Екатерина Годвер

Алракцитовое сердце

Том II

Глава первая

Братство раскаявшихся

— I —

Путь в пятьдесят верст до большака занял два дня, в которые не произошло, по счастью, ничего примечательного. До ближайшего городка со странным названием Нелов оставалось, согласно карте, еще чуть больше, но уже не звериными тропами, а разбитой, запруженной людьми и повозками широкой дорогой. Чародей посчитал нужным не выходить на нее сразу, а сперва понаблюдать с пригорка у обочины.

После лесной тишины открывшееся зрелище неприятно поражало. Люди шли в обе стороны, но к северу двигались в основном только солдаты в мундирах армии короля Вимила, сопровождавшие возы с продовольствием и сеном, а на юг тянулся, лишь изредка прерываясь, бесконечный человеческий ручеек. Тут были и пешеходы, тащившие свой скарб на себе или на волокушах, и крытые фургоны, сопровождаемые богато разодетыми всадниками, и одетые в крепкую кожу торговцы, командовавшие целыми процессиями из трех-четырех тяжело нагруженных телег под охраной разбойничьего вида мужчин с ружьями или палашами, притороченными к широким поясам. Беженцы двигались к переправе, в которую через тридцать верст к югу упирался большак.

— Сражения за эти земли еще не было, — одними губами произнес Голем. — Но никто не сомневается в скором поражении.

— С чего ты взял, что не было? — так же шепотом спросил Деян.

— Иначе не тащили бы столько груза, а бежали бы, теряя башмаки. Страху было бы поболее.

Деян недоверчиво покачал головой: на его неискушенный взгляд, все эти люди с серыми от усталости и пыли лицами и так были достаточно напуганы; каждый спешил поскорее добраться до переправы, отчего на дороге постоянно возникали стычки. Сразу после того, как Голем расположился на пригорке, перегруженная четырехколесная телега попыталась объехать плетущуюся пешком семью со множеством — от мала до велика — детей, но застряла в глубокой выбоине и тем самым преградила путь армейскому возу.

Хозяин телеги, неопрятный чернобородый мужик, принялся орать на тощую рыжую кобыленку и на всех подряд, требуя вытащить груз, и замолчал, лишь когда офицер ударил его кулаком по лицу. Четверо солдат споро распрягли кобылу и столкнули телегу в канаву. Опомнившийся мужик, лебезя и унижаясь, умолял «служивых господ» не губить добро и предлагал заплатить за помощь, но офицер, сухопарый и совсем еще молодой человек в чине капитана с аккуратно подстриженными усами и бородкой, только сильнее разозлился:

— Нам твоих денег не надо, трус! — Его красивое лицо исказилось от гнева. — Разбегаетесь, как тараканы… Я бы вас, подлецов, вешал! А ну, пшел!.. — Он замахнулся еще раз, и торговец, униженно бормоча извинения, бросился ловить напуганную лошадь, которую кто-то в суматохе огрел по крупу.

Не успел армейский воз отъехать на два десятка шагов, как стайка детей, с которой все началось, набросились на опрокинутую телегу. Капитан было вернулся — но маленькие воры уже разбегались во все стороны, прижимая к груди разноцветные тряпки, мешки и шкатулки, а взрослых давно и след простыл.

Все произошло столь быстро и слаженно, что вызывало сомнения в случайности происшествия. Несчастный торговец, наконец, поймавший свою кобылу, причитал и скулил. Капитан, не глядя больше на него, пошел догонять своих людей, устало подволакивая ноги.

— Кое-что в мире не меняется, — сказал Голем. Джибанд проворчал что-то неодобрительное.

«Вот ведь люди…»

Деян отвернулся. Ему вдруг остро захотелось домой.

Чародей говорил тихо, но стоял не таясь, и Джибанд возвышался над дорогой, как скала; однако никто не обращал на них внимания, хотя один из мальчишек пробежал совсем рядом.

— Простая штука, — охотно объяснил Джибанд на вопрос Деяна. — Сосредоточься, как мастер учил, и представь, что ты — камень. Маленький камень на земле. На земле много камней, но никто на них не смотрит. Никому не интересны камни под ногами.

— Пока о них не споткнешься, — сказал Голем. — Или пока они не заговорят о погоде и ценах на масло. Тише, Джеб: тебя за версту слышно.

— Да, мастер. — Великан виновато опустил голову.

— Уж извини, Деян, пришлось наложить чары и на тебя, — добавил Голем. — Пока нам не к спеху заводить новые знакомства.

Деян согласно кивнул. Вспомнилось, как в первый раз на глазах у всех чародей исчез в Орыжи, выйдя со двора Беона; тогда думалось — хорошо, если навсегда…

— Доберемся сперва до города.

Голем спустился с пригорка на дорогу.

— II —

Среди бредущих навстречу людей многие провели в пути десятки дней, тогда как другие покинули свои дома относительно недавно, судя по опрятному виду; в потоке беженцев шло и немало крепких мужчин. Солдаты смотрели на них кто с ненавистью, кто с завистью, но чаще вовсе не смотрели, глазея на проходящих мимо женщин или безучастно уставившись в землю; некоторые, казалось, спали на ходу.

Возможно, так оно и было.

Армейские возы сопровождали бывалого вида вояки, на облик которых многие тяготы военного времени наложили отпечаток. Но один раз пришлось обгонять большой, человек в сорок, отряд, в котором оказались сплошь безусые юнцы и седовласые старики: формы и оружия на всех не хватило, потому снаряжены они были кто как и вид имели неопрятный и напуганный. Глядя на них, Деян с горечью вспомнил, как, хорохорясь, уходили орыжские новобранцы; как неловко прощались с ним братья после последней пьяной ночи, всеми мыслями уже погрузившиеся в большой мир…

Много ли времени потребовалось, чтобы орыжцы превратились в такую же толпу оборванцев и один за другим встретили смерть?

Даже Петер Догжон, сильный, безукоризненно честный и храбрый Петер, которого на все лады проклинал Кенек, — не верилось, что теперь, после стольких дней, он все еще жив; а если и жив — что еще осталось хоть что-то от него прежнего. Нескончаемый людской поток размывал лица, а ведь это был только маленький, безобидный ручеек!

От его оглушающего многообразного многоголосья, от бесплодных попыток разглядеть и запомнить множество деталей уже болела голова. С начала дня Деян увидел больше людей, чем жило в Орыжи и Волковке вместе взятых. К четвертому часу пути все они — молодые и старые, худые и тучные, горбатые и рослые, старики и дети, мужчины и женщины — стали сливаться для него в одну уродливую фигуру. Ее злоба ужасала, ее страдание вызывало сочувствие, ее обезображенное гневом и страхом, отчаянием и лишениями лицо смотрело отовсюду, даже из глубины заполненной мутной водой лужи…

— Эй! — Голем, когда Деян споткнулся, в последний момент успел ухватить его за локоть. — Смотри под ноги.

— Ага… — Деян тряхнул головой, поправил сползшее с плеча ружье. Неведомым образом он и сам умудрился задремать на ходу или, скорее, впасть в ту странную отрешенность, полудрему, которую чародей, обучая Джибанда, называл «трансом»; вынужденный слушать его уроки каждый вечер много дней подряд, кое-что Деян волей-неволей усвоил.

— Надо бы остановиться перекусить. — Голем неторопливо пошел дальше, шаря взглядом по сторонам в поисках подходящего места.

Вскоре он перепрыгнул дренажную канаву и сошел на дочерна вытоптанную поляну на обочине, где, сидя на заплечных коробах или лежа прямо на голой земле, уже расположились несколько групп беженцев. Вряд ли бы они обрадовались новым соседям, но чары еще действовали — или же попросту все смотрели в другую сторону: на другом конце поляны двое угрюмых мужчин готовили что-то на маленьком костерке, и людские взгляды, в большинстве завистливые и злые, были направлены на них.

Голем, принюхавшись, поморщился:

— Дрянь! Лошадь у них пала, или еще у кого-то раздобыли конины… Что у нас съестного осталось?

Осталось немного, но на день должно было хватить; один день легко можно было обойтись и вовсе без еды. Многие из тех, кто собрался на поляне, с виду не ели досыта десятки дней.

Деян, усевшись на плоский камень на краю поляну, тщательно пережевывал полоску сушеного мяса. От соли щипало растрескавшиеся губы. Дома желудок наверняка взбунтовался бы от такой пищи, но изнуряющая ходьба и ночевки в сырости и холоде приучили принимать любые крохи еды с благодарностью; или же дело было в колдовстве, с которым он так или иначе постоянно соприкасался с последней ночи в Орыжи? Смутные угрозы ранней смерти, озвученные чародеем, не слишком пугали его: он никогда и не надеялся прожить долго. И все же возможность жить лучше, не чувствовать постоянно своей слабости, бестолковости в сравнении с другими была заманчива… Если б только ради этого не надо было задерживаться в большом мире и заниматься чародейскими фокусами, если б эта вовлеченность в дела странные и отвратительные не грозила сделать его дома чужаком! Потерять дом, потерять самого себя, раствориться в несчетном множестве людей…

Если у него был все еще дом и если сам он остался все еще самим собой — в чем совсем не был уверен.

«Да и способностей у тебя, небось — тьфу! — Деян сплюнул попавшую в рот еловую иголку. — Не о чем тут раздумывать. Бесполезный ты человек. Хоть сейчас помри — невелика будет потеря».

Люди шли и шли мимо — еще недавно здоровые, сильные, ловкие — и растворялись среди таких же, как они, несчастных; если даже они не смогли защитить свои дома и самих себя, если этого не смог Голем, рыщущий теперь по земле в поисках бесполезных ответов, — на что было надеяться ему? На Голема, на Господа Великого Судию, на счастливый случай?

— Ты говорил — гнев и страх толкают человека под руку; и любовь. — Деян взглянул на чародея, со вкусом расправлявшегося со своей долей еды. — Но есть еще отчаяние. От него цепенеют мысли, чувства, оно убивает человека — кого быстро, кого медленно… Но как избежать его, если на самом деле нет никакого выхода?

Голем с набитым ртом хмыкнул что-то неопределенное и пожал плечами. Больше всего это походило на: «Никак».

— Не высовывайтесь. Я быстро. — Дожевав, Голем направился к сидящему чуть поодаль морщинистому безбородому старику.

Со стариком были еще две внучки, до боли чем-то напоминавшие дочерей Петера Догжона; только они не хныкали, а тихо сидели подле деда и грызли разломанный надвое сухарь, жадно вдыхая пахнущий мясом дым.

— Издалека идешь? — без приветствия заговорил Голем, присев на пятки перед сидящим на земле дедом. — Где раньше жил?

Деян было схватился за голову от такой вежливости, ожидая, что переполошится вся поляна, но старик только крякнул удивленно; девчонки тотчас юркнули ему за спину. Остальные же продолжали заниматься своими делами.

— Далече. — Старик, окинув чародея быстрым взглядом и не увидев угрозы, успокоился. — Из-под Вырбуна мы. Сына дорогой в рекруты увели, а там и снег повалил; невестка застудилась и померла. Под Жечьей солдаты нас на сено погреться пустили и похлебки овсяной дали две миски, тем и выжили… Что в пути не растеряли, то лиходеи отняли. Так втроем и идем. А правда, — глаза его вдруг жадно заблестели, — что на переправе каши всем голодным дадут? Что указ такой есть. Не слыхал?

— Не знаю, отец. — Голем покачал головой. — Я бы сильно на то не надеялся: людей видишь сколько идет, а одним указом не накормишь: зерно нужно. А где его взять, когда все на армию идет? Но, может, и дадут.

— Хорошо бы… Нам бы хоть по ложечке. — Старик причмокнул, облизнул сухие губы. Истощение еще не подорвало совсем его здоровье, но мысли о еде вытесняли все прочие. — По ложечке. Много нам и не надо.

— Что ж вы дом оставили? — с сочувствием в голосе спросил Голем. — Все ж лучше в родных стенах, чем вот так, на дороге помирать. Может, еще и не тронули: барону тоже люди простые служат, не звери какие; ладили ведь раньше, в одном строю ходили. А на тебе вон дети малые.

— Да скажешь еще: не тронут! Хуже зверей бесы! И вера у них бесовская, и сами они бесы! — Старик посуровел лицом. — До смерти девок забивают и с мертвыми сношаются, на колы сажают, руки-ноги отрезать и местами переменить могут, потрошат и соломой набивают, как пугала…. Позабавятся, а потом всех, кто живой еще, кто веру их бесовскую не примет, в святилища сгоняют, двери подпирают и живьем жгут!

Деян не сдержал недоверчивый возглас. Ему от Тероша Хадема доводилось слышать, что Бергичевское баронство еще и тем от остального королевства обособлено, что там Церковь Господина Великого Судии не в почете; но про подобные зверства — никогда. Хоть баронский бунт и перешел в настоящую войну, все равно в такое не верилось.

— Как к нам известие пришло, что идут бесы эти, как пушки за лесом загрохали, — так мы сразу и пошагали. Жаль земли, жаль добра, а только плакать некогда было, — продолжал тем временем старик. — Обещали, что погонят скоро бесов клятых наши чудодеи, да где там! Поговаривают люди знающие, в сговоре они. Мы идем, а бесы за нами. Всю землю зареченскую сапогами испоганили, леса выжгли, людей погубили… Дома-то, небось, и нету больше… А какие пироги жена сынова пекла, ох!

— Ты это сам видел? Как на колья сажали и живьем жгли? — с сомнением спросил чародей.

— Сам не видал, а люди говорят.

— Так, может, у страха глаза велики?

— Люди говорят, — с мрачной убежденностью повторил старик, подозрительно взглянув на чародея. — С чего б им брехать? Сам-то откуда будешь, такой недоверчивый? Говорок у тебя чудной. Не нашенский.

Несколько человек, подметив, очевидно, то же самое, обернулись в их сторону.

— Старожский я, — без заминки ответил Голем. — Ты о таких краях и не слыхал. Далековато отсюда будет.

— Не слыхал, — кивнул старик, глядя на него с еще большей подозрительностью.

— А что еще люди говорят — держится королевское войско? Будет бой?

— Мож чего и говорили, да я прослушал. Стар стал, ушами-глазами слаб, волосья все, вон, и то повылезли. — Старик тряхнул плешивой головой. — Шел бы ты, мил человек, кому другому свои вопросы задавать…

— Да уж извини, что побеспокоил, отец. — Голем, сообразив, что к чему, поспешно отошел и скрылся под защитой чар.

Старик завертел головой на тонкой шее, пытаясь понять, куда подевался странный незнакомец, но, конечно, ничего не увидел. Девчонки за его спиной, до того сидевшие тихо, как мыши, что-то забормотали. Младшая всхлипнула, но тут же утерла нос рукавом.

— Скверная история, — сказал, подойдя, Голем.

— Слушай, можно я?.. — Деян указал на узелок с отложенным на вечер мясом. Его оставалось совсем немного; но хоть что-то.

Голем покачал головой:

— Лучше не надо.

— Неужто тебе жалко?

— Да бесполезно это: мужики отберут, — вздохнул Голем. — Или дождутся, пока мы уйдем, и намнут бока в отместку, что не им перепало.

— Забоятся, — рявкнул вдруг Джибанд и, взяв узелок, за три шага оказался рядом со стариком. — Возьми, дед. Ешьте сейчас, пока не обидел никто. А если кто попробует… — он положил узелок старику на колени и огляделся по сторонам, угрожающе подняв кулак.

Появление великана произвело впечатление; даже двое мужчин у костра замолчали.

Разглядывали его украдкой, исподтишка, — уж больно силен и страшен он был с виду; изуродованное медведем лицо отнюдь не добавило ему красоты. Старик задрожал, не решаясь ни притронуться к подарку, ни отказаться, и только жадно поводил носом; сидя он не доставал Джибанду макушкой даже до пояса.

— Вот же!.. — Голем, выругавшись, сдернул с плеча оторопевшего Деяна ружье и тоже снова вышел к людям. — Не бойся, отец: это брат мой. Мы Его Величеству службу служим, а какую — кому ни попадя говорить не положено. Но кто не дурак, тот сам догадается. — Он с хитрой улыбкой подмигнул старику. — За нас не беспокойся, мы люди привычные… Так что внучек накорми и себя не забудь, а то как они без тебя будут?

По счастью, рядом не проходило ни одного солдата, чтобы усомниться в наспех изобретенной лжи, а старик был рад поводу выдумать какое-нибудь приемлемое объяснение поведению странных чужаков: соблазн принять угощение был слишком велик.

— Ну, коли так, храни тебя Господь, служивый. — Старик неловко осенил амблигоном одновременно чародея и Джибанда и дрожащими пальцами стал развязывать узел. Дети не тянули рук: ждали позволения.

Пока все трое ели торопливо и жадно, Джибанд стоял рядом, поглядывая по сторонам. Голем принялся насвистывать. Деян чувствовал, что тот пытается успокоить людей каким-то колдовством.

Один из мужчин, обедавших кониной, внимательно посмотрел вдруг на болезненного вида женщину с младенцем на руках. Ее большая семья — бабки, сестры, старшие дети, дядья и братья или чьи-то мужья — непрерывно ссорилась между собой, не переставая при этом пожирать мясо глазами.

— Эй, ты, с сосунком! Да, да, ты… Да не боись, не трону. — Мужчина подманил женщину к костру, отрезал часть своего куска, насадил на палку и протянул ей. — На, жуй. А вы руки к ейному не тяните! — Он грозно зыркнул из-под кустистых бровей на всполошившуюся родню и махнул для верности ножом. — Вы, бесы, себя сами накормите, а ей еще дите кормить надобно.

Двое товарищей взглянули на него удивленно; он, пожав плечами, снова принялся за еду.

Было ли это мимолетным проявлением доброты или всего лишь страха перед «служивыми», Деян не мог судить; но надеялся на первое.

За все время, что они провели на поляне, его так никто и не заметил, чему он был рад. Может, он и оказался бы лучшим переговорщиком, чем Голем, но предстать перед этим множеством незнакомых людей ему пока было нелегко даже в мыслях. Неприветливое многообразие большого мира угнетало; нужно было сперва привыкнуть.

— Я правильно сделал, мастер? — спросил Джибанд, когда они вновь вышли на тракт и поляна скрылась из виду.

— Никто не знает, будет от этого лучше или хуже, Джеб, — ответил Голем. — Но, наверное, правильно, — добавил он чуть погодя.

— А тот человек, он говорил правду, мастер? Про то, как заживо жгут и на колья садят.

Голем оглянулся назад. Затем сказал со вздохом:

— Пес его знает… Надеюсь, что нет. Люди бегут, сам видишь, но — это многим может быть выгодно, а заморочить и запугать до полусмерти таких вот бедняг, которые уже сами себя запугали, не сложно. В войну самые нелепые слухи плодятся, как крысы.

— Да это ж просто брехня, — сказал Деян. — Терош говорил, среди бергичевцев много иноверцев, но кровавых расправ не упоминал; уж об этом он бы непременно рассказал, когда костерил «еретиков поганых».

— Я б тоже сказал, что брехня, но про те же ужасы я слышал от твоего беглого приятеля, — с видимой неохотой произнес Голем. — Он сам замученных не видел, но клялся, что знает тех, кто видел… И еще кое-что странное было в его рассказах.

— Что же?

— Среди убитых, что попадались ему на глаза, было нескольких мускулистых, покрытых шерстью уродов, кое-как замотанных в тряпки цветов Бергича. В войсках Вимила ходят слухи, что барон нанял на службу каких-то «воинов из Мрака», получудовищ-полулюдей. Я бы что угодно поставил на то, что ваш Кенек перетрусил и принял за чудовищ каких-нибудь заросших волосами силачей, если б не одно «но»: эти странные мертвецы, как он их описывает, один в один походят на урбоабов.

— Урбоабы — это те дикари, что в твое время досаждали всем набегами из-за моря?! — изумился Деян.

— Да, — кивнул Голем. — Они самые. Урбоабы на службе у алракьерских аристократов, да еще рядом с большими наемными отрядами хавбагов, — а про них твой приятель тоже рассказывал, — это выше моего понимания, Деян. Но потрошеные мертвецы… Очень похоже: урбоабы ворожат на внутренностях, а тела при этом набивают травой и зашивают, чтобы сбить с толку чужеземных духов, которым не по нраву такая ворожба. Если дикари действительно разгуливают по Алракьеру, я готов поверить, что творятся еще и не такие ужасы. Но вряд ли этих ублюдков много: иначе только о них и было бы разговоры. Несколько отрядов для устрашения, не больше.

— Вот уж утешил. — Деян подавил внезапно вспыхнувшие желание осенить себя защитным знамением.

— Сам рад — дальше некуда. — Голем скривился, как от зубной боли — Насчет себя я пока не уверен, но мир сошел с ума, определенно. Урбоабы на Алракьере, в сотне верст от побережья! Какие еще меня ждут сюрпризы?!

— III —

В город вошли под вечер следующего дня.

Небо затянуло тучами, и оттого, казалось, сумерки наступили раньше обычного. С севера приближалась гроза. Что-то было в порывах холодного ветра неестественное, неправильное, и Деян почти не удивился, когда Голем, потянув носом, коротко сказал:

— Чары.

— Для чего?

— Это и здесь — ни для чего. Остаточное явление: облака сами собой не разойдутся. — Голем посмотрел в небо. — А на сыром поле одна молния уложит полста человек. Гроза в умелых руках — серьезное оружие.

Деян тоже посмотрел на облака.

— Есть хоть что-нибудь, что вы не используете как оружие?

— Овсяная каша.

— Овсяная каша?..

— Сам подумай: какое из нее оружие? — усмехнулся Голем. — Идем.

Бессчетное число раз, слушая рассказы Тероша Хадема, Деян пытался представить себе, как выглядят города в большом мире. Его воображению рисовалось нечто огромное и величественное, с широкими улицами и каменными дворцами вроде тех, что изображались на картинках, изредка попадавших в Орыжь. Но городок Нелов оказался совсем не таков: шумный, грязный, тесный, с лепящимися друг к другу деревянными домишками, похожими на сараи. Весь пропахший лошадиным навозом, нечистотами, прогорклым дымом от жженого масла и еще Господь знает чем…

Многие жители покинули Нелов, но многие и остались. Большой паники не было — во всяком случае такой, какую Деян ожидал увидеть после рассказа старика с дороги; но, по-видимому, к слухам горожане относились недоверчиво. Они ожидали бергичевцев так же, как орыжцы — подступающее ненастье: пока одни суетились, подвязывая в огороде деревья или укрепляя крыши, другие занимались обычными делами, надеясь на Господа и авось; так и в Нелове: половина лавок и кабаков — Деян отличал их по вывескам с нелепыми названиями — стояла заколоченная или разграбленная, но другая половина работала как ни в чем ни бывало.

Ров перед невысокими деревянными укреплениями и земляным валом походил на большую сточную канаву и вонял так же. У ворот на входе в город стояло два десятка солдат и офицеров, но заняты они были тем, что обирали выезжающих и досматривали возы в поисках еды и выпивки, которыми можно было бы немедленно поживиться. Как следовало из разговоров солдат на тракте, кормили в армии короля Вимила очень скудно, а жалованья не платили с весны.

Дисциплина находилась в совершеннейшем упадке, а другой власти, кроме военных, говорили, в Нелове вовсе больше не было: мэр, местная знать и чиновники сбежали, едва запахло порохом, а то раньше. Когда Голем на вопрос Джибанда стал объяснять, что бунтовщики до сих пор не заняли плохо защищенный город только потому, что не хотят распылять силы, Деян мысленно согласился с бароном Бергичем: это место не стоило хлопот.

— Что дальше? — спросил Деян после того, как они с Големом перешли окруженную несуразными домишками площадь: кучи мусора и несколько уцелевших дощатых прилавков напоминали о том, что еще недавно на ней располагался рынок. — Хорошо бы убраться отсюда поскорее; ни еды, ни крепкой крыши над головой мы тут все одно не найдем.

Денег у чародея не было, города он не знал и видок имел, словно распоследний бродяга; однако его это мало беспокоило.

— Ты прав: с такими, как мы, грязными оборванцами иметь дело никто не станет, — согласился он. — Кроме таких же грязных оборванцев. Но какой из этого вывод?

— Какой?

— Перво-наперво нам придется перестать быть грязными оборванцами.

— Ну, допустим, дождь пройдет — отмоет, — хмыкнул Деян. — Но дальше что? Ваша княжеская милость собирается ограбить какого-нибудь богатого бедолагу? Но они все уже разбежались: и тут неудача.

— Не говори ерунду! — искренне возмутился Голем. — Молчи, стой в сторонке и смотри.

— Да зачем нам терять здесь время? Твоего… гроссмейстера ен’Гарбдада в этой дыре не найдешь; сам говорил, он с войсками Бергича поджидает.

— И просто так нас туда на пушечный выстрел не подпустят: придется прорываться либо силой, либо хитростью, либо раздобыть какой-никакой пропуск. Кому как, но, по мне, последнее предпочтительней — такой уж я кровожадный бес, — хмыкнул Голем и тут же помрачнел. — По правде, Деян, прежде чем говорить с Венжаром, я хотел бы узнать, что вообще происходит. Он большой хитрец: на словах у него всему найдется объяснение. Но… В общем, лучше сперва отыскать еще кого-нибудь сведущего и разузнать, что к чему, — заключил он, не закончив фразы.

— Ну, удачи, — пожал плечами Деян. После бесплодных попыток чародея разузнать последние новости у людей на дороге в то, что он сумеет с кем-то сговориться в городе, не верилось.

Но, как оказалось, напрасно.

Повсюду в Нелове было много солдат; организованные отряды по десять человек ходили по улицам, во дворах сидели увечные и раненые, в грязных бинтах и с заросшими лицами, и коротали вечер за игрой в карты или кости. К одной из таких групп, состоявшей нескольких младших офицеров, в предчувствии грозы расположившихся под большим навесом, и присоединился чародей — чтобы получасом позже распрощаться, выяснив все, что нужно, и позвякивая в кармане монетами. Поначалу игроки смотрели на него неприязненно и с подозрением, но грозный вид Джибанда и поставленная на кон серебряная фляжка примирили их с необходимостью принять в свой круг чужаков. Прощались же весьма тепло, лишь добродушно поругивались вслед, несмотря на то, что Голем облегчил их и без того тощие кошельки: проигрывал он очень и очень редко, для видимости. Деян с трудом сдерживался, чтобы не вмешаться.

— Ты жульничал! Использовал колдовство! — заявил он, когда чародей оставил новых приятелей подсчитывать убытки. — И чем же это лучше воровства?!

— Никогда не играйте в кости с незнакомцами, — с усмешкой сказал Голем. — Все стараются изловчиться и сделать выгодный бросок: просто у меня это получается лучше… Они хотели нажиться на мне, — он хлопнул по карману, где спрятал флягу, — а я нажился на них. Но, к счастью для них, эти ребята умеют проигрывать.

Деян промолчал. Ему хотелось не спорить, а поскорее убраться из Нелова.

Даже огромная одноэтажная постройка без окон, называвшаяся городской баней, только отчасти примирила его с действительностью; впрочем, из общего с настоящей баней в ней был только горячий пар. За десяток монет чародей выторговал у смотрителя, полупьяного ушлого мужичка, две кипы пахнущей мылом и хвойным дымом одежды: к смотрителю она попала из мертвецкой госпиталя, но была чистой и почти не рваной, и это перевешивало ее недостатки.

— Теперь ты похож на солдата, мастер, — заметил Джибанд, дожидавшийся их снаружи. Великан свою изодранную медведем рубаху еще до выхода на тракт кое-как очистил и залатал чарами, чем гордился и что было весьма кстати: вряд ли легко удалось бы найти что-то на его рост.

— Я и есть солдат, — равнодушно сказал Голем. Из прежней одежды при нем остались только сапоги. Старые штаны и Беонову куртку сменили широкие серые брюки и длиннополый бежевого цвета китель, похожий на те, что носили офицеры армии Вимила, но со споротыми знаками отличия и заплатой на локте. Эта форма с чужого плеча определенно была ему к лицу.

«А верно: он ведь и есть солдат. Ажно маршал. Был когда-то…» — Деян, плетясь за уверенно шагающим по улице чародеем, хмурился от боли в приживленной лодыжке, донимавшей его все последние дни и усилившейся после бани; но больше — от недоброго предчувствия. Куртка ему досталась обычная, почти такая, как была, но все равно — в солдатских брюках и рубахе он чувствовал себя ряженым, ненастоящим; и все вокруг с непривычки казалось ненастоящим — кроме вонючей воды в канавах и помоев, которые жители выплескивали туда прямо из окон. Не мог этот грязный и тесный город принести ничего хорошего.

Хотя пока могло показаться, что им везет. Днем в город въехал отбывший из расположения армии зареченский епископ и остался пережидать непогоду, поскольку в шторм паромная переправа все равно не работала: офицеры, которых чародей обчистил в кости, видели епископской фургон. А такую важную персону, как епископ, в военное время непременно должны были охранять чародеи; и поселиться он должен был не абы где.

Трижды Голем спрашивал у прохожих дорогу, но все три раза ему указывали разные направления. Пришлось проплутать по темным улицам без малого полчаса, прежде чем отыскался нужный постоялый двор, где имели обыкновение останавливаться проезжающие через Нелов высшие чины. Двухэтажный дом с пристройкой отличался от других облупившейся вывеской безо всякой надписи, изображавшей две сдвинутых кружки. Из окон пристройки-харчевни пахло тушеной капустой и мясом; запах заставлял желудок болезненно сжиматься, напоминая, что со вчерашнего дня во рту не было ни крошки.

Как Деян понял со слов чародея, это заведение считалось хорошим, одним из лучших в городе; таковым оно не выглядело, но несколько богатого вида повозок действительно стояли на площадке сбоку от входа, в том числе и выкрашенный черным фургон с окнами, украшенный серебристыми амблигонами с кинжалами в нижнем оконечье. Плечистый детина у двери при виде Голема нахмурился, но, чуть поразмыслив, все же посторонился, проникнувшись уважением к грозному облику Джибанда или к сунутой чародеем крупной монете.

«Вовремя мы», — отметил Деян, входя внутрь: снаружи на утоптанную землю только что упали первые крупные капли дождя.

В харчевне с непривычки показалось темно и душно; людей было немного. Статный мужчина в кожаном фартуке, с обритой головой, но длинной спутанной бородой, приветствовал их из-за стойки таким тоном, будто требовал немедля выйти вон; Голем, не обращая на него внимания, прошел в дальний угол зала, где за длинным столом собрались солдаты. Деян вздрогнул, почувствовав на себе их взгляды: придержав на входе дверь, он перестал быть «невидимым».

— Где ваш командир? — спросил Голем, обращаясь к крепко сбитому мужчине с капитанскими знаками отличия.

— Который? — лениво осведомился капитан. Невысокий, с обветренным скуластым лицом и густыми усами с проседью, он напомнил Деяну командира явившегося в Орыжь отряда вербовщиков. А полутемная харчевня с высоким потолком не так уж отличалась видом от Волковской «ресторации», и все вместе это только усиливало ощущение нереальности происходящего.

— Ответственный за охрану досточтимого господина епископа. Мне необходимо переговорить с ним. А ему — со мной, хотя он пока этого не знает. — Голем сунул руку в карман, но, судя по всему, монет там больше не нашлось; в распоряжении чародея оставались только колдовство и настойчивость.

— Так двое их, ответственных, — все с той же добродушной ленцой в голосе сказал капитан. — Но Его Высокопреподобие просителей не принимает. И полковник Ритшоф тоже. Надо — мне скажи; если что дельное — так я передам.

Голем покачал головой:

— Благодарю, капитан. Но так не пойдет. Дело посредничества и отлагательства не терпит.

— За дело твое не знаю, но Ритшоф, если его от тарелки отвлечь — точно не стерпит, — хмыкнул капитан. — И правильно сделает. Ежели все лезть с прошениями и жалобами будут, когда захотят — не то что поесть не дадут: насмерть затопчут.

— Я не проситель. И вынужден настаивать, — невозмутимо сказал Голем.

— Да откуда ж ты такой нахал?! — Один из мужчин привстал с лавки, но капитан толкнул его обратно.

— Ни к чему затевать ссору, Менжек, — сказал капитан, выразительно указав взглядом на Джибанда. — Гляди-ка, каков самородок! Небось подкову пальцами согнешь? А с рожей что — никак медведя заборол?

Джибанд переминался с ноги на ногу, не зная, что и на что отвечать.

— Вы, что ль, на службу к епископу желаете наняться, чтоб на паром попасть? — спросил капитан. — Может, и выгорит. Только спешка вам во вред: подходящего времени дождитесь.

— Подкову и я пальцами согну, — сказал Голем. В голосе его Деян уловил плохо скрытое торжество: возможность, не вступая в драку, показать силу подвернулась удачно. — А хочешь, штык твой в узел завяжу?

— Да ну? — все так же лениво удивился капитан; звучало и впрямь дико.

— Если завяжу — проведешь к командиру? — не отставал Голем. — Не смогу — все, только ты меня и видел.

— По рукам.

Капитан отсоединил от прислоненного к стене ружья длинный нож с треугольным лезвием и протянул чародею, и тот в следующее мгновение небрежным движением пальцев согнул клинок посередине.

Капитан ахнул.

— Покажи это командиру и доложи обо мне. — Голем вложил получившийся железный узел в капитанскую руку. — Даю слово: дурного епископу не желаю. Дело важное, и мне не хотелось бы…

Он не стал произносить угрозу вслух, но все и так было понятно.

— Сержант Менжек! — Капитан, не сводя напряженного взгляда с Голема, сунул сержанту испорченный штык. — Ступай, доложи обо всем Ритшофу.

