Кэтрин Луиза Пиркис

Леди-детектив Лавдей Брук

Тайна черного саквояжа, оставленного на крыльце

— Это серьезное дело, — сказала Лавдей Брук, обращаясь к Эбенейзеру Дайеру, начальнику известного детективного агентства в Линч- Корте на Флит-стрит. — Если верить газетам, у Леди Катроу украли драгоценностей на сумму в тридцать тысяч фунтов стерлингов.

— На этот раз они не ошиблись. Этот случай отличается от обычного ограбления загородного дома. Все произошло, когда семья и гости сидели за праздничным столом, а большинство слуг были отпущены по домам на Рождество. Учитывая вечернюю предпраздничную кутерьму и хлопоты по дому, вход в особняк не охранялся, как обычно. В здание можно было попасть через окно маленькой комнатушки на первом этаже. В ней есть две двери, одна из которых открывается в зал, а другая в коридор, выходящий к черной лестнице, ведущей к спальням. Думаю, эта комната служит гардеробной, туда вешают шляпы и пальто гостей, приходящих в дом.

— Полагаю, для воров это самое удобное место?

— Вы правы, оно почти не защищено. Крейген Корт, резиденция сэра Джорджа и леди Катроу, — это старинное здание, причем построено оно весьма необычно. Окно гардеробной из витражного стекла находится посередине глухой стены и запирается на щеколду. Оно закрыто днем и ночью, а комнату проветривают через небольшую зарешеченную форточку. Странно, но на самом окне нет, ни железных решеток, ни даже ставней, хотя оно всего в четырех футах от земли. Скорее всего, в ночь ограбления кто-то, находившийся в доме, отпер щеколду на окне, и воры с легкостью проникли в дом.

— Вы подозреваете слуг, я полагаю?

— Несомненно, но для их опроса нам понадобится ваша помощь. Воры, кем бы они ни были, прекрасно знали дом. Ювелирные изделия леди Катроу хранились в сейфе в ее гардеробной, и поскольку эта комната располагается над столовой, сэр Джордж имел обыкновение говорить, что это «самая непроницаемая» комната в доме. (Обратите внимание на каламбур, пожалуйста, сэр Джордж гордится им). Окно столовой находится под окном гардеробной, свет из комнаты освещает также и террасу снаружи, а потому, если кто-нибудь приставил бы к окну лестницу, его непременно заметили бы.

— Из газет я узнала, что это неизменный обычай сэра Джорджа приглашать гостей и устраивать большой обед в канун Рождества.

— Да, сэр Джордж и Леди Катроу — пожилые люди, у которых нет детей и родственников, поэтому все свое время они тратят на друзей.

— Я полагаю, что ключ от сейфа часто оставался в распоряжении служанки леди Катроу.

— Да, молодой француженки, по имени Стефани Делкруа. Ее обязанностью было почистить одежду непосредственно после того, как хозяйка снимет ее, убрать все драгоценности, запереть сейф и ждать когда миледи ляжет спать. Однако, служанка призналась, что в ночь ограбления едва хозяйка покинула гардеробную, она вместо того, чтобы чистить одежду, побежала к экономке, чтобы узнать, нет ли писем для нее. Потом Стефани немного поболтала с другими слугами, но не может сказать, как долго. Именно в половине седьмого, как правило, прибывала почта из Сент-Омера, откуда она родом.

— О, тогда ворам, несомненно, был хорошо известен домашний распорядок и ее привычка убегать за письмами.

— Возможно, хотя должен заметить, что поведение девушки на допросе вызывает все больше подозрений. Служанка постоянно закатывает истерики, противоречит себе почти каждый раз, когда открывает рот, а затем ссылается на незнание нашего языка, говорит с сильным акцентом, коверкая слова, что очень похоже на театральный спектакль, а затем снова впадает в истерику.

— Знаете, все это выглядит очень по-французски, — заметила Лавдэй. — Власти в Скотланд-Ярде особо подчеркнули, что сейф оставался открытым в ту ночь?

— Да, и сейчас они упорно ищут возможных любовников девушки. Для этого туда отправлен Бейтс. Он соберёт всю информацию, которую сможет добыть за пределами дома. Но Ярд хочет, чтобы кто-то из наших дружески побеседовал с горничными и выяснил, не рассказывала ли француженка им что-нибудь о своих любовниках. Поэтому они попросили меня послать для этой цели одну из самых проницательных леди-детективов. Я, в свою очередь, мисс Брук, отправил за вами — примите это как комплимент, если хотите. А сейчас, пожалуйста, достаньте свою записную книжку, я дам вам нужные указания.

Лавдей в это время было чуть более тридцати лет, и ее можно лучше всего описать серией отрицаний. Мисс Брук не высока и не мала ростом, не брюнетка и не блондинка, не красавица и не уродина. Ее черты лица невозможно описать. Когда она задумывалась о чем-то, ее привычкой было прикрыть глаза, так, что была видна только линия глазного яблока, и казалось, что она смотрит на мир через щель, а не через окно.

Ее платье было неизменно черным почти как у квакерш, и в этом строгом стиле была своя притягательность.

Примерно пять-шесть лет назад, поворотом колеса Фортуны, Лавдей была выброшена в мир без гроша в кармане и без друзей. Она ничего не понимала в коммерции и выбрала для себя карьеру, которая разом отрезала ее от бывших друзей и положения в обществе. В течение пяти или шести лет молодая женщина терпеливо поднималась с самых нижних ступенек до вершин своей профессии. Случайность или вернее сказать сложное уголовное дело, свело ее с опытным руководителем процветающего детективного агентства в Линч-Корте. Он достаточно быстро понял, чем она ценна, и дал ей работу более высокого класса, что привело к увеличению зарплаты и росту репутации его и Лавдей.

Эбенезер Дайер обычно был бесстрастен. Но временами он красноречиво доказывал другим высокий профессионализм мисс Брук на выбранном ею поприще.

— Слишком леди, говорите? — отвечал он всем, кто случайно ставил под сомнение ее мастерство и умение. — Мне все равно, дама она высшего света или нет. Я знаю, что мисс Брук самая разумная и практичная женщина, с которой я когда-либо встречался. Во-первых, у нее есть способность, такая редкая среди женщин, — строго следовать приказам до последней буквы, во-вторых, у нее ясный, проницательный ум, справляющийся с любыми трудными и требующими быстроты теориями, в-третьих, и, что самое важное, у нее так много здравого смысла, что это гениально — Гениально, сэр.

Но хотя молодая женщина и ее начальник, как правило, работали вместе легко и, не ссорясь, иногда они как говорится, рычали друг на друга. Сейчас был как раз такой случай.

Лавдей совсем не хотелось доставать блокнот и записывать план действий.

— Мне интересно знать, верно, ли то, что я прочитала в одной из газет, — что один из воров перед побегом взял на себя труд, закрыть дверь сейфа и написать на ней мелом: «Пусть будет пустым».

— Совершенно верно, но я не вижу в этом ничего такого. Преступники часто делают такие вещи из дерзости или бравады. Например, ограбление в Рейгейте, на днях, в доме леди Давенпорт, грабители вырвали лист из ее записной книжки и поблагодарили за доброту (ведь она не отремонтировала замок). Теперь, если вы откроете свою записную книжку…

— Не торопитесь, — спокойно произнесла Брук. — Я хочу знать, видели ли вы это?

Она наклонилась над письменным столом, за которым они сидели друг напротив друга, и вручила ему газетную вырезку, достав ее из своей сумки.

Мистер Дайер был высоким, мощным человеком с большой головой с залысиной, доброжелательным, с незабываемой улыбкой. Эта улыбка, однако, часто оказывалась ловушкой для неосторожных людей, поскольку он настолько быстро раздражался, что даже ребенок случайным словом мог разозлить его.

Лучезарная улыбка исчезла, когда он взял газету из рук Лавдей.

— Я бы хотел, чтобы вы помнили, мисс Брук, — заметил он строго, — что торопливость не в моих привычках, и я никогда не спешу в делах, которые считаю особенными. Поспешность приводит к небрежности и нелогичности.

Затем, будто наперекор ей, он очень неспешно развернул заметку и медленно, акцентируя каждое слово и слог, прочел:

«Необычная находка.

Черный кожаный саквояж был обнаружен ранним утром одним из мальчиков Смита, разносящим газеты, на пороге дома пожилой горничной на дороге между Истербруком и Рефордом. Вот его содержимое: воротник и галстук клирика, расписание церковных служб, книга проповедей, копия произведений Вергилия, рукопись Великой хартии, переводы, пара черных перчаток, кисть и гребень, несколько газет и бумаг, предполагавших, что они принадлежат священнику. Сверху лежало следующее необычное письмо, написанное карандашом на большом листе бумаги:

„Наступил фатальный день. Я больше не могу так жить. Я ухожу навсегда. Но я бы хотел, чтобы Коронер и Жюри знали, что я здравомыслящий человек, и приписывать мне помутнение рассудка было бы грубой ошибкой особенно после этого письма. Меня не волнует, если это посчитают самоубийством, так как я пройду через все страдания. Вы найдете мое несчастное безжизненное тело — в петле, на рельсах или в реке под мостом — скоро вы узнаете, как я уйду. Если бы я пошел правильным путем, то мог бы стать главою Церкви, где сейчас я недостойный член общины и священник. Но проклятый грех азартных игр захватил меня, и ставки стали моей погибелью, как погибали тысячи, которые предшествовали мне. Молодые люди, избегайте букмекера и ставок, потому что вы избегаете дьявола и ада. Прощайте, приятели Магдалины. Прощайте, теперь вы предупреждены. Хоть я могу претендовать на место рядом с герцогом, маркизом и епископом, как сын благородной женщины, но на деле являюсь бродягой и изгоем. Сладкая смерть, приветствую тебя. Я не осмеливаюсь написать свое имя. Прощайте все. О, моя бедная матушка, прими поцелуй умирающего… ПОКОЙСЯ С МИРОМ.“

Полиция и служащие железной дороги провели „прилежный поиск“ в районе железнодорожной станции, но нигде не было найдено „безжизненного тела“. Полицейские власти склонны считать, что письмо — мистификация. Хотя они все еще проводят расследование».

Так же преднамеренно медленно, как открыл и прочитал заметку, мистер Дайер повернулся и вернул ее Лавдей.

— Могу я спросить, — саркастически сказал он, — что вас привлекло в этой глупой мистификации, чтобы тратить на нее свое и мое драгоценное время?

— Я хочу знать, видите ли вы в заметке что-нибудь каким-либо образом связанное с ограблением в Крейген Корте?

Мистер Дайер изумленно уставился на нее.

— Когда я был мальчиком, — саркастически заметил он, — то любил игру под названием «Угадай, о чем я думаю?». Один думал о какой-нибудь ерунде — скажем, о верхней части памятника, — а другой решил, что он думает, о левом ботинке, и этот несчастный должен был показать связь между левым ботинком и верхом памятника. Мисс Брук, я не хочу сегодня вечером повторять эту глупую игру для вашей пользы и моей.

— О, очень хорошо, — спокойно сказала Лавдей. — Мне показалось, что вы могли бы рассказать об этом, вот и все. Диктуйте ваши распоряжения или как вы их там называете, и я постараюсь сосредоточить свое внимание на маленькой французской горничной и ее любовниках.

Мистер Дайер снова стал любезным.

— Именно этого я и хочу: подумайте о горничной. Поезжайте завтра, первым же поездом в Крейген-Корт — это примерно в шестидесяти милях от Великой Восточной железной дороги. Хаксвелл — это станция, на которой вы должны сойти. Там один из слуг встретит вас и довезет до дома. Я устроил туда экономку — миссис Уильямс, очень достойную и сдержанную женщину, вы будете находиться в доме в качестве ее племянницы, которая приехала погостить к тете, а также хочет наняться на работу, поэтому присматривается к домашней обстановке. Ваше зрение и здоровье были подорваны переутомлением, и потому вам нужно носить темные очки. Ваше имя, кстати, теперь, будет Джейн Смит — лучше записать его. Ваша цель быть среди прислуги, вам не понадобится видеть сэра Джорджа или леди Катроу — на самом деле, ни один из них не был проинформирован о вашем предполагаемом визите, чем меньше народу знает, тем лучше. Однако нет сомнения, что Бейтс из Скотланд-Ярда узнает, что Вы находитесь в доме и навестит вас.

— Бейтс нашел что-то важное?

— Еще нет. Он обнаружил одного из любовников девушки, молодого фермера по имени Холт, но, поскольку тот, кажется честным, респектабельным молодым человеком, то он вне подозрений.

— Думаю, что больше нечего обсуждать, — сказала Лавдэй, поднимаясь. — Конечно, я буду телеграфировать, используя наш обычный шифр.

Среди пассажиров первого поезда, отправляющегося из Бишопсгейта до Хаксвелла на следующее утро, была Лавдей Брук, одетая в аккуратную черную одежду прислуги высшего общества.

Единственной книгой, которую она взяла в дорогу, чтобы не умереть со скуки, был дешевый — всего за шиллинг — небольшой сборник стихов и пьес «Сокровища чтеца», написанный в угоду самой невзыскательной публики.

Мисс Брук, казалось, ушла в книгу с головой в течение первой половины поездки. Во время второй она лежала с закрытыми глазами неподвижно, словно спала или погрузилась в глубокое раздумье.

Остановка поезда в Хаксвелле заставила ее подняться и собрать свои свертки.

Легко было выделить слугу из Крейген Корта среди большого числа бездельников на платформе. Кто-то, стоящий рядом со слугой, тоже смотрел на нее — это был Бейтс из Скотланд-Ярда, одетый в стиле коммивояжёра с чемоданом в руке. Он был маленьким, жилистым мужчиной с рыжими волосами и усами и нетерпеливым голодным выражением лица.

— Я окоченела от холода, — сказала Брук, обращаясь к слуге сэра Джорджа. — Не будете ли вы так любезны, взять мой багаж, а я лучше пройдусь.

Мужчина подробно рассказал ей, как пройти к Крейген Корту, и уехал, потакая желанию мистера Бейтса прогуляться с мисс Брук по проселочной дороге и поговорить с ней с глазу на глаз.

Этим утром у Бейтса было прекрасное настроение.

— Довольно простое дело, мисс Брук, я взял след и иду правильным курсом, мы будем искать вместе: я снаружи, а вы внутри стен замка. Если никаких осложнений не возникнет, эта девушка окажется в тюрьме до того, как наступит следующая неделя, клянусь моей головой, и тем, что меня зовут Иеремия Бейтс.

— Вы имеете в виду французскую горничную?

— Да, конечно. Думаю, что это она открыла сейф и окно. Видите ли, я смотрю на это так, мисс Брук: у всех дам есть любовники, но такая красивая девушка, как эта французская горничная, должна иметь вдвое больше любовников, чем простушки. Поэтому, конечно, чем больше любовников, тем больше вероятность наличия среди них преступника. Это ясно как день, не так ли?

— Абсолютно верно, продолжайте.

— Ну, тогда, рассуждая в том же духе, я сказал себе: эта девушка — только красивая глупышка, а не хитрый преступник, иначе она не открыла бы дверь сейфа, тем самым накинув себе петлю на шею. Через день или два, если мы оставим ее в покое, она помается и присоединится к своему парню в их гнездышке, и мы поймаем парочку здесь или по дороге в Па-де-Кале. А также, возможно, это даст нам ключ, который приведет нас к их сообщникам. Э, мисс Брук, это стоит того?

— Несомненно. Кто это там так быстро едет на коляске? — спросила она, поворачиваясь на звук колес позади.

Бейтс тоже оглянулся.

— О, это молодой Холт, фермы его отца находятся примерно в двух километрах отсюда. Он один из любовников Стефани, и должен сказать лучший из них. Но он не фаворит. Из того что я слышал, кто-то другой, должно быть, перебежал ему дорогу. Мне сказали, что с тех пор, как произошло ограбление, молодая женщина стала к нему холодна.

Когда молодой человек подъехал ближе, Брук не смогла не восхититься его откровенным, честным выражением лица.

— Есть место для одного, вас подбросить? — спросил юноша, когда поравнялся с ними.

И к невыразимому неудовольствию Бейтса, который рассчитывал на конфиденциальную беседу с ней, мисс Брук приняла предложение молодого фермера и села рядом с ним в коляску.

— Я еду в Крейген-Корт, мистер Холт. Надеюсь, вы довезете меня туда по кратчайшей дороге. Видите ли, эти места мне незнакомы, и я полностью полагаюсь на вас.

При упоминании Крейген-Корта лицо фермера затуманилось.

— У них там неприятности, и это осложняет жизнь другим, — сказал он немного горько.

— Я знаю, — сочувственно сказала Лавдэй. — Так часто бывает, если подозрения падают на совершенно невинного человека.

— Конечно! — взволнованно воскликнул он. — Попав в этот дом, вы услышите о ней всевозможные гадости, но девушка невиновна, я клянусь вам, что она так же невинна, как вы или я.

Его голос перекрыло ржание лошади. Казалось, юноша забыл, что не упомянул имен, и Лавдэй, как посторонний человек, может быть в недоумении, не понимая, о ком он говорит.

— Кто виноват, знает только Бог, — продолжил мужчина после минутной паузы. — Я не собираюсь в этом доме никому ничего рассказывать, но скажу только, что она невиновна, клянусь своей жизнью.

— Счастлива девушка, которая заставила поверить в нее и доверять ей так же, как себе, — сказала Брук даже с большим сочувствием, чем раньше.

— Но Стефани не хочет воспользоваться своей удачей, — ответил он с горечью. — Большинство девушек в ее положении были бы рады, если бы мужчина был рядом с ними, но не она! С ночи этого проклятого ограбления она отказывается видеть меня, а теперь не отвечает и на мои письма, даже не присылает мне сообщений. О, небеса! Я женился бы на ней завтра же, если бы у меня был шанс, и посмел бы кто-нибудь сказать против нее хоть слово.

Он хлестнул лошадь. Живые изгороди, казалось, летели по обе стороны от них, и до того, как Лавдей поняла, что половина ее пути закончилась, фермер остановился и помог ей выйти у входа для слуг в Крейген-Корте.

— Скажите ей, что я прошу, если у нее будет возможность, пусть она увидится со мной хоть на пять минут? — попросил он, прежде чем уехать.

Лавдей поблагодарила молодого человека за его любезное внимание и пообещала по возможности передать сообщение девушке.

Экономка миссис Уильямс приветствовала Мисс Брук в зале для слуг, а затем отвела ее в комнату, чтобы помочь раздеться. Миссис Уильямс была вдовой лондонского торговца, поэтому отличалась манерами и речью от обычной домоуправительницы.

Она была доброй, приятной женщиной и с готовностью вступила в разговор с Лавдей. Им было приятно общаться друг с другом. Принесли чай. В ходе легкой и приятной беседы экономка рассказала всю историю событий дня грабежа, число и имена гостей, присутствовавших на обеде в ту ночь, добавив несколько других, казалось бы, тривиальных деталей.

Женщина не пыталась скрывать щекотливое положение, в которой она и каждый из слуг дома находились в данный момент.

— Мы стараемся не общаться друг с другом сейчас, — сказала она, наливая горячий чай Лавдей и разводя пылающий огонь. — Все думают, что остальные подозревают его или ее, и пытаются припомнить прошлые слова или дела, чтобы привести их в качестве доказательств. Весь дом как будто находится под колпаком. И это случилось на Рождество, когда все, объединяются.

И тут она печально взглянула на большую охапку падуба и омелы, свисающие с потолка.

— Полагаю, вы, обычно очень веселитесь здесь внизу на Рождество? — спросила Лавдей. — Танцы, любительские постановки и все такое?

— Так и было! Я вспоминаю прошлый год, и мне почти не верится, что это тот же дом. Мы отмечали праздник, когда заканчивался бал у миледи, и нам разрешали пригласить своих друзей. Наш вечер начинался с концерта и чтения стихов, затем был ужин, а потом танцы до утра, но в этом году! — она прервалась, печально качая головой.

— Полагаю, некоторые из ваших друзей очень талантливые музыканты и актеры?

— Очень…Сэр Джордж и миледи всегда присутствуют в начале вечера, видели бы вы, как сэр Джордж в прошлом году смеялся над Гарри Эмметом, одетым в тюремную одежду с дубовыми ветками в руке, произносящим речь «Благородного осужденного!», Сэр Джордж сказал, что если молодой человек пойдет на сцену, то он заработает себе целое состояние.

— Пол чашки, пожалуйста, — попросила Лавдей, подставив свою чашку. — Кто этот Гарри Эммет, возлюбленный одной из горничных?

— О, он флиртовал с ними всеми, но никого не любил. Молодой человек был лакеем полковника Джеймса, который является большим другом сэра Джорджа, и Гарри постоянно сновал туда- сюда, передавая сообщения от своего хозяина. Его отец кэбмен в Лондоне, и Гарри какое-то время тоже этим занимался, затем он вбил себе в голову, что хочет быть слугой джентльмена, и получал большое удовольствие от этого. Гарри всегда был таким ярким, красивым молодым весельчаком, все любили его. Но я вас утомила, а вы, конечно, хотите поговорить о чем-то другом.

И экономка снова вздохнула, когда мысль о страшном грабеже снова овладела ею.

— Совсем нет, меня очень интересуют вы и ваши праздненства. Эммет все еще живет по соседству? Я бы хотела послушать, как он декламирует.

— Мне очень жаль, но он покинул полковника Джеймса около шести месяцев назад. Мы все очень скучаем по нему. Добрый молодой человек, я помню, он сказал мне, что уходит, чтобы ухаживать за своей дорогой старой бабушкой владелицей магазинчика сладостей, но где не могу вспомнить.

Лавдей откинулась на спинку кресла и прищурилась. Внезапно она изменила тему разговора.

— Когда мне можно будет увидеть туалетную комнату леди Катроу?

Домработница посмотрела на часы.

— Сейчас без четверти пять, миледи иногда бывает в ней, чтобы отдохнуть полчаса, прежде чем одеваться к обеду.

— Стефани все еще работает на леди Катроу? — спросила мисс Брук, следуя за экономкой по черной лестнице на этаж спален.

— Да, сэр Джордж и миледи добры к нам в это трудное время, они говорят, что считают нас невиновными, и все останется без изменений, пока нас не признают виновными.

— Стефани едва ли сейчас может нормально выполнять свои обязанности, не так ли?

— Она была в истерике почти с утра до ночи в течение первых двух-трех дней после того, как приходили детективы, а теперь стала угрюмой, ничего не ест и ни с кем не разговаривает, разве что по крайней необходимости…Вот гардеробная моей госпожи, проходите, пожалуйста.

Лавдей вошла в большую роскошно обставленную комнату и, естественно, направилась прямо к главной цели — железному сейфу, установленному в стене, отделяющей гардеробную от спальни.

Это был обычный сейф, снабженный тяжелой железной дверью и замком Чабба. На двери красовалась написанная мелом огромными буквами, дерзкая надпись: «Пусть будет пустым».

Мисс Брук провела около пяти минут перед этим сейфом, все ее внимание сосредоточилось на размашистом, смелом послании.

Она достала свой блокнот и сравнила запись в нем с посланием на двери. Затем повернулась к миссис Уильямс и заявила, что готова следовать за ней в комнату внизу.

Миссис Уильямс выглядела удивленной. Ее мнение о профессиональных возможностях мисс Брук значительно уменьшилось.

— Детективы, провели в этой комнате больше часа, они изучали пол, измеряли свечи, они…

— Миссис Уильямс, — прервала ее Лавдей, — я готова посмотреть комнату внизу.

Ее манеры изменились с дружеских на манеры деловой женщины, увлеченной своей профессией.

Молча миссис Уильямс направилась в маленькую комнату, оказавшуюся «слабым местом» дома.

Они вошли в нее через дверь, ведущую к черной лестнице дома. Лавдей нашла комнату именно такой, как ее описал ей мистер Дайер. Не нужно было вглядываться в окно, чтобы увидеть, как легко открыть его снаружи, если снята щеколда, и оказаться внутри комнаты.

Мисс Брук не теряла времени. К удивлению и разочарованию миссис Уильямс, Лавдей просто прошла через комнату войдя в одну дверь и выйдя в противоположенную, за которой находился большой внутренний зал дома.

Здесь, однако, Мисс Брук остановилась, чтобы задать вопрос:

— Этот стул всегда стоит именно в этом положении? — спросила она, указывая на стул из дуба, который стоял прямо у двери комнаты, которую они только что покинули.

Экономка ответила утвердительно. Это был уютный уголок.

— Миледи особенно заботится о том, чтобы все, кто приходит в дом, имели удобное место для ожидания.

— Буду рада, если вы сейчас покажете мне мою комнату, — сказала Лавдей, немного резко. — И будьте любезны прислать мне торговый справочник графства, если у вас в доме есть таковой.

Миссис Уильямс, с видом оскорбленного достоинства, снова отправилась в спальню. Экономка посчитала личной обидой отсутствие интереса к комнатам, которые сейчас были признаны самыми популярными местами в доме.

— Прислать вам кого-нибудь, чтобы помочь вам распаковать вещи? — спросила она, немного напряженно, у двери комнаты Лавдей.

— Нет, спасибо, не надо ничего особо распаковывать, я должна уехать отсюда первым утренним поездом.

— Завтра утром? Почему? Я сказала всем, что вы пробудете здесь как минимум две недели!

— Тогда вы должны объяснить им, что меня неожиданно вызвали домой телеграммой. Уверена, что могу доверять вам в этом деле. Однако не сообщайте об этом до ужина. Сначала еда. Полагаю, тогда я и увижу Стефани?

Экономка ответила утвердительно и пошла своим путем, удивляясь странным манерам дамы, которую она вначале была склонна считать «таким приятным, разговорчивым человеком!»

Однако во время ужина, когда слуги собрались за приятнейшей трапезой дня, дружелюбно приветствуя друг друга, Стефани не заняла своего обычного места за столом. Слуга, отправленный за ней в ее комнату, вернулся, сказав, что комната пуста, и девушку он нигде не нашел.

Лавдей и миссис Уильямс вместе пошли в спальню девушки. В ней не было ничего необычного, ни каких следов поспешных сборов, девушка, похоже, ничего не взяла с собой, даже шляпку и пальто.

После опроса всех выяснилось, что Стефани, как обычно, помогала леди Катроу одеваться на обед. Но после этого ни одна душа в доме не видела ее.

Миссис Уильямс считала, что это вопрос огромной важности, поэтому надо сразу же сообщить хозяину и хозяйке. И сэр Джордж, в свою очередь, незамедлительно послал за г-ном Бейтсом в «Королевскую голову», чтобы он прибыл на немедленную консультацию.

Лавдей отправила гонца в другом направлении — к молодому мистеру Холту, на его ферму, рассказав ему подробные сведения об исчезновении девушки.

Г-н Бейтс коротко побеседовал с сэром Джорджем и вышел из кабинета, весь сияя.

Он сделал вид, что должен переговорить с Лавдей, прежде чем покинуть поместье и сделал знак, чтобы она поговорила с ним несколько минут на улице.

Мисс Брук надела шляпу и вышла к нему. Он едва не танцевал от ликования.

