— И что?

— Был ли там разговор и про других, что их, значит, потом выгонят?..

— Нет. Не знаю, чтобы про других говорили. На собрании я не был, протокол читал. Там про других не записано. Откуда мне знать, что там обсуждали?

— Значит, не знаешь…

Люди задумчиво переглянулись и вновь задымили цигарками.

— А думаешь как? Может такое быть?

— Не знаю. Откуда мне знать? Ежели сочтут, что нужно исключить, чтобы хозяйство лучше шло, исключат… А я ничего не знаю.

Викентие смотрел на крестьян, будто говоря: «Дурьи вы головы, поймите, что я вам добра желаю!» Может, безусый Аурел Молдован, который закуривал уже третью цигарку, о чем-то и догадался.

— Тогда уж лучше сейчас выйти, — задумчиво проговорил он. — Если они не пожалеют Флоарю с Корнелом, кто знает, что дальше может случиться?

— И впрямь, кто знает…

— Уж лучше сейчас и всем разом…

— Правильно, чего уж лучше…

Люди помрачнели.

— А что будет дальше, когда выйдете? — спросил Викентие.

— Хозяйством заниматься.

— Думаете, получится? Политика-то за коллективное хозяйство, а не вспять.

— Силком нас никто не заставит. Закон не позволит.

— Это правда. Закон есть. Только знаете, как иногда случается? Делается все так, как закон не велит.

— Что ж! И так случается…

Все сидели как в воду опущенные. Это были крестьяне, и они не привыкли думать самостоятельно. Они пользовались понятиями, которые унаследовали от родителей; когда же появлялась новая идея, которая раньше не приходила им в голову, они чувствовали необходимость собраться вместе и вместе искать ответ на новый вопрос. И вот неожиданно их ответ, который они с трудом составили после ночного бдения, породил другой вопрос, и он поставил их в тупик. Викентие, хорошо знавший этих людей, быстро сообразил все это и обрадовался, почувствовав себя снова хозяином положения.

Герасим Молдован решился открыть рот.

— Я вот об чем думал… Им я говорил и тебе скажу… Пойти бы, значит, нам к Тоадеру и попросить Флоарю вычеркнуть и Корнела.

— Почему же это Тоадера? — удивился Викентие.

— А потому, что он секретарь.

— А что он может сделать?

— Все.

— Ничего он не может. У коммунистов все решает партийная организация. А я не думаю, что он и захочет.

— Захочет. Он человек добрый, честный, — поймет. К тому же, когда молодым был, ухаживал за Флоарей. И женился бы, не выйди она замуж.

— Хо-хо-хо! — расхохотался Викентие. — С тех пор много воды утекло, многие камушки обкатались. Про это вы и не думайте. Если б она ему и сейчас нравилась, все равно он бы и пальцем не шевельнул. Только я думаю, что он ее и не любит. Так что напрасные хлопоты.

— Тогда другого пути нету, как только всем нам выходить из хозяйства.

— Есть, — быстро сказал Викентие. — Я тоже думал…

— Говори, Викентие, — тихо и равнодушно, словно обессилев, сказал Герасим.

— Вот что. Вы говорите, выйти из хозяйства… Если так, люди подумают, что и вы тоже враги.

— Мы не враги!

— Правильно. Я-то вас знаю. Но могут подумать, что вы вообще против коллективного хозяйства.

— Ничего у нас нету против!

— Я знаю, я знаю. Потому-то и выйдем все вместе и организуем другое хозяйство.

— Значит, и ты выйдешь?

— Если бригада моя распадется, чего мне там делать? Я с вами.

— Как же это — для хозяйства будет? Так не бывает.

— Бывает. Вот и в России есть села, где два колхоза. Я в районе поговорю. Я товарища Мунтяну хорошо знаю, и он меня знает…

— И Флоарю с Корнелом примем?

— Конечно. Все будет, как мы захотим, может, к нам и другие присоединятся. У нас всего хватает. Земля есть, волы, лошади, работать умеем…

— Да-а-а, хорошо бы… Но подумать надо…

Думали и советовались долго. Люди все были обстоятельные, не спешили. Наступил полдень, а они все толковали. Предложение Викентие пришлось им по нраву, но так как было оно чем-то новым, они поворачивали его и рассматривали со всех сторон, ровно тулуп, что торгуют на базаре, желая, чтобы прослужил он десять зим.

Но Викентие терпения было не занимать, и он старался представить все в самом лучшем свете: волы и лошади хорошие, земля добрая и ее много, рабочие руки что надо — благодать, да и только. Урожай делить не нужно — все вези по своим амбарам! А кто занимается ремеслом, ткет, чеботарит, тот и пряжу, и подметки, и кожу будет получать от государства в первую очередь, всяким беднякам да голодранцам уступать больше не придется. Будут у них и волы, и свиньи, будут у них и деньги. Трактора тоже будут на них работать. Со временем обзаведутся разными машинами. Тогда можно будет и свеклу сажать, и табак, и овощи, денег станет еще больше.

Было уже три часа пополудни, но Викентие все еще не добился вразумительного ответа. Он устал говорить и считать, а Герасим повторял, что дело это, мол, неплохое, стоит его обдумать. Может, они и подадут заявление…

3

В понедельник утром Тоадер Поп встал рано, и, когда вышел из дому, ему показалось, что все для него прояснилось. Он остановился посреди двора и внимательно, словно вернулся из дальнего путешествия, осмотрелся, проверяя, не изменилось ли чего, и удивился неизменности мира: все тот же неподвижный лес, из-под снежной его сермяги торчат черные стволы, белый как лунь хутор, сонные дворы. Над занесенными снегом домами занималось холодное утро. Безоблачное небо, сухой, колючий мороз. Словно злобный пес кружил он, впиваясь в щеки, в голые руки, исторгая слезы из глаз.

Тоадер чувствовал, что София следит за ним из-за занавески. Если бы он обернулся, то увидел бы ее озабоченный взгляд, который нежно, словно теплая шаль, обволакивал его. Но он не оборачивался, потому что жена застыдилась бы, отпрянула от окна и залилась краской, как пятнадцатилетняя девочка. Как всегда.

И все-таки все вокруг стало другим. Что-то сместилось, изменилось — ничтожно малое, незаметное. В привычном течении жизни появилось зернышко беспокойства, и оно мешало ему смотреть по-прежнему, думать как раньше. Ощущение тихой радости от красоты мира исчезло, он больше не думал: «Как прекрасно создан мир, летом — цветут луга, в садах зреют покрытые сизым инеем сливы, к которым даже прикоснуться боязно, — а вдруг растает иней? — огород с капустой и стрелками лука, что так и брызжет соком, только сожми в кулаке; душистый воздух над золотыми нивами; зимой — белый снег, огонь, дружелюбно потрескивающий в печи, старые сказки и нежные песни, что поются почти шепотом; хорошо жить на белом свете, пусть так хорошо и живут все люди». Но теперь ему казалось, что во всем таится червоточина. Мир прекрасен, как румяное яблоко, но изнутри его точит червь; даже в его собственном сердце, в мыслях, которые он выстрадал: за много лет и которые отбирал тщательнее, чем зерно от куколя, даже в них затаился червь. Тоадер вышел на улицу и направился в село. Он окликнул Янку Хурдука, который тут же вышел из дому, застегивая на ходу белый тулуп. Обут был Янку в новые сапоги, которые на каждом; шагу поскрипывали, словно они одни тяжело трудились, неся грузное тело хозяина. Тоадер подумал: «С чего это он вдруг вырядился?»

Они пожали друг другу руки, серьезно, как обычно, пожелали здоровья и обменялись внимательными взглядами.

По дороге Хурдук спросил:

— Что это с тобой было вчера вечером, Тоадер?

— Ничего. Горько мне стало.

— С чего это? Из-за разных глупостей?

— Ты что, глупостями называешь поведение Викентие, Мэриана и Ирины?

— Конечно, а что же еще?

Тоадеру трудно было себе представить, что можно быть настолько спокойным; верно, друг его чего-то не понимает, не отдает себе отчета…

— Ты уверен, что мы их выгоним? Уверен, что их родня будет голосовать против них?

— А как же?

— Думаешь, это так просто?

— Я этого не говорил. Но выгнать мы их выгоним. Кто станет терпеть рядом жуликов?

Лицо Хурдука было как всегда неподвижным, только губы и шевелились, а черные, как уголь, глаза смотрели куда-то вдаль.

Тоадер вздохнул и не ответил. Посреди села они расстались. Хурдук отправился к Аугустину Колчериу, бригадиру третьей бригады, чтобы побеседовать и с ним и с его людьми. Тоадер пошел в правление и поднялся в кабинет Ирины. Она была чем-то взволнована, нервничала, писала на листке цифры и стирала их. Здесь же сидели Ион Мэриан, Пэнчушу, Пантелимон Сыву и тоже нервничали.

Пэнчушу мял свою красивую черную шляпу, купленную за сто пятьдесят леев, которую носил и зимой и летом, стараясь показать, что он куда культурнее всех прочих. Сидя возле Ирины, он больше жевал, чем курил, сигарету и все время твердил:

— Не может быть, не может быть этого…

Ирина, белая как стена, перелистывала страничку за страничкой учетные книжки членов коллективного хозяйства, сверяясь со своей записной книжкой, и хваталась руками за голову:

— Боже, какое мошенничество!

Потом, уронив руки на стол, она в отчаянии воскликнула:

— Люди добрые, да ведь это грабеж! Они нас бесстыдно обворовали!

Пантелимон Сыву сидел, скрючившись на стуле, словно он был во всем виноват, и, глядя в пол, вздыхал:

— Я ж вам говорил, дело нечистое. У них двадцать тысяч трудодней, а у других пятнадцать — шестнадцать тысяч. Уж какие они там ни передовики, и землю зубами обрабатывают, двадцать тысяч трудодней многовато.

— Говорил, говорил! — закричал на него Пэнчушу. — Сказал один разок, да и то будто за тебя кто другой губами шевелил.

— А сколько раз тебе говорить нужно?

— Не настойчиво говорил! Вот что!

— Ты же счетовод, мне-то что…

И Пантелимон безуспешно пытался спрятать свои длинные руки и ноги, втянуть голову в плечи, чтобы его не было видно.

Ион Мэриан нервно курил сигарету, вставленную в длинный янтарный мундштук, стараясь не уронить пепел на свои белые, тщательно отглаженные брюки, и о чем-то сосредоточенно думал. Он не принимал участия в разговоре, и только когда Пэнчушу, нервно улыбаясь, воскликнул, словно обрадовавшись чему-то: «Все запутано, товарищи!» — Мэриан поддакнул: «Да, да…»

Тоадер ничего не понимал, но когда спросил, ему сообщили ошеломляющую новость.

Сравнивая свои записи с книжками учета бригады Викентие, Ирина обнаружила, что количество трудодней у тех, кто не так уж часто выходил на работу, завышено. Когда подсчеты были закончены, Пэнчушу вспомнил, что Викентие и в прошлые годы приписывал трудодни своим работникам. Выяснили, что украдена была почти тысяча трудодней.

— Мы бы и сейчас не заметили, — добавила Ирина. — Да мне чудно показалось, что Маришка, жена Партение Молдована, три недели была в родильном доме, а в книжке у нее что ни день — трудодень. Проверила по своим записям — ничего нет. Заглянула в книжки дочерей Боблетека. Рафила двадцать дней выходила работать в поле, а у нее записано шестьдесят два трудодня. Лучия была двенадцать, а у нее сорок трудодней. Корнелия выходила восемь раз, а записано ей двадцать пять. Сусана совсем не работала, и у нее пятнадцать трудодней. Все ясно: Боблетек — звеньевой, вот он и осчастливил свою семью. Жена Иоакима Пэтру в третьем звене у Ионицэ Молдована, она ни разу не выходила на работу, а ей записано десять трудодней. Жена Герасима Молдована за целый год раз тридцать появлялась в поле, да и то на полдня, а у нее пятьдесят трудодней. В бригаде Викентие наберется человек пятнадцать, которые вовсе не работали, а наработали около шестисот трудодней. Человек двадцать работали спустя рукава, и им приписано около трехсот трудодней за те дни, когда они на работу не выходили. Трудодни эти были вписаны в конце года, а мы на них не обратили внимания.

— Значит, дело это для них привычное. — Пэнчушу был удручен, но вместе с тем и гордился своей сообразительностью. — Теперь-то мы их вывели на чистую воду.

Тоадер выслушал все это, подошел к Пэнчушу и спросил:

— Ион, ты мог бы подсчитать, сколько они разворовали и какой ущерб принесли хозяйству? Сколько стоят все эти приписанные трудодни, пятнадцать сдохших свиноматок, поросята, родившиеся мертвыми, сдохшие овцы, потерянный прирост веса у свиней, которые не прибавляли из-за поноса (здесь нужно подсчитать только стоимость болтушки и картофеля, которые они съели)? А потом вывести, сколько бы пришлось на трудодень, не будь этих подлых дел.

— Подсчитать? — спросил Пэнчушу.

— Можешь или не можешь?

— Как это не могу? Конечно, могу! Через минуту все будет готово.

Пэнчушу вытащил свою книжечку с карандашиком, вставленным в корешок, и показал ее, как какое-то чудо.

— Не надо за минуту, Ион. Сделай за сто минут, за тысячу, но не ошибись ни на грош!

Всех удивило, как прозвучал голос Тоадера. В кабинет он вошел подавленный, мрачный, а теперь, казалось, воспрянул духом. Тоадер сел и в ожидании закурил цигарку.

В комнате стало тихо. Слышался только шелест бумаг, которые перелистывал Пэнчушу, и его монотонное бормотанье: «Пятью шесть — тридцать, ноль пишем, три в уме». Подсчеты заняли много времени. Пэнчушу весь ушел в работу: хмурился, облизывал губы, шептал: «Теперь проверим: семь плюс девять — шестнадцать, шесть пишем, один в уме». Глаза его блестели, он был горд, что ему доступно такое, к чему многие даже и прикоснуться боятся. Но он, Пэнчушу, считал себя математиком («меня мать родила для счетного дела»), когда ему приходилось делать подсчеты, глаза его загорались, он, казалось, сиял, так распирала его гордость, что он умный, любую задачку решить может. Но сейчас, тщательно подсчитывая стоимость трудодня, он испытывал особенно сладостное чувство: совершалась месть, о которой он давно мечтал. В молодости его много раз обманывали и прижимистые хозяева, и ловкие перекупщики, и сборщики налогов, а теперь он распутывал хитрые плутни своих давних врагов («Ого, я вам покажу! Не беспокойтесь!»). Удовлетворение столь ясно было написано на его лице, что Сыву шепнул Мэриану на ухо:

— Ему можно усы поджечь, он и то не заметит.

— Угу, — ответил Мэриан, но не засмеялся, хотя шутка ему понравилась. Он был расстроен, прикинув, что он и его жена работали не покладая рук и заработали семьсот трудодней, — убыток для них был куда больше, чем для тех, у кого трудодней было мало; по грубым подсчетам выходило около пяти мер, то есть целый мешок зерна. А мешок зерна — это большое дело для семьи, где куча маленьких ненасытных ребятишек. А ведь еще и картофель, и сено, и солома, и сахар, и деньги — все это у него отняли, украли. «На посмешище меня выставил, — думал Мэриан про Пэтру. — Он меня обкрадывал, а я его защищал». Потом Мэриан вспомнил, что Пэтру его родственник, двоюродный брат, и ему вдруг показалось, что Пэнчушу выводит теперь все эти цифры просто для того, чтобы обморочить людей, склонить на свою сторону. «Если Пэтру и мошенник, то не до такой же степени». И опять его охватило возмущение: какую нужно иметь наглость и бесстыдство, чтобы целое село обмануть! И попробовал представить себе, с каким видом, если все это правда, встанет он на собрании и скажет: «Пэтру нельзя исключать, он — середняк!» И ему опять хотелось надеяться, что Пэтру ничего особенного не делал. Конечно, обман был. Ирина, Тоадер и все остальные не будут врать и возводить напраслину, но, может, найдется какой-нибудь выход, чтобы выделить Пэтру из этой шайки, иначе позор падет на весь их род. Если бы можно было собрать тайком всех родственников, выспросить у Пэтру, дать ему хорошую взбучку и заставить вернуть все, что он утаил, или сложиться и возместить убытки, но только так, чтобы в деревне не узнали, что в роду их завелся негодяй. Поэтому-то он и молчал, сидя в углу и размышляя.

Пока Пэнчушу считал, облизывая губы и потея от напряжения, комната наполнялась дымом, потому что не курила одна Ирина. Пэнчушу зажигал одну сигарету за другой. Закурив, он делал несколько затяжек и клал ее на край стола, где она и лежала, пуская синюю струйку дыма. Когда сигарета догорала до конца, Ирина осторожно брала ее и бросала в большую чугунную пепельницу, стоявшую посреди стола. Пэнчушу брал другую сигарету. Наступил полдень, Сыву отправился в кооператив за табаком и сигаретами, а Пэнчушу все считал без устали.

Часам к двум Пэнчушу закончил подсчет и провел три жирных черты под длинной колонкой цифр. Вытерев потный лоб и подняв глаза, он торжествующе улыбнулся.

— Сам министр не сделал бы лучше…

— Посмотрим, что показывают расчеты, — проговорила Ирина.

— Подсчет! Проклятый подсчет! — нахмурился Пэнчушу. — Я все подсчитал: и фасоль, и солому. Чтобы вам стало понятно, я зачитаю несколько цифр. Ущерб хозяйству от гибели овец (молоко, брынзу, сыр, которые от них можно было бы получить, я не подсчитывал), свиноматок, поросят от больных свиней, которые не давали привеса, составляет самое малое двадцать пять тысяч и сто леев, а то и больше. Благодаря приписке 931,25 трудодня они украли три с четвертью тонны зерна, две с половиной тонны кукурузы, полтонны сахару и шестнадцать с половиной тысяч леев. Например, Ион Мэриан, который выработал с женой шестьсот восемьдесят три трудодня, потерял сорок кило зерна, двадцать шесть кило кукурузы, пять с половиной кило сахара, 546 леев и 40 бань деньгами… Ты, Сыву, хочешь знать, сколько у тебя украли?

— Конечно, хочу, черт подери. Буду хоть знать, за что им башку проламывать. — И он угрожающе поднялся во весь свой гигантский рост, сжав кулачищи.

— У тебя сколько трудодней?

— У меня, у жены и у Кэтэлины, старшей дочки, шестьсот тринадцать с четвертью. Почти как у Мэриана.

— Значит, шестьсот тринадцать, запятая, двадцать пять сотых.

— Точно так, как ты говоришь.

— Сейчас подсчитаю.

— Не надо, не считай, — сказала Ирина. — У тебя украли почти столько же, сколько и у Мэриана.

— Нет, уж я подсчитаю. Пусть знает точно.

— Он точно знает, что его обокрали. Этого достаточно. А ты, Мэриан, еще говоришь, что выгонять не надо. Пусть себе воруют. Да?

— Я не говорил, что выгонять не нужно. Я про Пэтру говорил… Может, он и не замешан в этом деле…

— Конечно, он-то ни в чем не виноват… Бедняжка! — Ирина вложила в это слово столько презрения и отвращения, что Мэриан опустил глаза, словно речь шла о нем самом.

Тоадер Поп, который все это время молчал и о чем-то думал, поднялся.

Ирина поразилась, увидев, как стремительно он вскочил. Уголки губ у него подрагивали, будто сдерживал он улыбку. Она тревожно посмотрела на Тоадера, а тот подмигнул ей, как бы говоря: «Не беспокойся, это дело мы доведем до конца».

— Пэнчушу, — прозвучал спокойный бас Тоадера, — проверь-ка еще разок…

— Я по три раза проверил каждую колонку. Отвечаю головой.

— А ты проверь четвертый. Я ведь буду отвечать.

Пэнчушу взглянул на него и перестал возражать.

— Хорошо. Проверю.

— А потом дашь мне бумажку.

— Зачем она тебе?

— Тоже хочу посчитать.

— То есть… проверить…

— Да, проверить.

— Значит, не доверяешь мне? — нахмурился Пэнчушу.

— Эх, Пэнчушу, да ведь отсюда распутывается весь клубок… Проверь еще раз.

— Хорошо.

— Друзья, вот о чем хочу я вас предупредить, — продолжал Тоадер. — Пока об этом никому ни слова.

— Почему же это?

— Все село переполошится. А зачем? Ведь не вся первая бригада жулики. Может, и Викентие не так уж виноват. Он себе и своей родне ни одного трудодня не приписал. Может, он не понял, что и его обкрадывают. Нужно с ним переговорить, узнать, откуда все это пошло, а после и с людьми разговаривать.

— Вот еще! — крикнул Сыву с несвойственной ему запальчивостью. — Я пойду и набью морду Викентие, и Боблетеку, и всем, кто не работал, а трудодни получал.

— Так прямо и пойдешь? — спросил Тоадер.

— Я им покажу! — ревел Сыву, размахивая длинными руками. — Я их в порошок сотру!

— Не сотрешь, братец, — проговорил Тоадер, подходя к нему и кладя на плечо руку. — Лучше сядь, закури и подумай.

Сыву удивленно взглянул на Тоадера, сел, но все еще кипятился:

— Чего это мне думать? Они же воровали! Я работаю, а они пенки снимают? Не позволю!

— Погоди, Сыву, успокойся, — сказала Ирина. — Все будет так, как мы решим. Решим их бить, пойдем все вместе. И я тоже пойду.

Сыву расхохотался, засмеялись и остальные.

— Договорились? Будем думать все вместе, будем держать совет, а пока суд да дело — молчок. Согласны?

— Согласны! — дружно поднялись руки, будто при голосовании. Лица у всех были хмурые.

— И ты согласен, Мэриан?

— А почему бы мне не быть согласным? — недовольно отозвался тот. — Раз я середняк, так…

— Ты не середняк, а член коллективного хозяйства, — резко отозвался Тоадер.

— Это верно. Согласен я, — тихо и задумчиво ответил Мэриан и снова замолчал.

4

Часов около двух Тоадер Поп и Ион Пэнчушу вошли в комнату партийной ячейки. Вслед за ними явились Филон Герман и Янку Хурдук, которые ходили по селу и беседовали с крестьянами. Вид у них был не очень-то довольный. В комнате их уже дожидался Иосиф Мурэшан. Дыша на руки и притоптывая ногами, он с улыбкой спросил:

— Вы что, дрова экономите, товарищи дорогие?

— Затопим, — сердито буркнул Филон Герман.

— Лучше поздно, чем никогда, — пошутил Мурэшан.

— Верно! — ответил еще более сердито Филон.

Хурдук принес охапку дров и свалил их возле печки. Развели огонь. Все уселись на скамью, поглядывая на Мурэшана, будто видели его в первый раз. Он уже принял свой обычный равнодушный вид и сидел, терпеливо дожидаясь начала собрания.

— Ты давно тут? — спросил Тоадер Мурэшана.

— Да около часа.

— А Викентие не заходил?

— Был, да сказал, дела у него. Придет попозже.

— Хорошо. Подождем.

Помолчали. Мурэшан, который места себе не находил, начал издалека:

— Тоадер, люди волнуются…

— Из-за чего это?

— Из-за того, что кулаков исключать будем. Из-за нашего решения.

— Неужели волнуются? — Тоадер с любопытством взглянул на Мурэшана, будто никак не мог поверить, что перед ним сам Иосиф Мурэшан, на губах его появилась легкая усмешка.

— Или не веришь? — спросил Иосиф, тоже улыбаясь.

— И верю и не верю. А ты с людьми говорил?

— Говорил.

— С кем? — Тоадер опять взглянул на Мурэшана, да так, что тот потупился: никогда Тоадер не казался ему умным, а теперь вдруг смутила мысль, что Тоадер, быть может, куда проницательнее.

— Со многими! — ответил Мурэшан и, меняя разговор, добавил: — А ты?

— Говорил.

— С кем?

— Со многими. — В уголках рта у Тоадера вновь появилась загадочная улыбка. А может, она загадочная потому, что Мурэшан никогда не видел, как Тоадер улыбается. «Ни разу в жизни не видел, — подумал Иосиф. — Просто черт, а не человек».

— И что же они говорили? — спросил он.

— Говорили: хорошо! И я не заметил, что они встревожены.

— Да, да. Конечно. — Мурэшан засмеялся. — Понятное дело — не все волнуются. Большинство-то за.

— За что?

— За исключение кулаков. Давно бы нужно это сделать… Да вот, не сделали…

«Или дурак, — подумал Тоадер, — или совсем бессовестный, неужто не понимает, что его сюда и вызвали спросить, почему давно не сделали? Или он прикидывается?»

В печке трещало, огонь жадно лизал сырые дрова. Все курили, поглядывая через окно на улицу, где сиял безоблачный день. Дым из труб тянулся вверх и быстро таял в синем небе. Видно было, как куда-то торопились крестьяне, надвинув на глаза шапки и подняв воротники. Издалека, с холмов, доносились крики и смех ребятишек, катавшихся на санках. Порой яростно лаяла собака, но мороз быстро загонял ее в конуру.

Иосиф распахнул тулуп. В комнате стало жарко, лицо его покрылось испариной. Он отдал бы что угодно, лишь бы узнать, зачем его вызвали. Он спросил об этом Пэнчушу, когда тот зашел к нему вчера вечером звать на собрание, но он, против обыкновения, только буркнул: «Организационные вопросы». «Ага!» — отозвался Мурэшан и больше не допытывался, а теперь жалел. Жизнь научила Мурэшана быть предусмотрительным, он старался все обдумать заранее, подобрать слова, настроиться на нужный лад. До прихода Викентие у него было время, однако разговор с Тоадером ничего ему не прояснил. Он искоса взглянул на Тоадера — сидит себе задумчивый, спокойный. Или Тоадер и впрямь умнее, чем он думал, или действительно ничего серьезного не произошло, и вызвали его только для того, чтобы посоветоваться, а может, Тоадер как новый секретарь стремится показать свою активность и инициативу. Мурэшан было рассмеялся, но тут же подумал, что лучше этого пока не делать.

В ожидании Викентие Тоадер не раз испытующе поглядывал на Мурэшана. Тот сидел на лавке, располневший, обмякший, заплывший жиром. Тоадер с удивлением рассматривал его — неприятное лицо, кривой нос, лохматые брови. Ему казалось, что Мурэшан только теперь стал таким уродливым, что раньше он был лучше. Он хотел думать о нем без всякой предвзятости, и не мог. «И что может в нем нравиться? Две жены его бросили, сбежали. Живет нелюдимо на краю села. Даже собаки не держит. Друзей у него нет и никогда не было. Любовницы тоже. Ни с одним человеком никогда стаканчика не пропустил. Единственное его удовольствие — свиней колоть, когда позовут. Схватит свинью, зажмет между колен и одним ударом ножа прикончит, а потом, довольный, смеется, глядя, как в таз стекает кровь». Представив себе все это, Тоадер ощутил тошноту. Что у Мурэшана может быть на душе? Как он оказался в партии, если никого не любит? Он только смеется, хотя сам не весел, говорит без удержу, а слова толкового не услышишь. Что он за человек? Сорок лет в селе прожил, а никто на этот вопрос не ответит. «Болтун, — определил Филон Герман, — и отец его таким был. Глотка большая, сумка пустая. Но чего его судить, как-никак наш товарищ». — «А если он самая распоследняя свинья?» — «Может, по глупости он все это натворил? — вставил Хурдук. — Завтра увидим. Выведем на чистую воду, если бандит». (Таков уж этот Янку — ничего не боится и всегда спокоен.) А держится Мурэшан, будто ничего его не касается. Но как ворона ни перекрашивай перышки, все равно по клюву узнают. А если она клюв под крыло спрячет?

«Вот бы хорошо, — думал Тоадер, — если бы человек так был устроен, что не мог бы скрывать свои мысли. Взглянул на него — и сразу распознал. Тогда не было бы несправедливости. Негодяев держали бы в загоне на краю села, бросали им, как зверям, пищу, а детей и близко не подпускали. Когда-то человек, может быть, и не умел таиться, да давно это было, так давно, что и старики не упомнят. Потом невзгоды заставили его запрятать свои истинные мысли поглубже и показывать себя не таким, каков он есть. Может, снова наступит время, и станут люди ясными, как свет солнца. Но пока человека нужно понимать по его делам. А дела не всегда освещены ярким дневным светом. Некоторые, как плесень в погребах, любят темноту, только во тьме распускают свои ядовитые бледные цветы. Как же с ними-то быть? Как найти их? Правда, ничего в мире не проходит бесследно, даже птица, летающая в поднебесье, присаживается на ветку и теряет перо…»

Тоадер подошел к окну и взглянул на дорогу. Он увидел Викентие, который торопливо шагал, закутавшись в полушубок, в большой черной шапке, обмотав шею толстым шерстяным шарфом. Шел он быстро, не глядя по сторонам, едва кивая попадавшимся навстречу людям. «Какой стал, — подумал Тоадер, — растолстел, хорошо одет, держится надменно».

Викентие не вошел, а ворвался в комнату, широко распахнув дверь, чтобы все его видели, хоть и знал, что, кроме пяти человек, его поджидающих, никого нет.

— Товарищи, извините за опоздание, но у меня дела в бригаде. Сами знаете: готовимся к весенней посевной кампании…

— Заботливый мужик Викентие, ничего не скажешь, — ухмыльнулся Мурэшан.

— Заблаговременно подготовиться — это правильно, — проговорил Филон Герман, выбивая пепел из трубки. — Нужно, чтобы и другие брали пример с Викентие.

— Не мешало бы, — откликнулся Викентие, — если бы все пример брали.

— Неплохо бы, — сказал Иосиф Мурэшан, обнажая большие редкие зубы, пожелтевшие от табака. — Все бы тогда шло как по маслу.

Викентие пренебрежительно на него глянул.

— Уж ты в этом понимаешь… — и обернулся к Тоадеру, сидевшему за столом, застеленным красной скатертью. — Что ж, начнем собрание, а то время дорого…

— Начнем, — буркнул Тоадер и, недоуменно посмотрев на Викентие, спросил: — Говоришь, подготовку к весне начал, а по какому плану?

— По моему плану!

— Вроде бы нужно прежде с Ириной поговорить…

— Ничего, я ей свой план покажу, не беспокойся.

— Конечно, надо показать, — улыбаясь, подтвердил Мурэшан, — она председатель. Она план утверждает.

— Да, председатель, — пробормотал Викентие.

— А ты только о весенней кампании советовался с бригадой? — спросил Тоадер. — Речь вроде о другом шла. Тебе же поручено было от партийной ячейки.

— И об этом говорил.

— И что люди сказали?

— Что дело это доброе. Да ты за мою бригаду не беспокойся.

— Хорошо. Теперь перейдем к повестке дня. Мы вызвали тебя, Мурэшан, чтобы кое о чем спросить. А ты нам отвечай положа руку на сердце.

Мурэшан удивленно поглядел на Тоадера, потом на всех остальных по очереди, но увидел только застывшие лица, на которых ничего нельзя было прочесть, кроме ожидания. Нервная дрожь пробежала у него по спине, словно за шиворот упала холодная капля.

— Спрашивайте, я отвечу, — тихо проговорил он.

— Мы, — начал Тоадер, тщательно подбирая слова, — прочитали все протоколы наших партийных собраний за три года…

«Когда это они успели их прочитать!» — подумал Мурэшан. Да всех и не могли прочесть. Часть у него дома, а часть затерялась.