— Да что докладывать-то? — Менжек растеряно посмотрел на капитана.

— Что видел, то и доложи!

— Скажи, что с ними желает говорить Рибен Ригич. — Чародей неприятно улыбнулся. — Старожский Голем.

— IV —

Менжек исчез за дверью, скрывавшейся за занавесью по правую сторону от стола, и вскоре вернулся, чтобы поманить чародея за собой. Деян отступил было в сторону, намереваясь остаться снаружи, но Голем подтолкнул его к двери.

— Ты чего? Идем!

— Я с епископами болтать не обучен, — проворчал Деян, неохотно подчиняясь. Голем среди солдат и важных шишек был в своей стихии, тогда как он чувствовал себя лишним в этих разговорах, на этом постоялом дворе, да вообще в этом городе.

За дверью оказалась отдельная комната, где благородные господа — наверняка за дополнительную плату — могли отобедать в тишине и спокойствии.

Господ в комнате обнаружилось трое. Во главе стола на кресле с высокой резной спинкой сидел пожилой мужчина, почти старик, чье лицо казалось белым пятном на фоне роскошных черных одежд, по которым несложно было угадать в нем Его Превосходительство Андрия, епископа Зареченского. Два офицера, сидящих в таких же несуразных креслах с разных сторон на почтительном расстоянии от епископа, чем-то неуловимо походили друг на друга, хотя во внешности их не было ничего общего. Тот, что в чине полковника, был почти лыс и широк в плечах, крупный нос нависал над брезгливо сжатыми губами; сидел полковник вполоборота, неловко отставив ногу, перебинтованную в голени поверх штанов. Второй офицер в чине майора, худосочный мужчина с тонкими чертами овального лица и острым подбородком, был с виду на два десятка лет моложе; он носил длинные волосы, перехваченные в двух местах лентой, и короткую бородку. На рукавах мундиров обоих офицеров чернели повязки с вышитыми серебристой нитью амблигонами.

— Использовать чужое имя… — недовольным тоном начал лысый, но прежде, чем он успел закончить, Голем бросил на стол фляжку и поднял руку.

Раздался звук, словно лопнула туго натянутая ткань; фляжка, ударившись о стол между тарелками и кружками, отскочила и зависла на высоте локтя над столешницей, окруженная полупрозрачной золотой сферой из множества неизвестных Деяну слов и знаков. Внутри, пронзая флягу, светился тот же символ, что был выгравирован на ее боку — похожие на дерево ветвистые рога; объем придал странному изображению неожиданно грозный вид.

Лысый отшатнулся от стола, тогда как его молодой спутник, напротив, подался вперед. Осторожно, точно боясь напугать дикое животное, он коснулся сферы кончиками пальцев, но яркий разряд заставил его отдернуть руку.

— Вы!.. — Его взгляд обратился на Голема и возвышавшегося позади Джибанда. — Невозможно! Но это… Тут не может быть ошибки…

Лицо молодого майора исказил благоговейный ужас, и следом он сделал то, чего Деян никак не ожидал: порывисто встал с кресла и опустился перед Големом на одно колено.

— Прошу простить за неподобающую встречу, милорд.

Он низко поклонился сперва в сторону Голема, прижав к груди сжатую в кулак ладонь; затем поклонился и Джибанду. Радости в его голосе было немного, но почтения и страха хватило бы, чтобы вогнать в краску любого обычного человека. Но только не Голема.

— Понимаешь теперь, чего я ожидал, Деян? — со смешком в голосе спросил чародей. — А ваш старик-староста мне вместо этого: «Пожалуйте лучше в хлев!»

— Нижайше прошу простить невежество простых людей! — Молодой офицер склонился еще ниже, едва не утыкаясь лбом в пол. — Они не могли знать…

— Прекрати юродствовать, Ян, — нарочито-спокойным тоном одернул его старший. — Это какое-то недоразумение.

Тот вздрогнул и сдавленно зашептал, не поднимая головы:

— Прошу вас, мастер Варк! Печать старого Круга невозможно подделать или подчинить другому. Это подлинник.

— Мы не можем быть уверены, — прошипел старший. Его лысина покрылась блестящими бисеринами пота.

— Нет, — горячо возразил молодой, — нет, мастер, мне ли не знать: у деда была такая же… И я видел портрет. Вы тоже, вспомните… Ну же, прошу вас! Нужно выразить почтение: он ведь мастер Круга.

Возмущение на лице лысого «мастера Варка» сменилось недоверием и тревогой; он явно не привык, чтобы ему перечили, и был достаточно умен, чтобы почувствовать за возражением вескую причину, но принимать услышанное на веру не хотел. Выражать почтение к незнакомцу ему претило, к тому же мешала поврежденная нога; и все же, когда он хорошенько разглядел Джибанда, упрямо сжатые губы дрогнули. Неохотно и медленно, будто что-то его держало, «мастер Варк» стал вставать.

— Не нужно, господа. — Голема его намерение вполне удовлетворило. — Хватит церемоний. Я тоже рад вас видеть. — Радости в голосе чародея было не больше, чем у всех остальных.

— Как и я. Встаньте! — сказал Джибанд. Деян невольно повернулся к нему и вздрогнул; большого труда стоило не выказать изумления. Он знал, что Голем учил великана не только колдовству, но и притворству, — и все же видеть результаты этих уроков оказалось неожиданно. В рокочущем голосе Джибанда сейчас слышалось княжеское достоинство и властность, и даже стоял он иначе, чем обычно, выпрямившись во весь рост и расправив плечи.

— Мое имя вы знаете. Назовите ваши, — приказал Голем.

Молодой офицер поднялся с пола и, пятясь, вернулся к столу, но сесть не решился.

— Брат Ян Бервен к Вашим услугам, милорд. — Он еще раз поклонился.

— Варк Ритшоф, командор Южной ложи Братства Раскаявшихся, — лысый чародей чуть склонил голову. — Мы сопровождаем Его Преподобное Превосходительство Андрия, епископа Зареченского, — епископу он адресовал поклон куда более почтительный, — ко двору Его Величества Вимила по поручению…

— Да-да, сопровождаете, — перебил епископ, до того молча наблюдавший. Голос у него оказался по-молодецки звонкий. — И, может быть, наконец соблаговолите объяснить, что здесь происходит?

— Ваше Высокопреосвященство, Ян предполагает, этот человек — тот, за кого себя выдает, — тихо сказал Ритшоф, склонившись к епископу. — И, как бы меня ни изумляла такая возможность, боюсь, в настоящий момент лучше с этим согласиться.

— Интересно. — Епископ, прищурившись, снова посмотрел на Голема и небрежным движением отряхнул крошки с бороды. Во его взгляде не было страха: только любопытство. — Рибен Ригич, князь Старожский. Вы хорошо выглядите для того, кто умер три столетия назад.

— Быть может, это оттого, что я не знал, что умер, — сказал Голем, выходя вперед. — Три столетия? — все-таки переспросил он чуть погодя.

Вряд ли он ожидал услышать намного меньшую цифру, и все же одно дело — предполагать, другое — знать… Епископ заметил его замешательство: на старческом лице промелькнуло удовлетворение.

— Двести семьдесят восемь лет, если летописи не врут и в этом, — сказал епископ, протягивая ладонью вниз руку с массивным священническим перстнем. Похожий, только попроще, был и у Тероша Хадема, пока тот не потерял его где-то — или только сказал, что потерял, а сам убрал подальше, поскольку странный обычай лобзать вместо живой руки холодное железо в Спокоище не прижился; кто-то даже полагал подобное унизительным. Деян напрягся, ожидая вспышки чародейского гнева, но Голем лишь покачал головой:

— Я не исповедую вашей веры, отец Андрий.

— Конечно, не исповедуешь. Ты дал жизнь омерзительному гомункулу супротив воли Господней. Ты еретик. Само твое нахождение здесь — ересь! — сказал епископ, возвысив голос. И вдруг как-то по-детски хихикнул. — Но ты достаточно могущественен, чтобы не беспокоиться о каре людской, верно?

— А вам не откажешь в проницательности, — с усмешкой сказал Голем. — Чего не скажешь о хороших манерах.

— Осуждение из уст еретика — похвала для меня, — самодовольно усмехнулся в ответ епископ. — Ну, хватит тратить время. Говорите, милорд Ригич: что вам от нас нужно?

Голем выдвинул из-за стола свободное кресло и сел. В наступившей тишине было слышно, как разом выдохнули Варк Ритшоф и Ян Бервен, слушавшие обмен «любезностями» с побелевшими лицами. На морщинистом лице епископа тоже промелькнула тень облегчения, и Деян подумал, что тот не так бесстрашен и глуп, как кажется: просто-напросто ему необходимо было выставить себя верным служителем Господним перед подчиненными ему чародеями.

Менжек у двери вжимался в стену ни жив ни мертв. Только «омерзительный гомункулус» Джибанд стоял как стоял, гордо расправив плечи.

Деян нашел в себе силы благодарно кивнуть, когда тот придвинул ему еще одно свободное кресло:

— Садись. Разговор будет долгим.

В неживых глазах великана не отражалось ни обиды, ни гнева. Сам он сесть не мог, даже если хотел: его веса не выдержала бы тут никакая мебель.

— Пожалуй, так, — хмыкнул Голем, скрестив руки на груди. — У меня столько вопросов, что даже не знаю, с какого начать…

Остатки недоеденной снеди на тарелках пахли раздражающе вкусно. Деян сел, сожалея о том, что не остался в общей зале. Голем не посчитал нужным его представить, и никто не обращался к нему, но неприязненные взгляды епископа и настороженные — обоих чародеев заставляли его ощущать себя кем-то вроде собаки, без спросу пролезшей в чужой дом в обеденный час.

И все же, когда Менжек в наступившей тишине украдкой выскользнул за дверь, Деян не последовал его примеру: что-то удерживало. Предчувствие неприятностей, какое донимало его весь день, или, может быть, простое любопытство.

— V —

— Милорд? — осипшим от волнения голосом окликнул Голема Ян Бервен, поскольку тот, в свойственной ему манере, будто бы забыл о своих собеседниках.

Голем резко повернулся к молодому майору.

— Влад Бервен?.. — сказал он с вопросом в голосе.

— Мой единокровный дед по отцу, милорд, — ответил Бервен с коротким поклоном.

— Он?..

— Умер, когда меня еще не было на свете, милорд. Его брат и мой двоюродный дед, герцог Кжер Бервен, занял место Влада в Круге; он и воспитывал меня, пока старые раны не свели его в могилу. — В голосе Бервена послышалась грусть. — На его рассказах о битвах я вырос. Он очень уважал вас, милорд.

— Кжер Мрачный, меня? А мне всегда казалось, он терпеть меня не мог… — со странной интонацией сказал Голем. — Но что случилось с Владом?

— Погиб в начале Торговых Войн, милорд. — Ян Бервен снова поклонился.

— Да прекрати ты кланяться, как припадочный! — Тревога и раздражение Голема наконец прорвались наружу. — Что еще за войны?!

— Так их стали называть после завершения… Простите, милорд, я не уверен, что… — Бервен растерянно взглянул на Ритшофа, но тот пожал плечами: «Делай, что хочешь».

— Говори! — рыкнул Голем. — Всё. По. Порядку!

— Простите. — Бервен сглотнул и заговорил по-ученому бегло. — Серьезный конфликт, положивший начало столетью Торговых войн, произошел на восьмидесятом году правления Императора Радислава Важича, спустя четыре года после вашей смер… вашего исчезновения, вскоре после того, как на Островах от старческих хворей скончался Первый Король Мирг Бон Керрер. Перед тем от неизвестной болезни скончался его наследник; некоторые видели в том руку недоброжелателей с Алракьера. А средний сын погиб от рук урбоабов еще на вашей памяти, милорд; хавбагские историки указывают, что именно вам выпало отомстить за него…

— Не от рук урбоабов, — резко сказал Голем. — Дикари подожгли его корабль, а он, спасаясь от огня, бросился в воду и утонул, потому как гордость хавбагского морехода не позволила этому дураку выучиться плавать. Дальше!

— После кончины Первого Короля престол занял младший сын Мирга, Харун, — вспыльчивый воин, жаждущий славы.

— Я без тебя помню, что за бестолочью был Харун. Дальше!

— Он нарушил волю отца и разом отменил большую часть существовавших льгот для нарьяжских торговцев. К тому времени при дворе Императора Радислава уже господствовала партия войны; под давлением высшего общества Империя вторглась на Острова. Сперва объединенные силы Дарбата поддержали наше вторжение, но когда войска хавбагов, казалось, уже потерпели сокрушительное поражение, четыре из пяти Великих Домов Дарбата повернули оружие против нас. В то же время Бадэй атаковал границы Империи с юга. Харун Мирг Керрер пал в битве, но его сын, Асвер Харун Керрер, Асвер Одноглазый, сумел договориться с Великими Домами и ценой огромных уступок отстоял формальную независимость Островов. В ослабленной войной Империи начались внутренние беспорядки, и только лишь то, что Бадэй и дарбатцы сцепились друг с другом, позволило избежать ее немедленного и окончательного уничтожения. Однако к концу столетия Нарьяжская Империя, как и Содружество хавбагов, все равно распалась. Наши южные провинции отошли к Бадэю, северные объявили независимость. На сто шестидесятом году правления Радислав отрекся от престола и добровольно принял смерть от собственного меча. Но старшая дочь Радислава и ее супруг, князь Дарун Выйский, продолжили борьбу; после десятилетия кровопролитных войн им удалось восстановить власть в границах от Каменного Берега до Миона. Объединенные земли получили название Великого Княжества Дарвенского. Династия Важичей-Выйских правит ими до нынешнего времени: великий князь Вимил — правнук князя Даруна и дочери Радислава. Мы служим ему, как наши отцы служили его предкам, — закончил Бервен.

Торжественная нота прозвучала фальшиво.

— Это вся история? — спросил Голем. — Ты ничего не исказил, не преуменьшил, не приукрасил? Ни о чем не умолчал?

— Нет, милорд.

— Да, милорд, — сказал вдруг Ритшоф с плохо скрытым злорадством. — Поводом к войне и ее оправданием послужила Ваша смерть. То есть Ваше якобы убийство. Для обеих сторон: ведь среди хавбагов вы были даже более уважаемы, чем в Империи; настолько, что кое-кто по сей день сомневается — на чьей тогда вы были стороне? Да что там: хавбаги до сих пор поклоняются вам, как богу! «Хранителю», как они называют своих идолов… Вы единственный чужеземец, удостоенный от этих еретиков подобной «почести».

Гроза снаружи набирала силу; вся харчевня, казалось, содрогнулась от близкого удара грома.

— Продолжай, — сказал Голем. — Не отвлекаясь на рассуждения про ересь.

Деян не мог видеть его лица, но заметил, как побледнел наблюдавший за чародеем Бервен.

— Насколько известно простым солдатам вроде меня, изучавшим историю по собственному почину, — Ритшоф усмехнулся, — первоначально все в Империи ожидали вашего скорого возвращения, полагая, что вас отвлекли некие тайные дела. Но позже команду вашего корабля допросили повторно, и выяснилось, что корабль пристал к Алракьеру без вас на борту, и последний раз живым вас видели на Островах. Однако в глазах хавбагов это было ложью: слишком многие наблюдали ваше отплытие, и среди них утвердилось мнение, что это нарьяжцы уничтожили вас за то, что не смогли склонить к войне… Как очевидно теперь, ложью было и то, и другое: вы живы или, во всяком случае, кажетесь таковым — чего не скажешь о сотне тысяч тех, кто сложил головы в попытке отомстить за вас. Думаю, не ошибусь, если предположу, что избранным из числа членов Малого Круга и другим ваших приближенным была известна правда — но никто из них не пожелал донести ее до других! — пророкотал Ритшоф. — По окончании Торговых Войн и эпохи смуты при подписании мирового соглашения между Великим Княжеством Дарвенским и Островами было особо оговорено, что прежние обвинения признаются ошибочными: сошлись на том, что, выполняя некое тайное поручение Императора Радислава, вы воспользовались для отбытия с островов ненадежным судном и погибли в море; Император был уже мертв и не мог ни подтвердить, ни опровергнуть это утверждение. Именно оно преподносится как истина в тех книгах, где до сих встречается ваше имя, а таких немного: вас, как и других прославленных героев времен Империи, не принято вспоминать. Зато в начале Смутного времени ваша известность наделала немало бед! Иногда бунты происходили якобы от вашего имени; самые отчаянные из предводителей бунтовщиков даже пытались выдать себя за вас. Многим ли есть дело до разоблачений и доказательств? Об именных печатях Малого Круга мало кому известно, и еще меньше людей хоть единожды видели их своими глазами. — Ритшоф указал на по-прежнему вращавшуюся над столом флягу. — Обманщиков казнили безо всякой жалости — но их дело продолжали новые подлецы, и вновь получали от невежественных бедняг поддержку. А те, кто знал правду и мог бы остановить это бессмысленное смертоубийство, предпочитали молчать… У них, надо полагать, были причины. И у вас, не сомневаюсь, были причины исчезнуть тогда и есть причины объявиться теперь. Но, видите ли, мои предки были простыми людьми, не якшались с еретиками, не выслуживались, не выпрашивали наград и титулов у самовлюбленных вельмож. — Сердитый взгляд Ритшофа на миг метнулся к Бервену. — Однако и моя семья заплатила кровью за грязные тайны Малого Круга; и я знать не желаю ни ваших причин, ни вас! Больше мне сказать вам нечего. Если вы желаете знать больше — почему бы вам не расспросить обо всем гроссмейстера ен’Гарбдада? Он видел Смутное время своими глазами и был вашим близким соратником. Говорите с ним!

— Непременно. Благодарю за совет, господин Ритшоф, — негромко сказал Голем. В этот миг в сравнении с источающим гнев и возмущение Ритшофом он казался очень спокойным. — Известно ли вам что-нибудь о дальнейшей судьбе моей жены? Нирима ен’Гарбадада? Других жителей Старого Рога?

— Вскоре после того, как вас объявили погибшим, ваши владения с согласия Вашей супруги отошли Императору: это все, что мне известно.

— А что Марфус Дваржич, Председатель Круга?

— Умер, — лаконично ответил Ритшоф. — За год до начала Торговых Войн. Насчет его смерти ходило много пересудов, но безусловно только то, что она способствовала дальнейшему упадку.

— Малый и Большой Круги существуют в нынешнее время?

— В последний раз господа из Малого Круга встречались четверть века назад, чтобы опять переругаться друг с другом. Никто не объявлял о запрете подобных собраний, но разумным людям они не интересны. — Ритшоф дернул головой, словно отгонял надоедливое насекомое. — После всех ужасов Смутного времени чародеи утратили людское доверие; только лишь тем, кто принят в Братство Раскаявшихся и несет благословение Отца Небесного, дозволено состоять на государственной службе. Опасные реформистские идеи были отринуты. Люди Дарвенского княжества вновь стали жить согласно традициям и…

— Я заметил, — перебил Голем. — «Братство Раскаявшихся» — был такой орден фанатиков при Церкви Небесного Судии, если мне не изменяет память. Теперь он набрал силу и вы, так пониманию, состоите в нем. Что ж… Снегопады и заморозки, из-за которых через год по всему Заречью будет голод, ваших рук дело?

Повисшая тишина была оглушающей. Ритшоф, до того хоть как-то сдерживавшийся, заскрипел зубами от злости:

— Иногда и лучше совершают ошибки, — выплюнул он.

— «Никто не совершенен», как говорят еретики с Островов, — посчитал нужным вмешаться Его Высокопреподобие Андрий. До того епископ только молча наблюдал и слушал — очень внимательно слушал, — потому Деян заключил, что тот совсем не глуп.

— Архиепископ Цербрейский совершил ошибку, требуя от Братства замедлить продвижение врага любой ценой, — с нарочитым сожалением в голосе продолжил Андрий. — Как и те неразумные братья, кто с досадной поспешностью исполнил его волю, несмотря на возражения гроссмейстера ен’Гарбдада. К сожалению, потребовалось время, чтобы исправить то, что еще можно было исправить… Варк, Ян и другие внесли свой вклад в восстановление погоды. Ваши намеки оскорбительны для них. И для меня. Не думаете же вы всерьез, что я мог желать разрушить свою епархию?!

— Откуда мне знать; бросить-то вы ее смогли, — заметил Голем.

— Оставьте насмешки при себе, князь. — Епископ натянуто улыбнулся. — Нам было приказано уехать. Каждому из нас жаль оставлять чад и братьев, но мы покидаем поле боя, чтобы продолжить борьбу.

— Да неужели?

— А что, если и нет? — прошипел Ритшоф, в запале забывший уже и о почтительности к епископу. — Сопровождать Его Высокопреподобие Андрия мне было приказано самим гроссмейстером ен’Гарбдадом, но я рад этому! Я шел с войсками с первого дня, четырежды был ранен, пролил бочонок крови; с меня довольно! Расплачиваться головой за чужую глупость я не желаю. Пусть гроссмейстер потворствует глупцу в короне и сражается так, как полагает нужным. Без меня! Пусть меня назовут трусом, но я не намерен погибать бессмысленной смертью, когда моя жизнь еще может послужить Отцу Небесному и правому делу. Смейся, смейся, Рибен-Миротворец! Смейся, сколько тебе угодно: пусть я трус, и пусть мне до смерти стыдиться этого, но лучше буду жить трусом, чем напрасно умру дураком!

— Не похоже, чтобы вы были трусом, — неожиданно мягко сказал Голем. — Положение дарвенской армии в самом деле настолько тяжелое?

— Утрать я веру в чудеса Господни, сказал бы, что оно безнадежное, — признал Ритшоф.

— Объясните. И покажите, где мне искать Венжара. — Голем откуда-то достал Кенекову карту и, отодвинув посуду, расстелил на столе. — Мне сказали, он занял оборону на Красных холмах в излучине, но, признаюсь, не могу понять смысл такого решения.

Ритшоф взглядом спросил у епископа позволения и склонился над картой.

— Вас информировали верно. Здесь основные наши позиции. — Толстый палец Ритшофа лег на бумагу на правом берегу Остора, величайшей из дарвенских рек. — Все готово для отступления за Остор, но король Вимил не велит отступать, и Святейший Патриарх его поддерживает — потому гроссмейстер вынужден подчиниться. Барон Бергич в конце лета разделил силы: его солдаты разгуливают по всему южному зареченскому плоскогорью. — К ужасу Деяна, палец Ритшофа прошел совсем близко от Медвежьего Спокоища. — Но оставшегося войска хватит, чтобы опрокинуть нас в Остор… Они могли бы попытаться переправиться южнее Нелова, чтобы в обход нас нанести быстрый удар на столицу, но Бергич не настолько глуп, как надеется наш король, и не оставит большое вражеское войско хозяйничать у себя в тылу. Он желает уничтожить нас, подавить всякое будущее сопротивление — и постепенно стягивает силы для штурма. Наши войска измотаны, Братство потеряло лучших бойцов. Даже гроссмейстер ен’Гарбдад признает: вероятнее всего, штурм увенчается успехом; Бергич, взбираясь наверх, понесет огромные потери, но нам не удержать его. А когда он погонит нас, мы потеряем еще больше… Если же милостью Господней нам удастся отбиться — лишь вопрос времени, когда он соберет оставшиеся отряды и предпримет следующую попытку. Своевременное отступление не убавило бы его превосходства в силах, но дало бы нам необходимую передышку. Однако король упрям. И гроссмейстер ен’Гарбдад упрям: не сумев переубедить Его Величество, он согласился с самоубийственным планом и намерен умереть на Красных Холмах, раз уж таковы приказы. Время на исходе: гроссмейстер уверен, что штурма следует ожидать в ближайшие дни.

Пока Ритшоф показывал и говорил, ненависть на его лице сменилась мрачной сосредоточенностью.

— Никто не вправе осудить Его Величество Вимила за его непримиримость в борьбе с еретиками Бергича и стремление скорее дать решающий бой, но я не могу не сожалеть о скорой и напрасной гибели сотен братьев, — сказал он Голему с неподдельной горечью в голосе. — В запрещенных сейчас хрониках Империи говорится: до того, как стать послом, вы были великим воином; если так, то вы можете понять мою скорбь.

— Но кто начал это? — спросил Голем.

— Это?..

— Войну, полковник Ритшоф, — со вздохом сказал Голем. — Бунт поднял барон Бергич: но не из-за того ведь, что изнемогал от скуки. Мало вашему князю Вимилу было объявить себя королем: чего он пожелал еще? Отнять у баронов и ту власть, какая у них еше оставалась? Еще поднять налоги? Но жадность — грех; не так ли, полковник? Когда Бергич решил, что дешевле один раз потратиться на войну, чем до смерти оплачивать содержание многочисленных королевских фавориток, он просто-напросто был рассудителен.

Ритшоф вновь побагровел, но епископ Андрий безо всякого стеснения сально прыснул в кулак.

— Король Вимил был почти что рад бунту, — продолжал Голем. — Ему и его приближенным позарез была нужна война, чтобы скрыть прошлые расходы, и победа в войне, чтобы вконец обобрать строптивого барона и за счет того пополнить казну, которую он, правитель глупый и бесчестный, промотал на ежедневные пирушки, балы и подарки для своих женщин и намерен проматывать и впредь. Так о нем говорят солдаты; солдаты на отдыхе всегда много болтают, но в этом случае, мне кажется, они не ошибаются. А вам, полковник Варк Ритшоф?

Ритшоф прорычал нечто невразумительное.

— Насколько мне известно, — Голем пристально взглянул на полковника, — поначалу дарвенское войско вместе с Братством Раскаявшихся по руководством гроссмейстера ен’Гарбдада упорно наступало, не считаясь с потерями, и почти добилось желаемого, но в конечном счете бергичевцы и их союзники отбросили вас назад и погнали до самого Остора. Поредевшие, обескровленные, измотанные беспорядочным наступлением дарвенские войска терпели поражение за поражением. И это закономерно; я бы даже сказал, справедливо.

— Ничего подобного. — Лицо Ритшофа побагровело. — Они сумели переломить ход компании по воле случая, воспользовавшись нечестивой помощью дикарей и еретиков-наемников с островов!

— Случая ли? — насмешливо спросил Голем. — Вы называете их еретиками, но, похоже, в этом противостоянии ваш Господь, поборник справедливости, на их стороне.

— Вы!.. — Ритшоф вскочил, позабыв о раненой ноге, но тотчас со сдавленным стоном вынужден был навалиться на стол. — Еще слово, и я…

— Варк! Сядь! — Епископ хлопнул ладонью по столу. — Правда на нашей стороне. Но барон Бергич в могуществе обошел князя Вимила, а этот воскресший еретик — обойдет тебя. Господь посылает нам испытания: прими же их с честью.

— Простите, отец. — Ритшоф тяжело опустился в кресло. — Гнев лишает меня разума.

— Разве воскрешение — не чудо Господне? — подал голос Бервен, чем заслужил уже два раскаленных от ярости взгляда — от Ритшофа и епископа.

— Как уже говорил Рибен, мы не были мертвы, — сказал Джибанд, решивший вмешаться прежде, чем Голем разозлит полковника еще больше и начнется-таки драка, после которой от постоялого двора наверняка остались бы одни щепки.

— Но где же тогда?.. — спросил Бервен.

— Блуждали за краем мира, господин Ян; были химерами среди химер, — вкрадчиво сказал великан. Подняв голову, Деян увидел, что тот улыбается уцелевшей половиной лица.

— Я бы рассказал подробнее, — продолжил Джибанд, — но вам не кажется, что сейчас не слишком подходящее время?

— Вы правы. — Бервен, смутившись, отвернулся — но недостаточно быстро, чтобы скрыть мелькнувшее на лице разочарование. Он наверняка хотел услышать какую-нибудь фантастическую и, без сомнения, героическую историю, — и даже будущий нагоняй от Ритшофа не мог сдержать его любопытства.

— Для лжи и ереси не может быть подходящего времени, — отрезал епископ, уставившись на Голема из-под нахмуренных бровей. — Мы выслушали более чем достаточно ваших насмешек и богохульства, князь. Скажите, наконец, что вам от нас нужно — и разойдемся с миром.

— Пожалуй, я тоже услышал достаточно. — Голем спокойно встретил его взгляд. — Благодарю за сведения, господа. Кроме этого, мне нужен эскорт, чтобы без помех и задержек лично приветствовать досточтимого гроссмейстера ен’Гарбдада; а также средства, чтобы обеспечить моих людей всем необходимым: не хотелось бы реквизировать провизию силой.

— Все ваши расходы будут списаны как необходимые для нужд епархии: я напишу соответствующее распоряжение, — не переставая буравить чародея взглядом, сказал епископ. — Капитан Альбут и половина его отряда будут сопровождать вас. Это все?

— И порцию «вдовьих слез», — после короткого размышления добавил Голем.

— Мастер!.. — Джибанд на миг забыл о притворстве, но Голем не обратил на его протестующий возглас ни малейшего внимания.

— Если, конечно, она у вас найдется. — Голем поочередно взглянул на Ритшофа и Бервена.

— Господь не одобряет нечестивых чар, которые убивает создателя, — сквозь зубы проговорил Ритшоф. — Подобное недопустимо в честной битве. Никто из Братьев… Ян?! — Только теперь он заметил, что молодой чародей от его слов залился краской.

— Возможно, мой проступок не достоин снисхождения, мастер Варк, — пробормотал Бервен. — Но это семейная традиция.

— Ян! Глупый щенок! — Ритшоф сверкнул глазами. — То, что ты гордишься породой, не делает тебя умнее.

С некоторым удивлением Деян расслышал в его словах, кроме гнева, неподдельное сожаление. Варк Ритшоф непоколебимо верил в доктрину своего Братства; быть может, и король Вимил верил, что самим Господом ему дано право обирать вассалов и пировать, пока другие голодают…

— Простите, мастер Варк. — Бервен, виновато взглянув на Ритшофа, повернулся к Голему. — В память о подвигах деда и пращуров я храню порцию, милорд. И готов отдать ее вам, если это необходимо.

— Буду благодарен, — кивнул ему Голем. — Что ж, высокопреподобный Андрий. Пишите ваше распоряжение — и завершим нашу дружескую встречу.

— VI —

Ритшоф кликнул Менжека; тот выслушал приказ и вскоре вернулся вместе с капитаном. Следом зашел бородач в кожаном фартуке и с писчим прибором в руках, оказавшийся хозяином постоялого двора.

— Предоставь этим господам все, что они потребуют, — сказал ему епископ. — Так угодно Святой Церкви.

— Но свободных комнат нет, — попытался протестовать хозяин. — Как я смогу?..

— Можешь отдать им наши, — оборвал его епископ. — Срочное дело вынуждает нас отбыть немедленно.

— Сейчас?! — Хозяин вытаращил глаза; его изумленному возгласу вторил рокотавший на улице гром. — Но лошади… И все равно переправа…

— Как раз заработает, когда мы до нее доберемся, — после короткого колебания сказал епископ; как бы ни пугала его непогода, оставаться под одной крышей с Големом ему улыбалось еще меньше.

«Или он хочет скорее доложить обо всем королю? — мимоходом подумал Деян. — Или Патриарху? Но явно не Венжару ен’Гарбдаду. А, плевать — нам-то что…»

Капитан Альбут, услышав новые приказы, сумел не выказать изумления и только украдкой кидал на зависшую над столом колдовскую фляжку любопытные взгляды. Менжек, которому предстояло сопровождать епископа и Ритшофа с Бервеном дальше, смотрел на командира с сочувствием; очевидно, сержант тоже предпочитал грозу обществу опасных незнакомцев. Или просто-напросто готов был исполнить любое задание и стерпеть какое угодно общество, лишь бы не возвращаться назад в расположение основных сил дарвенской армии.

— Чем стоять столбом и задавать вопросы, лучше прикажи своим вышибалам помочь снарядить фургон! — прикрикнул на хозяина двора Ритшоф. — Ян! Иди и проследи, чтобы все было сделано, как следует.

Ян Бервен без слов вышел, увлекая за собой солдат и хозяина двора. Епископ поставил на листе плотной серой бумаги размашистую подпись и приложил перстень к подсохшему чернильному пятну.

— Вот, возьмите. — Епископ пододвинул документ Голему. — Позволите откровенный вопрос?

— Да?

— Что вы собираетесь сделать с гроссмейстером ен’Гарбдадом?

— Это касается только меня и гроссмейстера ен’Гарбдада, — резко ответил Голем. — А вас, я вижу, не очень-то огорчает его возможная гибель?

— Вы или Бергич — какая разница? — Епископ пожал плечами. — Гроссмейстер — сложный человек. Он прожил долгую жизнь; лишь Господь волен судить, чего в ней больше — добра или зла, и сколько лжи в его речах, когда он призывает к раскаянию и справедливой борьбе. Я не буду сожалеть о нем. Но не подумайте, что я благословил бы его убийство.

— Ваше благословение, высокопреподобный, — последнее, в чем я нуждаюсь. — Голем свернул высохший документ и сунул за пазуху. — Но миролюбие ваше похвально. А вот король — или, вернее сказать, Святейший Патриарх? — явно считает, что Венжар ен’Гарбдад хуже Бергича и зажился на свете… Иначе как объяснить готовность пожертвовать тысячами жизней в самоубийственном сражении на Красных Холмах? Кажется, высокопреподобный Андрий, вам это все не очень-то нравится: ведь это вашу землю Патриарх оставляет гореть, вашу паству он бросил на убой. Но у вас не хватило решимости протестовать; вы рады уже тому, что вам дозволено было сбежать.

— Ложь. Наглая, беспардонная клевета, — медленно, с усилием выговорил побледневший епископ. Предназначались его слова не столько Голему, сколько побледневшему Ритшофу.