— Разве я не говорил об этом? Ну, разве я не гений, мисс Брук? Не волнуйтесь, мы обнаружим ее следы еще до утра. К этому все готово, ведь я знал, что было в ее голове все это время. Я спросил себя: когда эта девушка собирается бежать, наверное, это произойдет после того, как она оденет миледи к ужину — тогда в распоряжении будут два свободных часа, и ее отсутствие в доме никто не заметит, и она без особого труда сможет успеть на поезд из Хаксвелла до Рефорда. Ну, а в Рефорде уже будут следить за каждым ее шагом, куда бы она ни пошла. Только вчера я отправил туда дельного человека, дав ему все указания, и он будет охотиться на нее. Не беспокойтесь на ее счет! Что может случиться? Девушка думает, что найдет все, что захочет, там, куда она направляется — «уютное гнездышко», о котором я говорил с вами сегодня утром: «Ха-ха!» Ну, вместо того, чтобы оказаться в нем, как ей кажется, она попадет прямо в руки детектива. Девушка окажется за решеткой не больше чем через сорок восемь часов, или мое имя не Иеремия Бейтс.

— Что вы будете делать сейчас? — спросила Лавдей, когда мужчина закончил свою долгую речь.

— Сейчас я вернусь в «Голову короля» и дождусь телеграммы от моего коллеги в Рефорде. Он проследит за ней и сообщит мне, когда мы встретимся с ним. Видите ли, Хаксвелл такое место, откуда уходит только один поезд, отправляющийся в 7.30 и прибывающий в 10.15, поэтому нет сомнений, что Рефорд должен быть местом назначения девушки, и это избавляет меня от всякого беспокойства по этому поводу.

— Уверены? — серьезно спросила Лавдей. — Я вижу еще одно возможное местоположение девушки — река, протекающая через лес, который мы проезжали сегодня утром. Спокойной ночи, мистер Бейтс, здесь холодно. Конечно, как только у вас появятся новости, вы сообщите их сэру Джорджу.

Вечером, когда все собрались, о Стефании все также никаких вестей не поступало. Г-н Бейтс впечатлил сэра Джорджа своей громкой речью о девушке, которую, возможно, его приезд и слухи, доходящие до ее ушей, вынудили присоединиться к человеку, которого она счастливо называла своим «приятелем».

— Мы хотим тихо следовать за ней, сэр Джордж, как тень следует за человеком, — сказал он высокопарно, — и когда мы встретим их обоих, я также надеюсь найти и их добычу.

Сэра Джорджа, в свою очередь, впечатлил рассказ г-на Бейтса, и если бы не записка от Лавдей, отправленная рано вечером молодому Холту, ни одна душа за пределами дома не узнала бы об исчезновении Стефани.

На следующее утро Лавдей уже была пассажиркой восьмичасового поезда до Рефорда. Прежде чем начать, она отправила телеграмму своему начальнику в Линч-Корте, выглядящую довольно странно:

«Крекер выстрелил, отправляюсь в Рефорд.

Л. Б».

Как ни странно, читая телеграмму, мистеру Дайеру не нужно было смотреть в его шифровальную книгу, чтобы интерпретировать ее. «Крекер выстрелил» был легко запоминающимся эквивалентом словам «найдена улика» в детективной фразеологии офиса.

— Что ж, на этот раз она была достаточно быстра!

Он задумался, размышляя над тем, что может быть в следующей телеграмме.

Через полчаса подошедший к нему констебль из Скотланд-Ярда, рассказал об исчезновении Стефани и о догадках по этому поводу, а затем он прочел телеграмму Лавдей и пришел к выводу, что подсказка в ее руках связана с обнаружением местонахождения Стефани, а также ее вины.

Однако телеграмма, полученная чуть позже, переворачивала эту теорию вверх ногами. Как и предыдущая, она излагалась загадочным языком, действующем в Линч-Корт, но поскольку это было более длинное и более сложное сообщение, мистеру Дайеру пришлось обратиться к книге шифров.

— Замечательно! Она обошла их всех и на этот раз! — воскликнул мистер Дайер, когда расшифровал последнее слово.

Еще через десять минут он передал ключи от кабинета своему главному помощнику и уехал на станцию Бишопсгейт.

Там он успел сесть на поезд, отправляющийся в Рефорд.

— О событиях этого дня и своих действиях, — пробормотал он, удобно располагаясь на угловом сиденье, — она расскажет мне неспеша на обратном пути.

Только в три часа дня он подошел к старомодному городскому рынку Рефорда. Был скотный день, и площадь была переполнена людьми и фермерами. Лавдей ждала его рядом с вокзалом в пролетке, как и написала в своей телеграмме.

— Все в порядке, — сказала она ему, когда мистер Дайер подошел, — Он не сможет уйти, даже если понял, что мы следим за ним. Двое из местной полиции ждут за дверью дома с ордером на его арест, подписанным судьей. Однако я не понимаю, почему суд Линч-Корта не признает наши доводы, и поэтому телеграфировал вам, чтобы провести арест.

Они проехали по Хай-стрит до окраины города, где магазины смешивались с частными домами, пущенными под офисы. Коляска остановилась у одного из них, и двое полицейских в штатском вышли вперед и коснулись своих шляп, приветствуя мистера Дайера.

— Он сейчас там, сэр, выполняет служебную работу, — сказал один из мужчин, указывая на входную дверь с вывеской, на которой было напечатано черными буквами: «Соединенное Королевство. Благотворительная ассоциация». — Говорят, однако, что это его последний день работы там, парень предупредил об этом неделю тому назад.

Когда мужчина закончил говорить, какой-то человек, по виду из кэбменов, поднялся по ступенькам. Он с любопытством посмотрел на маленькую группу, которая стояла у входа, а затем, пересчитав деньги, направился в офис, как будто для оплаты взносов.

— Не будете ли вы любезны, сообщить мистеру Эммету, — попросил мистер Дайер, обращаясь к мужчине, — что джентльмен снаружи хочет поговорить с ним.

Мужчина кивнул и вошел в офис. Когда дверь открылась, было видно, что пожилой джентльмен сидит за столом, пересчитывая деньги. По правую руку от него, за столом, на котором лежали кучки серебра и пенсов, сидел молодой привлекательный мужчина, по виду похожий на джентльмена. Выслушав сообщение, он кивнул и приветливо улыбнулся кэбмэну.

— Я на минуту, — сказал он своему коллеге за соседним столом, встал и пересек комнату, направляясь к двери.

Но закрыв дверь, он оказался в окружении трех крепких мужчин, один из которых сообщил ему, что у него ордер на арест Гарри Эммета по обвинению в ограблении в Крейген-Корт, и чтобы он «лучше шел спокойно, потому что сопротивление бесполезно».

Эммет убедился в этом, пытаясь сбежать. На мгновение он стал смертельно бледным, потом пришел в себя.

— Будьте любезны забрать мою шляпу и пальто, — сказал он высокомерно. — Не понимаю, почему я должен замерзнуть до смерти, только потому, что другие люди сочли нужным вести себя глупо.

Ему принесли шляпу и пальто и отвели в экипаж в сопровождении двух сотрудников.

— Позвольте мне сказать вам, молодой человек, — сказал мистер Дайер, закрывая дверь экипажа и смотря на Эммета. — Не думаю, что преступление оставлять черный саквояж на пороге старой служанки, но если бы не он, вряд ли мы вышли на вас.

Эммет ответил не раздумывая. Он иронически приподнял шляпу, обращаясь к мистеру Дайеру.

— Возможно, вы слишком мягки, папаша. Если бы я был на вашем месте, то сказал бы: «Молодой человек, вы справедливо наказаны за свои проступки, вы всю свою жизнь обманываете своих соплеменников, и теперь они обманули вас».

Обязанность г-на Дайера в тот день не закончилась передачей Гарри Эммета в местную тюрьму. Необходимо было провести обыск помещений, и это принесло результат. Около трети украденных украшений было найдено там, и из чего сделали вывод, что сообщники все поделили на троих.

Письма и различные бумаги, обнаруженные в комнатах, в конечном итоге привели к поимке сообщников, и, хотя леди Катроу потеряла большую часть своих ценностей, ее в конечном итоге удовлетворило сознание того, что каждый из воров был осужден и получил по заслугам.

Только около полуночи мистер Дайер оказался в поезде вместе с мисс Брук, и у него было время, попросить объяснить ее цепочку рассуждений, которые соединили черный саквояж с незначительным содержанием, с крупной кражей ценных украшений.

Лавдей объяснила все это, легко и естественно, шаг за шагом в своей обычной методичной манере.

— Читая статьи, я заметила, что разные люди в один и тот же день, в одной и той же газете рассказывали об одном и том же, но каждый по-своему, но не один из них не обратил внимания на артистизм и радость исполнителя. В то время как все согласны с множеством причин, толкающих человека на преступление, очень немногие обращают внимание на характер преступника. Мы думаем, что он пришел в этот мир с кучей убийственных причин под мышкой, но не можем представить, что он может совершать преступление весело, с азартным блеском в глазах. Так радуются честные люди, увлеченные своей работой.

Здесь мистер Дайер слегка хмыкнул. Это могло выражать и согласие, и несогласие.

Мисс Брук продолжила:

— Конечно, смехотворность письма, найденного в сумке, была очевидна даже для случайного читателя, но для меня пафосные фразы этого письма звучали странно знакомо, я слышала или читала их где-то, в этом я была уверена, хотя не могла сначала вспомнить где. Они звенели у меня в ушах, и совсем не из пустого любопытства я отправилась в Скотланд-Ярд, чтобы увидеть сумку и ее содержимое, скопировать с помощью кальки письмо и надпись на сейфе. Когда я обнаружила, что образец почерка надписи совпадает с образцом почерка письма, найденного в саквояже, то уверилась в том, что владелец сумки не был автором письма, возможно, саквояж и его содержимое были украдены с какой-то железнодорожной станции для какой-то определенной цели, и эта цель была достигнута. Укравший решил распорядиться им самым быстрым способом, который пришел ему на ум. Началось все с намерения сбить полицию со следа, но неудержимый дух веселья побудил преступника оставить саквояж на пороге старой служанки, но тут он перестарался, и письмо, которое должно было быть печальным, стало комичным.

— Очень изобретательно, — пробормотал мистер Дайер. — Я не сомневаюсь, что содержимое саквояжа теперь широко известно благодаря газетам, и суд подтвердит вашу теорию.

— Вернувшись из Скотланд-Ярда, — продолжила Лавдей, — я нашла записку, в которой вы просили заняться расследованием крупной кражи. Прежде чем сделать это, я подумала, что лучше всего еще раз прочитать отчет газет по этому делу, чтобы быть в курсе деталей. Когда я дошла до слов, которые вор написал на двери сейфа: «Пусть будет пустым», они сразу соединились в моем уме с «поцелуем матушки умирающим», и голове прозвучал сигнал, я поняла, что это один и тот же человек. Затем, все мгновенно, мне стало ясно. Несколько лет тому назад мои профессиональные обязанности заставили меня часто посещать некоторые низкопробные заведения трущоб Южного Лондона. В этих заведениях юные продавцы и другие представители их сословия, рады были возможности продемонстрировать свои таланты, громко декламируя и, как правило, выбирая те части произведения, которые очень любила их смешанная аудитория и могла оценить. Присутствуя на этих встречах, я заметила, что одна книга этих избранных чтений была наиболее любимой там, и я взяла на себя труд купить ее. Вот она.

Здесь Лавдей достала из кармана своего плаща — «Сокровища чтеца» и передала ее своему спутнику.

— Теперь, если вы прочтете оглавление, вы найдете названия тех частей, на которые я хочу обратить ваше внимание. Первая — «Прощание самоубийцы»; вторая — «Благородный осужденный»; третья — «Пусть будет пустым».

— Клянусь, так оно и есть! — воскликнул мистер Дайер.

— В первом произведении «Прощание самоубийцы» встречаются выражения, с которых начинается письмо в черном саквояже — «Наступил фатальный день…»и т. д. Предупреждения против азартных игр и текст о «несчастном безжизненном теле» Во втором, «Благородный Осужденный», встречаются намеки на аристократические отношения и поцелуй матушки умирающим. Третье — «Пусть будет пустым» — достаточно глупое небольшое стихотворение, хотя я осмелюсь заметить, оно часто вызывало смех у аудитории. В нем рассказывается о холостяке, который снимает комнату без мебели, влюбляется в дочь хозяина дома и предлагает ей свое сердце, которое без нее, как он говорит, также пусто, как пуста его комната. Она отказывает ему, говоря, что его голова должно быть также пуста, как и его пустая комната.

Прочитав книгу, мне было нетрудно связать автора письма из черного саквояжа и вора, написавшего записку на пустом сейфе в Крейген Корте. Потом я услышала историю о лакее Эммете, чтеце, всеобщем любимце и пройдохе. Впоследствии я сравнила запись на моей копии с надписью на дверце сейфа и, учитывая разницу между поверхностями, пришла к выводу, что нет сомнений в том, что они написаны одной рукой. Перед этим, однако, я получила еще одну самую важную улику, в моей цепочке доказательств, — для чего Эммет использовал одежду клирика.

— Как вы об этом узнали? — Дайер, наклонился вперед, поставив локти на колени.

— В ходе беседы с миссис Уильямс, очень общительной дамой, я выяснила имена гостей, которые были на ужине в канун Рождества. Все они были людьми, несомненно, респектабельными, живущими по соседству. Но как раз перед обедом, как рассказала экономка, молодой священник появился перед входной дверью, попросив поговорить с ректором прихода. Кажется, ректор всегда обедает в Крейген-Корте в канун Рождества. Рассказ молодого клирика состоял в том, что какой-то священник, чье имя он упомянул, рассказал ему, что в приходе умер куратор, и молодой человек приехал из Лондона, чтобы предложить свои услуги. Молодой человек заходил домой к ректору, и слуги сообщили ему, где тот обедает, и, опасаясь потерять шансы на вакансию, он последовал за ним сюда. Ректору срочно нужен был куратор, и вакансия была закрыта еще на прошлой неделе. Он был немного рассержен, что его оторвали от вечерних торжеств и сказал молодому человеку, что ему не нужен куратор. Когда же ректор увидел, как разочаровался бедный юноша, я полагаю, что тот пролил слезинку или две — его сердце смягчилось. Он разрешил юноше сесть и отдохнуть в холле перед возвращением на вокзал, добавив, что попросит сэра Джорджа отправить ему бокал вина. Молодой человек сел на стул у входа в комнату, в которую вошли воры. Думаю, мне не нужно рассказывать вам, кто этот молодой человек, поэтому пока слуга ходил за его вином, или, когда он увидел, что берег чист, то проскользнул в эту маленькую комнату и открыл щеколду окна, впустив подельников, которые, без сомнения, в тот самый момент ждали снаружи. Экономка не помнила, имел ли этот кроткий молодой куратор при себе черный саквояж. Лично я не сомневаюсь в этом, и в том, что в чемоданчике лежали кепка, манжеты, воротник и верхняя одежда Гарри Эммета, в которую он переоделся, прежде чем вернулся в свой дом во Вреде, где упаковал саквояж заново и написал то самое комичное письмо.

Полагаю, этот чемодан он подбросил на крыльцо дома старой служанки ранним утром, прежде чем кто-либо появился на пороге дома на Истербрук-Роуд.

Мистер Дайер глубоко вздохнул. Его сердце было полно восхищения от мастерства коллеги. Вне всякого сомнения, он готов выразить Мисс Брук своей восторг. Однако, не имел ни малейшего намерения петь дифирамбы — чрезмерная похвала могла плохо повлиять на начинающую сыщицу. Поэтому он удовлетворился тем, что сказал:

— Да, неплохо. Теперь скажите мне, как вы охотились на этого парня до его поимки?

— О, это была элементарная работа. Миссис Уильямс сказала мне, что Гарри оставил свое место у полковника Джеймса около шести месяцев назад, и сказал ей, что будет заботиться о своей дорогой старой бабушке, которая держит магазинчик сладостей, но где она не могла вспомнить.

Услышав, что отец Эммета был кэбменом, мне на ум сразу же пришло, как о них говорят в народе — вы же знаете, без сомнения, условное объединение кэбменов называется «дорогая старая бабушка», а офис где они получают зарплату, называют «магазинчиком сладостей».

— Ха-ха, ха! И милая миссис Уильямс приняла все без сомнения за чистую монету?

— Конечно, и еще подумала, как добр этот молодой человек. Естественно, я предполагала, что в ближайшем рыночном городе будет филиал ассоциации, а каталог местных торгов подтвердил мое предположение о том, что это Рефорд. Принимая во внимание, где был найден черный чемоданчик, было нетрудно поверить, что молодой Эммет, возможно, благодаря влиянию своего отца и своим собственным располагающим манерам и внешности, достиг некоторого доверия в их филиале в Рефорде. Хотя почти не ожидала найти его в месте еженедельных выплат. Конечно, я тут же связалась с полицией, а остальное, я думаю, вы знаете.

Восторгу г-на Дайера не было предела.

— Это великолепно, от начала до конца. — воскликнул он. — На этот раз вы превзошли саму себя!

— Единственное, что меня огорчает, — сказала Лавдей, — это мысль о возможной судьбе этой бедной маленькой Стефании.

Однако беспокойство Лавдей о Стефани покинуло ее, прежде чем закончились сутки. Первую весть на следующее утро принесло письмо от миссис Уильямс, рассказывающее, что девушку нашли на исходе ночи, наполовину мертвую от холода и испуга, на берегу реки, протекающей через Крейген-Вуд, — «была найдена — писала экономка, — тем самым человеком, который и должен был ее найти, молодым Холтом, который так отчаянно в нее влюблен. Слава Богу! В последний момент решимость ее оставила, и вместо того, чтобы броситься в реку девушка упала в обморок на берегу. Холт отвел ее домой к своей матери, и там, на ферме, она теперь, окружена заботой и лаской».

Убийство в Тройт Хилле

— У Гриффитса из Ньюкаслской полиции есть на руках странное дело, — сказал мистер Дайер. — Эти детективы из Ньюкасла — смелые, умные люди очень ревниво относятся к вмешательству извне. Но сейчас они прислали мне письмо, потому что хотят, чтобы вы провели расследование внутри поместья, где произошло убийство.

— Полагаю, теперь я должна работать с Гриффитсом, а не с вами? — спросила мисс Брук.

— Да. Просто я сообщу вам в общих чертах факты по делу, но сам не имею ничего общего с этим расследованием, вы должны полагаться на помощь Гриффитса во всем, что вам может понадобиться.

Мистер Дайер открыл свою большую книгу записей и быстро пролистал ее, пока не дошел до заголовка «Тройт Хилл» и даты «6 сентября».

— Я вся во внимании — сказала Лавдей, откидываясь в кресле и приготовившись слушать.

— Убитый, — продолжал мистер Дайер, — некий Александр Хендерсон, которого обычно звали старым Сэнди, сторож мистера Крейвена из Тройт Хилла, Камберленда, живший в доме привратника. Его дом состоит всего из двух комнат на первом этаже: спальни и гостиной. Сэнди жил один, не имея ни родных, ни детей.

Утром шестого сентября несколько детей шли за молоком мимо дома и заметили, что окно спальни широко распахнуто. Любопытство побудило их заглянуть внутрь. И там, к своему ужасу, они увидели старого Сэнди в ночной рубашке, лежащим мертвым на полу, как будто он упал назад от окна. Они подняли тревогу.

При осмотре выяснилось, что смерть наступила вследствие сильного удара по голове, который был нанесен тяжелым кулаком или каким-то тупым предметом. Казалось, в комнате бушевала стая обезьян, не осталось целых предметов мебели, постельное белье было свернуто в узел и засунуто в дымоход. Маленькая железная кровать лежала на боку. Один стул стоял на столе. Утюги были у умывальника, а в раковине лежала подушка. Часы стояли вверх тормашками посредине каминной полки. А маленькие вазы и безделушки, которые примыкали к часам, были выстроены в ряд по направлению к двери. Одежда старика была свернута в ком и засунута на верхнюю полку, на которой он хранил свои сбережения и ценные вещи. Однако в этом шкафу не рылись, и его содержимое осталось нетронутым, поэтому очевидно, что грабеж не был мотивом преступления. Позже следствием был вынесен вердикт «предумышленного убийства» совершенного в отношении какого-либо лица или группы неизвестных лиц неустановленным лицом или группой лиц. Местная полиция усердно расследует это дело, но до сих пор никаких арестов не было. В настоящее время преобладает версия, что убийство дело рук какого-то сумасшедшего или беглого преступника. В местные приюты и тюрьмы поступили запросы о пропавших или недавно освобожденных заключенных. Гриффитс, однако, сообщил мне, что у него есть другая версия произошедшего.

— Что-нибудь необычное произошло на следствии?

— Ничего особо важного. Г-н Крейвен отказался давать свои показания, намекнув на конфиденциальные отношения, которые всегда существовали между Сэнди и им, и рассказал о том, когда и при каких обстоятельствах в последний раз видел его живым. Свидетельства дворецкого, одной или двух служанок кажутся достаточно ясными, но они намекнули, что старик не был, любим прислугой из-за чрезмерной заносчивости, основанной на его безмерном влиянии на хозяина. Молодой мистер Крейвен, юноша девятнадцати лет, приехавший из Оксфорда на длительные каникулы, не присутствовал на дознании. Было выписано свидетельство врача о том, что он страдает тифозной лихорадкой и не может покинуть постель без риска для своей жизни. Якобы сейчас этот молодой человек совсем плох. Гриффитсу кажется, что в его болезни есть что-то подозрительное. Парень вернулся из Оксфорда на грани белой горячки, еле оправился от нее, а потом вдруг, на следующий день после убийства, миссис Крейвен звонит в колокольчик и объявляет, что у него развился брюшной тиф, и приказывает доставить врача.

— Что за человек мистер Крейвен старший?

— Хозяин поместья, тихий старик, ученый-филолог. Ни соседи, ни семья подолгу не видят его. Он практически живет в своем кабинете, пишет трактат в семи или восьми томах по сравнительной филологии. Он не богат. Тройт Хилл, хотя и имеет вес в графстве, но находится на грани разрушения, мистер Крейвен не в состоянии поддерживать его должным образом. Рассказывают, что ему пришлось сократить расходы по всем направлениям, чтобы отправить сына в колледж, а дочь полностью воспитывалась только матерью. Г-н Крейвен был первоначально предназначен для церкви, но по каким-то причинам, когда его учеба в колледже подошла к концу, он не принял рукоположения, и вместо этого отправился в Натал, куда получил гражданское назначение, там и оставался в течение пятнадцати лет. Хендерсон был его слугой, начиная с Оксфорда, и, должно быть, его очень уважали, хотя зарплата, получаемая хозяином в Натале, была небольшой, он платил Сэнди регулярное ежегодное пособие. Когда, примерно десять лет назад, Крейвен получил Тройт Хилл после смерти своего старшего брата, и вернулся домой со своей семьей, Сэнди немедленно был взят на должность сторожа с такой высокой ставкой оплаты, что пришлось урезать зарплату дворецкому.

— Это не улучшило отношение дворецкого к нему, — заметила Лавдей.

Г-н Дайер продолжил.

— Но, несмотря на свое высокое жалование он, похоже, не очень беспокоился о своих обязанностях сторожа, так как они выполнялись, как правило, мальчиком садовника, пока Сэнди болтался в господском доме, говоря проще, совал нос не в свои дела. Вам известна старая поговорка о слуге двадцать первого года: «Семь лет мой слуга, семь лет на равных, семь лет, мой господин». Что ж, похоже, она точно описывает случай мистера Крейвена и Сэнди. Старый джентльмен, поглощенный филологическими исследованиями, очевидно, позволил вожжам выскользнуть из пальцев, и Сэнди, похоже, легко овладел ими. Слуги зачастую получали приказы от него, а не от хозяина.

— Что можно сказать о Миссис Крэйвен?

— Я немного о ней слышал. Кажется, она тихий человек, ее мать дочь шотландского миссионера. Миссис Крейвен тоже сама долгое время, работала на миссию в Кейпе.

— А молодой мистер Крейвен, как складывались их отношения?

— А… теперь вы попали в яблочко, и мы переходим к теории Гриффитса. Молодой человек и Сэнди, похоже, были в ссоре с тех пор, как Крейвен стал хозяином Тройт Хилла. Сэнди относился к Гарри, как школьный учитель, часто ругаясь на него, беспрестанно распекая. Повзрослев, юноша приложил массу усилий, чтобы поставить старого слугу на место. За день до убийства, как узнал Гриффитс, между ними произошла ужасная сцена, молодой джентльмен в присутствии нескольких свидетелей ругался и угрожал жизни старика.

Итак, мисс Брук, я рассказал вам обо всех обстоятельствах дела, насколько я их знаю. Для более полной информации я должен направить вас к Гриффитсу. Он, без сомнения, встретит вас в Гренфелле — ближайшей станции к Тройт Хиллу и скажет вам, в качестве кого вы попадете в дом. Кстати, сегодня утром он прислал мне телеграмму, в которой выразил надежду, что вы уже сегодня сможете сесть на шотландский экспресс.

Лавдей согласилась с пожеланиями г-на Гриффитса.

— Буду рад, — сказал мистер Дайер, пожимая ей руку в дверях офиса, — увидеть вас сразу же после вашего возвращения, однако, полагаю, это будет не скоро. Как мне кажется, дело обещает быть долгим, не так ли?

— У меня нет ни малейшего понятия об этом, — ответила Лавдей. — я обычно начинаю расследовать дело, не имея какой-либо теории, полагаясь только на собственную интуицию.

Гренфелл, ближайший город к Тройт Хиллу, имеющий почту, довольно деловой, густонаселенный маленький городок с юга окружен угольными шахтами, а с севера — невысокими холмами пустой породы. Тройт Хилл был известен с давних времен, как пограничная крепость и, возможно, еще раньше в качестве цитадели друидов.

В маленьком отеле в Гренфелле, достойном титула «Привокзальной гостиницы», г-н Гриффитс из полицейского управления Ньюкасла встретился с Лавдей и посвятил ее более подробно в тайны убийства в Тройт Хилле.

— Первое волнение немного улеглось, — сказал он после того, как они обменялись приветствиями. — Но все же самые дикие слухи летают и повторяются так же торжественно, как если бы они были Евангельскими истинами. Мой начальник и коллеги в целом придерживаются своего первого убеждения, что преступник — это какой-то сумасшедший бродяга или убежавший безумец, и они уверены, что рано или поздно мы найдем его. Их версия заключается в том, что Сэнди, услышав какой-то странный шум у ворот парка, высунул голову из окна, чтобы выяснить причину, и тут кто-то нанес ему смертельный удар. Они полагают, что сумасшедший проник в комнату через окно и в безумии, перевернул там все вверх дном. И вообще отказываются верить моим подозрениям в отношении молодого мистера Крейвена.

Мистер Гриффитс был высоким, худощавым мужчиной с седыми волосами, так коротко подстриженными, что они стояли дыбом, и это вызывало несколько комичное несоответствие с меланхоличным выражением лица.

— Все должно пройти гладко в Тройт Хилле. Мистер Крейвен недостаточно богат, чтобы позволить себе роскошь иметь семейного адвоката, поэтому время от времени пользуется услугами господ Уэллса и Сугдена, местных адвокатов, которые, как это случается, многим обязаны мне. Именно через них я узнал, что мистер Крейвен ищет помощницу. Я сразу же предложил вас, заявив, что вы моя подруга, женщина в бедственном положении, которая с удовольствием возьмет на себя эту миссию за крошечную сумму в одну гинею в месяц, с проживанием. Старый джентльмен тут же ухватился за это предложение и очень хотел, чтобы вы немедленно оказались в Тройт Хилле.

Лавдей понравился план, который мистер Гриффитс набросал для нее, затем она задала несколько вопросов.

— Скажите мне, почему в первую очередь вы подозреваете молодого мистера Крейвена в преступлении?