— И вот что мы поняли. Три года назад Георге Колчериу уехал в партийную школу, потом стал работать в области, Ион Поп был избран в бюро райкома, а ты на его место секретарем. И хотя от нас ушли самые способные люди, наша партийная организация не ослабела. И не могла она не знать, как проводить линию партии. Из протоколов нам стало ясно, что много раз и на многих собраниях поднимался вопрос о кулаках. Однажды и ты ставил этот вопрос…

— Ставил, — подтвердил Мурэшан. — Это очень важный вопрос.

— Правильно. Но мы не поняли, и невозможно это понять, почему ты раньше не сделал того, что теперь делаем мы. Иначе говоря, почему при тебе не было принято решение?

— И как это получилось? — задумчиво пробормотал Мурэшан.

— Об этом мы тебя и спрашиваем, ведь ты был секретарем.

— Конечно. Вы и должны меня спрашивать и даже можете привлечь к ответственности.

— Понадобится — и к ответственности привлечем.

— Привлеките меня, товарищи, будьте беспощадны, если я виноват.

— Вот мы и хотим выяснить, кто виноват?

— Правильно, товарищи. Давайте обсудим, посмотрим, кто виноват… — Мурэшан покраснел от возбуждения. Казалось, он больше всех рад, что найдут, накажут виновного. Говорил он быстро, не задумываясь. — Обсудим, посмотрим, каждый откровенно выскажет свое мнение, как это заведено между коммунистами. Виновный пусть отвечает…

— Ты, Мурэшан, был до сих пор секретарем, — прервал его Тоадер Поп. — Ты знал, что вопрос этот наболевший, что в хозяйстве есть кулаки…

— Правильно, товарищи, знал…

— Почему не отложил в сторону все другие дела?

— Правильно, товарищи, не отложил. Были и другие дела, и я их не отложил, потому что секретарь должен заниматься всеми вопросами.

— В первую очередь самым важным.

— Конечно, прежде всего самым важным…

— И добиваться его разрешения…

— Конечно, добиваться… — незамедлительно откликнулся Мурэшан.

— А ты, Мурэшан, — тихо сказал Тоадер, — не добивался.

— Не добивался, товарищи. Верно! Не добивался я. Ошибся. Не отдал себе отчета. Не оценил обстановки. Потонул в мелочах. Утратил перспективу. Не посмотрел на положение дел как коммунист. Ошибся. Вы правы и должны привлечь меня к ответственности.

— Мы хотим знать, почему ты ошибся, почему не отдавал себе отчета?

— Конечно. Так и должно быть. Спрашивайте меня. Причины? Конечно, есть и причины. Да, товарищи. Спрашивайте меня…

— Мы тебя уже спросили.

Мурэшан не ответил. Недоумевающе смотрел он на Тоадера, будто не понимал его. Тоадер спокойно стоял перед ним и ждал. Все напряженно следили за их разговором. Мурэшан весь сжался, опустил глаза и выдавил:

— Не знаю, товарищи. Честно говорю, сам не понимаю, как выпустил вожжи…

— Надо бы знать.

— Конечно… Товарищи! Помогите мне! Спрашивайте! Критикуйте! Не щадите. Будьте принципиальными.

— Вот мы и спросим, если ты так просишь. Ты помнишь, как Теофил Обрежэ ускользнул от суда?

— Он не ускользнул, товарищи! Все зерно у него было уже конфисковано. Что я мог? Если бы не закон, придушил бы его собственными руками…

— Под суд ты его мог отдать? И его бы осудили.

— Суд был, товарищи. Зерно у него конфисковали.

— Зерно конфисковали, а суда не было. Припомни!

Мурэшан растерянно поглядел на Тоадера.

— Как не было?

— Не было, — отрезал Тоадер, глядя ему прямо в лицо.

Остальные подтвердили:

— Нет. Не было.

Викентие весело расхохотался:

— Чего удивляешься, Мурэшан. Ты так торопился, что через лошадь перескочил…

— Товарищи, это невозможно! — отчаянно завопил Мурэшан. — Подумайте сами! Я хотел поразить Обрежэ в самое сердце! Я хотел его уничтожить! Как он мог так легко отделаться?

— А вот отделался! — процедил Тоадер, не сводя глаз с Мурэшана, который извивался, как червяк.

— Слышишь, Мурэшан, Викентие правильно сказал. — хмуро пробурчал Филон Герман.

— Хочу и я кое-что спросить, — нарушил свое молчание Хурдук.

— Спрашивай.

— Насколько я знаю, Обрежэ тебе доводится дядей. Он двоюродный брат твоего отца. Так это? Скажи!

— Товарищи! — воскликнул Мурэшан, побледнев и вскочив, будто его пружина подбросила. — Как вы можете думать? Он эксплуатировал! Меня! Отца! Издевался над нами. А теперь простить? Ему простить? Да еще помогать ему? Скажите мне слово — и я убью его, убью на месте! Скажите, и я сожгу его!.. — Он обмяк и шлепнулся на лавку, рыхлый и толстый. — Товарищи, мне больно, что вы так думаете обо мне. Можете сказать, что я дурак, оказался не на уровне, но только не это. — Он снова вскочил и закричал: — Я с ума сойду, если будете подозревать меня, так и знайте. Я не позволю! Я тоже сознательный, товарищи!

Мутные глаза его блуждали, сизое лицо перекосилось. И все же Тоадер ему не верил и продолжал смотреть холодно, испытующе. Крикнуть Мурэшану в лицо: «Врешь!» — он не мог: не было доказательств. Одни подозрения, а подозрения — еще далеко не истина.

Хурдук с присущей ему невозмутимостью продолжал:

— Ну а земля, которую он записал на твое имя?

Мурэшан повернул к нему перекошенную физиономию, но тут же умильно изогнулся дугой:

— Пожадничал я, товарищи! Это верно. Судите меня. Выгоняйте из партии. Делайте, что хотите. Это я признаю. Я совершил жестокую ошибку. — Мурэшан сел и закрыл лицо руками.

— Ты помог Флоаре Обрежэ и Корнелу вступить в хозяйство?

— Жалко мне их было, — отвечал Мурэшан, не поднимая головы. — Пришла она ко мне, плачет. Я ей поверил. Не подумал, что она змея, гадюка подлая. Я думал о ее тяжелой жизни в кулацком доме. Поверил ей, но ошибся. Все от жалости, от добросердечия. Каждый может ошибиться. У человека ведь есть и душа и сердце.

«Жалость? Доброта? Как его уличить, что он врет? Правда, он как-то помог Викентие и Хурдуку тоже, когда они послали ребятишек в школу в Тыргу-Муреш. Он мог об этом сейчас и напомнить, что отвез их, нашел квартиру, записал в школу, ходил покупать книжки, одежду. Хоть и не веришь в его жалость, но как сказать: «Нет у тебя жалости!»?» — думал Тоадер.

— Как ты мог пожалеть кулака? — Вопрос Филона Германа прозвучал по-отцовски сурово, с укоризной.

— Я считал, что Флоаря не кулачка. Я думал, что проклятый, подлый старик держал ее как служанку. Так и она мне говорила. Я-то ведь знал, что Обрежэ ее эксплуатировал. Ошибся я, не вник…

— Надо было вникнуть.

— Конечно, надо было вникнуть. Правильно. Но я ее пожалел…

— Дальше, Мурэшан. Когда дела в коллективном хозяйстве шли плохо… Помнишь?

— Помню, товарищ. — Он снова вскочил, как встрепанный. — Вы же знаете, было тогда общее собрание, и решили сменить руководство. Так и сделали. Да, так и сделали. Теперь в хозяйстве все хорошо. А когда выгоним этих, еще лучше будет…

— Можно было это и раньше сделать, Мурэшан.

— Правильно! Можно было… — подтвердил он и, немного подумав, уверенно добавил: — Да, да. Можно было. Очень даже можно было… — Он поднял голову и смущенно улыбнулся: — Я боялся поторопиться. Район, сами знаете, дал такую линию, чтобы воспитывать людей, учить, будить инициативу… Сами знаете… Первичная организация, она, знаете, больше проводит линию политическую… Да. Политическую… Вот я и думал, что руководство само это сделает, правление то есть… Разве не так? А вы как думаете?

«Как быть? — спрашивал себя Тоадер. — Он словно налим под корягой. За что его ухватить, за что вытащить, когда даже хвост не торчит?» Тоадер понимал, что товарищи его не доверяют Мурэшану, чувствуют, что он врет, и тоже теряются перед этой ложью, раскрашенной под правду. Он смотрел на Мурэшана, сидевшего напротив него и говорившего как будто очень искренне. И тут, оттого что все сомнения миновали, Тоадер сказал про себя: «Подлец! Много ума у тебя, да плохо ты им пользуешься!» — а вслух сдержанно проговорил:

— Ты прав. Здесь всякий мог бы ошибиться.

Тоадер замолчал, испытующе вглядываясь в сизое лицо Мурэшана, в его мутные глаза.

— Не знаю, товарищи… Не знаю, что бы сделал другой на моем месте… Зачем мне увиливать от ответственности? Факты показывают, что я ошибся, и вы должны меня строго осудить, по-товарищески помочь мне, дать взыскание…

— Еще вопросы есть у кого-нибудь? — спросил Тоадер.

Никто не ответил. Все молчали, думали, лица у всех были мрачные, глаза хмурые.

— Тогда приступим к обсуждению, — предложил Тоадер. Он был совершенно спокоен, потому что сомнения его рассеялись. Он понял, что за человек перед ним, и успокоился.

— Кто хочет высказаться?

Поднялся Викентие и, улыбаясь, громко заговорил:

— Все ясно, товарищи. Плохо он руководил партийной организацией. Многого не понимал. От его руководства был только вред. Предлагаю исключить Мурэшана из партии.

— Так. Исключить, — раздельно произнес Филон Герман. — А за что? За глупость, да? За глупость — это легко. Только тогда мы и себя исключить должны, ведь мы его выбрали секретарем. Глупым тот бывает, кто сам себя объедает, но еще глупее тот, кто все другому отдает. Так или не так? Сначала нужно доказать: по глупости это или намеренно?

— Было ли это намеренно, доказать невозможно, — проговорил Тоадер Поп. — Пока невозможно.

— Значит, исключать было бы неправильно, — сказал Пэнчушу с тайным сожалением.

— Да, неправильно, — подтвердил Тоадер.

— У меня есть предложение, — решительно заговорил Хурдук. — Дадим ему выговор, пусть он даже все по глупости это сделал. И будем дальше расследовать… Запросим райком, посмотрим еще раз его биографию, проверим рекомендации, да и его самого еще спросим… А потом уж вынесем решение.

— Таково и мое мнение, — присоединился Тоадер.

— И мое! — поддержал Филон Герман.

— Дело ваше, — сказал Викентие. — Я бы исключил и не ломал больше головы. Вот мое мнение!

— Ставлю, товарищи, на голосование, — объявил Тоадер. — Кто за выговор, с тем, чтобы продолжить расследование?

Викентие воздержался, остальные проголосовали «за».

5

Тоадер Поп остался один. Он хотел еще раз перечитать протоколы заседаний, особенно сегодняшнего. Хурдук заявил: «Мне еще нужно кое с кем поговорить». У Пэнчушу и Филона Германа были дела в коллективном хозяйстве. Викентие и Мурэшан вышли вместе.

Смеркалось. Погода стояла ясная, безветренная. Село затихало, готовясь отойти ко сну.

Тоадер Поп сидел при свете лампы и читал. Он читал и думал только об одном человеке, о Иосифе Мурэшане. Читал и искал его между ровных строк, выведенных рукою Филона Германа, видел его на каждом из собраний, слышал, как тот говорит, а иногда чувствовал, что тот думает. Теперь Тоадер больше не сомневался, что знает его, и знает хорошо. Теперь нужно было только содрать серую кору и обнажить гнилую сердцевину дерева: тогда будет достаточно легкого толчка плечом, и оно бесшумно упадет, превратившись в труху. Такова судьба гнилых деревьев, которые не годятся даже на дрова.

Было уже поздно. Тоадер запер бумаги в шкаф, потушил лампу, дважды повернул ключ в замке входной двери и, не торопясь, отправился домой, мурлыкая песенку.

Пересекая главную улицу, он увидел идущего ему навстречу человека, который показался Тоадеру знакомым. Тот торопился, делая широкие шаги, размахивая руками, и направлялся прямо к Тоадеру.

Тоадер остановился, разглядывая его. Узнав Корнела, он вздрогнул. Поравнявшись с Тоадером, тот повернул к нему хмурое лицо, на котором застыла злобная гримаса, поздоровался и пошел дальше.

Тоадера охватило волнение. Зазнобило, будто от холода, он прошел несколько шагов, остановился и невольно обернулся, чтобы посмотреть на Корнела. Тот тоже остановился шагах в пятидесяти от Тоадера и погрозил ему кулаком, потом круто повернулся и пошел по дороге, яростно меряя ее огромными шагами.

Несколько мгновений Тоадер смотрел ему вслед, испытывая боль от давних воспоминаний, погребенных во мгле. Он никак не мог вспомнить, у кого была такая же гордая походка, кто это так же легко нес свое сильное крупное тело. Голос Корнела тоже напоминал ему чей-то знакомый густой бас. Нет, никак не мог вспомнить Тоадер: кого же напоминал ему Корнел?

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

1

София следила за Тоадером из-за занавески. Она видела, как он остановился посреди двора, огляделся. На мгновенье перед ней мелькнул его красивый профиль, и она радостно подумала, что этот мужчина ее муж. Потом Тоадер вышел за калитку и размашистой походкой сильного человека направился в село и вскоре скрылся за поворотом. А София все стояла у окна и из-за занавески смотрела ему вслед.

Много времени прошло, прежде чем она принялась за хозяйственные дела, которых у нее было немало. Всю свою душу вкладывала она в бесконечные заботы о доме, о порядке и чистоте, вкусной еде, теплой и мягкой постели. В самые юные годы мечтала она о собственном доме, видела, как стоит у чугунной плиты, помешивая подливку из муки и сала, или через трафарет наводит затейливый рисунок на ослепительные, только что побеленные стены. Выйдя замуж, она жила сперва в тесной хибарке, где поддерживать чистоту было сущим мученьем: постоянно нужно было белить комнату, протирать украшавшие стены тарелки, так как печка дымила, все покрывалось сажей и копотью, чуть ли не каждый день приходилось стирать белье, мыть окно, дверь. Потом они перебрались в этот старый дом, где раньше жил дядя Тоадера. София почувствовала себя счастливой, потому что у них теперь была и комната и сени, а дым от печки коптил стены только в сенях. Потом у нее родился Ион. Думая о нем и о будущем, они пристроили к дому еще одну комнату из самана. Эта комната понадобится им в старости, потому что Ион подрастет и наступит время, когда он приведет в дом невестку. Но время это не наступило и не наступит никогда, потому что сын их умер, и они остались одни.

В своем доме София завела строгий порядок. Комната Иона, так она называлась раньше, так называлась и теперь, выходила окнами в сад и предназначалась для гостей. В ней никогда ничего не сдвигалось с места, София выносила только подушки, тюфяк, шерстяное одеяло, ковры, выбивала их и проветривала.

Снимала со стен тарелки и фотографии и, перетирая их одну за другой, погружалась в воспоминания.

Тоадер и София жили в комнате, выходившей на улицу, где она сейчас и суетилась, готовя обед. Комната эта была меньше первой, пониже, не такая светлая, с чуть прогнувшимися балками. Вещей в ней было немного: чугунная печка, на которой стояло теперь два обливных горшка и чугунок, над печкой полка с посудой, перед окнами, глядевшими прямо на дорогу, стол, деревянная скамья и два разномастных стула, в углу — кровать. Чистая и мягкая постель стояла незастеленной: через несколько минут София вынесет ее на завалинку, чтобы проветрить на морозе и солнце.

Перебрав фасоль, София положила ее намокать в чугунок с водой и стала собираться в село. Надела широкую, в сборку, коричневую юбку, черную бархатную безрукавку и расшитую цветами душегрейку. На ноги она обула новенькие сапожки, которые неделю назад купил ей Тоадер, получив расчет за трудодни. София взяла немного денег, что хранились в горшке на полке, и отправилась в село купить уксусу, соли и керосину. Нужно было бы купить и кое-что из одежды, полотна на рубашки и наволочки, но об этом надлежало сперва посоветоваться с Тоадером.

Черный шерстяной платок София подвязала по-старушечьи под подбородком. Высокая, чуть располневшая, она сохранила живость движений и шла быстро, не оглядываясь по сторонам. Лицо ее сделалось суровым и отчужденным, и черный платок только подчеркивал эту суровость.

Из соседнего двора послышался тонкий женский голос:

— София! В село пошла?

— Доброе утро, Ляна… В село.

— Не принесешь ли мне немного керосину?

— Принесу. Давай бутылку и деньги.

— Сейчас.

София остановилась в ожидании, притоптывая на морозе ногами, Ляна была сверстницей Софии, но казалась гораздо ее старше. Вскоре она появилась на пороге с бутылкой. Бутылка была липкая, грязная. София чуть сдвинула брови, взяла бутылку двумя пальцами и осторожно поставила в корзину между своими бутылками, аккуратно завернутыми в тряпки. Она хотела было идти, но Ляне не терпелось поговорить:

— Слыхала, София?

— А что?

— Что на селе говорят?

— Многое говорят.

— А что теперь говорят?

— Не знаю.

— Разве Тоадер не говорил тебе?

— Может, и говорил, а на селе что болтают, не знаю.

— Что всех Боблетеков исключат из хозяйства…

— Исключат.

— И Пэтру?

— И его.

— И еще кое-кого исключат. Тебе Тоадер не сказал?

— Нет.

— Флоарю.

София не ответила. Она посмотрела на Ляну, сделав вид, что не понимает. Женщина, стоявшая перед нею, испытующе глядела на нее, не скрывая, что ей доставляет удовольствие покопаться в чужой душе.

— Флоарю? — переспросила София, превозмогая досаду, что этой женщине больше не о чем и поговорить.

— Ага! Флоарю, сноху Обрежэ. Знаешь, ту… Ну, ту, которая была зазнобой Тоадера.

— Слыхала.

— А ты слыхала, что Тоадер не хотел ее исключать, это другие его заставили, то есть партия. Нужно, говорят, всех кулаков выгнать, а Тоадер говорит, что Флоарю пожалеть нужно, потому что она и не кулачка вовсе, а из бедняков, а другие говорят, не защищай ты ее, вот и исключают ее, Флоарю-то…

София охотно оставила бы Ляну разговаривать с плетнем, но не позволяла вежливость, да и сама София не хотела дать этой сороке повода считать, что она не доверяет мужу. А Ляна все стрекотала:

— Может, ты не знаешь, но он ведь ее крепко любил. Все село удивлялось, как он ее любил, они ведь чуть не утопились в Муреше, когда ее замуж выдали за худосочного Вирджила! И сейчас, видать, он ее не забыл, все еще сердце из-за нее екает. Не будь этого, чего бы ему ее защищать… София, дорогая, ты не сердись, что я тебе сказала… Не сердись, слышишь! Убей меня бог, если сказала больше того, что слышала…

— Я не сержусь, Ляна. Чего мне сердиться? На то и язык у людей, чтобы говорить… Ну, до свиданья, я пошла, а то уже поздно.

— Иди, София, иди с миром…

София шла по узенькой хуторской улочке и с горечью думала, что есть еще люди, которые своей глупостью могут замутить и самый чистый колодец. София не верила ни одному слову Ляны, да и верить-то было нечему: откуда Ляне знать, что за человек ее Тоадер? «Глупые, бестолковые люди! Может, и другие говорят так же, как и эта баба, которая, кроме как на пасху, и пыли в доме не сотрет. И почему они так говорят о Тоадере? Что он им сделал? Ничего. Он из-за них убивается, ночи не спит. Тоадер, Тоадер, почему тебе кажется, что все люди такие, как ты?» Но если ему это сказать, он рассердится, будет думать, что она опять боится, хочет, чтобы он стал покорным, терпеливым, как женщина; а она и сама не знает, чего она хочет, что ей нужно. Все, чего она так страстно желала до сих пор, как видно, не сбудется, и теперь ей остается только одно: сделать так, как хочется мужу. Но вот находятся люди, которые завидуют и этому маленькому счастью. Почему?

Софии пришлось еще раз остановиться возле двора Хурдука. Леонора как раз кормила кур и кричала на петуха, который бессовестно отгонял кур от кукурузы. Увидев Софию, она перестала кричать на жадного отца куриного семейства и поспешила к калитке.

— Доброе утро, София. В село идешь?

— Да.

— Купи мне немножко соли.

— Куплю. Давай деньги.

— Денег у меня нету. Я тебе яичек дам.

— Хорошо, давай яички.

Передавая Софии яйца, Леонора смотрела на нее с нескрываемым злорадным любопытством, отыскивая на ее красивом лице следы тревог и бессонных ночей, но, не найдя их, заговорила, растягивая слова:

— Слыхала, чего наши мужики задумали?

— Слышала.

— Ну, и что ты скажешь, не рехнулись?

— А почему рехнулись?

— Разве не видишь, что в них словно бес вселился? Кажется, умрут, если хоть четверть часика посидят на месте.

— Они лучше знают, что делают…

— Своему-то я не удивляюсь. Уж он такой. Если Тоадер в колодец бросится, так и он за ним. Они уж на веки вечные связаны…

— Друзья…

София ждала, что и острая на язык Леонора поведает ей своим певучим голосом, о чем говорят на селе, и старалась заранее принять самый безразличный вид. Она смотрела на соседку и удивлялась, как это та среди бесконечных домашних забот находит еще время и для разговоров. В эту минуту на пороге показалось трое младших ребятишек. Несмотря на мороз, они вышли почти голяком, протирая заспанные глазенки, и хором принялись звать мать, чтобы она их накормила. Леонора крикнула, что крынка с молоком в печи, а хлеб на столе, могут поесть и сами. София хотела было сказать соседке, чтобы та пошла, присмотрела за детьми, ведь они еще маленькие, натворят еще чего, но побоялась, что Леонора примет это за желание избавиться от неприятного разговора. Она только ласково взглянула вслед ребятишкам, которые с визгом бросились в дом, и вздохнула. «Много у них детей, трудно им приходится, — подумала она. — И все-таки больше порядка и чистоты могло бы быть в этом доме, где две старшие дочери уже на выданье!»

Леонора на свой манер поняла вздох Софии и с сочувственной улыбкой опять запела:

— На Тоадера я удивляюсь… — она остановилась — как, мол, София? Но та равнодушно глядела куда-то в сторону занесенного снегом леса. «Притворщица», — подумала Леонора и продолжала: — Ты сама знаешь, он ведь из них самый сумасшедший. Всех за собою тянет.

— Если бы они не захотели, кто бы их заставил, они не волы…

— Без Тоадера не было бы такого переполоха, а все из-за того только, чтобы выгнать Флоарю из хозяйства.

— Не одну ее…

— Нет, конечно. Это уж больно бы в глаза бросалось. Но ведь и детишки знают, что из-за нее пошла вся эта заваруха, не успокоится Тоадер, пока Флоарю не выгонит. И какое прощенье может быть женщине, которая так поступила? Другие, глядишь, и смилостивились бы, как-никак из бедной семьи, но Тоадер ни за что на свете. Ты же знаешь, как она над ним издевалась, когда они молодыми были, а он ее любил так, что чуть было голову не потерял… Дядя Филон ему говорит: «Да прости ты ее, Тоадер». А Тоадер покраснел весь да как закричит, аж все перепугались: «Ничего не прощу!»

София с удивлением смотрела на эту маленькую женщину, которая была когда-то красивой, но преждевременно состарилась, высохла, почернела. Мало разве забот падает на ее седую голову? И где она время находит, чтобы копаться в чужих несчастьях? Или, может, тогда свои меньше кажутся?

— Это тебе Янку рассказывал? — спросила София.

— Янку? Ты думаешь, из него хоть слово вытянешь? Это ж скала.

— Это правда, — обрадованно сказала София и, попрощавшись, быстро-быстро зашагала к селу.

Поп Крэчун сидел в одиночестве за столом «Петейного отдела». Перед ним стояла четвертинка, в которой оставалось пальца на три дрожжевой водки. Поп взирал на эти мутные вонючие остатки с некоторой грустью и поглаживал седую бороду, пожелтевшую вокруг рта от табака. В комнате сидели еще два старика и, не торопясь, попивали крепкую водку, протяжно вздыхая и вытирая слезы после каждого глотка. Совсем еще недавно здесь стоял несусветный шум, комната была забита горластыми молодыми крестьянами, которые чуть было не учинили драку. Но Филон Герман утихомирил их, и теперь все разошлись. Осталось только трое молчаливых стариков, сидевших порознь за тремя столами и о чем-то думавших.

Мысли попа Крэчуна не были особенно ясными. Затуманивала их водка, которая растекалась по жилам и согревала его. Поп находился в той стадии опьянения, когда предметы начинают расплываться и весь мир становится необычайно легким, словно стоит только подуть на него, и он рассеется, будто шарик одуванчика.

Через открытую дверь в соседнее помещение — «Бакалейный отдел» — он увидел Софию, жену Тоадера. Она тоже заметила его и поздоровалась, смущенно улыбнувшись: Крэчун был ее духовником, у которого дважды в год она исповедовалась и которого вовсе не стыдилась, потому что был он человеком старым и понимающим.

Улыбка женщины, оказывающей уважение его старости, напомнила Крэчуну, что он должен ей что-то сказать, но вспомнить он не мог. Сквозь легкий туман он видел,, как София что-то попросила у продавца, протянула ему бутылки, стояла, ждала. «Красивая в свое время была женщина, видная, — подумал поп Крэчун, — да и теперь не уродина». И с уважением, какое не очень-то ему было свойственно, потому как он считал себя знатоком людей, продолжал размышлять: «Порядочная женщина!» И вспомнил: Обрежэ просил его поговорить с Софией. Встал, допил водку прямо из бутылки и, осторожно ступая, подошел к ней.

— Добрый день, София, — заговорил он.

— Целую руку, батюшка, — смиренно ответила она.

— София, я бы хотел попросить тебя кое о чем.

Поп говорил сбивчиво, потому что не знал, как приступить к делу, да и сомневался, нужно ли это.

Женщина ждала, полная любопытства и удивления, а поп молчал, глядя через окно на улицу и поглаживая широкую сивую бороду. София осторожно поставила одну за другой бутылки в корзину, застегнула душегрейку, но уйти не решалась. А поп все молчал. Заметив, что она собралась уходить, Крэчун как-то задумчиво и нерешительно тоже двинулся к выходу. Он зашагал по дороге. Соблюдая приличие, на расстоянии шага от него последовала София.

— Ты знаешь старика Обрежэ, — обернулся к вей поп, — Теофила?

— Знаю.

— Стар он, очень стар…

София молча остановилась. Она ничего не понимала.

— Ты знаешь, что ему мирно жить не дают, простить не могут…

— Кто это?

— Да, как их там, коммунисты…

София залилась краской и опустила глаза, но поп Крэчун заметил ее смущенье и сам смутился, потому что не знал, что же ему говорить дальше. Нужно было бы защищать Теофила, просить о снисхождении к нему, но он понимал, что глупо говорить об этом с женщиной, которая ничего не может сделать.

— Человек он старый, — продолжал поп упавшим голосом, — жить ему немного осталось… Понимаешь?

— Не понимаю.

— Зачем же его притеснять?..

— А кто притесняет?

— Я ведь сказал тебе…

— Ничего я не знаю.

София рассердилась и смотрела вдоль дорога, ожидая, когда же поп Крэчун оставит ее. Она смутно догадывалась, что дело, о котором он хочет ее просить, не совсем чистое, раз уж сам батюшка виляет, не желая говорить прямо. К тому же слово — «коммунисты», которое он произнес, словно обвинение, задело ее за живое, ведь речь-то шла о Тоадере, а когда задевали ее мужа, она легко могла забыть об уважении, которое надлежит оказывать священнику.

— Им бы надо быть добрее к нему, простить…

— А кому он чего доброго сделал за свою жизнь? Кого он прощал? — резко спросила София, сама не понимая, откуда у нее взялись эти слова и эта злость. — Человек должен платить свои долги.

— Понимаю, понимаю, София! — В глубине души Крэчун чувствовал, что женщина права, и с удивлением понял, что и сам не мог бы сказать по-иному, но хотел выполнить обещание, которое дал спьяну Обрежэ.

— Старик он, глубокий старик… Пощадить его надо… Тоадер — человек душевный. Он бы мог там замолвить словечко, чтобы были к нему помягче.

— Тоадер ему ничего не сделал, хотя вот Обрежэ вдоволь над ним поиздевался.

— Ничего ему не сделал, это верно. Но видишь ли, теперь исключают его сноху и внука из хозяйства…

— Это справедливо. Так сказал Тоадер, а он не обманет. Тоадер не допустит несправедливости, лучше умрет…

Теперь она смело, без всякой робости смотрела на попа. В ней закипал гнев: она защищала мужа. Крэчун, избегая ее взгляда, продолжал настаивать, сам не зная почему.

— Ты права, София. Но подумай, ведь он старик, беспомощный, дни его сочтены…

— Старик-то он старик, только не человек.

— Гм! Вижу я, София, нет в тебе жалости.

София почувствовала, как вспыхнули у нее щеки: ведь слова эти относились не к ней, к Тоадеру. Полная решимости защищать мужа, София заговорила медленно и твердо:

— Тоадер говорит, что к волкам не может быть жалости… Вы, батюшка, служите в церкви и знаете, что и у бога не было жалости к сатане… — София сама испугалась своей смелости.

— Да я уж не знаю, что тебе сказать… Я думал, что если ты попросишь Тоадера замолвить за него словечко…

— Батюшка, я вам прямо скажу, если бы от меня это зависело, я бы простила, как мертвых прощают… Но просить Тоадера о том, что вы говорите, не могу. Скорее он язык себе откусит, чем заступится за Обрежэ.

«Все это верно она говорит, — подумал поп. — Теофил что посеял, то пусть и жнет. Да ну его к черту! Чего это я мараюсь из-за него?»

— Ты уж, София, поступай, как знаешь, — проговорил он, — и не сердись на меня. Я человек старый, вот и пожалел другого старика… Может, ты и права. Иди с богом.

— Целую руку, батюшка.

София поспешила домой, недоумевая, почему это она должна сердиться на Крэчуна, и думая, что, быть может, была с ним не слишком почтительна.

2

Флоаря с Корнелом занимали просторный кирпичный дом, построенный лет двадцать пять назад Теофилом Обрежэ для своего сына Вирджила. В доме было три комнаты, которые шли одна за другой, словно купе в вагоне. Пол в открытой галерее был настелен из досок, а под ним открывался ход в подпол. На широком дворе располагался коровник, переходивший в высокий сарай, а потом в сеновал. В коровнике теперь стояла одна-единственная корова, на сеновале было немного сена, а сарай вовсе пустовал. Запустевшим выглядел и двор, заваленный снегом, который никто не расчищал. Несколько кур ютилось под крыльцом. За высоким забором до самого подножия холма тянулся огромный сад, засаженный старыми яблонями и грушами, раскидистыми сливами и высоченными ореховыми деревьями, которые видны были издалека. Большая часть сада три года назад перешла к коллективному хозяйству, однако и оставшиеся во владении Флоари полгектара могли бы приносить порядочный доход. Но за деревьями никто не ухаживал, не подрезал их, и они стояли, изъеденные гусеницами, а на пышных ореховых деревьях поселились целые тучи воронья, чье карканье нагоняло тоску.