— В самом деле? Что ж, тогда простите, что позволил себе столь дерзкое предположение, — Голем улыбнулся с деланым простодушием. — Конечно, есть множество веских причин, которые не позволяют королю приказать обреченной армии отступить! Доброго пути, епископ. Не подхватите лихорадку в дороге, а то сыро нынче.

— Доберусь с Господней помощью. — Пожилой епископ встал из-за стола с грацией, которой так не хватало с трудом вылезшему из кресла Ритшофу. — Пусть Он будет милостив и к вам, князь, — и воздаст вам по справедливости за дела ваши! Идем, Варк. Не хотелось бы здесь задерживаться дольше необходимого.

Не дожидаясь возившегося с костылями Ритшофа, высокопреподобный Андрий прошествовал к двери; но ему еще предстояло пережить несколько неприятных мгновений, когда Джибанд вдруг загородил проход и молча уставился сверху вниз.

— Прикажите этому уйти с дороги! — выкрикнул епископ, отшатнувшись.

— Попроси его сам, — насмешливо сказал Голем. — Или ты немой?

— Дайте… пройти, — еле слышно пробормотал епископ.

— Если ты изучал историю Империи, то должен знать его имя, — заметил Голем. — И немного вежливости не повредит. Ну же, высокопреподобный!

— Пожалуйста, позвольте пройти, гос… господин… Джеб, — выдавил из себя епископ.

На него было жалко смотреть: обращаясь к «полуживому» как к человеку, он совершал нечто для себя немыслимое и недопустимое.

— Всего вам доброго, высокопреподобный Андрий. — Джибанд шагнул в сторону.

Епископ, путаясь в роскошных одеждах, выскочил за дверь с поразительным для своих лет проворством. Ритшоф, громыхая костылями, вышел следом.

— VII —

Джибанд закрыл дверь.

— Ты быстро учишься, — сказал Голем.

— Вашими стараниями, мастер, — в тон ему ответил великан. — Что будем делать дальше?

— Выдвинемся завтра утром, когда непогода утихнет. Я не такой поборник справедливости, чтоб гнать людей под проливной дождь.

— Тебе и самому нужен отдых, мастер, — заметил Джибанд.

— Наверное.

Голем откинулся в кресле, бездумно поигрывая в пальцах железным писчим пером; в его руках оно давно уже превратилось в измятую и гнутую полоску с оплавленными концами. Уходящих он даже не проводил взглядом; мысли его занимал не епископ или Ритшоф, но тот, кто находился теперь не так уж и далеко; если «гроссмейстер» Венжар ен’Гарбдад сейчас спал — ему, без сомнения, снились кошмары.

— Ты на самом деле намерен попытаться убить его? — спросил Деян.

— Возможно, — сказал Голем. Кресло скрипнуло, когда он повернулся лицом к двери.

— Стоит ли верить… — начал Деян, но, поймав взгляд чародея, обмер, на миг потеряв дыхание от захлестнувшего его чужого отчаяния.

Так смотрел Кенек Пабал из темного угла сарая.

— Ты… — вновь начал Деян — и вновь замолчал, не в силах найти слов.

Мгновение назад он и представить не мог у Голема подобного выражения лица; но предел душевных сил чародея, как и сил физических, оказался слишком близок — или же удар был слишком силен.

Все то, за что тот когда-то боролся, о чем вспоминал если не с любовью, то с гордостью, было обращено в прах его же именем; тут было от чего утратить не только самообладание, но и рассудок…

— Верить не стоит никому, Деян. — Голем отвернулся, отбросил испорченное перо и откинулся в кресле. Каким-то невероятным усилием воли он продолжал держаться и человека, совсем с ним незнакомого, возможно, сумел бы обмануть. — Люди могут лгать или заблуждаться. Но нищета и дикость, которую мы видим, — правда. Виновные должны ответить. И Венжар, и остальные… и я сам. Ты был прав, называя нас подлецами и чудовищами. Мы и есть подлецы и чудовища.

Деян поморщился. Спорить с этим — после того, как сам не раз говорил подобное — было бы глупо.

«Хотя я тогда погорячился».

Деян рывком поднялся с кресла и принялся ходить по комнате; движение, вопреки колющей боли в лодыжке — а может быть, благодаря ей, — возвращало мыслям ясность.

— Поэтому нужно убить его, даже если это убьет тебя, мастер? — Джибанд, отошедший к стене, разглядывал свои огромные ладони.

— А у тебя есть идеи лучше, Джеб? — бесцветным голосом спросил Голем.

— Нет, — неохотно признал тот. — Но мне не нравится твоя. Мне не нравится, что ты вообще собираешься драться с ним, мастер. Он же твой друг.

— Был, — сухо ответил Голем. — Поэтому сначала я поговорю с ним. Мне нужна правда — какая бы она ни была. А потом… Как в поговорке: «Потом будет потом». Есть еще такая поговорка, Деян?

— Есть, — кивнул Деян, хотя слышал ее впервые.

Вбежали два лопоухих мальчишки, принявшиеся собирать со стола недопитые кружки и тарелки с объедками. Следом вошел Ян Бервен; с лица и волос молодого майора-чародея, пока он топтался у двери, капала вода.

— Я… — начал Бервен, когда мальчишки вышли с нагруженными подносами вон, и снова надолго замолчал, опустив взгляд. — Я сожалею о том, что вам пришлось сегодня услышать, милорд. Мне стыдно за тот прием, что мы вам оказали.

— Забудьте. — Голем искоса взглянул на него. — Вы принесли?..

— Да. Рад услужить хотя бы в этом. — Осторожными шагами подойдя к чародею, Бервен поставил перед ним маленькую серебряную флягу с зельем, очень похожую на ту, что все еще висела над столом. — Но осмелюсь надеяться, оно вам не потребуется…

— Наследие Влада? — Голем взял флягу.

— Да.

— Погодите: я перелью.

— Не надо! — Бервен отступил к двери с такой поспешностью, будто Голем собирался его ударить. — Оставьте себе. Так будет правильно. Дед и отец сделали из нее последний глоток, а я… У меня все равно никогда не хватит мужества. Я поклоняюсь богу, в которого не верю, служу правителю, которого не могу уважать. Я не достоин этой вещи. Не достоин своего имени!

— Не ваша вина, что так вышло, Ян; но в том, что вы продолжаете жить так, как живете, вам некого винить, кроме себя. — Голем, наконец, удостоил молодого чародея того, чтоб повернуться к нему. — И вам не на кого надеяться, кроме как на себя. Влад Бервен, которого я знал, не родился настоящим мастером: он им стал. Нашел в себе силы, потому как видел перед собой цель. А вы?

— Я ищу ее, милорд. — Бервен опустил взгляд. — Прощайте.

Он вышел, но тут же вернулся.

— Я сожалею, что мой учитель был груб с вами… Прошу, милорд, не судите его строго: мастер Варк совсем не такой человек, каким кажется.

— Пусть его судит Господь, в которого он так истово верит. — Голем криво усмехнулся. — Как вышло, что чародеи теперь служат сладкоречивым проповедникам? Так только в Дарвенском королевстве? Или повсюду?

— Не везде, но много где… Мастер Варк говорит, что в смутные времена лишь Церковь проявляла должную заботу о простых людях; за это ей и почет, — ответил Бервен.

— А вы как думаете?

— Не могу знать. Но иногда мне кажется, — Бервен слабо усмехнулся, и его мягкие черты приобрели выражение недоброе и хитрое, — что Святые Отцы оказались ловчее других, только и всего. Прощайте, милорд, прощайте, господин Джеб… И вы, господин. Пусть сопутствует вам удача!

Деян на миг растерялся, поняв, что последний вежливый кивок адресовался ему, и не сразу сообразил ответить тем же.

— И вам всего наилучшего, Ян, — сказал Джибанд, с укоризной взглянув на Голема, — но тот молчал.

— Прощайте, — повторил Бервен.

И наконец ушел.

— Зря ты был так нелюбезен с ним, мастер, — сказал Джибанд. — Он же оказал тебе услугу.

— Может, и зря, — равнодушно согласился Голем. Епископ со свитой уже выезжали со двора, и больше ему не было до них никакого дела.

Глава вторая

Ночь

— I —

В наступившей тишине Деян принялся вновь ходить по комнате. Колдовская сфера с флягой висела над расстеленной на столе картой, как луна над землей; левый угол карты весь пропитался светло-красным соком, выплеснувшимся из кувшина от неловкого движения мальчишки-прислужника, когда тот убирал посуду.

«Если Господь есть… Если Он не всесилен, но справедлив, — быть может, Он смотрит на дела наши с таким же выражением лица», — подумал Деян, украдкой наблюдая за Големом. На душе было муторно.

Чародей прошептал несколько слов, и сфера погасла. Фляга, упав, загремела о столешницу.

Взяв ее и ту, что принес Бервен, он осторожно отвинтил крышки и перелил зелье — к досаде Деяна, не пролив ни капли, хотя движения его были очень неловки; в дрожании пальцев угадывалась что-то большее, чем просто душевное смятение; быть может, вернувшиеся от сильных переживаний последствия пережитой в детстве болезни.

— Мне все это не нравится, мастер, — сказал Джибанд.

Голем не удостоил его ответом, если вообще услышал. Поставив две фляги рядом, он молча разглядывал их. Теперь Деян видел, что они отличались лишь состоянием и гербом: та, что принес Бервен, кое-где почернела от времени; ее украшали скрещенные мечи и стоящий на двух ногах волк с короной на голове. Там, где короткая шея соединяла голову и туловище зверя, тянулась глубокая царапина.

«Дурной знак, — подумал Деян. — Неудивительно…»

Голем все так же молча разглядывал фляжки.

Деян пододвинул кресло и сел рядом. Слова не шли на язык, но нужно было что-то делать.

— Рибен, я обычный человек, и каков мой век… Но и я кое-что могу понять, — решившись, заговорил он. — «Ничего не исправить», — так ты думаешь, я вижу; да ты, наверное, давно так думаешь. Ты хотел бы переменить историю, если б мог. Не только из-за себя: ты чувствуешь себя виноватым перед всеми нами здесь. Только нам этой перемены не надо! Ведь для нас, живущих ныне, то, за что ты себя грызешь, случилось очень, очень давно, и вовсе не с нами… Что для тебя — несбывшееся, то для нас — несбыточное.

Голем молчал, Джибанд стоял, застыв, как неживой, и Деян вспомнил первый вечер в лесной хижине; тогда так же лило и грохало, и такая же душная тишина повисала между раскатами грома. Приглушенные звуки из общего зала только делали ее гуще.

— Это наше прошлое. Может, неприглядное, несчастливое, но нам, живущим ныне, другого не дано, — продолжил он. — Нищета, темнота? Да. Сложись все иначе, Медвежье Спокоище могло быть богатым краем, Орыжь имела бы, скажем, хорошую дорогу к городу. Но тогда дед уехал бы, отец не встретился бы с матерью. И я не родился бы на свет. Пусть я прожил несчастливую, никчемную жизнь, — я бы не хотел не быть вовсе; такого в здравом уме никто не захочет! Да, прошлого не изменить, как бы порой ни хотелось, — и хвала небесам, что так. Без толку сожалеть о том, что давно случилось. Я знаю по себе. Вильма твердила мне — «не сожалей», и отец говорил, пока жив был, и мать… Но полдюжины лет каждый день я сожалел о том, что пошел тогда к скале, и винил себя за неловкость. А потом… Потом я понял, что если продолжу распыляться на плач и сожаления, если буду виниться перед братьями за свою бестолковость, а не помогать им, — нам придется совсем туго. После этого я запретил себе думать, что было бы, если бы я не был таким неуклюжим дурнем. И дышать стало проще. Намного. Хотя и вспоминалось порой, не буду врать. И снилось, и наяву мерещилось, особенно когда пересел к Догжонам на шею… — Деян вздохнул. — Извини, я, наверное, ерунду болтаю. Не мне тебя учить. Но все-таки…

Что «все-таки», он и сам не знал.

— Ты сказал мне как-то, еще до снегопадов: «Надеюсь, мертвым будет легче с твоих оправданий», — тихо произнес Голем, не глядя на него. — Хорошо бы. Но не будет.

— Да. Но твои мертвые мертвы уже три столетья, — сказал Деян, мысленно снова костеря себя за слишком острый язык. — Чем беспокоиться о прошлых ошибках, побеспокойся лучше о том, чтоб не наделать новых. Хочешь переменить настоящее — так и делай что-нибудь в настоящем… А прошлое — оставь. Забыть — не забудешь, но оставь, не трогай.

— Ты все верно говоришь. Но я не могу, Деян. — Голем, облокотившись на стол, спрятал лицо в ладонях. — Кто-то должен за все это ответить. Я, Венжар, каждый чародей Круга, кто дожил до сегодняшнего дня. По мере нашей вины и ответственности.

— Ответить перед кем, Рибен? Людям не нужно этого судилища, а Господу и подавно: он вообще на нас плевал.

— Венжару и прочим придется ответить передо мной. — Голос Голема из-под сжатых ладоней звучал глухо. — И с себя спрошу сам — раз больше некому.

— Это ты можешь, конечно, сделать. Но зачем, кому от того будет лучше?

Чародей не ответил. Деян тоже больше не знал, что сказать. Молча он сидел рядом, чувствуя все возрастающую неловкость и думая о том, что иногда лучше быть простым человеком, чем могущественным колдуном; и даже намного чаще, чем «иногда».

Вбежали и выбежали, забрав оставшуюся посуду, мальчишки. Следом зашел хозяин; вид у него отчего-то был испуганный.

— Комнаты будут готовы через полчаса. Велеть вам что-нибудь подать, господа?

— А ты как думаешь? — Голем выпрямился. Он, казалось, полностью овладел собой; только дрожь пальцев и тьма, клубившаяся в глубине его глаз, свидетельствовали о том, что это лишь видимость. — Неси то же самое, что епископу и его людям. И побольше вина! Немедленно. Видят Небеса, для тебя же будет лучше, если оно окажется неразбавленным!

— Разумеет, милорд. — Хозяин поклонился и вышел, прикрыв дверь.

— Зря ты так груб с этими людьми, мастер, — снова сказал Джибанд с укоризной. — Они и так терпят из-за нас убытки.

— Ничего, потерпят! — отмахнулся Голем. — Этот господин безо всякого стыда наживается на путниках столько лет, сколько себя помнит; я таких хитрецов чую за версту. — Он попытался улыбнуться, отчего одна половина его рта протянулась к уху, тогда как другая осталась почти неподвижной. — Оставь скорбный вид, Деян! Первая настоящая еда и выпивка за столько дней пути — это ли не хорошо?

— Ну, наверное, неплохо, — осторожно сказал Деян, пытаясь понять перемену в настроении чародея.

— Тогда постарайся получить удовольствие. Никто не знает, когда снова доведется сидеть в тепле и есть вволю. Только сначала последнее на сегодня дело…

Деян отпрянул, когда чародей вдруг резко наклонился к нему и схватил за плечо, но тело от ключицы до ступни в тот же миг пронзили тысячи раскаленных гвоздей. Боль длилось всего несколько мгновений, но была столь чудовищна, что крик застрял в горле. В глазах потемнело. Когда она схлынула, не осталось ничего; даже его самого не осталось.

— Все, уже все. — Голем по-прежнему удерживал его в кресле, не давая свалиться. — Скоро пройдет. Извини, что не предупредил, но если бы ты стал сопротивляться, было бы сложнее.

— Что… это?.. — прошептал Деян, немного отдышавшись. Во рту было солоно от крови, но чувства постепенно возвращались к нему.

— Я чуть обновил связующие чары в твоей лодыжке, — сказал Голем. — Один раз человек с мощным потоком хинры, вроде тебя, может это выдержать.

— Не стоило…

— Не стоило! — передразнил Голем. — Ты хромаешь со вчерашнего дня. Думал, не замечу?

— Нет, — солгал Деян.

— Ты специально старался держаться позади, чтоб не попадаться мне на глаза. — Голем наконец отпустил его и сам откинулся в кресле. — Да уж, Деян! Я плохо разбираюсь в людях: вся моя жизнь тому свидетельство. Но ты слишком молод и прямодушен, чтобы меня обманывать. Так что скажи честно: зачем это ребяческое притворство? Я тебе настолько противен, что лучше терпеть, пока удар не хватит? Лучше остаться на костылях вдали от дома, чем лишний раз попросить меня о чем-то?!

— Я не хотел лишь, чтобы ты тратил силы, когда это не обязательно, — пробормотал Деян, с досадой понимая, что его слова хоть и правдивы — по большей части, правдивы, — но звучат неубедительно. — Ведь если бы разговор с Ритшофом зашел в тупик, тебе и так могло потребоваться все без остатка.

— Возможно. Потому я и не сделал ничего раньше, — со вздохом сказал Голем.

Деян с досадой понял, что тот не полностью поверил ему. Вернее сказать, вообще не поверил.

— Ладно, пес с этим; я хотел поговорить о другом, — продолжал Голем. — Ты обещал доехать со мной до Венжаровой ставки, но обстоятельства, мягко говоря, переменились… Если у растреклятого гроссмейстера ен’Гарбдада остались еще честь и совесть — он не откажет в том, чтобы выделить экипаж с охраной и обеспечить тебе быстрый путь до дома, относительно безопасный и удобный; но совести у него и раньше было немного, а в его чести я вынужден усомниться. Так что, возможно, тебе лучше взять двоих из оставшихся подчиненных капитана Альбута и отправляться назад завтра же.

— Шутишь?! — изумился Деян.

— Нисколько. Альбут справится с тем, чтобы провести меня куда нужно: ты можешь считать себя свободным от взятых обязательств и с чистой совестью возвращаться домой, — сказал Голем. — Путь будет непростым и может окончиться для тебя скверно — но надеяться на милость Венжара тоже не приходится. Если у нас с ним выйдет заварушка — мне не уцелеть, и тебе тоже: Венжар наверняка посчитает, что ты не тот, кем кажешься, и примет меры… А даже если ему хватит ума и благородства пощадить тебя — одному, без денег и оружия, на костылях, тебе придется туго. Хотя эти вояки, — Голем кивнул на дверь, — тоже не кажутся мне надежными… Венжар, проклятый подлец, будь он неладен! По правде говоря, Деян, скверно и то, и это; будь иначе, я бы не спрашивал, а отослал бы тебя завтра же. А так как есть — сам не знаю, что бы предпочел на твоем месте… Не обязательно решать прямо сейчас: можешь подумать до завтра, — добавил он. — Все равно до утра ливень не утихнет.

— Хорошо, Рибен. Я подумаю, — сказал ошарашенный Деян. В голове до сих пор звенело, и все это было слишком неожиданно и на удивление не слишком-то приятно слышать. Противоречивые чувства боролись в нем. Он хотел как можно скорее вернуться домой, и при воспоминании о том, как близко от Медвежьему Спокоищу скользнул палец Ритшофа, обозначая угрозу, внутри все сжималось. Он хотел — конечно же, хотел! — отправиться назад. Но представлял себе это совсем не так….

— Подумай, — согласно кивнул Голем. — Как бы там ни было, я благодарен тебе за все, что ты сделал… Хотел бы я быть уверенным, что это не выйдет тебе боком.

«Вся его жизнь пошла прахом; ему безразлично даже, доживет ли он сам до следующего утра, — подумал Деян, глядя на чародея. — И он думает о том, доберусь ли я назад… А я, стал бы я беспокоиться о других, когда у самого все вверх дном? Кто бы стал?»

— В тебе больше благородства, чем можно предположить, — искренне сказал Деян.

— Ошибаешься, Деян: если не иметь в виду мое происхождение, благородства во мне ни искры. — Отвернувшись, Голем уставился в стену. — Я сожалею о той своей попытке перехитрить время; но, говоря откровенно, в глубине души еще более я сожалею о неудаче. Подари мне Небеса возможность прожить тот далекий день заново, я знаю, что сколько бы ни клялся в обратном и сколько бы ни каялся в грехах — я попытался бы еще раз. Вот и все мое благородство. А сейчас я хотел бы знать, где мое вино! — рявкнул вдруг он.

Хозяин с кувшином и стаканами объявился в следующую же секунду: очевидно, чародей не ошибся в предположении, что тот пытался подслушать под дверью.

— Лучшее, что есть в моем погребе, — услужливо сказал хозяин.

— Сойдет, — сказал Голем, наградив его тяжелым взглядом. — Надеюсь, у тебя большие погреба. Когда я говорю «много вина», я не имею в виду «один кувшин»!

— Разумеется, милорд. — Хозяин достаточно владел собой, чтобы не выказывать открыто своих истинных чувств: он пятился к двери, подобострастно улыбаясь. Но настороженный взгляд, в котором опаска сочеталась с досадой и гневом, выдавал его.

— Присмотрись к этому человеку, Деян, — сказал Голем, когда хозяин вышел. — Неловко за расходы, которые он из-за нас терпит? Он кажется тебе славным малым и тебе жаль его? Джебу вот жаль.

— Не знаю. — Деян пожал плечами: сложности хозяина мало его волновали. — Но стоило бы пожалеть, наверное.

— Если тебе так кажется, подумай вот над чем, — сказал Голем. — Сколько людей спешит сбежать из Нелова с тем имуществом, какое можно увезти с собой? Все они убеждены, что в случае победы Бергича город будет разграблен, и убеждены небезосновательно. Если офицеры Бергича знают свое дело, то не допустят большой резни и поджогов, но, несомненно, победители опустошат в городе все погреба. И не будут платить. Нас всего трое — а со дня на день заявится целая армия… Понимаешь, к чему я веду? Есть только две причины, Деян, по которым наш гостеприимный хозяин может быть в нынешней ситуации по-прежнему обеспокоен мелкими тратами и жалеть вина важным и опасным гостям. Либо он безоговорочно уверен в победе дарвенской армии, либо имеет тайную договоренность с бергичевцами о том, что разграбление его заведения не коснется. А много ли ты встречал людей, которые бы верили в победу дарвенцев?

— Ни одного. — Деян покосился на дверь. Он не слышал удалявшихся шагов: скорее всего, хозяин снова пытался подслушать.

— Зуб даю, на барона Бергича ему плевать так же, как и на князя Вимила: наш добрый хозяин принадлежит к тому типу людей, которые служат лишь своему кошельку, — сказал Голем. — Если бы я был дарвенским военачальником и собирался защищать город, то или перекупил бы этого подлеца, или, что более вероятно, повесил. Но, на его счастье, я не дарвенский подданный. Потому, если он будет достаточно благоразумен, чтобы не болтать обо мне со своими друзьями из баронства и прекратит совать нос в мои дела — я его не трону. Однако он уже дважды позволил себе проявить неуместное любопытство… Третий раз станет последним. Вы ведь не возражаете, господа?

— Не возражаю, мастер. — Джибанд выглядел огорченным, но все его сочувствие к хозяину двора испарилось как дым.

— Почему тогда его не казнил Ритшоф? — подумав, спросил Деян. — Тоже из-за каких-то «договоренностей»? Или ему не хватило ума заметить?

— Подозреваю, в лысую голову Варка Ритшофа попросту не помещается мысль о таком обыденном и прагматичном предательстве: продать своего короля и свою веру за горсть серебра — подобное для него немыслимо. Как кое для кого немыслимо обратное: отказаться от денег, власти, безопасности ради служения чему-то, что нельзя сунуть в карман. — Голем с видимым отвращением взглянул на дверь, за которой, судя по простучавшим по полу шагам, никого уже не было. — Ритшоф — опасный фанатик, но из этих двоих я всегда выбрал бы его. Что ж до меня самого, то чтобы я ни делал — я редко забывал о собственной выгоде. В деле своем я был хорош, да — но в остальном уважение, которым я пользовался, было незаслуженным….

Деян пожал плечами. Из того, что прежде Голем рассказывал о себе, этого не следовало, но спорить с ним, раз уж он решил обвинить себя во всех грехах, было бессмысленно.

— Правда в том, что мне стыдно смотреть этому юноше, Яну, в глаза. — Голем взялся за кувшин и наполнил два стакана, щедро расплескав вино на так и не убранную карту. — Он считает нас героями: Влада, меня… А мы лишь удачливые дураки и подлецы. Пей, Деян. Неизвестно, когда еще доведется отдыхать.

— Киан-Лесоруб, светлая ему память, говорил: «Когда в землю ляжем, тогда и наотдыхаемся». — Деян взял стакан. — Но, в общем, ты прав.

Стакан из темно-синего тяжелого стекла был хорош, однако напиток в нем оказался отвратителен: не только цветом, но и вкусом он немного напоминала закисший морс, в который зачем-то еще положили сахара и долили хлебной водки.

— Ты уверен, что это можно пить? — спросил Деян, с трудом заставив себя проглотить жидкость.

— Абсолютно… Погоди-ка, ты никогда не пробовал вина?! — удивился чародей. — В твоей Орыжи только воду и пьют?! Кипяток со смородиной и мятой?

— Обижаешь: разве ж мы животные, чтоб пить одну воду, — сказал Деян. — И пиво варят, и мед, и бражку из ягод делают. Но такого до нынешнего дня не пробовал: Господь хранил. Из какого это сорняка?

— Из такого, какой тут не растет; издалека привезено. — Голем в несколько глотков допил стакан и налил себе еще. — Ну, раз так, как хозяин зайдет, спроси у него что-нибудь простого и привычного: он только рад будет. Джеб! Позови-ка его… Хотя нет, сначала капитана, если он в зале.

Джибанд молча подчинился.

— Почему ты позволил этому мерзавцу отираться под дверью? — сердитым тоном спросил Голем, когда капитан Ранко Альбут в сопровождении великана появился в комнате.

Капитан беззастенчиво улыбнулся, встопорщив густые усы.

— Не его одного любопытство заело, о чем тут разговор, милорд. Виноват. А приказа никого к двери не подпускать у меня не было.

— Теперь — есть. — Голем пристально взглянул на капитана, отчего тот малость спал с лица. — В следующий раз не спущу! А что хочешь знать — спрашивай.

— Понял, милорд. — Капитан коснулся кулаком груди. — Дозволите спросить?

— Дозволяю.

— Кто вы такой?

Голем усмехнулся:

— Колдун; да это ты уже и сам понял. Меня долго тут не было, но теперь я снова здесь: вот и все. Много будешь знать — рано состаришься, капитан.

— Благодарю за подробные разъяснения, милорд, — с усмешкой, подозрительно похожей на големову, сказал капитан; он явно был не робкого десятка. — Дозволите идти?

— Вам или вашим людям нужно что-нибудь?

— Нужно…что? — Капитан нахмурился; на лице его отразилось недоумение. — Боюсь, я не совсем понимаю…

— Вам лучше знать: одежда, сапоги, патроны, еда, овес для лошадей, — раздраженно перечислил Голем, — может быть, какие-то другие припасы? Вроде как неподалеку есть еще не разграбленный склад. А у меня есть епископская бумага, которая позволит им воспользоваться. Если вы поторопитесь: я надеюсь выехать завтра утром, самое позднее — к полудню.

Капитан облегченно выдохнул:

— Премного благодарен за беспокойство, милорд. Но не нужно ничего.

— Не верю: умный солдат всегда голоден, — сказал Голем; Деян подумал, что, хоть чародей и отчитал капитана за промашку, все равно с ним он держался намного дружелюбнее, чем с остальными. — Скажите трактирщику подать вам ужин и пива к нему: я разрешаю. Где вы разместитесь на ночь?

— В конюшне.

— Там возможно спать в грозу?

— Крыша не течет: недавно чинена, — сказал капитан. — И стены теплые.

— Что ж, отдыхайте до утра, капитан Альбут. Только не переусердствуйте. Идите.

— Благодарю, милорд. — Капитан еще раз ударил себя в грудь и вышел.

Вид он имел озадаченный.

— II —

Хотя Голем и велел капитану Альбуту «не переусердствовать», сам он уничтожал отвратительное пойло стакан за стаканом, почти не уделяя внимания появившемуся на столе запеченному окороку, тушеной капусте и блюду с мелкой жареной рыбешкой, которая оказалась неплоха на вкус, но чрезвычайно костлява. Деян работал челюстями в одиночестве. Прошло немногим меньше получаса, прежде чем он насытился настолько, чтобы заметить, что окорок переперчен, а пиво кислит.

Джибанд наблюдал за Големом с явным неодобрением. Трижды он пытался завести с чародеем разговор о зелье, и трижды тот отмалчивался, а на четвертый раз — попросту отослал его.

— Тебе не нравится то, что я собираюсь делать, что я делаю сейчас; твое право, — устало сказал Голем. — Но наши жизни более не связаны так, как раньше, так почему бы тебе просто не перестать лезть в это? Чем злить меня и пугать тут всех, лучше найди тот тюфяк, который наш ушлый хозяин подготовил для тебя, и притворись до утра, что спишь. Право слово, Джеб, я не хочу тебя обидеть, но не желаю беспрерывно выслушивать твое недовольство.

Великан молча развернулся и ушел, и это было столь же странно видеть, сколь и жутко.

— Тебе не кажется, что ты перегибаешь палку? — осторожно спросил Деян.

— Ему нужно учиться жить одному, — отрезал Голем и потянулся к кувшину. — Если он хочет жить — у него нет выбора.

Чародей все еще сохранял четкость речи, но глаза его пьяно блестели, а лицо от прилившей крови пошло красными пятнами. Деян сокрушенно покачал головой. Никогда прежде он не видел, чтобы человек напивался с таким остервенением и так бестолково; одних с выпивки разбирал смех, других — слезы, Големом же все больше овладевало какое-то мрачное ожесточение. Иногда он пытался шутить, словно надеясь призвать в комнату пьяное веселье, но лучше бы и не пытался. Смотреть на это было тягостно.

— Смешно, — сказал Голем. — Это просто смешно. Мы с Венжаром часто собачились в последние годы, но никогда в жизни, Деян, никогда для меня не было человека ближе, чем Венжар ен’Гарбдад. Тогда я не задумывался об этом; но теперь не могу не признать. Я не мог влезть в его голову, как к Джебу, но и так знал — считал, что знаю, — что в ней творится. И он тоже видел меня насквозь. Мы редко говорили по душам, но после столетья общих побед и провалов разговоры становятся не нужны. Я так и жил бы, запершись в Старожье, и умер бы там, если б не Венжар. Но теперь я совершил две глупости кряду: сгинул и вернулся спустя три столетия; и все идет к тому, что вернулся я лишь затем, чтобы убить его… Никогда у меня не было друга ближе, а теперь, может статься, вообще никого, кроме него, нет; никого, кто хотя бы знал меня: у Джеба ветер в голове, другие умерли. Тот трусливый выродок, твой приятель, что навел на вас бандитов, как его звали — Кереб, Керек? — меня все занимало, отчего же ты не смог решиться на его убийство, несмотря на то, что он натворил…

— Кенек, — сказал Деян. — Его звали Кенек.

— Теперь я понимаю тебя немного лучше. Небо, сто лет, больше ста лет Венж был мне другом, я не хочу с ним драться! Но когда я думаю о нем, обо всем том, что сталось с его попустительства, меня душит ярость, и самому мне охота удавиться. Один из нас убьет второго: отличная шутка, наши прежние враги корчатся от смеха в своих могилах! Смешно и сказать. Но все к этому идет…

«Вот только, когда ты рассказывал про ваши прошлые дела, то много раз поминал, что в ссоре „чуть его не убил“. И я отчего-то не уверен, что гроссмейстер ен’Гарбдад тоже считал это „чуть“ смешным».

Деян потер засвербевшую отметину на запястье, там, где в первую ночь в хижине кожу сожгли чародейские пальцы. С той ночи он почему-то перестал бояться; но разумом отмечал, что в моменты глубокой задумчивости или гнева Голем частенько сам не замечает, что делает, и упускает над силой контроль. Расплющенное перо и вилка, угол деревянной — деревянной! — столешницы с глубокой вмятиной от ладони, разломанные подлокотники кресла, растекшийся в блин третий стакан… Вокруг чародея царил нечаянно устроенный им разгром, которого он даже не сознавал.

Если такое часто случалось и прежде, несложно было догадаться, почему обычные люди — да хоть бы и жена — боялись его; те же, на кого он обращал свой гнев, тем более вряд ли бы смогли назвать такие ссоры шутливым словом «собачиться».

— Хранители знают, чем теперь все это кончится! Лучше всего было бы тебе убить меня тогда, еще близ Старожья, — сказал Голем. — И не возражай, что не смог бы. Любой может: вопрос нужды и злости. А злости в тебе предостаточно.

— Этот Бервен-старший, который, как ты сказал его внуку, «видел перед собой цель», — кем он был? — спросил Деян, желая переменить тему. — Что это была за цель? Ты вроде не упоминал его раньше.

— Свобода жить как вздумается. Обязательным ее условием он считал славу и богатство. Мы с ним были дружны одно время, когда я еще носил маршальский жезл и мог выпить впятеро больше, чем теперь. — Голем допил стакан и налил себе снова. — Пока Радислав не отозвал его, Влад тоже служил в приграничье; как боевому чародею, мастеру над огнем, ему не было равных. Способности проснулись в нем поздно, но родня, учителя и командование всю жизнь благоволили к нему — и это сказалось на его характере не лучшим образом. Он был старше меня на век, но казался мне невоздержанным мальчишкой: прямота и упорство — лучшие его черты — сочетались в нем с наивностью, тягой к излишествам, черствостью и жестокостью. Если приказы позволяли, он никогда не брал пленных. И никогда не щадил своих — ни солдат, ни гражданских. Если это не вело очевидным образом к будущему поражению, потерять пять тысяч штыков для него было не горше, чем сбросить карты в пас. Порой его решения ужасали даже меня и самых закаленных моих ветеранов.

— Как же тогда вы с ним ладили? — удивился Деян.