— Из-за их взаимоотношений с Сэнди и ужасной сцены, которая произошла между ними всего за день до убийства, — быстро ответил Гриффитс. — Ничего этого, однако, не было выявлено на следствии, и взаимоотношения Сэнди со всей семьей Крейвен остались тайной. Впоследствии я многое узнал о личной жизни мистера Гарри Крейвена и, между прочим, узнал, что в ночь убийства он покинул дом вскоре после десяти часов, и никто, как мне удалось установить, не знал, когда он вернулся. Теперь я должен обратить ваше внимание, мисс Брук, на то, что на следствии были предъявлены медицинские доказательства того, что убийство было совершено между десятью и одиннадцатью часами ночи.

— Вы предполагаете, что убийство было запланировано этим молодым человеком?

— Полагаю, он бродил по территории, пока Сэнди не заперся на ночь, а затем вызвал его каким-то внешним шумом, и, когда старик выглянул выяснить причину этого, нанес ему удар дубинкой или палкой, что вызвало его смерть.

— Хладнокровное преступление для девятнадцатилетнего мальчика, вы не находите?

— Да. Гарри симпатичный, молоденький джентльмен, с мягкими манерами, но, по моим сведениям, он порочен. Теперь перейдем к другому вопросу, если принять во внимание все факты и внезапность его болезни, думаю, вы признаете, что она подозрительна и обоснованно вызывает предположение, что это с его стороны попытка уклониться от следствия.

— Кто его лечит?

— Доктор по имени Уотерс. Врач редко практикующий, по моим сведениям. Но без сомнения, он почувствовал свою значимость, будучи вызванным в Тройт Хилл. У них, кажется, нет семейного врача. Миссис Крейвен, с ее миссионерским опытом, сама является почти врачом и, если нет серьезных случаев, обходится своими силами.

— Я полагаю, его свидетельство о болезни было в порядке?

— Несомненно. И, словно чтобы подчеркнуть серьезность дела, миссис Крейвен сказала слугам, что если кто-нибудь из них боится заразиться, то может сразу же отправляться по домам. Некоторые горничные, я полагаю, воспользовались ее разрешением и упаковали вещи. Мисс Крейвен, деликатная девушка, была отослана со служанкой к друзьям в Ньюкасл, а миссис Крейвен изолировалась со своим пациентом в заброшенном крыле дома.

— Кто-нибудь узнавал, приехала ли мисс Крейвен в пункт назначения в Ньюкасле?

Гриффитс задумался.

— Не вижу необходимости узнавать такие подробности. Я не совсем понимаю вас. Что вы имеете в виду?

— О ничего. Не думаю, что это имеет большое значение, но возможно, может пригодиться. — Мисс Брук замолчала на мгновение, а затем добавила. — Теперь расскажите мне немного о дворецком, мужчине, чья зарплата была сокращена из-за увеличения жалования Сэнди.

— Старый Джон Хейлз? Он вполне достойный, почтенный человек, служил дворецким в течение пяти или шести лет у брата мистера Крейвена, когда тот был хозяином Тройт Хилла, а затем взял на себя эти обязанности и у мистера Крейвена. На его счет нет оснований для подозрений. Восклицания Хейлза, когда он услышал об убийстве, вполне достаточно, чтобы считать его невиновным человеком: «Старый идиот. Я не пророню по нему и слезинки, работая целый месяц без выходных.»

— Считаю, мисс Брук, виновный не посмеет сказать это.

— Думаете, нет?

Гриффитс уставился на нее. Он был немного разочарован в ней, может ее дар слегка преувеличен, если она не может увидеть такую очевидную вещь.

Вслух он сказал, несколько резко.

— Ну, я не одинок в своих мыслях. Никто не сказал еще ни одного плохого слова против Хейлза, а если бы и сделали это, то не сомневаюсь, он смог бы предъявить алиби без каких-либо проблем, потому что живет в доме, и к нему все хорошо относятся.

— Полагаю, сейчас дело Сэнди отправлено в суд?

— Да. Он пройдет после дознания, когда все возможные доказательства будут собраны.

— На следствии было заявлено, что на земле следы ног нигде не обнаружили?

— Долгая засуха, которая у нас была, исключает возможность обнаружения следов, не говоря уже о том, что домик Сэнди окружен гравием, вокруг него нет клумб и травяных бордюров. Послушайте, мисс Брук, не тратьте время на домик и его окрестности. Каждый факт по этому вопросу был снова и снова перепроверен мною и моим начальником. Мы хотим, чтобы вы пошли в дом и сосредоточили внимание на комнате больного Гарри и узнали, что там происходит. Что он делал вне дома в ночь на шестое. Хотя не сомневаюсь, что смогу это выяснить сам. Итак, мисс Брук, вы задали мне вопросы, на которые я ответил настолько полно, насколько это было в моих силах. А теперь ответьте на один вопрос, так же честно, как ответил на ваши? У вас были самые подробные сведения о состоянии комнаты Сэнди, когда полиция вошла в нее утром после убийства. Без сомнения, в настоящий момент вы можете все это представить в своем воображении — кровать на боку, часы верх тормашками, постельное белье в дымоходе, маленькие вазы и украшения, выстроены прямой линией по направлению к двери.

Лавдей кивнула.

— Очень хорошо. Теперь будьте любезны сказать, о чем говорит эта сцена, что приходит на ум, прежде всего?

— Она напоминает комнату непопулярного первокурсника Оксфорда после набега на нее молодежи, — быстро ответила Лавдей.

Мистер Гриффитс потер руки.

— Совершенно верно! — воскликнул он. — В конце концов, я вижу, что мы едины в этом вопросе, несмотря на несущественные разногласия, касающиеся мелочей. Подобно инженерам, которые прокладывают туннель с разных сторон в Альпах, мы тоже встретимся в одной точке и пожмем друг другу руки. Кстати, я договорился о ежедневном общении между нами через мальчика — почтальона, который забирает письма из Тройт Хилла. Он заслуживает доверия, и любое письмо, которое вы ему дадите, попадет в мои руки в течение часа.

Было около трех часов дня, когда Лавдей проезжала через ворота парка Тройт Хилла, мимо дома, где старый Сэнди встретил свою смерть. Это был довольно маленький домик, покрытый виргинской лианой и дикой жимолостью, и ничто внешне не напоминало о произошедшей трагедии.

Парк и угодья поместья были обширны, а сам дом представлял собой внушительное красное кирпичное строение, построенное, возможно, в то время, когда голландский вкус Вильяма стал популярным в стране. Фасад дома имел несколько заброшенный вид, его восемь центральных окон зияли, как пустые глазницы. Ни на одном окне не было занавесок за исключением двух окон спален в конце северного крыла, где, возможно, находились больной и его мать, и двух окон в конце первого этажа южного крыла, где располагался господин Крейвен. Крылья здания были огромны, и легко понять, что в крайнем конце одного крыла пациент с лихорадкой полностью изолирован от остальной части дома, как и в конце другого г-н Крэйвен обеспечил себе спокойствие и свободу, которые, без сомнения, были необходимы для его филологических исследований.

Как на доме, так и на неухоженных землях лежала печать недостатка денег у хозяина этого места. Терраса, вокруг дома, на которую выходили все окна первого этажа, была ужасно запущена: ни дверных проемов, ни оконных рам, ни балкона давно не касалась рука маляра. Дом казалось, напрасно громко взывал к хозяину: «Пожалей меня! Я видел лучшие дни». Можно только вообразить, каким прекрасным орнаментом было расписано крыльцо из красного кирпича на входе в старый дом.

Дворецкий Джон Хейлз, высокий, крепко сложенный человек с румянцем и замкнутым выражением лица встретил мисс Лавдей, взвалил багаж на плечо и сказал, что покажет ее комнату. Было легко понять, почему между ним и старым Сэнди происходило много острых столкновений. Он отнесся к Лавдей легко, по-приятельски, очевидно, считая, что ассистентка займет почти такое же место, как гувернантка для детей, то есть немного ниже горничной хозяйки дома и немного выше простой горничной.

— Сейчас у нас не хватает рук, — говорил он с явным камберлендским выговором, ступая по широкой лестнице. — Некоторые девчонки внизу испугались лихорадки и разъехались по домам. Мы с Куком одни, потому что Могги, единственную оставшуюся служанку, попросили быть с мадам и мистером Гарри. Надеюсь, вы не боитесь лихорадки?

Лавдей ответила, что не боится, и спросила, принадлежит ли комната в конце северного крыла Мадам и Мистеру Гарри.

— Да, она удобна для больных. Около нее лестница на кухню. Мы ставим на поднос у подножия лестницы все, что хочет мадам, а Могги спускается и забирает его. Сама Могги никогда не заходит в больничную палату. Полагаю, вы не будете видеться с мадам в течение нескольких дней.

— Когда я увижу мистера Крейвена? Сегодня за ужином?

— Этого вам никто не скажет. Он может не выходить из своего кабинета до полуночи. Иногда сидит там до двух или трех часов утра. Не советую вам ждать, пока он захочет поужинать, лучше выпейте чашку чая. Мадам никогда не ждет его во время еды.

Закончив говорить, он поставил чемодан у одной из многочисленных дверей, открывающихся в галерею.

— Это комната мисс Крейвен. Повар и я подумали, что вам лучше поселиться здесь, потому что ее не надо готовить, в отличие от других, а это лишняя работа, когда так мало рук… О, Боже! Вот и повар.

Последнее предложение было добавлено, когда открыв дверь, они увидели повара с тряпкой в руке, полирующего зеркало. Кровать была застелена новым бельем, но в остальном комната осталась такой же, как когда мисс Крейвен спешно оставила ее.

К удивлению двух слуг, Лавдей восприняла это легко.

— У меня особый талант к обустройству комнат, предпочитаю все делать сама. Теперь, если вы пойдете и приготовите чашечку чая, о которой мы сейчас говорили, это будет гораздо полезнее, чем если вы останетесь здесь, делая то, что я могу и так легко сделать сама.

Однако когда повар и дворецкий вышли, Лавдей не использовала «особый талант», которым хвасталась.

Она сначала осторожно повернула ключ в замке, а затем приступила к тщательной проверке каждого угла комнаты. Ни один предмет мебели, украшение или туалетный аксессуар не был пропущен, все было тщательно изучено. Даже пепел на решетке, после последнего розжига был собран и хорошо проверен. Это тщательное исследование комнаты мисс Крейвен заняло всего сорок пять минут, после чего Лавдей со шляпой в руке спустилась по лестнице и увидела Хейлза, пересекающего зал с обещанной чашкой чая и тарелкой с отбивной, стоящими на подносе.

В тишине и уединении она приняла участие в простой трапезе в столовой настолько огромной, что в нее могли с легкостью пригласить сто пятьдесят гостей.

— Нужно спешить, пока не стемнело, — сказала Лавдей сама себе, заметив, что тени уже начинают сгущаться.

Столовая находилась в глубине дома. Здесь, как и спереди дома, через французские окна, доходящие до земли, можно было легко проникнуть в дом или выйти из него. Перед окнами был цветочный сад, спускающийся под уклоном к красивому полю, доходящему до самого леса.

Лавдей не остановилась здесь даже для того, чтобы полюбоваться пейзажем, направляясь мимо южного угла дома к окнам кабинета мистера Крейвена, о которых она небрежным вопросом выяснила у дворецкого.

Очень осторожно мисс Брук подошла к окну, потому что шторы были открыты. Но заглянув в комнату, успокоилась, увидев человека, сидящего в кресле, спиной к окну. Судя по длине ног это был, очевидно, высокий мужчина. Его волосы были серебристыми и курчавыми, нижнею часть лица скрывало от ее взгляда кресло, но она видела, как он рукой прикрыл глаза, будто глубоко задумавшись. Комната удобная, но в ней царил беспорядок из книг и рукописей, разбросанных повсюду. Целая куча рваных и скомканных листов, вывалившихся из корзины для бумаг рядом с письменным столом, свидетельствовала о том, что ученый в последнее время устал или недоволен своим делом и потому крайне раздражен.

Несмотря на то, что Лавдей заглядывала в это окно больше пяти минут, ничтожные признаки жизни не делали столь высокую фигуру живой, и было легко поверить, что он погружен в сон.

Отсюда она направилась в сторону жилья Сэнди. Как сказал Гриффитс, домик находился рядом. Шторы на окнах были плотно задернуты, и дом имел вид обычного заброшенного коттеджа.

Узкая тропинка под нависающими ветвями вишневого лавра и земляничного дерева, уходящая от домика, привлекла ее внимание, и она сразу же пошла вниз по ней.

Этот путь был извилист, приходилось продираться сквозь кустарник, который окружал земли г-на Крейвена и, в конце концов, после многих поворотов, тропа закончилась в непосредственной близости от конюшни. Лавдей показалась, что она погрузилась во тьму.

— Я чувствую, что хожу кругами, — сказала она себе, когда тени вокруг нее сомкнулись.

Тропа казалась серой при тусклом свете. Лавдей продолжала следовать по ней. Кое-где корни старых лавров, выступавших из-под земли, мешали ей идти. Глаза, однако, уже привыкли к полумраку, и ни одна деталь вокруг не ускользала от нее.

Испуганный крик донесся из чащи справа. Маленькая лягушка отпрыгнула от нее в сморщенные листья, лежащие под лаврами. Следуя за движениями этой лягушки, ее взгляд наткнулся на что-то черное и крупное среди этих листьев. Что это? Блестящее черное пальто? Лавдей опустилась на колени, дотронулась руками и обнаружила, что прикоснулась к мертвому застывшему телу красивого черного ретривера. Она придвинулась ближе насколько смогла, отведя нижние ветви вечнозеленых растений, и тщательно исследовала бедное животное. Глаза пса были все еще открыты, но уже остекленели. Смерть бедного животного, несомненно, наступила после удара какого-то тяжелого тупого орудия, почти полностью разбившего его череп.

— Именно такая смерть выпала и на долю Сэнди, — подумала Лавдей и огляделась в смутной надежде отыскать орудие убийства.

Лавдей искала орудие убийства, пока наступившая ночь не сделала ее поиски невозможными. Затем, по-прежнему следуя зигзагообразной дорожке, она вышла из конюшни, а оттуда к дому.

Мисс Брук ложилась спать той ночью, не сумев поговорить по душам за столом с поваром и дворецким. Однако на следующее утро сам мистер Крейвен вышел к завтраку. Он был человеком очень красивым, с прекрасной посадкой головы и плеч, с несчастным и в то же время завораживающим взглядом. Он энергично вошел в комнату, извинился перед Лавдей за отсутствие жены и за собственную небрежность в том, что не встретил ее вчера. Затем попросил ее чувствовать себя, как дома, и выразил свое восхищение тем, что нашел в своей работе помощника.

— Надеюсь, вы понимаете, как это здорово, какая это колоссальная работа? — добавил он, опустившись на стул. — Эта работа оставит свой след в веках. Только человек, изучающий сравнительную филологию, как и я, в течение последних тридцати лет, может оценить масштабы той задачи, которую я поставил перед собой.

С последним замечанием его энергия, казалось, ушла, и он опустился на свое кресло, закрыв глаза рукой точно так же, как недавно вечером, когда Лавдей видела его, совершенно не обращая внимания на то, что завтрак стоял перед ним и незнакомой гостьей, сидящей за столом. Дворецкий вошел с другим блюдом.

— Продолжайте завтракать, — прошептал он Лавдей, — он может просидеть так еще час.

Он поставил блюдо перед своим хозяином.

— Капитан еще не вернулся, сэр, — сказал он, пытаясь пробудить его от задумчивости.

— Э, что? — сказал мистер Крейвен, на мгновение, отрывая руку от глаз.

— Капитан, сэр — черный ретривер, — повторил мужчина.

Свет в глазах мистера Крейвена погас.

— Ах, бедный Капитан! — пробормотал он. — Лучшая собака, которая когда-либо была у меня.

Затем он снова откинулся на спинку стула и приложил ладонь ко лбу.

Дворецкий предпринял еще одно усилие, чтобы отвлечь своего хозяина от тягостных мыслей.

— Мадам послала вам газету, сэр, подумав, что вам может это понравиться, — закричал он почти в ухо хозяину и положил утреннюю газету на стол возле его тарелки.

— Оставь ее там, — раздраженно сказал мистер Крейвен. — Дураки, вы все! Такими мелочами ты отрываешь меня от мира моей выдающейся работы!

И снова откинулся на спинку стула, закрыв глаза, и отгородившись от окружающих.

Лавдей продолжала завтракать. Она пересела по правую руку мистера Крейвена, так чтобы газета, присланная ему для прочтения, оказалась между их тарелками. Кто-то сложил газету с явным намерением обратить внимание Крейвена на определенную часть текста.

Часы в углу комнаты пробили час громким гулким ударом. Мистер Крейвен вздрогнул и протер глаза.

— Э, что это? Какую еду мы едим? — Он ошеломленно огляделся. — О! Кто ты? — продолжал он, пристально глядя на Лавдей. — Что ты здесь делаешь? Где Нина? Где Гарри?

Лавдей объяснила, и постепенно память, казалось, вернулась к нему.

— Ах, да, да. Помню. Вы пришли, чтобы помочь мне с моей замечательной работой. Вы обещали, знаете ли, помочь мне выбраться из той дыры, в которую я попал. Вспоминаю, мне говорили, что вы работали с учеными в сравнительной филологии. Теперь, мисс… мисс, я забыл ваше имя. Расскажите мне немного о том, что вы знаете об элементарных звуках речи, которые являются общими для всех языков. И насколько бы вы уменьшили эти элементарные звуки — до шести, восьми, девяти? Нет, мы не будем обсуждать этот вопрос здесь, чашки и блюдца отвлекают меня. Заходите в мое логово в другом конце дома. Там тихо.

И совершенно игнорируя тот факт, что он еще не ел, встал из-за стола, схватил Лавдей за запястье и повел ее по длинному коридору, ведущему через южное крыло к его кабинету.

Но, придя в кабинет, он снова растерял всю свою энергию.

Усадил Лавдей в удобное кресло за письменный стол, посоветовался насчет ее вкуса, касающегося ручек, положил перед ней пустой лист. Затем уселся в кресло, спиной к свету, словно собирался диктовать ей трактаты.

Громким, отчетливым голосом он повторил название своего научного труда работы, затем его подраздел, потом номер и заголовок главы, которая в настоящее время привлекала его внимание. И приложил ладонь к голове.

— Эти элементарные звуки, являются моим камнем преткновения. Я бьюсь над тем, как можно получить представление о звуке агонии, который отчасти не является звуком ужаса? Или о звуке удивления, в котором нет ни звука радости, ни печали?

На этом его энергии была истрачена, и, хотя Лавдей просидела в этом кабинете с раннего утра и до тех пор, пока дневной свет не начал исчезать, ею не было написано и десяти предложений.

Прошло два дня пребывания мисс Лавдей в Тройт Хилле.

Вечером первого из этих дней детектив Гриффитс получил через надежного мальчика почтальона следующую краткую записку от нее:

«Я узнала, что Хейлз был должен Сэнди сто фунтов, которые тот занимал у него в разное время.

Не знаю, сочтете ли вы этот факт сколько-нибудь важным.

Л. Б.»

Гриффитс безучастно повторил последнее предложение.

— Вот если бы Гарри Крейвена можно было допросить, для меня сейчас это дело первостепенной важности, — пробормотал он. И всю оставшуюся часть этого дня г-н Гриффитс занимался своей работой в возмущенном состоянии духа, сомневаясь по поводу своей теории относительно вины Гарри Крейвена.

На следующее утро появилась еще одна короткая записка от Лавдей:

«В целях раскрытия дела выясните, отплыл ли человек, называющий себя Гарольдом Кузеном из лондонских доков в Натал на Бонни Данди два дня тому назад?»

На это письмо Лавдей получила довольно длинный ответ:

«Не совсем понял вашу последнюю записку, но связался с нашими агентами в Лондоне, чтобы выяснить то, что вам нужно. Хочу также сообщить важные новости. Я узнал, что делал Гарри вне дома в ночь убийства, и мне выдали ордер на его арест. Это означает, что в течение сегодняшнего дня я буду у вас. Тучи начинают сгущаться вокруг него, убежден, что его болезнь — обман. Я видел доктора Уотерса, человека, который должен был находиться при нем, загнал его в угол и заставил признаться, что он только однажды видел молодого Крейвена в первый день его болезни, и все его показания в суде основаны на том, что миссис Крейвен рассказала ему о состоянии сына. В его первый и единственный визит дама, похоже, также сказала, что ему нет необходимости присутствовать там, поскольку она, по ее мнению, компетентна в этом деле, имея большой опыт работы при лихорадке среди чернокожих в Натале.

Когда я покинул дом доктора, после получения этой важной информации меня встретил человек по имени Маккуин, который держит в этом месте низкопробную гостиницу. Он сказал, что хочет поговорить со мной по важному вопросу. Короче говоря, этот Маккуин заявил, что в ночь на шестое, вскоре после одиннадцати часов, Гарри Крейвен пришел к нему домой, принеся с собой ценную антикварную вещь, и попросил его одолжить ему сто фунтов, потому, что у него нет ни копейки в кармане. Маккуин дал десять соверенов, и теперь, в нервном припадке, пришел ко мне, чтобы не прослыть скупщиком краденого, разыгрывая из себя честного человека! Он говорит, что заметил, что молодой джентльмен был очень взволнован при этом, и также просил не упоминать о его визите. Теперь мне любопытно узнать, как Гарри объяснит то, что он не был дома в тот час, когда убийство, скорее всего, было совершено. Или как он выберется из-за того, что проходя домик Сэнди на обратном пути к своему дому, не заметил широко открытое окно, которое освещала полная луна?

Другими словами! Держитесь подальше, когда я прибуду в дом, где-то между двумя и тремя часами дня, чтобы вручить ордер. Я не хочу, чтобы вы были раскрыты, потому что вы, скорее всего, еще принесете нам пользу в этом доме.

С. Г.»

Лавдей прочла записку, сидя у письменного стола мистера Крейвена, сам старый джентльмен лежал неподвижно рядом с ней в своем кресле. Маленькая улыбка заиграла в уголках ее рта, когда она снова перечитала слова: «Вы, скорее всего, еще принесете нам пользу в этом доме».

Второй день Лавдей в кабинете мистера Крейвена обещал быть столь же бесполезным, как и первый. Полчаса спустя после получения записки от Гриффитса, она сидела за письменным столом с ручкой в руке, готовая записать слова вдохновения мистера Крейвена. Помимо фразы, которую он пробормотал с закрытыми глазами — «Это все здесь, в моем мозгу, но я не могу выразить это словами», и больше не произнес ни слова.

В конце этого часа звук шагов по гравию снаружи заставил ее повернуть голову к окну. Это Гриффитс подошел с двумя констеблями. Она услышала, как дверь в холл открылась, чтобы принять их, но, кроме этого, ни звука не дошло до ее уха, и она поняла, что полностью отрезана от общения с остальными членами семьи в дальнем конце этого пустого крыла.

Мистер Крейвен, все еще лежавший в полубессознательном состоянии, видимо, не подозревал, что в доме должно начаться такое важное событие, как арест его единственного сына по обвинению в убийстве.

Тем временем Гриффитс и его констебль поднялись по лестнице, ведущей к северному крылу, и проследовали по коридорам в комнату больного тифом. Но горничная Могги опередила их.

— Госпожа! По лестнице поднимаются трое мужчин — полицейских, выйдите и спросите их, чего они хотят?

За дверью больничной комнаты стояла миссис Крейвен, высокая седовласая женщина с правильными чертами лица.

— Что это означает? Что вам надо? — сказала она высокомерно, обращаясь к Гриффитсу, который возглавлял группу гостей.

Гриффитс почтительно объяснил, в чем состояло его дело, и попросил ее отойти в сторону, чтобы он мог войти в комнату ее сына.

— Это комната моей дочери, а не сына. Удостоверьтесь сами, — сказала дама, открывая дверь.

Гриффитс и полицейские, войдя, нашли там у камина в длинном халате, только красивую мисс Крейвен, выглядящую очень бледной и испуганной.

Гриффитс вышел в спешке и смятении, не имея возможности поговорить с Лавдей. В тот день видели, как он, дико размахивая руками, рассылал посыльных во все стороны. В конце концов, он потратил более часа на составление подробного отчета своему начальнику в Ньюкасле, прося удостоверить личность Гарольда Кузена, отплывшего на Бонни Данди в Натал, который может быть на самом деле Гарри Крейвеном из Тройт Хилла, и велел полицейским властям в этом отдаленном районе немедленно сообщить ему.

Чернила еще не высохли на ручке, которой было написано это сообщение, как записка, написанная Лавдей, попала в его руки.

Похоже, мисс Брук было трудно найти гонца для этой записки, потому что его привез мальчик-садовник, который сообщил Гриффитсу, что дама сказала, что он получит монету, если быстро доставит письмо.

Гриффитс заплатил мальчику и выпроводил его, а затем продолжил читать записку Лавдей, написанную в спешке карандашом и содержащую следующее:

«Здесь все становится критическим. Немедленно после того, как получите записку, приходите к дому с двумя полицейскими и спрячьтесь где-нибудь там, где сможете все видеть, но не быть замеченными. С этим не будет никаких трудностей, потому что к тому времени, когда вы сможете сюда добраться, будет темно. Я не уверена, что мне понадобится ваша помощь сегодня вечером, но вам лучше оставаться на территории до утра, в случае необходимости. И, прежде всего, не спускайте глаз с окон кабинета. [Это было подчеркнуто.] Если я поставлю зеленую лампу на один из подоконников, не теряйте ни минуты, чтобы войти через французское окно, которое я оставлю незапертым.

Л. Б.»

Детектив Гриффитс потер лоб и глаза, когда закончил читать.

— Ну, осмелюсь сказать, что вроде нет причин для паники, но меня, почему, то это беспокоит.

Он посмотрел на свои часы. Стрелки указывали на четверть шестого. Короткий сентябрьский день стремительно заканчивался. Долгие пять миль лежали между ним и Тройт Хиллом, нельзя медлить ни минуты.

В тот самый момент, когда Гриффитс со своими двумя констеблями начал свой путь по Гренфел-Хай-Роуд на лучших лошадях, которых смогли добыть, мистер Крейвен опомнился от своего долгого сна и начал озираться. Однако этот сон, пусть и продолжительный, не был мирным, старый джентльмен тревожно спал, разговаривая во сне, вот это его бормотание и заставило Лавдей выйти из комнаты, чтобы спешно отправить записку.

Как семья провела утро, Лавдей в ее изолированном углу дома не имела возможности узнать. Она только заметила, что, когда Хейлз принес чай, как обычно в пять часов, у него было особенно раздраженное выражение лица, и она услышала, как он бормотал, когда с грохотом подал чайный поднос, что-то о том, что он уважаемый человек и не привык к такому «обращению».

Только через полтора часа после этого мистер Крейвен внезапно проснулся и, дико озираясь вокруг себя, спросил у Лавдей, которая вошла в комнату.

— Кто здесь был?

Лавдей объяснила, что дворецкий принес обед в час, а чай — в пять, но с тех пор никто не заходил.

— Все это ложь, — сказал мистер Крейвен резким, неестественным голосом. — Я видел, как он крался по комнате, ныл, хныкал лицемер, и вы, должно быть, видели его тоже! Разве вы не слышали, как он говорил своим писклявым старым голосом:

— Хозяин, я знаю вашу тайну…? — Он резко замолчал, оглядываясь дико кругом. — Э, что это? — воскликнул он. — Нет, нет, я совершенно неправ: Сэнди мертв и похоронен. Они провели дознание, и мы все хвалили его, как святого.