Дом и двор, обнесенный стеной, составляли совсем отдельное хозяйство. Сюда-то после смерти Вирджила и переселил Обрежэ Флоарю и Корнела, дав им четырех волов и двух дойных коров. Он нанял им двух работников и женщину, чтобы помогала по дому. Комнаты обставил сам Теофил по своему вкусу, заплатив кучу денег за массивные дубовые шкафы, тяжеловесные столы на резных ножках в виде львиных лап, вместительные сундуки с бронзовыми петлями и замками, широкие кровати с высокими спинками и неудобные стулья, сев на которые человек чувствовал, что цепенеет. Полы были застланы толстыми мягкими коврами темных тонов, окна закрывали плюшевые гардины. По стенам было развешано множество икон в позолоченных окладах и три картины, купленные на ярмарке. На одной была нарисована косоглазая пастушка, которая благоговейно слушала, как играет на дудочке лежащий в тени дерева пастушок с удивительно короткими, по сравнению с его квадратным туловищем, ногами. Вторая изображала опушку леса, куда вышла испуганная лань фиолетового цвета, на прямых, как веретена, ногах; а третья — мутное зеркало озера, покрытое кувшинками, луну, насаженную на камышинку, и лодку, в которой виднелись затылки влюбленной пары. Все в этой комнате, как было двадцать лет назад поставлено Теофилом, так и стояло до сих пор. Флоаря не обрадовалась, получив во владение этот дом, и мало о нем заботилась. Пока была служанка, в доме были чистота и порядок, а за последние пять-шесть лет, когда Флоаря хозяйствовала одна, все покрылось пылью, и мебель приобрела печальный заброшенный вид. Какая-то жизнь чувствовалась только в третьей комнате, где жила Флоаря. Сюда она собрала все свои иконы, поставила вдоль стен друг против друга две кровати, для себя и для Корнела. В старинном буфете, который искусный мастер покрыл резными украшениями, за стеклянными дверцами хранилась тонкая посуда, а в бесчисленных ящиках и ящичках куча разных женских безделушек, некогда любимых, теперь забытых. Была в комнате и кирпичная печка с плитой. На ней вечно громоздились горшки и чугуны, вид которых недвусмысленно говорил о полном равнодушии к ним хозяйки. Между иконами и тарелками, развешанными по стенам, разместились десятки фотографий Корнела в разных возрастах. На всех портретах он выглядел красавчиком, был хорошо одет и смотрел дерзко и вызывающе. На стене между окнами висело зеркало, в которое никто, кроме Корнела, не смотрелся.

В этой комнате среди давно не беленных стен и коротала свою печальную, бессмысленную жизнь Флоаря, чьей единственной заботой и отрадой за последние двадцать лет был ее сын, выросший статным, красивым парнем. Флоаря и сама еще оставалась красивой женщиной, хотя печаль и усталость изменили выражение ее нежного лица, которое, бывало, заставляло молодых мужчин остановиться и повернуть голову ей вслед, когда она павой плыла мимо. Ее сияющие глаза, которые свели с ума стольких парней, теперь померкли и разучились смеяться. И одевалась она не так, как в молодости, — в простые темные платья. И сама она, некогда гибкая, с плавными быстрыми движениями, задорная и вместе с тем застенчивая, стала грузной, вялой женщиной, которая устала жить и покорилась судьбе. В молодости у нее был красивый голос и она любила петь, теперь же и разговаривала с одним только Корнелом. Голос у нее огрубел, и редко слышались в нем нотки, напоминавшие давние времена, когда Флоаря стонала от любовной страсти.

В этот понедельник, когда все село волновалось и кипело, взбаламученное разными слухами, Флоаря сидела одна в своей комнате. После обеда Корнел ушел и не сказал куда. Она все собиралась помыть посуду, да так и не собралась. Сидя неподвижно на краю постели, она думала о Корнеле, о том, что он уже вырос и ведет себя, как взрослый, никому не отдавая отчета в своих поступках. На улице сияло солнце, но тяжелые занавеси не пропускали в комнаты его лучей. Флоарю успокаивал этот полумрак. Было тепло и тихо, только ворочался кот, спавший за печкой. От этой тишины можно было задремать, но и сон посещал Флоарю редко и ненадолго.

Было уже часа четыре, когда кто-то постучался в дверь и, не дожидаясь ответа, распахнул ее. Теофил Обрежэ стряхнул у порога снег и, сделав два шага, снял шапку.

— Да благословит тебя господь, сношенька, — проговорил он мягко.

— Да услышит вас бог, отец.

Обрежэ сделал еще два шага и подошел к Флоаре, которая равнодушно смотрела на него, словно бы и не видя.

— Ты чем-то расстроена, Флоаря?

— Нет, отец, чего мне расстраиваться?

— Не расстраивайся, дочка. Так господь бог испытывает веру человеческую.

Флоаря не ответила. Обрежэ стоял прямо перед нею, слегка наклонив голову, и ей видны были его длинные, белые, тщательно расчесанные волосы. Шапку он держал в руках, прижимая ее к груди.

— Садитесь, отец, — пригласила Флоаря. Она встала и не спеша двинулась к печке. — Я вам соберу поесть, может, голодны.

— Нет, дорогая моя, мне сейчас не до еды.

Не снимая тулупа, Обрежэ подсел к столу.

— Как хотите, — вздохнула Флоаря и опять уселась на кровать, устремив неподвижный взгляд куда-то в угол.

Старик сверлил ее своими маленькими глазками, но она не чувствовала его испытующего взгляда.

В тихой теплой комнате вновь раздался медовый ласковый голос Теофила Обрежэ:

— Не печалься, дорогая Флоаря. Господь бог заботится и о птицах небесных. Перенесем и это испытание.

Флоаря не понимала, о чем это он, и равнодушно молчала. Тогда Теофил опустился на колени перед одной из икон, широко перекрестился и благочестиво начал:

— Отче наш, иже еси на небесех…

Флоаря с полным безразличием взглянула на него, машинально перекрестилась и, сама того не замечая, зашептала слова молитвы.

Кончив молитву, старик еще долго стоял на коленях, опустив голову на грудь, и молча вздыхал. Когда он, охая и с трудом распрямляя колени, наконец поднялся, по его гладкому лицу текли слезы. Тень удивления мелькнула в глазах Флоари.

— Вас мне жалко, вас… — быстро заговорил Теофил. — Я-то старик… Смерть стоит на пороге, меня караулит. А что с вами станет в этом страшном мире, отвратившем лицо от бога? Что ты будешь делать? А Корнел? Господи, господи, горькая выпала мне доля…

Флоаря, печальная и равнодушная, продолжала молчать, словно ничего и не слыхала. Старик взглянул на нее пристально и вдруг закричал в голос:

— Флоаря, что ты сидишь как истукан, дела тебе ни до чего нет! Будто знать не знаешь…

— А что я должна знать, отец?

— Что вас вышвыривают из хозяйства. Я мечусь как угорелый, а они сидят ровно овечки.

— Ничего не знаю, отец. Мне никто не говорил.

— И Корнел?

— И Корнел. Только спросил меня…

— А о чем он тебя спрашивал? — насторожился старик.

Со смиренной мольбой посмотрела на него Флоаря, и ее большие черные глаза как-то странно заморгали.

— О чем он тебя спрашивал? — повторил старик резким, злым голосом.

Женщина смущенно опустила глаза.

— Ну что вам сказать? Про такое, что хотела я сквозь землю провалиться.

— Про что он тебя спрашивал?

Флоаря испуганно взглянула на старика, не зная, куда деваться от пронзительного взгляда маленьких, беспокойных, злобных глаз.

— Про Тоадера, — выдохнула она и залилась краской.

— А ты что ответила? — допрашивал беспощадный судья.

— Что ответила? — На лице женщины появилась растерянная улыбка, словно робкий луч света на краешке затянутого тучами неба. — Сказала, что давным-давно, в молодости, Тоадер любил меня и хотел на мне жениться. — Улыбка исчезла с ее лица, принявшего обычное печальное выражение. — А еще сказала, что Тоадера взяли в солдаты, а я вышла за Вирджила…

— И больше ничего не говорила?

— Нет, — коротко ответила Флоаря.

— Ну а он что сказал?

Флоаря задрожала и неожиданно разрыдалась:

— Пообещал убить Тоадера… Дескать, чего он нам жить мешает? — Она плакала, время от времени всхлипывая, потом успокоилась и тихо произнесла, вытирая слезы концом платка: — Я отговорила его. Сказала, что Тоадер против нас зла не держит.

Обрежэ быстро придвинулся к ней и крикнул:

— Держит, держит, Флоаря, Тоадер зло…

— Давно нет у Тоадера никакого зла на нас, — произнесла Флоаря сдавленным голосом и, вздохнув, встала и подошла к печке, чтобы подбросить дров и быть хотя бы чуть-чуть подальше от этого старика, которого до сих пор боялась.

Теофил Обрежэ зло посмотрел ей вслед, но плавные, усталые движения Флоари будто смягчили его, и ласково, как обычно, он сказал:

— Видишь ли, Флоаря, уж такие мы есть. Думаем, что все люди добрые, честные, как и мы. Но не так это. Есть и дурные люди, они нас ненавидят, преследуют. А ты живешь, ничего не знаешь и знать не хочешь… — Старик говорил еще долго, так же вкрадчиво поминая господа бога и его милосердие, призывая Флоарю молиться пречистой деве Марии, у которой тоже был сын и она страдала за него. Под конец, положив ей руку на плечо, он воскликнул: — Не горюй! Господь не оставит нас. Уповай на всевышнего!

— Что же делать, отец? Я и сама не знаю, зачем вступила в хозяйство. Ты сказал, что нужно вступить, что это наше спасение. Теперь нас выгоняют. За что, не ведаю. Плохого я никому не делала. А если выгонят, что будет?

— То-то и оно. Ничего нам не остается, кроме как молиться за спасение души врагов наших… И ты молись, Флоаря, потому что так требует наш христианский закон… — Обрежэ говорил, и никак нельзя было понять, всерьез он это или с издевкой.

И снова в комнате наступила тишина. Обрежэ опустился на стул, Флоаря присела на край постели, словно ничего и не было, ни о чем они не говорили. На улице смеркалось. Протянулись по снегу длинные синие тени. В комнате стало темно. Только огонь играл в печке, иногда пламя вспыхивало, и тогда светлые пятна разбегались по стенам, мебели, по лицам двух тихо сидевших людей.

Будто вспомнив о чем-то, Флоаря поднялась, отыскала в ящике буфета спички, зажгла стоявшую посреди стола лампу с закопченным, пыльным стеклом и поднесла ко рту спичку, готовясь задуть ее.

— А с Тоадером ты давно разговаривала? — прозвучал ласковый, отеческий голос старика.

От неожиданности Флоаря взмахнула рукой, спичка потухла, а Флоаря все дула и дула на нее. Когда она подкручивала фитиль, пальцы ее дрожали. Поставив лампу на прежнее место, посреди стола, Флоаря тихо опустилась на край постели, глядя на закопченную дверцу печки.

— Давно… — ответила она.

— Может, ты с ним не разговаривала с той поры, как замуж вышла?

— С той поры…

— А как стала вдовой, ни разу не разговаривала?

— Не помню… Раз или два разговаривала… Не помню…

— А он тебя не звал к себе? Ведь ты молодая была.

— Не помню…

— Однажды ночью…

— Не помню, что было… — Но по ее лицу, освещенному лампой, было видно: все она помнит и тихо улыбается минувшему, столь давнему, что от него ничего, кроме памяти, не осталось — и впрямь встретились как-то ночью, а дальше все дурной обманчивый сон.

— Он тебя просил перейти к нему?..

— Просил.

— А ты не захотела…

— Не помню…

— А после не просил больше…

— Нет, больше не просил.

— Он тебя тогда крепко любил!..

— Любил, — ответила женщина, вздрагивая. Лицо ее сделалось мрачным.

— И ты его тогда любила, дочка…

— Не помню… Не помню, что было. Много времени прошло с тех пор. Забыла. — Флоаря опять замкнулась в свое печальное безразличие.

— На селе говорят, что он тебя до сих пор любит.

— Нет, он давно уже меня не любит… Женился ведь на Софии, живут хорошо…

— Я-то не знаю. Люди говорят.

— Делать им нечего, вот и говорят.

— Поговаривают, что поэтому-то он и хочет тебя из хозяйства выгнать, любит он тебя, а ты на него и не посмотришь.

— Это неправда. Тоадер не такой.

— Не знаю. Люди говорят…

— Тоадер — честный человек.

— Может, он изменился… Много воды утекло с тех пор.

— Не знаю… Этого я знать не могу.

Замолчали. Старик о чем-то думал или молился. Голова его опустилась на грудь, губы быстро шевелились.

— Флоаря, знаешь, что я тебе скажу? Пойди к Тоадеру и поговори с ним… — вкрадчиво заговорил он.

Ошеломленная Флоаря вскочила с места:

— Что?

— Пойди к Тоадеру, поговори с ним.

— Не пойду! — в отчаянии простонала Флоаря.

— Нужно. Только ты сможешь смягчить его сердце.

— Не пойду! — отказалась Флоаря. — Что он обо мне подумает? — продолжала она жалким голосом.

— Пусть что хочет, то и думает, а ты должна о судьбе Корнела подумать. Если вас выгонят, что с ним станет? Он молод, в жизни ничего не смыслит. Может пропасть. Его судьба у тебя в руках и у Тоадера.

— Не пойду. Что он будет думать обо мне?

— Может, он хорошо будет думать…

— Нет, плохо.

— Может, это ему понравится… душа у него отмякнет…

— Не пойду!

— Ну какое тебе дело, что он подумает?

— Есть дело. Не хочу, чтобы думал, что я… — Она запнулась и расплакалась.

— Пойди и скажи ему про мальчика, про Корнела… Слышишь? Про Корнела ему скажи то, что только ты одна знаешь…

— Нет! — закричала Флоаря. — Нет! Про Корнела ничего не скажу. Нет! Нет! — и расплакалась.

Обрежэ не мешал ей. Увидев, что она притихла, он начал рассказывать:

— Говорят, будто одна женщина, святая в своих помыслах, собралась в монастырь, чтобы провести там жизнь в посту и молитвах. Женщина была молодая, красивая и богатая. Многие к ней сватались, но она покинула и богатство и веселую светскую жизнь и отправилась в монастырь, захватив с собой самые скромные свои одежды. Ей нужно было перебраться через широкую реку, а денег, чтобы заплатить перевозчику, не было. Тогда стала она молиться и постилась девять дней, и бог ей подал мысль заплатить перевозчику своим телом. И господь бог простил ей грех, и стала она святой.

Испуганная Флоаря смотрела на него со слезами отвращения на глазах и отрицательно качала головой.

— Не пойду! — крикнула она и, уткнувшись лицом в подушку, снова разрыдалась.

Теофил Обрежэ молчал и с ненавистью глядел на нее.

3

Может быть, час плакала Флоаря, уткнувшись в подушку, а Теофил Обрежэ все молчал и смотрел на нее с ненавистью. Огонь в печке потух, угли покрылись пеплом. В комнате было тепло, воздух стал спертым, тяжелым. Старик потел в своем толстом тулупе, но ему и в голову не приходило снять его.

На улице послышались шаги, с шумом хлопнула входная дверь, и тут же распахнулась дверь в комнату, где сидели Обрежэ и Флоаря. Вошел Корнел. Шапка его была надвинута на глаза, полушубок распахнут. Он грохнулся на свою постель, стоявшую возле печки. Лицо его пылало от мороза и ярости, которую он и не скрывал. Не просидев минуты, он вскочил и, ругая и проклиная кого-то, хотел было снова выбежать на улицу, но вернулся и, злобно взглянув на Обрежэ, спросил:

— Что, дед? Чего тебе здесь нужно?

— А поздороваться ты забыл, дорогой мой?

— А-а! Еще одна проповедь! Хватит! Сыт по горло!

Вдруг он как-то обмяк и опустился на один из массивных стульев, на которых не любил сидеть и обычно никогда не садился.

— Теперь — один черт, — насмешливо пробурчал он. — Можешь приходить и среди бела дня. Скрывать нечего. Я тоже подлый кулак, как и ты. И судьба у нас одна.

Говорил он зло, в упор вызывающе глядя на старика. Обрежэ, удивленный, выжидал.

Флоаря встала и с любовью глядела на сына. Безразличия ее как не бывало. Она не слышала, что говорит Корнел, она слушала только его басовитый, хрипловатый голос. Она была матерью, и не было для нее другой радости, кроме ее ребенка, хоть и стал он взрослым, превратился в красивого парня.

— Корнел! — ласково заговорила она. — Я для тебя куриный суп приготовила, такой, как ты любишь. Пойди, поешь… Проголодался, наверно.

— Ешь сама! — буркнул он. — Ешьте его оба! Я не хочу!

Флоаря так и застыла посреди комнаты, испуганно глядя на него широко раскрытыми глазами и не веря своим ушам.

— Корнел, дорогой мой, — тихо и наставительно, словно в церкви, заговорил Обрежэ, — стукни себя по губам, ибо греховные слова произнесли они. Или ты забыл божью заповедь, что нужно чтить тех, кто дал тебе жизнь, чтобы ты жил долго и счастливо на земле…

Корнел вскочил и яростно закричал:

— Замолчи! Слышишь? Замолчи! Я с ума сошел. Ничего не знаю и знать не хочу.

Корнел метался по комнате, бормоча ругательства, от которых Флоаря приходила в ужас. Она опять присела на краешек кровати и со страхом следила, как он бегает взад и вперед, размахивая руками, изрыгая проклятия. Зажав голову руками, она устало прошептала: «Господи, господи…»

Вдруг Корнел остановился перед стариком и странно посмотрел на него. Хмурое лицо его прояснилось, губы сложились в наглую ухмылку.

— Благодарю тебя, дедушка. Ты кладезь премудрости и научил меня доброму делу.

Корнел снял шапку, прижал ее к груди и смиренно поклонился:

— Спасибо тебе, дедушка!

Присев на край кровати прямо перед стариком, он расхохотался:

— «Запишись, дорогой мой, в утемисты. Побратайся с чертом, пока не перейдешь мостик».

— Не мог я сказать такого! — хмуро отозвался Теофил и глубоко задумался.

— Пусть ты так и не говорил, а послал-то меня к ним все равно ты… Это ты морочил мне голову: не надо, дескать, отличаться от других ребят… Это ты изрекал, — Корнел снова передразнил вкрадчивый голос старика. — «Там, дорогой Корнел, много полезного узнаешь». И вправду много полезного я там узнал, — продолжал он, не скрывая своей ярости. — Я шпионом у тебя был. А теперь меня выгнали вон.

Теофил Обрежэ вздрогнул:

— Тебя выгнали? Кто? Когда?

— Сегодня вечером. «Товарищи» мои. Заявили, что я кулак, эксплуататор, что я козни всякие строил, пробрался к ним, чтобы их разлагать морально. Такой грязью меня обливали, хоть святых выноси. — Начав рассказывать, Корнел стал спокойнее.

— А ты жалеешь, внучек? Жалеешь, что тебя выставили? — с состраданием спросил старик.

— Пусть черт об этом жалеет! — ответил Корнел и осклабился. И тут же сделался серьезным. — Хаяли на чем свет стоит. Так открещивались от меня, словно я заразный какой. А уж исповедовали — всего перетряхнули! Даже этот сукин сын Шопынгэ, которого я три года поил-кормил и он всюду за мной как собачонка таскался, и тот на меня клыки ощерил, словно взбесился. А потом стал реветь коровой: «Ошибся, товарищи, недоглядел, с кем подружился». Слыхали? И пошел рассказывать, как мы веселились, где выпивали, с кем гуляли. Все это в протокол занесли. Потом встал этот осел, Илэрие Колчериу, я из него человека сделал, петь и плясать научил, да как начал меня разрисовывать, я сам чуть не поверил, что хуже меня на всем свете не сыщешь: и над честными девушками я измывался, и ворота дегтем мазал, и с молодыми вдовушками пьянствовал, и любовь с ними крутил…

— Корнел! — крикнула Флоаря, с ужасом слушавшая сына. — Это правда, что они говорили? Ведь это неправда, да? Ты же ничего плохого не делал. Ведь ты так не греховодничал… Ты же не такой испорченный?

— Нет. Я дева непорочная, святая плоть. Только какое им дело, что я гулял, что я женщин люблю?

— Не может быть! Это неправда! Корнел, не говори мне, что это правда!

— Нет. Правда! Все правда! Теперь ты меня будешь исповедовать? Может, и из дома выгонишь? А?

Флоаря зарыдала.

— Господи, господи… Когда это ты так изменился, Корнел, сыночек? Когда это случилось? Кто тебя подменил?

— Черт меня подменил! Очень тебя прошу, не причитай, и так тошно… — Корнел повернулся к деду и закричал: — Это ты во всем виноват. Не будь тебя, не полез бы я к этим «товарищам», и никто бы теперь ко мне не привязывался.

— Привязаться к тебе они бы и так привязались, — сказал старик. — И вину какую-нибудь нашли. Это им легче легкого… Так они всегда свои грязные дела начинают. Завтра-послезавтра выгонят и тебя и мать из хозяйства… Это все Тоадер, он теперь секретарь у коммунистов.

— А ты откуда знаешь?

— Я многое знаю. А сыновей Боблетека выгнали?

— Угу! — оторопело ответил Корнел. — Их тоже, потому что они кулаки…

— Разве я тебе не говорил? Это все Тоадер. Уж я-то знаю. Я его хорошо знаю. Меня он готов живьем съесть. Флоарю терпеть не может, потому что не пошла за него замуж. Тебя ненавидит, потому что ты мой внук и сын Флоари. Он нас не пощадит…

— Что мы ему сделали? Я о нем и не слыхал, пока он с войны не вернулся. Чего он с нами не поделил?

— Внучек, дорогой, я же тебе сказал все, как есть. Может, я когда и попенял ему… А он человек мстительный. Не забыл. А твоя мать ничего ему не сделала, да и ты ничем перед ним не провинился…

— Господи, господи! — послышались отчаянные рыданья Флоари.

Этот плач и всхлипывания вывели из себя Корнела. Он шагнул к матери и грубо спросил:

— Чего ревешь? Замолчи!

— Господи, чем же я согрешила, что ты так тяжко караешь меня? — безудержно рыдала женщина, устремив жадный взгляд на сына.

— Молчи! Не бойся! Пусть он, гад проклятый, только посмеет тебя тронуть. Убью! — заорал Корнел.

Флоаря содрогнулась. Глаза ее округлились от испуга. Она перестала плакать и оцепенела.

— Дорогой внучек, не помышляй о таком грехе. Только бог имеет власть над жизнью человеческой.

— А Тоадер имеет власть над нашей жизнью?

— Теперь у него большая власть. Только власть его — дым перед лицом господа… Преклоним колени и помолимся.

— И пусть он нас губит, да?

— Корнел! Я уговаривал твою мать пойти к нему, попросить, чтобы он смилостивился…

— С чего это мать к нему пойдет?

— В молодости Тоадер Поп любил твою мать. Может, она и уговорила бы его.

— Ты что, совсем с ума спятил?..

— Господь сказал: «Пошлите агнца, и он одолеет льва».

Флоаря вышла из оцепенения и тихо, усталым голосом сказала:

— Корнел, дорогой мой, не могу я пойти к нему.

— Только и недоставало, чтобы ты пошла… Пойдешь — на глаза мне потом не показывайся. Слышала?

— Дед твой просил меня пойти. Только нечестное это дело. Он человек женатый…

— А? Дед! — рявкнул Корнел.

— Корнел! Ты на меня не кричи. Я тебе дед. Ты должен уважать меня. И мать свою уважай.

— Ее я уважаю. Так ты и знай… Только сначала думай, когда подговариваешь на такие дела. Старик уже. Стыдиться бы надо.

— Мать твоя не поняла, внучек.

— С матерью ты не говори про эти дела. Понял? Со мной говори. А с Тоадером этим я сам посчитаюсь.

— Корнел! — закричала в испуге Флоаря. — Что ты хочешь сделать?

— Флоаря, ты молчи и не вмешивайся! — повелительно сказал старик, поняв, что в голове Корнела созревает какое-то темное решение, которое может навлечь беду и на него. — Пойдем ко мне, потолкуем спокойно, обсудим, — пригласил он Корнела.

— Корнел, не ходи! — крикнула Флоаря, бросилась к сыну и в отчаянии обняла его. — Не ходи! Я пойду к Тоадеру, я поговорю с ним!

Корнел удивленно смотрел на мать, но, услышав последние слова, снова пришел в ярость и оттолкнул ее. Повернувшись к старику, он сказал:

— Пойдем, дед, посмотрим, что нам делать… А ты и не думай выходить из дому.

Оба торопливо вышли. А Флоаря так и осталась стоять посреди комнаты, глядя куда-то в пустоту. Крупные слезы текли из ее глаз по бледному, словно воск, лицу. Прижимая руки к груди, она шептала:

— Господи, господи…

4

Тоадер возвращался домой поздно. Хутор спал, укрытый снегом и залитый лунным светом. Всюду было тихо, пустынно. Погруженный в свои мысли, Тоадер неторопливо шагал по дороге. Оказавшись во дворе, он, прежде чем войти в дом, открыл дверь коровника и, чиркнув спичкой, взглянул на корову, которая лежала на свежей соломенной подстилке и жевала жвачку. Корова обратила к нему свои большие влажные глаза и, узнав его, замычала. Тоадер запер дверь деревянным засовом и прошел к сараю. Свинья тяжело сопела, зарывшись мордой в солому. Тоадер остановился на крыльце, прислушался. Откуда-то, видно, из норы, которую она проделала себе в копне сена, выползла собака. Неслышно приблизившись к Тоадеру, она доверчиво прильнула головой к его коленям в ожидании привычной ласки. Но тот не протянул руки, не почесал за ухом. Собака тихо заскулила, вытянула шею, завиляла хвостом. Но и сейчас он не обратил на нее внимания. Тогда пес, просительно тявкая, прыгнул к нему на грудь. Тоадер очнулся и, улыбнувшись, погладил крупную лохматую голову. В полумраке блестели умные собачьи глаза.

— Иди, Неро, иди на место.

Собака покорно отошла и, обойдя, навострив уши, двор, скрылась в своем теплом логове.

Тоадер вздохнул и вошел в сени.

Как всегда, София поджидала его, сидя за столом, придвинутом к чугунной печурке, где едва мерцал умирающий огонь. В комнате было тепло, пахло чем-то вкусным. «София натушила баранины с луком и острым перцем и совсем недавно замешала мамалыгу», — догадался Тоадер.

— Хочешь есть? — спросила она с улыбкой. — Сейчас будем ужинать.

Не дожидаясь ответа, вытащила из печки чугунок, а из-под подушки завернутую в салфетку мамалыгу. Через минуту на столе были тарелки, ножи, вилки и даже пол-литровая бутылка, из которой София наполнила водкой два маленьких стаканчика.

— Я была в селе и купила немножко водки.

— Правильно сделала.

Они чокнулись.

— Будь здорова, София, милая.

— И ты будь здоров, Тоадер.

Оба выпили с серьезными лицами. София поперхнулась, закашлялась. Они рассмеялись, им стало весело.

— Ох и крепкая, — сказал Тоадер, у которого выступили слезы.

— Крепкая, — согласилась София, все еще кашляя. — Допей мой стаканчик, я больше не могу.

Тоадер шутливо воспротивился.

— Равноправие, дорогая. Пей сама свою долю.

— Не могу. — София поднесла ему стаканчик прямо к губам, и он выпил из ее рук.

Ели молча, изредка переглядываясь. Слышно было только, как усердно тикают часы да звенят вилки.

— Вкусно? — заботливо спросила София.

— Очень.

— Наелся? — улыбнулась она.

— Еще как!

— Поди, голодный был?

— Угу! — Тоадер засмеялся. — Ох и славно ты стряпаешь, София.

— Как умею, так и стряпаю, — ответила она смущенно.

— Мне нравится.

Глядя на его улыбку, Софии хотелось о нем заботиться еще усерднее. Убрав посуду, она присела к столу, устремив на Тоадера нежный взгляд, полный любви и спокойствия.

— Опять у вас собрание было? — спросила она.

— Было.

— Партийное?

— И партийное тоже.

— Много у вас теперь собраний.

— Иначе нельзя. Нужно все хорошенько обсудить, прежде чем сделать.

София умолкла, думая о тех разговорах, которые были у нее утром с соседками и попом.

— Скажи, Тоадер, — решилась она наконец, — всех этих людей обязательно нужно исключать из хозяйства?

— Обязательно.

— И нету для них никакой надежды?

— Почему же? Теперь трудом каждый может достигнуть, чего захочет.

— Тогда почему же их не оставить работать вместе с нами?

— Слишком много вреда они принесли, нельзя их оставлять.

— А в другом месте они вредить не будут?

— В другом месте будут вредить, их и оттуда выгонят.

— Что же им делать?

— София, дорогая, кто как стелет, так и спит.

— Это верно… Только я что-то неспокойна. Жалко мне их…

— А кого они обманули, обокрали, не жалко?

София молчала. По тону ее Тоадер понял, что опа успокоилась, примирилась. И еще он понял, что нельзя изменить ее доброго сердца, что простит она даже того, кто будет душить ее и убивать. Может быть, и наступят когда-нибудь такие времена, когда все люди на земле будут такими же добрыми, как его София, когда в людях не останется ни капли зла и не нужно будет ожесточаться сердцем, не нужны станут даже самые справедливые законы, карающие подлецов, люди будут чистыми и прекрасными, они будут улыбаться друг другу. Тогда будет счастлив каждый. Так он сидел и мечтал о счастье, о белоснежных селах, укрывшихся в тени деревьев, о людях, которым работается легко и весело.

— Знаешь, Тоадер, — вдруг заговорила София, — все эти дни я думала. Думала о нашем с тобой разговоре и о счастье… И поняла: все должно быть так, как ты сказал. Но мне как-то не по себе, когда я представлю, что для моего счастья нужно притеснить другого, пусть он даже дурной человек и гроша ломаного не стоит… Тоадер, ты не подумай, что поступать я буду не по-твоему… А жалеть все равно буду…

Тоадер ответил не сразу, и София забеспокоилась. Она вопросительно смотрела на мужа, ей хотелось сказать еще что-то, чтобы он не сердился, но она не находила слов.

— Думаешь, речь идет только о нашем с тобой счастье? — спросил Тоадер своим хрипловатым басом.

— Нет, Тоадер, не думаю. Я знаю. Счастье для всего нашего села, хозяйства.

— И не только для нашего…

— Конечно… Я понимаю… Ты же мне объяснил… Только я не думала, что нужно перешагнуть через людей… повалить кого-то на землю и переступить… что это путь к счастью… Я всегда думала, что мы можем быть счастливы в доме, работать, присматривать за хозяйством. Но раз ты говоришь, что нельзя, я соглашаюсь… Ты смотришь вдаль. Я не умею и порой думаю: и зачем ты такой, какой ты есть?

И тут она вспомнила о Флоаре и снова почувствовала страх перед этой красивой женщиной, которую Тоадер до безумия любил в молодости. София была готова пойти рука об руку с Тоадером даже навстречу гибели. Но, обнаружив свой старый страх, который не давал ей покоя всю жизнь, смешалась и покраснела, как девчонка, позабыв, что хотела спросить у Тоадера. Очнулась она, заметив, что Тоадер пристально и удивленно смотрит ей в глаза.