— С ним бывало весело. — Голем неприятно усмехнулся. — Влад поддержал наш переворот в Круге, потому как тот сулил новые сражения; на политику ему было плевать. Выпивка, женщины, карты, кровопролитие — вот все, что его занимало… Со временем я потерял тягу к таким развлечением, и на этом наша дружба закончилась; хотя от случая к случаю мы по-прежнему оказывали друг другу мелкие услуги. Младший брат Влада, Кжер по прозвищу Мрачный, отчего-то считал, что это я дурно повлиял на его братца. Ха! Хотел бы я взглянуть на того, кому бы это удалось! Знай тот юноша, Ян, что являл собой его дед, — он бы сильно огорчился… А Влад от такого мягкого и нерешительного внука несомненно отрекся бы, а то и зарубил бы на месте. Если этот Ян вообще ему внук по крови, в чем очень сомневаюсь: пока Влад развлекался вдали от дома, его супруга не теряла времени даром. Когда Влад погиб, вряд ли многие сожалели о его смерти. Такой уж он был человек. Был — и умер… Какой тебе интерес о нем слушать, Деян?

— Да особенно никакого. Но я люблю слушать, — почти честно ответил Деян и, неожиданно для себя, разговорился; то ли хмельная словоохотливость чародея передалась и ему, то ли пиво оказалось крепковато. — Когда сам ничего нового не видишь, ничего сложного не делаешь, голова со скуки пухнет — что еще остается? Слушать, представлять, как оно было… Что представить не можешь — выдумывать. Глупость, а все ж хоть какое занятие и развлечение. Порой такое придумывалось — и смех и грех. Тебя я, неловко вспомнить, чуть ли не бесом с рогами представлял, с которым я, герой в косую сажень ростом, войну воевал. И ведь крепко в голове засело! Когда я понял, что ты и есть Голем, — чуть прямо на Беоновом дворе со страха не кончился. А все от того, что сам себе навыдумывал. Эльма все меня спрашивала, с чего я думаю, что ты чудовище и с нас кожу живьем со всех поснимаешь, если тебе что не так покажется, а я даже ответить ей не мог. Но и страх унять не мог. Вроде давно не ребенок, а все равно воображение власть имеет.

— Надо же: кожу живьем поснимаю! — фыркнул Голем. — Человека со снятой кожей ты тоже можешь вообразить, фантазер?

Деян вздрогнул. Взгляд чародея был холоден и остр, как нож, приставленный к горлу; к его горлу. Едва ли не впервые Голем смотрел на него со столь очевидной неприязнью.

— Воображал, — сказал Деян. — Но, надеюсь, не узнаю никогда — верно или нет.

— Папаша мой давно в земле, но урбоабы на Алракьере; так что надейся и молись своему Господу, чтобы не увидеть и не услышать, каково оно — когда свежуют и потрошат наживую! Ну ладно. — Голем неловко повел рукой и сбросил со стола пустую тарелку. Речь его уже делалась нечеткой, а взгляд, к огромному облегчению Деяна, снова потеплел. — Если ты вообразил Влада Бервена грозным воякой или красавцем-сердцеедом, то тоже ошибся: он был рыхл телом и некрасив — плешив, низок ростом и толст, — сказал он.

— Ясно. — Деян кивнул, умолчав о том, что именно таким Бервен ему почему-то и представился.

— Ему трудно было взбираться на лошадь без сторонней помощи, а в седле он держался, как мешок навоза. Однажды, еще в начале нашего знакомства, ему пришлось карабкаться на норовистого жеребца перед строем моих пехотинцев. Кое-кто не выдержал и засмеялся, так Влад потребовал от меня казнить каждого десятого в полку, чтоб было неповадно. Я, конечно, не стал этого делать, и на время мы рассорились… Влад очень не любил, когда над ним смеются.

— Не встречал никого, кому б это нравилось, — заметил Деян.

— Ну, Джебу, например, все равно: он мудрец. — Голем криво усмехнулся. — Но, ты прав — он исключение из правила. А Влад… Мрак! Еще недавно мы с Владом пили, почти как с тобой сейчас, а теперь я слышу, что он умер и стал частью истории; если эта история лучше, чем была его всамделишняя жизнь, — я рад, и это хороший повод выпить без него… Забери все это мрак! — Голем встряхнул пустой кувшин над стаканом, будто надеялся, что от этого будет толк, и, выругавшись, запустил в стену, где тот рассыпался на десятки осколков. — Если трактирщик будет и дальше так нерасторопен, я все-таки убью его.

— Ты рассказывал про Влада Бервена, — осторожно напомнил Деян. О том, что в другом кувшине еще оставалось «вино», он напоминать не стал, но об этом Голем вспомнил и сам.

— Про Влада… Да нечего о нем рассказывать. И вспоминать нечего. Лучше вот что… — Вылив остатки вина в стакан, Голем, к удивлению Деяна, отставил выпивку в сторону, чтобы взять пустую, принадлежавшую когда-то Владу Бервену флягу и сжать между ладонями.

Несколько мгновений он просидел так в полной неподвижности, словно уснув с открытыми глазами, но во всей позе его угадывалось огромное напряжение; затем с присвистом выдохнул и подбросил флягу перед собой. Снова раздался звук, будто что-то лопнуло в воздухе, и фляга повисла, окруженная золотой сферой.

Изумленный Деян поперхнулся пивом.

— Но Ритшоф и Бервен говорили: кроме владельца, никто не может так…

— Никто, — сказал Голем, ухмыльнувшись, — кроме того, кто придумал и сделал эти дурацкие вещицы. Угадай с одного раза, Деян, кто это был?

— Ты?

— В яблочко! — Голем взял стакан с вином и, сделав глоток, откинулся в кресле. — Ну-ка, познакомься.

— То есть… — Деян осекся, когда окруженная сферой фляга, покачиваясь, подплыла к нему. После короткого замешательства он протянул руку. Сфера то приближалась, едва касаясь пальцев, то отдалялась вновь, то снова приближалась и подныривала под ладонь. Касание было ни на что не похожим, сухим и теплым. — Рибен, она… оно… оно что, живое?!

— Как, скажи на милость, фляжка может быть живой? — Голем раздраженно дернул плечом. — И что это была бы за жизнь… Конечно, нет, Деян: она не мыслит, как человек, не нуждается в пище, как животное, не имеет никаких природных стремлений. Но в ней заключена малая — совсем малая — крупица души, что позволяет ей устанавливать с хозяином подобие чувственной связи. Всего я создал двадцать таких фляг: мне казалось это забавным… Влад дурно обращался с ней, а ты, кажется, ей нравишься. Теперь возьми ее!

В голосе чародея прозвучал приказ огромной силы; прежде, чем разум полностью осознал происходящее и возможную опасность, Деян подчинился и погрузил руку глубоко в сферу. Воздух в ней на миг сделался очень горячим, тогда как металл фляжки на ощупь показался ледяным; символы вспыхнули и погасли. Сфера исчезла: в последний момент Деян успел сжать пальцы и не дал фляге упасть на стол.

— Отлично. Я и не сомневался. — Голем кивнул с удовлетворенным видом. — Теперь, чтобы печать появилась, тебе достаточно мысленно позвать ее… Ну, не начинай! — Он отмахнулся от Деяна, который даже не успел рта раскрыть. — Я не забыл, как ты относишься к чарам. И уж тем паче не пытаюсь связать тебя с Кругом. Но мне Владово имущество не нужно, а тебе печать может пригодиться, чтоб произвести нужное впечатление на какого-нибудь восторженного дурака вроде юного Бервена. Но в остальном это всего-навсего обычная фляжка. Хорошая, прочная. Подарок — ну, или плата за помощь от старого подлеца-колдуна, по чьей блажи тебе пришлось оставить дом: называй, как тебе больше нравится… Хочешь — воду в нее наливай или вино, хочешь — продай какому-нибудь собирателю редкостей: стоимость ее по нынешним временам наверняка велика. Пусть она принесет тебе больше счастья, чем предыдущему хозяину.

При том, что Бервен-старший когда-то выпил из нее смертельное зелье, пожелание было весьма кстати.

— Ну ты даешь… — растерянно сказал Деян, разглядывая фляжку. Она была чуть меньше ладони и весила больше, чем казалось на вид.

А вместо герба со скрещенными мечами и коронованным волком серебристый металл теперь украшала цапля, держащая в поджатой лапе ветку.

Рисунок был небрежен — и все же вполне четок.

— Откуда ты узнал?! — спросил Деян. — Все-таки читаешь мысли?

— Твоя подруга рассказала.

— С чего бы Эльме говорить с тобой о нашем с ней детстве?!

— Понятия не имею. — Голем пожал плечами. — Может быть, оттого, что я немного рассказал ей о своем. Нужно было чем-то занять время до утра, пока приживалась твоя ступня.

— Да уж… Чего только не узнаешь. — Деян покачал головой и сунул флягу в карман куртки. Сперва он намеревался отказаться, но переменил решение: было в этой странной вещице что-то притягательное.

— Твоя подруга повела себя мудрее тебя: она не ходила вокруг да около и не пестовала свои страхи, а сразу выспросила у меня все, что хотела знать. — Голем на мгновение прикрыл глаза. — Жаль, эта мудрость и мне не подвластна. Стоило расспросить Ритшофа подробнее, но я испугался того, что еще могу услышать… Теперь до самой встречи с Венжаром буду мучиться догадками.

— Не так уж долго осталось.

— Да; и вряд ли реальность окажется лучше моих догадок. Так что… — Голем криво усмехнулся. — А девушка — молодец. Напрасно ты на нее сердишься. Она любит тебя.

— Давно уже не сержусь. — Деян подавил вздох. — Рибен. Не первый раз прошу: не лезь не в свое дело.

— Как знаешь. Если…М-мать!

Зазвенело стекло. Голем, неосторожно поставивший стакан мимо стола, витиевато выругался.

— А собрать все назад колдовством ты не можешь? — полюбопытствовал Деян, радуясь возможности снова переменить тему.

— Легко и быстро — нет. Мог бы, если бы наложил чары заранее. Но и тогда пролитое вино осталось бы на полу… Я всегда считал это символичным. — Голем вздохнул. — То, что стакан в это роковое для себя мгновение был уже пуст, символично в той же мере.

Пока Деян раздумывал, стоит ли спрашивать, что тот имеет в виду, отворилась дверь, и разговор завершился сам собой. Прежде вино и закуски приносил сам хозяин; теперь же в комнату вошли три женщины в цветастых нарядах. Каждая из них несла кувшин или блюда, но легкие платья оголяли непристойно много.

— Надо же! — Голем присвистнул. — Пожалуй, я передумал казнить нашего хозяина…

«Хорошо, хотя бы Джеб ушел…» — подумал Деян, как завороженный глядя на вошедших. В Медвежьем Спокоище не было денег и не было женщин, которые отдавались бы за деньги; но от преподобного Тероша он слышал, что такие есть в каждом городе, хотя развлекаться с ними и считается делом грешным.

В глотке пересохло, и он отхлебнул пива.

Все воспоминания о давно минувшей ночи в Волковской «ресторации» ожили в нем, и хорошие, и дурные; желание, наслаждение и стыд, чужой липкий пот на ладонях, который он чувствовал еще много дней после. Проповеди преподобного Тероша о греховности плотских удовольствий в свое время не произвели на него впечатления, но: «Желание без чувства, как брага без хмеля» — говорил священник иногда, и тут, возможно, был прав. Хотя самому Терошу волочиться за юбками это не мешало…

Деян отхлебнул еще.

Пока одна половина его существа страстно хотела повторения Волковского загула, другая не менее страстно этому противилась. Все должно было происходить иначе, не так. Не этого он желал на самом деле! Не мимолетной близости с чужой, охочей до денег и готовой ублажить любого мужчину женщиной, безразличной ему так же, как и он ей. А совсем иного…

«Она любит тебя», — зазвучало в голове голосом чародея.

Это было слишком невероятно; слишком хорошо, чтобы быть правдой.

«Заткнись, — безмолвно выкрикнул Деян. — Заткнись!»

— III —

События разворачивались стремительно.

Статная рыжеволосая девица, покачивая полными бедрами, подошла к креслу чародея; ее обвитая кожаными браслетами рука с кувшином замерла над столом, на котором не осталось ни одного целого стакана: на хорошеньком лице девицы отразилось замешательство.

— Не утруждай себя: не нужно. — Голем принял у нее кувшин и, в подтверждение своих слов, немедля отхлебнул через край. — Я неловкий болван, но, говорят, посуда бьется к счастью. И, глядя на тебя, я готов в это поверить…

Чародей широко улыбнулся ей, запрокинув голову; крупные темно-красные капли стекали по его подбородку.

— Да неужели? — Девица, хихикнув, обвила его шею. — Шутишь, милый. Но доброе слово всякому приятно.

Голосом у нее оказался совсем не под стать лицу, низкий и хриплый.

— Я серьезен как никогда! — Голем коснулся губами ее пальцев.

Вторая девица, самая высокая и самая старшая, топталась на полпути между столом и дверью и озиралась по сторонам, по-видимому, пытаясь отыскать великана.

— Джеб ушел: его не интересуют женщины. Выпей со мной. — Голем поманил ее к себе, не выпуская руки первой девицы. — Кто скуп вам на похвалы, тот или глупец, или слепой…

Третья девица приближалась к столу с кошачьей грацией. Волосы цвета спелой ржи разметались по плечам; расшнурованный ворот платья оголял тонкую шею, острые ключицы и то, что ниже.

— Не надо. Уходи, — сказал Деян, отодвигаясь назад, когда девица потянулась к нему. Кровь бросилась в лицо, но страх снова допустить ошибку и еще больше отдалиться от дома, предать что-то важное для самого себя одерживал верх и заставлял пятиться вместе с креслом.

Девица заулыбалась его попыткам:

— Боишься — жена отругает? Так мы ей не скажем. Или она прячется тут где-нибудь? За занавеской? Нет. Под столом? — Девица картинно заглянула под стол и сама же рассмеялась своей шутке. — Что-то никого не видать…

«Она любит тебя, — снова зазвучал в ушах шепот. — Она любит…»

— У меня нет и не может быть жены, — зло сказал Деян. — Убирайся прочь!

Девица, не ожидавшая такого резкого отпора, отшатнулась. Но не ушла.

— Отчего же не может? Разве вам, колдунам, запрещено жениться? — Не решаясь снова приблизиться, она устроилась на краешке стола.

«Отчего?» — Деян вдруг растерялся. Отвечать было нечего: сказать, что он — хворый калека из захолустья, где и так мужчин больше, чем женщин, значило сказать чистую правду. В которую никто в здравом уме бы не поверил: какой из него сейчас «хворый калека»?

И ради чего тогда он стремится домой, если там он лишний?

Зачем сопротивляется соблазнам?

В правде не сходились концы с концами, как ее не поверни.

— Никакой я не колдун, — буркнул Деян. — Отчего бы тебе просто не уйти?

— Если я так быстро уйду, Лэш посчитает, что я была недостаточно настойчива. И отправит назад к тебе. — Девица белозубо улыбнулась. — А ты снова меня прогонишь, и так и буду я ходить туда-сюда, пока туфли не стопчу.

— Что еще за Лэш?

— Господин Лэшворт, хозяин и дядька мой. — Улыбка ее чуть померкла. — Мне лучше бы его не сердить. Но и тебя сердить нельзя. Вот я влипла, да?

— Н-да. Задачка! — Деян отхлебнул пива. Злость схлынула, а с ней и мистическое наваждение, не дававшее спокойно вздохнуть, и страх выставить себя дураком или наделать глупостей. Теперь он наконец-то хорошенько рассмотрел девушку, ее лицо с пухлыми щеками и слишком крупным ртом, и понял, что она ненамного старше его самого, если вообще старше. За болтовней и шуточками скрывалась опаска и растерянность не намного меньшая, чем у него.

— Как хоть тебя звать? — спросил он, продолжая с любопытством ее разглядывать и замечая все новые детали. Ее пальцы были почти так же грубы от работы, как у орыжских женщин, а румяна на скуле скрывали подживший синяк; хоть она и была совсем еще молода, в густой ржи ее волос встречались уже белые нити.

— Я — Цвета, — ответила она с заминкой.

— Зачем врешь?

— Нам не положено называть постояльцем настоящих имен. — Она настороженно уставилась на него, словно пытаясь угадать, что от него ожидать.

С другой половины комнаты донесся звон и следом пьяный женский смех.

— Ну, ладно. Не положено — так не положено. Цвета так Цвета. Можешь не беспокоиться, Цвета, — Деян изобразил на лице улыбку, как он надеялся, достаточно приветливую. — Поговорим, посидишь здесь столько, сколько захочешь, а потом скажешь своему Лэшу, что все хорошо. Годится?

Она неуверенно кивнула.

— Угощайся, если хочешь. — Деян придвинул ей одну из двух кружек, которые она же и принесла. В Спокоище все знали друг друга с малых лет, так что как следует правильно вести себя с незнакомыми женщинами, он не имел ни малейшего понятия: оставалось руководствоваться здравым смыслом и примером Голема. — Ешь, если голодна, не стесняйся… То, что ты предлагаешь, мне ни к чему. Но не бойся, никто здесь не обидит тебя.

Цвета еще раз кивнула и пригубила пену — скорее из вежливости, чем потому, что действительно хотела пить.

— Спасибо. — Она внимательно посмотрела на него поверх кружки; вся наигранная веселость ушла из ее взгляда, простодушное лицо приобрело выражение серьезное и даже грустное. — Ты чудак. Как к тебе правильно следует обращаться, господин неколдун?

— Раз я твоего имени не знаю, то и своего не скажу. Пусть будет… — Деян на миг задумался. — Пусть будет «Хемриз».

Позже, на следующий день, он никак не мог вспомнить, отчего из всех имен выбрал имя убийцы и негодяя, худшего из всех, кого он знал; но тогда оно оказалось первым, какое пришло на ум.

Образ беловолосого дезертира, чье мертвое тело — пусть лишь малой частью — теперь служило ему, нередко вторгался в его мысли. «Человек суть не тело, а душа», — учили книги и Терош Хадем, но поучение это не находило в жизни подтверждения: душа оставалась чем-то неуловимым и неопределимым, а тело было реально, нуждалось в воде и пище, страдало от хворей и ран или наслаждалось едой, отдыхом, теплом и солнечным светом. Весь обыденный опыт говорил, что человек и есть тело, и Деян против воли ощущал с мертвым дезертиром какую-то мистическую связь. Ее, может, и не существовало на самом деле, но в его чувствах она была реальна, и оттого воспользоваться именем мертвеца вдруг показалось так же естественно, как по утрам напяливать на его мертвую ногу сапог.

— «Хемриз»? — Цвета нахмурилась. — Скверное имечко: тебе не идет.

— Почему? Разве это что-то смешное? — с подозрением спросил Деян. — Или неприличное?

Он смутно помнил, что Голем упоминал, будто это значит «резчик» или что-то подобное на одном из иноземных языков — но и только.

— Да не то чтоб… Ладно. — Цвета встряхнула головой. — Ладно, Хемриз, продолжим разговор: если ты не колдун, то кто?

— Ну, скажем так…. Проводник колдуна. — Деян кивнул на другой край стола, где Голем как раз показывал девицам какой-то колдовской фокус. — Вот он — колдун. А я сопровождаю его.

— Зачем?

«Хороший вопрос! Этого я тоже толком не знаю…» — Деян допил кружку и взял новую. Или он притерпелся, или трактирщик вскрыл новый бочонок, где пиво лучше забродило, но эта кружка определенно нравилась ему больше трех предыдущих.

— Да ни за чем. Просто так получилось, — сказал он вслух.

— Ну да. Понятно. — По лицу Цветы проще простого было догадаться, что она ему не верила.

«Забавно выходит». — Деян усмехнулся. Накануне Голем советовал ему не распространяться о себе: дескать, безопаснее, если его до поры до времени будут считать чародеем, — но об этом Деяну врать не хотелось, тем более какой-то девчонке с постоялого двора. Не случилось бы ничего плохого, если бы она увидела в нем того, кто он есть, однако правда показалась ей фантастичней вымысла. Впрочем, в этом тоже не было ничего плохого. Все сегодня было ненастоящим: грязный, неухоженный город, постоялый двор, обманчиво похожий на «ресторацию»; и он сам, в чужой одежде и с чужим именем, — сегодня он тоже не был самим собой.

— А зачем ты занимаешься этим, Цвета? — спросил Деян. — Прислуживаешь мужчинам, развлекаешь их и… и все остальное.

— Просто так получилось. — Она натянуто улыбнулась.

— А на самом деле?

— На самом деле.

Деян не успел придумать следующий вопрос, как раздался визг. Рыжеволосая девица отскочила от стола, держась рукой за оголенное предплечье. Вторая девушка непонимающе смотрела на нее, не отрываясь от чародея; тот небрежно обнимал ее повыше талии. Разорванное платье не скрывало больше ничего; оголенная грудь в ладони чародея была как огромное перезрелое яблоко; сосок розовел между его обветренными пальцами.

— Прости, прости… Я не нарочно, — неразборчиво сказал Голем, жестом подзывая рыжеволосую обратно. — Впредь я буду осторожней, обещаю.

Девица неуверенно приблизилась на шаг. С виду ей было не столько больно, столько страшно, и Деян готов был поспорить, что знает, что случилось: на бледной женской коже от пальцев чародея едва не остался ожог.

«Да уж. Стоило бы, стоило быть осторожней!», — отвлеченно подумал Деян, не вполне отдавая отчет, кого имеет ввиду — девицу, чародея или же самого себя.

— Цвета, о чем мы говорили? — Деян обернулся к девушке, намеренный продолжить знакомство, но с другой половины комнаты теперь раздался грохот разбитой посуды. Рыжеволосая оправилась от испуга и уже успела расстаться с остатками платья; ноги ее от ступней почти до бедер были затянуты странной черной сеткой, отчего ягодицы казались белее и больше.

Чародей наконец-то решил перейти от подготовки к делу.

— Твою мать, Рибен, не здесь же! — пробормотал Деян, но Голем, очевидно, считал иначе. Стол казался ему вполне подходящей мебелью. Пока рыжеволосая помогала чародею избавиться от штанов, вторая девица, улегшись животом на стол, пыталась дотянуться до кувшина и пьяно смеялась; правда ли ей нравится происходящее или она так умело притворяется, Деян предпочел не думать.

— Идем отсюда. — Он резко отвернулся и встал.

Цвета фыркнула:

— Тебе что, на голых девок и смотреть нельзя? Или стесняешься?

— Мне противно. Ну же, идем. — Он схватил ее за руку и потащил за собой к двери.

— Да погоди ты! — Она извернулась и подхватила с блюда рыбешку. — Ну ладно, идем, идем…

— IV —

Оказавшись наконец за дверью, Деян перевел дух и огляделся. После отъезда епископа трактирщик разрешил громиле-сторожу впускать обычных посетителей: теперь, даже не считая подчиненных капитана Альбута, развлекавшихся в его отсутствие игрой в кости, общий зал, жаркий и душный, был почти полон. На скамьях сидели младшие офицеры, возчики, еще какие-то люди. Часть из них сушилась у камина, тогда как другие собрались в углу, где на дощатом помосте тихо тренькал на лютне долговязый парень в лихо сдвинутой набок суконной шапке. Деян, к своему удивлению, обнаружил в том же углу возвышавшегося даже над музыкантом на помосте Джибанда. Тот не ушел «спать», как велел чародей, но, кажется, у него все было в порядке.

Деян сдавленно выругался. Джибанд, по счастью, не отвлекался от музыки, однако в зале и без великана хватало любопытных. И едва ли не половина из них теперь оставила свои разговоры и смотрела в его сторону; как будто не было в мире картины интересней, чем некто Деян Химжич с кружкой пива в одной руке и с полураздетой девицей — на локте другой!

— Мрак!!! Цвета, мы можем отсюда уйти? — быстро прошептал он.

— Уйти?

— Выйти наружу, на улицу, куда-нибудь. Где не так людно, мрак бы все побрал. И где есть чем дышать! — Деян потащил ее к единственному известному ему выходу, но на полпути она потянула его в другую сторону, к неприметной двери позади стойки.

— Сюда, чудак, там хоть не вымокнешь.

За дверью оказалась кухня и две напуганных неожиданным вторжением поварихи. Цвета, бормоча на ходу извинения, быстро провела его мимо них, через еще одну дверь в благословенную темноту заднего двора.

В темноте накрапывал растерявший силу дождь, пахло сеном и куриным пометом. Когда ударил далекий гром, где-то рядом беспокойно заржала лошадь.

— Ну что, тут тебе больше нравится? — с нескрываемой насмешкой спросила девушка.

— Намного, — искренне сказал Деян, вдыхая полной грудью сырой воздух. — Спасибо.

С легким удивлением он взглянул на кружку, которую все еще сжимал в руке, и отхлебнул, почти не чувствую вкуса. Когда глаза немного привыкли к темноте, он понял, что стоит под маленьким крытым соломой навесом, защищавшим вход на кухню от дождя. Но больше ничего разглядеть было решительно невозможно — только смутные контуры каких-то построек.

— Да было бы за что. — Цвета зябко повела плечами. — Охота ж тебе зад студить и курями любоваться.

— А может и охота! — Деян засмеялся, вглядываясь в наполненную знакомыми запахами темноту. Дышалось легко, ночная прохлада приятно касалась кожи.

Цвета, хмыкнув, отправила в рот прихваченную из зала рыбку.

— Только тебе, наверное, нехорошо вот так тут стоять. — Запоздало Деян подумал о том, что не один и что одежда его спутницы предназначена совсем не для прогулок. — На, возьми, — неловко перехватывая кружку из руки в руки, он стянул куртку и набросил девушке на плечи. — Еще простудишься.

— А сам-то? — нахмурилась Цвета.

— Я привык.

«И к тому же пьян», — Деян, привалившись спиной к косяку, отхлебнул пива. Ноги держали плохо, а в плотной рубахе и впрямь казалось не холодно; уж точно теплее, чем в заваленной снегом лесной хижине.

— Ну, значит, спасибо, Хемриз. — Цвета странно взглянула на него. — А с девчонками… с ними ничего дурного не случится?

Она указала поворотом головы на дверь; беспокойство ее звучало искренне. Что-то переменилось в ней, в ее манере себя держать, и не только оттого, что от сырости со щек потекли белила.

— Все будет в порядке, — сказал Деян.

— Надеюсь, ты знаешь, о чем говоришь.

— Знаю, поверь. Рибен, конечно, пьян в доску, но ни за что не причинит вреда женщинам.

— Я сама слышала, как он угрожал убить Лэша… господина Лэшворта.

— Ну, это он для острастки. — Деяну вдруг стало обидно за чародея, которого эта девушка — как и она сам когда-то — готова была заподозрить во всех грехах. — Он не злой человек, Цвета. Не собирается он никого просто так казнить, поверь. А господину Лэшворту стоило бы хранить королю верность, а не наушничать врагу! Может, Вимил и плох, а все же — он наш король; другого Господь не дал. Если б твоего господина Лэшворта не Рибен, а кто другой раскусил — епископ, к примеру, — в петле бы этому Лэшворту висеть или еще чего похуже! И ради чего совесть свою он пачкает — ради лишней монеты? Глупость и мерзость…

— «Ради лишней монеты»! — зло передразнила его Цвета. — Сказанул тоже! Много ты понимаешь. Еще Лэшев прадед тут, не площади, кабак держал. А дом этот отец его строил, — продолжила она уже спокойнее. — И Лэш, значит, хотел детям хозяйство передать, ну а тот чтоб внукам потом, чтоб и дальше так, значит… А только дочка его в малолетстве от сыпи померла с женою вместе, а сын единственный третий год воюет. Два письма за все время написал, и в тех по две строчки. Жив ли еще, один Господь знает. Но Лэш за семейное дело радеет, гордится, что лучшую на весь Нелов гостиницу держит. Хочет во чтобы то ни стало дом сохранить и сыну передать; а бежать если — так что ж, бродягою на старости лет делаться? Всего имущества — гостиница и харчевня, считай, только и есть, накопления все аккурат перед войною на починку кровли и конюшню новую ушли. Вот поэтому и… — Цвета поджала губы. — Знал бы ты, Хемриз, как Лэш сам себя стыдится — не болтал бы чепухи. Боится, что сын, как вернется, с ним за такие дела знаться не станет: тот-то за Вимила — чтоб Его сраное Величество до гроба бесы поедом ели! — кровь проливает. А только все одно: если хозяйство разорят и пожгут — тогда вовсе никакого разговора не будет. Герцогам да баронам до наших бед дела нету, никто убыток не возместит: крутись сам, как можешь. Вот Лэш и крутится. А ты говоришь — за лишнюю монету! Тут бы своего добра, всею семьей за век нажитого, не растерять без остатка, да голову сохранить…

Цвета хмуро уставилась в темноту. Повисла неловкая тишина.

— Я не знал, — сказал Деян, чтобы не молчать дальше. Не знал он и того, есть ли оправдание предательству, и сможет ли сын трактирщика, если все-таки вернется, сидеть с предателем-отцом за одним столом.

— Мне Лэш как-то рассказал; ну, про отца и деда своего, и про все другое, — Цвета едва слышно вздохнула. — Я тебе сказала раньше — мол, Лэш мой дядя, но это он мне велел себя так звать, для понятности: по правде, я ему седьмая вода на киселе… А все ж какая-никакая, а родня. Он меня и раньше жаловал, всегда по-доброму относился, а с тех пор, как Гитан, сын его, уехал — иногда даже за стол с собой сажает, говорит обо всяком… Оттого и знаю про его дела, и как тошно ему. Ты уж скажи старшему своему, чтоб худа не делал, а?

— Он и так не сделает, об этом можешь не беспокоиться, — заверил Деян. — Если господин Лэшворт, как ты говоришь, к тебе по-родственному относится, почему ж тогда поручает… такое? Такую работу?

Цвета долго молчала.

— А ты издалека пришел, — наконец заговорила она. — Сам из простых, хоть и чудодей, и говоришь по-книжному: прямой, как палка, которой в земле копаются.

— Ну… — протянул Деян, подумав про себя, что «Цвета» наверняка в жизни не видела сохи и плуга.

— Обходительный, честный. Зачем расспрашиваешь? Осудить хочешь?

— Понять хочу.

— Нечего тут понимать. Это у девчонок работа, а у меня — так, по случаям… Я сама так захотела. Лэш раньше против был: насилу уговорила.

— Но зачем?! — изумился Деян.

— Так уж жизнь моя сложилась, — сказала она с усмешкой. — У мамаши нас четверо было, а папаша с тех пор, как покалечился на руднике, только пил и бездельничал, да ее поколачивал, так что ей и без нас худо приходилось. Еды не хватало; одежды не хватало; ничего не хватало. Но я про то мало помню: когда мне исполнилось шесть, мамаша взяла меня за ухо, усадила на телегу и отвезла в Нелов. Правдами и неправдами уговорила Лэша взять меня в помощницы к стряпухам. Пожалел он меня или ее пожалел… Ты в самом хочешь об этом слушать?

— Да.

— Мать свезла меня в этот паршивый городок без малого два десятка лет назад; с тех пор я живу здесь. Телом и здоровьем Господь меня не обидел, — Цвета навернула локон на палец, — и мужчины рано стали заглядываться. Но я даже не думала ни о чем таком: у мамаши не находилось лишнего куска хлеба для нас, зато всегда была наготове какая-нибудь нравоучительная проповедь… Когда Шержен — конюх с почтовой станции — предложение мне сделал, я была рада-радешенька: он щеголял в фуражке с белым кантом эдаким молодцом, имел хорошее жалование, меня на руках носил — чего еще надо? Думала, удача наконец-то ко мне лицом повернулась… Но начался распроклятый бунт в распроклятом баронстве, и все ширился, ширился. А когда война, будь она проклята, — на тех, кто в лошадях понимает, всегда спрос. Шержена рекрутировали; ему даже в охотку было, дурню. Полугода не прослужил, как убило его: пришла бумага, пять серебряных монет и медаль.

Цвета помолчала, одернула на плечах куртку.

— Медаль еще за пятак ювелир взял, а больше мне и продать было нечего: не нажили добра, — тихо продолжила она. — Из квартирки, где мы прежде жили, — и то меня погнали: квартирку ту Шержену по почтовой службе выделили, а о вдовах заботиться — так почта не богадельня; мне так начальник один и сказал. Еще, считай, повезло: хоть детей на руках не было. Лэш, добрый человек, пустил обратно, и не в каморку какую-нибудь — хорошей комнаты мне не пожалел. И платит он всегда по совести — нигде в городе прислуга столько не получает; а только все равно не больно-то разгуляешься… Вот и подумай, Хемриз. Осталась я вдовой в двадцать лет, ни кола ни двора — и что впереди? Днем спину гнуть, пол скрести, с подносами бегать, а ночью в холодной постели одной ворочаться? Чем так до смерти жить, лучше и не жить вовсе! Но куда мне податься, кому я такая нужна, вдовая, без гроша? Кто-нибудь, может, и взял бы, из прошлых воздыхателей, но мужчин наших, кого здоровьем Господь не обидел, — всех под ружье поставили: кто остался — на тех без слез не взглянешь, а они еще зазнаются, нос воротят, выбирают… На одних только проезжающих и надежда; одна надежда — из города этого проклятущего выбраться, из бедности постылой, из грязи… Я его, городишко этот, ненавижу! С самых первых дней ненавижу. Не город — болото гиблое; засосало, и не вылезти…Смотрю иногда и думаю: хоть бы не стало его вовсе!

Такое черное и глубокое чувство звучало в ее голосе, что Деян на миг изумился — как Нелов, жалкий в своей грязи и бестолковости город, сумел заслужить его.