— Должно быть, он был плохим человеком, этот старый Сэнди, — сказала сочувственно Лавдэй.

— Вы правы! — воскликнул мистер Крейвен, взволнованно поднявшись со стула и схватив ее за руку. — Если кто-то и заслуживал смерти, то это Сэнди. Тридцать лет он держал этот меч над моей головой, а потом… ах, где я?

Он положил руку на голову и снова погрузился, как будто устав, в свое кресло.

— Полагаю, это был ваш какой-то неосторожный поступок в колледже, о котором он узнал? — сказала Лавдей, желая узнать как можно больше правды, пока такое настроение прочно удерживается в слабом мозгу.

— О, да! Я был достаточно глуп, чтобы жениться на дрянной девушке — буфетчице в городе, — и Сэнди присутствовал на свадьбе, а затем… — Здесь его глаза снова закрылись, и его бормотание стало бессвязным.

Через десять минут он откинулся на спинку стула, бормоча: «Визг — стон». Это были единственные слова, которые Лавдэй смогла понять из этих бормотаний, затем внезапно, медленно и отчетливо он произнес, как бы отвечая на какой-то прямо поставленный вопрос: «Хороший удар молотком и дело сделано».

— Я хотела бы увидеть этот молоток, — сказала Лавдей. — Вы держите его где-то под рукой?

Старик взглянул на нее диким, хитрым взглядом.

— Кто говорит о молотке? Я не говорил, что он у меня есть. Если кто-нибудь скажет, что я сделал это с помощью молотка, то скажет неправду.

— О, вы говорили со мной о молотке два или три раза, — спокойно сказала Лавдей. — Тем, которым убили вашу собаку, Капитана, и я хотела бы его увидеть, вот и все.

Хитрый взгляд погас в глазах старика.

— Ах, бедный Капитан! Роскошная собака! Хорошо, теперь, о чем мы? Где мы остановились? Ах, помню, это были странные звуки речи, которые беспокоили меня в ту ночь. Вы были тогда здесь? Ах, нет! Помню. Я весь день пытался сопоставить собачий визг от боли с человеческим стоном, и не мог этого сделать. Идея преследовала меня — следовала за мной, куда бы я ни пошел. Если они оба элементарные звуки, у них должно быть что-то общее, но связь между ними я не мог найти. Тогда мне пришло в голову, что хорошо воспитанная, хорошо обученная собака, как мой Капитан в конюшне, в момент смерти, тоже закричит. Разве не будет что-то человеческого в его предсмертном крике? Это стоит попробовать. Если бы я мог передать в своем трактате установленный факт по этому вопросу, это стоило бы жизни дюжины собак. Поэтому я вышел в лунный свет — ах, но ты все знаешь об этом — теперь, не так ли?

— Да. Бедный Капитан! Он визжал или стонал?

— Он издал один громкий, длинный, отвратительный визг, как если был обычным псом. Я мог бы просто отпустить его. Но обнаружил, что другой зверь открывает окно и шпионит за мной, говоря своим треснувшим старым голосом: «Мастер, что ты делаешь здесь в это время ночи?»

Снова он откинулся на спинку стула, бормоча бессвязно с полузакрытыми глазами.

Лавдей позволила ему забыться на минуту или около того. У нее был еще вопрос.

— А этот другой, он взвизгнул или застонал, когда вы нанесли ему удар?

— Старый Сэнди, скотина? Он упал назад. Ах, вспомнил, вы сказали, что хотели бы увидеть молоток, который остановил его лепечущий старый язык — сейчас, не так ли?

Мистер Крейвен неуверенно поднялся со стула, и, казалось, потянулся своими длинными конечностями через всю комнату к шкафу в дальнем конце. Открыв выдвижной ящик в этом шкафу, он вытащил из под нескольких экземпляров пластов и окаменелостей огромный геологический молоток.

Некоторое время он размахивал им над головой, потом остановился, приложив палец к губам.

— Тише, у нас есть глупцы, которые могут подглядывать за нами, если мы об этом не позаботимся.

И к ужасу Лавдей, он внезапно подошел к двери, повернул ключ в замке, вытащил его и положил в карман.

Она посмотрела на часы. Стрелки указывали на половину седьмого. Если Гриффитс получил ее записку вовремя, он должен быть здесь. Она могла только молиться, чтобы так и было.

— Свет слишком ярок для моих глаз, — сказала она, встав со стула, подняла зеленую лампу и поставила ее на стол, который стоял у окна.

— Нет, нет, так нельзя, — сказал мистер Крейвен. — Все увидят, что мы здесь делаем.

Говоря это, он подошел к окну и переставил лампу оттуда на каминную полку.

Лавдей могла только надеяться, что за эти несколько секунд лампу, стоящую на окне, увидели снаружи.

Старик подозвал к себе Лавдей и осмотрел свое смертоносное оружие.

— Ну-ка, повернитесь и смотрите, вот так надвигается катастрофа.

Он провел молотком в дюйме от ее лба.

Она увернулась.

— Ха-ха, — он рассмеялся резко и неестественно, и теперь в его глазах плясало безумие. — Я вас испугал? Интересно, какой звук вы могли бы издать, если бы я чуть-чуть прикоснулся к вам? — Здесь старик слегка коснулся ее лба молотком.

— Элементарно, конечно, было бы, и…

Лавдей с трудом сдержала нервный крик. Пока она заперта с этим сумасшедшим, ее единственным шансом остается тянуть время до прихода детективов.

— Подождите, — сказала она, стараясь отвлечь его внимание. — Вы еще не рассказали мне, какой звук издал Сэнди, падая. Если вы дадите мне ручку и чернила, я напишу полный отчет обо всем этом, и вы сможете включить его впоследствии в ваш трактат.

На какое-то мгновение на лице старика появилось выражение настоящего удовольствия, потом исчезло.

— Эта скотина упала без звука. Все было напрасно, вся эта ночная работа. Но не совсем даром. Нет, я не возражаю против того, чтобы все сделать снова и снова, чтобы испытать дикий трепет радости в моем сердце, который у меня был, когда я смотрел на мертвое лицо этого старика и наконец, почувствовал себя свободным! Наконец-то! — взволнованно прозвучал его голос, и он снова покрутил молотком.

— На мгновение я снова стал молодым. Влез в его комнату, луна сияла в окне, а я вспомнил о своих старых студенческих днях, о том, как мы студентами забавлялись в Пембруке, и перевернул в доме все…

Старик резко остановился и сделал шаг к Лавдей.

— Больше всего жаль, — сказал он, внезапно понизив свой высокий возбужденный тон до низкого тона жалкого человека, — что старик упал беззвучно.

Здесь мистер Крейвен приблизился еще на один шаг.

— Интересно, — сказал он, затем снова прервался и подошел вплотную к Лавдей.

— Мне только этот момент пришелся по душе, — сказал он, приблизив губы к уху Лавдей, — а, правда ли, что женщина в смертельной агонии была бы гораздо более склонна к высказыванию элементарного звука, чем мужчина.

Он поднял свой молот, и Лавдей подбежала к окну и была подхвачена снаружи тремя сильными парами рук.

* * *

— Мне казалось, что это мое последнее дело — никогда раньше я не спасалась бегством! — сказала Лавдей, когда стояла, разговаривая с мистером Гриффитсом на платформе Гренфелла, ожидая поезда, который отвезет ее обратно в Лондон. — Кажется странным, что никто прежде не сомневался в здравомыслии старого джентльмена, полагаю, наверное, люди так привыкли к тому, что он эксцентричен, что не заметили, как это перешло в безумие. Его хитрость, очевидно, помогла остаться ему вне подозрений на следствии.

— Возможно, — задумчиво сказал Гриффитс, — что он совершенно не заметил, как пересек очень тонкую грань, отделяющую эксцентричность от безумия вплоть до убийства. Волнение, связанное с раскрытием преступления, может и свести его с ума. Теперь, мисс Брук, у нас ровно десять минут, прежде чем ваш поезд подойдет. Я был бы очень вам признателен, если бы вы объяснили мне кое-что, это представляет для меня профессиональный интерес.

— С удовольствием. Задавайте вопросы по порядку, и я отвечу.

— Ну, тогда, во-первых, почему вы стали подозревать старика?

— Отношения, которые существовали между ним и Сэнди, казались мне слишком странными с одной стороны, а с другой — крепкими. Кроме того, деньги, выплаченные Сэнди во время пребывания г-на Крэйвена в Натале, на мой взгляд, были неприятным напоминанием о «шантаже».

— Бедное, жалкое существо! Я слышал, что, в конце концов, женщина, на которой он женился в молодые годы, вскоре умерла от пьянства. Не сомневаюсь, однако, что Сэнди, зная об этом, усердно продолжал шантаж, даже после второго брака своего господина. Теперь еще вопрос: откуда вы узнали, что мисс Крейвен изображала больного брата?

— Вечером в день моего приезда я обнаружила довольно длинную прядь светлых волос в камине моей комнаты, в которой, как оказалось, обычно жила мисс Крейвен. Мне вдруг пришло в голову, что молодая женщина отрезала себе волосы и что должен быть какой-то мощный мотив, чтобы пойти на такую жертву. Подозрительные обстоятельства, связанные с болезнью ее брата, вскоре дали мне такой повод.

— А..! Дело с брюшным тифом было гениально придумано. Итак, слуги в доме думают, что мастер Гарри наверху заболел и лежит в постели, а мисс Крейвен уехала к друзьям в Ньюкасл. Молодой человек получил фору в течении часа после убийства. Его сестра, отправленная на следующий день в Ньюкасл, уволила там свою служанку, как я слышал, за ее просьбу поселиться в доме друзей, и отправила девочку домой на праздник, а сама вернулась в Тройт Хилл посередине ночи, пройдя пешком пять миль от Гренфелла. Без сомнения, мать открыла ей одно из этих внешних окон, девушка отрезала волосы и легла в постель, изображая больного брата. Мисс Крейвен и Мистер Гарри очень внешне похожи, и в затемненной комнате легко понять, что доктор, лично незнакомый с семьей, легко мог быть обманут. Теперь, мисс Брук, вы должны признать, что со всем этим тщательно продуманным придирками и двусмысленными делами было вполне естественно, что мои подозрения должны решительно продвинуться в этом направлении.

— Понимаете, я видела это все это в другом свете. Мне показалось, что мать, зная о злобных наклонностях своего сына, поверила в его вину, несмотря на, возможные его уверения в невиновности. Вероятно, сын, вернувшись, домой после того, как заложил антиквариат, встретил старого мистера Крейвена с молотком в руке. Понимая без сомнения, что, не обвинив отца, он сам попадет под подозрение, юноша предпочел сбежать, чем давать показания на следствии.

— Теперь о его псевдониме? — быстро спроси мистер Гриффитс, потому что поезд в этот момент подъезжал к станции. — Как вы узнали, что Гарольд Кузен это Гарри Крейвен, отплывающий на Бонни Данди?

— О, это было довольно легко, — сказала Лавдей, входя в поезд — Газета, отправленная женой г-ну Крейвену, была свернута так, чтобы обратить его внимание на определенную статью. В ней я прочла, что Бонни Данди два дня назад отплыл в Натал. Поэтому было естественно связать Натал с миссис Крейвен, которая прожила там большую часть своей жизни. И было легко понять, что она отправит сына шалопая к своим друзьям. Псевдоним Гарри Кузен, под которым он плыл, очень легкий. Я нашла, что г-н Крэйвен написал его на полях своих записей в своем кабинете. По-видимому, его жена постоянно повторяла ему псевдоним сына, и старый джентльмен принял этот метод, чтобы зафиксировать его в своей памяти. Будем надеяться, что молодой человек под своим новым именем заработает себе новую репутацию — во всяком случае, у него будет больше шансов на это будучи разделенным океаном со своими ужасными приятелями. Теперь, я думаю, надо попрощаться.

— Нет, — сказал мистер Гриффитс. — Мы встретимся, потому что вам придется снова вернуться на суд и дать показания, которые упекут старого мистера Крейвена в тюрьму на всю оставшуюся жизнь.

Монахини из Редхилла

— Они хотят, чтобы Вы приехали в Редхилл, — сообщил мистер Дайер, доставая из ящика письменного стола стопку бумаг. — Кажется, полицейские наконец-то поняли, что для расследования некоторых дел женщины-детективы подходят больше мужчин — не так привлекают внимание. А это редхилльское дело, как я понял, пока основано только на одних подозрениях.

Унылым ноябрьским утром в конторе на Линч-корт горели все до единого газовые лампы, а за узкими окнами висел желтый занавес тумана.

— Поскольку в это время года увеличивается количество ограблений загородных домов, это дело, по-моему, никак нельзя оставлять без расследования, — заметила мисс Брук.

— Нельзя. И данное преступление как раз и наводит на мысль о целой шайке, орудующей за городом. Два дня назад некто, назвавшийся Джоном Мюрреем, конфиденциально сообщил кое-что весьма любопытное инспектору Ганнингу из рейгетской полиции. Я, должно быть, говорил, что Редхилл относится к Рейгетскому полицейскому округу. Так вот, Мюррей рассказал, что прежде он владел овощным магазинчиком где-то в южной части Лондона, но продал свое дело, а на вырученные деньги купил два маленьких домика в Редхилле, намереваясь в одном из них жить, а другой сдавать. Дома эти расположены в тупике под названием Пейвд-корт, находящемся на узком повороте по дороге из Лондона в Брайтон. Последние десять лет Пейвд-корт хорошо знаком санитарным службам как постоянный источник заразы, а поскольку купленные Мюрреем дома — номер семь и номер восемь — расположены в самом конце тупика, где нет никакой вентиляции, то, думается мне, приобрел он их за бесценок. Этот господин сообщил инспектору, что найти жильца для дома номер восемь, который он желал сдать, оказалось неимоверно трудно, и что когда примерно три недели назад к нему обратилась женщина, одетая как монашка, он немедленно заключил с ней договор. Женщина назвалась сестрой Моникой и сказала, что принадлежит сестричеству монахинь, недавно основанному одной богатой дамой, желающей сохранить свое имя в тайне. Никаких рекомендаций сестра Моника не предоставила, зато заплатила за три месяца вперед, объяснив, что хочет поселиться в доме немедленно и открыть там приют для калек сироток.

— Без рекомендаций… приют для калек, — пробормотала Лавдей, проворно делая пометки в своей записной книжке.

— Мюррей не возражал против этого, — продолжал мистер Дайер, — и, согласно договоренности, на следующий же день сестра Моника вместе с еще тремя сестрами и несколькими больными детьми въехала в дом, обставив жилище лишь самыми простыми предметами первой необходимости, купленными в дешевых магазинчиках по соседству. По словам Мюррея, поначалу он считал, что ему необыкновенно повезло с арендаторами, но через десять дней у него возникли определенные подозрения касательно подлинной деятельности сестер, и эти подозрения он счел своим долгом изложить в полиции. Монахиням принадлежали старенький ослик и маленькая тележка — и с ними-то новые обитательницы дома номер восемь принялись ежедневно обходить окрестности, прося подаяния, и каждый вечер возвращались домой с добычей: остатками еды и тюками поношенной одежды. А теперь о весьма удивительных фактах, на которых Мюррей основывает свои подозрения. Он утверждает — и Ганнинг подтверждает это, — что в какую бы сторону ни направляли сестры свою тележку, там непременно случалось ограбление или, по меньшей мере, попытка взлома. Неделю назад они отправились в Хорли, где встретили самый теплый прием у одного богатого джентльмена, живущего в доме на отшибе. В ту же ночь в его дом попытались залезть воры, но, на счастье, лай сторожевого пса спугнул грабителей. Есть и другие похожие случаи, вдаваться в которые сейчас нет необходимости. Мюррей предполагает, что за ежедневными передвижениями сестер стоило бы установить тщательное наблюдение, и что полиции следовало бы проявлять повышенную бдительность там, куда благочестивые дамы направляются с утренним визитом. Ганнинг эту идею одобрил и обратился ко мне с просьбой о вашей помощи.

Лавдей закрыла записную книжку.

— Полагаю, Ганнинг встретит меня и сообщит, где именно мне можно остановиться? — осведомилась она.

— Да. Он подсядет в ваше купе на станции Мерстем, что перед Редхиллом, для этого вы должны высунуть в окно руку с утренней газетой. Ганнинг рассчитывает, что вы отправитесь с вокзала Виктория поездом 11.05. Мюррей, насколько я понял, любезно предоставил в распоряжение полиции свой дом, но инспектор считает, что оттуда осуществлять слежку не столь удобно: в маленьком переулке незнакомка непременно привлечет к себе внимание. Поэтому он снял для вас комнатку над мануфактурным магазином, чьи окна выходят непосредственно на интересующий нас двор. В нее ведет отдельный вход, от которого вы получите ключи, так что сможете входить и выходить, когда вам заблагорассудится. Вы будете изображать гувернантку, подыскивающую себе место, а Ганнинг правдоподобия ради пришлет вам несколько писем — якобы от заинтересованных лиц. Он полагает, вам имеет смысл быть там лишь в течение дня, а на ночь вы найдете куда более удобную комнату в загородной гостинице «Лейкерс».

Таковы были инструкции, выданные мистером Дайером мисс Брук.

Одиннадцатичасовой поезд, везущий Лавдей к Суррейским холмам от вокзала Виктория, вырвался из лондонских туманов лишь по ту сторону Перли. Когда же он остановился в Мерстеме, в купе леди-детектива, получив ее условный сигнал, вошел рослый мужчина с военной выправкой и занял сиденье напротив нее. Он представился инспектором Ганнингом, напомнил о предыдущей их встрече, а затем, само собой, перевел разговор на подозрительные обстоятельства, которые нынче им предстояло расследовать.

— Не хотелось бы, чтобы нас с вами видели вместе, — промолвил он. — Меня тут всякий знает намного миль вокруг, и любого, кого заметят в моем обществе, немедленно сочтут моим помощником и обязательно примутся за ним следить. Я прошел пешком от Редхилла до Мерстема, чтобы меня не узнали на платформе в Редхилле, и на полдороге, к величайшей своей досаде, обнаружил, что за мной по пятам следует какой-то разнорабочий, с чемоданчиком инструментов в руках. Однако я смог ускользнуть от него, срезав дорогу по переулку, который, будь мужчина местным, он бы знал не хуже меня. Боже милостивый! — вскричал Ганнинг, внезапно вздрогнув. — Да вот же он, тот самый тип, — все же обхитрил меня и, без сомнения, прекрасно разглядел нас обоих — ведь поезд тут плетется черепашьим шагом. Крайне неудачно, мисс Брук, что вы сидели, повернувшись лицом к окну.

— Ну, отчасти лицо скрывает вуаль, а потом я надену другой плащ, прежде чем он снова увидит меня, — отозвалась Лавдей.

Она сама успела лишь краем глаза заметить высокого и крепко сложенного мужчину, идущего вдоль рельсов. Картуз надвинут на самые глаза, в руке чемоданчик с инструментами.

Ганнинг не скрывал раздражения.

— Мы не станем высаживаться в Редхилле, — объявил он, — а доедем до «Трех мостов» и дождемся обратного поезда из Брайтона — это даст вам возможность попасть в вашу квартиру до наступления ночи. Не хочу, чтобы вас вычислили прежде, чем вы приступите к расследованию.

И они вернулись к беседе о «редхилльских монахинях».

— Сестры называют себя «вне конфессиональными», не знаю, что это значит, — промолвил инспектор, — и утверждают, что не связаны ни с какой определенной религиозной организацией. При этом они посещают то одну церковь, то другую, то вообще никуда ни ходят. Они отказываются называть имя основательницы своей общины, впрочем, никто не вправе требовать от них этого, ибо, как вам известно, дело пока что ограничивается одними лишь подозрениями, и очень может статься, что попытки грабежей, которые якобы происходят сразу же после посещения сестрами того или иного места, — не более чем совпадение. И знаете, хотя мне приходилось слышать, что у людей подчас бывают такие лица — хоть сразу на виселицу отправляй, но до встречи с сестрой Моникой я не думал, что это применимо и к женщинам. Пожалуй, из всех типов гнусных, преступных лиц, кои мне довелось повидать на своем веку, ее лицо — самое гадкое и самое отталкивающее.

Поговорив о монахинях, мистер Ганнинг с мисс Брук перешли к обсуждению наиболее богатых семейств, живущих по соседству.

— Вот карта, которую я специально нарисовал для вас, — промолвил Ганнинг, разворачивая какой-то лист бумаги, — она охватывает район на десять миль вокруг Редхилла, и каждый дом, представляющий для нас интерес, отмечен на ней красными чернилами. А вот еще вдобавок перечень этих домов с моими пометками касательно каждого.

Лавдей с минуту изучала карту, потом переключилась на список.

— Насколько я понимаю, на четыре отмеченных вами дома уже покушались. Впрочем, не думаю, что мне стоит совсем их отбросить, но все же помечу их как «сомнительные»: вы же понимаете, что шайка — а мы, безусловно, имеем дело с шайкой — возможно, рассчитывает как раз на то, что мы обойдем вниманием эти дома. А вот «дом, пустующий в зимние месяцы» я, пожалуй, вычеркну, поскольку это означает, что фамильное серебро и все драгоценности хозяева сдали в банк. О! И вот этот — «отец и четверо сыновей, все силачи и охотники» — я тоже вычеркну, у них ведь наверняка всегда имеется под рукой огнестрельное оружие, не думаю, что взломщикам захочется беспокоить таких людей. Ага! Вот это уже кое-что! Дом, который грабители в своем списке наверняка пометили бы как «весьма заманчивый». Вуттон Холл, недавно сменил владельцев, перестроен, имеет очень запутанную систему коридоров. Ценное фамильное серебро находится в повседневном обиходе, дом остается исключительно на попечении дворецкого. Интересно, неужели хозяин дома всерьез верит, будто «запутанная коридорная система» поможет ему сохранить его сокровища? Да любой уволенный нерадивый слуга за полсоверена нарисует план дома любому желающему! Инспектор, а что означают буквы «Э. О.» на доме в Норт Кейпе?

— Электрическое освещение. Думаю, этот дом тоже можете вычеркнуть. Я лично считаю, что электрический свет одна из надежных защит от воров.

— Да, если не полагаться исключительно на электричество: при определенных обстоятельствах оно может подвести, да еще как. Вижу, этот джентльмен также обладает великолепным столовым и прочим серебром.

— Да. Мистер Джеймсон — человек зажиточный и хорошо известен в округе. Его кубки и канделябры достойны всяческого внимания.

— Это единственный дом в районе, который освещается электричеством?

— Да, к сожалению. Войди электричество в моду, у полиции в долгие зимние ночи было бы куда как меньше забот.

— Уж поверьте, грабители придумали бы, как с этим бороться, — в наши дни они многого достигли. Уже не грабят, как пятьдесят лет назад, выходя на дорогу с дубинками и пистолетами, а планируют, обдумывают и действуют весьма изобретательно, пускают в ход воображение и незаурядные артистические способности. Кстати, мне нередко приходило в голову: все эти популярные детективные рассказы, на которые в наши дни такой большой спрос, могут быть использованы преступниками.

На «Трех мостах» пришлось так долго ждать обратного поезда, что в Редхилл Лавдей вернулась уже затемно. Инспектор не стал ее провожать, а вышел на предыдущей станции. Она сразу отослала саквояж в гостиницу Лейкера, где забронировала себе номер телеграммой с вокзала Виктория. И, не отягощенная багажом, тихонько покинула станцию Редхилл и устремилась прямехонько к мануфактурному магазину на Лондонской дороге. Благодаря подробным указаниям инспектора найти лавку оказалось нетрудно.

Пока мисс Брук шла, на улицах сонного маленького городка загорались фонари, а к тому моменту, как она свернула на Лондонскую дорогу, по обеим сторонам дороги лавочники вовсю уже зажигали огни в витринах. Через несколько ярдов темный проем между освещенными магазинами указал Лавдей, что здесь уходит в сторону от оживленных улиц переулок Пейвд-корт. Боковая дверь одной из лавчонок на его углу могла быть удобным наблюдательным постом, оттуда можно было осмотреться по сторонам, не будучи на виду, и там-то, съежившись в тени, мисс Брук укрылась, дабы составить представление о маленьком переулке и его обитателях. Тупичок оказался именно таков, как описывал инспектор, — скопище домишек на четыре комнаты, причем больше половины из них пустовало. Номера седьмой и восьмой, располагавшиеся в самом начале переулка, имели вид чуть менее запущенный, нежели остальные. Номер седьмой тонул в кромешной тьме, а в верхнем окошке номера восьмого светилось что-то вроде ночника, из чего Лавдей заключила, что там, возможно, расположена комната, отведенная под спальню маленьких сирот- калек.

Пока она так стояла, обозревая дом подозрительной общины, в поле зрения показались и сами монахини, по крайней мере, две из них, с тележкой и подопечными. Это была странная маленькая процессия. Одна сестра, в длинном глухом платье из темно-синей саржи, вела под уздцы ослика; вторая в таком же одеянии шла рядом с низенькой повозкой, где сидели двое детишек самого болезненного вида. Монахини явно возвращались из очередного долгого странствования по окрестностям, хотя час уже был слишком поздний, чтобы малолетним калекам бродить по улицам, — возможно, правда, задержка объяснялась тем, что сестры просто заплутали на обратном пути.

Когда они проходили под газовым фонарем на углу, Лавдей успела немного разглядеть их лица. Помня описание инспектора Ганнинга, она без труда опознала в той, что повыше и постарше, сестру Монику и призналась себе, что никогда еще не видела лица столь отталкивающего и уродливого. Тем более разительный контраст с этой устрашающей внешностью представляла младшая монашка. Мисс Брук видела ее лишь мельком, но и самого беглого взгляда хватило, чтобы в памяти запечатлелось лицо необычайно печальное и прекрасное.

Когда ослик остановился на углу улицы, Лавдей услышала, как один из маленьких калек обратился к печальной девушке, назвав ее сестрой Анной, — мальчик жалобно спрашивал, когда же им дадут поесть.

— Сейчас, уже скоро, — ответила сестра Анна, вынула, как показалось Лавдей, очень бережно, малыша из повозки и, посадив его на плечи, понесла к двери восьмого номера, которая при их приближении немедленно отворилась. Вторая сестра проделала то же самое с другим ребенком, затем обе они вернулись, выгрузили из повозки множество свертков и корзинок, после чего повели старенького ослика вниз по улице — вероятно, в расположенную неподалеку конюшню, принадлежавшую уличному торговцу.

Какой-то велосипедист поздоровался с сестрами, соскочил с велосипеда на углу переулка и повел его по мостовой к двери дома номер семь. Открыв ее ключом и толкая велосипед перед собой, он скрылся внутри.

Мисс Брук предположила, что это и есть тот самый Джон Мюррей, о котором ей рассказывали. Когда он проходил мимо, она сумела рассмотреть его — это был темноволосый и довольно благообразный мужчина лет пятидесяти.

Поздравив себя с тем, что ей повезло за столь короткий срок увидеть так много, Лавдей вышла из своего укромного уголка и направилась к магазинчику по другую сторону улицы.