— Какой же я, София? — спрашивал он в недоумении.

Она не ответила, боясь разрушить все, что так кропотливо воздвигала в своем сердце за последние дни, разрушить и свое спокойствие, и спокойствие в их доме.

— Какой же я все-таки? — все больше недоумевая, настаивал Тоадер. — Может, тебе кажется, что я изменился… — добавил он с тревогой в голосе.

— Не знаю, — отчужденно ответила София, — может, и изменился.

— Конечно, изменился. И я изменился, и мир. Ты тоже изменишься и тогда не будешь их жалеть.

Волна радости залила Софию. «Нет! Нет! — хотелось ей крикнуть. — Ты не изменился, дорогой мой муж. Я хочу, чтобы ты любил меня, как прежде. А в остальном — можешь меняться. Изменюсь и я, если тебе так хочется». Но Софии показалось стыдным теперь, после стольких лет, прожитых вместе, произносить вслух слова любви. Она подумала, что Тоадеру это не понравится. А Тоадер не понимал, с чего она вдруг замолчала, и нахмурился.

София поднялась из-за стола, постелила постель и спросила:

— Ляжем спать? Поздно уже.

— И впрямь поздно.

Потушив лампу, она прильнула к нему и прошептала:

— Тоадер, ты на меня не сердись. Я, глупая, не всегда понимаю, что говорю. Ты делай, как знаешь. А я буду, как ты. Не бойся, за меня не придется стыдиться.

— А я и не боюсь, София. Только не жалей ты их… — И он погладил ее по голове.

Долгое время они молчали, потом Тоадер спросил:

— София, ты спишь?

— Нет.

— София, сколько лет было бы теперь Иону?

Она вздрогнула, потом заплакала.

— Восемнадцать… В ноябре было бы восемнадцать… Двадцать четвертого ноября.

Тоадер, словно не заметив ее слез, продолжал:

— Да. Он был бы парень что надо. Умный был малец, не растяпа. Выучился бы в городе на тракториста…

— Нет. Зачем в городе, он бы дома жил, при нас.

— Тоже правильно. Ходил бы на танцы, на посиделки. На работу ходил бы вместе с нами…

Тоадер смущенно замолчал. София тихо плакала.

— Остались мы одни-одинешеньки, — всхлипнула она. — Прибрал его господь.

— Да. А иной раз до того тяжело, что никого нет. Порой хочется мысли свои передать, чтобы не забылись они совсем. А некому. Молодежь-то, София, будет жить в новом мире, а хочется, чтобы и про нас она помнила. Понимаешь? Вот я и жалею порой, что в счастливой жизни, когда нас с тобой уже не будет, никто про нас и не вспомянет. Был бы я человек ученый, может, и записал бы кое-какие мысли, глядишь — и толк бы какой был. А я и двух слов связать не умею. И такая меня жалость берет, как подумаю, что нету рядом со мной человека, который был бы ну точь-в-точь таким же, как я. Вот ляжешь однажды спать и не проснешься, и никого после тебя не останется. Тяжело…

София слушала и потихоньку плакала.

— Не ждать нам детей, — продолжал Тоадер мягко. — Вот было бы у твоего брата двое ребят, взяли бы мы одного на воспитание. Или когда из Молдовы привезли сирот, вырастили бы ребеночка, как своего…

— Ох, Тоадер… Разве ты не помнишь, как мы тогда нищенствовали? Голодали. Собака и та от нас сбежала, неведомо где сама себе корм добывала… И ребеночек бы с голоду помер.

— А все-таки хорошо бы было…

Долгое время они молчали, не спали. Мало-помалу София успокоилась. И вдруг отчетливо и будто сердито сказала:

— Послушай, Тоадер. Вот ты все говоришь и так и эдак, — люди, мол, должны быть счастливы. А мы-то ведь никогда не будем счастливыми. Состаримся и помрем все такими же одинокими.

Тоадер чуть помолчал и ответил:

— Да, если про нас говорить, то мы, верно, не будем счастливыми. Только кто теперь может знать, как все обернется… Может, и по-иному все будет…

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

1

Волнение на селе все росло. Во вторник к обеду слухи, передававшиеся из уст в уста, стали совсем уж невероятными. Людей на улице тянуло друг к другу, будто магнитом. Тут же вспыхивала перебранка, скрещивались злобные взгляды, и вот уже все разбежались, словно подхваченные ветром, продолжая кричать и угрожающе размахивать кулаками. В «Петейном отделе» мужики переходили от стола к столу, стараясь переорать соседа, не желая даже послушать, кто что говорит. В домах собиралось по два, по три семейства и, выгнав детей кататься на санках и заперев двери, часами держали совет. То и дело кто-то бежал в правление коллективного хозяйства «Красный Октябрь» и, потолкавшись там минут десять — двадцать, возвращался обратно. Тоадер с самого утра никак не мог приняться за работу, в комнату партийной ячейки каждую минуту стучали, заглядывали, что-то спрашивали.

Снег на улицах села порыжел, стал грязным. Люди непрерывно сновали то туда, то сюда, только что распрощавшись, вновь искали друг друга. Даже дети побросали все свои игры и толклись среди взрослых, тайно прислушиваясь и забывая вытирать покрасневшие от мороза мокрые носы.

Старики твердили, что не упомнят, чтобы столько событий произошло за полтора дня. Разве что лет эдак двести назад, когда Пинтилие Молдован вскочил на повороте дороги в экипаж, запряженный шестеркой лошадей, и проломил топором графу голову, а потом нагрянули в село стражники и принялись избивать подряд всех мужиков и баб, поднявших несусветный крик и вой, вот тогда, может быть, было столько же волнений. Вероятно, такой же переполох поднялся и после того, как граф Телеки и барон Мариаффи обездолили понорян, отсудив у них земли в долине и на горе Чертов Трон, и крестьяне готовы были прикончить еще одну графскую сволочь, но в те времена господа ездили уже на поездах и прыгнуть к ним было невозможно. А когда банк отобрал у них землю, тогда уж неведомо было, кого и винить. Безумием бы было забраться на огромное четырехэтажное здание и разбирать крышу, как предлагали отчаянные головы. Даже в 1945 году, когда проходила аграрная реформа, люди не ругались так ожесточенно. Сильно волновались, когда организовывалось коллективное хозяйство, но тогда дело не в один день делалось и у людей было время перевести дух между перебранками и потасовками и одуматься. Теперь же понорян несло, словно лодку без руля и весел в половодье.

Мария, жена Илисие Мога, бригадира второй бригады, бросила мужа и убежала к матери. Произошло это, как говорили люди, из-за Флоари, что доводилась Марии теткой. Илисие сказал, что Флоарю нужно выгнать из коллективного хозяйства, пусть, дескать, катится на все четыре стороны, а жена разрыдалась: ведь ее мать Флоаре сестра. Слово за слово — дошло до брани.

— Ты, дура, молчи! — кричал Илисие.

— Не замолчу! — кричит она в ответ. — Ты нехристь поганый, родственников не признаешь.

Он ей:

— Мне кулаки не родственники. Попробуй только проголосуй за них!

— Как захочу, так и буду голосовать, — заявляет она.

— Я тебе покажу «по-своему», — грозит он.

— А что ты мне покажешь?

Он и показал ей кулак. Правда, кое-кто поговаривал, что он шлепнул ее по губам ладонью, но разве Илисие Мога способен на это? Увидев перед собой этот страшный кулак, Мария накинула на голову шаль, на плечи полушубок и, заливаясь слезами, убежала к матери.

Еще хуже случилось с Виорелом Молдованом и его дружком Лазэром Кымпяну. Во вторник вечером они, подогретые вином, вышли на улицу. У обоих было по бутылке водки в руках, и оба они кричали. Но Виорел кричал громче.

— Я их вышвырну своими руками, буржуев этаких! Сам пропаду, но их выкорчую. Корешочка не оставлю!

— Правильно: буржуев… Правильно: ни корешка… — вторил ему Лазэр.

Кто-то из родни Боблетека или Пэтру, тоже в подпитии, стал задираться и спрашивать:

— Это кто буржуи, а? Какие это корешки, а?

Виорел орал свое.

— И те, кто заодно с этими буржуями, тоже буржуи, я их тоже вышвырну вон своими руками.

— Тоже… Своими руками… — поддакивал Лазэр.

— Эй ты, Нетуденег, кто они, эти буржуи?

Нетуденег не ответил. Он посмотрел в глаза тому, кто обозвал его, икнул и стукнул его по голове бутылкой. Бутылка разлетелась вдребезги, а родственник Боблетека свалился в канаву. Виорел мутными глазами посмотрел вокруг и спросил:

— Кто еще? Кто еще хочет назвать меня Нетуденег?

— Я! — вышел Константин Поп, двоюродный брат Иоакима Пэтру, и ударил Виорела кулаком в переносицу. У того потемнело в глазах от боли и ярости, и он ударил Константина ногой в пах. Константин посинел и, зарычав, рухнул лицом в снег. Тогда на Виорела навалились человек десять и принялись его молотить не хуже гороха, только и слышалось что сопенье да ругань. Лазэр очертя голову бросился в самую гущу, получая со всех сторон удары и сам раздавая их направо-налево. Он схватил Виорела за руку, вытянул его из этой «кучи-малы» и потащил за собой. Но Виорел уперся, вырвался из рук Лазэра и вновь ринулся в драку, крича, что он «буржуям» покажет. Насилу его мужики образумили и отвели под руки домой, уговаривая лечь спать, утро, дескать, вечера мудренее. Остальных драчунов тоже развели по домам. На месте драки осталось только несколько растоптанных ногами шапок. Ребятишки быстро подхватили их и давай гонять по снегу.

В понедельник ночью выбили окна в доме Пантелимона Сыву, что жил на краю села, на берегу Муреша.

Неведомо кто и неведомо через кого прислал Филону Герману записку: «Мы о тебе позаботимся, старый мерин!»

Во вторник утром Ирина Испас обнаружила, что свинья, запертая в закутке, зарублена топором.

В то же утро Ион Пэнчушу нашел свою собаку задушенной цепью.

Только несколько человек во всем селе хранили спокойствие. Молчаливым Тоадеру Попу и Янку Хурдуку никто не удивлялся. Не удивлялись и Филону Герману, знали его за человека уравновешенного и сдержанного.

Удивление вызывало семейство Боблетека, которое помалкивало, и особенно Иоаким Пэтру, что ни с кем не перемолвился ни единым словом. На Корнела же, не находившего себе места и угрожавшего всем и каждому, никто и внимания не обращал.

2

Тоадер Поп с самого утра во вторник сидел в комнате партийной ячейки. Комнаты было не узнать. Еще в понедельник утром пришла Леонора Хурдук со старшей дочерью Анной, с собой они принесли ведро извести, две кисти и побелили стены. Потом явилась Каролина, дочь Филона Германа, и вымыла полы. Когда пришел Тоадер Поп, комната блистала чистотой, оставалось только навести в ней порядок, за что и принялся сам Тоадер. Он накрыл стол новой красной скатертью, которую дала ему Ирина, поставил вазу с красными бумажными цветами, глиняную пепельницу. Развесил по стенам портреты партийных руководителей. Растопил печку и сел за стол, чтобы еще раз перелистать бумаги и обдумать, что нужно сделать до общего собрания.

Тоадер сидел, листал протоколы и больше припоминал сам, чем читал. Солнце вовсю сияло над селом. Блестел снег, но и от солнца и от снега веяло стужей. Однако жизнь в селе не замирала, не пряталась по натопленным комнатам, а кипела вовсю. Тоадер прислушивался к этому кипенью и думал, не упустили ли они чего-то самого важного. Разве кто-то предполагал, что народ придет в такое волнение? Если так будет продолжаться, неизвестно еще, чем все кончится. Как за один день заставишь людей забыть, что все они между собой родственники? Скажешь им, что кулаки заморили овец, свиней, утаивали трудодни, какой ущерб нанесли коллективному хозяйству, а люди ответят: «Может, это и так, но они наша родня, пусть возместят убытки, а исключать их не будем». Можно сказать: «Кулаки они и, пока будут живы, будут вредить», а те ответят: «Не верим, что они кулаки, они нам родные. Тут нужно подумать».

И сам он, и Хурдук, и Пэнчушу, и старик Филон ходили по селу и целыми часами разговаривали с людьми, но чего достигли — не знали. Мужики были возбуждены. Дружеские и родственные связи тянули их в разные стороны, и произойти могло все что угодно, и хорошее и плохое. И все-таки Тоадер не испытывал большого беспокойства. Он не мог поверить в то, что люди не поймут правды. Они будут метаться, кипеть, ругаться и ссориться, но в конце концов разберутся и вынесут правильное решение. Самое тяжелое — заставить их понять, но это уже его дело и дело его товарищей. Тоадер думал об упорном поединке, который ожидал его, и ощущал во всем своем большом теле какую-то дрожь и возбуждение, от которого мускулы напрягались, словно струны, а на худощавом, с резкими складками лице угрожающе сходились брови и появлялась чуть заметная недобрая улыбка. Все чаще и чаще он возвращался к мысли, которая пришла ему в голову накануне вечером: не откладывать собрания до Нового года, а провести его как можно скорее, через два-три дня. Созвать неожиданно, чтобы у кулаков не было времени опомниться.

Дверь резко распахнулась, на пороге стоял Корнел Обрежэ. По его разгоряченному лицу и прерывистому дыханию видно было, что он бежал. Корнел застыл у порога, растопырив руки, будто готовился броситься на кого-то. Злобно и вызывающе посмотрел он на Тоадера, потом медленно, враскачку, двинулся к столу. У стола он остановился.

— Здравствуй, парень, — сказал Тоадер, — садись.

Он испытывал странное чувство: хоть он и не ждал, что к нему явится Корнел, но вовсе не удивился его приходу. Ему почудилось, что он уже встречался с Корнелом и беседовал с ним, только забыл, когда и где это было. «Может, снилось», — подумал он.

Тоадер вынужден был признаться, что ему понравилось лицо этого парня, — разрумянившиеся от мороза щеки, густые черные брови и глаза, синие-синие (не одна девушка позавидовала бы таким) и бесстрашные. Острый подбородок слегка выступал вперед, тонкие, резко очерченные губы выдавали гордеца и упрямца. Может быть, Тоадеру хотелось видеть его немного более высоким и крепким, но и так Корнел обещал стать сильным и стройным мужчиной. Одет он был богато: в длинном расшитом тулупе, серой каракулевой шапке, белых суконных брюках и начищенных до блеска офицерских сапогах.

Увидев, что Корнел все еще стоит перед ним, Тоадер снова пригласил:

— Садись, парень.

Корнел удивленно глядел на этого человека, который спокойно сидел за столом, покрытым красной скатертью, перед разложенными бумагами, и ласково, с чуть заметным удивлением смотрел на него. Корнел ожидал иной встречи и растерялся. Помедлив, он ответил:

— Я не сидеть пришел. — Этот хрипловатый от попоек басок показался Тоадеру знакомым. Может, он и слышал его, но когда-то давно и теперь не помнил, когда…

— Зачем же ты пришел? — спросил Тоадер.

— Разговор есть.

— Какой?

— Да так, разговор, — пробурчал Корнел. Он сел на лавку перед Тоадером и посмотрел на него исподлобья, чуть осклабясь.

— Что ж, говори…

— Я хочу спросить… сначала…

И Корнел замолчал. Лицо Тоадера вдруг омрачилось: неожиданно для него самого всплыл старый мучительный вопрос: чей же это сын? Глядя на Корнела, Тоадер вспоминал Флоарю в годы ее девичества. Парень очень походил на мать, только черты его лица были резче. Но этот бас, размашистые жесты, желваки, перекатывающиеся на скулах? Тоадер смотрел на Корнела и ждал, когда тот заговорит.

— Чего тебе надо от моей матери? Что мы тебе сделали? Чего ты к нам привязался? — выпалил парень.

Тоадер улыбнулся. Ему стало смешно, хотя взгляд его выражал удивление:

— Кто к вам привязался?

— Ты! — крикнул Корнел. Вскочив на ноги, ткнул рукой прямо в грудь Тоадера.

— Ты меня не «тыкай»! Я тебе в отцы гожусь.

— Покорнейше благодарю. Только такого отца мне и не хватало.

Тоадер наклонил голову и изо всех сил стиснул пальцами крышку стола. Его словно обожгло, вскочил бы да и отвесил парню две оплеухи. Но Тоадер подавил гнев и миролюбиво сказал:

— Ты уже взрослый и должен думать сперва, а потом уже говорить.

— А, по-твоему, я не думал?

— Я тебе уже сказал, не «тыкай».

— А я буду, раз мне нравится…

— Ладно, говори, как хочешь, только глупостей не болтай.

— Эй ты! — заревел Корнел. — Не выводи меня из себя, изобью!

Тоадер невесело рассмеялся. Казалось, он и не чувствует, что смеется, а только слышит у себя над ухом чей-то чужой смех.

— Не смейся! Слышишь!

— Думаешь, что ты можешь переколотить всех на свете?

— Тебя-то точно поколотил бы, даже если бы сам загнулся.

— Будь ты моим сыном, я бы вправил тебе мозги.

— Что бы ты сделал? — ухмыльнулся Корнел.

— Отвесил бы пару оплеух, и точка, — резко и твердо, но без всякой злобы, ответил Тоадер.

— Ишь ты! — залился смехом парень.

Тоадер встал и рявкнул:

— Сядь!

Сам того не желая, Корнел подчинился. Он удивился росту и силе этого человека с худощавым лицом. «Он любил мою мать, когда она была девушкой!» — подумал он, и снова в нем заклокотала ярость.

— Теперь говори! — приказал Тоадер, пристально глядя на него сверху вниз.

— Не буду. Я говорю, когда захочу.

— Тогда поди вон. У меня дела.

— Не пойду.

Тоадер быстро подошел к нему и мягко взял за подбородок. Рука у него дрожала, но голос был спокоен.

— Ну! Не серди меня. Веди себя как положено.

Парень испугался — и твердой руки, что держала его за подбородок, и глубокого, бесстрастного голоса. Он откинулся назад и осторожно отвел руку Тоадера.

— Не трогай меня!

Словно перепуганный козленок, Корнел сжался на лавке. Так делала и Флоаря. У Тоадера застыла кровь: «Что же это я?» Он резко отвернулся и сел на место.

— Что тебе нужно, Корнел? — спросил он, пристально глядя на парня.

— Хочу знать, чего ты к нам привязался? Зачем хочешь выгнать нас из хозяйства?

— Не я хочу вас выгнать.

— А кто же?

— Это решила партийная организация совместно с правлением.

— А в партии ты начальник.

— Я не начальник. Я секретарь.

— Ты там главный, всех за собой тянешь.

— Я выполняю долг.

— Чего? Да брось ты, знаю я этот долг. Бедная мать виновата, что не хотела к тебе прийти, вот ты и мстишь. Негодяй! — И вдруг он закричал, почти заплакал: — Чего тебе от нее надо? Отомсти мне. Давай будем драться. А ее не тронь, она и так несчастливая.

Тоадер молчал, уперев неподвижный взгляд в парня, на глазах которого блестели слезы.

— Что она будет делать, если ты ее выгонишь? — продолжал Корнел, с ненавистью глядя на Тоадера.

— Послушай меня, парень, — начал тот, как будто помимо своей воли. — У меня против вас ничего нету. Ни против тебя, ни против твоей матери. Что было, то прошло и давно забыто. Попрекать меня ты не имеешь права. Если мать прислала тебя сюда, плохо она сделала. Если сам пришел, тоже нехорошо. Что тут изменишь, раз вы кулаки? А потом, чего это ты так из-за коллективного хозяйства убиваешься? Не ты ли за стаканом вина говорил, что чихать хотел и на хозяйство и на всех, кто в нем работает?

— Все-то ты знаешь.

— Все не все, а кое-что знаю.

— Знаешь ты… — Корнел выругался.

— Вижу, что разговаривать ты у всякого отребья учился.

— Это мое дело, у кого я учился.

— Теперь понятно, почему тебя ребята сторонятся.

— Кто это меня сторонится?

— Да все! Выгнали же тебя из Союза молодежи?

— Это ты меня выгнал.

— Нет, ребята тебя исключили, потому что плохо живешь. Пьешь, с дурными женщинами путаешься, издеваешься над людьми.

— И это мое дело. Хочешь знать, задница у меня болит из-за того, что меня из Союза молодежи исключили!

— Если еще раз такое скажешь, возьму за шиворот и вышвырну вон!

— Посмей только!

— Лучше бы тебе изменить свою жизнь, жить-то еще долго.

— Господи помилуй!.. Аминь!

— Как хочешь, парень. Шаль мне тебя. А сказал я то, что всем парням вроде тебя говорю.

— Я этих проповедей от своего деда наслушался. Напрасно языком треплешь.

Тоадер не ответил. Он начал понимать, что разговор этот бессмысленный и обращается он к призраку, созданному его воображением, принявшему облик этого парня.

— За другим я к тебе пришел.

Тоадер молчал по-прежнему.

— Оставь нас в покое! — закричал, разъярившись, Корнел. — Слышишь? Не цепляйся к нам! Оставь в покое.

Парню показалось, что на лице Тоадера промелькнуло что-то вроде жалости, и он разошелся еще пуще. Ругался, угрожал. Но Тоадер молчал и смотрел на него как-то странно, будто его и не видел. Корнелу хотелось вскочить, ударить его кулаком прямо по лицу, но что-то удерживало его, сковывало. Этот высокий, сухощавый человек с решительными чертами лица внушал ему робость. Все происходило не так, как предполагали они с дедом. Если бы Тоадер ругался, слово за слово — дело дошло до драки, и тогда, черт побери, либо одному, либо другому крепко бы досталось. А теперь? Корнела охватил страх. Он продолжал визгливо кричать:

— Что мы будем делать? Чем жить?

— Работайте.

— Где работать? Земля-то в коллективном хозяйстве, волы тоже.

— У деда твоего земли хватит. И деньги на волов есть.

— Легко у тебя получается…

Горькое разочарование, словно ржавая вода, затопляло душу Тоадера. Надежда, которую он столько времени лелеял, будто нежный цветок, оказалась обманом. Он сам себя ввел в заблуждение. Обманывал себя, всю свою жизнь обольщался этой ложью. На лавке перед ним сидел и кричал, ругался и выламывался совершенно чужой ему человек.

Но гибель этой надежды болью отозвалась в сердце Тоадера. Рухнет среди леса дуб, и станет грустно, на долгие годы остается в душе мрак после смерти отца или брата, но ничего нет больнее в этом мире, чем пустота, которая остается после того, как умрет надежда.

Надежда, которой он жил, придавала ему силы. Он ждал и ждал, упорный в своем одиноком ожидании, что обретет сына, плоть от плоти своей, и увидит, как он вырастет и станет мужчиной, приведет в дом невестку, потом пойдут внуки, которым он будет рассказывать предания, унаследованные от стариков. Тоадер вдруг понял, удивляясь самому себе, что никогда не думал о подобном счастье как о реальности, он только ждал, и поддерживала это ожидание горячая вера в то, что Корнел и впрямь его сын.

А теперь и ждать ему было нечего. Ничего у него теперь не было.

Парень этот был чужим.

Корнел сидел на лавке и ни о чем определенном не думал. Думать он вообще не привык. Он сидел и злился, что не сумел исполнить то, чему учил его Теофил.

Дверь открывалась, входили люди, что-то спрашивали у Тоадера. Он отвечал уверенно и спокойно. Несколько раз речь заходила об исключении кулаков, и Тоадер говорил, не обращая внимания на Корнела, который сидел на лавке, кипя от ярости. Зашла и Ирина Испас. Удивленная, остановилась у порога.

— Тоадер, мне нужно поговорить с тобой.

— Говори!

Ирина искоса взглянула на Корнела.

— Я вижу, ты не один.

— Тебе очень спешно? — спросил Тоадер.

— Да не очень.

— Тогда повремени немножко.

— Хорошо. Я к тебе позже зайду, — и Ирина вышла, еще раз удивленно взглянув на Корнела.

Парню надоело это молчание. Тоадер, казалось, забыл о нем, и Корнел закричал:

— Не затем я сюда шел, чтобы на тебя глаза пялить!

Тоадер взглянул на него как бы издалека и словно очнулся. Корнел продолжал кричать, но вскоре умолк, сбитый с толку молчанием этого непонятного для него человека.

— Поговорить я пришел.

Корнел встретил все тот же удивленный, чуть-чуть снисходительный взгляд.

— Маму ты должен пощадить, — забормотал он сбивчиво. — Меня можешь выгонять, а ее пощадить обязан.

Тоадер не отвечал.

«Или он рехнулся, или притворяется, чтобы надо мной посмеяться», — подумал Корнел и продолжал скороговоркой:

— Маму нельзя выгонять. Она не из кулацкой семьи. Она никому зла не делала.

Тут ему показалось, что Тоадер смотрит на него сурово, словно хочет сказать: «Не болтай глупостей!»

— Чего молчишь? — завизжал как ужаленный Корнел.

— А чего мне говорить. Решение будет принимать общее собрание. Как оно решит, так и будет.

— Но кашу-то ты там завариваешь!

Тоадер пожал плечами и презрительно скривил губы, словно говоря: «Несешь сам не знаешь что».

— Чем моя мать виновата?

— На собрании узнаешь.

— Я сейчас хочу знать.

— Ладно, если ты так хочешь. — Тоадер некоторое время перелистывал бумажки, потом тихо заговорил: — Твоя мать была бедной женщиной, но стала кулачкой. В коллективное хозяйство вступила не с открытым сердцем. У себя в доме привечала мошенников. Знала об их темных делах, но молчала, покрывая их. Может, сама никакого вреда и не делала, разве что на работу ни разу не вышла, но другие, да и ты тоже, принесли вреда немало, а она, зная про все, не сказала ни слова. Теперь тебе все известно, и я прошу тебя, уходи!

Тоадер казался усталым и опечаленным.

— Не пойду! Мать ты пощадить обязан.

— Собрание ее не пощадит.

— А про нее и говорить не нужно на собрании.

— Собранию никто приказать не может.

— Ты можешь.

— Даже бог не может.

— Почему это мама должна расплачиваться за Пэтру и Боблетеков?

— Каждый за себя будет расплачиваться. Твоя мать тоже.

Корнел вскочил и замахнулся кулаком.

— Негодяй! Нет у тебя сердца. Смотри, дед сказал, чтоб ты подумал хорошенько.

— Так это тебя дед прислал?

— Ну и прислал! И что? Велел передать тебе, пусть, мол, подумает.

— Мне думать нечего.

— Есть. Мой дед такое знает, что ты сразу шелковым станешь.

Тоадера передернуло. Он вскочил и, отчеканивая каждое слово, сказал:

— Нет такого, отчего бы я стал шелковым.

— Есть. Он мне сам говорил.

— Он тебя обманул.

Парень решил, что приближается долгожданный момент, когда можно пустить в ход кулаки. И сделал два шага навстречу Тоадеру, но ближе подойти не решился.

— Послушай, дядя Поп, — сказал он вызывающе. — Ты с нами не шути. Мы тебя приструним.

— Я с тобой больше и разговаривать не хочу. Иди-ка ты домой.

— Ах, так! Не пойду.

— Нет, пойдешь! — Тоадер взял его за плечи и подтолкнул к двери. Корнел замахнулся кулаком, но Тоадер перехватил его руку, заломил ее за спину и, легко, словно куклу, повернув парня, вытолкал вон. Корнел, пораженный его силой, даже не сопротивлялся. Оказавшись за порогом, задыхаясь от ярости и размахивая кулаками, он крикнул:

— Погоди, мы еще с тобой встретимся, гад!

Повернувшись на каблуках, Корнел быстро зашагал вдоль улицы, размахивая руками и бормоча: «Убью! Задушу!»

Тоадер смотрел ему вслед и никак не мог вспомнить, откуда ему знакома эта размашистая походка враскачку, этот упрямый бас.

3

Во вторник вечером взволнованный и озабоченный Янку Хурдук разыскивал Георге, старшего сына, который работал в его бригаде чабаном, а зимою распоряжался в овчарне. Георге был его гордостью, Янку доверял ему, как самому себе, а теперь был зол на него, потому как парень наделал глупостей.

Часов в шесть утра, когда Янку собирался отправиться в село, Георге вернулся из овчарни.

— Батя, мне бы надо с тобой поговорить, — как всегда, тихо сказал он.

— Беда стряслась?

— Да нет.

— А что?

— Поговорить надо.

— Говори.

Но парень, зардевшись, словно мак, молчал. Высокий и статный, он обещал стать таким же широкоплечим, как и отец, от которого унаследовал резкие и тяжеловатые черты лица, медленные и точные движения. Только нежная кожа да белокурые волосы были у него как у матери.

— Рассказывай. Или стыдишься?

К ним подошла Леонора. Казалось, она что-то знала: на губах ее играла счастливая улыбка, и она с восхищением поглядывала на сына. Георге то краснел, то бледнел, слова застревали у него в горле.

— Говори же! — усмехнувшись, повторил Хурдук. — Или жениться задумал?

— Надумал, — признался Георге, весь красный, растерянно улыбаясь родителям и не зная, куда девать свои огромные тяжелые руки: он засовывал их за пояс, вынимал, почесывал за ухом и опять засовывал за пояс.

— Вот оно что! — Хохот Янку тяжело раскатился по дому, словно каменный обвал. Он был доволен, потому что любил Георге. Но Леонора неведомо с чего принялась плакать, прижавшись к сыну и теребя пуговицу на его тулупчике. Отсмеявшись, Хурдук подошел к сыну и серьезно сказал:

— Это дело неплохое, даже хорошее, — и, помолчав, спросил: — А с девушкой говорил?

— Да.

— Она-то хочет?

— Да.

— Хм! Глупости я спрашиваю. Какого дьявола ей не хотеть? Ведь на то и девки, чтобы выходить замуж. — Хурдук снова расхохотался. — И как это я ничего не заметил?

Он забыл, что у него есть другие дела, все смотрел на сына, удивлялся и радовался.

— Та-ак! А она в коллективном хозяйстве?

— Да.

— Это хорошо, А кто она?

— Лучия. Младшая дочка Боблетека.

— Что?!

Хурдук вдруг побагровел.

Георге замер, испуганно глядя на отца.

— Кто? Кто?

— Лучия.

— Ты с ума сошел! Тебя нужно связать и в больницу отправить. — Хурдук сел на стул и мрачно проворчал: — Лучия, значит. Боблетекова сучка.

— Отец, не говори так.

— Говорю, как хочу.

— Она твоей невесткой будет.

— Не будет!

— Янку! — запричитала Леонора. — Он любит ее!

— Разлюбит!

Леонора плакала. Губы у нее дрожали, она порывалась что-то сказать — и не могла.

— Да в каком ты мире живешь? Не знаешь разве, что Боблетеков мы исключаем из хозяйства? — вспылил Хурдук.

— Знаю. А ее-то, может, оставим. Она порвет…

— Ботинки она порвет…

— Если мы поженимся, прежде чем их выгонят, она тогда не ихняя будет.

— Так, значит! Давай быстрей! Да?

— Так мы договорились. — Отчаяние сделало парня смелым.

— Когда же это вы спелись?

— Этим летом. Когда всем миром хлеб убирали.

— А теперь не терпится, давай быстрей.

— Да.

— Ты ей чего-нибудь сделал? А?