— Уехать отсюда — вот о чем мне всегда мечталось, — сказала Цвета чуть спокойнее. — Когда Шержен появился, я как будто бы притерпелась, но как не стало его — так сильнее прежнего бежать охота… Тут, в гостинице, никто надолго не задерживается: все едут откуда-то и куда-то, каждый день люди новые, всякие: даже иноземцы бывали, ряженые, как циркачи, и лопотали меж собой не по-людски. Я на них смотрела каждый день, на всех людей этих, и думала: вот бы и мне так же куда-нибудь уехать, как они! Детская мечта; но почему бы и нет? Только в одиночку с горсткой серебра далеко не уехать и на новом месте не обустроиться. Вот и приходится крутиться. Когда появляется стоящий постоялец, я обслуживаю его стол; потом — его самого. Это происходит нечасто: Лэш обычно разрешает мне выбирать самой, а я придирчива… Но и плата за меня больше, чем за простых девчонок, у которых по пятеро за вечер проходит. Постояльцам радость, Лэшу прибыток какой-никакой — и мне лишние монеты к жалованью; и надежда вскочить на подножку чьей-нибудь кареты… Стыдная участь — но все лучше, чем здесь до смерти пол скрести! А там, может, и еще какой случай подвернется… Вот так и живем ко всеобщей выгоде. Но сегодня — особенный случай.

— Особенный?

— Вы Лэша до полусмерти напугали, а настоящей Цвете нездоровится, — объяснила она. — Так что он велел мне идти к вам и хорошенько постараться, чтобы вы остались всем довольны… Я не хотела — так он разозлился, накричал на меня; тут-то я и поняла, что дело серьезное. И для него, и для меня, если я что-то сделаю не так. Перепугалась, конечно… А теперь вот стою тут и тебе обо всем рассказываю. Ну как — узнал, что хотел?

— И да и нет… — Деян повертел опустевшую кружку в руках, тщетно ища взглядом, куда бы ее поставить. — Спасибо, что рассказала.

Цвета заметила его затруднение и, забрав кружку, ненадолго скрылась в доме. Когда она открыла на мгновение дверь, с кухни слабо пахнуло дымом; запах стоял лишь из-за плохой тяги — и все равно пробуждал тревогу, напоминал о круживших над пожарищем воронах.

— Немного я тебя понимаю, — заговорил Деян, когда Цвета вышла с кухни, затворила дверь и встала рядом. — Ты угадала: мои родители копались в земле, пасли коров и били дичь, мои деды и прадеды жили так же, и я жил бы так же, если бы не случай. Я родился в глуши и, пока был маленьким, очень хотел уехать… Не потому что ненавидел дом, нет; дом я всегда любил. Просто не хотел провести там всю жизнь без остатка, как мышь в подполе. Хотелось другого, нового, необычного: мир посмотреть, людей… Да только не склалось; казалось — не судьба мне в мир вырваться. Но появился Голем, перекроил все по-своему — и вот я здесь; только — вот ведь шутка! — сам теперь не знаю, рад ли этому хоть сколько-нибудь… И надеюсь вскорости домой вернуться. Но я помню, как смотрел на тех, кто на ярмарки в город ездил. Как друзей и братьев воевать провожал и как завидовал им всем тайком — помню; предчувствовал, что дело скверно обернется — а все равно завидовал. Если б мог — уехал бы тогда с ними. Но я не мог… Не спрашивай почему — не поверишь; просто не мог, и все. Если б что-то тогда сделать можно было, чтоб эту немочь преодолеть, я бы на все решился и не задумывался бы, кто что по моему поводу скажет или подумает… Так что не мне тебя осуждать. Было время, мне казалось — судить других дело несложное; но недавно я понял свою ошибку. Господину Великому Судии не позавидуешь; быть может, потому он и нисходит до нас столь редко.

— Епископу бы не понравилось твое богохульство, — заметила Цвета.

— А мне не понравился епископ.

Цвета тихо рассмеялась.

— Когда я маленькой была, думала, что наш епископ — мудрый, добрый и прекрасный, почти как сам Господь, ибо иным великий служитель Господень быть не может. А оказалось — противный скупой старикан, который бранится на слуг и пьет воду с содой из-за больного желудка. И тогда я подумала: может, и хорошо, что Господь не показывается нам?

Деян с готовностью улыбнулся шутке, но она продолжила с горячностью и серьезностью, ввергшей его в недоумение:

— Если он существует вообще, Господин Великий Судия! Или нет никого выше нас, нет ничего запредельного и великого? Когда-то я верила священникам: так учила мать, так жили все вокруг; даже Лэш по праздникам ходит на проповеди. Но граница недалеко: тут у нас останавливались многие проповедники. И наши, и чужеземные, люди ученые, знаменитые. Днем они призывают к смирению плоти, но по ночам предаются пьянству и разврату так же охотно, как солдаты; милосердия и справедливости в них столько же. Но солдаты честнее: они не скрывают своей жестокости под красивыми словами и чистыми одеждами… И тогда я задумалась, Хемриз: не затем ли проповедники, священники, жрецы — такие, сякие, всякие — стращают нас карами небесными и сулят счастье в жизни загробной, чтобы властвовать над нами в этой? А на самом деле — нет никакого Господа, Всемогущего и Всеведущего! Нет никаких богов и духов, нет праведных и грешных дел, нет правильного и неправильного, справедливого и несправедливого; наша маленькая, короткая жизнь — единственное мерило; как ее проживешь — так и проживешь. Ты как думаешь? Ты же чародей. Скажи мне…

— Да не чародей я! Не знаю, Цвета, — сказал Деян, поняв, что девушка всерьез ждет, что он скажет. — Раньше я не очень-то верил во все это — ну, так, как все у нас. Как в приметы: вроде и ерунда, но нет-нет, а вспомнишь — и делаешь как положено. Вроде и не веришь, а все равно надеешься, что сбережет. Так у нас люди и в Господа верят, и в малые народцы — домовых, леших, кикимор болотных, и перед тем, как идти на молитву, ставят домовику блюдце молока… Терош, священник наш, пока не обвыкся — сердился на это очень; но народ у нас упрямый — не переучишь. А сам он — славный человек, и в то, что говорит, верит, хотя слова с делом у него расходятся порой; это за ним бывает… Он пытался учить меня своей священнической мудрости, но чем больше я слушал и читал — тем большей чушью мне казалось его учение; давно это было.

— А теперь иначе? Теперь ты веришь?

— Еще меньше, чем прежде. Но… Скажи, Цвета, а ты умеешь читать? — спросил он невпопад, разглядывая ее. Ему снова вспомнилось пепелище; и одинокая могила у тракта, у которой он окончательно разуверился в небесном милосердии; и та, что лежала в ней: Цвета и сестры Шинкви, какими он их запомнил, имели на лицо некоторое сходство, какую-то трогательную уязвимость, скрытую за здоровой, пышущей силой красотой.

— Умею… немного. — Цвета, отчего-то смутившись его взгляда, отвела глаза. — Охота лучше выучиться, чтоб, когда выберусь отсюда, дурочкой деревенской людям не казаться; да когда ж мне учиться? Тут жизнь такая — поспать не успеваешь… На жалованье не больно-то разгуляешься, а учить меня за просто так, книги давать — нету дураков. Священник есть тут один, добрый старик, учит бедняков бесплатно, но меня он к школе и близко не подпустит, разве только от Лэша уйду. Люди на меня посматривают косо… сам понимаешь почему.

— Не буду врать: их я тоже немного понимаю. Но все-таки зря это они, — мрачно сказал Деян. Сделалось грустно и горько, и невозможно было не думать, что вышло бы, будь все иначе. Родись Цвета в Орыжи, она не была бы брошена с малолетства семьей и не стала бы драить полы в чужом доме; и не было бы ей ни возможности торговать телом, ни нужды: не родные, так соседи не бросили бы ее в беде. А окажись честная и бесхитростная орыжская девица на ее месте здесь, в этом недружелюбном и небогатом городке, — ни к чему хорошему бы это не привело…

Эльма отыскала бы другой способ прожить; она скорее удавилась бы, чем пошла поперек себя и стала унижаться; или же ему просто-напросто нравилось так думать? Нет, она непременно нашла бы выход! Но другие? Как камень, прокатившись по телу, ломал кости, так жизнь подминала под себя и ломала человеческие судьбы. Кенек Пабал был первым, но наверняка не последним… Даже Голем — вот уж кто мог гору на плечи поднять! — и тот дал трещину и остервенело топил теперь горе в кувшине с вином и распутствовал, будто пытаясь доказать себе, что все еще жив и что жизнь все еще чего-то стоит.

Деян поморщился, поняв, что который раз за день вспоминает бывшего товарища. Почему все-таки Эльма желала сохранить Кенеку жизнь — из чувства вины, из жалости или, вопреки словам, из любви? Стала бы она так защищать кого-то другого? Его?

А Кенек, Кенек… Кенек Пабал был обычным парнем, который в другое время, не случись войны, прожил бы спокойно до старости. Не случись войны — и убитая его дружками Дармиша, и сестры Шинкви были бы живы, и Цвета, возможно, была бы счастлива с мужем и жила бы честной жизнью, а не обхаживала проезжих богачей.

Но Небеса не знали милосердия, как и грязные улицы Нелова.

— V —

— О чем задумался? — нарушила молчание Цвета.

— Да так. Дом вспомнил, — со вздохом сказал Деян. От выпитого шумело в голове и стоял во рту неприятный привкус; но хотелось еще, а потом еще дважды по столько же, чтобы вернуть хмельное веселье. От того ли, что перестал быть самим собой — пусть только на время и в шутку, — или отчего-то другого, но сейчас он чувствовал себя бесконечно одиноким.

Единственным не чужим человеком на сто верст вокруг был упившийся вдрызг и полусвихнувшийся от горя чародей, которому он и хотел бы, но никак не мог помочь; а еще был разругавшийся с чародеем и слишком человечный нечеловек Джибанд… Была симпатичная девчонка, говорящая с ним о своих несчастьях и назвавшаяся Цветой, — и больше никого. Дом остался далеко позади, отделенный сотнями верст, — да и знал ли он когда-нибудь этот дом по-настоящему, был ли у него дом? Эльма, какие бы благородные — в самом деле? — цели не преследовала, прямо заявила ему, чтобы он убирался прочь. Друзей и братьев забрала война. Семьи не стало, а с ней не стало и того единственного смысла человеческой жизни, какой он знал.

Что у него осталось в Орыжи? Примятые сорванным ставнем цветы — и те давно отцвели.

Пути в прежнюю жизнь не было, и все же он должен был вернуться назад. Но почему должен? Просто потому, что так решил: его долг следовал лишь из его упрямства. Эльма не желала его помощи, да он ей ничем и не мог помочь; как всегда…

— Я всегда могу распознать мужчину, который думает о женщине. — Цвета улыбнулась лукаво и чуточку грустно. — Кто она — та, кто тебя ждет дома? Невеста? Какая она из себя?

— Она замечательная. — Деян заставил себя улыбнуться в ответ. — Но мне она не невеста. И не думаю, чтобы она меня ждала.

— Почему?

Он вышел из-под навеса под дождь; холодные капли побежали по лицу, потекли за шиворот, вынуждая мыслями сосредоточиться на настоящем моменте; и все же это не вполне удавалось ему, потому как он не мог ясно сказать, кто он теперь и что есть его настоящее.

— Она так сказала. — Деян уставился в темноту.

Тяжелый и муторный сон, длящийся с самого утра, приближался к развязке.

Смутное предчувствие подсказывало, к чему все идет, и все же он вздрогнул, ощутив вдруг на шее теплое дыхание.

— Тогда она не осудит тебя. — Цвета, неслышно подошедшая сзади, обвила руками его грудь. — Но мы ей все равно не расскажем.

— Не надо. — Деян вяло дернулся, пытаясь отстраниться, но девушка обняла его крепче.

— Почему же не надо, неколдун Хемриз?

— Это… это будет неправильно, — пробормотал он, сам же чувствуя слабость такого аргумента. От чужого тепла за спиной отступало одиночество; с каждым мгновением ему все меньше хотелось произносить слова отказа. Все в этом городе было ненастоящим, и он сам сегодня не был настоящим. А раз так, какое значение имело, как завершится одна ненастоящая ночь?

От ласковых прикосновений бросало в жар. Цвета знала толк в своем ремесле; насколько бы он ни устал, ее невозможно было не желать.

— Нет правильного и неправильного. Я сегодня не я, и ты сегодня не ты, — прошептала она, лаская его грудь и будто читая мысли. — Утром ты уедешь, а я останусь, и мы не увидимся больше. Так почему бы и нет? Не думай, что это я из-за того, что Лэш велел. Ты странный. Но ты мне правда нравишься…

— И ты мне. Но…

— Тогда довольно разговоров!

Деян на мгновение потерял дар речи, когда ее рука опустилась ниже и скользнула под не туго затянутый пояс; а когда вновь обрел голос, то понял, что тоже больше не желает тратить время на слова.

— Ну что? — Цвета отступила; он, развернувшись, притянул ее к себе.

— Только не в дом, — задыхаясь, прошептал он и вновь жадно впился в ее губы. — Там люди…

— Так бы сразу!

Она вывернулась из его объятий, игриво улыбаясь, и повлекла за собой в темноту.

В пристройке, где они укрылись от дождя и любопытных глаз, капало с крыши, и к запаху сена примешивался сильный запах полыни. Но Деяну это было уже совершенно неинтересно.

— VI —

В отведенные хозяином комнаты он поднялся, когда уже начало светать.

Сидевший на полу Джибанд уперся застывшим взглядом в стену; Деян прошел мимо него, стараясь не шуметь, но Голем, услышав шаги, заворочался на кровати.

— Ну и ночка, а? — спросил он на удивление трезвым голосом.

— Да уж, — буркнул Деян; разговаривать с чародеем сейчас ему хотелось меньше всего на свете.

— Мне много раз приходилось сожалеть о прожитом дне, — сказал Голем. — И раскаиваться в сделанном.

— И что?

— Завтра я буду сожалеть. Но не сегодня.

— Угу. — Деян с вожделением взглянул на свободную кровать, прикидывая, удастся ли перехватить хоть пару часов сна. — Так когда выезжаем?

Но чародей уже снова спал; по комнате расплывался тяжелый винный дух.

«И хорошо. Потом будет потом. Будет новый день, — Деян, сбросив сапоги, повалился на кровать. — Потом будет сегодня…»

Глава третья

Трое

— I —

Новый день начался скверно; и никуда они, конечно, не уехали.

Если пил чародей за троих, то похмельем страдал за дюжину. Он не мог не то что идти, а даже подняться с кровати, мучаясь сильнейшей мигренью и болями в желудке. Все утро его рвало желчью с прожилками крови, и хотя между приступами он твердил, что скоро встанет сам, это «скоро» все никак не наступало. К полудню Деян не выдержал.

— Я пойду осмотрюсь: может, тут где-нибудь есть толковый лекарь. — Он натянул куртку, отряхнув ее от приставшего сена.

— Не надо, — простонал чародей, пытаясь приподняться. Выглядел он как первый кандидат в покойники. От телесного страдания душевная боль не исчезла, но поблекла, затаилась в самой глубине покрасневших и слезящихся глаз.

— Надо, — отрезал Деян. — На этот раз ничего со мной не случится, я буду осторожен, — добавил он, вспомнив, как уходил из хижины. — А ежели все же случится — так тому и быть, мрак бы все это побрал! Ты уже что мог — натворил. Теперь моя очередь.

Под ноги попался пустой кувшин, и он в бессильной злости пнул его.

— Правильно я сомневался, можно ли пить эту дрянь! Проследи тут за всем, Джеб. Пожалуйста.

Кивнув угрюмому великану и не став дожидаться новых возражений, он вышел из комнаты и спустился вниз.

В общей зале харчевни оказалось довольно людно; солдаты капитана Альбута расселись там же, где и накануне, но самого его снова не было — отпросился уйти на час-два еще утром и до сих пор не вернулся. Краем глаза Деян заметил среди прислуги Цвету и отозвал ее в сторону:

— Есть в городе хорошие врачеватели?

— Так правду девки говорят, что у вас там беда-бедовая?

— С чего иначе бы нам тут сидеть! Так есть?

— Даже и не знаю. — Цвета в задумчивости наморщила припудренный нос; бессонная ночь по ней была совсем незаметна. — Солдатский госпиталь есть, там гнилую рану почистить могут. Но тебе ж не того надо?

— Не того.

— Док наш старый, что в конце улицы жил, помер по весне: грабануть хотели и зарезали, бесы. Еще травник раньше был хороший в Глазьем тупичке, но сбежал со всем скарбом; и недруг-конкурент его, слышала, тож на днях ноги сделал. Даже и не знаю, кто еще здесь, Хемриз; не узнавала — не до припарок нынче… Он же большой колдун, твой старший. Нешто совсем плохо дело, что без лекаря никак?

— Да пес его знает. — Деян вздохнул. — Я все же пойду поищу. Мало ли… Сил больше нет тут сидеть и ждать, что будет: эдак я раньше него помру.

Он, не прощаясь, пошел через зал к выходу.

— На Птичьей улице спроси, в рюмочной: там все про всех знают! — крикнула Цвета ему вдогонку.

— II —

«На Птичьей, на Птичьей…» — тупо повторял про себя Деян, шагая по улице. Болела голова. Он злился на чародея, так некстати — и так предсказуемо — свалившегося с ног, и злился на себя за то, что беспокоится за него; и за чувство беспомощности, зудящее под ложечкой. Он ушел бы намного раньше, если б не опасался оказаться с городом один на один. Необходимость эта внушала ему страх, достаточно сильный, чтобы лишь все вместе — невозможность оставаться дальше в душной и пропахшей болезнью комнате, жажда хоть какого-нибудь действия и усиливающееся беспокойство за то, что само собой дело не выправится, — смогло выгнать его с постоялого двора.

Страх, как оказалось, не вполне беспричинный.

Днем все выглядело иначе, чем в сумерках. Низину, говорили прохожие, подтопило, но нагорная часть города после ночного ливня больше не казалась такой уж грязной; и совсем не казалась маленькой. Каждый в отдельности дом и проулок мог бы быть частью Орыжи или Волковки, но все вместе они образовывали чудовищный непроходимый лабиринт. Улица, где у каждого дома стояли крытые загончики с плетеными стенками для продажи птицы, была неподалеку: Деян помнил, как накануне шел по ней за чародеем на постоялый двор. Но как ее найти или хотя бы в какой она стороне — вспомнить не мог, и от попыток только сильнее стучало в висках. Расспрашивать прохожих, многие из которых и так недобро поглядывали в его сторону, про улицу и про местных лекарей было боязно; проплутав не меньше получаса, эту боязнь он преодолел — однако безо всякой для себя пользы. По злобе или по незнанию верную дорогу показать никто не мог, а кто пытался, говорил какую-то непонятную тарабарщину из имен и названий.

«Хвала небесам, я хоть обратный путь помню… Помню ведь? — Деян вздрогнул. Уверенности он не чувствовал. Даже было собрался сразу пойти назад. Но, представив, какую картину снова увидит по возвращении, тот час оставил это намерение. — Волки сожри этого дурака! Не хватало еще ему взаправду помереть с перепоя… Нет уж: надо искать, пока не найду».

Мысль о том, что простой лекарь — если этот лекарь вообще найдется — из захолустного городка вряд ли много понимает в болезнях, вызванных трехсотлетним смертным сном, он тщательно отгонял.

Ноги гудели, и Деян ненадолго присел отдохнуть на ступеньки крыльца чьего-то заколоченного дома, а после двинулся дальше. Он вновь прошел вдоль длинной стены, непонятно зачем построенной, и пересек небольшую площадь напротив большого и красивого особняка, охранявшегося сразу десятком вооруженных солдат. Затем пересек еще одну площадь и перебрался по мосткам через канаву, чтобы спуститься по улочке, невыносимой вонявшей рыбой; туда по утрам даже в неспокойное время привозили улов рыбки. На улице с птичьими загончиками тоже чувствовался рыбный запах; значит, она была где-то рядом, — но где?

Проплутав еще с полчаса по переулкам, он с досадой понял, что снова вышел к знакомому уже заколоченному дому, выкрашенному облупившейся зеленой краской. Голове от прогулки немного полегчало, но к цели он не приблизился ни на шаг.

«Проклятый городок!» — Деян в сердцах выругался и вновь проделал путь до воняющей рыбой улицы, где за время, пока он бродил, рыбаки успели распродать последние корзины. Там, отойдя с прохода в закуток между домами, он остановился и зажмурился, из-за всех сил напрягая память.

Птичья должна была быть где-то рядом, но отыскать ее никак не получалось, и — что еще хуже — чем дальше, тем сильнее он сомневался в своей способности хотя бы вернуться к постоялому двору.

— Не меня ищете? — раздался за спиной смутно знакомый голос.

Открыв глаза, Деян едва поверил в свою удачу. Рядом стоял, будто вырос из-под земли, капитан Ранко Альбут.

— III —

— Не вас. Но вы очень вовремя! — прочувствованно сказал Деян. — Сможете проводить до Птичьей улицы?

— Рад был бы услужить. — Капитан сдержанно улыбнулся. Чувствовалось, что он немало озадачен как самой встречей, так и той радостью, какую вызвало его появление. — Но мы на Птичьей и стоим, господин Химжич.

— Но разве… — Деян от изумления даже отступил на шаг. Оглянулся, втянул носом воздух: ошибки не было — рыбой воняло по-прежнему.

— «Рыба не птица: воды не боится», — со значением произнес капитан. — Один дурак назвал, а сто повторили: так и живут. Ежели вам птицу надо, то гусями и курами тут рядом торгуют, на Подвозной.

Деян представил себя, блуждающего по лабиринтам города с гусем под мышкой, и содрогнулся.

— Не надо мне птицу, упаси Господь! Да, по правде, мне и Птичьей не надо: на Птичьей спросить посоветовали. То есть, пройти на Птичью и там спросить. А так, мне бы лекаря. Ну, то есть не мне, а… — Отчаявшись объяснить по человечески, что и почему, Деян раздосадованно махнул рукой, надеясь, что капитан поймет сам: когда утром Альбут просил увольнения, он поднимался наверх и видел, что творится.

Меж тем дурацкая мысль о гусях навела еще на одно неочевидное и противное его нутру соображение: это в Орыжи никто в чужой хвори выгоды не искал, а городской лекарь, как и все здесь, мог пожелать немедленной платы за работу; но епископская бумага осталась на постоялом дворе.

— Причем лекаря не абы какого надо, а чтоб и дело знал, и помогать согласился по церковному указу или в долг. Прямо сейчас платить мне нечем, — мрачно закончил Деян.

Капитан Альбут молчал, пристально разглядывая его, и Деян запоздало испугался: не совершил ли он большой ошибки, обратившись к этому человеку за помощью. Он вспомнил, как сам наблюдал за Големом, обдумывая, получится ли убить его и не нужно ли попытаться, и почувствовал озноб.

Альбут был силен и опытен; в приятных чертах его лица проступала не заметная сразу жесткость, даже жестокость. Дать ему отпор ним голыми руками нечего было и думать… Но, так или иначе, бежать тоже было некуда: единственный выход из закутка загораживала широкая фигура капитана, а редкие прохожие — Деян мог видеть их через капитанскую голову, — едва взглянув в их сторону, ускоряли шаг.

Альбут, особенно в сравнении с Ритшофом, казался настроенным вполне миролюбиво; он источал спокойствие и уверенность и, может быть, оттого и нравился Деяну — но стоило признать: весомых причин для симпатии не было. А уж у капитана, вынужденного возвращаться в обреченную на поражение армию, точно не было причин для взаимности.

Деян украдкой огляделся, отыскивая взглядом какую-нибудь палку подлиннее. За время, проведенное в хижине, чародей, восстанавливавший утраченные за столетья сна умения в шуточных поединках с Джибандом, заодно попытался научить чему-нибудь и его. Занятия эти ему нравились ненамного больше колдовских, и хорошего бойца из него не вышло, но благодаря высокому росту и длинным рукам с посохом у него что-то худо-бедно получалось; хоть и недостаточно хорошо, чтоб надеяться отбиться — тем паче в узком проходе, где сложно было бы развернуться…

Жердь, прислоненная к стене, нашлась. Но не потребовалась: прежде, чем Деян успел накрутить сам себя до предела, капитан заговорил:

— Ну ладно. — Ранко Альбут улыбнулся с добродушием — очевидно, не вполне искренним, но не таящим угрозы. — Идемте со мной. Отведу вас к лучшей врачевательнице в этом городишке. Лицензии лекарской у нее нет, но умения — на десятерых.

Он развернулся и, широко ступая, пошел прочь.

Деян выдохнул и поспешил его догнать.

— Благодарю! Простите, если оторвал от дел.

— Не стоит: я и так задержался на час дольше обещанного. Давно блуждаете-то, господин Химжич?

— Порядочно. Только впредь давайте без «господ», Ранко, — припомнив имя капитана, попросил Деян. — Я не знатных кровей и к такому обращению не привык.

От постоянных «господ» и «выканий» — особенно из уст тех, кто был намного старше, — то и дело хотелось обернуться и посмотреть, что же за «господин Химжич» — Мажел? Нарех? Отец? — идет рядом.

— Как тебе будет угодно, — легко согласился капитан. — А занятные вы двое, господа. — Он скосил глаза на Деяна, проверяя его реакцию на сразу сделавшийся едва ли не свойским тон. Деян понимающе кивнул в ответ: «Занятные, что уж тут».

— Преподобный Скряга перед тем, как укатить, так расчувствовался, что вместо напутственной молитвы выдал нам тройное жалованье. Тройное, Господи, ты это видел?! — Капитан поднял три пальца к небу. — А Варк, наш полковник, мать его, Ритшоф отводил взгляд, как проштрафившаяся девица перед папашей. Все это больно смахивает на то, что они не сомневаются, что отправляют нас прямо к Владыке в пыточную. Твой друг не пожелал со мной говорить; но, может быть, ты разъяснишь, в чем причина?

— Он мне не друг.

— А кто? — тут же с любопытством спросил капитан, заставив Деяна пожалеть о своей запальчивости.

«А правда: кто?»

— Наниматель, — сказал Деян. — Я при нем вроде проводника.

— И оттого ты сам не свой бродишь по городу в поисках лекаря? Потому как боишься, кабы наниматель твой не помер, не заплатив? — протянул капитан с явным сомнением.

— Тебе бы все-таки с ним поговорить: у него язык лучше подвешен, — Деян криво усмехнулся. — Нет, не поэтому. Он мне услугу намного раньше оказал… Большую услугу, и не одну. Я перед ним в долгу. Вот, расплачиваюсь.

Капитан покосился на него недоверчиво, но расспрашивать дальше не стал.

— Епископ, думаю, из-за того, что вам назад ехать, раскошелился, — сказал Деян. — Он считает, это дело гиблое.

— Погибнуть за короля и Его Святейшество — дело богоугодное: за это Андрий и лишнего медяка не даст. Это он из-за вас двоих. А я вот все удивляюсь и гадаю — почему? Что с вами не так?

Капитан, резко остановившись, заглянул ему в глаза, и Деян не сдержал смеха:

— С нами все не так! Но дурак ваш епископ. Я ни к каким большим делам не причастен; считай, вообще не при чем. А Рибен… Он, можно сказать, из ваших, из вояк. Не без греха, но уж не хуже других будет.

Капитан, к удивлению Деяна, хмыкнул с удовлетворенным видом и зашагал дальше.

— Вот и мне так показалось: нормальный он малый, «наниматель» твой, даром что чародей. Не без придури, ясно дело, но кто нынче без нее.

Деян пожал плечами.

Капитан Альбут с виду как раз-таки был человеком безо всякой придури, простым, понятным и понимающим, спокойным, надежным — очень старался казаться таковым; так старался, что поначалу ему это удавалось, но по прошествии времени поневоле возникали сомнения.

— Ритшоф тоже ничего себе командир был, не злыдень, плохого про него не скажу, — продолжил разглагольствовать капитан. — А только увольнения у него было — не допросишься, и смотрел он на нас, как бык на куриц: не уважал…И не ценил. Посмотри-ка на эту лачугу. Хороша, а?

Деян пробурчал нечто неразборчивое, опасаясь показаться невежливым. В этой части города было много аккуратных домишек с высокими крышами, странных, но по-своему симпатичных, однако двухэтажный сарай, на который указывал капитан, к ним точно не относился.

— Внутри еще краше, чем снаружи! — Капитан хохотнул, давая понять, что шутит. — И с потолка в дождь так льет, что полные сапоги за ночь набираются. Было дело, мы три зимы подряд в городе стояли, и Ритшоф в этом курятнике квартиры для младших офицеров устроил — для экономии средств, значит. Скотина! Тут и сейчас почта нашего полка размещается, и комнаты есть для постоя. Но только я туда — ни ногой: лучше уж где-нибудь на конюшне. Или у друзей-приятелей… так-то.

— Лэш, хозяин постоялого двора, — тоже твой приятель? — наугад спросил Деян.

— Знакомы, — неопределенно ответил капитан. — Сам я издалека родом. Но в Нелове, если все вместе посчитать, прожил порядочно. Неказистый городок; а все-таки что-то в нем такое есть… Ну, пришли. — Капитан свернул в переулок и остановился перед широкой некрашеной дверью; единственная ступенька к ней до половины утопла в огромной луже.

— Сразу суть своего дела объясни и попроси по-хорошему. Тогда не откажет, — сказал он и постучал.

— IV —

Дверь отворила высокая худая женщина средних лет, в простом шерстяном платье и белом переднике.

Она удивленно взглянула на капитана:

— Что-нибудь забыл, Ранко? — Говорила она так же порывисто, как и двигалась, и слегка картавила.

— Служебная надобность возникла. — Капитан дурковато улыбнулся. — Мы можем войти, Хара?

— Мы?..

— Э-э… здравствуйте, — выдавил из себя Деян, когда внимание женщины обратилось на него.

— Здравствуйте, — эхом отозвалась она, ступив на полшага за порог, чтобы лучше разглядеть. — Что вам угодно?

Деян боролся с желанием развернуться и сбежать. Все загодя придуманные фразы вылетели из головы; после слов капитана о «лучшей врачевательнице» он ожидал увидеть старуху. Может, не такую дряхлую, как Сумасшедшая Вильма, но ненамного моложе Шалфаны Догжон и не симпатичнее Горбатой Иллы. Со старухами было легко; он всегда неплохо с ними ладил, даже с выжившими из ума.

Однако Хара приходилась, самое большее, ровесницей Альбуту и была… красива.

Очень странной красотой, но определенно красива. Слишком смуглая кожа не портила впечатления от резких и тонких черт ее лица; редкие морщины и необычно низко, у самых бровей повязанный линялый платок, которым она убирала волосы, только подчеркивали глубину ее больших темно-карих глаз. Взгляд у нее был пронзительный, умный, настороженный и совсем — нисколечки — не сумасшедший.

— Простите за беспокойство, — овладев собой, заговорил он. — Госпожа…

— Харрана абан-хо, — прошептал капитан.

— Харрана абан-хо. Я Деян Химжич. Сожалею о необходимости тревожить вас, но обстоятельства вынуждают искать помощи… и капитан был столь любезен, что подсказал мне обратиться к вам. — Деян постарался, по примеру Голема, придать своему голосу толику княжеской важности и нахальства; получилось плохо. — Мы можем войти, чтобы продолжить разговор?

Харрана наградила капитана долгим и не слишком-то дружелюбным взглядом, после чего молча посторонилась.

— Никогда прежде не встречал хавбагских женщин? — шепотом спросил капитан, пока они шли по темному коридору куда-то вглубь дома. Он явно бывал тут раньше, и не раз.

— Не встречал, — лаконично подтвердил Деян; о том, что еще недавно он вообще не знал о существовании такого народа, как хавбаги, он упоминать не стал.

«Хавбаги, значит… Вот они какие», — едва оказавшись на свету, он украдкой снова стал разглядывать хозяйку. В детстве чужеземцы почему-то всегда представлялись ему совсем отличными от простых людей, но, хотя Харрана имела смуглую кожу, она казалась вполне обычной женщиной. Недовольной и встревоженной их внезапным появлением.

— А я прежде не встречала вас в городе, господин Химжич, — с вопросом в голосе сказала она Деяну, подтверждая, что слух у нее столь же хорош, сколь и память.

— Да, я… — начал Деян, но капитан перебил:

— Все верно, Хара. Он, — капитан мотнул головой в сторону Деяна, — один из тех двоих, о ком я говорил ночью. Мы, видишь, пока застряли тут. По милости второго… моего временного командующего. Господин Ригич набрался вчера так, что сегодня готов протянуть ноги. То ли желудочное кровотечение начинается, то ли еще какая дрянь: головы от подушки оторвать не может, и видок у него — хоронят краше.

Если это и было преувеличением, то очень незначительным.

— Один из тех двоих, — недобро прищурившись, сказала Харрана. — Тех двоих опасных типов, которых остерегается старый лис-епископ, — так ты вчера говорил, Ранко. А теперь привел одного из них сюда?

Деян хмыкнул; по правде, этот вопрос занимал и его.

— Волк волка чует, Хара, — невозмутимо отозвался капитан. — Этот — не кусается. И тот — тоже; по крайней мере, сейчас. И он… иной породы, чем Варк или Скряга. Он…

— Шатун, — вырвалось у Деяна. На «не кусается» он решил не обижаться. Ответ капитана своих о резонах явно был не полон, но с этим тем более можно было разобраться позже. — Помогите ему, госпожа Харрана, прошу.

Она вновь обратила внимание на него.

— У вас не городской выговор: вам ли не знать, как «помогают» шатунам и почему?