Найти его оказалось легко. Над входом была вывеска с именем Голайтли, и красовались изображения всевозможных товаров, призванных целиком и полностью удовлетворить потребности слуг и прочих представителей низших слоев общества. Витрину рассматривал какой-то высокий здоровяк. Нога Лавдей уже ступила на порог отдельного входа для хозяев, а рука легла на ручку дверного молотка, когда мужчина вдруг обернулся, и она узнала в нем того самого рабочего, что так встревожил мистера Ганнинга. Правда, теперь голову мужчины украшал котелок, а не картуз, а в руках не было чемоданчика с инструментами, но всякий, наделенный таким, же цепким и зорким взглядом, как Мисс Брук, мгновенно узнал бы по посадке головы и развороту плеч человека со станции. Не дав ей времени более подробно рассмотреть его, незнакомец быстро повернулся и пошел прочь. Теперь задача Лавдей усложнилась. По сути дела, засаду ее раскрыли, ибо не оставалось никаких сомнений: пока сама она стояла, наблюдая за сестрами, этот мужчина тайком наблюдал за ней.

Миссис Голайтли оказалась особой учтивой и предупредительной. Она проводила Лавдей в комнату над магазином и принесла письма, которые инспектор Ганнинг любезно отправлял мисс Брук в течение дня. Она выдала гостье перо и чернила, а затем, по дополнительной просьбе, налила ей крепкого кофе, заметив при этом, что от него «даже вечный соня всю зиму глаз бы не сомкнул».

Пока услужливая хозяйка хлопотала в комнате, Лавдей успела задать несколько вопросов по поводу обосновавшейся через двор общины. Однако миссис Голайтли не рассказала ничего такого, чего мисс Брук уже, и сама не знала, разве только то, что сестры обычно выходят ровно в одиннадцать утра, а до того часа их на улице ни разу не видели.

Дежурство Лавдей в тот вечер оказалось совершенно бесплодным. Хотя молодая женщина и просидела почти до полуночи, выключив лампу и вперив взор в дома номер семь и номер восемь, бодрствование ее никак не было вознаграждено — ни одна дверь, ни на миг не приотворилась. В обоих домах огоньки переместились с первого этажа наверх, а потом, часов в девять-десять, исчезли вовсе, и — никаких признаков жизни. Все эти долгие часы перед мысленным взором Мисс Брук снова и снова вставало, точно каким-то образом отпечатавшееся в воображении, прекрасное и грустное лицо сестры Анны.

Отчего лицо это преследовало ее, Лавдей и сама не могла понять.

«На нем начертано горестное прошлое и горестное будущее, сливающиеся в одну сплошную безнадежность, — сказала она сама себе. — Это лицо Андромеды! Оно словно бы говорит: „Вот она я — прикованная к скале, беспомощная и утратившая надежду“».

Когда Мисс Брук возвращалась по темным улицам к своей гостинице, часы на церкви пробили полночь. Под железнодорожным мостом, за которым начиналась сельская дорога, мисс Брук уловила вдруг в отдалении эхо чьих-то шагов. Они утихали, когда она останавливалась, и снова слышались, когда она трогалась с места — и, хотя кромешная тьма под аркой не позволяла молодой женщине увидеть того, кто шел за ней по пятам, она знала: за ней следят.

Следующее утро выдалось морозным и ясным. За ранним завтраком около семи утра мисс Брук изучила карту и список окрестных домов, а затем быстрым шагом направилась по проселочной дороге. В Лондоне, без сомнения, улицы в этот час тонули в желтом тумане; здесь же яркое солнце весело проглядывало сквозь голые ветви деревьев и прозрачные живые изгороди, высвечивало тысячи морозных иголок, превращая простую щебенчатую дорогу в подмостки, достойные самой королевы Титании и ее волшебной свиты.

Лавдей шагала прочь от города по дороге, что вилась по холму, уводя к деревушке под названием Нортфилд. Несмотря на ранний час, на проселочной дороге мисс Брук была не одна. Упряжка тяжеловозов неторопливо брела по дороге. Какой-то молодой человек проворно катил на велосипеде в горку. Поравнявшись с молодой женщиной, он в упор поглядел на нее, а затем сбавил скорость, спрыгнул с седла и подождал молодую женщину на верху холма.

— Доброе утро, мисс Брук, — поздоровался он, приподнимая шляпу, когда Лавдей поравнялась с ним. — Не уделите ли мне пять минут? Мне надо с вами поговорить.

Молодой человек не был похож на джельтмена. Довольно симпатичный парень лет двадцати двух, с открытым румяным лицом, одетый как обычно одеваются велосипедисты. Из-под сдвинутой на затылок кепки выбивались густые русые кудри, и, глядя на него, Лавдей невольно подумала: как славно смотрелся бы он во главе отряда кавалеристов, отдавая приказ к атаке.

Молодой человек подвел велосипед к краю тропинки.

— Вы находитесь в более выгодном положении, нежели я, — промолвила молодая женщина, — поскольку я не имею ни малейшего понятия, кто вы такой.

— Да, — согласился он, — вы меня знать никак не можете, хотя я вас знаю. Я родом из северных краев, а месяц назад мне довелось присутствовать на суде над мистером Крейвеном из Тройт Хилла, меня отправила туда репортером одна из местных газет. Пока вы давали показания, я так хорошо вас запомнил, что узнал бы где угодно, из тысячи других.

— И зовут вас…

— Джордж Уайт, из Гренфелла. Мой отец — совладелец одной из ньюкаслских газет. Я и сам немного балуюсь сочинительством, иногда выступаю как репортер, иногда передовицы кропаю.

Он покосился на боковой карман, откуда выглядывал маленький томик стихов Теннисона.

До сих пор все, изложенное молодым человеком, особых комментариев не требовало, так что Лавдей ограничилась коротким:

— В самом деле?

Между тем Джордж Уайт вернулся к теме, явно поглощавшей все его мысли.

— У меня есть особые причины радоваться, что встретил вас, мисс Брук. Я оказался в ужасно затруднительном положении, и, сдается мне, вы — единственная на всем белом свете, кто может мне помочь.

— Весьма сомневаюсь, что способна помочь кому-либо выпутаться из неприятностей, ибо, насколько могу судить по собственному опыту, неприятности столь же неотделимы от жизни человека, как кожа от тела.

— Ах, в моем случае это не так! — пылко возразил Уайт. На миг он умолк, а затем, словно во внезапном порыве, разом вывалил на слушательницу все свои печали. Оказывается, в прошлом году он обручился с юной девушкой, до недавнего времени исполнявшей обязанности гувернантки в большом доме в предместьях Редхилла.

— Не соблаговолите ли уточнить в каком именно? — прервала его Лавди.

— Конечно. В Вуттон Холле, а возлюбленную мою зовут Энни Ли. И пусть кто угодно узнает об этом, мне все равно! — крикнул он, запрокинув голову назад, словно рад был объявить сию весть всему миру. — Матушка Энни, — продолжал он, — скончалась, когда та была еще совсем крошкой, и мы оба считали, что и отец ее тоже много лет как умер, и вдруг внезапно, недели две тому назад, ей стало известно, что он не погиб, а отбывал срок в Портленде за какое-то давнее преступление.

— А вы не знаете, откуда ей стало это известно?

— Понятия не имею. Знаю только, что я внезапно получил от нее письмо, в котором она уведомляла меня об этом и отменяла нашу помолвку. Я разорвал письмо в клочья и написал в ответ, что не позволю чему бы то ни было встать между нами и женюсь на ней хоть завтра, если она согласна выйти за меня. Но Энни не ответила, а вместо того я получил несколько строк от миссис Коупленд, владелицы Вуттон Холла, где говорилось, что Энни уволилась и вступила в какое-то монашенское сестричество и что она, миссис Коупленд, обещала Энни никому не открывать ни названия, ни местонахождения этой общины.

— И вы полагаете, я способна сделать то, чего поклялась не делать миссис Коупленд?

— Именно, мисс Брук! — с энтузиазмом вскричал молодой человек. — Вы же просто чудеса творите — это всем известно. Такое впечатление, будто когда надо что-то выяснить, вам стоит только появиться на сцене, оглядеться по сторонам — и в момент все становится ясным как божий день.

— Увы, я никак не могу притязать на такие чудотворные способности. Впрочем, в вашем случае никаких особых талантов не требуется. Сдается мне, я уже вышла на след мисс Энни Ли.

— Мисс Брук!

— Разумеется, я не могу утверждать это со всей определенностью, но ваше дело вы вполне можете уладить сами — причем уладить таким образом, что еще и мне окажете огромную услугу.

— Буду в высшей степени рад оказаться вам хоть в чем-то полезным! — вскричал Уайт с прежним пылом.

— Благодарю вас. Позвольте, я объясню, в чем дело. Я специально приехала сюда, чтобы проследить за действиями сестер монахинь, состоящих в некой общине и навлекших на себя подозрения полиции. Так вот, я обнаружила, что сама оказалась под пристальным наблюдением — возможно, сообщников этих сестер — и что если я не перепоручу эту работу какому-нибудь своему человеку, то могу с тем же успехом немедленно возвращаться восвояси.

— Ага! Вижу, вы хотите, чтобы этим человеком был я.

— Именно. Я должна как можно подробнее отслеживать все перемещения сестер и поэтому хочу, чтобы вы отправились в снятую мной комнату в Редхилле, заняли наблюдательный пост у окна и слали бы сообщения мне в гостиницу, где я буду сидеть взаперти с утра до вечера: это единственный способ сбить с толку моих назойливых соглядатаев. Так вот, сделав это для меня, тем самым вы и себе окажете добрую услугу, ибо я почти не сомневаюсь, что под синим саржевым капюшоном одной из сестер вы обнаружите хорошенькое личико мисс Энни Ли.

Ведя этот разговор, они продолжали идти, пока не остановились на вершине холма у начала одной-единственной узкой улочки, из которой и состояла вся деревня Нортфилд.

Слева от них находились сельская школа и домик учителя, а почти напротив, на другой стороне улицы, под сенью вязов раскинулся деревенский пруд. За прудом была дорога, по обеим сторонам которой тянулись два ряда крошечных домиков с квадратиками садов спереди. На одном из домиков висела яркая вывеска «Почта и телеграф».

— Ну, а теперь, поскольку мы снова среди людей, — сказала Лавдей, — нам лучше расстаться. Негоже, чтобы нас с вами видели вместе, не то мои шпионы перенесут внимание с меня на вас и мне придется искать другого помощника. Лучше не мешкая отправляйтесь на велосипеде в Редхилл, а я, не торопясь, вернусь в гостиницу. К часу приходите ко мне туда и сообщите об успехах. Пока не могу сказать ничего определенного насчет вознаграждения, но если вы точно выполните все мои распоряжения, ваши услуги будут оплачены мной и моими работодателями.

Оставалось обговорить еще кое-какие подробности. Уайт, по его словам, успел провести в этих краях всего лишь один день, так что ему нужно было объяснить, где что находится. Лавдей посоветовала молодому человеку не пользоваться отдельным хозяйским входом, чтобы не привлекать к себе внимания, а пройти через магазин, как обычный покупатель, а потом объяснить все миссис Голайтли, которая наверняка окажется за прилавком. Назваться надо братом мисс Смит, снявшей у нее комнату, и попросить позволения пройти к сестре в комнату, поскольку она послала вас прочесть пришедшие ей письма и ответить на них.

— Покажите ей вот этот ключ от боковой двери, — велела Лавдей, — он будет вашим поручительством, и скажите, что вы не сочли возможным воспользоваться им, не уведомив ее.

Молодой человек взял ключ и хотел было спрятать его в карман жилета, но, обнаружив, что место занято, переложил его в боковой карман куртки.

Мисс Брук внимательно наблюдала за ним.

— У вас превосходный велосипед, — заметила она, когда молодой человек снова сел на него, — и, надеюсь, он пригодится вам, чтобы проследить за передвижениями сестер монахинь по округе. Уверена, в час дня, когда вы принесете первый отчет, вам будет что рассказать.

Уайт снова рассыпался в благодарностях и наконец, приподняв перед дамой шляпу, быстро укатил прочь.

Лавдей смотрела ему вслед, пока он не скрылся из виду, а потом, вопреки выраженному в недавнем разговоре намерению вернуться «не торопясь» в гостиницу, направилась по деревенской улице в противоположную сторону.

Это была чудесная деревушка. Нарядные круглощекие дети, направлявшиеся в школу, застенчиво приветствовали молодую женщину поклонами и реверансами, девочки при этом накручивали на палец упругие локоны; каждый домик выглядел воплощением чистоты и аккуратности, и сады, несмотря на глубокую осень, изобиловали поздними хризантемами и ранним морозником.

В конце деревни Лавдей неожиданно оказалась перед большим красивым особняком из красного кирпича. Он был обращен фасадом к дороге, а позади него начинался большой ухоженный парк. Справа за домом виднелось какое-то строение — по всей видимости, вместительная и удобная конюшня. К ней примыкала, вероятно, с недавних пор, низкая пристройка из красного кирпича.

Эта пристройка очень заинтересовала сыщицу.

— Скажите, этот дом, случайно, не Норт Кейп? — спросила она садовника, проходившего мимо с лопатой и мотыгой в руках.

Тот ответил утвердительно, и молодая женщина задала следующий вопрос: не может ли он сказать, что это за маленькая пристройка рядом с домом — выглядит она как помпезный коровник — так что же это такое? Лицо садовника просветлело, он будто только и ждал этого вопроса. Садовник объяснил, что это — электростанция, где вырабатывается электричество, которое освещает Норт Кейп.

С особой гордостью — словно это было его личной заслугой — он отметил тот факт, что Норт Кейп на всю округу один-единственный дом с таким освещением.

— Провода, идущие к дому, проложены под землей? — осведомилась Лавдей, тщетно поискав их взглядом.

Садовник восторженно во всех деталях объяснил и это. Он сам помогал прокладывать два провода — по одному идет положительный заряд, а по-другому отрицательный, — они проложены на глубине трех футов под землей, в коробах, залитых пеком. На электростанции провода подключаются к лейденским банкам, где электричество накапливается, и, пройдя под землей, попадают в особняк сквозь отверстие в полу в западной части здания.

Мисс Брук внимательно выслушала все эти объяснения, а потом подробно и неторопливо оглядела дом и все вокруг него. Покончив с осмотром, она повернула обратно и снова прошла через деревню, ненадолго задержавшись у «Почты и телеграфа», чтобы отправить телеграмму инспектору. Телеграмма была шифрованная и содержала следующий текст: «Сегодня полагайтесь на аптекаря и угольщика».

Затем Лавдей ускорила шаг и примерно через три четверти часа вернулась в гостиницу.

Там было оживленней, чем ранним утром, когда мисс Брук выходила оттуда.

В паре миль от гостиницы нынче происходила встреча «Суррейских холостяков», и у входа в нее слонялось немало молодых людей, обсуждавших шансы на удачную охоту после ночного заморозка. Лавдей неспешно пробралась сквозь толпу — при этом ни один человек не избежал внимательного, изучающего взгляда ее зорких глаз. Нет, тут подозревать было некого — все до единого являлись теми, кем и казались: громогласными любителями охоты, привыкшими день-деньской не покидать седла.

Но — взор молодой женщины скользнул со двора гостиницы к противоположной стороне дороги — что там за старичок с садовым ножом у живой изгороди? Мелкие и тонкие черты лица, сутулый, в шляпе с широкими, загнутыми вниз полями? Не слишком ли опрометчиво было бы считать, что шпионы убрались восвояси, предоставив ей свободу действий?

Мисс Брук поднялась к себе. Ее номер располагался на втором этаже, и из окон хорошо было видно дорогу. Встав поодаль и чуть в стороне от окна, так, чтобы ее не могли увидеть снаружи, Лавдей долго и очень внимательно разглядывала человека у изгороди. И чем дольше глядела, тем больше убеждалась: он занят вовсе не той работой, какую можно было предположить, судя по садовому ножу. Изгородь мнимый садовник обрезал кое-как, а вооружившись мощным биноклем, молодая женщина перехватила вороватые взгляды «садовника», брошенные из-под шляпы в сторону ее окна.

Не оставалось никаких сомнений: за всеми ее действиями ведется пристальная слежка. А между тем Лавдей было крайне важно сегодня же пообщаться с инспектором Ганнингом, но как? — вот вопрос.

И Мисс Брук ответила на него самым неожиданным образом. Она открыла ставни, раздвинула занавески и уселась за маленьким столиком у подоконника на самом виду. Потом вытащила из сумочки походную чернильницу, стопку писем и принялась быстро писать.

Уайт, явившийся часа через полтора, чтобы дать Лавдей отчет, застал ее все перед тем же окном, однако уже не с письменными принадлежностями, а с иголкой и ниткой — молодая женщина штопала перчатки.

— Завтра утром я первым же поездом возвращаюсь в Лондон, — сказала она, когда он вошел, — а с этими несчастными перчатками работы не оберешься. Ну, давайте, рассказывайте.

Уайт, похоже, находился в приподнятом состоянии духа.

— Я видел ее, — вскричал он, — мою Энни! Они заполучили ее, эти жуткие сестры, но им ее не удержать, нет, пусть даже мне придется освобождать ее силой!

— Что ж, теперь вы знаете, где она, так что вам и решать, как ее оттуда вытащить, — промолвила Лавди. — Надеюсь все же, вы не нарушили данное мне слово и не выдали себя, попытавшись заговорить с нею — в этом случае мне придется искать себе нового помощника.

— Помилосердствуйте, мисс Брук! — вознегодовал Уайт. — Я свято исполнил свое обещание, хотя мне и нелегко было видеть, как Энни возится там с этими детьми, сажает их в тележку, а самому даже словца ей не сказать, даже рукой не махнуть.

— Значит, сегодня она отправилась с тележкой?

— Нет, только укрыла ребятишек одеялом и подоткнула его, а сама ушла назад в дом. С ними отправились две старые сестры, страшные, как смертный грех. Я следил из окна, как они дотащились до угла и скрылись из виду. После чего я спустился по лестнице, в мгновение ока сел на велосипед, пустился вдогонку и часа полтора за ними следил.

— И куда они держали путь сегодня?

— В Вуттон Холл.

— Ага, так я и думала.

— Как вы и думали? — изумился Уйат.

— Да, я совсем забыла, вы же не знаете, в чем подозревают сестер, и почему я считаю, что Вуттон Холл в это время года имеет в их глазах особую привлекательность.

Уайт удивленно глядел на нее.

— Мисс Брук, — наконец произнес он изменившимся голосом, — в чем бы ни подозревали этих сестер, готов жизнью поклясться — моя Энни ни в каких гнусностях не замешана.

— О да, конечно. Более чем вероятно, что вашу Энни обманом завлекли в общину, ее просто взяли для прикрытия — как этих маленьких калек сироток.

Она открыла ставни, раздвинула занавески и уселась за маленьким столиком у подоконника на самом виду.

— Вот именно! — возбужденно вскричал Уайт. — Так я и подумал, когда вы заговорили о них, а в противном случае, уж будьте уверены…

— Они получили что-нибудь в Вуттон Холле? — перебила его Лавдей.

— Да. Одна монахиня осталась за воротами караулить тележку, а вторая в одиночестве отправилась в дом. Провела там, наверное, с четверть часа, а когда вернулась, за ней следом шел слуга с каким-то узлом и корзиной.

— Ага! Не сомневаюсь, они увезли с собой еще что-то, кроме старой одежды и остатков еды.

Уайт стоял перед Лавдей, не сводя с нее серьезного, пристального взгляда.

— Мисс Брук, — произнес он столь же серьезным тоном, — как вы думаете, зачем эти женщины ходили сегодня утром в Вуттон Холл?

— Мистер Уайт, если бы я желала помочь шайке грабителей нынче ночью проникнуть в Вуттон Холл, не думаете ли вы, что мне было бы крайне интересно узнать, что хозяин дома в отъезде, а двое слуг-мужчин, ночующих в доме, недавно уволились и замены им пока еще не нашли; а кроме того, что собак никогда не спускают на ночь с цепи и привязаны они не на той стороне дома, где находится буфетная? Все эти подробности я узнала прямо здесь, в гостинице, не вставая с кресла, и, должна отметить, они, скорее всего, правдивы. С другой стороны, будь я профессиональным взломщиком, я бы не удовлетворилась «возможно правдивой» информацией, а послала бы сообщников проверить ее.

Уайт скрестил руки на груди.

— И что вы намерены предпринять? — спросил он отрывисто.

Лавдей посмотрела ему в лицо.

— Как можно скорее связаться с полицией, — отвечала она, — и я была бы крайне признательна, если бы вы незамедлительно доставили мою записку инспектору Ганнингу в Рейгет.

— А что станется с Энни?

— Не думаю, что вам стоит тревожиться на ее счет. Не сомневаюсь, когда следствию станут известны обстоятельства ее вступления в сестричество, обнаружится, что она была обманута, впрочем, как и хозяин дома номер восемь, Джон Мюррей, который столь опрометчиво предоставил кров этим сестрам. Помните, Энни может рассчитывать на то, что миссис Коупленд скажет словцо-другое в защиту ее честного имени.

Уайт некоторое время стоял молча.

— И какую записку я должен отнести от вас инспектору? — осведомился он наконец.

— Если хотите, можете прочесть ее, — ответила Лавдей, достала из ящичка с письменными принадлежностями почтовую открытку и написала карандашом следующее:

«Вуттон Холлу грозит опасность — сосредоточьте на нем внимание.

Л.Б.»

Уайт заглядывал ей через плечо, пока она писала, на его красивом лице было начертано любопытство.

— Да, я доставлю письмо, даю слово, но вам передавать ответа не стану. Не хочу больше шпионить для вас — мне это занятие не по душе. Честные, прямые дела надо так и делать — честно и прямо, именно такой — и никакой иной путь — я изберу, чтобы вытащить мою Энни из этого логова.

Лавдей запечатала записку, Уайт взял ее и вышел из комнаты.

Сыщица из окна наблюдала, как он садится на велосипед. Померещилось ли ей, или, выезжая со двора, молодой человек и правда украдкой обменялся с садовником у изгороди быстрым взглядом?

Судя по всему, молодая женщина твердо вознамерилась облегчить работу своему соглядатаю. Короткий зимний день уже подходил к концу, и в комнате стало слишком темно, чтобы можно было что-то разглядеть снаружи. Лавдей зажгла свисавшую с потолка газовую лампу и, не закрывая ни занавесок, ни ставней, заняла прежнее место у окна, разложила перед собой письменные принадлежности и принялась за составление длинного детального отчета шефу в Линч Корт.

Примерно полчаса спустя, как бы невзначай бросив взгляд на противоположную сторону дороги, Мисс Брук увидела, что садовник исчез, зато у изгороди, которой его нож не нанес сколь-либо заметного урона, сидят и жуют хлеб с сыром двое бродяг самой неприглядной наружности. Судя по всему, противник не собирался упускать ее из виду, покуда она остается в Редхилле.

Тем временем Уайт доставил записку Лавдей инспектору в Рейгет и укатил назад на своем велосипеде.

Ганнинг с непроницаемым лицом прочитал послание, затем подошел к камину и поднес открытку насколько возможно близко к прутьям решетки, чтобы при этом не подпалить ее.

— Утром я получил от мисс Брук телеграмму, — пояснил он своему помощнику, — где говорится, чтобы я полагался на аптекаря и угольщика — это, разумеется, означало, что она напишет мне невидимыми чернилами. Не сомневаюсь, сообщение насчет Вуттон Холла написано лишь для отвода глаз… Так! Посмотрим! Он отстранил от огня открытку, на которой проступило подлинное письмо Лавдей, написанное четкими крупными буквами между строк фальшивого письма. Вот что там значилось:

«Сегодня будет совершено нападение на Норт Кейп. Шайка отчаянная — будьте готовы к схватке. Превыше всего охраняйте электростанцию. И не пытайтесь связаться со мной — за мной так бдительно следят, что любая попытка может начисто загубить ваши шансы схватить негодяев.

Л. Б.»

Той же ночью, когда за Рейгет Хилл зашла луна, у Норт Кейпа разыгралась драматическая сцена. «Суррей газетт» на следующий день описала произошедшее под заголовком «Отчаянная схватка с грабителями».

«Минувшей ночью Норт Кейп, особняк мистера Джеймсона, стал полем сражения между полицией и отчаянной шайкой грабителей, как известно, Норт Кейп освещается электричеством. Четверо злоумышленников разделились на две группы — двоим было велено идти грабить дом, двое остались у электростанции, на которой вырабатывается электричество, чтобы, если понадобится, по условному сигналу отсоединить провода и, повергнув обитателей дома в темноту и смятение, дать возможность грабителям сбежать. Однако мистер Джеймсон заранее получил предупреждение от полиции о готовящемся нападении и вместе со своими двумя сыновьями, хорошенько вооружившись и выключив свет, засел в холле, поджидая воров. полицейские тоже заняли свои места — кто в конюшне, кто в хозяйственных постройках, кто вдоль ограды поместья.

Преступники заранее выяснили местоположение буфетной, где в сейфе хранится фамильное серебро, и проникли в дом по приставной лестнице. Однако не успели злоумышленники влезть туда, как полицейские, выскочив из укрытий, вскарабкались на лестницу вслед за ними, тем самым перекрыв им путь к отступлению. Мистер Джеймсон и два его сына в тот же момент атаковали воров, выскочив им наперерез; грабители, оказавшись в меньшинстве, сопротивлялись недолго. Основная борьба развернулась на электростанции. едва появившись, воры на глазах укрывшейся в засаде полиции взломали дверь фомками, и когда одному из взятых в доме злоумышленников удалось подать свистком сигнал тревоги, дежурившие двое грабителей ринулись внутрь дома, чтобы отсоединить провода, в этот момент вмешалась полиция. Завязалась драка, и если бы не своевременная поддержка мистера Джеймсона и его сыновей, которым пришла в голову счастливая мысль, что они могут быть там полезны, одному из грабителей, отличающемуся могучим телосложением, скорее всего, удалось бы бежать.

Арестованных зовут Джон Мюррей, Артур и Джордж Ли (это отец и сын), у четвертого же задержанного имен столько, что понять, какое из них настоящее, весьма затруднительно. Ограбление было искусно и тщательно спланировано. по всей видимости, в роли главаря выступал старший Ли, недавно освободившийся после отбытия срока за аналогичное преступление. У него есть сын и дочь, которым друзья в свое время помогли найти хорошие места: сын работал электриком в Лондоне, дочь — гувернанткой в Вуттон Холле. Освободившись из Портленда, Ли вознамерился найти своих детей и направить их на тот же губительный путь. Первым делом он наведался в Вуттон Холл и попытался заставить свою дочь помочь ему ограбить дом. Это так напугало девушку, что она бросила свою работу и вступила в недавно обосновавшуюся в округе религиозную общину. Тогда мысли Ли приняли иное направление. Он уговорил сына, у которого были отложены небольшие сбережения, оставить работу в Лондоне и стать его сообщником. Молодой человек отличается приятной наружностью, но, судя по всему, обладает всеми задатками закоренелого преступника. Он был знаком с Джоном Мюрреем, дела у которого, по слухам, в это время шли из рук вон плохо. Мюррей — владелец дома, снятого сестричеством, в которое вступила Мисс Ли, и, судя по всему, трем негодяям пришла в голову мысль, что эту общину, прошлое которой весьма загадочно, можно использовать, чтобы отвлечь внимание полиции от них и того конкретного дома, который они замыслили ограбить.

С этой целью Мюррей обратился в полицию с просьбой установить наблюдение за сестрами и, чтобы его подозрения выглядели убедительней, вместе со своими сообщниками изобразил попытки ограбить дома, в которых сестры просили подаяния, Остается лишь поздравить нашу доблестную полицию с тем, что хитроумный план преступников с самого начала был успешно раскрыт, в чем главная заслуга принадлежит инспектору Ганнингу и его умелым помощникам. проявившим во всем этом деле похвальную бдительность и быстроту действий.»

Лавдей читала эту заметку вслух, грея ноги на каминной решетке в конторе на Линч Корт.