— Ничего не сделал! — быстро откликнулся Георге, заливаясь краской.

— Ты дурачина!

Ни Леонора, ни парень не поняли, почему Хурдук обозвал его дураком…

— Больно легко она тебе голову вскружила, — вздохнув, пояснил он, надел шапку и мрачно сказал: — Пошли по делам.

— Отец…

— Не будет свадьбы!

— Я женюсь на ней, отец!

— На чертовой бабушке женишься. Пошли!

— Янку, тебя бог накажет, если ты разрушишь счастье сына.

— И ты дура. Пошли, парень. Быстро.

Мрачнее тучи вышли отец с сыном на улицу, оставив Леонору в слезах.

По дороге к селу Георге сделал еще одну попытку.

— Отец, я женюсь на ней, — сказал он.

— Лучше молчи, Георге, — тихо проговорил Янку и остановился, — а то кости переломаю.

— Кости переломаешь, а я все одно женюсь.

— Эй, парень! Не выводи меня из терпенья.

— Если не позволишь — убегу!

— Я тебе убегу.

— Женюсь!

— Ну тогда получай!

Хурдук ударил Георге кулаком раз, ударил два и сшиб его с ног. Он не ожидал, что Георге окажется таким крепким и свалится лишь после второго удара. А может, и не свалился бы, если бы не поскользнулся.

Парень встал, стряхнул снег и сказал:

— Бей еще, все равно на ней женюсь!

Хурдук не ответил; четверть часа молотил он сына своими тяжелыми кулаками по голове, по груди, по спине, по лицу. Парень молчал и терпел. Он стоял прямо и только иногда покачивался. Когда Хурдук отвел душу и угомонился, Георге сказал:

— Все равно на ней женюсь.

— Сумасшедший! Знай, веревкой тебя свяжу.

В селе они расстались, попрощавшись согласно обычаю, и направились каждый по своим делам.

Было уже почти шесть часов вечера. Хурдук потерял голову, разыскивая сына. К четырем часам он кое-как справился со всеми делами, какие у него были в селе, и пошел к овчарне, стоявшей несколько поодаль, в поле, чтобы утешить парня, которого поутру так разукрасил, что проходившие мимо люди только диву давались. Хурдук пальцем не трогал сына. На Новый год ему будет девятнадцать. И на вот тебе: так избил.

Георге он не застал, тот ушел еще в полдень, прихватив с собой суман. Хурдук искал его в клубе, где Георге играл на нае, но и там его не оказалось. Не нашел он его ни у Аугустина Колчериу, с сыном которого Георге был дружен, ни у других парней. Хурдук зашел даже к Боблетеку, но и там Георге не было.

Янку вдоль и поперек исходил весь лес, то и дело поглядывая вверх. Среди теней, падавших на снег, ему все мерещилось мертвое тело.

Было довольно поздно, когда Хурдук вышел на опушку и устало прислонился к дубу. Шапку он где-то потерял. Снег, падавший ему на голову, таял и стекал по лбу на глаза. Сапоги промокли от ходьбы по сугробам, и теперь их прихватило морозом. Янку расстегнул тулуп: он задыхался.

— Сумасшедший! Свяжу! — глухо бормотал он.

Над селом и широкой долиной Муреша спускались сумерки, подсинивая белизну снегов. Небо посерело, на западе отливая серебром. Со стороны села слышалось протяжное мычанье коров, лай собак, человеческие голоса, невнятная песня хлебнувшего лишнее мужика. Одно за другим загорались окна. От мороза стекленели дали.

Но Янку Хурдук, привалившийся на опушке леса к черному жесткому, шершавому стволу, ни на что не обращал внимания, руки у него замерзли и болели, ноги заледенели, холод, проникнув сквозь распахнутый ворот рубахи, уже сковывал его потное тело.

Жалобно прогудел паровоз. Товарный поезд преодолевал подъем к Топлице, и паровоз пыхтел, надрываясь. Хурдук усталыми глазами следил, как ползет, извиваясь гигантской черной змеей, состав, выпуская клубы дыма, тут же исчезающего в разреженном воздухе.

Прошло несколько долгих минут, и вдруг Янку озарила мысль: поезд! Поезд на Тыргу-Муреш в семь часов!

И он пустился через долину к станции, через поле напрямик, утопая в снегу по колено. Бежал огромными шагами, охал и скрежетал зубами.

Добравшись до станции, он бросился на платформу, расталкивая людей широкими плечами и не обращая внимания на брань. «Да он пьяный», — слышал он у себя за спиной, но не останавливался. Несколько подслеповатых керосиновых фонарей освещали плотную толпу мужчин и женщин, стоявших на платформе возле своих мешков и сундучков. «Куда это черт несет столько народу?» — подумал он. Маленькая женщина держала на руках ребенка, туго завернутого в шерстяное одеяло и замотанного шалью, так что виднелись одни его глаза. «Дурочка, задушит она его», — мелькнуло у Хурдука в голове, но он тут же забыл о них. Он искал Георге, расталкивая толпу, словно бревно, плывущее по реке, заглядывая прямо в лица, и удивлялся, когда от него испуганно отшатывались, увидев его растрепанную, простоволосую голову, мокрую от снега.

Вдруг он увидел Лучию. Тоненькая, как соломинка, стояла она возле стены. На ней был не полушубок, а городское суконное пальто, на голове белая шерстяная шаль. У ее ног громоздился деревянный чемодан, сундучок и туго набитая котомка. Сундучок и котомка принадлежали Георге.

Хурдук подошел к девушке, ища глазами сына.

— Добрый вечер! — поздоровался он.

Девушка вздрогнула.

Хурдук в ожидании остановился возле нее.

Лучия смотрела куда-то через поле, простиравшееся за станцией, где, кроме снега, ничего не было видно. Она дрожала все сильней и сильней и кусала губы.

Вскоре появился и Георге в сумане, накинутом поверх тулупчика, с билетами в руке. Заметив отца, он застыл на месте и побледнел. Хурдук увидел его большие черные испуганные глаза и синяки, обезобразившие лицо. Парень подошел поближе и поздоровался.

Хурдук подхватил котомку и строго сказал:

— Бери, парень, сундучок и пошли домой!

— Отец, я уезжаю с Лучией.

— Нет, пойдешь со мной.

— Не пойду.

— Как ты сказал?

— Не пойду.

— Ах, так?

Янку бросил котомку и повернулся к сыну:

— Повтори-ка еще разок.

Парень отступил на два шага, пробормотал что-то непонятное, взглянул жалобно на разрыдавшуюся девушку и сказал:

— Я с Лучией поеду.

— Не бывать этому! — Хурдук, словно железными клещами, схватил сына за шиворот и поволок. Парень чувствовал, что сгибает его непоборимая сила. — Бери сундучок и котомку!

Георге поднял вещи. Теперь эта сила немилосердно толкала его вперед. Словно в тумане Георге припомнил, как однажды его отец схватил за гривок волка, поднял на воздух и держал, пока собаки не распороли ему брюхо. Если б Георге не стыдился людей и Лучии, то бы сейчас завыл, как волк. Он чувствовал, как неимоверная сила проталкивает его сквозь толпу. Люди удивленно расступились.

— А! Это наш Хурдук со своим Георге, — сказал кто-то.

— Отпусти меня. Я сам пойду, — попросил Георге.

Хурдук разжал руку.

На краю насыпи, прежде чем спуститься по тропинке, что, пересекая поле, вела к селу, Георге обернулся и увидел девушку, одиноко стоявшую около большого чемодана, который она сама и поднять не могла.

— Пошли, сыночек, нечего оглядываться.

Спустившись, они дошли рядом, утопая по колено в снегу, по обе стороны разделявшей их тропинки.

Послышался грохот поезда, гомон садившихся в него пассажиров. Потом поезд тронулся и исчез в ночи, словно его и не было.

Когда они вошли в дом, Леонора так и застыла посреди комнаты. Хурдук некоторое время смотрел на нее, не говоря ни слова. Когда она беспорядочно засуетилась, не зная, за что же ей взяться, Янку тихо проговорил:

— Леонора, я тебя никогда не бил. Но боюсь, сейчас раза два придется стукнуть.

— Ты с ума сошел! — выкрикнула она, заливаясь слезами.

— Угадала. Сошел с ума.

Ласково посмотрев на Георге, который сидел на лавке возле окна, устремив куда-то невидящий взгляд, он добавил:

— Ляжешь спать с дочерьми в передней комнате, а Георге со мной — здесь.

— Да как вы оба поместитесь на этой постели?

— Поместимся. Ты, Георге, ложись к стене, а я с краю.

Леонора вышла. Хурдук задул лампу и лег рядом с сыном на узкой кровати, застонавшей под их тяжестью.

— Брось, Георге. Не страдай. Скоро сам все поймешь.

В среду, не рассвело еще, с улицы донесся голос Тоадера, вызывавший Хурдука. Янку, в рубашке и подштанниках, вышел на крыльцо.

— Что стряслось?

— Одевайся быстрее, пошли. Дело есть.

— Сейчас.

Вернувшись в комнату, Хурдук стал быстро одеваться.

— Георге, вставай, одевайся, нужно идти.

Янку водил за собой сына целый день, не спуская с него глаз. Привел он его и на заседание ячейки, где было решено предложить Ирине созвать общее собрание в четверг утром, чтобы прекратить на селе волнения.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Общее собрание было назначено на четверг в полдень, но уже с одиннадцати часов большой зал на втором этаже правления коллективного хозяйства стал заполняться народом. Зал был длинный и довольно широкий, в два школьных класса. Стены по желанию Ирины Испас были расписаны маляром из Регина белыми звездочками по синему полю. По стенам в передней части зала висели портреты руководителей партии и правительства. Сбоку развешаны большие фотографии: на одной овчарня, снятая сверху, с холма, и отара овец с двумя серыми осликами посредине, отправляющаяся на пастбище в окружении чабанов и собак; на другой — свиноферма, выстроенная летом прошлого года. На фотографии было видно, как свиноматки копаются в земле, одна лежит на боку, и поросята рядком присосались к ее брюху, а вторая, подняв морду кверху, внимательно смотрит, видимо, на фотографа. Был здесь и снимок двухэтажного дома правления, из окон которого высовывались улыбающиеся лица мужчин и женщин. Самая большая картина, занимавшая почти всю заднюю стену зала, была написана бородатым художником, который три месяца жил у них в хозяйстве. На ней изображена была бесконечная ширь золотистого поля, где среди хлебов утопал трактор, тянувший за собой жатку, и за ним пестрели цветными платьями женщины, вяжущие снопы. По краю поля художник поместил вереницу косарей, сверкающих на солнце косами.

Иногда крестьяне в минуту общего веселья пытались угадать себя в изображенных фигурах, но никогда никого не узнавали, только синеватые холмы вдали, да трактор, очень похожий на тот, что в прошлом году прислали из МТС, и еще рощицу вокруг села. Больше всего людей смущало то, что трактористом у них был веселый парнишка лет шестнадцати, а художник на картине усадил за руль пухлую надутую девицу. И все-таки картина нравилась. Хлеба, казалось, склонялись под легким ветерком, и воздух дрожал от зноя. Того и гляди, какая-нибудь из женщин выпрямится, вытрет со лба пот рукавом рубашки и удовлетворенно посмотрит вдаль на бесконечное поле.

Портреты и фотографии были украшены венками из колосьев и вышитыми полотенцами. Картина, висевшая в глубине зала, была в широкой золоченой раме. На все четыре окна Ирина повесила кисейные занавески. Летом на подоконниках цвела белая и красная герань, которую сейчас, зимою, девушки разобрали по домам, чтобы она не померзла в этом нетопленном зале.

В глубине зала стоял длинный стол для президиума, покрытый красной скатертью. Из обливных горшков торчали разноцветные причудливые бумажные цветы. Остальная часть зала вся была заставлена лавками. Теперь на этих лавках тесно сидели крестьяне. Многим не хватило места, и они стояли вдоль стен. Мужчины с серьезным видом курили, кто цигарку, кто трубку, а женщины, раскрасневшиеся от жары, то развязывали платки, то, словно спохватившись, снова их завязывали, тихонько переговариваясь между собой. Когда кто-то входил, все умолкали, и несколько сотен глаз внимательно следили, как вновь пришедший с трудом отыскивает себе место; не слышно было даже обычных шуток: «Не садись ко мне на колени», «Наступай на пол, а не мне на ноги», которые всегда вызывали самый искренний смех.

Самыми первыми явились человек двадцать Колчериу и Молдованов из бригады Викентие. Пришли они всем кланом и заняли вместе с женами первые ряды. Сидели они молча, курили и лишь изредка переглядывались между собой. Жены их смиренно молчали, опустив глаза в пол, платки у них были повязаны так, что закрывали рты. Мужчины почти все были одеты в серые суманы из толстого домотканого сукна, которые они расстегнули, выставив напоказ белые вышитые рубашки, затянутые широкими поясами, и белые брюки. Женщины кутались в широченные шерстяные шали, черные или коричневые, смотря по возрасту. Мужчины были все свежевыбриты, их волосы и усы с закрученными кончиками смазаны маслом. Герасим Молдован, самый толстый из них, с самым длинным крючковатым носом, сидел посредине, прямо против стола. По правую руку от него сидела жена, тоже весьма солидная женщина с румяным лицом, по левую — безусый Аурел Молдован, гордо обнимавший за плечи свою молодую, тоненькую, смущенную жену. Эти самые умные и самые речистые из всех Молдованов изредка перекидывались двумя-тремя фразами, важно покачивая головами.

Пантелимон Сыву со злым лицом стоял возле двери, возвышаясь во весь свой огромный рост. Жена его Савета примостилась неподалеку на краешке лавки. Она как-то осунулась, была чем-то недовольна, но молчала и на мужа не смотрела.

Около Сыву стоял по-праздничному одетый Ион Пэнчушу в белых брюках и городском пиджаке, из нагрудного кармана которого торчал кончик платка. Лицо у него было чрезвычайно серьезное. В руках он держал свою знаменитую книжечку, из которой торчал блестящий наконечник карандаша. Он как бы хотел показать, что под ее кожаным переплетом скрываются «весьма важные дела». Жена его, красивая чернобровая разнаряженная женщина, про которую ходило много разных слухов, сидела посреди зала рядом со своей такой же разнаряженной подругой и все время что-то шептала ей на ухо, показывая глазами на Флоарю Обрежэ, сидевшую с печальным, отсутствующим видом возле Корнела. Обе подружки все время визгливо хихикали.

Вдруг, хрипло хохоча, в зал ввалился Виорел Молдован, по прозвищу Галка. Он почтительно снял шапку, тряхнул густой, кудрявой шевелюрой и, низко кланяясь, произнес:

— Желаю всем доброго здоровьица.

И стал проталкиваться вперед, но вдруг остановился и закричал:

— Нет! Не всем добра желаю. Есть тут кое-кто, знаю я их, кому ничего не желаю! У-лю-лю! Пострижем сейчас баранов! — вдруг запел он.

Крестьяне недовольно смотрели на него. Кто-то из стариков укоризненно сказал:

— Опять ты, Виорел, выпил.

Виорел повернулся к старику и, прижав руку к груди, торжественно произнес:

— Богом клянусь, дядя Пинтилие, сегодня капли в рот не брал.

— Тогда чего кричишь?

— Веселый я человек. Баранов стричь будем! Хорошо!

Поднялся смех и шум. Виорел действительно не выпил ни капли, но казался хмельным от радости, которой непременно хотел поделиться со всеми. Протолкавшись вперед, он обернулся к собравшимся.

— А бараны-то пришли? — Он поискал глазами, но не увидев тех, кого искал, засмеялся: — Хо-хо-хо! Не пришли! За шкуру свою боятся.

Некоторые засмеялись, другие смущенно улыбнулись.

— Ан нет! Одного барашка вижу. Эй, Корнел, где твоя шкура? Кто тебя избавит от стрижки?

— Иди ты к чертовой матери! — закричал Корнел, грозя ему кулаком.

— Бодаешься, да? Погоди, подпилим тебе рожки!

— Замолчи, Нетуденег, голову проломлю!

Виорел обернулся к соседу, сделав вид, что испугался.

— А ведь может! Упроси его, пожалуйста, чтобы пощадил мою бедную головушку, — и прикрыл руками макушку. Все развеселились, особенно молодежь, и опять затихли в ожидании.

Несколько раз заглядывала Ирина, что-то спрашивала Пэнчушу, а тот отрицательно качал головой. Как только она появлялась в дверях, такая маленькая, что казалось, можно было смять ее в кулаке, сразу же наступала тишина. Все глаза жадно устремлялись к ней. Она выходила, и тишину нарушала какая-нибудь шутка Виорела.

Время близилось к двенадцати. Все чаще и все более озабоченная заглядывала в зал Ирина. Не было еще Янку Хурдука, Филона Германа и Тоадера Попа, которые заседали в помещении ячейки, Викентие сидел дома, Иосиф Мурэшан держал совет с Теофилом Обрежэ.

За несколько минут до того, как часы пробили двенадцать, в зал вошел Ион Боблетек со своими тремя сыновьями и тремя дочерьми. Сзади следовала Сусана, его жена. Хотя Иону Боблетеку перевалило уже за пятьдесят, он все еще был красивым мужчиной, не слишком высоким и не слишком толстым, но плотным, с красным затылком и полными щеками. Свежевыбритый, он, как всегда, был хорошо одет. Несмотря на мороз, на нем была накинута коричневая кожаная куртка.

Сыновья Боблетека были похожи больше на мать. Только Эней, старший из сыновей, родившийся после Рафилы, унаследовал более мужественный облик. Юстин, второй сын, был очень черен и ни на кого не похож, а Катул, самый младший, был тщедушный и какой-то пришибленный. Когда рядом с ним не случалось братьев, никто не упускал случая поиздеваться над ним.

Дочери были маленькие, тоненькие, миловидные, похожие на отца. Семейство Боблетека молча, ни с кем не здороваясь, проложило себе дорогу среди людей и выстроилось вдоль стены под картиной, изображавшей уборку урожая.

При виде их Виорел вскочил.

— Ага! Явились бараны! Пришли! Как дела, Шкатулка? У тебя, кажется, уши подросли? Хо-хо-хо! Гляди, как здорово выросли у тебя уши! Да это же заяц, братцы, а не баран!

Теперь уже хохотали почти все, потому что Катула никто всерьез не принимал. Виорел отпустил еще несколько шуточек, упоминая уши «Шкатулки», пока тот не смешался с братьями и не скрылся за спиною Иона Боблетека, который казался равнодушным и ни на что не обращал внимания. Голос Виорела потонул в оглушительном хохоте.

Вскоре явился и Иоаким Пэтру. Маленький, юркий, он смешался с теми, кто стоял около стены, и мало кто заметил его приход.

Все курили, кто-то распахнул окно. Одна из женщин крикнула: «Закрой, холоду напустишь!» Ей ответили: «Ничего, не замерзнешь». «Не бойся, — закричал, перекрывая голоса, Виорел Молдован, — сейчас здесь жарко будет!» Шутка понравилась, зал грохнул от хохота.

В комнате партийной ячейки в это время сидели Тоадер Поп — видно, что эту ночь он не спал, Янку Хурдук с Георге, оба молчаливые и неподвижные, и Филон Герман, читавший какие-то бумаги. Читал он медленно и очень внимательно, потому что рука была не его, а Ирины и буквы были слишком мелкими и косыми. Время от времени старик отрывался от бумаг, листал «Устав коллективных сельских хозяйств», лежавший перед ним, и, пробурчав: «Хорошо», снова принимался за чтение. Кончив читать, Филон Герман вышел из комнаты и поднялся на второй этаж, чтобы сказать Ирине, что и он и остальные коммунисты одобряют доклад, который она будет делать на собрании, но только он чуть-чуть длинноват и хорошо бы его немного сократить.

— Как же это случилось, Янку? — спросил Тоадер, когда старик вышел.

— Вот так, как я тебе рассказывал.

— До того дошел, что из-за девушки стали драться, а, Георге?

— Это отец меня бил. Я его не трогал.

— Этого только еще не хватало… — хмыкнул Хурдук.

Тоадер посмотрел на Георге, лицо его было в сплошных синяках.

— Крепко ты его избил, Янку.

— Как бил, так и бил.

— Уж не так крепко, — сказал, покраснев, Георге.

— Нехорошо, Янку. Ведь он взрослый, не сегодня-завтра в армию пойдет.

Отец и сын молчали, опустив головы.

— Поговорил бы, объяснил ему все. Будто ты сам не знаешь, как любовь захлестывает.

— Знаю, да не за это я его бил.

— И за девушку не нужно было бить. Рассказал бы ему, как Боблетек тебе не заплатил, сказав, что ты трех ягнят съел, и как тебе же пришлось в тюрьме сидеть за то, что дал ему по морде.

Янку с коротким смешком ответил:

— От этой пощечины он чуть богу душу не отдал.

— Ручка у тебя тяжелая, — рассмеялся и Тоадер.

— Да, тяжелая.

— Потому-то и нечего сына бить. Не бил же ты его в детстве.

— Дважды хворостиной.

— А теперь кулаком… Когда у тебя такой сын, как Георге, у тебя не только сын есть, а еще и товарищ и друг, и разговаривать с ним нужно как с другом. Будь у меня такой сын, мне бы сердце не позволило его отколотить.

В голосе Тоадера прозвучала печаль. Хурдук вспомнил: «Нет у него сына. Совсем маленьким умер».

— Ладно, Тоадер, — сказал он вслух. — Я все понял. Твоя правда. Только мне тогда некогда было судить да рядить. — И, помолчав, добавил: — Когда он сказал, в кого влюбился, у меня в глазах потемнело.

Хурдук замолчал и смотрел на Георге. Тот сидел бледный, не отрывая глаз от пола. Думая, что парень все еще сердится и долго еще будет сердиться, он воскликнул:

— Я же отвечаю за жизнь своего сына.

— Не так надо, Янку, — сказал Тоадер, подымаясь. — Но мы это дело с тобой вдвоем обсудим. Ну а теперь пошли на собрание.

Викентие снова был один, лежал на сером, пыльном диванчике и думал.

Часа три назад он вернулся от Герасима Молдована, у которого собрались все представители рода Колчериу и Молдованов. Был здесь и Аугустин Колчериу, бывший председатель коллективного хозяйства, со старшим сыном Василикэ, и Макарие Поп, который не походил на всех своих родственников: у него была маленькая голова, и он давно уже не носил усов. Фигурка его совсем терялась среди этих крупных мужиков. Не походил он на них и одеждой: всегда носил старые вытертые штаны и сильно поношенные рубахи. На его долю много выпало в жизни разных несчастий, и теперь он все хлопотал и экономил, стараясь приодеть свою дочь, которой хотел собрать богатое приданое и даже построить дом. Сошлись они с самого раннего утра, недоумевая по поводу столь неожиданного созыва общего собрания. Они и сейчас держали сторону Флоари и были полны решимости защитить хотя бы ее, если не удастся отстоять и Корнела. Поведение его не располагало к тому, чтобы записывать его в родственники, и поэтому, когда речь заходила о нем, его называли «сыном Флоари», а не по имени. Аугустин Колчериу высказывал мнение, что не нужно вмешиваться, а просто воздерживаться всем от голосования, чтобы никого не обидеть. А его сын Василикэ, молодой и красивый, как и все в их семье, упорно стоял на том, что и Флоарю не нужно защищать. Макарие Поп придерживался такого же мнения. Все село знало, что Макарие ненавидит Боблетека еще со времени процесса с банком «Албина», когда у него из дома забрали все под метелку. Теофила Обрежэ он тоже ненавидел, потому что пять лет работал у него вместе с дочерью и ничего не заработал. По его подсчетам, честная расплата за труд должна была быть больше стоимости двух югаров земли, которые отобрал у него банк, если даже пришлось бы платить золотом. Макарие твердил: «Может, Флоаря и порядочная женщина, ничего не скажу, но простить не могу ей. Она ела себе и толстела, а у меня и у всех остальных дети с голоду пухли. Не забуду этого и не прощу».

Викентие не интересовал этот спор. Он отозвал в сторону Герасима Молдована и спросил так, чтобы не услышал Макарие Поп:

— Написали заявления?

— Нет, — ответил Герасим, немного смутившись.

— Почему?

— Да мы посоветовались между собой и решили: подождем, посмотрим, что на общем собрании будет.

— Как это так: что будет?

— Может, и отстоим Флоарю ж же выгонят ее.

— А тогда что будете делать?

— Тогда и выходить нам не нужно…

— Ага!

Викентие даже не пытался спорить. Он ушел, не попрощавшись, вернулся домой и повалился на серый плюшевый диванчик, как был: в сапогах, полушубке и шапке.

Еще вчера вечером он был весел и выпил несколько стаканов вина. Даже Анике поднес стаканчик, и она робко поблагодарила его. Потом он представил себе, как выложит на стол перед Ириной больше двадцати заявлений о выходе из коллективного хозяйства, как она перепугается и расплачется, словно самая обыкновенная баба, а он будет смеяться, посматривая на нее, и она поймет, что он думает: «Это тебе от меня! Кушай на здоровье!» — как он выйдет потом, ни на кого не глядя.

А теперь он лежал у себя в комнате и не знал, что же ему делать. Из-за этих Молдованов и Колчериу, из-за этих дураков и ослов, которые и мозгами-то пошевелить не могут, а способны только шарахаться, как стадо баранов, проваливался весь его блестящий план.

Викентие стонал от бессильной злобы, не понимая, почему собрание было созвано сейчас, а не через неделю, как это было решено. Это спутало все его карты. Почему они Так поторопились? Может, им что-то известно? Может, они что-то разнюхали? И откуда повылезали все эти враги, чтобы встать ему поперек дороги? Что они имеют против него? Ох, как он их всех с Тоадером вместе заставил бы плясать под свою дудку! Ведь никого среди них нету, кто бы сравнился с ним, Викентие, умным и опытным, и вот на тебе: люди уважают и слушаются только их. Конечно, дурак только дурака и слушает, а вот умного, словно нечисть какую, стороной обходит.

Викентие с удовольствием не пошел бы на собрание, но побоялся. Нужно идти и кричать вместе со всеми этими дураками: «Долой кулаков!»

Он встал и быстро зашагал через площадь к правлению, которое находилось как раз против его дома.

В нетопленной комнате Теофила Обрежэ сидел в тулупе Иосиф Мурэшан и смотрел, как старик вот уже который час молится перед иконой в серебряном окладе.

Мурэшан пришел сюда еще на рассвете со смешанным чувством страха и радости, чтобы сказать Теофилу, что сегодня состоится собрание, что все его уловки ни к чему не привели: коммунисты оказались деловыми людьми, их не запугали ни ловко подстроенные драки, ни убитая свинья Ирины, ни задушенная собака Пэнчушу. От этого они еще больше обозлились, как это он, Мурэшан, и предсказывал, и вот созывают собрание именно тогда, когда это меньше всего благоприятно для Обрежэ.

Но Теофилу Обрежэ, казалось, ни до чего не было дела. Насмешливо осклабясь, смотрел Мурэшан, как голова старца клонилась на грудь, как у него дрожали губы. «Дрожишь от злости, старый хрен!» — сказал он про себя и яростно затянулся цигаркой, почувствовав, что сам дрожит еще больше.

— Слушай, дядя Теофил, я пойду. Мне нужно быть на собрании.

— Иди, сын мой, и да направит тебя бог!

— Куда он, к черту, направит?

— По пути истинному, сынок. Я за вас молюсь. С нами бог.

— Хорошо, что хоть бог-то с нами.

Обрежэ со стоном выпрямился и подошел к Мурэшану. Лицо его было таким кротким и печальным, что Мурэшан даже испугался.

— Прошу тебя позаботиться о мальчике.

— Как я о нем позабочусь? Я же говорю, что попался. Я у них на подозрении. Я и сам должен остерегаться.

— Господь бог хранит нас всех.

— Бог на небе, а я иду на собрание здесь, на земле.

— От всей души прошу, позаботься о мальчике. Мысли нехорошие у него в голове.

— Ага! Хочет убить Тоадера. Не мешало бы.

— Нет, сын мой. Корнелу нехорошо быть там. Он еще молод.

— Даже ты не мог его отговорить.

— Будь рядом с ним. Не оставляй его.

— Не хочешь ли ты, чтобы я убил Тоадера?

— Иногда и греховной дланью господь бог вершит правосудие и справедливость.

— Ого! Да ты не дурак… — усмехнулся Мурэшан. Он стал весь восковым и дрожал, будто кусок студня. — Я понимаю, дядя Теофил, чего ты хочешь. Но только ты не думай, что я один пойду в могилу. Я за собой и других потащу, не беспокойся.

Мурэшан нахлобучил большую барашковую шапку на глаза и сказал, показывая желтые зубы и бледные десны:

— Пойду на собрание кричать: «Вон кулаков!»

Иосиф Мурэшан вошел в зал сразу же вслед за Тоадером и Филоном Германом. Возникла заминка, и ему удалось незамеченным пробраться на другой конец зала, где сидел Боблетек, и что-то шепнуть ему на ухо. Потом он протолкался к стене и встал рядом с лавкой, где сидели Флоаря и Корнел. Все молча ждали. Открыли еще одно окно, но все равно в зале было накурено, пахло потом и овчиной.

Сев чуть поодаль от членов правления, Тоадер Поп обвел глазами зал. Он увидел перед собою множество голов и не пытался даже разглядеть лица, которые показались ему похожими одно на другое. Ловя на себе внимательные, испытующие взгляды, он чувствовал между собой и залом пропасть, и ему становилось не по себе. Но по мере того как Тоадер успокаивался и собирался с мыслями, безликая толпа стала знакомыми ему людьми, с которыми он жил бок о бок вот уже много лет. Он мог бы узнать их даже в темноте — по голосу или с вершины холма — по походке. Он знал, кто с кем водит дружбу и кто кого терпеть не может, сколько у кого детей и кто как ладит с женою. Знал каждый дом, каждый двор, знал, какой у кого характер, достоинства и недостатки. Мог бы рассказать, кто как жил до сих пор и как кому хочется жить дальше. И сам себе удивлялся, припоминая о каждом мельчайшие подробности.

Посреди зала, раскрасневшись от жары и волнения, сидел, расстегнув тулуп, Илисие Молдован, по прозвищу Брюхан, любящий много и вкусно поесть и разжиревший, как боров. Рядом с ним сидела его жена Сусана, крупная женщина со злыми глазами. В молодости, тоненькая и высокая, она была очень хороша собой, а теперь раздалась, располнела под стать своему мужу. На селе все знали, что Илисие во всем послушен жене и ничего не скажет без ее согласия и благословения. По другую сторону от Илисие сидела Мэриуца, их дочь, их гордость. Неведомо в кого уродилась она такая маленькая и хрупкая, но, несмотря на красоту, парни не очень-то за ней ухаживали, потому как мать не приучила ее к работе. Злые языки поговаривали, что худенькая она потому, что родители все в доме поедают, оставляя ей одни крошки, которые она и клюет, словно птичка. Конечно, никто этому не верил, даже сами насмешники, потому что родители любили ее без памяти. Два года назад Мэриуца заболела, так Илисие Молдован продал двух откормленных свиней, а Сусана — свое знаменитое монисто из старинных венгерских золотых, для того чтобы отвезти ее к самым знаменитым докторам в Бухарест. За несколько недель Илисие и Сусана высохли, сон и аппетит потеряли.