— Медведь задрал моих отца и дядю. — Деян спокойно встретил ее взгляд. — Но Голем — другой случай. Он не безумец, пусть и может иногда показаться таковым.

«Пока не безумец», — но вслух этого говорить Деян, конечно, не стал.

— Надо же. Голем… — Ее губы растянулись в странной полуулыбке. — Князь Рибен Ригич, Рибен-Миротворец. Мой отец возносил молитвы Небесному Хранителю с тем же именем.

Деяну показалось, что под ногами пошатнулся пол.

— Мне тогда было вдвое меньше лет, чем вам сейчас, господин Химжич, — сказала Харрана, — когда отца выпотрошил урбоабский жрец. И, право слово, лучше бы это сделал медведь… Чтобы использовать имя Миротворца, господин Химжич, нужно быть или безумцем — или расчетливым жуликом. Или круглым дураком. Учитывая, что, как вы говорили, ему хватило ума и умения упиться едва ли не до смерти, я склоняюсь к последнему… Чтобы обвести Ритшофа и Бервена вокруг пальца, многого не надо: я тебе говорила, Ранко.

«Мрак! А ведь кто-то поминал вчера: они объявили его чуть ли не богом…» — Деян нахмурился, спешно обдумывая, что это заблуждение может принести, кроме проблем.

— Не знаю, кем вы считаете вашего приятеля, господин Химжич; допускаю, что вами движут добрые намерения, — продолжила Харрана прежде, чем он успел вставить слово. Тон ее немного смягчился. — Я стараюсь помогать тем, кто нуждается в моей помощи. Но жуликов, самоубийц и пьяниц я не лечу. В утешение могу сказать, что обычно они и не нуждаются в лечении. Спросите у трактирщика кислой соли; это поможет.

Она кивнула на дверь, красноречиво давая понять, что разговор окончен.

— Вы упустили последний вариант: боготворимый вашими родными князь Ригич и есть дурак, а до кучи еще и пьяница, — сказал Деян. Так и не придумав, что соврать, он решил придерживаться правды. — Он провел три века в состоянии, которое называет смертным сном, а очнувшись, испугался, что не сможет сам полностью вернуть контроль над телом и вместо воды и пищи за пять дней выцедил флягу «вдовьих слез». Знаете такое зелье? Он пил его по глотку, в надежде, что сумеет добраться до гроссмейстера ен’Гарбдада раньше, чем упадет без сил. Эта самонадеянность едва не стоила ему жизни. Как-то он сумел оправиться, но, боюсь, не до конца… И вчера он… значительно усугубил свое состояние. Но дело не только в выпивке, понимаете? Поэтому я и ищу кого-нибудь, кто был бы сведущ в таком. Хоть немного.

— Вы… — негодующим тоном начала Харрана.

— Это правда! — Деян не дал ей закончить. — Небом клянусь. Я не могу вам доказать, что не лгу. Но вы можете пойти со мной — и убедиться сами.

«А еще этот дурак и пьяница раздобыл вчера новую порцию зелья, — Деяну показалось, от кармана, куда он спрятал пустую флягу Бервена — свою флягу — по груди разлился холод. — И хвала Господу, что он бережет отраву для другого случая и потому не попытался пока ей воспользоваться; но попытается — если я не найду возможности помочь ему другим способом».

Во избежание таких попыток утром Деян незаметно спрятал чародейскую флягу в щели за шкафчиком, однако даже не надеялся, что Голем при желании ее не отыщет.

— Ранко, по-моему, этот человек — просто-напросто сумасшедший! И ты еще ему веришь! Не стоило приводить его сюда, — сердито сказала Харрана. Но ее голосу, как с радостью заметил Деян, не доставало уверенности.

— Да, я ему верю, Хара, — очень спокойно ответил капитан; какие бы чувства он не испытывал на самом деле, скрывал он их мастерски. — Звучит невероятно, согласен. Но представь, что все так, как он говорит. Подумай — как иначе добротный штык за мгновение оказался завязан в узел? Ни один известный мне чародей не способен на подобное. Тебе стоит пойти и взглянуть на этого господина самой.

— Ты уже решил все за меня? — Харрана вперила в капитана недовольный и чуть обиженный взгляд; капитан ответил ей тем же. Так могли смотреть друг на друга только люди близкие и неравнодушные друг к другу, связанные множеством сказанных и не сказанных слов; но Деян очень сомневался, что она ему законная жена или, тем паче, родня: в капитане явно не было ни капли хавбагской крови.

Впрочем, устав военной службы не запрещал офицерам иметь любовниц.

Первой отвела взгляд Харрана и, поджав губы, принялась собирать лекарскую сумку.

— Если это окажется глупой шуткой — а так оно и будет, — за тобой должок, Ранко, — бросила она через плечо.

— Увидим… — Капитан встревоженно покосился на Деяна.

— Не окажется, — заверил их обоих Деян. — Надеюсь, ваша вера не запрещает вам лечить богов, госпожа Харрана? То есть Хранителей.

Она не ответила, но ее движения стали еще более резкими.

— И что у вас достаточно для этого мастерства, — добавил он.

Она оглянулась на него, хмыкнула и снова занялась сборами.

— Ты не смотри, что она баба, — наклонившись к самому его уху, прошептал капитан. — В колдовстве разбирается, и опыта у нее — во! Хара больше людей заштопала и выходила, чем я — убил. Согласись она пойти на королевскую службу, была бы капитаном медчасти, не меньше.

— Ранко! Не болтай, — беззлобно огрызнулась Харрана. — Много ты в этом понимаешь.

— V —

Обратная дорога показалась Деяну отвратительно долгой; Харрана нарочито не спешила, а его подталкивало в спину вернувшееся беспокойство: не потерял ли он слишком много времени, блуждая по городу, и не поздно ли уже что-то предпринимать. Сначала он старался отвлечься, пытаясь предугадать, как сложится встреча Харраны с «богом», но в мысли навязчиво вторгался образ пустой фляги и мертвенное оцепенение на лице чародея.

Когда они, наконец, добрались до постоялого двора, он почти уверился в том, что безнадежно опоздал; однако — обошлось. Дверь в комнату отпер Джибанд, все такой же угрюмый и сердитый.

— Мастер уже десять раз требовал, чтобы я пошел за тобой, — сказал он. — Пришлось ему отказать.

— Спасибо, Джеб. Все правильно, — благодарно кивнул великану Деян, игнорируя испепеляющий взгляд Голема; тот был жив и в сознании, а больше от него и не требовалось. — Входите, госпожа Харрана. Рибен, это…

Он собирался представить ее по всем правилам, но Харрана бесцеремонно оттеснила его в сторону и подошла к изголовью чародея.

— Веккен рене х’азн, абан Р-гич, — быстро проговорила она. — Хемре нер, х’азн а-нто, х’азн ро Абсхар Дамар?

Через мгновение Деян понял, что это не заклинания, а чужеземная речь — должно быть, ее родная. И хорошо знакомая Голему: тот оттарабанил в ответ намного более длинную фразочку, попытавшись приподняться и даже преуспев в этом.

— Аб-ши саран, абан-хо. — В конце он протянул Харране руку ладонью вверх. — Шана кенер.

— Сахо! — Она оттолкнула его руку и вынудила снова лечь. — Нед исмен калем, абан. Сахо, ра кана.

Голем не стал возражать. Харрана присела на край кровати и откинула одеяло. Стоял полумрак, и Деян заметил слабое серебристое свечение вокруг ее ладоней, когда она начала осмотр.

— О чем они говорили? — прошептал Деян вставшему у двери капитану, но тот покачал головой.

— Слишком быстро для меня.

— Она спросила, он ли «Абсхар Дамар», Хранитель Мира, что явился, миновав время… Мастер ответил, что слышал, будто его теперь называют так, хотя это неверно. Дальше он называл свое имя и сказал, что долго пробыл за краем и лишь недавно вернулся. Почему-то я почти все понял… — Рокочущий шепот Джибанда звучал почти испуганно.

— Что еще?

— Он предложил помочь ей убедиться, но она сказала, что разберется сама и чтобы он не мешал лекарю лечить. Почему я понимаю?!

— Так и должно быть; ты в прошлом бывал на Островах с Рибеном, значит, наверняка знал этот язык, — успокоил его Деян. — Дарвенский же ты не забыл — только значения некоторых слов. Так и тут.

— Господа, замолчите или выйдите вон! — сердито шикнула на них Харрана, и разговор прервался.

Она мяла и простукивала грудь и живот чародея пядь за пядью, бормоча под нос не то заклятья, не то просто ругательства. Чародей терпел молча, только морщился и кусал губы.

Наблюдать за этим непонятным лекарским колдовством было неприятно, но ждать за дверью казалось не лучше.

Деян придвинул себе табурет — нога после прогулки опять заныла — и сел, уставившись на полоску света, проникавшую между ставнями. Мысленно он успел досчитать до пятиста и начал считать обратно, когда Харрана выпрямилась и встала, отряхивая руки, словно на них налипло что-то невидимое. Осмотр явно дался ей нелегко: она дышала тяжело и шумно, платок на лбу потемнел от пота.

— У вас невероятно мощная хинра; никогда раньше не видела ничего подобного, Р’гич-абан. Впрочем, неудивительно… — Харрана снова перешла на дарвенское наречие; как Деян понял — специально для него и Альбута. — Но после смертного сна она течет слишком медленно: возможно, процесс пробуждения завершился не полностью или прошел неправильно. Чтобы поддерживать в теле жизнь, вы внутренним усилием ускоряете поток, но цена за это — еще большее нарушение его естественного течения. Иными словами, вы калечите сами себя. Незначительно, однако время идет — и повреждения накапливаются… Вам это известно?

— Да, я предполагал нечто подобное, — мрачно отозвался чародей. — Как и то, что если ничего не предпринять, это убьет меня. По-вашему, как скоро?

— Не могу предположить точный срок. Но, боюсь, это случится скоро, Ригич-абан. — Она заглянула чародею в глаза. — У меня нет достаточно знаний и мастерства, чтобы помочь тебе, но, быть может, они есть у кого-то другого. И тебе лучше поторопиться отыскать его.

— Сомневаюсь, что излечение возможно, — спокойно сказал Голем.

— Нельзя терять надежду, — ответила Харрана, не слишком скрывая, что она тоже сомневается в такой возможности. — Разрушение тела пока не продвинулось слишком далеко. Вчерашнее буйство сошло вам с рук. Внутренних кровотечений нет, ничего настолько серьезного, что наверняка убило бы вас в самое ближайшее время. Отдых, сон, лечение — и через день или два вы будете на ногах.

У Деяна вырвался вздох облегчения; словно камень свалился с плеч. Будущая угроза, о которой он и так догадывался, сейчас казалась невероятно далекой и должна была стать заботой опытных лекарей Венжара ен’Гарбдада, а его — вовсе не касалась.

— Я оставлю нужные лекарства. Но больше ничем не могу помочь, — Харрана чуть склонила голову. — Мне жаль.

— Не стоит сожалений. — Голем сумел изобразить подобие сердечной улыбки. — Спасибо, что пришли, Харрана абан-хо.

Она кивком приняла благодарность:

— Не верится, что это вы… В самом деле вы.

— Почему же? — Казалось, Голем действительно удивился. — Вы ведь понимаете способ, каким произошло мое возвращение. Это необычно, но не выходит за рамки представлений о возможном… Во всяком случае, не слишком далеко.

— Не слишком далеко — для вас? Но… я понимаю, да. И все же поверить непросто. — Харрана взглянула на чародея с сожалением и грустью. — Мои отец и дед возжигали подношения Абсхар Дамару. И в этот самый час кто-то молит Абсхар Дамара о помощи, в то время как Абсхар Дамар на постоялом дворе мается желудком и мигренью, упившись до полусмерти вина.

— Абсхар Дамар — глупая сказка, которую придумал какой-то невежа, — резко ответил Голем. — Я не Хранитель и никогда им не был.

— Эту сказку придумал ваш друг Абсхар Ханол абан Мирг Бон Керрер незадолго до кончины. — Харрана холодно улыбнулась. — Грустная, может быть, глупая — но хорошая сказка. Вы, милорд Ригич, ее начало — и ее конец: и похоже, что весьма досадный… Но, так или иначе, вы — Абсхар Дамар; люди моего народа присягнут вам на верность, едва узнают о вас. Я рада возможности услужить вам. Но мне жаль сказки.

Она сказала это спокойно и просто, как будто сожалела о нечаянно разбитой чашке. «Странная женщина… Или все хавбаги такие?» — Деян всмотрелся в ее смуглое лицо, отыскивая признаки фальши, — но тщетно. От Голема и следовало, по здравому размышлению, ждать настоящего или показного равнодушия, однако от Хараны при встрече с богоподобным «Хранителем» он ожидал недоверия, поклонения, страха — но никак не такого вот обыденного разговора…

— Вашей верности я не заслуживаю, но досаду — заслужил. Послушайте, Харрана абан-хо! — Голем уставился на нее одним из тех проникновенных взглядов, к которым часто прибегал, чтобы убедить в своей правоте Джибанда. — Раз вы сознаете меру моей ответственности… и вины… вы понимаете: я не могу ждать два дня. Даже до утра не могу. И так из-за моей слабости потеряно было слишком много времени. Я должен выехать как можно скорее… невзирая на последствия. Вы можете это устроить?

Харрана качнула головой:

— Невозможно.

— Мне не хотелось бы прибегать к помощи «вдовьих слез», но в случае необходимости придется, — сказал Голем. — Может быть, у вас все-таки найдется менее ценное средство?

— Я лечу, а не калечу, — отрезала Харрана.

— Прошу вас!

— Нет! — рявкнул Деян. — Совсем ума лишился?! Никуда ты сейчас не поедешь! Об отраве своей и думать забудь. Или… — Так и не придумав, что «или», он вскочил и зашагал по комнате от стены к стене, с каким-то отстраненным удивлением понимая, что действительно взбешен. — Мрак бы тебя побрал, вытворяешь невесть что, глупость за глупостью! С меня довольно. Делай, что скажет госпожа лекарь! И не морочь ей голову своей болтовней. Полтора, или сколько их там бишь было, века, и еще три сверх небо коптишь — а дурак дураком!

— Эй, ну, будет, будет… Я же еще не сделал ничего… — Голем казался совершенно обалдевшим и едва ли не напуганным его вспышкой. — Перестань, Деян. Чего ты так взвился?

— Ты уже сделал достаточно, чтобы опять валяться полумертвым, — с нарочитым спокойствием сказал Деян, подойдя вплотную к кровати и поймав растерянный взгляд чародея. — Но сегодня ты больше точно ничего такого не сделаешь. Если будет нужно, Джибанд об этом позаботится. Ты ведь не откажешь своему мастеру в этой услуге, Джеб? Он будет недоволен, но, как видишь, у него временное помрачение рассудка, так что до утра… самое меньшее — до утра все его приказы недействительны.

Было несколько самонадеянно требовать от Джибанда не подчиняться «мастеру»; однако великан кивнул с видимым удовлетворением:

— Я понял и совершенно с тобой согласен, Деян.

— Ну и ну…. Вы слышали: ваш «Абсхар Дамар» не волен распоряжаться даже самим собой, — обратился Голем к Харране.

Харрана промолчала, только покосилась на Деяна, как ему показалось, с некоторым уважением.

Капитан Альбут стоял в сторонке и делал вид, что его происходящее никак не касается.

— Ну что ж, абан-хо. Будь по-вашему: командуйте, — не найдя ни одного союзника, Голем сдался без боя. — Доверяюсь вашему искусству.

— VI —

Харрана велела капитану Альбуту принести с кухни подогретой воды и привести одну из женщин-служанок, которой собиралась поручить следить за приемом лекарства, а пока тот ходил, с интересом разглядывала Джибанда и перекинулась с ним десятком фраз на гортанном хавбагском наречии. В отличие от епископа Андрия, никакого предубеждения к «ненастоящим людям» она не испытывала.

Капитан вскоре явился с небольшим ведерком и фигуристой рыжеволосой девицей; Деян попытался вспомнить, та эта девица или не та, что развлекалась с чародеем ночью, но так и не смог, и, успокоив любопытство тем, что вопрос этот не имеет ровным счетом никакого значения, воспользовался случаем и выскользнул вслед за капитаном за дверь.

— Действительно Абсхар Дамар, значит. Ну, мать. Дожили. — Особо удивленным Альбут, однако, не выглядел.

— Дурак он набитый, вот он кто, — выпалил Деян, еще не до конца успокоившийся.

— А моя-то — дура-баба! — Альбут криво усмехнулся. — Проще море вычерпать, чем ересь из хавбага.

— Что это значит — «Абсхар Дамар»?

— Хранитель Мира.

— Это я понял. Смысл в чем?

— У хавбагских еретиков Хранителей больше, чем блох на собаке. Дай бог памяти… — Капитан наморщил лоб, вспоминая. Вряд ли он был большим знатоком чужеземных обычаев, но много общался с Харраной, а возможно, и с другими хавбагами, потому что-то, да знал. — Вроде бы вся соль в том, что пока Абсхар Дамар нес службу — все у них было хорошо, и погиб он, чужеземец, за то, что не желал зазря проливать кровь и предпочел правое дело их народа неправым намерениям своего. Тут игра слов, по-нашему коротко не сказать. «Дамар» на хавбагском — и «достоинство», и «перемирие», и «мир»: все сразу. — Альбут сделал размашистый жест.

— Достоинство и мир — одно и то же слово? — удивился Деян.

Они спустились в зал и сели за ближайший к лестнице стол.

— Ну да. Только это по-нашему вернее всего будет сказать «достоинство». Так мне объясняла Хара. А по-ихнему жить в мире — в мире вообще, жить в ладу с другими и жить в ладу с самим собой — это все, ну, одно и то же. — Альбут говорил скороговоркой, и губы его странно кривились, словно не справлялись с плохо понятными и чуждыми ему, перенятыми из чужих уст словами. — Увязнуть в долгой войне для хавбага значит, вроде как, утратить достоинство. При этом воюют они постоянно. А из тех, кто осел у нас, на материке, многие в наемники идут… Больше им податься некуда, но не то, чтоб им такая жизнь была не по нутру. Несмотря на все речи про мир и достоинство — воюют они охотно, хорошо воюют. Тьфу! — Он сплюнул на пол и отмахнулся, будто от чего-то невидимого. — У нас говорят: проще женщину понять, чем хавбага. А Хара всем женщинам женщина, и всем хавбагам хавбаг. Голову сломишь… — Он поморщился. — В Хранители посмертно записывают, чтоб без всяких неурядиц, но твой князь Ригич, выходит, недоумер: ситуация, м-да. Их богословы с ног собьются, выдумывая, как все это увязать. Ну и бесы бы с ними! Но Хара… не представляю, что у нее в голове сейчас творится. Зато знаю наверняка: здесь, в Нелове, скоро будет жарко, и ей пора отсюда бежать: но меня она не слушает… Может, он ей скажет, а?

— Я могу его попросить, — неуверенно сказал Деян. — Но разве его она послушает? Хоть он и Хранитель… что-то не особенно она с ним почтительна.

— Да. — Капитан снова скривился. — Похоже, не послушает.

— Ты за этим и хотел ее с ним свести? — догадался Деян.

— За этим, — просто согласился капитан.

Он будто собирался еще что-то добавить, однако передумал и вместо этого подозвал проходившую мимо Цвету. Она кивнула Деяну и улыбнулась капитану как старому знакомому:

— Привет, Ранко. Нести обед?

— И что-нибудь к обеду, — буркнул капитан. — Если господин Ригич не опустошил вчера весь ваш погреб.

— Он бы лопнул, — легкомысленно отшутилась Цвета. — Вы оба мрачнее тучи; плохо дело?

— Да нет; скорее, наоборот, — сказал Деян.

— Ну и хорошо; с мертвым с ним хлопот было бы еще больше, чем с живым, могу поспорить, — хмыкнула Цвета. — Погляжу, осталось ли жаркое…

Она неторопливо удалилась в сторону кухни.

«И проспорила бы, — мрачно подумал Деян. — Его ведь никто не хватится. Не будет искать, не будет мстить: он и так, считай, мертв».

Злость на чародея прошла, и, вспоминая себя четверть часа назад, теперь он чувствовал стыд. Одуревшему от мигрени и обрушившихся «новостей» Голему дурость была почти что простительна; тогда как орать на него, и так едва живого, крыть его при всех по матери и грозиться непонятно чем было, прямо сказать, глупо. И недостойно.

К столу подошла Харрана: попрощалась и обещала зайти утром.

— Недавно я назвала вас сумасшедшим, господин Химжич. — Напоследок она наградила его долгим взглядом; Деян заметил, как на мгновение уголки ее губ приподнялись вверх. — Рада, что не ошиблась.

Он так и не решил для себя, было ли это оскорблением или комплиментом. Дурацкий огромный платок на голове совсем не шел ей, и все-таки она была очень красива; особенно когда улыбалась.

— Рад, что вы не отказались проверить. — Деян улыбнулся ей в ответ. — Спасибо.

Капитан отправился ее проводить.

Пришел назад он довольно скоро, аккурат к поданному Цветой жаркому. Деян задумался: это Альбут почему-то вернулся с полдороги или время в Нелове текло, как попало; но спрашивать постеснялся.

Они сидели в общей зале, однако подчиненные Альбута, как и немногочисленные другие посетители, сторонились их. Все соседние столы пустовали. Деян подозревал, что причина не в нем, а в капитане, чье сосредоточенно-мрачное выражение лица заставляло беспокоиться — как бы в случае чего не попасть под горячую руку.

Молчание за столом прерывалось редкими фразами. Цвета щедро выставила большой кувшин вина, однако капитан то ли был не таким уже любителем выпить, то ли обладал большой волей, — так или иначе, вино он цедил медленно, как ледяную воду, и пытаться перещеголять Голема явно не собирался.

Деян, без охоты прихлебывая кисловатое пиво, ждал, что капитан, чуть поднабравшись, разговорится сам. Но, в конце концов отчаявшись дождаться, спросил прямо:

— Почему ты нам помог, Ранко? Кроме как для того, чтоб Голем убедил Харрану абан-хо уехать.

— Так затем и помог, — с деланным недоумением ответил тот. — Чего непонятного?

— Но кроме того? На самом деле.

— Ну… Таких ребят, как вы, хорошо иметь в должниках. — Капитан осклабился.

— Преподобный Андрий уверен, что еще лучше вовсе не иметь с нами дела, — сказал Деян. — И в этом он прав.

— Преподобному Андрию не нравится твой н-а-н-и-м-а-т-е-л-ь, — с нажимом сказал капитан. — А мне не нравится надутый болван в епископской рясе, нареченный Андрием. Это достаточная причина.

— Не думаю, — возразил Деян, и капитан вдруг признал его правоту:

— Просто-напросто, понимаешь… Когда твой чародей — князь Старожский, Абсхар Дамар или кто он там на самом деле — не лежит пластом в собственной блевотине, он похож на человека, который способен навести шороху. Да хоть бы расшевелить треклятого ен’Гарбдада! Гроссмейстер стар настолько, что из него сыплется пыль, но прежде, я знаю, был недурным полководцем. Только сейчас он во всем слушает трусливых тупиц в рясах, и мы скоро проиграем войну. Повсюду темно станет от растреклятых бергичевцев. А мне, мрак бы все это побрал, претит, что синезнаменные ублюдки бьют нас как хотят! К тому же… знаешь, что они делают с теми, кто не готов целовать им зад?

— Что-то слышал, — сказал Деян.

«А еще я слышал, что „трусливые тупицы в рясах“ достаточно умны и изворотливы, чтобы проигрывать намеренно, спеша избавиться от тех, кого, как гроссмейстера, полагают для себя опасными», — однако этого он вслух говорить не стал.

— Пока у нас дела шли как надо, мы с бунтарями не очень-то церемонились, — с неохотой сказал капитан. — И они с нами не станут. А сейчас еще у барона дикари на поводке. И два полка хавбагских наемников, с которыми у нас долгий счет… Пока Бергич медлит: не хочет распылять силы. Но, когда гроссмейстер ен’Гарбдад будет разбит, синезнаменные заявятся сюда. Мне этот городишко никогда не нравился, но там, откуда я родом, один бурьян, а здесь — так уж получилось — я долго прожил… Здесь, считай, у меня дом. И здесь Хара, — добавил он, чуть помолчав. — Если все продолжится как сейчас, войско гроссмейстера будет перебито: надеяться не на что, кроме как на чудо… А где его взять, чудо? Плевал я на всякую бесовскую ересь, пророков с проповедниками и хранителей со святошами: давно на свете своим умом живу, знаю — брехня это все да бредни; Господь нас балует чудесами не часто, но уж брехунам он воздаст однажды, будь покоен! Однако ж твой князь Ригич — всамделишный большой мастер. Темная лошадка. И я ничего не теряю, поставив на него пару медяков, потому как терять мне, считай, нечего; но это мне. — Капитан недобро ухмыльнулся. — Вопрос за вопрос, Деян. Зачем ему помогаешь ты? На самом деле.

— Ну… — Деян задумался. Он не видел причины врать Альбуту, но не был уверен, что сам знает правдивый ответ.

— Ну?..

— Непростой вопрос, Ранко, — сдался Деян. — По правде, он в свои злоключения меня против воли втянул, не спрашивая. Я злился на него по-черному, даже убить думал попытаться. А потом подостыл… Начал его немного понимать. Почувствовал благодарность, что ли. Как-никак, он дважды мне жизнь спас. По справедливости, я перед ним в долгу. Да и просто…

Как назвать это «просто», в котором множество всего смешалось, Деян так и не придумал, но капитан и не стал допытываться.

— Против воли втянул, говоришь? — спросил он вместо этого. — Ну, а ты ему зачем?

— Сам не могу взять в толк. — Деян пожал плечами. — Пожалуй что, я ему вместо козленка.

— То есть? — Капитан нахмурился. — Не понимаю.

— Когда еще мать с отцом живы были, через четыре дома от нас жила тетка одна — Лекой ее звали, — сказал Деян. — Раз, пока она у родни в Волковке ночевала, случился большой пожар. Счастье наше — огонь не на нас, в другую сторону пошел; я сам ничего того не помню, но мать рассказывала. Шесть домов сгорело, люди — кто спастись успел, а кто нет. У Леки семья большая была, и вся погибла: старики, видно, сразу угорели, муж с испугу без детей выбежал, потом обратно метнулся, брат за ним — да так назад и не выбрался никто, крыша обвалилась. Всего добра уцелело — один козленок, который на чужом дворе был. У Леки перед пожаром коза от хвори какой-то внутренней издохла, а козленок — совсем маленький еще — с виду здоровый был, ну его к чужой кормящей скотине и отнесли, авось примет; вот и остался он, и выжил. К зиме всем миром жилье погорельцам отстроили, отгоревали. А Лека козленка своего подросшего забрала и с тех пор стала с ним дружбу водить: в непогоду в дом брала, разговаривала с ним, как с человеком; то братцем звала, то сынком.

— Помешалась что ль? — недоуменно спросил капитан.

— Нет, она в своем уме была, не подумай: понимала, что к чему, что козел — скотина бессловесная, неблагодарная. Но все чувство, что родне, мужу да сыновьям раньше шло, козленку тому отдавала, чтоб с горя не убиться. А потом в привычку вошло… Сватались к ней мужики — да она всем от ворот поворот давала. Потом она со всей скотиной церемониться начала. Кроме коз и коровы, еще два десятка свиней у нее было; расплодились — поросят резать жалела. Жили в тесноте и грязи, вонь от них стояла — на три двора; как померла старуха, соседи всех забили: надоело уж очень. Но перед самой смертью она молодняк выгнала в лес, к кабанам; потомки до сих пор, может, бегают. А я смотрю на Голема, на себя — и вспоминаю Леку и ее козла, — с натянутой улыбкой закончил Деян.

Капитан недоверчиво хмыкнул.

— Ты бы себя видел давеча со стороны! Ага, позволил бы он тебе глотку драть, если б за козленка держал. Как же!

— Да мне вот думается — в том-то и беда, что позволил, — со вздохом сказал Деян. — Совсем дошел человек… Не к моей выгоде переубеждать тебя, Ранко, но, по-моему, твоя темная лошадка хромает на все четыре ноги.

— Лучше уж хромая лошадь, чем пешком ковылять, — отмахнулся капитан.

«Что-то в нем есть странное, — подумал Деян. — Даже очень».

Капитан подлил себе вина.

— Все, кого я встречал последние дни, рады были бы бежать от войны, — сказал Деян. — Ну, кроме Голема: он, понятно, не в счет. Даже твой сержант вчера боялся, что его отправят с нами назад. И остальные твои люди недовольны: я слышал утром, как они между собой говорили. Оно понятно — дело опасное… Но ты — ты будто бы и рад! Снова возвращаю тебе твой вопрос, капитан Альбут: что не так с тобой?

— Сказал же: сплю и вижу, как поджарю бергичевским ублюдкам пятки! — Капитан хищно оскалился.

Деян пожал плечами: «Не хочешь — не говори».

Разговор надолго прервался.

— VII —

Спустившийся вниз Джибанд о чем-то толковал в дальнем углу залы с помятого вида мужчиной в линялой красной шапке; Деян узнал в нем давешнего музыканта и прислушался — но великан наконец-то научился говорить тихо. Капитан, проследив за взглядом Деяна, тоже неодобрительно пробурчал что-то себе под нос.

Джибанд не удостоил их вниманием, но его собеседник, заметив к себе интерес, стянул шапку и отвесил шутовской поклон.

— Что это еще за хрен? — вполголоса спросил Деян.

Капитан скривился:

— Бард бродячий. Из тех, что ошиваются с маркитантами: вроде блох, только хуже… Этого хмыря вроде Выржеком звать. Не первый раз мне на глаза попадается!

Все вился вокруг и сюда увязался за Ритшофом, к Андрию пытался подобраться, а теперь вон твоими дружками занялся. Как пить дать, шпионит или для Бергича, или для Круга чародеев, волки их сожри: делать это их общество ничего полезного не делает, но суются господа колдуны всюду; и пока между собой собачатся, пакостят всем подряд помаленьку… Может, он и сам колдунишка мелкий, этот Выржек. Подвесить бы его за ноги и тряхнуть хорошенько — сразу бы все выложил! Жаль, повода нет. Ваш-то третий… — капитан взглянул вопросительно.

— Джеб Ригич, — подсказал Деян.

— А! Господин Джеб что в нем нашел?

Деян пожал плечами:

— Понятия не имею. Вообще он музыку любит, Рибен упоминал. А этот Выржек, ты сказал, бард. Может, поэтому…

— Может, — согласился капитан. — Бард он недурный.

Деян вздохнул украдкой о тех временах, когда для него, воспитанного на сказках матери и Сумасшедшей Вильмы, бродячий музыкант был бродячим музыкантом, фигурой безобидной и романтической, — и никем больше.

«Может, правда — колдун?» — Он заставил себя приглядеться к Джибандову собеседнику повнимательнее, всмотрелся в вытянутое, со скошенным подбородком и кривым горбатым носом лицо. Одет тот был не богато, но не бедно, лет ему могло быть чуть за тридцать, но могло и под пятьдесят. Эта неопределенность чем-то роднила его с Големом.

Деян поморщился. Бард — или не просто бард? Выржек определенно ему не нравился; но для Джибанда это вряд ли стало бы аргументом. Потому приходилось надеяться, что повзрослевший и набравшийся опыта великан сам сумеет не вляпаться в неприятности.

Капитан вдруг подался вперед:

— Вопрос за вопрос, а, Деян?

Деян кивнул, невольно чуть отодвинувшись в сторону. Что-то в голосе Альбута заставило его насторожиться.

— Марима болтает, ты вчера с ней назвался Хемризом.

— Марима… — как завороженный, повторил за Альбутом Деян. Мгновением позже он сообразил, что Марима, должно быть, настоящее имя «Цветы»; но остальное яснее не стало.

Капитан ждал.

— Ну да, было такое, — растерянно сказал Деян. — А что?

— Почему?

— Первое, что в голову пришло.

Капитан ждал.

— Я встречал в прошлом человека с таким прозвищем, — добавил Деян. «А еще у меня его нога», — но этого Альбуту знать точно не следовало. Хотя вряд ли бы он поверил.

— Что же это был за человек? — с деланным безразличием спросил капитан.

— Дрянь был человек. — Деян прямо взглянул Альбуту в глаза, рассудив, что, чем бы ни был вызван капитанский интерес, врать мало смысла. — Дезертир и убийца. Встреча, на мое счастье, у нас получилась короткая. Но запоминающаяся. Он с приятелями пришел с оружием в руках в дом, где я жил. Грабить, насиловать и убивать.

— И?..

«Почему же тогда ты до сих пор жив?» — читалось в капитанских глазах.

— Думаю, в конце концов Хемриз убил бы и меня, и мою подругу, даже и того парня, что привел его к нам. Но вернулся Рибен и пальцами проткнул ему череп. — Эту подробность Деян посчитал не лишней — на случай, если капитан задумывает выкинуть какую-нибудь глупость.

Но тот долго молчал о чем-то одному ему известном, а затем откинулся назад, заметно расслабившись.

— Понятно. Видно, так Господь рассудил, — с неожиданной хрипотцой в голосе сказал он. Прокашлялся, отхлебнул вина. — Какая жизнь, такой и конец. Повезло тебе, что твой чародей не лыком шит. Хемриз был парень лихой: замучились бы старухи ваши мертвых хоронить.

— Повезло, — признал Деян. — Только с чего ты взял, что мы об одном человеке говорим? Мало ли, кого еще люди так же прозвали.

Даже в маленькой Орыжи одно время жило сразу трое «Косых», а уж в «большом мире» мире тезок наверняка сыскалось бы пруд пруди, тогда как встретить среди огромного множества людей кого-то, кто знал бы того, кого знал ты, было невероятно и потому почти невозможно — так казалось Деяну.