— Что ж, все верно, — промолвила она, откладывая газету.

— Но хотелось бы знать больше, — сказал мистер Дайер. — И в первую очередь что заставило вас снять подозрения со злополучных монахинь?

— То, как они обращались с детьми, — без колебаний отозвалась Лавдей. — Мне не раз доводилось видеть, как преступницы обращаются с детьми, и я замечала, что хотя порой — пусть и редко — они проявляют к ним своеобразную грубоватую доброту, но на настоящую нежность не способны. Должна признать, сестра Моника отнюдь не радует глаз, но было что-то невыразимо трогательное в том, как она вынула маленького калеку из тележки, положила его тонкую ручку себе на шею и понесла его в дом. Кстати, хотелось бы мне спросить какого-нибудь скорого на выводы физиогномиста, как бы он в данном случае расценивал несомненную уродливость черт сестры Моники в противоположность столь же несомненной привлекательности младшего Ли.

— И еще вопрос, — продолжил мистер Дайер, не обращая внимания на отступление Мисс Брук от главной темы, — почему вы начали подозревать Джона Мюррея?

— Это случилось не сразу, хотя мне с самого начала показалось странным, что он так стремится выполнить за полицию ее работу. Увидев Мюррея в первый и единственный раз, я успела обратить внимание на одну деталь: он на своем велосипеде явно угодил в какую-то аварию — на стекле фонаря в правом верхнем углу виднелась характерная звездочка, на самом фонаре с той же стороны была вмятина и не хватало крючка, так что фонарь крепился к велосипеду обрывком электрического провода. На следующее утро по пути к Нортфилду ко мне обратился молодой человек на том же самом велосипеде — ни тени сомнения: звездочка на стекле, выбоина, провод — все совпадало.

— Ага, это была важная улика, и она заставила вас немедленно углядеть связь между Мюрреем и младшим Ли.

— Вот именно, к тому же это послужило бесспорным доказательством того, что Ли лжет, утверждая, будто в этих краях недавно, что подтверждало мое наблюдение: в его речи нет никакого северного акцента. Впрочем, в его манерах и поведении хватало и других весьма подозрительных неувязок. К примеру, он выдавал себя за профессионального репортера, а руки у него заскорузлые и огрубелые — типичные руки механика. Он заявил, что питает пристрастие к литературе, однако Теннисон у него в кармане был совершенно новенький, частично с неразрезанными страницами и никоим образом не напоминал зачитанный томик любителя изящной словесности. Ну и наконец, когда он безуспешно пытался спрятать мой ключ в карман жилета, я заметила, что карман был уже занят мотком электрического провода, кончик которого высовывался наружу. Для электрика такой шнур — вещь обычная, Ли мог почти машинально сунуть его в карман, но ни газетчику, ни журналисту провод ни к чему.

— Точно-точно. И без сомнений, этот обрывок электрического шнура навел вас на мысль о единственном доме в округе, который освещается электричеством, а также предположить, что электрик обратит свои таланты именно в этом направлении. А теперь скажите, что на этой стадии расследования заставило вас телеграммой уведомить инспектора Ганнинга об использовании вами невидимых чернил?

— Это была просто-напросто предосторожность, я не стала, бы пускать ее в ход, если бы увидела иные безопасные методы сообщения. Я чувствовала, что меня со всех сторон окружают шпионы, и не могла предсказать, какая возникнет ситуация. Пожалуй, мне не приходилось ранее вести столь сложную игру. Во время нашей прогулки и разговора с молодым человеком на холме мне стало совершенно ясно: чтобы успешно выполнить свою роль, мне необходимо усыпить бдительность шайки и притвориться, будто я попалась в расставленную ими ловушку. Я видела, как упорно меня заставляют обратить внимание на Вуттон Холл. Поэтому я притворилась, что мои подозрения устремлены именно в ту сторону, и позволила злоумышленникам льстить себя надеждой, будто они обвели меня вокруг пальца.

— Ха-ха! Вот это здорово — вы отплатили им той же монетой. Чудесная идея — заставить юного мошенника самого доставить письмо, которое его же вместе с дружками засадит за решетку! А он еще посмеивался в кулак и думал, что вас одурачил. Ха-ха-ха!

И стены конторы задрожали от раскатов смеха мистера Дайера.

— Во всем этом деле мне жалко только бедную сестру Анну, — с состраданием в голосе заметила Лавдей. — И все же надеюсь, учитывая все обстоятельства, что ей будет не так уж плохо в сестричестве, где единственный закон — принципы христианства, а не религиозные истерики.

Месть принцессы

— Вы утверждаете, что молодая, красивая и одинокая девушка, к тому же иностранка, исчезла, как сквозь землю провалилась, — задумчиво произнесла мисс Брук, подводя итог фактам, которые мистер Дайер сообщил ей.

— Тогда, ответьте мне, почему они обратились в полицию только через два дня?

— Миссис Дрюс, леди, у которой Люси Кунье была личным секретарем, — ответил мистер Дайер, — сначала восприняла случившееся очень спокойно, объяснив это эксцентричными манерами Люси. Она была уверена, что девушка напишет ей через день или два. Майор Дрюс, ее сын, джентльмен, приходивший ко мне сегодня утром, находился в это время вдали от дома, в гостях. Сразу по возвращении он подробно все рассказал полиции.

— Скотланд-Ярд, похоже, не воспринял это дело всерьез.

— Да, они не взялись за него. Полиция посоветовала майору Дрюсу передать это дело в мои руки, сказав, что считают это делом частного, а не полицейского расследования.

— Интересно, почему они пришли к такому выводу.

— Думаю, что догадываюсь, хотя, майор, похоже, в недоумении. Кстати, у него была фотография пропавшей девушки, которую он хранил в ящике своего письменного стола. (Думаю, молодой человек был увлечен этой мадмуазель Кунье, несмотря на его помолвку с другой женщиной.) Портрет должен был помочь найти девушку, и майор решил достать его, намереваясь отнести в Скотленд-Ярд. Однако, к его изумлению, фото там не оказалось и, хотя он все тщательно обыскал и дотошно расспросил мать и слуг, но все было напрасно.

Лавдей задумалась на мгновение.

— Ну, конечно, эта фотография, должно быть, была украдена кем-то из домашних. Разумеется, кто-то знает больше, чем говорит, и заинтересован в том, чтобы создавать препятствия на пути поисков девушки. В то же время не исключено, что и преступление могло стать причиной ее исчезновения.

— Сам майор, кажется, уверен, что это преступление, но он очень волнуется и несколько раз сбивался в своих показаниях.

— Что за женщина — мать майора?

— Миссис Дрюс? Она довольно известна в определенных кругах. Ее муж умер около десяти лет назад, после этого она занялась благотворительностью, хоть иногда и безумной: разного рода вечера — театральные, магии и гаданий, музыкальные, для больных и бедных, благотворительная помощь кэбменам и сотни других подобных дел занимают ее внимание. Ее дом является Меккой для различных чудаков. Однако последняя причуда, похоже, превзошла остальные, это проект обращения в христианство «наших сестер на Востоке». Дама выпустила рекламные буклеты, посвященные этой, так называемой миссии Гарема, которая немного похожа на старомодную индийскую миссию Зенана. Эта миссия Гарема собрала вокруг нее несколько турецких и египетских богачей, которые бывают наездами или постоянно проживают в Лондоне, таким образом, кстати, познакомились ее сын, майор Дрюс и принцесса Дуллах-Вейх. Эта принцесса — красавица и богатая наследница, и хотя она турецкого происхождения, но получила европейское воспитание в Каире.

— Что известно о прошлом мадмуазель Кунье?

— Очень немного. Она перешла к миссис Дрюс от некой леди Гвинн, которая привезла ее в Англию из сиротского приюта для дочерей ювелиров и часовщиков, находящегося в Женеве. Леди Гвинн намеревалась сделать ее гувернанткой для своих маленьких детей, но, когда увидела, что красивая внешность девушки привлекла внимание мужа, она передумала и предложила миссис Дрюс привлечь мадемуазель к ведению зарубежной переписки. Госпожа Дрюс взяла юную леди личным секретарем, и, кажется, в целом, была дружелюбна и приветлива с ней. Интересно, была ли принцесса Дуллах-Вейх также приветлива с ней, когда увидела, внимание, оказываемое мадмуазель майором. (Тут Мистер Дайер пожал плечами.) От майора я не получил никаких сведений по этому поводу, несмотря на то, что пытался, вызвать его на откровенность, ведь у принцессы буйный и ревнивый характер. Он же подозревает исключительно некого Хафиза Кассими, сына турецко-египетского банкира. Именно в доме этих Кассими майор впервые встретил принцессу, и утверждает, что она и молодой Кассими похожи друг на друга, как брат и сестра. Он говорит, что этот молодой человек жил в доме его матери и редко отлучался в течение последних трех недель, с тех пор, как принцесса приехала к миссис Дрюс, для того чтобы постигнуть тайны английской семейной жизни. Хафиз Кассими, по словам майора, безумно влюбился в маленькую швейцарку почти с первого взгляда и уделял ей много внимания, и, казалось, между двумя молодыми людьми произошло жаркое объяснение.

— Едва ли, принцесса горячих восточных кровей будет тихим и пассивным зрителем разворачивающейся драмы.

— Что ж, майор, возможно, и не берет в расчёт принцессу. По его словам, молодой Кассими идет напролом, поэтому он просит сосредоточить все внимание на нем. Именно Кассими, по его словам, украл фотографию и вызвал девушку из дома под каким-то предлогом — возможно, даже вывез из страны, поэтому майор предлагает немедленно связаться с полицией в Каире.

— А он не думает, что принцесса могла быть замешана в этом заговоре!

— По-видимому, нет. Думаю, я уже сообщил вам, что мадемуазель не взяла с собой ни багажа, ни сумочки. Ничего, кроме пальто и шляпы, не исчезло из гардероба. Был обыскан письменный стол, вскрыты все ящики, но никаких писем или бумаг, проливающих свет на ее передвижения, не было найдено.

— Когда девушка покинула дом?

— Никто не знает наверняка. Предполагается, что это случилось неделю назад второго числа. Это был день приемов у миссис Дрюс, и поток людей шел и шел, поэтому вряд ли кто-нибудь заметил молодую леди, покидающую дом.

— Полагаю, — сказала Лавдей после минутной паузы, — эта принцесса Дуллах-Вейх имеет что-то вроде предыстории. В Лондоне не часто бывает турецкая принцесса.

— Да, у нее есть история. Девушка только отдаленно связана с нынешней царствующей династией в Турции, но осмелюсь сказать, что принцесса максимально использует это родство. Она сделала совершенно головокружительную карьеру для восточной леди. В раннем возрасте принцесса осталась сиротой и была отправлена под опеку старшего Кассими ее родственниками. Кассими, как отец, так и сын, по-видимому, придерживались европейского воспитания, поэтому ее отвезли в Каир получать образование. Около года назад они «вывели ее в свет» в Лондоне, где она познакомилась с майором Дрюсом. Молодой человек, по-видимому, очень нетерпелив, потому что через шесть недель после этого знакомства было объявлено об их помолвке. Несомненно, это вызвало полное одобрение миссис Дрюс, знавшей об экстравагантных привычках сына и его многочисленных долгах. Должно быть, она понимала, что ему необходима богатая жена. Думаю, их брак был бы заключен в этом сезоне; но, принимая во внимание доброжелательное отношение молодого человека к швейцарской малютке и пыл, с которым он бросился на ее поиски, я должен сказать, что чрезвычайно сомнительно, что они поженятся.

— Сэр, майор Дрюс хочет вас видеть, — внезапно объявил клерк, открывая дверь, ведущую из соседнего кабинета.

— Очень хорошо, пригласите, — сказал мистер Дайер, а затем повернулся к Лавдей.

— Конечно, я говорил с ним о вас, поэтому он очень хочет отвезти вас на прием своей матери сегодня, чтобы вы могли осмотреться и…

Он прервался, вставая и приветствуя майора Дрюса, входящего в комнату.

Это был высокий, красивый молодой человек лет двадцати восьми, щегольски одетый с головы до ног: с напомаженными усами, орхидеей в петлице, легкими перчатками и лакированными сапогами. В его внешности не было ничего, что могло бы подтвердить его заявление г-ну Дайеру, что он «всю ночь не спал, и что еще двадцать четыре часа этого страшного ожидания сведут его в могилу».

Мистер Дайер представился мисс Брук, и она выразила сочувствие майору по поводу исчезновения девушки, заполнявшей все его мысли.

— Я очень доволен вами, — произнес он медленным, мягким тоном, непривычным для слуха. — Моя мать проводит сегодня с половины четвертого до половины шестого прием, и я буду очень рад, если вы позволите мне познакомить вас с нашим домом и со странным составом слуг, работающим у нас.

— Странный состав?

— Да, евреи, турки, еретики и мусульмане — все там, и они все прибывают, а это самое худшее. Каждую неделю свежий импорт из Каира.

— Ах, миссис Дрюс — такая доброжелательная женщина, — вмешался мистер Дайер. — Все народы находят приют в стенах ее дома.

— Ваша мать была такой же сердечной доброжелательной женщиной? — спросил молодой человек, повернувшись к нему. — Нет, хорошо, тогда, благодарите Бога, что это не так, и что вы ничего не знаете по этому поводу. Мисс Брук, — продолжил он, поворачиваясь к Лавдей, — я приехал за вами сюда на двуколке, сейчас уже половина четвертого, и мы в двадцати минутах езды отсюда до Портленд-Плейс. Если вы готовы, я к вашим услугам.

Двуколка майора Дрюса, как и он сам, во всех отношениях была «щегольской», а резиновые шины на колесах позволили поддерживать легкий разговор в течение двадцатиминутной поездки от Линч Корт до Портленд-Плейс. Майор говорил откровенно и непринужденно.

— Моя мать, гордится тем, что она космополит, и сделала нас такими же. Все наши слуги представляют разные национальности: дворецкий — француз, два лакея — итальянцы, горничные, думаю некоторые из них — немки, некоторые ирландки, и не сомневаюсь, что посетив кухню, вы найдете персонал, состоящий частично из скандинавов, частично из жителей островов Южного моря. Другие народности земного шара вы сможете увидеть среди гостей в гостиной.

Лавдей решила прямо спросить:

— Вы уверены, что у мадмуазель Кунье нет друзей в Англии?

— Абсолютно. У нее нет друзей за пределами нашего дома, бедное дитя! Она не раз говорила мне, что одна одинешенька на земле, — он на мгновение прервался, и как бы преодолев себя, добавил. — Но я застрелю его, смиритесь с этим, если ее не найдут в течение еще двадцати четырёх часов. Я лично предпочту сделать это, если его не арестует полиция.

Его лицо побагровело, глаза вспыхнули, но, несмотря на это, голос оставался таким же тихим, медленным и бесстрастным, как будто он говорил не о чем-то серьезном, а о том, чтобы убить куропатку.

Наступила небольшая пауза. Лавдей задала следующий вопрос.

— Мадемуазель католичка или протестантка?

Майор подумав, ответил:

— Не знаю. Мадмуазель иногда посещала небольшую церковь на Саут-Сэвил-стрит — я порой провожал ее до церковной двери, но не могу сказать, католической, протестантской или языческой был этот приход. Но… но вы же не думаете, что эти смешные священники…

— Вот, мы и в Портленде, — прервала его Лавдэй. — Прием миссис Дрюс в разгаре, судя по длинной веренице карет.

— Мисс Брук, — внезапно задумчиво сказал майор, — как мне представить вас? Какую роль вы выберите на сегодня? Вам нужно притвориться, если вы хотите завоевать сердце моей матери. Может сказать, что вы запустили грандиозную схему для доставки очков готтентотам и кафирам? Моя мать сразу поклялась бы вам в вечной дружбе.

— Не надо представлять меня сейчас. Найдите какой-нибудь тихий уголок, где меня не будет видно, а все будут на виду. Позже, когда немного огляжусь, я скажу, нужно ли представлять меня или нет.

— Как я и думал, сегодня днем будет столпотворение, и не ошибся, — сказал майор Дрюс, когда они вместе вошли в дом. — Слышите шипение и кудахтанье позади нас? Это арабский. Вы все время будете в двух шагах от французов и немцев. Сегодня преобладают египтяне. Пока не вижу индейцев Чокто, но, без сомнения, их представители прибудут позже. Войдем через эту боковую дверь и направимся к той большой пальме. Моя мать обязательно сейчас стоит у главного входа. В гостиных было множество народу, и продвижение майора Дрюса, когда он вел Лавдей через толпу, было затруднено пожатиями рук и обменом любезностями с гостями его матери. В конце концов, они достигли большой пальмы, стоящей в китайской кадке, и там, в месте наполовину скрытом из виду изящными ветвями, он поставил стул для мисс Брук.

Из этого спокойного укромного места, когда время от времени толпа расходилась, перед Лавдей открывался прекрасный вид на обе гостиные.

— Не привлекайте внимания ко мне, не стойте рядом, — прошептала она майору.

— Вот «Яго-чудовище», — прошептал он, — видите его? Он разговаривает с красивой женщиной в бледно-зеленой широкополой шляпе со страусовыми перьями. Это — Леди Гвинн. Вон моя мать. Куколка — принцесса сидит в одиночестве на диване, но сейчас вы не видите ее из-за толпы. Я отойду, но если буду нужен, просто кивните мне, и я пойму.

Было легко понять, что привело эту модную толпу к миссис Дрюс сегодня. Каждый приходящий, как только пожимал руки хозяйке, устремлялся к дивану принцессы, и терпеливо ждал, пока появится возможность быть представленным ее Восточному Высочеству.

Лавдей посчитала недостаточным мельком увидеть принцессу, и поэтому все свое внимание уделила г-ну Хафизу Кассими, о котором так бесцеремонно упомянул майор Дрюс. Хафиз был смуглым, благородным мужчиной, со смелыми, черными глазами и губами, которые привычно кривились, а не улыбались, как будто только для того, чтобы показать двойной ряд блестящих белых зубов. Европейское платье, которое он носил, казалось, приносило ему неудобства; и Лавдей подумала, что эти черные глаза и этот двойной ряд белых зубов лучший показатель, чем тюрбан или феска.

От Кассими ее взгляд переместился к миссис Дрюс — высокой, крепкой женщине, одетой в черный бархат. Ее волосы, высоко приподнятые на голове, были то ли седыми, то ли припудренными. Она представляла собой по существу современный продукт современного общества — женщину, которая объединяет в себе трудолюбивого филантропа с модницей. Когда поток гостей начал ослабевать, дама оставила свой пост у двери и вернулась в комнату. Из обрывков разговоров, которые доходили до нее, Лавдей узнала, что с одной стороны, эта энергичная дама организовывала грандиозный благотворительный концерт, а с другой интересовалась большим балом, который вскоре должен был быть дан офицерами полка ее сына.

Это был жаркий июньский день. Несмотря на закрытые жалюзи и открытые окна, было душно. Дворецкий, маленький темнокожий худенький француз, пробрался сквозь толпу к окну около мисс Брук, чтобы посмотреть, можно ли еще что- то открыть для притока воздуха.

Майор Дрюс последовал за ним, подойдя к Лавдей.

— Может, пройдете в соседнюю комнату и выпьете чаю? Уверен, что вы здесь задыхаетесь, — начал он, затем добавил тише. — Надеюсь, вы следили за Чудовищем. Вы когда-нибудь видели в своей жизни более отвратительное животное?

— Не хочу чаю, спасибо, но буду рада, если вы велите своему слуге принести мне стакан воды. Да, я изучала мистера Кассими, и должна признать, что мне не нравится его улыбка.

Дворецкий принес воду. Майор, к его большому раздражению, был отвлечен одновременно двумя дамами, одна желала узнать есть ли известия о мадмуазель Кунье, другая был ли выбран уважаемый президент миссии Гарема.

Вскоре после шести поток посетителей стал редеть, и их движение к принцессе прекратилось. Теперь Лавдей могла полностью рассмотреть ее.

Полулежа на диване, принцесса являла собой поразительную картину. За ней стояли белая и темнокожая египетские девушки. Более неудачное прозвище, чем «Куколка», едва ли могло быть найдено майором для этой восточной красавицы, с ее оливковым цветом лица, сверкающими глазами и экстравагантным богатством наряда.

«„Королева Савская“ была бы гораздо более уместна, — подумала Брук. — Она превращает обычный диван в трон и, надо сказать, заставляет каждую из этих посетительниц чувствовать себя придворной дамой.»

Ей было трудно разглядеть со своего места детали платья принцессы. Она могла видеть только, что верхнюю часть рук прикрывал мягкий оранжевый шелк, ниспадающий с ее плеч, как опущенные крылья, и что тут и там в его складках мелькали драгоценности. Ее густые черные волосы были свободно завязаны и держались при помощи драгоценных камней и повязки из жемчуга, подобные драгоценности были и на ее тонкой шее и запястьях.

— Вы потеряли дар речи от восхищения? — спросил майор, снова приближаясь, слегка саркастичным тоном. — Вначале такие вещи очень эффектны, но через какое-то время…

Он не закончил свой приговор, пожал плечами и ушел. Маленькие часы на полке пробили половину шестого. Карета за каретой отъезжали от дверей, и движение по лестнице было затруднено из-за толпы спускающихся людей.

В четверть седьмого, проводили последнего посетителя, и миссис Дрюс, выглядя уставшей, села в кресло справа от принцессы, слегка наклонившись вперед для удобства разговора с ней.

По левую руку от принцессы, сидя на стуле, леди Гвинн вела беседу с Хафизом Кассими, который стоял рядом с ней.

Очевидно, между этими четырьмя были очень легкие и близкие отношения. Леди Гвинн бросила свою широкополую шляпу на стул слева и обмахивалась пальмовым листом. Миссис Дрюс, поманив дворецкого, попросила его принести им крюшон из красного вина из буфета.

Никто, казалось, не видел Лавдей, сидящую в своем укромном месте рядом с большой пальмой. Мисс Брук заметила майору, стоящему недовольно глядя в одно из окон.

— Очень интересная группа. Теперь, если хотите, можете познакомить меня с вашей матерью.

— О, с удовольствием, под каким именем?

— Под моим собственным, — ответила она, — и, пожалуйста, произносите его так, чтобы каждый из этих людей мог его услышать. Затем добавьте мою профессию и скажите, что я здесь по вашей просьбе расследую обстоятельства, связанные с исчезновением мадмуазель Кунье.

Майор Дрюс выглядел изумленным.

— Но… но, — пробормотал он, — вы что-нибудь увидели? Узнали что-нибудь? Если нет, не думаете ли вы, что лучше сохранить немного дольше инкогнито.

— Перестаньте задавать вопросы, — резко сказала Лавдей. — Сейчас же, сделайте то, о чем я вас прошу, или возможность исчезнет.

Майор без дальнейших проволочек, провел Мисс Брук через комнату. Разговор между четырьмя близкими друзьями теперь стал общим и оживленным, и ему пришлось подождать минуту или около того, прежде чем он смог получить возможность поговорить с матерью.

Во время этого Лавдей стояла чуть позади, по правую руку от леди Гвинн и Кассими.

— Хочу представить вам эту леди, — сказал майор, когда пауза в разговоре дала ему возможность. — Это мисс Лавдей Брук, леди-детектив, и она здесь, по моей просьбе, расследует обстоятельства, связанные с исчезновением мадмуазель Кунье.

Он произнес слова медленно и отчетливо. «Вот так! — сказал он себе самодовольно, когда закончил. — Если бы я даже читал проповедь в церкви, то не мог бы сказать лучше».

На мгновение наступило гробовое молчание, и даже дворецкий, вносящий крюшон, замер в дверях.

При этом миссис Дрюс взглянула на леди Гвинн, а леди Гвинн на миссис Дрюс, а затем, одновременно, взгляды обеих дам устремились, хоть и на мгновение, на широкополую шляпу, лежащую на стуле. Леди Гвинн резко встала, схватив шляпу, одела ее, не взглянув даже в зеркало.

— Мне нужно немедленно уйти. Я пообещала Чарли, что вернусь около шести, а сейчас уже семь. Мистер Кассими, вы проводите меня до кареты?

И раскланявшись с принцессой и хозяйкой, леди вышла из комнаты, а за ней и мистер Кассими. Дворецкий, все еще стоявший у двери, отступил назад, пропуская леди, а затем, поставил крюшон и вышел из комнаты тоже.

Миссис Дрюс глубоко вздохнула и официально поклонилась Лавдей.

— Я немного удивлена, — начала она.

Но тут принцесса внезапно встала с дивана.

— Я устала, — произнесла она на превосходном французском миссис Дрюс, и тоже вышла из комнаты, бросив, проходя мимо, как показалось мисс Брук слегка презрительный взгляд на майора.

За ней последовали ее две сопровождающие, одна из них несла опахало, а другая — подушки. Миссис Дрюс снова повернулась к Лавдей.

— Признаюсь, вы меня застали врасплох, — сказала она, ее вежливые манеры слегка растаяли. — Я не привыкла к присутствию детективов в моем доме. А сейчас скажите, что предполагаете делать: как вы собираетесь начинать свои расследования — обойти дом, заглядывая во все уголки, или допросить слуг? Простите меня, но на самом деле я совершенно не знаю, как обычно проводятся такие расследования.

— Я не предполагаю сегодня длительного расследования, — холодно сказала Лавдей, в ответ на такой же холодный прием, — потому что у меня очень важное дело, которое нужно завершить до восьми часов вечера. Прошу вас позволить мне увидеть комнату мадмуазель Кунье — десяти минут будет достаточно — после этого, думаю, что больше не побеспокою вас.

— Конечно. Вы найдете комнату точно такой же, как Люси оставила ее, там ничего не трогали.

Она повернулась к дворецкому, который к этому времени вернулся и стоял, держа поднос с крюшоном, и по-французски попросила его позвать ее служанку и велеть ей показать мисс Брук комнату мадмуазель Кунье.

Десять минут, которые просила Лавдей, растянулись до пятнадцати, но лишние пять минут, конечно же, не были потрачены ею на исследование ящиков. Горничная, приятная, общительная молодая женщина, звеня ключами, открывала каждый замок, и, казалось, была вовсе не склонна сплетничать, отвечая на вопросы, которые Лавдей попутно ей задавала.

Она ответила на множество вопросов, которые Мисс Брук задала об уважаемой мадмуазель и ее привычках, потом от мадемуазель разговор перешел к остальным членам семьи миссис Дрюс. Если бы Лавдей, как она сообщила, спешила в этот вечер по важному делу, то, конечно же, ее дальнейшие действия были бы непонятны.

Покинув комнату мадемуазель, она вышла из дома, не оставив сообщений ни миссис, ни майору Дрюсу. Неторопливо прошлась по Портленд-Плейс, а затем, убедившись, что за ней не следят, подозвала экипаж и попросила кэбмена отвезти ее к мадам Селин, популярной модистке на Бонд-стрит.

У мадам Селин она провела около полутора часов, делая поминутные распоряжения насчет новой шляпы, которая, конечно же, не идет ни в какое сравнение с другими шляпками модистки, которые она когда-либо прежде носила.

От г-жи Селин кэб отвез ее в ритуальный магазин, на углу Сэвил-стрит, где она десять минут беседовала с самим гробовщиком в его маленьком кабинете.

Оттуда Лавдей поехала домой на Гауэр-стрит, где, не снимая шляпы и пальто, написала короткую записку майору Дрюсу с просьбой встретиться с ней на следующее утро в кондитерской компании Эгласи, на углу Сэвил-стрит, в девять часов утра.