Напротив Илисие сидел щупленький Макарие Поп с лицом, похожим на сушеную сливу, — морщинистым, худым и темным. Хотя за свою жизнь перенес он множество несчастий, но остался добрым человеком, и это сразу было видно, стоило только взглянуть в его синие, немного слезящиеся глаза, время от времени вспыхивавшие лучистыми искорками смеха. Парнем он влюбился в Сусану Мэрджиняну, а она на него и внимания не обращала, потому как был он маленький, черный, да и танцевать не умел. Сусана вышла замуж за Илисие Молдована, а Макарие исчез из села: говорили, что он нанялся в услужение в какой-то боярский дом в Бухаресте. Прошло шесть или семь лет, и он вернулся с беременной женой, такой же маленькой и некрасивой, и годовалым ребенком. Купили они два югара земли и стали кое-как перебиваться. Работали вдвоем как одержимые, днем и ночью, летом и зимой, вбив себе в голову сделать сына «господином», так как он оказался способным к учению, а дочери дать в приданое три-четыре югара земли. И столько усилий они прилагали, чтобы осуществить свою мечту, что люди прониклись к ним уважением. Сын их перешел в четвертый класс гимназии, когда во время тяжбы с банком «Албина» Макарие потерял все, что с таким трудом приобрел: два югара земли, пару коров, свинью. Даже сад возле дома и тот продал. Тогда-то и обнаружилась вся сила этого щуплого, некрасивого человечка. Он не повесился и сына не забрал из школы. Жена его нанялась в гимназию уборщицей, чтобы быть поближе к сыну. А он с дочерью пошел в работники к Теофилу Обрежэ. Пять лет они мучились, пока парень не кончил учиться и не сказал: «Теперь мне помощи не нужно, теперь я сам знаю, что мне делать». Только сам парень знал, чего ему стоило стать врачом. «Да не таким дохтуром, который одни рецепты пишет, а самым лучшим изо всех, который других учит в дохтурской школе в Клуже». Когда Макарие Поп произносил эти слова, он плакал, как женщина. Раза два его сын приезжал в село. Был он маленьким и черным, как отец, на носу у него сидели очки, говорил он рассудительно и приветливо и вообще вел себя, как самый обыкновенный человек. Он и посоветовал отцу: «Вступай в коллективное хозяйство, это правильно».

Тоадеру показалось странным, что именно сейчас он думает обо всем этом, хотя две недели и даже три дня назад, думая о селе и о членах коллективного хозяйства, он разделял их примерно так: «сознательный», «принципиальный», «колеблющийся». Тоадера так взволновало это открытие, что на какой-то момент люди опять исчезли с его глаз, словно их затянуло туманом. Ничего нового тут не было, все он знал давным-давно, но лежало это где-то в тайниках его мозга, постепенно накапливаясь, собираясь одно к одному, как осенью на лугах собираются аисты, щелкая своими длинными клювами, и в один прекрасный день расправляют крылья и с шумом поднимаются в небо. «А что же они думают?» — спросил себя Тоадер, напрягаясь, чтобы снова различить отдельных людей, и с удивлением заметил, рассматривая эти неподвижные внимательные лица, что почти все они одинаковы, что на них отпечаталось нечто необычное, заставляющее их быть похожими друг на друга, как становятся похожими между собой все люди на свадьбе или на похоронах. Но о чем они думали сейчас, он не мог угадать, люди не были ни веселыми, ни печальными, они ждали.

Ирина начала свой доклад. Тоадер взглянул на нее. Она побледнела, руки у нее дрожали, и она никак не могла овладеть своим тоненьким голоском, который все время затухал. В зале стояла такая тишина, что отчетливо было слышно шуршанье листов у нее в руках и ее прерывистое дыхание.

Тоадер снова повернулся к залу. Люди напряженно смотрели на Ирину, стараясь не упустить ни слова. Он заметил Софию, сидевшую в дальнем конце рядом с Равекой, женой Валериу Молдована, с которой она дружила с детских лет. София, казалось, не слушала Ирину; большими, доверчивыми глазами она смотрела только на Тоадера. Лицо у нее было строгое, но, когда взгляды их встретились, в уголках рта затеплилась улыбка и тут же исчезла, словно София считала неприличным улыбаться мужу на людях.

В это время в зал вошел Викентие Пынтя, без всякого стеснения растолкал людей, прошел, не торопясь, перед столом президиума, даже не взглянув туда, словно это была стена, и, не прося разрешения, уселся между Герасимом Молдованом и Аурелом Молдованом на первую лавку. Только теперь он снял шапку и поглядел на президиум. Усмехнулся при виде бледной и торжественной Ирины и отвел взгляд от Тоадера, не скрывая неприязни, которую вызывал в нем этот человек.

Поначалу Тоадер подумал, что Викентие все это делает из-за того, что ему не по нраву исключение Боблетеков и Иоакима Пэтру из коллективного хозяйства. Ближе к полуночи, видя, как тот петушится и требует исключить всех, кто держит сторону этих «бандитов», он изменил свое мнение. На другой день с изумлением убедился, кусая от досады локти, что не знал, каков же на самом деле Викентие.

Ирина читала свой доклад, он и после сокращения был длинным и полным всяческих подробностей. Однако люди слушали ее с напряженным вниманием, не выказывая никакого недовольства, и Тоадер даже подумал, что все обстоит гораздо благополучнее, чем можно было предполагать после всеобщего волнения, к которому подстрекали, конечно, те, кто чувствовал себя слабым и в меньшинстве. Но Тоадер волновался гораздо больше, чем все остальные, он боялся чего-то такого, что пока еще никак не прояснилось для него самого. Сам того не сознавая, он принялся отыскивать среди сидящих в зале Корнела Обрежэ и тут же нашел его рядом с Флоарей. Он сидел на кончике лавки, и ему не было никакого дела до того, что людям постарше приходится стоять. Корнел смотрел не на Тоадера, а на Ирину, и лицо его было искажено яростью. Увидев это перекошенное лицо, Тоадер вздрогнул и помрачнел. София, проследившая за его взглядом, решила, что он смотрит на Флоарю. Она вся сжалась и опустила глаза.

Когда в докладе Ирины впервые прозвучало имя Иоакима Пэтру, по залу пошло легкое волнение, а из угла донесся ропот. Несколько человек начали что-то обсуждать приглушенными голосами, а соседи — требовать, чтобы они замолчали. Ирина прервала чтение и сказала:

— Товарищи, я закончу отчет правления, а потом вы возьмете слово и выскажете свое мнение.

— Правильно!

— Тише!

— Давай дальше, Ирина!

В зале снова стало тихо, и Ирина продолжала свой доклад. Голос ее обрел силу и ясность. Но тишина длилась недолго. Когда она упомянула об овцах, которых пасли на болоте, и свиноматках, поднялся такой шум, что голоса ее совсем не стало слышно.

— Вранье! — закричал Константин Поп, двоюродный брат Иоакима Пэтру. Всех удивил этот выкрик: кто не знал, что Константин затаил злобу на Иоакима, который продал ему больную корову, сдохшую через неделю? — Все вранье! Пэтру не виноват, он середняк.

— Вранье? — взвизгнула Леонора Хурдук, вскакивая с места. — Тогда, значит, и то вранье, что зовут тебя Константином и что ты непроходимый, как болото, дурак.

— Ты меня дураком не обзывай, слышишь!

— Не слышу.

— Услышишь!

— Если захочу. Хорошего защитника нанял Пэтру! Никакое это не вранье, товарищи! — Леонора говорила быстро и яростно, ее пронзительный голос мог разбудить и мертвого. — Не знаю, что там с овцами было, но про свиноматок мне доподлинно известно. Заморил он их голодом, а потом дал им пойла, да такого горячего, что рука не терпит. Я ему говорю: «Что ж ты делаешь? Ведь заболеют свиньи!» А он мне отвечает: «Да пропади они пропадом, эти свиньи, не мои они!»

Голоса зазвенели удивлением и возмущением, заглушив вопли Константина Попа. Люди разбились на группы, ругались, вскакивали, размахивали руками, снова садились, расстегивали суманы, застегивали их. Только Колчериу и Молдованы сидели молча и выжидали. Никто не слышал Ирину, которая надрывалась: «Успокойтесь! Тише!» Тогда поднялся Пэнчушу и во весь голос протяжно закричал:

— Люди добрые! Успокойтесь!

Шум поутих, но не совсем.

— Как это так? И овец загубил? И свиней?

— А так! Раз в докладе говорится, значит, так оно и есть!

— Овец-то загубить? Разве это дело?

— Быть того не может! — доносилось из другого угла.

— Почему это не может?

— А я говорю: может! Вот и все!

— А я не верю.

Жена Пэнчушу торжествовала:

— Говорила я тебе, что крик подымется?

— Угу!

— Вот увидишь, что еще будет!

Мало-помалу шум утих, и снова стал слышен шелест листов в руках Ирины. Она уже овладела собой, голос ее звучал уверенно. Она рассказывала о том, что Иоаким Пэтру был легионером, о том, что женился он только ради того, чтобы прибрать к своим рукам мельницу, как он спаивал своего тестя, чтобы тот составил завещание под диктовку Иоакима.

— Слыхал, а? Эта ничего не забудет. Припомнит и молоко, что у матери сосал. — Кто-то хотел сказать тихо, но слова разнеслись по всему залу. Послышался смех, а вслед за ним шиканье.

— Иоаким Пэтру — кулак и враг, его нужно исключить из коллективного хозяйства! — заключила Ирина.

Вдруг раздался голос Траяна Испаса, мужа Ирины:

— Не можешь ты Иоакима кулаком называть, ведь он не кулак. Он середняк. То есть был середняком, когда вступал в коллективное хозяйство.

Поднялся Макарие Поп и степенно заговорил:

— Здесь не о том речь идет, кулак он или середняк. Он сгубил овец, испортил свиноматок. Вот о чем речь.

Траян Испас не ответил. Но кто-то из стоявших возле двери спросил:

— А это доказано?

— Доказано, — ведь овцы погибли, а свиньи заболели.

— Но не доказано же, что он виноват.

— Может, ты, хоть тебя там и не было?

— Мало ли какое несчастье может случиться.

— Значит, если твой дом злодеи подожгут, тоже будешь ссылаться на несчастье?

— А с его собственными овцами и свиньями, когда они у него были, почему ничего не случалось? — спросил кто-то стоявший рядом с Макарие Попом.

— Все равно я в это не верю.

Снова поднялся шум, заглушивший спорщиков, и опять пришлось Пэнчушу кричать громовым басом…

Ирина вновь взяла листочки в руки и стала читать про семейство Боблетека:

— Товарищи, у Иона Боблетека не было земли, он потерял ее при тяжбе с банком. Как же он жил? Брал землю в аренду у своего брата Септимиу. Обрабатывал ли он ее сам? Нет. Работали и вы, и я, и другие, кто приходил наниматься из соседних сел. А это называется эксплуатацией, как тут ни верти.

В докладе подробно говорилось о всяческих махинациях Боблетека в коллективном хозяйстве и о незаконной приписке трудодней в бригаде Викентие по совету Иона Боблетека, человека опытного в подобных операциях.

Вот тут-то и поднялась целая буря. Вся бригада Викентие вскочила на ноги и принялась кричать:

— Неправда!

— Навет!

— Ворами нас выставляете?

Зал загудел, словно трезвонил разом десяток колоколов.

— Это наша бригада, да? — надрывался кто-то, вскочив на лавку. — Лучшая бригада присваивала трудодни?

— У нас и своих хватает! — кричал другой что было силы. — Можем и вам дать, возьмите, ради Христа, только не плачьте!

— Наша бригада? Слыхал, а? Самая лучшая! — ревел разноголосый хор, кипя от возмущения. Все забыли про Боблетеков и яростно защищали свою бригаду.

— Хотите бригаду разогнать? — Эти слова вызвали поток угроз и ругательств. Никто не сидел на месте, никто не молчал, все размахивали руками, побагровев от негодования. Вот-вот могла вспыхнуть драка.

Тогда на лавку вскочил Викентие, большой и грузный, повернулся к залу и поднял руки. Сразу все успокоились.

— Говори, Викентие! — тихо сказала Ирина.

— Это правильно! — заговорил тот. — Записывали больше трудодней, чем было заработано. В первый год только моя бригада работала хорошо, Боблетек сказал: «Нужно себя обеспечить. Припиши побольше трудодней».

— Это было и на второй год, Викентие! — сказала за его спиной Ирина непререкаемым тоном.

— Да. И на второй год тоже. Но в конце года, когда подводили итоги, их вычеркнули. Больше этого не случалось.

— В этом году то же самое было! — крикнул Пантелимон Сыву из-за стола. Ирина дергала его за рукав: «Молчи, Сыву!» — но того уже нельзя было остановить.

— Не буду молчать! Не могу молчать про эту подлость!

— Какую подлость, Сыву? — спросил Викентие, слезая с лавки и делая шаг к столу президиума. Люди ждали, что он схватит за шиворот Пантелимона Сыву.

Ирина испуганно и вопрошающе посмотрела на Тоадера. Тот кивнул ей головой и довольно громко произнес:

— Пусть говорит! — В его голосе послышалась такая ярость, что зал зашумел, словно лес под порывом ветра.

— Говори, Сыву!

— Воровали без стыда и совести, как последние подлецы, — начал, все еще дрожа, Пантелимон Сыву.

— Сыву! — нахмурился Тоадер. — Не обзывай всех подлецами. Они, может, и не знают о проделках Боблетека.

— Как думаю, так и говорю, Тоадер. Приписывали трудодни самым последним лентяям, которые даже на работу не ходили, сыновьям да дочерям Боблетека да еще кое-кому. Сидели себе летом в тенечке, а осенью запускали руку в наш мешок. Скажи-ка, Пэнчушу, сколько они наворовали?

Пэнчушу бросил взгляд на Тоадера, как бы говоря: «Еще не время!»

— Говори! — сказал тот, еще больше помрачнев.

— В трудовых книжках, — начал Пэнчушу, — приписан 931 трудодень. Это означает три с половиной тонны пшеницы, две и семь десятых тонны кукурузы, полтонны сахара, шестнадцать тысяч семьсот шестьдесят два лея деньгами, а кроме того, фасоль, картофель, солома, сено и прочее.

— Слыхал! Передовая бригада! — послышался чей-то изумленный голос, но никто не засмеялся.

— Вот как все это было! — продолжал Пэнчушу, листая, свою книжечку. — Маришка, жена Партение Молдована, родив, не ходила на работу, а в ее книжке за это время записано шестнадцать трудодней. Рафила, дочь Боблетека, работала двадцать дней, а в книжке у нее шестьдесят два трудодня. То же самое и у других его дочерей, а жене его за двадцать проработанных дней записано восемьдесят два трудодня. Жене Иоакима Пэтру, которая ни одного дня не выходила на работу, записано десять, а жене Герасима Молдована за тридцать рабочих дней пятьдесят трудодней. Если хотите, могу все прочитать. У меня все здесь записано, можно проверить и по учетным книгам.

— Не надо! И так ясно!

— Про это я ничего не знаю! — заговорил Викентие. — Об этом пусть Боблетек скажет. У него были книжки, прежде чем я передал их Пэнчушу. Я ему их дал, чтобы он все привел в порядок. Вот он и привел. С Боблетека спрашивайте.

Боблетек не отвечал. Люди сумрачно молчали. Снова поднялся Викентие:

— Теперь я понимаю, что Боблетек — самый настоящий вор. Нужно его выгнать. И меня тоже нужно привлечь к ответственности, потому что я ему доверял.

Казалось, все должны были изумиться, но люди продолжали хмуро молчать.

И снова Тоадер не понимал, что происходит в зале. Видно, люди и сами не понимали, что они делают, что думают, что говорят, что кричат. Ион Боблетек и Иоаким Пэтру ни во что не вмешивались, словно речь шла не о них, а о каких-то посторонних людях. По их лицам нельзя было даже догадаться, сердиты они, разгневаны или испуганы. Но Тоадер слишком хорошо их знал, чтобы не чувствовать: они что-то задумали и выжидают, он был уверен, что до конца собрания языки у них еще развяжутся.

Ирина продолжала читать свой доклад, теперь речь шла о Флоаре и о проделках Корнела Обрежэ. Снова дрожал ее голос, дрожали руки с листками доклада. Все, что она говорила, Тоадеру было уже известно, но и он внимательно слушал. Слушали затаив дыхание и все остальные. Но Тоадер чувствовал, как в зале нарастает волнение, какое бывает в воде, готовой вот-вот закипеть.

С тех пор как началось собрание, прошел, может быть, час, а может, и два. На улице сияло солнце, зажигая холодным пламенем снег. В зале стоял густой табачный дым, воздух был спертый, дышать было тяжело, и мороз, врывавшийся через открытые окна, не мог одолеть духоты. Все давно уже расстегнули тулупы и суманы, многие даже сняли их и держали в руках, аккуратно сложив, чтобы не помять. Лица у всех были потные, и люди вытирали их рукавами рубах. Но духота, казалось, еще больше распаляла их и не давала им успокоиться.

Тоадер понимал, что бессмысленно пытаться совладать с этой стихией: дело идет своим чередом и он, хоть и обдумал заранее каждое слово, не знает, о чем будет говорить, когда придет его очередь. Понимал, что и его захлестнет эта стихия. Перед собранием каждый тщательно подбирал слова, а теперь говорил, не думая, как придется. И он должен сохранить силы для того, чтобы, когда его начнет затягивать водоворот, удержаться на поверхности самому и удержать других.

Он снова посмотрел в зал. Теперь перед ним были суровые, окаменевшие лица, ни на одном из них не было написано ни жалости, ни сострадания. Можно было только удивляться, почему люди не скрежещут зубами.

Около первой двери стоял Виорел Молдован и утвердительно кивал головой, время от времени улыбаясь, словно радовался всему, что слышал. Тоадер всегда думал о нем с симпатией, но сейчас опасался, не выкинул бы Виорел какую-нибудь глупость. Рядом с ним стоял Илисие Мога, бригадир второй бригады. От него накануне ушла жена. Теперь она не явилась на собрание. Но Илисие вовсе не казался озабоченным, он внимательно слушал и все время делал какие-то пометки в школьной тетради.

Тоадер увидел и Георге, сына Хурдука. Он, видимо, не слушал, что говорит Ирина, взгляд его был устремлен в одну точку, он со всем примирился, и ничто в этом мире его уже не радовало. Проследив направление его взгляда, Тоадер отыскал в глубине зала семейство Боблетека, среди которого, как печальный цветок, выделялась тоненькая и беленькая Лучия. Она не смотрела на Георге. А ему, несчастному, лишившемуся всякой надежды, все было безразлично: пусть хоть рушится потолок, пусть хоть горло перегрызут друг у друга.

И вдруг Тоадеру почудилось, что он и не на собрании вовсе, которое сам же и созвал, а где-то среди случайного скопища людей, где каждый думает о своем и занимается своими делами. И тут он снова увидел Корнела. Парень, единственный среди всех собравшихся, насмешливо улыбался, слушая, что о нем говорится. Он презрительно посматривал на Ирину и курил, когда сигарета кончалась, он тут же закуривал другую. Возле него сидела Флоаря, закрыв рукою рот, напуганная всем, что ей пришлось услышать. Тоадер встретил взгляд ее больших черных глаз, и в них что-то дрогнуло и зажглось, но он этого не увидел: тот огонь, который пылал когда-то, зажигая и его, теперь потух. Все было забыто, не осталось даже сожалений. Ему было просто больно видеть страдания этой женщины, как страдания любой другой матери.

Даже сейчас Корнел вызывал у него сочувствие, хотя Тоадер понимал, что оно напрасно, и сам он, если встанет, ничего другого не скажет, кроме как: «Выгнать паршивца вон!» — хотя, быть может, в жилах этого паршивца течет его кровь.

Тоадер вздрогнул, перехватив взгляд Софии. В этом взгляде было и смущение, и боль, но только не упрек. Она как бы говорила: «Ты не бойся. Я тебя не заставлю краснеть». Тоадеру показалось, что он освобождается от гнета тяжкого сна, который тянулся слишком долго. Но ему неведомо было, что и на его лице застыло такое же каменное выражение, как и у остальных, и София со страхом ждет, что вот-вот он заскрипит зубами.

София будто издалека слышала весь этот шум, разговоры, выкрики, ругань, угрозы, кипевшие вокруг нее, но непонятные ей. Ей все это казалось бессмысленным ребячеством, игрой. Как и любая детская игра, она закончится ссадинами, синяками, обидой и слезами, которые на следующий день будут забыты.

Для нее имело значение только одно: ее страх, который она так тщательно скрывала всю жизнь и который, как ей казалось, еще совсем недавно она похоронила навек. Здесь, совсем рядом с нею, сидела Флоаря, все еще красивая, с белым гладким лицом и черными печальными глазами, как у пречистой девы Марии, и в ее сторону был устремлен взгляд Тоадера.

София всего лишь раз бросила на нее короткий взгляд, и скорее догадалась, чем увидела, что это она, ощущая каким-то чутьем ее присутствие, различая ее дыхание, слыша приглушенные вздохи. Флоаря казалась ей куда красивее, чем была на самом деле.

София смотрела на Тоадера, следила за каждым его движением, взглядом, стараясь угадать горе или обрести радость. Окаменевшее лицо Тоадера ее напугало, но мало-помалу она поняла: события развертываются не так, как хотелось бы Тоадеру, и стала мучительно думать, не может ли она хоть чем-то помочь ему. И страх перед Флоарей, и горькое тревожное чувство, которое внушало ей присутствие этой женщины, отступили куда-то, потому что все ее внимание, все ее существо сосредоточились на одном: как помочь Тоадеру?

Прошло уже минут пятнадцать, как Ирина кончила доклад и села на место. Ион Мэриан, председательствующий на собрании, побледневший, сдавленным голосом предложил высказываться, но люди хмуро молчали.

Из глубины зала доносился глухой ропот.

— Молчи! Ты не прав! — прозвучал чей-то голос.

О чем шел спор, было непонятно. Тоадер узнал нескольких человек из бригады Викентие Пынти и Алексе Мога, восьмидесятилетнего старика, который уже не мог работать. Может, он и произнес эти слова, потому что казался взволнованным и сердито поглядывал на одного из своих сыновей, Александру, тоже уже пожилого человека, который работал в бригаде Викентие и от которого тот много раз пытался избавиться, потому что был он колючим и упрямым мужиком и за словом в карман не лез.

Когда Герасим Молдован медленно и нерешительно поднял руку, глядя куда-то в сторону, мимо Иоана Мэриана и других членов президиума, Колчериу и Молдованы зашевелились. До сих пор они все сидели молча и неподвижно, и только когда Викентие признался в краже трудодней, а Пэнчушу зачитал из своей книжечки цифры, зашептались между собой. И теперь они опять что-то спрашивали, перебрасываясь словами, непонятными для других, понимая друг друг с полуслова, по взмаху руки, по кивку головы.

— Ты хочешь что-то сказать, дядя Герасим?

— Сказать-то я ничего не хочу, а вот хочу спросить.

— Спрашивай, дядя Герасим.

— Чего это ты хочешь спросить? — обратился к нему довольно громко Аурел Молдован.

— Да вот хочу спросить… Значит, с этими трудоднями… кто это их украл?

— Про это самое и я хотел спросить! — сказал Аурел Молдован.

Кто-то выкрикнул из зала, передразнивая Герасима:

— Кто, значит, украл? Вы украли!

— Как это мы?

— Да вот так! Присвоили вы их. Какие еще тут могут быть вопросы?

— То есть нет, товарищи. Мы ничего не присваивали. Мы люди честные и на чужой труд не заримся.

— Зариться вы не заритесь, а трудодни присвоили.

— То есть как это мы трудодни украли, товарищи? Вот это я и хочу знать.

— А вот так! Вы спали-почивали, а Викентие вам в котомку и подсунул эти трудодни. Вы проснулись и сказали: значит, ангел их нам принес!

В зале послышался злой смешок. Герасим явно не вовремя вылез со своим вопросом.

Не попросив слова, поднялся Викентие и, повернувшись к залу, заговорил:

— Нужно понять, что во всем этом деле один Боблетек виноват. Это он приписал трудодни, и никто ничего не знал. Кто еще считал свои трудодни?

— Я, например! — выкрикнул Виорел Молдован от двери.

— Как это?

— Спроси Пэнчушу. Разве он не ошибся, когда подсчитывал мои трудодни и вышло у него на два с четвертью меньше? Разве я не пришел сказать ему?

Пэнчушу не ответил. Он что-то усердно искал в своей книжечке и так углубился в это дело, что не услышал, как упомянули его имя. Но случай этот был всем известен: Виорел был не из таких, кто молчит.

— А если бы он на большее ошибся?

— Как видишь, он ошибся на меньшее.

— А все-таки, если бы у тебя оказалось трудодней больше?

— У меня не должно быть ни больше, ни меньше! — гордо заявил Виорел.

— Такой, как ты, еще только один был на свете, да умер, бедняга, когда еще пальчик сосал, — жалобно проговорил Викентие и продолжал: — Это все дело Боблетека. Он хотел поссорить мою бригаду с другими, развалить ее. Он враг, товарищи!

— Ого-го, браво, Викентие! — послышался тот же насмешливый голос, который передразнивал Герасима Молдована. — Теперь и ты узнал, откуда курица мочится!

— Чего ты привязался к Викентие? — крикнул Виорел Молдован. — Он ведь невинен, как новорожденный!

Викентие сел на место.

Между сидевшими в зале произошел раскол, возникла глухая вражда, еще смутная и неосознанная. Собрание затянулось, и все это время, что бы ни предлагал кто-нибудь из бригады Викентие, каким бы разумным ни было это предложение, остальные шумно, насмешливо и зло выступали против. В свою очередь бригада Викентие, оскорбленная подозрением, считая себя несправедливо обиженной, стала противиться всему, что говорили и предлагали другие. И когда Герасим Молдован, прижав руки к груди, предложил от имени хотя бы всех Колчериу и Молдованов, если не от всей бригады, возместить убытки, никто не захотел верить в искренность этого предложения, а Виорел Молдован даже начал издеваться:

— Волов погубили, — заявил он под общий хохот, — а теперь возвращают шкуру да рога, запрягайте, дескать, в ярмо.

— Нет, сынок, мы не так думаем. Мы вернем все, что получили по ошибке. Вот как!

— То есть не получили по ошибке, а украли…

Илисие Мога хотел уладить все это дело как можно справедливее, так как его жена работала в первой бригаде. Он внес предложение исключить кулаков из хозяйства, а потом созвать другое собрание и на нем как следует обсудить этот вопрос, предложить бригаде Викентие возместить убытки и вынести ей порицание, но Аурел Молдован закричал:

— Берите все! Все берите! Нате суман, нате шапку! Погодите, сейчас разуюсь, возьмите и сапоги!

Снова поднялся шум, послышались выкрики:

— Мошенники!

— Всех вас нужно выгнать!

— По миру хотите нас пустить?

— Грабители!

— А вы бараны безрогие!

— Бригада жуликов!

— «Передовая»!

— Они не воровали! Это их Боблетек обманул!

— Бедненькие!

Тоадер чувствовал, что приближается самый тяжелый момент. Собрание шло уже более пяти часов. На улице стемнело, в зале зажгли три большие лампы. В табачном дыму, который стлался, словно туман, лица расплывались, и людей можно было узнать только по голосу или припомнив, кто где сидит. Все, казалось, немного успокоились, но глухая вражда стала еще злобней и непримиримей. Говорили больше всего об украденных трудоднях. Хотя это и было страшно запутанное дело, одно все знали точно: трудодни украдены, каждый обворован, и не желали простить ни одного грамма зерна.

Среди беспорядочной перепалки лишь несколько человек хранили молчание, в том числе и Ион Боблетек, который умел красно́ говорить и никогда не упускал случая показать это. Но теперь он сидел в своем углу с каменным лицом, окруженный семейством, и лишь изредка бросал равнодушные взгляды на президиум и на зал. Единственный раз он вздрогнул, когда Викентие назвал его бандитом, пристально посмотрев на него. Глаза у Боблетека расширились от удивления, но он не шевельнулся и слова не сказал. Иоаким Пэтру не был так разумен, как Боблетек, и не привык молчать, настырно и бесстыже вмешиваясь в чужие споры. Однако и он сейчас рта не раскрывал, затерявшись среди множества людей, стоявших в простенках между окон. Ни Корнел, ни Флоаря тоже не выказывали желания говорить.

«Почему молчат эти люди?» — спрашивал себя Тоадер Поп с нарастающим беспокойством. Он вновь ощутил то напряжение, в котором жил все последние дни, предчувствие близящейся схватки с врагом овладело им. Ни оружие, ни характер врага доподлинно не были известны. Тоадер сидел за столом, и ему было не по себе от вопрошающих взглядов. Многие в зале ожидали уже давно, что он встанет и заговорит. И сам он ощущал болезненную необходимость заговорить, выложить все, что было у него на сердце, однако сдерживал себя, желал понять, чего же хотят, чего выжидают, затаившись, словно в засаде, Боблетек, Пэтру и остальные.

Когда шум утих настолько, что его стало возможно перекричать, поднялась Ирина и обратилась к залу:

— Товарищи! Успокойтесь! — Выждав несколько секунд, она добавила: — Сейчас мы другое должны обсудить, а не вопрос о трудоднях.

— Раз украли, будем обсуждать!

— Давай обсуждать!

— Пусть заплатят!

— Товарищи! — продолжала Ирина. — Обсудим и это, только не теперь. С трудоднями вопрос сложный. Нужно еще выяснить, кто виноват. Предлагаю обсудить его позже. А теперь решим, что делать с семейством Боблетека, Иоакимом Пэтру, Корнелом Обрежэ и Флоарей. Для этого мы собрались. Это самое важное.

И наступила такая тишина, словно люди исчезли из зала, словно остались в нем только лавки да стены. Но все сидели на местах, только лица стали недоуменными и растерянными, как бы говоря: «Ну вот! Чего же это ты раньше не сказала?»

Однако Аурел Молдован, который не мог простить, что весь его род обвинили в воровстве, вспомнил про что-то такое, о чем договаривались на тайных сборищах у Герасима, вскочил и закричал:

— Знаю, зачем вам нужно все это запутывать…

— Зачем, Аурел? — спросила Ирина, удивляясь враждебному выпаду Аурела.

Герасим, сообразив, куда Аурел клонит, испугался и потянул его за рукав.

— Молчи, ты!

— А чего мне молчать?

— Молчи. Не время еще.

— В самый раз. — Аурел сел на место, забыв, что он так ничего и не сказал, недовольный тем, что сидевшие за столом ничего ему не ответили.

Люди начали смеяться.

— Напрасно смеетесь. Все так, как я говорю! — крикнул Аурел.

— А как ты говоришь? Ты ж ничего не сказал! — ответили ему, и все снова захохотали.

— Дурачье! — выпалил Аурел и испуганно застыл на месте, сам удивившись своим словам.

Филон Герман, желая предотвратить перебранку, которая неведомо куда могла завести, пошутил:

— Не торопись, дорогой Аурел, еще неизвестно, кто же дурак.

Люди от души расхохотались. Только насупившийся Герасим прошептал Аурелу:

— Я же тебе говорил — молчи.

Но тот вдруг вспомнил, что он и в самом деле не высказал своей мысли, вскочил и закричал:

— Погодите, я скажу. Заварушка эта затеяна, чтобы исключить самых крепких середняков.

— Как ты сказал? — рявкнул Филон Герман.

— А вот так!