Но капитан покачал головой, отметая возражения:

— Погоняло иноземное, так просто не придумаешь. Знали Хемриза здесь многие, а слыхали о нем — еще больше, и до тебя не сыскалось еще дурака себе его имечко присваивать, — сказал капитан без усмешки. Какое-то странное, горькое умиротворение теперь чувствовалось в выражении его лица. — Впрочем…

В десятке фраз он описал въевшуюся в память Деяна внешность покойника с поразительной точностью, упустив разве что дыры во лбу — что было простительно: ведь у живого Хемриза их не было.

— Ты прав, точно он, — признал Деян, подумав, что «большой мир» на поверку оказался не таким уж и большим.

— Да уж, новость… — Капитан махнул рукой, подзывая Мариму-«Цвету», и задумчиво посмотрел на Деяна. — Раз он у вас резню учинил, тебе за помин души выпить предлагать не буду. Но скажи… По-людски тело похоронили или волкам бросили?

— За оградой закопали, но священник наш, добрый человек, отходную за всех прочитал. Хотя родне наших покойников это не больно-то понравилось, — сказал Деян.

«И мне тоже: пока Терош соблюдал обряд, вся Орыжь на меня таращилась и на труп этот одноногий со лбом пробитым…»

— Не пойми неправильно: я его не оправдываю. — Капитан щедро плеснул себе из принесенной Цветой бутылки и удержал девушку за локоть. — Давай со мной, Марима. Чтоб по обычаю, не одному. Тут весточка прилетела: Берама Горбатая нашла, — пояснил он в ответ на ее удивленный взгляд.

— А-а, — протянула она. — Ну давай. — Она кивнула капитану, но садиться не стала, а оглянулась на дверь, ведущую на кухню. — Погоди чуть: доделаю дело и вернусь.

— Я тебя понимаю, — сказал Деян, когда она ушла. «Кенек Пабал был моим другом», — крутилось в голове. — Сожалеть о смерти… по-настоящему Хемриза Берамом звали?

— Берамом Шантрумом.

— Сожалеть мне не с руки: я, уж прости, рад его смерти. Но выпить с вами по обычаю, раз так положено, — почему бы и нет? — закончил Деян, удивляясь сам себе. Почему-то он не чувствовал сейчас ненависти к мертвому убийце: злость отгорела, страх забылся. Осталось только щекочущее чувство какой-то неясной связи, родства, вчера толкнувшее его назваться тем же прозвищем, а сегодня его рукой подтолкнувшее к капитану Альбуту кружку.

Капитана он понимал хорошо, куда лучше, чем хотел.

«Если бы я тогда решился… если бы Голем тогда убил и Кена, что бы сейчас было?» — эта мысль по ночам часто возвращалась к нему и зудела, как клоповый укус, не давая заснуть. На душе было бы спокойнее, но…

«Ты так же ворочался бы по ночам, сожалея уже не о бездействии, но об убийстве», — подумал Деян.

— Твой Хемриз вернулся не один, капитан, — сказал он. — Его привел наш земляк, которого я прежде звал другом. На него ни у кого из нас рука не поднялась: посадили под замок, но оставили жить… Вот я все думаю — зря или нет?

Капитан пожевал губу.

— Я бы сказал, зря. Опрометчиво. Но раз он, — капитан указал взглядом на лестницу наверх, в комнаты, где спал одурманенный лекарствами Харраны чародей, — вам разрешил, то, наверное, ничего страшного.

«Надо же!» — Деян недоверчиво покачал головой. В словах капитана звучало совершенно искреннее почтение к Голему. Это было полезно для дела, но немного пугало.

Деян пододвинулся на скамье, освобождая место вовремя вернувшейся Мариме-«Цвете». Хотя бы к ней у него никаких вопросов не было. Как не было больше и влечения: после ночи осталась лишь легкая приязнь, как к неблизкой, но доброй знакомой; и она вела себя с ним так же — по-видимому, чувствуя то же самое.

Похожим образом она держалась и с капитаном, хотя их знакомство явно было намного более давним.

— Берам умер, значит… Ну, земля ему пухом. — Она отхлебнула крепкой и очень горькой выпивки, закашлялась. — Тяжелый он был человек. Раз, помню, чуть с пьяных глаз шею мне не свернул: то ли злость на весь свет разобрала, то ли померещилось ему чего. А другой раз головорезы заезжие меня на улице зажали — так он мимо шел, увидел и встрял, двоих уложил и третьего покалечил, меня, считай, спас. И даже погулять тут в благодарность на дармовщину отказался. Тяжелый был человек, лихой: пусть грехи ему простятся, добро зачтется. — Она хлебнула еще и посмотрела на Альбута. — Что ж за дрянное пойло, прости Господи! Берамово любимое, да? И как только вы его хлестали постоянно!

Капитан хмыкнул.

— Молодые были и бедные. А Берам хорошее пойло от плохого всегда отличал по тому, как скоро оно валит его с ног: быстро — значит, хорошее!

Марима ответила непристойной шуткой; Альбут стал рассказывать, как Берам-«Хемриз» давным-давно в какой-то военной заварушке освободился сам из плена и вывел десятерых товарищей; потом снова заговорила Марима. Она то и дело искоса поглядывала на Деяна, по-видимому, гадая, какое отношение он имеет к покойному Бераму и к тому, как тот покойным стал. Но ни о чем не спрашивала.

Деян вытянул под столом ногу, которая после дневной ходьбы все еще ныла, и осторожно пригубил настойку: дрянь в самом деле была редкостная, даже мерзче давешнего чародейского пойла.

Слушать о том, что подонок и убийца когда-то кого-то спас, кому-то помог, было странно. Мариме вспомнить о Бераме-«Хемризе» что-то хорошее стоило недюжинных усилий — но то, что рассказывала, она не выдумывала, и припомнить побольше она старалась искренне: Берам был для нее плохим человеком — но человеком, а не волком, явившимся резать овец… И, к счастью для тех овец, попавшийся на зуб — на три пальца — к захожему шатуну, которому достало благородства за овец вступиться.

«Пес его поймет, колдуна чудного. — Деян подумал о Големе и поежился, снова со стыдом вспомнив свою недавнюю ярость. С самой Орыжи чародей прощал ему много такого, за что люди вроде Берама убили бы, не задумываясь, кого угодно, хоть родного брата. — Надо будет с ним объясниться. Извиниться как-то, что ли».

— VIII —

Странные поминки продолжались. Марима-«Цвета» отошла пошептаться со вставшим за стойку Лэшем, но вскоре снова вернулась за стол. От крепкой настойки Альбут заметно захмелел:

— А ведь по правде дрянь одна все это, Марима. Дрянь, дерьмо собачье! — заявил он вдруг. — И пойло это, и забегаловка ваша, уж прости, и город этот — выгребная яма.

— Да уж не поспоришь, — со смешком отозвалась девушка. Деяну вспомнилось, с какой ненавистью говорила она о городе ночью. — Ну, будет, Ранко: не расходись, ты пьян.

— И мы сами не лучше: дрянь, черви, — с горечью продолжал он, не слушая. — Потому в срани такой и живем: Господь справедлив, воздает по заслугам. И за глупость, и за сговор с еретиками — вдвойне; их же руками вам отсыплет. Зря ты своего дурня, — он бросил короткий взгляд на стойку, где стоял Лэшворт, — не убедила уехать, помяни мое слово: зря.

— Видно будет, — пожала плечами она. — Ты вон тут сидишь, а Берам бежал. И где теперь Берам? Срезали под корешок: только запашок и остался, — переиначила она какую-то местную поговорку, чем заставила капитана заскрежетать зубами.

В разговоре наступила долгая неуютная пауза. Деян подумал, что лучшей возможности разузнать что-нибудь не представится; но по-простому, в лоб, спросить капитана: «Кем он тебе приходился?» — показалось неловко, да и тот ни разу прямо не обмолвился, что был хорошо знаком с покойным.

— Ранко, а почему «Хемриз»? — вместо этого спросил Деян. — Я слышал, это вроде как «резчик». Чудное для солдата прозвище.

Две пары глаз тотчас уставились на него; Цвета посмотрела осуждающе и тотчас отвернулась к Альбуту. А тот…

Тот смотрел странно и недобро.

— Если вопрос неуместный, извини, — быстро сказал Деян. — Просто… интересно.

— Слыхал сказку о трех братьях? Первый был сильный, второй — храбрый, а третий — дурак. — Капитан Альбут усмехнулся беззлобно, но как-то неприятно. — И жили они коротко ли, долго ли, но нескучно, а кое-в чем даже и счастливо.

— Слыхал, — коротко ответил Деян. Таких сказок он знал множество, но в тех, что ему нравились, старшие братья не погибали на бессмысленной войне за сотни верст от дома…

— Все слыхали: у каждого когда-то мамка была, — со вздохом сказал капитан. — Даже у Берама, хоть и таскала его за пятку вверх тормашками и называла паршивым крысенышем. Он и был как крысеныш: мелкий, юркий, злобный, отчаянный — и вырос в отличного бойца. — Капитан сжал кулак. — Среди новобранцев Второго Горьевского стрелкового полка было трое побратимов из одной деревеньки родом, и Берам Шантрум среди этих троих шел за «Храброго». Жошаб Гурниш звался «Силачом». А третий, что с ними был… — капитан ухмыльнулся, — третий был дурак-дураком, без особых способностей. Но такой же бешеный ублюдок, как Берам и Жош.

По тому, с каким вниманием прислушивалась Цвета, несложно было догадаться: она тоже слышит эту историю впервые.

— Держались они друг за друга крепко: дружки их «горьевскими братьями» прозвали, по названию, значит, полка, — продолжил капитан. — Слава за ними шла лихая. За три неполных года — по несколько медалей наградных у каждого, но и взысканий — по два листа; Берама из сержантов дважды разжаловали. И секли их, и под арест сажали, и вешать собирались — но выпускали скоро… В ту пору у командиров спрос был на бешеных не тот, что сейчас. Война была другая. Все было другое! А сейчас к гадалке не ходи: или Бергич бабу королевскую отымел, или самому Вимилу на брильянты бабенке новой монет в казне не хватило — за то и режем с бергичевцами друг друга: за бабьи юбки да королевские слюни; как подумаешь, противно делается. — Капитан шумно отхлебнул, утер рукавом усы. — А тогда — другое дело… У нас с хавбагами старый спор — еще дед мой, земля пухом, рассказывал, как задавали жару поганцам; то мы к ним лезли, то они к нам — тесно нам под одним небом; и хлеб на их островах каменных растет, говорят, скверно. В землю нашу зубами вгрызались! Бойцы знатные, с бергичевцами никакого сравнения нет. И непоняток прежде не было: они бьются насмерть, мы бьемся насмерть, чего ж тут не понимать. Уважение даже между нами было, несмотря на то, что еретики они и безбожники. Год война шла, на год стихала, и опять… Горьевский полк без дела не сидел, а с ним и «братья». Но потом пошли в штабе бабьи разговоры: про милосердие, про перемирие… Дескать, хватит друг дружку резать, пора разойтись по хорошему; и это после всего! — Капитан ударил кулаком по столу. — Но приказ от самого Вимила шел, так сказали. Велено было крови зазря не лить и, значит, показать готовность к миру. Чтоб переговоры сподручнее вести было. Командиры, чтоб, мать их, «показать готовность», придумали обмен пленными устроить. Приказ есть приказ: хочешь не хочешь, а надо выполнять… Но бывалый солдат в дурном приказе всегда лазейку найдет. — Он осклабился зло и страшно. — Батальон, где братья служили, незадолго до того госпиталь захватил, в старой каменной усадьбе устроенный. Видно, при отступлении раненых вывезти хавбаги не смогли, да так и бросили. Но дрались недобитки, как сущие бесы! Сжечь надо было всю усадьбу, но там и наши люди оказаться могли — противник тоже к перемирию готовился… Не стали жечь, взяли штурмом; пять дюжин штыков потеряли! Лекарь, который там всем заправлял, хорошо оборону устроил — даром что одни бабы в помощниках и тяжелораненые. И вот их-то всех — кого не убили сразу — генералы горьевцам и приказали под обмен выпустить; им-то плевать, сколько хороших ребят полегло, пока госпиталь этот клятый брали! Но лейтенант с сержантом, земля им пухом — оба они погибли скоро, — не случайно братьев в охрану поставили и в другую сторону смотрели. Берам после штурма с перебитой рукой ходил, злой, как сам Владыка, — а тут еще такие дела! Ну, он и придумал, как со всеми поквитаться: калечить пленных запрещено было, но царапнуть ножом — это ж разве калечить? Раненых трогать не стал, проявил, мать его, «милосердие», но обоим лекарям выжившим и сестрам-помощницам вырезал на лбу по амблигону и заявил прилюдно, дескать, что это — не в наказание, а наоборот. В знак нашей благодарности и для их же безопасности: чтоб в следующий раз отличить их среди других и не убить нечаянно. Побратимам и остальным ребятам из караула шутка страсть как понравилась. — Капитан снова прервался ненадолго, чтобы промочить глотку.

— Закончив дело, Берам к остальным пленным пошел и там слух пустил, что, врачеватели и сестры по отметине получили за сотрудничество с дарвенцами, — продолжил он. — Слушок на благодатную почву упал: их лекари в самом деле кое-кого из наших раненных перед тем залатали, под угрозой расправы, но все же. Так что хавбагские солдаты Бераму поверили, тем паче врать он был мастак. Полковник обо всем узнал, конечно, еще до обмена, но что ему было делать? На вопросы хавбагского командира он только плечами пожал: не знаю, мол, что и откуда. Берам с побратимами рытьем выгребных ям отделался, ну и прозвище получил на всю жизнь. Первым его «Хемризом» хавбагский лекарь обозвал, пока Берам на его глазах сестричкам лбы разукрашивал: все хваленое достоинство и выдержку растерял, Хранителями клялся отыскать и убить, а Берам, понятно, только посмеивался… Тот хоть и громила был, и колдун сильный — связали его заговоренной веревкой против колдовства и держали вчетвером, так что только слюной брызгать бедолага и мог. А горьевцы, глядя на то, со смеху покатывались; рассказы по всему полку разошлись. Потом перемирие подписали, время прошло, и таким уж забавным это все перестало казаться, приелось. А погоняло за Берамом осталось. И лучше его в этих краях не поминать зазря: хотя всей истории люди непричастные нынче не помнят уже, Горьевский полк тут, бывало, неподалеку подолгу стоял, и Берам многим запомнился… по-всякому.

«Да понял я, понял». — Отчего-то Деяну совсем не хотелось смотреть на капитана и не хотелось, чтобы тот говорил дальше. Но Альбут продолжал сухо и по-деловому, будто делал доклад. Насколько очевидно было то, что говорит он о себе, настолько и то, что не стоит мешать ему в этой маленькой хитрости.

— Полковник все надеялся отметить братьев, но Берам по службе так и не продвинулся: слишком много чудил и Жошаба-Силача подбивал на выходки. Зато младшему, дураку, повезло: кто-то посчитал, что он достаточно туп, чтобы правильно салютовать генералам и без запинки отдавать приказы, и направил его за казенный счет в офицерское училище… Через два года вернулся он в полк лейтенантом, братья воссоединились, но прежней дружбы между ними уже не было. Вскоре все для них пошло наперекосяк. Ушел Силач, дезертировал: моча в голову ударила — сбежал к лесной ведьме, с которой снюхался, когда по деревням провиант собирать ходил… Недалече отсюда дело было, всего-то несколько дней пути, но чтоб его прокурорские поймали — не слыхал. А жив он или помер — не имею понятия, но думается отчего-то, что помер, и давно…

Деян от души хлебнул из кружки, пытаясь заглушить неприятное чувство, что, в отличие от капитана, наверняка знает, что случилось со вторым «братом» и под стеной какой лесной хижины лежат его кости; но поминать двух негодяев в один день было бы уже слишком.

— Младший, лейтенант-дурак, еще прежде о переводе на должность при епархии попросил: связи у него подходящие были, — говорил тем временем капитан. — А Берам потихоньку стал сдавать. Поначалу еще ничего, но как Бергичевский бунт разгорелся, как отступать стали, как слухи пошли… Струсил Храбрец. — Капитан замолчал, ожидая, по-видимому, вопроса, но, не дождавшись, продолжил сам. — Лекарям и сестрам, которых Берам с побратимами разукрасили, у своих несладко пришлось; их командиры не умнее наших были. Оправданиям не поверили и знак чужой веры на лбу посчитать подлой раной отказались. Казнить — не казнили: у хавбагов странные обычаи… От них потребовали или отречься от своего народа и не возвращаться больше на родину, или признать вину перед Хранителями и всем миром: понести наказание и дать клятву, что более предательство не повторится. Но ложное покаяние, ложная клятва — для честного хавбага это хуже смерти. До братьев доходили слухи, что все жертвы выбрали изгнание; их проводили молчанием и вычеркнули из родовых книг. Оказалось, однако, иначе. Тот лекаришка, что в госпитальной палатке клялся Берама однажды разыскать и прикончить, посчитал, что та клятва дороже всех других. «Марагар», то есть «меченый роком» — так его теперь между собой хавбаги зовут. — Лицо капитана исказила гримаса отвращения и ненависти; но страха в ней не было ни толики. — Он принес покаяние. И после того, как отбыл срок в заключении на Островах, вернулся сюда, на материк, вступил в один из наемных хавбагских отрядов и сделал там карьеру. И сейчас он во всей их наемной армии — первый лекарь… И своих пользует, но больше — пленных. Вот ты, дура, думаешь, небось — раз лекарем называется, так и вправду лечит! — Капитан отчего-то зло уставился на Цвету. — Милосердие! Как бы не так. Одного из ста, может, и лечат для виду, пока остальные на голой земле лежат, никому не нужные, — и это им еще свезло, коли так. Лекари у хавбагов — первые мастера допросы вести: пытать Хранители им не велят, так можно ж залечить до того, что мать родную не узнаешь — и это вроде как не в счет. А колдунам в таких «лечениях» свой интерес. В узел людей завязывают, из двух одного лепят, да так, чтоб и баба, и мужик вышел — якобы лекарскую науку так изучают. Черное колдовство, жуткое. Даже среди еретиков мало охотников до такой службы. Марагар, знающие люди говорят, истязатель шибко одаренный. Даже сами хавбаги его побаиваются… Слухи о нем по всей армии ходят; дошли в свое время и до Берама. Дураки думают, Марагар делом таким занялся, потому как выбора не было — для меченого, для предателя работа такая в самый раз. И диву даются — почему он теперь, когда имя и положение себе сделал, на родину не вернется и нормально жизнью не заживет. Ха! Горьевские — все, кто дюжину лет тому назад, в палатке был — вот те взаправду знают, отчего он службу такую себе выбрал и отчего оставить ее не желает. Знают, по чьи души он здесь сеть закинул и ждет, когда рыбки попадутся. Берам-Храбрец как прознал, что с бергичевцами хавбагские наемники на нас идут, а с хавбагами — Марагар, стал сам не свой. Пробрал его страх и с ума свел: на том и кончился храбрец. — Капитан покачал головой. — Последнее соображение потерял и совесть; потом писарь полковой мне рассказал, что подбил Берам мальчишек каких-то на мятеж, офицера своего зарезал и был таков… Но, как сегодня выяснилось, и того ему мало оказалось: разбоем занялся. И кончил в собачьей яме за оградой, мир праху его. — Альбут, ни на кого не взглянув, одним глотком осушил стакан и уставился в стол.

— Да уж, история, — пробормотала Марима.

— Не он первый, не он последний, кого страх ума лишил. У многих горьевцев-ветеранов, кто еще жив и воюет, сейчас поджилки трясутся. Прошлое рано или поздно нагоняет всех. — Капитан продолжал говорить с пьяным остервенением, и в его голосе по-прежнему не слышалась страха — лишь горечь и гнев, и, может быть, толика жалости к самому себе. — Младшего дурака оно догнало и того раньше: потому он службу сменил и обо всех новостях из третьих рук узнавал… Еще прежде, в училище поднабравшись ума, он прошлыми делами гордиться перестал, да только что с того? Сделанного не воротишь. И однажды он встретил женщину… — Голос его дрогнул. — Необычайной красоты женщину, пусть и одевалась та чудно. По дороге со службы на зимнюю квартиру случилось ему разнимать жестокую драку; двое солдат были легко ранены и один серьезно. Раненый угрожал истечь кровью, и чтобы не терять времени, дурак приказал отнести беднягу в ближайший дом, где, как шепнули ему, жила чужеземка без лекарской лицензии — но очень сведущая… Дурак увидел ее и влюбился, как… как дурак. Она без охоты принимала его, но не гнала. Счастья у них не случилось; не любовь — одно мучение. Даже жениться, как положено, дурак не смог: канцелярия без священнического одобрения, хоть бы и от жрецов-еретиков, супружество не регистрирует. Долго дурак упрашивал, но чужеземка истинного Господа не пожелала принять. Он бы сам на грех пошел — Господь милостив! — но единоверцы подруги его тоже не пожелали благословить брака, поскольку от веры и народа своего она была отлучена… Будь между ними какой-никакой законный брак, люди бы не смотрели косо; лицензию ей, может статься, удалось бы выбить, жалованье бы можно без помех пересылать; да хоть вдовья премия ей перепала бы, когда дурак голову сложит… А так — грех один да неудобства. Ни счастья между ними не случилось, ни хоть чего хорошего: но отчего-то не разошлись. Так и живут, мучат себя и друг друга, по сей день. И я там был, с дураком брагу пил… — Капитан отхлебнул из споро наполненного Цветой стакана, поморщился, утер усы. — Дрянь все-таки пойло. И сказка моя — дрянь. Не про трех братьев она: про трех дураков и трех подонков. Да, Марима?

Побледневшая девушка во все глаза смотрела на дверь, в которую всего пару часов назад вышла Харрана, и Деян с обжигающей ясностью понял, что знает, отчего той приходится так низко повязывать платок на лоб.

— IX —

— Господь Всемогущий, Ранко… — Марима-«Цвета» перевела взгляд на капитана. На глазах у нее выступили слезы, но за ними плескался страх, и вряд ли зверства прошлого были тому причины.

Не пожалеет ли утром Альбут о своей пьяной откровенности и не избавится ли от свидетелей единственным доступным и надежным способом — вот что пугало ее; и это опасение вряд ли можно было поставить ей в вину.

— Марима, глупая твоя голова, — хмыкнул капитан; ее нехитрые страхи были ему очевидны. — Нешто я зверь? Ну, положим, так, зверь я и есть; но зверь прирученный. Кормящую руку не кусаю. Разве я хоть раз тебе дурное сделал?

— Нет, — прошептала Марима. — Но это… это…

Рука ее, сжавшая стакан, задрожала. Одним глотком она допила его; надсадно закашлялась.

— Эх ты! — Капитан раздосадовано покачал головой. — Я в здравом уме, хоть и пьян. Не начнешь направо-налево болтать — бояться меня нечего… А если и начнешь — все одно нечего. Не тебе меня бояться.

— Она знает? — тихо спросил Деян, кивнув на дверь. Услышанное мало касалось его — и все же легло на душу тяжелым камнем.

— Нет, — ответил капитан и сразу же поправил сам себя, — надеюсь, нет… Но иногда… Она говорит иногда о мести, о том, как поквиталась бы с негодяями, представься ей такой случай. Когда полк еще стоял неподалеку, мне стоило немалого труда устроить так, чтобы они никогда не сталкивались с Берамом. Пришлось кое-кого подкупить, чтобы его лишали увольнительных; Берам прознал об этом: на том и кончились остатки нашей дружбы… Иногда мне кажется — она все знает. Но тогда я не сидел бы сейчас с вами. Она не может знать, нет! Я много раз сам хотел ей сказать. И раньше, и сегодня хотел… Подумал, вдруг все-таки уедет. Но не смог и рта раскрыть. — Такая неподдельная боль звучала в голосе капитана, что Деяна передернуло. — Увечных и болящих своих она любит; среди ночи пойдет, если позовут. А я ей — что я? Надоел давно, скуку скрасить — и то не гожусь. Право слово, хоть руку себе отстреливай! — Капитан засмеялся злым сухим смехом. Несколько выпивох из-за дальнего стола обернулись в его сторону; он показал им кулак. — Ну да что уж теперь. Поздно.

— Ты все это рассказываешь… Как будто прощаешься, — нетвердым голосом сказала Марима. Кровь вновь прилила к ее лицу, на пухлых щеках от выпитого горел багровый румянец.

— Как знать. — Капитан равнодушно пожал плечами. — Берам мертв. Жошаб исчез: наверняка еще раньше в землю лег. Я последний остался небо коптить. Господь когда захочет, тогда и приберет.

— Да ну тебя! Ты это брось. Настроения такие. Нельзя так, Ранко. — Марима, позабыв свой страх, подалась вперед. — Берам сложный человек был. И ты непрост. Но мне ты друг… Друг ведь? Друг. Чего тебе погибать? Жить надо!

— Ладно, ладно, уговорила! — засмеялся Альбут. Глаза его оставались как камень, — холодные, неживые, — но Марима была слишком пьяна, чтобы это заметить, и довольно улыбнулась в ответ, а затем перегнулась через стол и поцеловала капитана в небритую щеку.

— Ну вот! Другое дело!

Лэшворт из-за стойки поглядывал в их сторону с недовольством, в котором легко угадывалась ревность. Деян невольно присвистнул: похоже, Марима не только прислуживала в зале и в постелях важных постояльцев, но и была хозяину любовницей, а Ранко Альбут к важным постояльцем не относился и, в отличие от них, не исчезал через день-два навсегда, а часто возвращался в город. Такая интрижка была хозяину обидна.

«Но какая расчетливость! — несмотря на омерзение, Деян не мог на миг им не восхититься. — Или…»

Ему вдруг пришло в голову, что девушка вполне могла вчера и соврать, сказав, что ее отправил господин Лэшворт, а сама явиться к ним против его воли. Из беспокойства за Лэшвортову судьбу или из стремления свести знакомство с чародеями, в надежде отправиться с ними на поиски лучшей жизни? Или из простого любопытства…

— Жить надо: верно говорю, а, колдун «Хемриз»? — Марима по-свойски приобняла его за плечи. — Ты не думай, что у нас тут головорезы одни и неудачники. Всякие люди бывают. Вот ты — славный малый. Так даже и не подумаешь, что колдун.

— Да не колдун я! — раздосадованно сказал Деян, чуть отодвигаясь. — Да уж… всякие, — добавил он уже тише.

Заиграла лютня. Давешний Джибандов собеседник под одобрительные хлопки взобрался на возвышение, служившее сценой.

Он затянул чуть гнусавым голосом песнь; говорилось в ней о неприступной Башне и заточенной в ней Принцессе, о Черном Чародее и храбром Рыцаре, о доблести и предательстве… Настолько неуместной эта древняя баллада казалась здесь, на постоялом дворе в обреченном городе, среди ожесточенных и обездоленных войной людей, что сводило зубы. Но, вопреки всему, люди слушали со вниманием, какого невозможно было от них ожидать; у некоторых на глазах блестели слезы.

Деян тихо встал из-за стола, пробрался к выходу и выскользнул на улицу.

Похолодало; шел мелкий снег с дождем, дул хлесткий холодный ветер. Он будто выстудил и унес с улицы все звуки; только из неплотно прикрытого окна харчевни можно было слышать обрывки следующей песни.

Из дверей вышел трактирщик с масляным фонарем в руке и встал рядом. Потоптался, промычал что-то неразборчивое, но заговорить первым так и не решился.

— Можете не беспокоиться, господин Лэшворт, — сказал Деян. Ему вдруг жалко стало этого ссутулившегося человека, зябнувшего на холодном ветру, напуганного, униженного в собственном доме. — Завтра мы уедем и больше не вернемся. Князь Ригич вас не тронет. Ни вас, ни ваших людей… ни Мариму.

Трактирщик медленно кивнул; на его некрасивом лице Деяну почудилась благодарность.

— Но здесь делается опасно. Прошу, подумайте об отъезде, — рискнул продолжить Деян.

— Не могу. — Лэшворт покачал головой. — Я должен…

Он сошел с крыльца на мощеную дорожку, ведущую ко входу, и повесил фонарь на столб взамен потухшего. Но не ушел, а так и остался стоять, глядя на пустую дорогу перед собой.

В массивной фигуре этого несимпатичного и мелочного человека чудилось сейчас в это мгновение что-то величественное.

Деян на прощание кивнул трактирщику и вернулся в харчевню. Постоял немного у дверей, слушая гнусавое пение музыканта, и отправился наверх в отведенную трактирщиком комнату; но у самой лестницы дорогу вдруг заступил Джибанд.

— У тебя все в порядке? — почти не шевеля губами, окликнул его великан.

— Ну да, порядок… — растеряно ответил Деян. — Насколько нынче вообще есть порядок.

Джибанд качнул огромной головой; в неживых глазах вспыхнула искра алракцитовой рыжины:

— Нынче все неправильно. Это плохо.

— Да уж не хорошо, — согласился Деян.

— Такое будущее не должно было сбыться, но сбылось, — сказал великан. — И я не должен был сбыться — но я здесь. И ты здесь… И это все сделал мастер.

— Да, — снова осторожно согласился Деян. — Натворил твой мастер дел.

— Он дал мне мою жизнь и не забрал ее назад, когда подошел срок, но вместо того доверил свою. А мне нечего дать ему взамен.

— Ты и не должен, — сказал Деян. — Ведь вы с ним суть одно…

— Вот именно, — сказал Джибанд, и алракцитовые искры в его глазах будто разгорелись ярче. — Мы — Голем. Деян, а тебе снятся сны?

— Иногда.

— На что они похожи?

— Ну… — Деян задумался; объяснить, на что похожи сны тому, кто их не видит, было непросто. — На обычную жизнь похожи: только путаную, немного нелепую, немного… ненастоящую.

— Как здесь; как у нас с тобой, — Джибанд улыбнулся изуродованным лицом и посторонился. — Спокойной ночи, Деян. Хороших тебе снов.

Позже Деян не раз и не два вспоминал этот разговор, силясь разгадать, что за ним крылось, и жалел, что поспешил уйти; но тогда он лишь в ответ пожелал великану хорошего вечера в ответ и поднялся наверх.

Музыкант на помосте все пел и пел — о любви и о предательстве, об отчаянии и надежде, — пел и безбожно фальшивил; казалось порой, что делает он это специально — чтобы слушателям легче было петь вместе с ним.

— X —

Беспрепятственно пройдя через темную комнату, Деян было понадеялся, что чародей, одурманенный лекарствами, спит. Но стоило только усесться на мягкий тюфяк, как темнота негромко окликнула его:

— Деян.

— Что?

Но темнота молчала.

Так и не дождавшись ответа, Деян, переборов неохоту, встал, запалил свечу и прошел к кровати чародея. Прислуга когда-то успела проветрить комнату и отскрести пол: больше не было духоты и смрада, и можно было ходить, не боясь вступить Владыка знает во что. Синюшная бледность с лица Голема почти сошла: он больше не выглядел смертельно больным; скорее, смертельно уставшим.

— Рад, что тебе лучше, — сказал Деян.

— Если бы я здесь умер, это было бы немного некстати. — Голем слабо усмехнулся.

— Так что ты хотел? Я слушаю.

— Лучше расскажи, где ты нашел эту женщину?

— Харрану? Капитан к ней отвел. Они вроде как давно знакомы. — Деян посчитал, что подробности Голему знать будет излишне; во всяком случае, сейчас.

— Так я и думал. — Голем действительно удовлетворился кратким ответом. — Ну что, осмотрелся здесь худо-бедно за два дня? Как тебе город?

Деян вздохнул украдкой. К счастью или нет, но чародей явно не был настроен ругаться; просто хотел поговорить. Услышать что-нибудь хорошее, наверное.

— Нынче не лучшее время, чтоб осматриваться. — Поколебавшись на мгновение, Деян пододвинул себе табурет и сел. — Город, ну… Странный он. Не так я себе это представлял.

— Как — не так?

— Ну… Больше, выше. Совсем не похожим на Орыжь. С большими каменными домами, внушительней, красивее… Чище. — Прямо признаваться чародею, что Нелов кажется ему отвратительной смрадной дырой — «и стоило ради такого стремиться в большой мир?» — не хотелось, но Голем понял и сам:

— О мире по одним сказкам и россказням пьяным судить неверно, — сказал он. — Города бывают всякие. И гаже этого, и лучше, много лучше… Хотел бы я снова увидеть Ирталь! — Чародей улыбнулся. — Но его нет больше: забрало море — еще на моей памяти… В юности я был дурак: мне редко нравились города, непригодные для войны. Но знатоки называли Ирталь чудом рук человеческих; там было на что посмотреть. Джеб бы рассказал лучше, но кое-что помню и я.

Голем начал подробно и скучно рассказывать о прекрасных белокаменных статуях, о державших крыши святилищ огромных колоннах, о каналах и бьющих из камня фонтанах и других чудесах.

Вопреки обычному, Деяна рассказ совсем не увлек: слишком много всего за прошедший день он услышал; слишком много тяжелых мыслей ворочалось в голове, и эта очевидная и неуклюжая попытка чародея его развлечь только добавляла им веса.

— Рибен! Почему ты не злишься? — не выдержав, перебил он. — Не задашь мне трепку?

— А должен? — Голем вскинул брови в картинном недоумении.

— Не валяй дурака! — сердито сказал Деян. — Я оскорбил тебя. Несколько раз. На виду у всех. Перед тобой знатные господа на карачки бухаются, рассердить боятся, а тут… Кто ты — и кто я…

— О как! — Голем присвистнул. — Раньше надо было думать, «свободный человек», кто ты и кто я. Много раньше, а теперь уж поздно переигрывать. Тебе так не кажется?