Эту записку она отправила с кэбменом, велев, чтобы он доставил ее в Портленд-Плейс на обратном пути к своей стоянке.

— У них странный способ вести дело! — сказал майор, открыв и прочитав записку. — Предположим, что я встречусь. Не понимаю, что она могла узнать, просто сидя в углу пару часов! И уверен, что она не уделила чудовищу Кассими и на четверть больше внимания, чем уделяла другим людям. Несмотря на свое ворчание, майор выполнил просьбу молодой женщины, и на следующее утро в девять часов его видели, пожимающим руку мисс Брук на пороге Эгласи.

— Оставьте свой экипаж, — велела она ему. — Я хочу, чтобы мы спустились вниз по улице, дошли до французской протестантской церкви, в которую вы иногда сопровождали Мадмуазель Кунье.

У дверей церкви Лавдей остановилась.

— Прежде чем мы войдем, — попросила она, — вы должны пообещать, что, что бы вы ни увидели, а вы, возможно, будете удивлены, — вы не будете волноваться, и не откроете рта, пока мы не выйдем.

Майор, не смущаясь, дал обещание; и они вместе вошли в церковь.

Это помещение церкви было большим; в конце прохода, находилась кафедра, а сразу за ней располагалась невысокая платформа, окруженная латунной оградой.

Там, в черной сутане, находился пастор церкви, а перед ним, на подушках, стояли на коленях два человека, мужчина и женщина.

Эти двое и церковный служитель, и были всей паствой.

Церковь располагалась среди магазинов и домов, что требовало витража на каждом из окон. Войдя с залитой солнечным светом улицы в тускло освещенную церквушку, майор с трудом различал, что там происходит. Церковный служитель предложил показать им их места. Лавдей покачала головой и сказала:

— Мы уйдем через минуту, и предпочитаем постоять здесь.

Майор начал понимать ситуацию.

— Они женятся! — сказал он громким шепотом. — Зачем вы привели меня сюда?

Молодая женщина приложила свой палец к губам и нахмурилась.

Бракосочетание подошло к концу, пастор протянул свои черные, как крылья летучей мыши, руки и произнес благословение; мужчина и женщина встали с колен и проследовали за ним в ризницу. Женщина была одета в длинный серый дорожный плащ. На ней была широкополая шляпа, с белой вуалью, которая полностью скрывала ее лицо. Мужчина был невысоким, темнокожим и худым, и когда он прошел в ризницу за невестой, майор сразу же узнал в нем дворецкого его матери.

— Это же Лебран! — сказал он еще более громким шепотом, чем раньше. — Зачем, во имя всего святого, вы привели меня сюда, чтобы увидеть, что этот парень женится?

— Вам лучше выйти на улицу, если не можете молчать, — строго сказала Лавдэй и вышла из церкви. Снаружи Сэвил-стрит было раннее утро.

— Давайте вернемся к Эгласи, — сказала Лавдэй, — и выпьем кофе. Я объясню вам все, что вы хотите знать.

Но прежде чем им принесли кофе, майор задал, по крайней мере, дюжину вопросов.

Мисс Брук не стала отвечать.

— Всему свое время. Вы не задали самый важный вопрос. Не хотите узнать, кто невеста Лебрана?

— Думаю, что это меня не касается, — равнодушно ответил он. — Но, поскольку вы хотите, чтобы я спросил… Ну, и кто она?

— Люси Кунье, до недавнего времени секретарь вашей матери.

— …! — воскликнул майор, вскакивая на ноги и произнося слово, которое можно обозначить только пробелом.

— Примите это спокойно. Не кричите, садитесь, и я расскажу вам все об этом. Нет, это не ваш друг Кассими, поэтому не нужно угрожать его застрелить. Девушка вышла по своей воле замуж за Лебрана, ее никто к этому не принуждал.

— Люси по собственной воле вышла замуж за Лебрана! — эхом отозвался он, побелев, и сел на стул, который стоял перед Лавдей за столиком.

— У вас есть сахар? — спросила молодая женщина, помешивая кофе, который принес в этот момент официант.

— Да, повторяю, — продолжила она вскоре, — Люси вышла замуж за Лебрана по собственному желанию, хотя и предполагаю, что она, возможно, не очень стремилась бы к браку, если бы принцесса Дуллах-Вейх не проявила к этому интерес.

— Куколка сделала это для нее? — переспросил майор.

— Не прерывайте меня восклицаниями, позвольте мне сначала рассказать историю, и тогда можете задать столько вопросов, сколько пожелаете. Теперь, начнем с самого начала…

Люси была помолвлена с Лебраном в течение месяца после ее прихода в дом вашей матери, но она тщательно хранила тайну ото всех, даже от слуг, но месяц тому назад, она упомянула об этом в доверительной беседе с миссис Дрюс, защищая себя от обвинения в стремлении привлечь ваше внимание. В этой помолвке не было ничего удивительного: они были одиноки в чужой стране, говорили на одном языке и, несомненно, имели много общего, и, хотя волей случая Люси удачно устроилась, она все равно принадлежит к тому же классу общества, что и Лебран. Их любовь протекала достаточно гладко, пока вы не прибыли домой в отпуск, и красивое лицо девушки не привлекло ваше внимание. Ваше явное восхищение ею обеспокоило принцессу, почувствовавшую, что ваша преданность ослабевает. Лебран боялся, что отношение Люси к нему изменится; ваша мать хотела, чтобы вы заключили выгодный брак. Кроме того, дополнительные осложнения возникли из-за того, что ваше внимание к маленькой швейцарке привлекло внимание г-на Кассими к ее многочисленным достоинствам, и была опасность того, что вы с ним станете соперниками. На этом этапе леди Гвинн, как близкий друг, сама перенесшая душевную тревогу из — за мадемуазель, доверилась вашей матери. Эти три женщины посоветовавшись, решили, что Люси должна исчезнуть перед вашим приездом, иначе г-н Кассими мог решиться на открытый конфликт с вами.

Здесь майор сделал слегка нетерпеливое движение.

Лавдей продолжила.

— Именно принцесса решала, как это будет сделано. Нынешних Розамунд больше не убирают «чашкой хладного яда»- золотые гинеи делают это гораздо легче и невиннее. Принцесса выразила готовность дать тысячу фунтов Люси в тот день, когда та выйдет замуж за Лебрана, и впоследствии представит ее в качестве фешенебельной модистки в Париже. После этого прекрасного предложения все остальное стало просто вопросом времени и проработкой деталей, как убрать девицу с дороги, чтобы ваши чувства не побудили ее в последний момент бросить Лебрана. Ваш отъезд на три дня, предоставил им желаемую возможность.

Леди Гвинн посветила в тайну свою модистку. Мадам Селин согласилась принять Люси в своем доме, спрятав ее в комнате на верхнем этаже и в то же время дать ей основы профессии модистки. Остальное, думаю, вы знаете. Однажды Люси тихонько выходит из дома днем, не беря багаж, не вызывая кэба, и тем самым отсекая возможность проследить за ней. Мадам Селин принимает и прячет ее — не сложный подвиг для Лондона, особенно если прячущийся — одинокий иностранец, которого редко встречают на улице, и нет фотографий, позволяющих его опознать.

— Полагаю, это Лебран украл фотографию из моего ящика, у него хватило наглости, чтобы залезть в мой ящик и сделать это. Жаль, что это был не Кассими, — я мог бы побить его, но… но быть соперником своего дворецкого — это унизительно.

— Думаю, вы можете поздравить себя с тем, что Лебран не сделал ничего похуже, чем украсть фотографию. Я никогда не видела, чтобы мужчина кидал столь смертоносный взгляд ненависти, какой он бросил вчера на вас в гостиной вашей матери, именно этот взгляд впервые привлек мое внимание к этому человеку и указал мне путь, который закончился сегодня в швейцарской протестантской церкви.

— Расскажите мне об этом, позвольте мне соединить все звенья этой цепочки, одно за другим, как вы это сделали, — сказал майор. Он был по-прежнему бледен — почти как мраморный стол, за которым они сидели, но его голос вернулся к своему нормальному медленному, мягкому тембру.

— С удовольствием. Взгляд, который Лебрен бросил на вас, пересекая комнату, чтобы открыть окно, был уликой номер один. Увидев этот взгляд, я сказала себе, что здесь есть кто-то, кого этот человек смертельно ненавидит. Затем вы подошли поговорить со мной, и я поняла, что это именно вас были готовы убить, если бы это было возможно. После этого я внимательно к нему пригляделась, и ни детали его внешности, ни его одежда не ускользнули от меня, но я заметила, среди прочего, что на безымянном пальце левой руки, наполовину скрытом более претенциозным кольцом, было необычное старомодное серебряное кольцо, оно и стало звеном номер два в цепочке.

— А, я полагаю, вы попросили его принести стакан воды для того, чтобы поближе рассмотреть кольцо?

— Да, и обнаружила, что это было старинное швейцарское кольцо, подобное тому, что я видела в детстве и даже играла с ним, его носила моя старая швейцарская бонна. Теперь я должна рассказать вам немного из его истории, почему я считаю его важной уликой. В Шалле, в городе, в котором родилась Люси, ее отец имел часовой магазин известный своими ювелирными изделиями и часами.

Эти два направления, когда-то не были объединены, но примерно сто лет назад, корпорация города приняла закон, согласно которому они должны объединиться в одной гильдии для их общего блага. Чтобы отпраздновать это объединение интересов, ювелиры сделали определенное количество серебряных колец, представляющих собой полоску серебра, на которой были изображены две руки соединенные рукопожатием. Эти кольца были распределены между членами гильдии, и со временем они стали ценны, как реликвии прошлого. В некоторых семьях, они стали семейными реликвиями и часто выступали в роли обручальных колец- соединенные руки, без сомнения, предполагали их пригодность для этой цели. И когда я увидела такое кольцо на пальце Лебрана, то, естественно, догадалась, от кого он его получил, и сразу же соотнесла его интересы с интересами вашей матери и принцессы и стала рассматривать его как их возможного помощника.

— Почему вы не подозревали Кассими?

— Я подозревала его и даже следила за ним. Но решила провести эксперимент, который никогда раньше не делала в своей работе. Передо мной было пять человек: миссис Дрюс, принцесса, леди Гвинн, мистер Кассими и Лебран все в одной комнате на расстоянии нескольких ярдов друг от друга, я решила застать их врасплох, объявив им мое имя и профессию, чтобы каждый из этих пяти мог это услышать.

— Вы сделали, но я не понимаю вашего мотива.

— Это было тоже самое, как если бы внезапно закричать: «Враг рядом», и проследить за каждым из этих пятерых увидеть их реакцию, что за этим последует. Г-н Кассими оставался беззаботным и бесстрастным, ваша мать и леди Гвинн обменялись взглядами, и обе одновременно нервно посмотрели на шляпу Леди Гвинн, лежащую на стуле. Потом знакомясь с миссис Дрюс, я случайно увидела имя мадам Селин на подкладке лежавшей шляпы, и сразу же пришла к выводу, что мадам Селин должна быть тем слабым звеном, что и было подтверждено, когда леди Гвинн, торопливо схватив свою шляпу, поспешно ушла, за ней Принцесса тоже резко поднялась и вышла из комнаты, за тем и Лебран ушел. Вернувшись через пять минут, он уже снял кольцо с пальца, поэтому у меня не осталось сомнений, где его слабое место.

— Это замечательно, это как сказка! — протянул майор. — Молю, продолжайте.

— После этого, — продолжила Лавдэй, — моя работа стала очень простой. Мне был безразличен осмотр комнаты мадемуазель, но я очень хотела переговорить со служанкой миссис Дрюс. От нее я узнала важный факт, что Лебран на следующий день очень неожиданно увольняется, и что его чемоданы были упакованы и промаркированы для отправки в Париж. После того, как покинула свой дом, я поехала к мадам Селин, и там, как своего рода вступительный взнос, заказала сложную шляпу, давая поминутные указания относительно того, что мне было необходимо, я получила информацию от мадам Селин, о новой модистке, обладавшей очень большим художественным талантом. После этого я попросила разрешения увидеть эту новую модистку и дать ей специальные инструкции относительно моей шляпы. Моя просьба была передана мадам Селин, которая показалась мне очень расстроенной. Она сообщила, что мне было бы совершенно бесполезно видеться с этот новой модисткой, так как она не берет больше заказов, потому что уезжает завтра в Париж, где намеревается открыть собственное заведение.

— Теперь вы видите, к чему я виду. Лебран и новая модистка, и они оба уезжали в Париж, можно было предположить, что они могут быть связаны, и что до этого в швейцарской протестантской церкви может пройти небольшая церемония, в которой иногда участвовала мадмуазель. Это предположение направило меня к похоронному бюро на Саут-Сэвил-стрит, хозяин, которого сочетал свою деятельность со служением в маленькой церкви. От него я узнала, что бракосочетание должно состояться в церкви без четверть девять на следующее утро и что имена брачующихся Пьер Лебран и Люси Куэнин. — Куэнин! — Да, это настоящее имя девушки, кажется, Леди Гвинн окрестила ее Кунье, решив, что английское произношение фамилии Куэнин, режет ухо, и настояла на изменении имени. Она познакомила ее с миссис Дрюс под именем Кунье, забыв, возможно, настоящее имя девушки, или считая, что это не имеет значения. Этот факт, без сомнения, значительно ослабил опасения Лебрана об обнаружении при приобретении лицензии и передаче его швейцарскому пастору. Возможно, вы немного удивлены моим знанием фактов, о которых я рассказала вам в начале нашего разговора. Сегодня утром я получила их от Лебрана. В половине восьмого я вошла в церковь и нашла его там, в ожидании невесты. Он ужасно разволновался, увидев меня, и подумал, что я собираюсь сообщить вам, расстроив в последний момент его свадьбу. Я уверила его в обратном, и вот его версия фактов, которые я передала вам. Однако, если вам не хватает каких-либо подробностей этой истории, то я не сомневаюсь, что миссис Дрюс или принцесса предоставят их, теперь, когда отпала необходимость в секретности.

Майор надел перчатки, нормальный цвет лица вернулся к нему, он заговорил непринужденно.

— Не думаю, — медленно сказал он, — что буду беспокоить маму или принцессу, и буду рад, если по возможности, вы дадите понять окружающим, что я принял участие в этом деле только из сострадания к молодой и беззащитной иностранке.

Таинственные кинжалы

— Признаю, дело о кинжале остается для меня загадкой, но что касается пропавшего ожерелья, то это понятно даже ребенку, — раздраженно произнес мистер Дайер. — Когда молодая леди теряет ценное украшение и хочет замять дело, объяснение очевидно.

— Не всегда, — спокойно возразила мисс Брук, — очевидное объяснение — истина, а не ложь.

Они шумно спорили все утро. Возможно, сей факт отчасти объяснялся порывами восточного ветра, засыпавшими глаза Лавдей песчаной пылью на подходе к Линч-Корт, и сейчас гнавшими дым вниз по дымоходу в лицо мистера Дайера. Может, поэтому при обсуждении различных тем в то утро мистер Дайер и его коллега отстаивали диаметрально противоположные точки зрения.

Раздражение мужчины возросло.

— Если, — сказал он, стукнув рукой по столу, — вы настаиваете, что очевидное нужно отклонить в пользу заумного, то скоро окажетесь в затруднительном положении, доказывая, что два яблока, прибавленные к двум другим, не четыре. Впрочем, ваше нежелание смотреть на вещи, по-моему, отнюдь не повод выходить из себя!

— Мистер Хоук хочет вас видеть, сэр, — произнес в этот момент клерк, входя в комнату.

Удачная передышка. Как бы ни расходились мнения мистера Дайера и мисс Брук в частном деле, они были достаточно осмотрительны, чтобы не показывать разногласия перед своими клиентами.

Раздражение г-на Дайера исчезло мгновенно.

— Пригласите его, — велел он клерку. Затем повернулся к Лавдей. — Это преподобный Энтони Хоук, джентльмен, в доме которого, как я вам рассказывал, мисс Монро временно пребывает. Он священник-англиканец, но отказался от религиозной жизни около двадцати лет назад, когда женился на богатой даме. Мисс Монро была отправлена под его попечительство из Пекина отцом, сэром Джорджем Монро, с целью удалить ее подальше от нежелательного жениха.

Последнее предложение было добавлено еле слышным торопливым шепотом, поскольку мистер Хоук в этот момент входил в комнату.

Это был мужчина шестидесяти лет, светловолосый, чисто выбритый, с полным круглым лицом, которому маленький нос придавал несколько инфантильное выражение. Его манера приветствия была вялой, но слегка нервной. У Лавдей создалось впечатление, что этот простой, сдержанный человек в данный момент был необычайно расстроен и озадачен.

Мужчина беспокойно взглянул на мисс Брук. Мистер Дайер поспешил объяснить, что она та самая дама, на чью помощь в этом деле он рассчитывает.

— В таком случае ничто не мешает мне показать вам письмо, — сказал мистер Хоук. — Оно пришло сегодня утром. Как видите, мой враг все еще преследует меня.

Заговорив, он вынул из кармана большой квадратный конверт и достал из него лист бумаги. На нем были грубо нарисованы чернилами два кинжала длиной около шести дюймов.

Мистер Дайер с интересом посмотрел на листок.

— Мы сравним этот рисунок и конверт с теми, которые вы получили ранее, — сказал он, открывая ящик своего письменного стола и доставая оттуда точно такой же конверт. Однако на листе бумаги из этого конверта был нарисован только один кинжал.

Он положил оба конверта и рисунки рядом и замолчал. Затем, не сказав ни слова, передал их мисс Брук, которая, достав лупу из кармана, подвергла их такому же тщательному осмотру.

Конверты были одинаковыми, на каждом из них был написан лондонский адрес г-на Хоука круглым, школьно-мальчишеским почерком, который легко можно подделать из-за отсутствия индивидуальностиписьма. На каждом из них также были почтовые штемпели Корка и Лондона. В первом конверте был набросок одного кинжала, во втором двух.

Лавдей отложила лупу.

— Конверты, — заметила она, — несомненно, подписаны одним и тем же человеком, но эти последние два кинжала нарисованы другой рукой. Первый набросок выполнен робким неуверенным в себе человеком — посмотрите, на неровность линий, и как они обрываются здесь и там. Человек, нарисовавший вторые кинжалы, хоть и мог бы выполнить работу лучше, отличается уверенной и смелой рукой. Возьму письма домой, сравню их снова на досуге.

— Я был уверен в ваших выводах! — благодушно сказал мистер Дайер.

Мистер Хоук выглядел очень обеспокоенным.

— О, Боже! — запаниковал он. — Вы же не собираетесь сказать, что у меня теперь два врага, преследующие меня подобным образом! Что это значит? Как вы думаете, возможно ли, что это отправили мне члены какого-то тайного общества из Ирландии — по ошибке, конечно, приняв меня за кого-то другого?

Они не могут быть адресованы мне, я никогда, за всю свою жизнь не вмешивался в политику.

Мистер Дайер покачал головой.

— Члены тайных сообществ, как правило, уверены в том, кому отправляют такие послания. Я никогда не слышал о подобных ошибках. Думаю, мы не должны строить какие-либо теории, исходя из ирландского почтового штемпеля.

Письма, возможно, были отправлены из Корка с единственной целью — отвлечь внимание от другого места.

— А сейчас если не возражаете, расскажите нам кратко о пропаже ожерелья? — внезапно прервала разговор о кинжалах, перейдя к бриллиантам, мисс Брук.

— Думаю, — вмешался мистер Дайерс, поворачиваясь к ней, — что эпизод с нарисованными кинжалами, полученными дважды, должен расследоваться с особой тщательностью, это важнее, чем потеря ожерелья. Склонен полагать, что, углубившись в этот вопрос, мы обнаружим, что эти преступления не имеют ничего общего между собой согласно представленным фактам. В конце концов, эти кинжалы, возможно, были отправлены в шутку, хоть это довольно глупо, каким-то бездельником, стремящимся к сенсации. Лицо мистера Хоука просветлело.

— Ах! теперь вы так думаете? — воскликнул он. — Это сняло бы такую ношу с моих плеч, если бы все оказалось глупой шуткой. Есть много таких бездельников, слоняющихся по миру. Почему-то теперь, когда я об этом услышал, то сразу подумал о моем племяннике, Джеке, который живет сейчас вместе с нами. Я в нем не очень уверен.

— Наверное, в его окружении множество таких бездельников, — вторила Лавдей, — что, безусловно, дает правдоподобность предположению мистера Дайера. В то же время думаю, что мы обязательно рассмотрим и другую сторону дела и признаем, что возможно эти кинжалы были отправлены с точным расчетом лицами, заинтересованными в ограблении, с намерением запугать вас и предотвратить полное расследование этого вопроса. Неважно, какое направление расследования будет предпочтительней. Ведь если мы найдем отправителя кинжалов, то найдем вора, а если сначала отыщем вора, то поимка посланца кинжалов не за горами. Лицо мистера Хоука снова вытянулось.

— Это предположение мне не нравится, — произнес он медленно, — полагаю, кто бы это ни был, злодей будет следовать правилу и в следующий раз отправит три кинжала, и тогда я обречен. Раньше я об этом не подумал, но вспомнил сейчас, что первый кинжал был получен, после того, как я сказал миссис Хоук в присутствии слуг о моем желании заставить полицию работать. Я объяснил ей, что ради сэра Джорджа чувствую себя обязанным сделать это, поскольку ожерелье пропало в моем доме.

— Миссис Хоук возражала против вашего обращения за помощью в полицию? — с интересом спросила Лавдей.

— Она полностью поддержала мисс Монро в ее желании оставить все как есть. На самом деле, я не собирался приходить вчера вечером к мистеру Дайеру, но мою жену вызвали из-за серьезной болезни ее сестры. Возможно, я несколько запоздал с приходом, однако надеюсь, вы понимаете меня и не считаете, что я не хозяин в своем доме, — неуверенно попытался оправдаться Хоук, дабы не опустить себя в глазах собеседников.

— Ну, конечно нет, — ответил мистер Дайер. — Миссис Хоук или мисс Монро объяснили, почему не хотят обращаться в полицию?

— Они привели около сотни причин, не могу их все припомнить. Во-первых, мисс Монро сказала, что это может потребовать ее присутствия в полиции, на что она не согласна, и не считает, что данное украшение стоит затеянной суеты. Хотя ожерелье, сэр, было оценено более чем в девятьсот фунтов и перешло молодой леди от ее матери.

— А миссис Хоук?

— Миссис Хоук поддержала мисс Монро в ее взглядах, но потом, поговорив со мной наедине, жена привела другие причины, по которым не желает обращаться в полицию. Девушки, по ее словам, всегда небрежны со своими украшениями, возможно, она потеряла ожерелье в Пекине и никогда не привозила его в Англию.

— Совершенно верно, — сказал мистер Дайер. — Как я понимаю из сказанного, никто не видел ожерелья с момента прибытия мисс Монро в Англию. Кроме того, думаю, что это именно она впервые обнаружила его пропажу?

— Да, сэр Джордж, когда писал, рассказывая мне о приезде дочери, добавил в постскриптуме, что у нее с собой будет ожерелье, и что он будет очень признателен, если я отдам драгоценность на хранение моим банкирам, откуда его можно будет легко забрать, если потребуется. Я говорил с мисс Монро об этом два или три раза, но она не была склонна исполнять желания своего отца. Затем моя жена взялась за дело твердо и решительно, сказав девушке, что не будет нести ответственность за сохранность этих бриллиантов в доме и настаивает на том, чтобы их поместили в надежное место. После этого мисс Монро ушла за ожерельем, но быстро вернулась, сказав, что оно исчезло. По ее словам, украшение лежало в шкатулке для драгоценностей в гардеробе, после того как ее багаж был распакован. Все осталось нетронутым, но из небольшого футляра пропало ожерелье. Моя жена и ее служанка немедленно поднялись наверх и обыскали каждый уголок комнаты, но, к сожалению, безрезультатно.

— Полагаю, у мисс Монро своя горничная?

— Нет. Ее горничная, пожилая женщина, осталась в Пекине, так как ужасно страдала от морской болезни. Поэтому, когда они добрались до Мальты, мисс Монро позволила ей сойти на берег и остаться под присмотром агента пароходной компании до того, как другой корабль сможет вернуть ее обратно в Китай. Кажется, бедная женщина думала, что умирает, и была в ужасном состоянии, потому что боялась быть похороненной на чужбине. Наверное, вы слышали об ужасе, который эти китайцы испытывают перед захоронением в чужой стране. После ее отъезда мисс Монро наняла одну из пассажирок третьего класса, в качестве своей служанки на оставшуюся часть рейса.

— Мисс Монро долго путешествовала из Пекина в сопровождении этой женщины?

— Нет, друзья проводили ее до Гонконга, на сегодняшний день это самая трудная часть путешествия. А дальше она отправилась на «Коломбо», сопровождаемая только своей служанкой. Я написал ее отцу, что встречу девушку в порту Лондона, однако молодая леди предпочла сойти в Плимуте и телеграфировала мне оттуда, что приедет поездом на вокзал Ватерлоо, где я могу ее встретить.

— Кажется, молодая девушка обладает независимым характером. Она жила и воспитывалась в Китае?

— Да, под присмотром французской и американской гувернанток. После смерти матери, когда она была еще совсем дитя, сэр Джордж не смог решиться расстаться с ней, поскольку она была его единственным ребенком.

— Полагаю, вы и сэр Джордж Монро — старые друзья?

— Да, мы с ним были близкими приятелями, прежде чем он отправился в Китай — около двадцати лет назад. И естественно, когда Джордж захотел уберечь свою дочь от назойливого внимания молодого Данверса, то попросил меня взять на себя ответственность за нее, пока он не сможет выйти на пенсию и обзавестись своим домом в Англии.

— Какова была главная причина неудовольствия вниманием г-на Данверса?

— Ну, он всего лишь юноша двадцати одного года, и у него нет денег. По настоянию отца он направился в Пекин изучать язык, чтобы получить работу на таможне. Но пройдут годы, прежде чем он будет в состоянии жениться. А мисс Монро — богатая наследница, получила большое состояние от матери, и сэр Джордж, естественно, хотел, чтобы она сделала хорошую партию.

— Полагаю, мисс Монро очень неохотно отправилась в Англию?

— Кажется, да. Без сомнения, для нее это было ударом, она внезапно оставила дом и друзей и приехала к нам, людям совершенно посторонним. Девушка очень тихая, застенчивая и сдержанная. Она никуда не ходит, не с кем не встречается. Когда старые китайские друзья отца пригласили ее в гости, мисс сослалась на головную боль и легла спать. Думаю, в целом она больше общается с моим племянником, чем с кем-то еще.

— Не могли бы вы рассказать мне, сколько человек проживает сейчас в доме?

— В настоящий момент нас больше чем обычно, потому что мой племянник Джек, вернулся с полком из Индии и остался с нами. Обычно, в доме живем только мы с женой, еще дворецкий, повар, служанка жены, она же теперь и горничная мисс Монро.

Мистер Дайер посмотрел на часы.

— У меня важная встреча через десять минут, поэтому я должен буду оставить вас. Расскажите мисс Брук, как и когда она начнет свою работу у вас, потому что в случае такого рода, мы, конечно, должны сосредоточить все внимание на происходящем внутри вашего дома.

— Чем быстрее, тем лучше, — сказала Лавдей. — Я бы хотела начать расследование немедленно — сегодня днем.

Мистер Хоук задумался.

— Если ничего не изменится, — сказал он, колеблясь, — миссис Хоук вернется в следующую пятницу, то есть послезавтра, поэтому, вы можете оставаться в доме до утра того дня. Уверен, вы понимаете, что иначе может возникнуть неприятная ситуация.