— Теперь боюсь, что ты и есть самый большой дурак, — презрительно процедил Филон. — Прямо как глухая старуха. Ей говорят: «Здравствуй, соседка». А она: «Несу на базар наседку». Ее спрашивают: «А яички не продаешь?» Она отвечает: «Сегодня не пойдет дождь». Ей говорят: «Бабка, да ты глуховата». А она снова отвечает: «Сыру нынче, сынок, маловато».

Шутка понравилась. Снова поднялся смех, только Колчериу и Молдованы сидели смущенные.

— Я эти слова и от других слыхал, — продолжал Филон Герман. — Я вам расскажу побасенку, и вы поймете, откуда идет эта глупость. Как-то раз, не знаю точно в какие времена, потому что не такой уж я старый, чтобы все помнить… Так вот, как-то раз надоело волку бегать от охотников, и нанялся он в услуженье к пастуху овец стеречь. Сказал, что образумился, овечьего мяса больше не употребляет, довольствуется холодной мамалыгой да молочной сывороткой, как и любая собака при отаре. Чабан и поверил. Овцы, по правде сказать, побаивались его, потому что от волка так волчьим духом и несло. Некоторое время он вел себя как следует. Ну, приласкает иногда по-свойски какого-нибудь ягненка, куснет его за загривок, но чтобы игра далеко заходила — этого ни-ни, потому что вокруг собаки. Понял волк, что одному ему ничего не сделать, и подружился с ослом. Осел, он осел и есть, всему поверил, что ему волк напел: и голос у него самый красивый, и шерсть у него шелковая, и сам он умница, другого такого не найдешь, хоть исходи землю вдоль и поперек. Подружились они — водой не разольешь. В один прекрасный день повел волк осла к обрыву, чтобы научить одной игре. Пришли. Только, говорит волк, вдвоем играть несподручно, нужен третий, приведи ягненка или овцу. Пошел осел, привел ягненка. Волк схватил его за загривок, разорвал на куски и проглотил. Перепугался осел, хотел было бежать к отаре, тревогу поднять. Но волк и его схватил за глотку, тут-то и пришел ослу конец.

Аурел укоризненно спросил:

— Дядя Филон, зачем ты меня ослом выставляешь?

— Дорогой мой, да разве я про тебя…

Никто даже не засмеялся.

Поднялся Тоадер Поп, высокий, подтянутый, лица у всех оживились.

— Браво, дядя Тоадер! Скажи им, чтобы они поняли, что к чему! — заорал Виорел Молдован.

— Заткнись, тебе слова не давали! — громко выкрикнул кто-то, а сосед дернул Виорела за рукав. Но Виорел даже не обиделся. Он просто радовался, и лицо его расплылось в улыбке, обнажившей широкие белые зубы.

Тоадер поднял руку. Выглядел он торжественно, стоял прямо, как тополь. Но худое его лицо хмурилось. Глубокая складка пролегла между бровями.

— Люди добрые, мы — поноряне, давно живем в этой долине, а покоя не знали никогда. Старики могут рассказать, как это было, они всего наслышались от своих дедов.

Тоадер словно рассказывал сказку. У него был ласковый, глубокий голос пожилого мудрого человека. Всем понравился его голос и то, как он повел разговор.

— Кем мы были, тем и остались — простыми людьми. Как любили мы, так и любим свой труд и порядок. И за справедливость всегда были готовы умереть.

— Правильно! Правильно! Хорошо сказал, дядя Тоадер! — с воодушевлением закричал Виорел Молдован.

— Погоди, не мешай, дурень ты этакий!

— Пусть я дурень, а мне нравится, как он говорит. Давай, дядя Тоадер, говори дальше…

Все утихли и больше не перебивали Тоадера, а он рассказывал крестьянам об их селе, их родителях, дедах, прадедах. Люди постепенно прониклись чувством, что все минувшее имело свой смысл и не утратило его до сих пор, что все, что было, совершалось не напрасно.

— Были среди нас, понорян, люди, которые за правду шли против графов и господ. И не боялись, и топор подымали, когда нужно было. За эту нашу долину заплатили мы кровью и муками. Да кто об этом не знает?

— Знаем, Тоадер. Но ты расскажи еще разок.

— Был я еще мальчишкой-несмышленышем, но помню, как плакали люди и проклинали жизнь из-за этой нашей долины, из-за нашей горы, которую отняли у нас графы. Остались мы нагишом на холодном ветру, словно лес зимою. Только мы не сдались. Сколько наших погибло в Америке, куда они поехали зарабатывать деньги? Сколько из наших вернулось?

— Ох и мало! — отозвался низкий голос, дрогнувший от рыданий.

— А в восемнадцатом году, когда у нас поднялось восстание и мы отобрали нашу землю назад… Разве забыл кто-нибудь, как наших отцов расстреливали жандармы на берегу Муреша?

В зале нависла тяжелая тишина. Слышен был только дрожащий голос Тоадера. Женщины прикладывали платки к глазам, и мужчины не стеснялись текущих по их лицам слез.

— Дядя Алексе! — крикнул Тоадер, обращаясь к седому как лунь старику, который сидел на последней скамейке и беззвучно плакал. — Ты самый старший из нас, ты все помнишь. Расскажи, как это было.

— Помню, сынок, все помню… — Старик встал. — Высокий и тощий, он поднял длинную руку с высохшими пальцами и показал на Тоадера. — И отца твоего тогда расстреляли на берегу Муреша. Собрал он людей, чтобы разделить землю и поджечь графский дом в Веца. Такой же беспокойный был, как ты. Только за то он и убивался, чтобы все было по справедливости. За это и расстреляли его. Не могу говорить. Слезы душат.

Он сел и поднес высохшие руки к глазам, словно желая отогнать кровавое зрелище, которое вновь возникло перед ними. Старик застонал, как от страшной боли.

— И вода в Муреше была красная. И ветлы покраснели. И осталось одно только чистое поле, где закопали их без священника, без крестов, как собак.

Люди только диву давались, что Тоадер не плачет, стоит недвижно, как камень. Выждав немного, он заговорил. Голос его стал тише и мягче.

— Не принесли нам тогда справедливости и румынские солдаты. Никто ее не принес. Вспомните тяжбу с банком. Кто тогда не остался нищим, все у нас забрали, вымели под метелку?

— Кое-кто не остался! — произнес чей-то осуждающий голос.

— Знаем кто! — грозно прозвучал другой.

Проснулась старая ненависть, порожденная минувшими страданиями, и, словно тень, села рядом с людьми. И нельзя было эту ненависть отделить от жизни, потому что долгое время они составляли единое целое. Минувшее явилось и потребовало отомстить за себя.

— Потом была война, и немногие вернулись домой невредимыми. Но жизнь текла, словно воды Муреша. Одни умирали, другие рождались. Нас теснили со всех сторон враги, но жизнь они не могли отнять, потому что мы неистребимы. И мы пробились к правде и припали к источнику, как люди, измученные ненасытной жаждой.

Народная власть и наша партия установили для нас справедливость. Наша долина и наши горы снова стали принадлежать нам. Мы пашем и убираем на нашей земле, пасем наших овец на наших лугах. И заблестела наша жизнь, словно золото.

И было бы все так хорошо, как никогда еще не бывало, да пробрались к нам лиходеи. Обокрали нас, урон нанесли. Из-за Иоакима Пэтру заболели свиноматки, подохли овцы. Большой урон. В деньгах это будет больше двадцати пяти тысяч леев. Боблетек приписал людям в книжки неотработанные трудодни. Пэнчушу уже сказал, во что они нам обошлись. На что они рассчитывали? Начнутся ссоры, драки, братоубийство, и пойдет коллективное хозяйство прахом. Так они считали потому, что наша справедливость им не по нутру, а наше счастье им спать не дает.

Голос Тоадера уже не дрожал, и слова не звучали напевно, словно нанизанные одно на другое. Теперь он говорил отрывисто, быстро. Складка между бровей залегла еще резче, будто ее провели углем.

— Говорили здесь об ошибке. Никакой ошибки не было. Когда Хурдук уезжал на зоотехнические курсы, он сказал Пэтру: «Не паси овец на болоте». А тот нарочно пас их там. Что касается свиноматок, то и детям известно — нельзя давать им горячее, обварятся. А о Боблетеке и его махинациях вы и сами знаете…

Тоадер перечислял уже почти забытые проделки Боблетека, словно вытряхивая их из бездонного мешка.

— И я у него был слугой и поденщиком. Не хочу быть вместе с ним в коллективном хозяйстве! Выгнать его вон! — закричал Виорел Молдован.

София беспокойно думала: «А о Флоаре даже и словом не помянул. Не хочет, видно, или не может».

На людей обрушилось прошлое. Они не забыли о нем, но как-то перестали думать и теперь едва справлялись с воспоминаниями. Они опять кипели гневом, но больше уже не вскакивали и не кричали, а сидели и думали, лишь изредка вставляя слово.

Поднялся Илисие Молдован, жена его все подталкивала, и спросил:

— А Корнел Обрежэ в чем виноват? Его за что исключать?

Тоадер ответил не сразу. Но когда он заговорил, голос его звучал так же ровно, и лицо ничуть не изменилось.

— Разве вы не знаете всех безобразий, которые он натворил? Он вовлекал ребят в пьянки и всяческие глупости, мазал людям ворота дегтем, возводил наветы на честных девушек, похваляясь разными глупостями, которых вовсе и не было.

— А ты что, господь бог, что ли, чтобы знать все? — сердито выкрикнул Корнел, не вставая и не глядя на Тоадера.

— Возможно, я всего и не знаю, но одно мне известно: на хорошее ты не способен. Таких пустых людей, как ты, немного, так что нетрудно догадаться, где дорожки твои проходят, да и не гадая легко понять, где ты врешь и похваляешься напраслиной. Ты думаешь, что ты умный, а на самом деле ты только бесстыжий, и весь твой кураж выеденного яйца не стоит.

Никто бы не произнес так уверенно эти гневные, падавшие, как молот, слова.

— Я тебе покажу, какой у меня кураж!

Флоаря тихо дергала Корнела за рукав и жалобно просила замолчать. Люди в зале, и особенно старики, негодующе и укоризненно зароптали: «Помолчи, ведь он пожилой человек, в отцы тебе годится».

— Люди добрые, вы все видели и слышали. И вам он известен. Может быть, вы и не знаете всех его дел, так пусть расскажет Шопынгэ, как он вместе с Корнелом бросил в Муреш десять мешков фосфата, которым нужно было удобрить землю под кукурузу.

Шопынгэ был ровесником Корнелу. Некрасивый, носатый, с маленькими косыми глазками, был он хорошим плясуном и поэтому пользовался успехом у девушек. Теперь он скрывался в самом дальнем углу, стараясь не попадаться людям на глаза.

— Было дело, — заговорил он глухо. — Выпивши мы были. Корнел мне и говорит: «К черту этот фосфат, от него только земля воняет, давай его в воду бросим». И бросили. А потом я побоялся сказать. Только дяде Тоадеру сказал.

Илисие Молдован, поняв, что трудно ему будет выгораживать своего будущего зятя, быстро заговорил:

— Товарищи, люди добрые. Корнел еще молодой, не перебесился. А все в молодости бешеные и творим разные глупости. Обженились, остепенились. Вот я и говорю, не нужно торопиться. И Корнел утихомирится, заведет свой дом и образумится. Ведь так все в жизни и получается. Молодость-то, она горячая. Не нужно притеснять человека за то, что в молодости глупостей наделал. Нужно научить его уму-разуму, хорошему поведению.

— Уж ты-то меня ничему не научишь!

— Корнел, сынок…

— Никакой я тебе не сынок!

Илисие растерянно посмотрел вокруг, словно извиняясь, и ласково повторил:

— Бешеный он. Сам не знает, что творит. Мучается, что жизнь его на переломе.

Тоадеру стало жалко этого доброго и слабого человека, который ради сомнительного счастья дочери позволяет оскорблять себя. И все остальные жалели его, не слышно было даже насмешек, которые в другое время обязательно посыпались бы со всех сторон.

— Илисие, я не знаю, как ты хочешь устроить свою жизнь и жизнь своей семьи, — заговорил Тоадер. — Тебе лучше знать, где у тебя болит. Только сомневаюсь, правильно ли то, что ты задумал. Как я понимаю, ты хочешь выдать дочку за Корнела?

— Хочу. Ухаживает он за ней и хочет жениться.

— Не женюсь я на ней.

— Как не женишься?

— А так. Дураком надо быть, чтоб на ней жениться.

— Корнел, голубчик, — жалостливо проговорил Илисие. — Грех так говорить. Теперь не можешь ты ее бросить.

— Ты чего мной командуешь?

— Не командую я, только честь требует, чтобы ты на ней женился.

— Можешь эту честь вылить себе на голову.

Илисие Молдован тяжело дышал. Творилось что-то непонятное, и он взывал о помощи, но люди, догадавшись, что постыдное дело уже свершилось и помочь ничему уже нельзя, мрачно молчали.

Мэриуца, отчаянно крикнув: «Мама!» — ткнулась лицом в подол Сусаны. Послышались отчаянные, безудержные рыдания, от которых у людей защемило сердце.

Илисие Молдован опустился на лавку рядом с Мэриуцей и молча просидел до конца собрания, устремив глаза в одну точку и никого не видя.

Время ужина давно миновало, а собрание все еще ничего не решило. Ирина предложила было перейти к голосованию, потому что, на ее взгляд, дело уже прояснилось. Однако многим по-прежнему ничего не стало ясно. Кое-кто притворялся, что верит в невиновность Пэтру, и твердил о неопытности и недомыслии.

— Дурачка, от которого один только ущерб, в доме у себя привечать не будешь. Дашь ему ломоть хлеба, и пусть идет себе с богом! — заявил на это Макарие.

— Можно научить дурачка.

— Если он глупый, но честный… А Пэтру и ни то и ни се.

Руку поднял Ион Мэриан, до сих пор он молчал и смотрел в окно, лишь изредка робко поглядывая в зал, где его родственники ожидали, когда же он возьмет слово. Он заговорил тихим, дрожащим голосом:

— Я довожусь двоюродным братом Пэтру и все эти дни думал, нельзя ли как-нибудь… да… Спасти я его хотел. Но, люди добрые, невозможно его спасти. Великий позор это всей нашей семье, только это святая правда. Все, что говорилось в докладе, сделал Пэтру своими руками и должен за это поплатиться…

Все с удивлением слушали эти неожиданнее слова, не веря ушам своим.

Потом говорил Филон Герман, говорил Хурдук, и многие еще говорили, но никто не смог убедить родственников Пэтру, чтобы они голосовали за исключение его из коллективного хозяйства.

Достаточно защитников нашлось и у семейства Боблетека. Эти не шумели, они просто не поднимали рук при голосовании. Зато родственники Пэтру и Флоари дружно голосовали против исключения. Чтобы принять решение об исключении, нужно было еще двадцать голосов.

Приближалась полночь, но все еще было неясно, что же решит собрание. Филон Герман сердито пыхтел и сосал свою трубку. Он больше не выступал, потому что охрип от крика, только поминутно шептал на ухо Тоадеру:

— Не подготовили мы собрания, сынок. Что это за собрание?!

Тоадер спокойно отвечал, думая о чем-то другом!

— Не подготовили.

— Нужно было разъяснить все людям.

— Нет, не нужно. Теперь они столкнулись лицом к лицу и все поймут сами.

— Не знаю, родной, не знаю.

Но Тоадер был убежден, что иначе нельзя было, что, если бы они помедлили с собранием, было бы хуже. Люди показали себя именно такими, какими он их знал, и поэтому в нем возрастала уверенность, что справедливое решение уже созревает. Никогда бы ни ему, ни другим коммунистам в селе не удалось убедить людей так, как они сами убеждают себя, противостоя друг другу. А он только должен быть внимателен к тем, притаившимся в засаде, к тому удару, что они готовились нанести.

Пэнчушу уже устал вычитывать из своей книжечки в кожаном переплете цифры, которые он теперь знал наизусть, да так, что, разбуди его среди ночи, повторил бы их со всеми запятыми и сотыми долями. Красивый костюм его измялся и был обсыпан пеплом. Лицо побледнело, всклокоченные волосы падали на лоб. Рядом с ним сидел молчаливый и спокойный Ион Мэриан. Он считал, что исполнил свой долг, и ему стало легче. Каждый раз, к удивлению родственников, он голосовал за исключение кулаков, и многие из них потянулись за ним.

Ирина взялась председательствовать, потому что Мэриан показался ей слишком мягким. Она не подавала виду, что устала, но не могла скрыть своей озабоченности и все время обращалась к Тоадеру. Тот задумчиво ей отвечал:

— Пусть говорят. Пусть выскажут все, что думают.

Люди в зале уже давно разбились на группки и потихоньку переругивались между собой, не слушая выступающих. Все устали, проголодались. Кое-кто сходил домой, поужинал и снова вернулся. Другие все порывались уйти, но оставались в надежде, что собрание скоро кончится.

Одно семейство Боблетека сидело непоколебимо и молчало. Стоял с безразличным видом, прислонившись к стене, Иоаким Пэтру.

Была уже полночь, когда снова поднялся Тоадер и взял слово.

По залу прокатился шум, какой бывает в лесу при легком ветре. Люди подталкивали друг друга: «Тоадер хочет что-то сказать!»

Тоадер вовсе не ждал, что его сразу послушаются, не думал, что сможет решить судьбу собрания, которое с самого начала то бурлило, то успокаивалось само собой, словно поток, не проторивший еще русла и бегущий по собственной воле.

— Уж так люди созданы, — начал он, — что хочется им счастья, и они за него борются. Мы боремся. И отцы наши боролись. Только не досталось им счастья. И мы не можем сказать, что добились его. Но знаем мы больше, чем они. Я так думаю. А если ошибаюсь, поправьте.

— Правильно думаешь, сынок, — проговорил Алексе Мога из глубины зала, кивая головой.

— Мы не живем на земле бездумно, как овцы. У нас в жизни есть цель. Если нет ее, тогда жизнь бесплодна и нельзя ее назвать жизнью. Когда не знаешь, ради чего живешь, то вроде бы и не живешь, дни серые, хотя и солнышко светит, а ночи пустые. А вот цель, ради которой мы живем на земле, я и называю счастьем.

Люди внимательно слушали Тоадера, слова его зазвучали для них как-то по-новому. Лунными ночами и они пели песни о счастье; зимой в отблесках огня возле печки слушали рассказы стариков, и теперь им показалось, что все уже позади и они просто слушают прекрасную сказку о самих себе.

— Мы живем в такое время, когда до счастья рукой подать. — Лицо у Тоадера было ясное, только немного усталое. — Мы не жадные люди. Мы не требуем золота, серебра, дорогой одежды. Нам нужна земля, чтобы мирно ее пахать. Иметь свой дом и растить детей, чтобы вышли они хорошими людьми и работниками, — это и есть наше счастье.

Мы хорошо друг друга знаем, и знаем, что нет среди нас безумцев, которые хотели бы иметь больше, чем могут. Кто станет просить себе невозможного? А жизнь у нас до сих пор была тяжелой. Найдется ли здесь кто-нибудь, кто похвастается, что был счастливым несколько дней кряду?

— Нет, сынок! — откликнулся Алексе Мога. — Никто не похвастается.

— И разве не такой же, как мы, человек сложил ту песню, которая осталась нам от дедов и прадедов? — И, сам не осознавая того, что делает, Тоадер потихоньку, словно кому-то на ухо, запел:

Счастья гордого цветок

Не везде дает росток,

Посадил его в саду —

Червь завелся, на беду.

Уж я так за ним ходил —

Червь цветок мой погубил.

Мою долю, мое счастье,

Видно, мать сожгла в ненастье —

Счастье с хворостом сгорело,

Счастье с дымом улетело.

Вдруг он замолчал и густо покраснел, потому что вовсе не собирался петь, а думал только произнести эти слова. Но люди его слушали внимательно, и видно было, что пение им понравилось. Заметив, что Тоадер смутился, они захлопали в ладоши, словно в клубе.

— Скажу вам по совести, — продолжал Тоадер, и голос его звучал хрипло, потому что говорил он теперь громче, чтобы скрыть смущение. — Скажу вам по совести, что счастье свое я так вижу: дом, а в дому полы деревянные; придешь с работы, радио включишь, послушаешь, что в мире делается. И чтобы книжки читать про разных людей, а София чтобы встречала хорошим обедом, нарядная и довольная. И не такое уж это невозможное дело.

По залу пошел веселый ропот.

— Виорел, к примеру, хочет велосипед. Слыхал я, как он спрашивал в кооперативе.

— Велосипед — это для старшего сына. А себе я хочу бритву купить, а то до сих пор меня Дэнилэ бреет, всю душу вытягивает. А жене утюг нужен.

— Хурдук хочет, чтобы его младшие детишки в школу ходили, а Илисие Мога сам хочет учиться на техника. У каждого человека есть свои желания. И желания эти мы можем теперь исполнить. Но есть у нас и общее желание, чтобы не было больше бедняков и обездоленных, чтобы не ходили люди голодными и холодными, чтобы не было людей злых и равнодушных. — Позабыв о сдержанности, Тоадер начал кричать и размахивать руками. — Мы не можем терпеть, чтобы всякие мерзавцы издевались над нами! Не можем терпеть, когда Боблетек обворовывает нас, а Пэтру губит скотину. Не можем терпеть, когда внук Обрежэ развращает молодежь. Или вы ослепли? Или вы оглохли? Вы думаете, они спят? Те, что еще вчера гнули нас в бараний рог и оставляли нам ровно столько, чтобы мы не подохли с голоду. Думаете, они теперь почивать улеглись? Не спят они и не дремлют! И вы хотите их простить, когда они вас задушить готовы? Киселем нужно быть, чтобы их терпеть. Всех этих мерзавцев должны мы вымести вон, и этой же ночью.

Тоадер устало опустился на стул, глядя прямо перед собой и никого не видя.

Все молчали, взволнованные неожиданной вспышкой Тоадера. Прошло несколько минут, прежде чем Ирина опомнилась и спросила:

— Товарищи, кто еще просит слова?

В густом дыму, при бледном свете керосиновых ламп, в спертом, тяжелом воздухе, казалось, ползла, извиваясь, ленивая волна холода, пробуждая по очереди всех сидящих. Люди поднимали головы, пристально и доброжелательно смотрели на президиум, но молчали, не зная, что еще можно было сказать. Вдруг подал голос Герасим Молдован:

— Значит, говорите, нужно выгнать и Флоарю?

— И Флоарю тоже! — ответила взволнованная Ирина.

— По-нашему, пощадить нужно Флоарю. Она из бедняков. И сестры ее, и дядья, все свойственники и племянники — все они в коллективном хозяйстве. За что же ее выгонять? Несправедливо это. Мы, Молдованы и Колчериу, которые состоим с ней в родстве, не можем голосовать за ее исключение.

Тогда снова поднялся Тоадер. Обе женщины, и София и Флоаря, вздрогнули, но никто этого не заметил.

— Вы ей родные, двоюродные братья, сестры ее и тетки? Но она предала вас, потому что все знала, потому что многое замышлялось в ее доме, у нее на глазах, а она молчала и никому не говорила. Во всех этих подлостях и она была заодно с кулаками и должна расплачиваться вместе с ними.

Люди слушали, окаменев, а София думала: «Не забыл он ее…»

— За то должна платить, что не вышла за тебя замуж! — выкрикнул с места Корнел. — Мстишь теперь…

Тоадер стоял неподвижно, отыскивая глазами Софию, а люди роптали, возмущенные этим бесстыжим парнем. Они не любили, когда кто-нибудь вмешивался в подобные дела и выставлял их напоказ перед всем миром. Все почувствовали себя оскорбленными.

Тут встала София и обратилась ко всему залу.

— Это неправда, — прозвучал ее мягкий голос. — Я лучше всех знаю, какой он, Тоадер. Он не потерпит несправедливости, а за правду жизнь отдаст. Справедливость, она требует, чтобы эти люди заплатили за свои грехи. Если дорога вам справедливость и верите вы в нее, то не можете поступить по-другому… надо их исключить.

Только сейчас София взглянула в глаза своему мужу. Увидела, как они вспыхнули от удивления и признательности. И поняла, что час ее счастья и успокоения пришел и счастью этому не будет конца. И, обессилев, села на свое место, вытерев рукавом лоб.

Снова голосовали. Считая поднятые руки, Ирина дрожала от волнения — теперь их стало больше, чем при предыдущем голосовании. Подняли руки даже родственники Пэтру. Голосовала и родня Боблетека. Не хватало трех голосов, чтобы принять решение об исключении кулаков из коллективного хозяйства. И тогда Тоадер предложил прервать собрание и продолжить его на следующий день. Предложение было принято. Тоадер попросил остаться коммунистов и членов правления, чтобы договориться, что же делать дальше. Не остался только Викентие — ушел раньше.

Если бы кто-нибудь из оставшихся вздумал посмотреть, что делается на улице, то увидел бы, как Флоаря стоит на развилке дорог и горячо молит: «Не ходи туда, Корнел, дорогой мой. О, господи, господи!» — увидел бы, как Корнел прошел мимо матери, не обернувшись, и присоединился к группе людей, среди которых можно было узнать Иона Боблетека с сыновьями, дочерьми и женой и Иоакима Пэтру.

— В это дело я вмешиваться не буду, — говорил Пэтру.

— А что будешь делать? Ждать сложа руки, когда тебя вышвырнут на дорогу?

— Может, и не вышвырнут. Разве не видал, что у них голосов не хватает?

— Завтра хватит, не беспокойся. Зачем, думаешь, Тоадер всех оставил? Что-нибудь придумают. Не видал разве, как он всем головы забил своей проповедью?

— Все равно мешаться не буду.

— Боишься?

— Боюсь!

— Брось ты его, дядя Ион, — сказал Корнел Боблетеку. — Только прикажи, чтобы язык за зубами держал.

— Пусть только попробует вякнуть.

Разошлись, не попрощавшись.

Корнел проскользнул вслед за Боблетеком к нему в дом. Заперев дверь в сени, они опустили занавески.

Иоаким Пэтру стал подниматься на холм по улочке, которая вовсе не вела к его дому.

Все Колчериу и Молдованы опять собрались в доме у Герасима.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

1

На следующий день продолжить собрание не удалось.

В пять часов утра коммунисты и члены правления все еще совещались. В помещении было полно дыму. Лица у всех стали бледными, глаза покраснели, веки припухли, голоса охрипли. Иосиф Мурэшан задремал возле печки, свесив голову на грудь. Его широкое, расплывшееся лицо покрылось испариной. Давно пора было разойтись, но Тоадер непрерывно твердил:

— Нужно еще подумать. Правда на нашей стороне.

Ирина, которой все-таки хотелось спасти Флоарю, предложила вычеркнуть ее из списка, тогда все Колчериу, которые до сих пор воздерживались, поднимут руки, а это Означало бы тридцать лишних голосов. Но Тоадер воспротивился:

— Тогда родня Боблетека потребует, чтобы вычеркнули Иона. И родня Пэтру тоже. И завтра к вечеру мы окажемся на том же месте, что и сегодня, — возразил Тоадер и заявил: — Пойду поговорю с Герасимом.

— Что ты ему скажешь? — спросил Филон Герман. — Он же упрям как камень.

— Пока не знаю. Там посмотрю. Упрямство у него твердокаменное, да человек он порядочный.

— Не уверен я, что у тебя получится.

— И я не уверен, но идти нужно.

— Поставим на голосование всех по очереди, — предложил Пэнчушу. — Одного за другим. Тогда родственники каждого будут голосовать против других.

После часового обсуждения Тоадер устало покачал головой:

— Нельзя так. Вроде обмана получится. Мы не можем так поступать. Мы должны доверять людям. Не может быть, чтобы мы их не убедили.

Но как убеждать, когда голова налита свинцовой тяжестью и мысли стоят, как незаведенные часы? Окна, через которые в недоумении смотрела на них темная ночь, вдруг засветились ярким светом.

— Заря уж занимается, — сказал кто-то.

— Горит! — закричал Хурдук, и усталость их как рукой сняло.

Словно крик отчаяния, долетел до них из темноты звук железного била.

— Овчарня! — воскликнул Хурдук и, нахлобучив шапку, бросился к двери, прокричав на ходу: — Тоадер, собирай людей! Пусть тащат ведра и одеяла!

Тоадер, окинув взглядом своих встревоженных товарищей, неторопливо распорядился. Голос его звучал сурово:

— Мэриан! Быстро запрягай лошадей. Бери насос и топоры, вези их туда. Дядя Филон, — на верхнюю улицу. Женщины, за одеялами, мужчины, — с ведрами. Прихватить багры. Ты, Пэнчушу, — на нижнюю улицу. Ирина и Сыву, — по главной: одна — вправо, другой — влево. Бегом!

Людей словно ветром сдуло. Сам Тоадер бросился к овечьему загону. Проснувшийся Иосиф Мурэшан все с любопытством выслушал, но не удивился, что Тоадер даже не обратил на него внимания, будто его и вовсе не было. Когда комната опустела, вышел на улицу и Мурэшан, медленно, будто нехотя, поплелся к овчарне.

Хурдук оказался прав: горела овчарня. В воздух взметались клубы дыма и языки пламени, освещая все вокруг багровым светом. Одна за другой распахивались двери домов, на улицу выскакивали наспех одетые мужчины и женщины с ведрами и одеялами. Село наполнилось шумом, люди кричали и ругались, хлопали калитки, протяжно гудели колокола.

Овчарня находилась за селом на плоской возвышенности, окруженной лесом. Неподалеку от нее протекала речка Поноаре. Перегороженная запрудой, она растекалась широким и довольно глубоким плесом, где летом, когда овцы паслись в горах, плавали гуси и утки с птицефермы. Овчарня была покрыта камышом, и огонь жадно пожирал крышу, медленно и упорно расползаясь на две стороны. Ветра не было. Кровавые и синие языки пламени то и дело взмывали ввысь. Отражая огонь, полыхал и снег. Казалось, что кто-то залил все вокруг до самого леса кровью и огромные кровавые пятна живут, дышат, мечутся, ширятся, исчезают и возникают вновь, словно живая рана земли. В алых племенных отсветах казалось, что и деревья горят и корчатся, страдающие и бессильные. Огонь неторопливо опустился с крыши на стены. Еловые доски мгновенно охватило пламя, будто они были политы керосином. Послышался треск, посыпались искры. Дерево, в которое вгрызался огонь, хрипело и стонало.

Скоро все село было около овчарни. Крестьяне ужаснулись при виде свирепствующего огня. Кто-то подскочил к воротам, широко распахнул их, и из овчарни повалили овцы. Горела шерсть, распространяя удушливый и тошнотворный запах. Из ворот вывалился объятый ужасом огромный ком, от которого валил дым. Овцы, обезумев, бросились в разные стороны. Одни падали, поднимались, катались по снегу и жалобно блеяли. Другие лежали на снегу. Кто-то пробил в речке лед и погнал овец к воде. Напиравшие сзади овцы сталкивали передних в воду. Густая шерсть, пропитавшись ледяной водой, тянула их на дно. Часть перепутанных овец жалась к стенам загона. Георге Хурдук и сын Аугустина Колчериу бросились за ними в огонь. Одежда на них дымилась и горела, волосы трещали, брови были спалены, глаза слезились.

Испуганное блеяние овец, похожее на человеческий стон, вырывающийся из сотен глоток, потрясло крестьян своим отчаянием.

— Кто загнал овец в воду? — закричал Хурдук, подбегая к реке.