— Конечно, не беспокойтесь, — прервала Лавдей. — Думаю, мне вообще не придется ночевать в доме. Я сыграю роль декоратора, работающего на фирму из Вест Энда и отправленного ими, чтобы осмотреть ваш дом и обсудить его новый дизайн. Все, что мне будет нужно, это ходить по комнатам с карандашом в одной руке и записной книжкой в другой. Ваша семейная жизнь будет проходить, как обычно, а я постараюсь сделать свою работу быстро и находиться в доме только по необходимости.

Г-н Хоук не возражал. Однако перед уходом он попросил немного нервно:

— Если вдруг придет телеграмма от миссис Хоук о том, что она вернется раньше, надеюсь, вы найдете какое-то оправдание и… и не получится… я имею в виду.

На это Мисс Брук ответила уклончиво, что не верит в появление такой телеграммы, но в любом случае, он может поступать по своему усмотрению.

* * *

На часах соседней церкви пробило четыре часа, когда Лавдей подняла старомодный медный молоток дома мистера Хоука на Тавистокской площади.

Пожилой дворецкий впустил ее и проводил в гостиную на первом этаже.

Одного взгляда хватило, чтобы понять, что если бы ее роль была реальной, а не предполагаемой, она бы могла реализовать множество своих талантов. Хотя дом был во всех отношениях комфортно обставлен, он нес на себе отпечаток тех ранних викторианских дней, когда эстетичность обстановки не считалась необходимостью, ведь часто люди среднего возраста равнодушны к модным аксессуарам.

«Мода здесь, по-видимому, считается излишеством, а не необходимостью», — подумала Лавдэй, осматривая выцветшие бело-золотистые обои, стулья с вышитыми лилиями и розами, старомодные безделушки на столах и каминной полке.

Желтый дамасский занавес, наполовину собранный, отделял часть гостиной.

Позади него раздались голоса: мужчины и девушки.

— Снова снимите карты, пожалуйста, — послышался голос мужчины.

— Спасибо, вы снова — королева сердец, окруженная бриллиантами, и поворачивающаяся спиной к валету. Мисс Монро, — для вас нет ничего лучше, чем пойти навстречу своему счастью. Вернитесь к человеку, который позволил вам безропотно уйти…

— Тише! — негромко рассмеялась девушка. — Я слышала, как дверь в комнату открылась, наверное, кто-то вошел.

Смех девушки показался Лавдей совершенно лишенным того эха сердечной боли, чего в данных обстоятельствах можно было ожидать.

В этот момент мистер Хоук вошел в комнату, и почти одновременно двое молодых людей вышли из-за желтого занавеса, и подошли к двери.

Мисс Брук рассмотрела их, когда они проходили мимо.

Молодой человек, очевидно, тот самый «мой племянник Джек» — был красивым, брюнетом с темными глазами. Девушка была невысокой, худенькой и светловолосой. Она была более скованна с дядей Джека, чем с самим Джеком, ее манеры менялись, становясь официальными и сдержанными, когда она оказывалась лицом к лицу с ним.

— Мы уходим поиграть в бильярд, — сказал молодой человек, обращаясь к мистеру Хоуку и бросая любопытный взгляд на Лавдей.

— Джек, — произнес старый джентльмен, — что ты скажешь, если мы заново отделаем дом? Эта леди может дать нам неплохой совет.

Со стороны мистера Хоука это был чисто английский подход к теме.

— Ну, — быстро ответил Джек, — наверное, я должен сказать: всему свое время. Думаю, это хорошая идея.

Затем двое молодых людей отправились в гости.

А Лавдей приступила к работе.

— Я начну сразу с обхода верхней части дома, — сказала она. — Прикажите одной из ваших горничных показать мне комнаты. По возможности, пусть это будет служанка мисс Монро и миссис Хоук.

Горничная, пришедшая на вызов мистера Хоука, гармонировала с общим видом дома. Кроме того, что она была пожилой и какой-то поблекшей, а также удивительно кисловата, но и вела себя так, как будто думала, что мистер Хоук взял на себя излишнюю смелость приказывать ей.

В полной тишине она показала Лавдей дом, самый верхний этаж, где располагались комнаты слуг. И с довольно высокомерным выражением лица наблюдала, как молодая женщина делает различные пометки в записной книжке. В полной тишине служанка спустилась вниз на второй этаж, где были комнаты хозяев.

— Это спальня мисс Монро, — сказала она, открывая дверь одной из них, а затем сжала губы так, как будто хотела, чтобы они больше не открывались.

Комната, в которую вошла Лавдей, была, как и весь дом, оформлена в стиле начала викторианского периода. Кровать с тщательно заправленным розовым покрывалом, туалетный столик покрытый муслином и тарлатаном. Лишь одно привлекло внимание Мисс Брук — безупречный порядок, царивший в комнате, выполненный с таким строгим вниманием к комфорту и удобству, что, казалось, к этому приложила руку первокласснаягорничная. Все в комнате было, так сказать, вычищено до миллиметра. Все, что могло понадобиться женщине, было под рукой: халат на спинке стула, тапочки на подставке для ног, стул перед туалетным столиком. А на маленьком японском столике справа от кресла лежали шкатулка, расческа и ручное зеркальце.

— На эту комнату понадобятся деньги, — сказала Лавдей, пристально все осматривая. — Ничто, кроме мавританской деревянной мебели, не сгладит углы. Но какая же прилежная должна быть горничная у мисс Монро. Никогда раньше не видела такой аккуратной и в то же время такой уютной комнаты.

Это было настолько прямым призывом к разговору, что горничная с кислым выражением лица была вынуждена открыть рот.

— Я пока жду приглашения мисс Монро, — сказала она с ухмылкой. — Но, по правде говоря, ей едва ли нужна служанка. Никогда еще в своей жизни не видела такую молодую леди.

— Она все делает сама, вы имеете в виду — отказывается от Вашей помощи.

— Да, как никто другой, с кем я когда-либо имела дело, — это было сказано еще более резко, чем раньше. — Ей не только не помогают одеваться, но она сама убирает комнату каждый день, прежде чем покинуть ее, и даже ставит стул перед зеркалом.

— И открывает крышку шкатулки для волос, чтобы шпильки были всегда под рукой, — добавила Лавдей, на мгновение, наклонившись над японским столиком с туалетными принадлежностями.

Еще пять минут были потрачены на то, чтобы Мисс Брук осмотрела эту комнату. Затем, к удивлению достойной горничной, она объявила о своем намерении в следующий раз завершить осмотр комнат и попросила проводить ее до дверей гостиной, сказав мистеру Хоуку, что она хочет его увидеть перед уходом.

Мистер Хоук, выглядел очень обеспокоенным, появившись с телеграммой в руке.

— От моей жены, она возвращается сегодня вечером. Через полчаса будет на вокзале Ватерлоо, — сказал он, поднимая коричневый конверт. — Итак, мисс Брук, что нам делать? Я рассказывал вам, насколько миссис Хоук возражала против расследования.

— Успокойтесь, — прервала Лавдэй. — Я увидела здесь все, что хотела, и оставшуюся часть моего расследования могу провести на Линч-Корт или у себя дома.

— Увидели все, что хотели! — в изумлении повторил мистер Хоук. — Но почему, ведь вы не провели и часа в доме, и хотите сказать мне, что узнали что- то об ожерелье или кинжалах?

— Пока не задавайте мне никаких вопросов, но хочу, чтобы вы ответили на один или два моих. Можете ли рассказать мне что-нибудь о письмах, которые мисс Монро могла писать или получать с тех пор, как поселилась в вашем доме?

— Да, конечно, сэр Джордж умолял меня пристально следить за ее перепиской, чтобы пресечь в зародыше любые попытки связаться с Дэнверсом. Однако пока этого не было… Каждое письмо, адресованное ей, девушка показывала мне или моей жене, это письма от старых друзей ее отца, желающих познакомиться с ней сейчас, пока она в Англии. Других писем не было. Но и письма, полученные ею, как рассказала моя жена, оставались без ответа. Ее ни разу не видели в доме с ручкой в руке. И если девушка даже и писала их втайне, то не знаю, как она отправляла их, ведь мисс никогда не выходила на улицу одна, и у нее не было возможности передать их через слуг, кроме горничной миссис Хоук, но ту нельзя заподозрить в этом. Служанка была строго предупреждена обо всем, и, кроме того, она не тот человек, который помог бы молодой женщине вести тайную переписку.

— Полагаю, что нет! Мисс Монро присутствовала за столом на завтраке каждый раз, когда вы получали свои кинжалы по почте? Думаю, они приходили по утрам?

— Да, мисс Монро очень пунктуальна насчет еды и присутствует каждый раз. Естественно, получив такое неприятное послание, я издал какой-то возглас, а затем передал письмо сидящим за столом, мисс Монро очень хотела узнать, кем может быть мой тайный враг.

— Несомненно. Теперь, мистер Хоук, у меня к вам особая просьба, и надеюсь, что вы будете очень точны в ее исполнении.

— Вы можете полагаться на то, что я все сделаю.

— Благодарю вас. Завтра утром вы получите по почте один из тех знакомых вам больших конвертов и обнаружите в нем рисунок уже трех, а не двух, кинжалов.

— Боже, почему вы думаете, что это возможно? — воскликнул, обеспокоено мистер Хоук. — Кто меня преследует таким образом? Должен ли я считать как само собой разумеющееся, что обречен?

Он начал взволновано ходить по комнате.

— Я бы не стала волноваться на вашем месте, — спокойно ответила Лавдей. — Помолчите, позвольте мне закончить. Я хочу, чтобы вы открыли конверт, который может прийти к вам утром, на виду у всей вашей семьи за столом на завтраке, и показать его жене, племяннику и мисс Монро. Теперь пообещайте мне сделать это.

— О, конечно, я бы, скорее всего, сделал это и без каких-либо обещаний. Но… но… уверен, вы понимаете, что я чувствую себя в крайне неудобном положении, и буду очень вам очень благодарен, если вы мне более подробно все объясните.

Мисс Брук посмотрела на часы.

— Думаю, миссис Хоук именно сейчас прибывает на вокзал Ватерлоо, и уверена, что я последняя, кого вы будете рады видеть. Пожалуйста, приходите ко мне на Гауэр-стрит завтра в двенадцать, вот моя карточка. Тогда я смогу дать более полное объяснение. До свидания.

Старый джентльмен вежливо проводил ее вниз, и, прощаясь у входной двери, снова обеспокоенно спросил, не считает ли она, что он оказался в «крайне необычном неприятном положении».

Эти прощальные слова стали первыми, которыми он встретил ее на следующее утро, когда появился на Гауэр-стрит. Однако произнес их гораздо более нервно.

— Был ли когда-нибудь человек в более жалком положении! — воскликнул он, садясь в кресло, которое указала Лавдей. — Я не только получил три кинжала, о которых вы предупредили меня, но и оказался в затруднительном положении, к которому был совершенно не готов. Сегодня утром, сразу после завтрака, мисс Монро вышла из дома, и никто не знает, куда она пошла. Девушка никогда раньше никуда не ходила. Кажется, слуги видели, как она уходила, но не посчитали нужным сказать об этом, ни мне, ни миссис Хоук, думая, что мы и так все знаем.

— Итак, миссис Хоук вернулась, — сказала Лавдэй. — Что ж, полагаю, вы будете очень удивлены, если я сообщу вам, что молодая леди, так бесцеремонно покинувшая ваш дом, в настоящий момент находится в номере отеля «Чаринг-Кросс» под настоящим своим именем — мисс Мэри О'Грейди.

— Э-э-э-э-э-э-э-э-э-э-э-э-э…!

— Это немного сбивает с толку, но позвольте мне объяснить. Молодая девушка, которую вы принимали в своем доме, как дочь вашего старого друга, была на самом деле другим человеком, нанятым мисс Монро выполнять обязанности горничной на борту корабля, ее настоящее имя, как я уже говорила вам, Мэри О'Грейди, и она зарекомендовала себя ценным помощником мисс Монро, помогая ей выполнить план, организованный той с ее любовником мистером Дэнверсом, прежде чем покинула Пекин.

— Э-э, что! — снова воскликнул г-н Хоук. — Откуда вы все это знаете? Расскажите мне всю историю.

— Сначала расскажу все, а затем объясню вам, как узнала об этом. Из того, что случилось, понятно, что мисс Монро, должно быть, договорилась с мистером Дэнверсом, чтобы он покинул Пекин на десять дней раньше ее и ехал по определенному маршруту и остановился в Плимуте, где должен был ждать записку о ее местонахождении. Вступив на борт корабля, мисс Монро начала активно воплощать в действие свой план, покорив все препятствия на пути к выполнению его. Шаг первый — избавиться от своей горничной, которая, возможно, могла бы быть верна интересам своего хозяина. Я не сомневаюсь, что бедная женщина страшно страдала от морской болезни, так как это было ее первое путешествие, и также не сомневаюсь, что мисс Монро нагнала на нее страху и убедила остаться на Мальте и вернуться в Китай следующим кораблем.

Шаг второй — найти подходящую девушку на роль наследницы из Пекина, приехавшей к друзьям отца в Англию, в то время как сама молодая леди занималась бы личными делами согласно своему плану. Такой человек был быстро найден среди пассажиров корабля «Коломбо», им оказалась мисс Мэри О'Грейди, путешествующая с матерью с Цейлона. С первого взгляда на нее, можно было понять, что она не жила долгое время в Англии. Знаете, как эта молодая леди сыграла свою роль в вашем доме? Она не привлекала к себе внимания, избегала общества старых китайских друзей мистера Монро, которые, вероятно, могли бы вовлечь ее в смущающие разговоры; избегала пользоваться ручкой и чернилами, чтобы…

— Да, да, — прервал мистер Хоук, — но, дорогая мисс Брук, не лучше бы нам сразу отправится в гостиницу «Чаринг-Кросс» и получить всю возможную информацию об уважаемой мисс Монро и ее передвижениях. Вы знаете, где она может быть?

— Думаю, она терпеливо ждет ответа на телеграмму, отправленную более двух часов назад своей матери, г-же О'Грейди, в Воберн-Плейс, Корк,14.

— Боже мой, дорогая, как вам удалось все это узнать.

— О, этот последний маленький факт был просто результатом проницательности со стороны человека, назначенного мною сегодня следить за передвижениями молодой леди. Другие подробности, уверяю вас, в этом довольно запутанном случае было намного труднее заполучить. Думаю, я должна поблагодарить эти «таинственные кинжалы», вызвавшие у вас столько беспокойства, но, в первую очередь, направившие меня по правильному пути.

— Ах-х, — произнес мистер Хоук, тяжело дыша. — Теперь мы подходим к кинжалам! Уверен, что вы собираетесь успокоить меня и на этот счет.

— Надеюсь, что так. Неужели вас удивит, если скажу, что это я отправила вам эти три кинжала сегодня утром?

— Вы… не может быть.

— Да, они были посланы мной, и по какой причине я вам сейчас объясню. Но позвольте мне начать с самого начала. Эти грубо нарисованные эскизы, внушившие вам мысли об ужасных планах кровопролития и насилия, имели более мирное и банальное объяснение. Мне показалось, что это, скорее, элемент герба на рыцарском щите, чем кинжал- орудие мести членов тайных обществ, наказывающих своих непокорных братьев. Теперь, если вы снова взгляните на эти эскизы, то поймете, что я имею в виду, — здесь мисс Брук нашла на своем письменном столе послания, так сильно нарушившие спокойствие мистера Хоука. — Начнем с того, что лезвие настоящего кинжала, как правило, имеет не менее двух третей оружия в длину, на этом эскизе то, что вы назвали клинком, не превышает длину рукоятки. Во-вторых, обратите внимание на отсутствие защиты для руки. В-третьих, позвольте мне обратить ваше внимание на прямоугольность того, что вы считали рукояткой оружия, и что, на мой взгляд, больше похоже на верхнюю часть креста крестоносца. Попробуйте взяться за такую рукоять, как изображена здесь, это невозможно. Вчера после вашего отъезда я отправилась в Британский музей взглянуть на одну ценную работу по геральдике, не раз выручавшую меня. Там самым удивительным образом, моя догадка подтвердилась. Среди иллюстраций различных крестов на гербовых щитах я нашла тот, который был взят Анри д'Анверсом в качестве герба, когда он присоединился к крестоносцам при Эдуарде I, и с тех пор передается из поколения в поколение, как герб семьи Данверс. Это была важная информация для меня. Кто-то здесь в Корке отправил вам два раза герб семьи Данверс; и стало понятно, что это некое сообщение кому-то в вашем доме. С этой мыслью я покинула Музей и поехала в офис пароходной компании, где попросила дать мне список пассажиров, прибывших на «Коломбо». Он был очень маленьким. Полагаю, люди по возможности избегают пересечения Бискайского залива во время равноденствия. Единственные пассажиры, которые высадились в Плимуте, помимо мисс Монро, как я обнаружила, были некие миссис и мисс О'Грейди, пассажирки третьего класса, севшие на борт на Цейлоне по дороге домой из Австралии. Их имена вместе с высадкой в Плимуте, предполагали возможность того, что они остановятся в Корке. После этого я попросила посмотреть список пассажиров, прибывших на корабле вслед за «Коломбо», сказав клерку, помогавшему мне, что ищу дату приезда друга. Во втором списке прибытий я быстро нашла имя нашего друга Уильяма Уэнтворта Данверса.

— Нет! Вот наглость! Как он посмел! Даже под своим именем!

— Ну, понимаете, правдоподобный предлог для отъезда из Пекина мог быть легко им выдуман — смерть родственника, болезнь отца или матери. И сэр Джордж, хотя ему не понравилась идея о том, что молодой человек отправился в Англию вскоре после отъезда дочери, был совершенно бессилен предотвратить это. Возможно, об этом он напишет вам в следующем письме.

Молодой человек, как и мисс Монро, и О'Грейди, также остановился в Плимуте. Вчера вечером, начав расследование, я приехала к вам домой. Ожидая в гостиной, случайно услышала разговор вашего племянника с лжемисс Монро. Одна деталь этого разговора заинтересовала меня. Это было слово «Тише», сказанное молодой женщиной, убедившее меня в ее ирландском происхождении.

— Почему! Вы меня удивляете!

— Разве вы не заметили разницы между тем, как слово «тише» произносит англичанин и ирландец? Так произношение мисс О'Грейди выдало ее.

— И поэтому вы пришли к выводу, что Мэри О'Грейди играла роль мисс Монро в моем доме?

— Не сразу. Конечно, мои подозрения подтвердились, когда я побывала в ее комнате, в компании горничной миссис Хоук. Идеальный порядок этой комнаты был необычным. Но аккуратность дамы и аккуратность горничной, это две совсем разные вещи, поверьте мне. Аккуратная дама, не имеющая служанки, может оставить комнату просто чисто прибранной. Однако я не думаю, что ей хоть на мгновение придет на ум положить вещи так, чтобы они были под рукой в следующий раз, когда она будет одеваться в этой комнате. Скорее, горничная, привыкшая убирать комнату хозяйки, сделает это машинально. В комнате мисс Монро была видна аккуратность горничной, а не леди, и я уверена, что служанка миссис Хоук думает, что так может убираться только она. Когда я стояла там, глядя на эту комнату, весь пазл заговора, если можно так выразиться, понемногу сложился и стал мне понятен. Возможности быстро переросли в вероятности, а эти вероятности в утверждения. Я предположила, что мисс Монро и Мэри О'Грэди решили поменяться местами, и наследница из Пекина, на данный момент, заняла место Мэри О'Грейди в скромном доме в Корке и наоборот. Как они могли связаться друг с другом? Как Мэри О'Грейди узнает, что ее роль сыграна, и ей можно вернуться в дом матери. Им было необходимо общение, но трудности, с которыми они столкнуться, были очевидны для них. Однако, нужно отдать им должное: девушки очень ловко сумели преодолеть это препятствие. Анонимное и необычное послание, адресованное вам, обязательно будет обсуждаться в доме, и таким образом станет кодовым посланием между ними, не вызывающим подозрений. Так появился герб Данверса, который мисс Монро неоднократно видела на письмах своего любовника, и который вы приняли за кинжал. Подумав, я предположила, что один кинжал (или крест) мог означать благополучное прибытие в Корк мисс Монро и миссис О'Грейди в Корк. Два кинжала, полученные вами позже, были отправлены в день прибытия в Плимут г-на Данверса. Вероятнее всего, он сам и нарисовал их. Таким образом, отправка трех кинжалов или крестов будет означать, что мисс Монро вышла замуж за этого молодого человека, и Мэри О'Грейди освобождена от своей роли. Я решила действовать, опередив отправку этого последнего сообщения, и понаблюдать за результатом. Соответственно, после того, как я вчера покинула свой дом, у меня был эскиз из трех кинжалов — крестов, похожих на полученные вами. Я отправила вам письмо с рисунком и велела одному из наших сотрудников в Линч Корт присмотреть за вашим домом, дав ему особые указания следить за передвижениями мисс О'Грейди в течение дня. Это быстро дало ожидаемые результаты. Примерно в половине девятого утра человек отправил мне телеграмму, что девушка покинула ваш дом и перебралась в гостиницу «Чаринг-Кросс». Кроме того, он подслушал, что она отправила телеграмму г-же О'Грейди, на Уоберн-Плейс, Корк. Как только я получила эту информацию, началась замечательная перекрестная стрельба телеграммами, которые летали туда-сюда по проводам в Корке.

— Перекрестный обмен телеграммами! Я не понимаю.

— Так вот, как только я узнала адрес миссис О'Грейди, я телеграфировала ей от имени ее дочери, желая, чтобы ответ пришел на 1154 Гауэр-стрит, а не в гостиницу «Чаринг-Кросс». Через три четверти часа я получила в ответ вот эту телеграмму, уверена, вы прочтете с интересом.

Здесь мисс Брук протянула телеграмму — одну из нескольких, лежащих на ее письменном столе — мистеру Хоуку.

Он открыл ее и прочитал вслух:

«Я озадачена. К чему такая спешка? Сегодня утром состоялась свадьба. Ты получишь сигнал, как было условлено, только завтра. Лучше вернуться на ночь на Тавистокскую площадь».

— Свадьба состоялась сегодня утром, — глупо повторил мистер Хоук. — Мой бедный старый друг! Это разобьет его сердце.

— Теперь, когда дело подошло к концу, будем надеяться, что он сделает все возможное. В ответ на эту телеграмму, — продолжила она, — я послала другую, спрашивая о передвижениях невесты и жениха, и получила ответ.

Здесь она прочитала вслух следующую телеграмму:

«Они будут в Плимуте завтра ночью, а в отеле „Чаринг-Кросс“ на следующий день, как было обговорено».

— Итак, мистер Хоук, — добавила Лавдей, — если вы хотите увидеть дочь своего старого друга и высказать ей, что думаете о той роли, которую она сыграла, вам нужно будет следить за прибытием поездов из Плимута.

— Мисс О'Грейди просит увидеть леди и джентльмена, — объявила в этот момент служанка.

— Мисс О'Грейди! — с удивлением повторил мистер Хоук.

— Ах, да, я телеграфировала ей, как раз перед вами, и просила приехать сюда, чтобы встретиться с леди и джентльменом, а она, без сомнения, думает, что найдет здесь молодоженов. Позовите леди.

— Все это так сложно, что сбивает с толку, — сказал мистер Хоук, откинувшись на спинку стула. — Я едва могу это все понять.

Однако его недоумение было ничто по сравнению с шоком мисс О'Грейди, когда она, войдя в комнату, оказалась лицом к лицу со своим опекуном, а не с сияющей невестой и женихом, с которыми ожидала встретиться.

Девушка замерла посреди комнаты, глядя на представшую картину удивленно и страдающе.

Мистер Хоук тоже не находил слов, поэтому Лавдей взяла инициативу на себя.

— Пожалуйста, сядьте, — сказала она, указав на стул девушке. — Мы с мистером Хоуком пригласили вас, чтобы задать вам несколько вопросов. Прежде чем это сделать, позвольте мне сказать вам, что весь ваш заговор с мисс Монро раскрыт, и самое лучшее, что вы можете сделать, если хотите облегчить вашу участь, это ответить на наши вопросы как можно полнее и правдивее.

Девушка заплакала.

— Это была ошибка мисс Монро от начала до конца, — всхлипнула она. — Мама не хотела этого делать, и я не хотела… идти в дом джентльмена и притворяться тем, кем не была. И мы не хотели, чтобы ее сто фунтов…

Здесь рыдания прервали ее речь.

— О, — презрительно произнесла Лавдэй, — так ваша доля сто фунтов за участие в этом мошенничестве, не так ли?

— Мы не хотели их брать, — сказала девушка, между истерическими всхлипами, — но мисс Монро сказала, что если мы не поможем ей, то поможет кто-то другой, и поэтому я согласилась…

— Думаю, — прервала ее Мисс Брук, — вы можете рассказать нам немного из того чего мы еще не знаем о том, как вы согласились это сделать. Мы хотим, чтобы вы сказали нам, что случилось с бриллиантовым ожерельем мисс Монро, и где оно сейчас?

Девушка зарыдала еще сильнее.

— Я не имею ничего общего с ожерельем, его никогда не было у меня, — всхлипнула она. — Мисс Монро передала его мистеру Дэнверсу за два или три месяца до того, как покинула Пекин, и он отправил его каким-то людям, известным ему по Гонконгу, торговцам бриллиантами, которые предоставили ему деньги. Декастро, мисс Монро называла это имя.

— Декастро, торговец алмазами из Гонконга. Думаю, что будет достаточно адреса, — сказала Лавдэй, записывая его в книгу. — И полагаю, что г-н Дэнверс сохранил часть денег на свои расходы, а оставшуюся часть передал мисс Монро, чтобы дать ей возможность подкупить таких людей, как вы и ваша мать, чтобы совершить мошенничество, за которое ваше место в тюрьме.

Девушка стала смертельно белой.

— О, не делайте этого, не отправляйте нас в тюрьму! — умоляла она, сжимая руки.

— Мы не дотрагивались до денег мисс Монро и не хотим брать их, только отпустите нас! О, молю, молю, молю, будьте милосердными!

Мисс Брук посмотрела на мистера Хоука. Он поднялся со стула.

— Думаю, лучшее, что вы можете сделать, это как можно скорее вернуться домой к вашей матери в Корк и посоветовать ей никогда больше не играть в такие рискованные игры. У вас есть деньги? Нет? Ладно, тогда вот возьмите, и немедленно возвращайтесь домой. Лучше всего, пусть мисс Монро, миссис Дэнверс я имею в виду, придет сама за своими вещами ко мне домой.

Когда девушка, с бессвязными выражениями благодарности, покинула комнату, он повернулся к Лавдей.

— Я хотел бы посоветоваться с миссис Хоук, прежде чем решать эти вопросы, — сказал он немного нерешительно, — но все же, не думаю, что мог бы поступить иначе.

— Уверена, миссис Хоук одобрит то, что вы сделали, когда услышит все обстоятельства дела.

— И, — продолжил старый священник, — я напишу сэру Джорджу немедленно, посоветую ему найти лучшее в случившемся, теперь, когда дело сделано, а, мисс Брук? И подумайте, какой участи избежал мой племянник, Джек.

Content

Кэтрин Луиза Пиркис
Леди-детектив Лавдей Брук

Тайна черного саквояжа, оставленного на крыльце

Убийство в Тройт Хилле

Монахини из Редхилла

Месть принцессы

Таинственные кинжалы