— Иоаким Пэтру.

— Бандит! Чтобы ему дышло в глотку! Не пускайте овец в реку! Накрывайте одеялами тех, что горят.

Многие овцы утонули. Те, которых удалось вытащить, превратились в живые, жалобно блеющие сосульки.

Крестьяне встали плотной стеной между рекой и овцами, что рвались к воде. Овец остановили, и они легли на снег, покорно дожидаясь своей участи. На горящих овец набрасывали одеяла, разводили по домам, чтобы смазать салом раны и ожоги. Из тех, что побывали в воде, не выжила ни одна.

Хурдук вместе с другими пастухами забрался на крышу. Они рубили стропила, чтобы не дать распространиться огню. Вместе с ними был и Иоаким Пэтру. Он размахивал топором, но без всякого толку и, оступившись в пролом, свалился с четырехметровой высоты внутрь овчарни. Его вытащили. Он ушибся, покрылся копотью, но не обгорел, хотя ревел от страха что есть мочи.

Вскоре образовалось четыре цепочки, по которым из рук в руки передавали ведра с водой. Раньше, чем можно было ожидать, привезли насос, тут же вступивший в отчаянное сражение с огнем.

Иосиф Мурэшан, наблюдая издалека, как люди стараются потушить огонь, усмехнулся, поглядывая на Иоакима Пэтру, разыгравшего из себя храбреца. Потом повернулся и пошел неторопливо в село. По дороге ему попался Ион Боблетек с сыновьями. Они несли с собой ведро и веревку, которая неведомо на что могла пригодиться.

— Куда это вы? — спросил, ухмыляясь, Мурэшан.

— Тушить, — ответил Боблетек, тоже улыбаясь.

— Там и так народу хватает… Даже Пэтру… — многозначительно произнес Иосиф.

— Пэтру?

— Ну да.

— Как же это он так быстро с мельницы попал сюда?

— Может, он и на мельнице не был.

— Вот ведь дурак. Сам голову в петлю сует.

— Может, и вы тоже…

— Мы там не были. У нас свидетели.

— Не об этом речь. Теперь у Тоадера есть, чем людей распалить. Разрисует в лучшем виде, и только вас и видели…

Несколько долгих минут Боблетек думал, потом мрачно пробурчал:

— Кто знает, удастся ли ему?

И повернул обратно, мирно и тихо разговаривая, зашагали они в ночи, озаренной пожаром.

Часа через два огонь удалось потушить. От загона осталось только одно крыло, обращенное в сторону села. Хурдук и другие крестьяне заделывали боковую стену, чтобы можно было приютить те две сотни овец, которые остались от отары в шестьсот голов. Если бы был ветер, не удалось бы спасти и этого.

С отчаянием и злобой смотрели люди на дымящуюся кучу головешек и золы, на павших овец, присыпанных снегом, перемешанным с пеплом и грязью. Женщины причитали, как по покойнику. Закопченный, покрытый ожогами, в разорванном тулупе, стоял Тоадер Поп. Жалкий вид был и у Иона Мэриана: рука висела на перевязи, голова была замотана тряпками. Филон Герман тоже был весь чумазый, но больше всех досталось Молдованам и Колчериу. Все они были обожжены, изранены, покрыты пеплом, одежда была порвана в клочья. У одного обгорели усы, у другого — волосы. Георге Хурдука и сына Аугустина Колчериу, которые бросились в огонь, чтобы выгнать из загона перепуганных овец, пришлось еще до конца пожара отправить в больницу в Регин.

Янку Хурдук был цел и невредим. Он все время был на крыше, сокрушая топором стропила, и когда потерявшего сознание Георге выволокли из огня, даже не спустился вниз. Залатав кое-как овчарню, он подошел к Тоадеру. Смотрел он мимо друга, на кучу головешек и золы. Руки у него дрожали.

— Четыреста овец! — прошептал он, всхлипывая. — Все пропали, Тоадер.

Над горами поднялось солнце, черной цепочкой один за другим потянулись люди к селу.

2

Когда тревога молнией облетела село, Викентие сидел у Герасима Молдована, где собрались все его родственники. Хмурые от того, что не сумели отстоять Флоарю, они теперь были озабочены предстоящим выходом из коллективного хозяйства. Но этот путь казался им сомнительным, и они искали какого-то иного пути, чтобы и их родственный долг перед Флоарей был выполнен, и их интересы как хозяев были соблюдены. Но ничего подходящего не надумали. Вот уже несколько часов подряд Викентие считал, писал цифры на бумаге и размахивал руками. Когда ему удалось убедить всех, что завтра Тоадер сумеет найти недостающие три голоса, они наконец решились. Под диктовку Викентие, который не переставал им твердить, что нет никакой надежды спасти Флоарю, они написали заявления о выходе из коллективного хозяйства.

Викентие быстро собрал заявления, пересчитал их, аккуратно сложил и спрятал в боковой карман.

— Организуем свое коллективное хозяйство, — усмехнулся он и начал считать: — Двести югаров земли в долине. Десять добрых волов, шесть лошадей, двенадцать коров и двести овец. Коров еще прикупим, организуем ферму. Построим свинарник. Будем жить — как сыр в масле кататься.

Но Колчериу и Молдованы не разделяли энтузиазма, каким горел Викентие. Они были скорее встревожены, недаром Герасим заявил:

— Ты, Викентие, заявлений не отдавай, пока я тебе не скажу.

— Это мы посмотрим! — ответил тот.

В этот миг по селу разнеслись тревожные удары била, и все Молдованы с Колчериу побежали тушить пожар.

Викентие же, поразмыслив немного, пожал плечами и отправился домой спать.

Когда на следующий день около полудня Викентие вошел в кабинет Ирины, он застал там еще и Иона Пэнчушу и Тоадера. Никто из них не спал прошедшей ночью, все они были бледные, усталые, мрачные.

Рано утром, после того как потушили пожар, крестьяне пришли в правление, заполонили Иринин кабинет, коридор и лестницу. Так и стояли, молчаливые и печальные, будто пришли проводить усопшего. Только что они отпускали колкие шутки, ссорились, и ругались, и готовы были все передраться, теперь же молча глядели друг на друга, а при встрече пожимали руки, словно в доме покойника, и ждали.

То и дело то один, то другой выходил на улицу и, поглядев на людей, бредущих к правлению, возвращался снова.

Наконец вышла Ирина и попросила разойтись по домам. Она объявила, что завтра начнут восстанавливать овчарню, и пригласила всех прийти помочь.

В кабинете остались Ирина, Тоадер и Пэнчушу, чтобы подсчитать убытки. Из пятисот семидесяти трех овец уцелело двести шестьдесят две. Из обгоревших осталось в живых еще двадцать восемь, но неизвестно было, выживут ли они. Произнося эти цифры, Пэнчушу плакал. Тоадер и Ирина молчали.

На этом и застал их Викентие Пынтя. Он поздоровался, недовольный тем, что Ирина не одна.

— Что, Викентие? — спросил Тоадер.

— Да вот, принес заявления.

— Какие заявления?

— Посмотри. — И, улыбаясь, он выложил на стол двадцать два листка бумаги.

Тоадер прочитал первое и нахмурился. Потом стал смотреть только на подписи. Положив их все на стол, он закричал на Викентие:

— И ты? Ты? Ты тоже хочешь выйти?

— Я и еще несколько человек, — ответил он и усмехнулся. Радость так и распирала его.

— Хорошо, Викентие. — Голос Тоадера сразу же стал спокойным. — Оставь заявления, а сам иди.

— Я хочу, чтобы вы срочно решили.

Тоадер ответил не сразу. Он как-то странно посмотрел на него, потом проговорил с усталым видом:

— Хорошо, мы решим. А теперь уйди с глаз долой.

Викентие вышел, не попрощавшись.

Прочитав заявления, Ирина разрыдалась.

— Что мы будем делать?

— Посмотрим, — ответил Тоадер. — А теперь иди домой и ложись спать. Иди и ты, Ион.

Тоадер отправился не домой, а к Герасиму Молдовану, у которого пробыл часа три. Герасим выглядел несчастным, растерянным, но говорить не хотел. Он не говорил ни да, ни нет, не хотел даже объяснить, как все получилось. С большим воодушевлением он убеждал Тоадера, что ему очень жалко Флоарю. От Герасима Тоадер отправился к Аурелу Молдовану, но тот говорил теми же словами, что и его двоюродный брат.

— Ты прав, Тоадер, так оно и есть, как ты говоришь, только не можем мы оставить Флоарю на произвол судьбы, ведь она нам родня.

3

Давно наступила ночь. Крупные звезды часто мигали, дрожа в стеклянной прозрачности неба. Луна клонилась к закату. Снег блестел и, постепенно синея, как бы исчезал вдали. Одинокие тополя и ветлы, пригнувшиеся к земле, казалось, были нарисованы дымом, и порой даже чудилось, что они растворяются в воздухе. Вдалеке едва виднелась черная полоса дубового леса. Над долиной и лесом распростерлась тишина. Село, уставшее от всяческих треволнений, спало крепким сном.

Тоадер шел домой, размышляя о своей жизни. Он старался забыть все, что произошло на селе за последние дни, потому что у него не было больше сил думать об этом. Но не мог ничего забыть. Все это вошло в его жизнь, расплавилось в ней и теперь, в этот час, когда он чувствовал себя смертельно усталым, давило и пригибало его к земле. Он уже не беспокоился, не боялся, что люди будут поступать не так, как поступает он. Его поддерживала глубочайшая бессознательная вера, таившаяся где-то в самой глубине его существа, что теперь вряд ли найдется хоть один человек, который будет сомневаться в правоте его дела. Для этого нужно быть безумцем или злодеем. Этот огонь, в котором погибли овцы, должен выжечь все сомнения в людских сердцах. До сих пор они судили разумом, а разум может и ошибаться в таком запутанном деле, но теперь, когда должно было заговорить сердце, их сердце честных людей, вряд ли они ошибутся. Даже эти упрямые Колчериу и Молдованы должны отступить, потому что справедливость им дороже, чем родство с Флоарей.

Ну вот и эти заговорили. Больно они ударили, но не умно. Не много они думали, а если думали, то плохо. Страх, он никогда ничему хорошему не учит. Кулаки настолько перетрусили, что утратили способность по-человечески мыслить. Это утешило Тоадера: «Мы сильнее их, потому что правда на нашей стороне». И только сейчас он всем своим существом почувствовал великую силу честных людей.

«Но кто же поджег?» — продолжал он размышлять. Это мог сделать любой из них. И Корнел. Даже он. Тоадер теперь думал об этом без всякой дрожи, потому что для него все теперь стало ясным. Долгое время он гонялся за видением, порожденным тоскою, и когда наконец почти настиг его, понял, что это не видение, а живой человек с озлобленным сердцем, полное ничтожество, ненавидящее его, Тоадера, как врага. Тоадер еще не осознал, что его любовь к этому юноше, которую он скрывал от всех, всего за несколько часов переродилась, и он возненавидел этого парня, как ненавидел всех врагов. Но сохранись в нем хотя бы капелька любви к Корнелу, все равно ничего бы не изменилось. Тоадеру стало горько. Если бы мечта его просто обманула, он не испытывал бы такой горечи. Ведь если умирает ребенок, любовь к нему остается с тобою, и ею ты можешь жить. А как быть, когда разлюбишь живого?

Перед Тоадером прошла целая вереница событий, и самых давних, и случившихся не так давно. Многие годы, уже после того, как он женился на Софии, он мучился. Как-то раз он отправился к адвокату в Тыргу-Муреш, где никто его не знал, чтобы спросить, может ли он получить своего ребенка. Адвокат, толстенький, веселый человечек, удивленно посмотрел на него.

— Невозможно. Разве только женщина подаст на тебя в суд и потребует, чтобы ты взял ребенка.

— Она и не подумает.

— Тогда ты на него не имеешь никаких прав.

— Как не имею прав, когда он мой?

— Нет никаких доказательств. Она может сказать, что это не твой сын.

— А если я украду его и куда-нибудь уеду?

— Тебя разыщут и посадят в тюрьму.

— Это несправедливо! — воскликнул Тоадер.

У адвоката от смеха заколыхался живот. Потом он потребовал триста леев за консультацию, и так как у Тоадера не хватило денег, он остался у адвоката: три дня пилил дрова. Как он тогда его ненавидел!

Когда он нанялся в услужение к писарю в Веце, на другом берегу Муреша, то каждое воскресенье проходил двенадцать километров в надежде увидеть Корнела, играющего с другими ребятишками в пыли при дороге. Заметив его, он останавливался, заговаривая с кем-нибудь из мужиков, время от времени бросая взгляд на ребенка и пытаясь найти сходство, и когда ему казалось, что он его находил в нахмуренных бровках или в ребячьих ухватках, его охватывала дрожь. Но чаще всего он не видел этого сходства: ребенок был плотный, с румяными щеками, а в их роду дети были слабые, бледные, с печальными глазами.

Когда София родила Иона, они вернулись в село, в лачугу, унаследованную Тоадером от родителей. Ион был довольно крепким ребенком и таким же белокурым, как Тоадер. Ласковый и добрый в Софию, он не любил шумные детские игры. Ему больше нравилось быть одному во дворе, мастерить из кукурузных початков волов и телегу или из веточки акации делать плуг, плести из веревочки кнут, а потом «пахать» в саду, покрикивая тонким голоском: «Ча-а-а, Бэлан! Хо-о-о, Можар!»

Тоадеру хотелось, чтобы был он более живым и подвижным, он много размышлял о сыне, заботливо следил, как Ион подрастает, какие у него появляются мысли, как он меняется, взрослеет.

Старая боль отпустила Тоадера.

Ион пошел в школу. Он был умным, усидчивым и учился усердно. Началась война, и Тоадер ушел в солдаты. В последний раз он видел Иона на станции в Веце, где София с сыном дожидалась три дня, когда пройдет эшелон, которым следовал Тоадер. Поезд остановился всего на несколько минут, и станция наполнилась плачем. Ион, которому было восемь лет, держался стойко и не плакал, а только утешал мать, хотя сердчишко его так и разрывалось в груди. Он сказал: «Не беспокойся, папа, о доме я позабочусь. Только ты возвращайся побыстрее».

Когда Тоадер вернулся, он уже не застал сына в живых.

Единственной надеждой был с тех пор для него Корнел. Теперь не осталось и надежд.

Не то у Хурдука! Хоть он и поколотил Георге, а сам, верно, места себе не находит. Теперь Георге в больнице. На всю жизнь останутся следы ожогов и на теле и на лице, но ведь вернется он домой, к отцу, и будет жить жизнью честного, настоящего человека. А у Тоадера не будет никого, кто жил бы рядом с ним, унаследовал бы его душу и его мысли. Состарившись, умрешь, и люди тебя забудут. На холмике вырастет трава, траву эту выщиплют козы, а потом и холмик исчезнет.

Тоадер вошел в лес. Все повороты дороги были ему так хорошо известны, что он мог бы пройти по ней с закрытыми глазами. И Тоадеру стало тепло при мысли, что дома его ждет София. Он положит свою усталую голову ей на плечо, а она погладит его по щеке своей шершавой ладонью. Может быть, она и не решится приласкать его, как когда-то в молодости, но он будет чувствовать, что она этого хочет, и все будет так, как будто она его ласкает. Они уже люди пожилые и даже между собой стесняются своей любви, которая выстрадана ими, прошла через всяческие невзгоды. Они редко целовались, краснея друг перед другом, редко отнимались, несмотря на то что обоим этого хотелось. Свою любовь они выражали чаще всего взглядами, интонацией и той заботливостью, с которой относились друг к другу.

Думая о жене, Тоадер зашагал быстрее. Он любил ее, и, может быть, крепче, чем когда-то, потому что сердце его было преисполнено благодарностью и пониманием, которые приходят только с возрастом.

С трудом и очень поздно понял Тоадер, сколько пришлось Софии бороться за него, попирая собственную гордость, терпя унижения.

Когда она впервые приехала в Бухарест, то не решилась вызвать Тоадера, а просто стояла и стояла у ворот казармы, поджидая его на улице. А он не вышел, потому что не любил разные гулянки и предпочитал сидеть в казарме и смотреть сквозь зарешеченное окно на небо, вечно запачканное дымом, которое никогда не сияло так, как над его родным лесом. В следующее воскресенье София попросила вызвать его. Она ждала у задних ворот, опершись рукой о старую липу, которую он отчетливо помнил и сейчас: липа была почти совсем сухая и только на некоторых ветках появились листья, да и те были черны от городской копоти.

Долгое время блуждали они молча по улицам. И когда она сказала ему, что поступила служанкой в господский дом, он удивился, потому что ее родители не казались ему такими уж бедными; а ни о чем другом он и не подумал.

Спустя несколько месяцев он понял, что София любит его, это его не обрадовало, но и не заставило плохо подумать о ней. Может быть, именно с той поры он и стал уважать эту молодую девушку, на которую с завистью поглядывали многие его товарищи.

Припомнив все минувшие годы, Тоадер опечалился. Душевная доброта Софии достойна была большего доверия, и он стал раскаиваться, что ни разу не сказал ей о Корнеле. Он всегда боялся ее огорчить, но, возможно, было бы лучше, если бы и она знала об этом тайном его страдании. Теперь же было поздно говорить об этом. Он навек погребет свою надежду, как хоронят всех мертвых.

Тоадер дошел до большого поворота. Пройти еще немного — и будет уже виден хутор. Вдруг он заметил, как шагах в пятидесяти от него вышли из леса пять теней и двинулись ему навстречу. В руках у них что-то поблескивало. Он догадался, что это ножи. Впереди всех бежала невысокая, тонкая фигура. Другие отстали.

Тоадер остановился и стал ждать. Он понял, что его подстерегали и теперь он попал в ловушку. Он узнал Иона Боблетека, который шагал тяжелее остальных. Остальные могли быть сыновьями Боблетека.

Первый был уже настолько близко, что Тоадер слышал его тяжелое дыхание. Он перебежал через полосу лунного света, пробившегося между ветвями, и в это мгновенье Тоадер увидел и узнал нахмуренный лоб и глаза, которые он так часто видел в молодости, когда причесывался перед осколком зеркала, прежде чем идти на вечеринку.

«Корнел!» — мелькнуло у него в голове. Он вздрогнул, и по всему его телу разлилась любовь, которая столько лет копилась в его сердце. Забыв, где он находится и что происходит, Тоадер раскрыл объятья, чтобы принять в них своего сына, который в этот момент подбежал к Тоадеру и ударил его ножом в лицо.

В глазах Тоадера помутилось. Будто сквозь туман он увидел Корнела, который замахнулся, чтобы нанести еще удар. Тогда Тоадер поднял руку и тяжелый, как гиря, кулак опустил на голову парня. Парень пошатнулся, колени у него подогнулись, и он тихо опустился на землю.

Увидев Корнела на снегу, остальные пришли в замешательство. Они рассыпались и крались, словно волки, намереваясь окружить его со всех сторон. Тоадер с лицом, залитым кровью, весь напрягся, выбирая, кого ударить первого. Он сбросил в снег тулуп, чтобы легче было двигаться, и подтянул свой широкий пояс. Тут-то он и узнал толстяка, что держался возле Боблетека: это был Иосиф Мурэшан. В руках у него был длинный нож, которым он колол свиней. Тоадер перепрыгнул через неподвижного Корнела и бросился на него, дико закричав:

— А-а-а! Иу-у-да!

Одним прыжком он настиг его, сбил с ног и, придавив всем телом, схватил за глотку. Мурэшан выпустил нож, захрипел, не в силах сопротивляться. На Тоадера со всех сторон навалились все остальные. Голос Тоадера все еще звучал над лесом, как сигнал тревоги. Тоадер лежал на снегу, продолжая наносить удары кулаками и ногами. Топчась вокруг Тоадера и увертываясь от ударов, трое кололи его ножами, пока он не перестал двигаться.

Со стороны села, словно в ответ Тоадеру, донесся другой протяжный крик:

— Иду-у, Тоаде-ер!

И Тоадер услышал его. Услышали его и остальные.

— Хурдук! — крикнул один из них, и все бросились в лес.

Тоадер лежал, чуть приподняв голову. Неподалеку он видел освещенное луною лицо Корнела — две тонкие струйки крови запеклись около ноздрей и в уголке рта. «Убил я его», — мелькнуло у него в голове, потом исчезла луна, и все заслонила черная, беспросветная ночь.

ЭПИЛОГ

Как похожа жизнь и человеческие деяния на течение реки! Поначалу река — это чистый родник, у которого нет других забот, как только журчать и дарить путникам отдохновенье и прохладу. Никто и не предполагает, как бурно она будет клокотать под скалою, стараясь пробить сквозь нее себе путь, как в минуты гнева будет смывать дома в долине и топить людей, а потом, снова успокоившись, полноводной и глубокой медленно течь по равнине, уподобившись старцу. Но мир ее и покой не что иное, как признаки безудержной силы, которую она обнаружит будущей весной, когда опять, покрытая пеной, будет кипеть, подмывая берег и не щадя ничего, что станет у нее на пути.

Прошло полгода. Жизнь в селе Поноаре после всех волнений вошла в тихое, спокойное русло. Было лето. Несколько дней назад началась жатва, и люди не знали отдыха. Черный трактор с прицепленной к нему жнейкой, словно гигантский жук, растопыривший лапы, вгрызался в край пышного поля, оставляя за собой широкую борозду. Женщины в красных, голубых и зеленых платьях рассыпались по полю, будто блуждающие цветы, и вязали снопы. Позади них двое мужчин быстрыми точными движениями метали копны. Медленно двигались две пары волов, волоча за собой плуги и оставляя между копен черные борозды, и солнце в свежих пластах играло металлическим блеском. На другом конце поля двадцать мужиков в длинных крестьянских рубахах, ритмично раскачиваясь налево и направо, косили хлеб. Все они были похожи друг на друга, словно братья, и еще издали было заметно, что у всех у них короткие, густые усы и мясистые горбатые носы. Это были Молдованы и Колчериу. Их жены вязали снопы, а Макарие Поп метал копны выше своего роста.

Тоадер Поп вышел из лесу и стал спускаться в долину, улыбаясь при виде этой картины. Шел он медленно, потому что раны, нанесенные ему, еще не зажили. Он опирался на пастушеский посох. В руке у него был кувшин.

Косари увидели его издалека и остановились:

— Тоадер идет!

Выйдя ему навстречу и справившись о здоровье, они пригласили его отдохнуть с ними хоть несколько минут. Тоадер сел на сноп и угостил всех вкусной водой, набранной в роднике под холмом. Потом попросил косу и попробовал сделать несколько широких взмахов.

— Не терпится мне, скоро выйду.

— Погоди, Тоадер, — сказал Герасим Молдован, улыбаясь. — Ведь есть кому работать. Ты лучше поправляйся.

Косари снова взялись за косы и двинулись, раскачиваясь, друг за другом, а Тоадер направился к женщинам, которые следовали за трактором, туда, где стояла София, приложив руку козырьком к глазам и поджидая его.

Еще тогда, в декабре, после того как Хурдук притащил на своих плечах израненного Тоадера в село, откуда его на телеге отвезли в больницу, крестьяне неожиданно осмелели. Несмотря на жестокий мороз, забывая, что ладони примерзают к ручкам топоров, за восемь дней они отстроили заново овчарню.

Они снова созвали общее собрание, которое продлилось не больше часа. Милиция арестовала Иосифа Мурэшана: его длинный нож, известный всей округе, так как он резал им свиней, нашли в лесу на месте преступления. Мурэшан во всем признался, и через день разыскали Боблетека и двух его сыновей. Настигли их в Клуже, где они скрывались у своего родственника.

Всех их исключили из коллективного хозяйства. Исключили и Иоакима Пэтру и посадили его в тюрьму за поджог овчарни. Выдал его тот же Мурэшан. Пэтру и не отпирался.

Исключили и Флоарю. То, что Корнел участвовал в покушении на убийство, которое только чудом не случилось, заставило замолчать всех ее родственников. Теперь Флоаря жила одиноко, покинутая всеми. Она постарела, высохла и сгорбилась за эти полгода. Ходила она только на кладбище, где проводила долгие часы на могиле Корнела.

На этом собрании был исключен и Викентие Пынтя. Герасим Молдован потребовал вернуть назад заявления о выходе из коллективного хозяйства, рассказав, кто и почему подбил их на это.

— Теперь мы поняли, — добавил он.

Он не пояснил, что именно они поняли, но никто об этом и не спросил.

Через несколько дней Викентие исключили и из партии.

Теперь он нанялся на работу в государственное хозяйство в Веце. Анику он выгнал. С матерью ушла из дому и Ливиуца. Викентие стал жить бирюком, даже когда встречал людей на дороге, то не здоровался.

Старик Обрежэ жил по-прежнему среди икон, в своей просторной комнате. Пил вино и молился. Встав за занавеску, он посматривал на людей, проходящих по улице. На суде его имя не упоминалось. Иосиф Мурэшан не хотел, чтобы всплыли давнишние дела, а Обрежэ благодарил бога, что сможет еще видеть солнце те немногие дни, которые ему осталось прожить.

Георге Хурдук оправился от ожогов. Он вернулся к своим овцам и стал еще молчаливее, чем прежде. Он все еще вздрагивал, видя, как Лучия гордо идет по улице, но девушка не обращала на него внимания. Парень вздыхал и думал: «Правильно сказал мне отец».

Двадцать первого июня в пять часов утра Мэриуца, дочь Илисие Молдована, родила сына, которому дали имя Илисие.

Илисие Молдован пришел к Тоадеру и попросил оказать честь и согласиться быть крестным отцом. Говорил он просительно и сбивчиво:

— Сам знаю, что позор это, вот так, незамужней да ребенка… Но он-то, бедненький, не виноват. Может, если ты его окрестишь, как ты есть коммунист и люди тебя знают, может, тогда и не будут смеяться над бедным дитем?.. А то ведь что делать? Не убивать же его… Да вот, тут некоторые говорят, что в новой-то нашей жизни на такие дела по-другому смотреть нужно, не так, как бывало… Что позор, дескать, обманщику, а не той, кого обманули. Что у ребенка такие же права, как и у законного, и никакой тут разницы… И над матерью нельзя смеяться… Да ты лучше меня знаешь… Вот мы и подумали про тебя, понимаешь? А что до церкви… Я с попом говорил, он домой крестить придет… Не отказывайся, Тоадер. У меня и так на душе черно от горя… Бедное дите…

Тоадер согласился. Маленький Илисие ему понравился: у него были голубые глаза, черные брови и еле заметная складочка между ними. Тоадер думал, что, быть может, Илисие и будет тем человеком, который вспомянет его за стаканом вина, когда останется от него одно только имя.

ОБ АВТОРЕ

Ремус Лука родился 25 мая 1923 года в городе Тыргу-Муреш, в семье служащего. Окончил филологический факультет Бухарестского университета и Бухарестский литературный институт имени Михая Эминеску. Первые годы после окончания института работал в редакции столичного литературного журнала «Вьяца ромыняскэ» («Румынская жизнь»). Дебютировал как очеркист и рассказчик в начале сороковых годов. Румынская критика 1953 года восторженно встретила появление повести Р. Луки «Ана Нуку» — первого в румынской литературе произведения, героиня которого, простая крестьянка, предстала перед читателем не забитой рабой семьи, но активной труженицей, полноправным членом общества, обретшей новые духовные ценности в служении людям и сумевшей помочь родному селу зажить более полнокровной и счастливой жизнью.

Для Р. Луки, писателя, характерна активная позиция по отношению к жизни, недаром он много лет проработал журналистом, хорошо знал простых людей и те проблемы, которые их волновали. Сам писатель так говорил об этом: «Трудно предположить, чтобы писатель-реалист, какими бы скромными ни были его намерения, смог бы написать хоть одну полноценную страницу, предварительно не изучив глубоко жизнь общества».

Когда социальное преобразование деревни было для Румынии главным, Р. Лука обращался к деревенской тематике (роман «Зимняя тишина», повесть «Свадебная рубашка»). В дальнейшем у писателя возникает острый интерес к истории. «Познание сегодняшней действительности, — пишет он, — останется односторонним, убогим и весьма относительным, если пренебрегать историей, процессом, обусловившим формирование нынешнего общества. Ограничиваясь изучением лишь сегодняшнего дня, трудно понять не только структуру общества, психологию и мировоззрение народа, но и характеры отдельных людей, что в конечном счете исключает возможность хоть какого-то художественного отражения характеров. Я думаю, что это одна из причин того пристального интереса, который великие писатели-реалисты всех времен проявляли к истории». В своих последующих произведениях писатель обращается к буржуазному прошлому Румынии, выясняя в нем роль рабочего класса. Отображение жизни и борьбы коммунистов в подполье за социалистическую Румынию, тема преобразования деревни характерны почти для всех остальных книг Р. Луки, написанных, как правило, в строго реалистической манере.

Основные произведения: сборники очерков, новелл и повестей — «Рассказы» (1955), «Свадебная рубашка» (1958), «Майское утро» (1959), «Новая встреча» (1960), «Любовная история» (1962), «День встреч» (1963); романы — «Зимняя тишина» (1956), «Чем шлифуют алмазы» (1966), «Сегодня вечером арестуют убийцу» (1967), «Дорога судьбы и мщения» (1970) и другие.

На русском языке издавались: повесть «Ана Нуку» (1956), роман «Зимняя тишина» (1963) и новелла «Пять дней и пять ночей» (1974), повесть «Свадебная рубашка» (1962).

Примечания

1

Югар — мера земли, равная половине гектара. (Здесь и далее примеч. перев.)

2

Флуер — музыкальный инструмент, напоминающий свирель, на котором играют румынские пастухи.

3

Утемист — член Союза трудящейся молодежи.

4

Комуна — единица административного деления в Румынии.

5

Бадя, баде — обращение к старшему.

6

Сасы — немцы, выходцы из Саксонии, живущие в Трансильвании.

7

Хора — народный румынский танец.

8

«Белый Арап» — сказка румынского писателя-классика Иона Крянгэ (1839—1889).

9

Секеи — венгры, поселившиеся в Трансильвании в XI в.

10

Речь идет о засухе 1946—1947 гг., до финансовой реформы, когда курс лея был очень низок.

11

Вороны — презрительная кличка цыган.

12

Митря Кокор — герой одноименной повести современного румынского писателя Михаила Садовяну.

13

Примарь — в сельской местности староста, в городе — голова.

14

30 декабря — день провозглашения Румынской Народной Республики.

15

Цвета румынского национального флага.

16

Кожок — меховая расшитая куртка румынских крестьян.

17

Слова из посвященного Румынской Народной Республике гимна композитора Матея Сокора.

18

Фэт Фрумос — добрый молодец, герой румынских сказок.

19

«Вифлеем» — религиозная драма, разыгрывавшаяся на рождество в старой румынской деревне.

20

Дэнилэ Препеляк — главный герой одноименной сказки Иона Крянгэ.

21

По-румынски s означает звук «с», а ş — звук «ш».

22

Легионер — член фашистской организации «Железная гвардия», существовавшей в Румынии в 30-е годы.

23

Мэрджиняну — по-румынски «пограничный».

24

Речь идет о путче румынских фашистов из «Железной гвардии» против Антонеску.

25

Северная часть Трансильвании находилась в то время в составе хортистской Венгрии.

Content

Избранное

АНА НУКУ Повесть

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

ЗИМНЯЯ ТИШИНА Роман

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

ЭПИЛОГ

ОБ АВТОРЕ

Примечания