— Может, и кажется. А только ты не увиливай, — проворчал Деян. — Я еще не забыл, как ты старику Беону ребра крошил за длинный язык. Едва насмерть не убил. А со мной тут лясы точишь.

— Ваш старик оскорбил мою жену и всех моих людей, с умыслом, и получил то, чего добивался. Смекаешь, в чем между вами разница? — Голем усмехнулся. — Деян, бывают случаи, когда я не могу сдержать себя, это верно, но если бы я кидался с кулаками на каждого, кто повышает на меня голос, Радислав дал бы мне отставку, а люди прозвали бы Безруким, потому что кулаки я стер бы по локоть. — Он помолчал немного. — А бросайся я на тех, кто пытается мне помочь, то не прожил бы на свете и полувека. К тому же ты везунчик… Днем я не мог и руки поднять; а до нынешнего часа у меня было навалом времени остыть. Но если ты настаиваешь на том, чтобы получить по лицу, — так и быть: только давай подождем до завтра: темно нынче — боюсь промазать.

— Опять все к шутке сводишь, колдун, — со вздохом сказал Деян; но от сердца немного отлегло. — И что прикажешь с тобой делать?

Голем, скривившись и сцепив зубы, осторожно сел в кровати.

— Раз уж ты спросил — помоги встать, — чуть задыхаясь, сказал он. — Если так пролежу до утра, завтра совсем двинуться не смогу: руки-ноги слушаться не будут.

Деяну, которому в свое время приходилось лежать без движения по многу дней, это чувство было хорошо знакомо, так что он без лишних слов пригнулся и позволил обхватить себя за шею.

Чародей навалился на его плечо всем весом; первые пять шагов до стены дались с огромным трудом. Но обратный путь оказался уже полегче.

— Я слышал, как вы говорили с Харраной. Твои дела в самом деле настолько плохи? — спросил Деян. — Не сейчас…Вообще.

— Не думаю, чтобы у меня или у Харраны хватало знаний наверняка судить об этом, — отозвался Голем, когда они снова добрались до стены.

— Хоть на один вопрос ты можешь сегодня ответить прямо?

— Не на этот, Деян. Не на этот.

— Ладно. — Деян сглотнул отчего-то вдруг подкативший к горлу ком. — Знахарка, что лечила меня, тоже всегда говорила надеяться на лучшее, если худшее от нас не зависит…

— Она была мудрой женщиной.

— Разве может мудрый человек быть сумасшедшим?

— Будь здесь старина Фил, он сказал бы, что не просто может, но даже обязан: в противном случае жизнь мудреца будет слишком скучна.

— А сам он, надо полагать, частенько сетовал на скуку?

— В яблочко! И обзывал скудоумными неучами не знавших скуки юнцов вроде меня, — сказал Голем.

— Уж на что, а на скуку Сумасшедшая Вильма никогда не жаловалась: все время что-нибудь делала, с больными возилась или лекарства готовила, или по дому. Но на ребят, случалось, ругалась. — Деян улыбнулся, вспомнив старуху; как она — невероятно давно! — кряхтя и ворча, так же помогала ему ковылять на одном костыле от стены к стене, как украдкой, чтобы он не слышал, отчитывала мальчишек, забравшихся к ней во двор и удумавших обтрясти незрелую еще сливу. — Было за что. Было…

«Господь Всемогущий! — Он осекся вдруг и замер на месте; словно небо разверзлось над его головой, окатило ледяной водой и пронзило молнией от макушки до пят. — Господи. Как я мог…»

За развлечениями минувшей ночи и утренними тревогами, за суетой длинного и тяжелого дня он забыл; начисто забыл о доме, о мясистом пальце полковника Варка Ритшофа, неотвратимой угрозой нависшем над родным клочком карты.

О том, что чародей освободил его ото всех обещаний и обязательств и что он волен был — или, вернее сказать, должен был, если ему дорог дом? — минувшим утром не метаться по незнакомому городу, пытаясь помочь чужому человеку, которому все равно невозможно помочь, а отправиться назад… И сейчас мог бы не ходить взад-вперед по комнате, а сидеть в повозке, которая с каждым часом приближала его к Орыжи.

Он не решил оставаться, нет, нет! Он позабыл — и целый день не вспоминал — о выборе, который должен был сделать; о том, что ему нужно скорее возвращаться, если он не хочет найти по приезду одни лишь мертвые тела и горелые бревна!

Осознание странной забывчивости этой было подобно удару. На миг потемнело в глазах, и сердце сжалось от жгучего стыда.

— Деян? Что такое? — Встревоженный чародей до боли сжал его плечо.

— Да ничего; просто о своих вспомнил. — Огромным усилием Деня овладел собой. — Ритшоф вчера показывал, бергичевские отряды близко грязь месят… Как думаешь, в порядке там все? Или…

Жуткие картины «или», словно настоящие, вставали перед глазами: черные остовы стен, наполовину выгоревшая, завалившаяся на бок мельница, и мертвые тела, привязанные к лопастям колеса. Только лиц было не различить — хотя бы за это Деян был безмерно благодарен своей фантазии.

— В смутное время всякое может случиться, — после долгого молчания с неохотой сказал Голем. — Но я надеюсь, все в порядке. Должно быть в порядке.

— Да. — Деян нашел в себе силы согласиться. Кроме очевидного желания успокоить его в голосе чародея чувствовалась какая-то странная убежденность, отчего немного больше верилось в то, во что так хотелось верить: все и впрямь в порядке. Пока еще в порядке.

«Я потеряю лишь один день, если уеду утром. Один день не имеет большого значения… Но тогда не так уж важны и три дня? Нет: многое может случиться за три дня, а задержка может выйти много, много больше. Если этот самый Венжар вообще меня не повесит, в чем никакой уверенности тоже нет… Мрак. Как же все запуталось!»

Деян со смущением и тревогой взглянул на чародея, уверенный, что тому известны все его нехитрые раздумья и сомнения, но Голем, все внимание направлявший на то, чтобы переставлять ноги, не замечал его терзаний. В молчании они прошли еще раз от стены до стены; после Деян подвел его к окну, закрытому тонким прозрачным стеклом.

— О-ох. — Голем с видимым облегчением навалился локтями на широкий подоконник. — Там правда снег валит, или это у меня в глазах рябит?

— Правда. — Деян поставил свечу на подоконник. Окно выходило на вход в харчевню; Лэшворт уже ушел, но тускло горел оставленный им фонарь, и мокрый мелкий снег проносился мимо — словно мгновения, часы и дни мимо человеческого взора: сверкающий круговорот настоящего исчезал во тьме прошлого быстро и неотвратимо.

— В самом деле снег. — Деян зябко поежился от пришедшего на ум сравнения. — Уже настоящие холода подошли, или опять колдовские происки?

— Наверное, и то, и другое, — Голем потер глаза. — Пора уже снегу.

«Надо уезжать». — Деян смотрел на проносящийся через пятно света снег; перед глазами мелькали лица. Трактирщик Лэшворт и лже-«Цвета», капитан Альбут и Харрана, Голем и его давно умершая жена, отчего-то представлявшаяся Деяну немного похожей на постаревшую Пиму, вдову Халека Сторгича. Судьба была жестка к ним, но несчастия следовали за их выбором и решениями, за их желаниями и страхами; даже у Харраны был выбор — выбор между гордостью и родиной: она выбрала гордость.

На границе освещенного круга, за крутящейся снежной кашей Деяну мерещилась темная призрачная фигура Эльмы; мираж манил, звал за собой. В этом тянущем чувстве было что-то общее с колдовским зовом лесной ведьмы-повертухи — с той разницей, что сейчас не было никакого колдовства.

«Надо уезжать. Пока не занесло, не закрутило это безумие…» — Деян сжал пальцы на холодном подоконнике, словно пытался удержаться за ускользающую реальность.

Мало было принять решение; еще нужно было решиться сказать об этом. Голем сам предложил ему уйти — и все же Деян чувствовал смущение и неловкость, будто собирался совершить нечто постыдное.

— Рибен, ты все-таки извини за сегодняшнее, — начал Деян.

— Брось.

— Нет уж. И сегодня, и раньше… Я много чего говорил и делал такого, чего говорить и делать не следовало.

— Это как посмотреть, Деян. — Голем бросил на него короткий взгляд исподлобья и снова уставился в окно. — Как посмотреть… Ты просил без шуток? Пожалуйста. Твоя доброта… ладно, твоя, если угодно, порядочность, — поспешно отмел он готовое последовать возражение, — она сохранила мне жизнь. Но твоя неприязнь сделала не меньше: она позволила мне сохранить рассудок… Возможно, и жизнь тоже.

— Я тебя не понимаю.

— Знаешь, как обычно проходит суд?

— Нет, — буркнул Деян, раздосадованный тем, что потерял нить разговора, так и не сказав главного. — При чем тут вообще это?

— Военный суд строг и скор на расправу; но в мирной жизни иначе. Кроме обвиняемого и судей есть обвинитель — прокурор. И есть защитник — адвокат; они изучают обстоятельства дела и выставляют их перед судом в выгодном для обвинения или защиты свете. Я не верю в Высший Суд, которым твой друг-священник стращал меня, Деян; я сам себе судья и сам себе обвинитель. Но своими попытками уязвить меня ты нечаянно оказал мне большую услугу. Обыкновенно твои нападки были, по правде, слишком наивны, но чувство, которое ты в них вкладывал, задевало меня за живое… Сделавшись моим прокурором, ты отнял эту роль у меня самого и вынудил выступать самому себе адвокатом. Лишь на время, но этого оказалось достаточно, чтобы удержаться на краю. Прими мою благодарность за то, за что желаешь извиниться; если бы не это, я…

Чародей замолчал надолго. Затем произнес нарочито по-деловому:

— Достаточно на сегодня разговоров. Давай лучше спать.

И так ясно видна была в эти мгновения прошедшая через все его существо трещина, в которую Варк Ритшоф и Ян Бервен накануне забили новые клинья, что Деян так и не сумел заставить себя сказать то, что собирался.

«Завтра. Скажу с утра; невелика разница. Чего зря сон портить?» — в молчании он провел чародея до кровати, пожелал тому доброй ночи, вернулся в свой угол, затушил свечу и повалился на пахнущее сыростью одеяло. Глаза после бессонной ночи и тяжелого дня слипались, но сон не шел; в темноте под сомкнутыми веками все несся и несся из ниоткуда в никуда серо-белый снег.

И, сколько бы Деян ни ворочался в холодной сырой постели, — снег падал все время в одном направлении.

— XI —

Утром, когда Голем растолкал его, Деян едва смог разлепить веки.

— Я дал бы тебе отоспаться, но тут появилось одно дело, — извиняющимся тоном сказал Голем; вид он имел по-прежнему потрепанный, но держался на ногах без посторонней помощи.

— Да ничего… — Деян, зевнув, неохотно выбрался из-под одеяла и сел. Солнце поднялось уже довольно высоко. У окна стояла Харрана, с безразличным видом глядя на улицу.

Что-то еще непривычное было в этом утре, но спросонок никак не удавалось ухватить, что.

Отчаянно зевая, Деян заставил себя встать, плеснул в лицо воды из таза на столе, еще раз осмотрелся — и лишь тогда понял, что показалось странным. В комнате было слишком много места, потому как в ней отсутствовал Джибанд.

— А где Джеб? — спросил Деян, натягивая куртку. — Ждет внизу?

— Надо думать, уже где-то на полпути к переправе, — сказал Голем. — Он уехал ночью.

Глава четвертая

Что однажды записано

— I —

— Как так — Джеб уехал? — тупо переспросил Деян. — Совсем?

— Вместе с тем музыкантом, Выржеком, и его приятелями, — буднично пояснил Голем. — Ты крепко спал, и Джеб не стал тебя будить. Он сожалеет, что не попрощался с тобой как следует, и просил передать извинения.

— Но он бы никуда не ушел без твоего позволения! — воскликнул Деян.

— Я отпустил его.

— Зачем?!

— У Джеба нет причин испытывать на прочность милосердие Венжара ен’Гарбдада: он сделал выбор в пользу жизни и свободы, — сказал Голем. — Кто я такой, чтобы мешать ему в этом?

— Ты…

— Безумец? — невозмутимо подсказал Голем. — Или просто дурак?

— Знаешь, Рибен, иногда очень похоже на то. — Деян тяжело опустился обратно на кровать. Мысли со сна едва ворочались, но чем лучше он осознавал случившееся, тем сильнее ему хотелось проснуться вновь — и чтоб ничего этого не было. — Ты хоть видел, что за тип этот Выржек? Говорят, он музыкантом только прикидывается, а сам из ваших… из колдунов то есть. Шпионит то ли на Бергича, то ли на этот ваш Круг или как его там.

Голем кивнул:

— Да, Джеб понимает это.

— И ты все равно его отпустил!

— Вряд ли господин Выржек более опасный спутник, чем я, — сказал Голем, усаживаясь на табурет. — У Джеба память ребенка, Деян, но разум взрослого чародея. И больше права поступать так, как ему вздумается, чем у меня или у тебя, потому как от рождения этого права он был лишен… Небеса мне в свидетели, я хотел бы задержать его подле себя, но это было бы по отношению к нему огромной несправедливостью. — Он вздохнул. — Очень скоро я начну сожалеть о таком решении. Но это лучшее… это единственный верный мой выбор с тех пор, как я вернулся.

В отсутствии Джибанда он стал как будто выше ростом; но трещина, поразившая самую суть его существа, от этого сделалась только заметнее.

— Ну, положим, подонков тех в Эльмином доме ты тоже не зря перебил, — сказал Деян. «Мне-то что теперь делать?!» — хотелось ему выкрикнуть в лицо Голему, в прямую спину Харраны, в серое небо за тонким стеклом; но кричать было столь же бессмысленно, сколь и пытаться получить ответ от кого-то, кроме себя.

— Это было не решение, но долг, — сказал Голем. — Который я к тому же исполнил скверно.

Пока Деян обдумывал ответ, Харрана напомнила о себе тихим покашливанием. Голем обернулся к ней:

— Простите, я увлекся… — Он встал. — Вернемся к этому разговору потом, если захочешь, Деян. Харрана-абан-хо в качестве платы за свои услуги попросила меня кое о чем, и, раз таково ее желание, я не в праве ей отказать. Но в отсутствии Джеба мне потребуется твоя помощь. Одевайся уже, наконец, и пойдем.

Деян выругался, осознав, что так до сих пор и сидит на кровати босой, в наброшенной на одно плечо куртке, и принялся натягивать стоптанные Хемризовы сапоги.

Стоило накануне озаботиться тем, чтобы сменить их на что получше, но как было обо всем упомнить в творящемся беспорядке?

— Ладно. Идем. — Он поднялся. — Что делать-то?

— Ничего особенного. Постоишь рядом, подашь миску с водой, когда будет нужно, и засвидетельствуешь обряд. Так положено, — пояснил Голем. У двери он задержался, чтобы пропустить Харрану вперед.

Деян, недоумевая, вышел за ними следом. О неожиданном «деле» не хотелось и гадать; но задержке он был рад: она давала возможность хотя бы собраться с мыслями.

В общем зале Голем и Харрана направились к углу, где сидел, развалясь на скамье, капитан Альбут.

— Господин Ригич… Хара. — При их появлении капитан подскочил из-за стола и выпрямился. Спиртным духом от него разило за десять шагов, но больше ничего о ночной попойке не свидетельствовало. Молчание затягивалось; на лице капитана отразилось замешательство. — Что?..

Голем ободряюще кивнул Харране, предоставляя говорить ей. Та медленно, будто нехотя, обошла стол и встала рядом с капитаном.

— Князь Ригич — законный правитель Зареченских земель и Хранитель, Ранко. — Харрана посмотрела на капитана. — Его слово старше слова любого жреца… и он согласен провести брачную церемонию, — сказала она — будто выдохнула. — Только отыщи какого-нибудь сановника с печатью, который до сих пор не сбежал и сможет выдать нам бумагу. Если ты, конечно, не передумал.

— II —

— Я, со своей стороны, сомневаюсь насчет Хранителя, — сказал Голем, — и на канцелярских писарей эта история тоже не произведет впечатления. Но уверен, ружья ваших людей могут послужить для них убедительным аргументом, капитан Альбут. Как по мне, можно было бы им одним и ограничиться, но Харрана-абан-хо зачем-то настаивает на моем участии… И раз мое посредничество кажется ей столь важным, я не вижу причин для отказа: прежде закон предписывал мне по необходимости замещать священнослужителей в случае их отсутствия поблизости. Мне неизвестны доподлинно все факты, но Харрана-абан-хо клянется, что не совершала предательства, за которое была изгнана с родины, и я верю ее клятве: предатель не хранил бы в изгнании верность традициям долгие годы… Я готов скрепить ваш союз перед Небесами так, как это принято на Островах. Если, вы на то согласны, капитан Ранко Альбут — но на вашем месте я бы не отказывался. — Голем чуть заметно улыбнулся капитану.

«Он ни о чем не догадывается, — мрачно подумал Деян. — Если она вообще сказала ему хоть слово правды о том, что с ней случилось…»

— Только поторопитесь с решением. Время дорого, — добавил Голем.

— Так что, Ранко? Дар речи потерял? — В голосе Харраны, когда она обращалась к капитану, было мало тепла; как и счастья на лице капитана. Тот был скорее изумлен, чем обрадован; но изумлен до глубины души.

Наконец, он совладал с собой:

— Если ты сегодня же уедешь! — выпалил он. — Я не хочу жениться лишь затем, чтоб сделаться вдовцом.

— Идет.

— Правда?

— Обещаю.

— Раз так… — Капитан взял ее за руку, и она ответила на пожатие, ненадолго задержав его ладонь в своей.

— Договорились, Ранко. — Смуглое лицо Харраны осветила мимолетная улыбка; холодные глаза капитана отразили эту вспышку.

Позже Деян вспоминал, что это был единственный краткий миг ласки и близости, который он видел между ними; больше не было ничего — ни положенных на свадьбе поцелуев, ни прощальных объятий.

— Хара, помнишь, я рассказывал: у меня двоюродная сестра в Залеграбе, — сказал капитан. — Я упоминал ей в письмах о тебе. Они с супругом держат лавку со всякой всячиной, там всегда прорва работы… Отправляйся к ним; сестра будет рада… Сейчас оставлю тебе адрес и записку для них. — Он выпустил ее руку; тон его сразу сделался деловым и резким. — Валиш! Иди к Лэшворту и спроси у него чернил. Живо! — прикрикнул он на подскочившего солдата. — И собери всех: нам нужно поймать какую-нибудь канцелярскую крысу.

— III —

Зал ненадолго наполнился суетой, но вскоре капитан со своими людьми ушел, и стало тихо. Голем у стойки разговаривал с трактирщиком, расспрашивая того о налогах, устройстве власти в городе и всем подобном. Деян огляделся и понял, что остался с Харраной один на один; она никуда не ушла, а села на место капитана и ожидала будущего с кажущимся — или подлинным? — безразличием, которому позавидовал бы даже Джибанд, окажись он рядом. Черный платок, укрывавший ее лоб, чуть сбился вверх, обнажив край глубокого шрама.

— Вы уверены? — вырвалось у Деяна прежде, чем он успел прикусить себе язык.

— В чем? — Харрана взглянула в его сторону безо всякого любопытства. Поправив перед тем платок.

— Что капитан Альбут — подходящий человек для вас, — осторожно подбирая слова, сказал Деян. Он был совсем не уверен, что этот разговор следовало начинать, но начав — не смог отступиться.

— А по-вашему — нет?

— Боюсь, что так.

— Почему же?

— Он жестокий человек. Опасный. Он… — Деян беспомощно замолчал, не зная, как продолжить, чтобы не выдать капитана с головой.

— Ну же, продолжайте, господин Химжич. — Харрана на мгновение встретилась с ним взглядом — и вдруг раздражение в ее глазах сменилось изумлением, затем — пониманием и в следующий миг — испугом и такой жгучей яростью, что во рту делалось солоно.

Харрана давно обо всем знала; и поняла, что все известно и ему.

Но ее гнев и страх сейчас были направлены не на Альбута — а на него, чужака, который мог выболтать секрет…

Не нужно было иметь семи пядей во лбу, что предугадать: Голему очень не понравится капитанская история, и он не будет долго колебаться перед тем, как отправить Альбута на встречу с Хемризом. Поэтому точно так же, без колебаний, в это самое мгновение Харрана заставила бы ненужного свидетеля замолчать на веки вечные — если б могла.

«Вот так оборот!» — Деян выдержал ее взгляд. Он не понимал, что движет бывшей хавбагской медсестрой, но в том, что Альбута дыры во лбу не украсят, был с ней вполне солидарен.

— Капитан похож на человека с тяжелым нравом и тяжелой рукой, — громко сказал он, так, чтобы слышал уже заинтересовавшийся их разговором Голем. — Но вам, конечно, лучше знать, госпожа Харрана; вы ведь знакомы многие годы.

— Мудрая мысль, — с огромным усилием она овладела собой и вновь натянула маску безразличия. — Ранко — отвратительный болтун, особенно когда напьется; надеюсь, в этом вы отличаетесь от него в лучшую сторону, господин Химжич?

— Смею надеяться. — Деян кивнул ей, улыбнулся остановившейся подле них Мариме и спросил завтрак. Девушка после вчерашнего следила за капитаном с явной опаской и старалась не попадаться тому на глаза. Знала бы она, кого ей в действительности следовало опасаться!

— IV —

Пока Деян без аппетита наворачивал густую кашу, а капитан разыскивал кого-то, кто мог бы засвидетельствовать брак и выдать необходимый документ, Голем на заднем дворе вылил на себя кадку подогретой воды, натянул вычищенный прислугой китель и стал походить на военного больше, чем когда-либо прежде. У тех солдат и офицеров, которые встречались Деяну на улмцах, были такие же серые от невзгод и усталости с отпечатком мрачного упрямства лица.

Капитана не было долго, и Деян со смешанными чувствами уже готов был поверить в его неудачу. Однако наконец Альбут появился и привел сморщенного, трясущегося человечка в дорогой одежде, за которым четверо солдат тащили сундук — достаточно большой, чтобы человечка можно было бы уложить вовнутрь, и еще осталось бы место.

В сундуке оказался ларец чуть поменьше, где на красном бархате хранилась печать, много разных бумаг и три огромных, оплетенных кожей книги, куда записывались даты рождений, свадеб и смертей. Человечка все называли «господин секретарь»; когда ему показали епископскую грамоту, он немного успокоился.

— Мэр бежал; и начальник ваш бежал. А вы почему еще здесь? — спросил его Голем.

— Знамо дело, бежал начальник. Без дозволения и приказу, все побросал, охранение все с собою забрал. А это все теперь куда девать прикажете — в печку? — Человечек еще больше сморщился, махнув в сторону сундука. — Или полотном белым обернуть, лентою красной обвязать и за порог выставить: бери кто хочешь? Не затем, милорд, я сорок лет службу в канцелярии служил! Подумал — схороню до поры с Господней помощью…

Голем взглянул на него уважительно и с грустью — и ничего не сказал.

Книги выглядели внушительно; Деян с горечью подумал о тонкой тетради, оставшейся дома в ящике стола. Вечером перед нападением Эльма помешала ее сжечь, но без него в Орыжи все равно некому было делать записи. И вряд ли жена Петера без скандала позволила бы оставить в доме его бумаги, даже если б Эльма пожелала их сохранить…

По обычаю или чтобы произвести впечатление на «господина секретаря», чужеземный свадебный обряд чародей вел почти столь же монотонно, сколь и Терош Хадем вел обычную церемонию; вышло еще скучнее и, на взгляд человека непосвященного, нелепо, даже дико.

Перво-наперво всем пришлось выйти под открытое небо, на площадку перед воротами в заборе, огораживающем двор. Там, обращаясь попеременно то к Харране, то к капитану, Голем очень долго говорил что-то на хавбагском наречии. Стараясь сохранять приличествующий случаю торжественный вид, Деян коротал время за раздумьями о том, что же ему делать: вспоминал Орыжь, думал о Джибанде, пробирающемся где-то по дорожной грязи, о Големе, перешагнувшем предел человеческих возможностей и не нашедшем ничего, кроме одиночества и отчаяния. Думал о напряженно вытянувшемся капитане и сосредоточенно-спокойной Харране, пытаясь отыскать в их трагической, нелепой и непонятной истории для себя подсказку. Думал — и не находил ни подсказки, ни выхода; только от стояния в неподвижности на холоде немели пальцы…

Когда наконец Голем жестом велел ему подать кувшины, Деян вздохнул с облегчением.

Сказав что-то веско и громко, Голем вылил вино и воду на сцепленные руки жениха и невесты и провел всех за собой через ворота и дальше, назад в общий зал харчевни, где «господин секретарь» внес запись в книгу, выписал бумажную грамоту, шлепнул сверху печать — и все было кончено.

Никто не поздравлял новобрачных, не улыбался. Довольным выглядел только Лэшворт, предвкушавший, что в самое ближайшее время беспокойные гости наконец-то покинут его постоялый двор.

Деян удрученно вздохнул: это была самая странная и нелепая свадьба, какую он в жизни видел, и дело было не в хавбагском обряде и не в чародее, неумело игравшем роль священнослужителя: просто жениху и невесте не то что жениться — и встречаться в этой жизни не стоило…

— V —

Пока люди капитана паковали тюки с припасами в дорогу и седлали лошадей, сам он ушел куда-то договариваться о транспорте и военном сопровождении для «господина секретаря» и его книг — и для Харраны; Голем отправился вместе с капитаном.

Деян поднялся наверх и принялся тоже собирать пожитки. Он почти не удивился, когда за спиной скрипнула дверь и прошуршали по полу легкие, почти неслышные шаги.

— Госпожа Харрана. — Закончив стягивать одеяло, он обернулся; она остановилась в трех шагах, глядя на него с непонятным весельем в глазах. — Что вам угодно?

Она молчала. Деян, не выдержав, отвел взгляд. Еще ни с кем наедине он не чувствовал себя так неловко, как с этой женщиной.

— Возьмите. — Она поставила рядом с собой на столик прозрачный пузырек. Внутри был десяток зеленовато-бурых шариков. — Это средство способно приглушить любую боль — даже душевную. Но можно не чаще одной дозы в половину дня. Абсхар Дамар знает об этом; но пусть лучше оно будет у вас.

— Спасибо. — Деян забрал пузырек, сунул за пазуху и невольно отступил назад, будто Харрана была дикой кошкой, готовой оцарапать.

— Боитесь? — спросила она с насмешкой.

Деян пожал плечами. Это был не страх, но что-то схожее с ним.

— Надо же. — Она усмехнулась. — Человек, который сопровождает Абсхар Дамара, боится другого человека! И кого? Меня!

— Его я начал понимать… немного. Вас — не понимаю, — зло сказал Деян, рассерженный ее насмешкой. — Зачем? Вы ведь знаете, кто такой Альбут. Так почему же вы здесь? Зачем эта дурацкая свадьба?

— Не злитесь, — снова улыбнулась она. — Я не хотела вас обидеть.

— Для чего же тогда пришли?

— Отдать лекарство… и поговорить. — Она села на краешек кровати, в это мгновение и впрямь напоминая дворовую кошку, пробравшуюся в дом, замерзшую и бесконечно уставшую от беспрестанной борьбы за жизнь. — Часто я сама себя не понимаю; а невысказанные слова давят. Знали бы вы, как напугали меня утром…

— Я заметил. Ладно. — Деян чувствовал, как его раздражение тает. — Так зачем вам выходить замуж за того, из-за кого потеряли все?

— Вы говорили с ним и могли заметить: он давно уже ищет смерти, потому как вынес себе приговор. Скажите мне вот что… Верховного бога этой земли называют Высшим Судьей; отчего же люди здесь всегда спешат осудить себя сами, господин Химжич? — Харрана смотрела ему в глаза спокойно и серьезно. — Трусость это или дерзость?

— Не знаю, — сказал Деян. — Но такова уж наша натура.

— Я ненавижу его, я не могу его простить; но и уйти — не могу. Мы встретились давно, в тяжелые времена. Я не сразу узнала его, а когда поняла, когда удостоверилась, что не ошиблась — было уже поздно… Я была многим обязана ему, он стал мне дорог… И я не смогла: ни тогда, ни потом. — Харрана спрятала лицо в ладонях, а когда подняла взгляд, он сделался ясным и острым. — Столько лет я прожила, презирая сама себя! Мы оба — и я, и Ранко — заслуживаем презрения. Но значит ли это, что нам непозволительно желать иной жизни или что нам вовсе не стоит жить? Вот о чем я думала весь вчерашний день, господин Химжич, и всю ночь. Об этом я говорила с Абсхар Дамаром, пока вы спали. Небесам безразличны наши страсти, наши надежды и грехи. Абсхар Дамар утратил больше, чем возможно для человека; сознание своей вины и слабости невыносимо для него, его измученные дух и тело жаждут смерти — и все же он не отступает. Для него нет причин жить — однако он ищет эти причины с упорством, заслуживающим восхищения… — Харрана слабо улыбнулась. — Сегодня на рассвете я поняла, что хочу жить, господин Химжич; и я не вправе снова отнять жизнь у нерожденного дитя, как делала прежде.

— Так вы?.. — Деян невольно покраснел, устыдившись вопроса. Такое простое объяснение просто не приходило ему, мужчине, в голову.

Харрана без смущения кивнула:

— Я должна попытаться жить по-настоящему, как когда-то… Но жизнь изгоев тяжела даже в таких городках, как Нелов; я не дотянула бы до этого дня, если бы не те средства, что Ранко оставлял мне, не его защита. И за это я обязана отплатить ему добром. Пусть живет и он, если сумеет. Давно пора было все это закончить.

— Вы согласились покинуть город, но к его сестре не поедете, — уверенно предположил Деян. — Вы исчезнете… растворитесь в большом мире.

Харрана кивнула:

— Я не могу иначе; но пусть его сын будет законным сыном этих земель. С младенцем на руках будет непросто, однако сейчас у меня есть сбережения и кое-какие знакомства, а после большой войны всегда нужда в лекарях: мы сможем продержаться… Ранко не знает. Не говорите ему, — попросила она.

— Если он переживет нынешнюю войну, все равно будет искать вас.

— Пусть так. Если найдет… Тогда уже многое будет иначе. Кто знает, что выйдет. — Харрана на миг прикрыла глаза. — Ну а вы, господин Химжич? Зачем вы тут, почему делаете то, что делаете? Ведь вы чувствуете себя не на своем месте здесь.

— Мне нигде нет места! — сказал Деян, сам удивляясь прорвавшейся вдруг злости.

Харрана непонимающе нахмурилась, и он, поколебавшись мгновение, поставил ногу на край кровати и закатал штанину.

— Убедитесь сами: вы же лекарь. Я калека с детства. Только зря чужой хлеб ем. А это все Големова блажь… По его дури оказался с ним повязан. По собственной — уйти не могу.

Харрана нагнулась к его ноге и коснулась кончиками пальцев черного рубца. Глаза ее расширились от изумления.

— Это… удивительно, — прошептала она. — Не думала, что когда-нибудь увижу подобное… чудо.

У Деян вырвался смешок:

— Я тоже не думал, уж поверьте! Никто не думал; соседи смотрели на меня, как на страшилище лесное, когда я уходил.

— Но эти удивительные чары уже слабеют, господин Химжич, и не могут полностью сдержать разложение. — Харрана подняла на него встревоженный взгляд. — Через некоторое время — не знаю, как скоро — их необходимо будет развеять и провести ампутацию. Иначе последствия…

— Я чувствую и сам, — перебил Деян, не желая слушать дальше. — И Голем тоже заметил: он пытался недавно что-то сделать. Только, кажется, у него не очень-то получилось. И вряд ли стоит сообщать ему о неудаче.

Харрана с неохотой кивнула.

— Не позволяйте Абсхар Дамару использовать силу. Это сокращает его время.

— Есть ли для него надежда? — решился спросить Деян. — Выжить и восстановить свое могущество.

— Пока человек жив, надежда есть всегда, — произнесла она с едва слышным вздохом. — Вот только остается ли он еще человеком?

— Большой мир теснее, чем мне казалось, — сказал Деян, подумав, что вряд ли капитан успел поделиться с ней новостью. — Голем убил того, кто когда-то изуродовал ваше лицо.

Пальцы ее дрогнули.

— Хорошая весть! — В ее голосе прозвучало такое торжество, что Деян удивился — чем же она все-таки обязана Альбуту, что не перерезала ему горло во сне, едва узнала, кто он такой. — Признаюсь, господин Химжич: в первые мгновения Абсхар Дамар показался мне ушлым негодяем той же породы, что и мой муж. Но это суждение оказалось поверхностным… — Харрана покачала головой. — Плох он или хорош, он — Хранитель Мира, Абсхар Дамар. И он несет в мир правосудие.

— Особенно когда напивается до полусмерти и сношает перепуганных девок прямо на столе, — не удержался Деян.

Харрана засмеялась:

— Наверняка вам нелегко с ним, господин Химжич. Но и ему с вами не проще.

— Думаете?

— Спасибо вам. Берегите его и себя. — Она улыбнулась с непривычной теплотой. — Какие бы причины вами ни двигали, вы сделали правильный выбор.

— Я не…

— Не отговаривайтесь обстоятельствами и капризами Абсхар Дамара, — мягко перебила она. — То, что вы еще здесь, — это ваш выбор, и только.

От искушения продолжить спор Деяна избавило возвращение «Абсхар Дамара» и капитана.

Получасом позже, следом за Големом шагая к городским воротам и ведя в поводу вертлявую кобылку, он думал, что Харрана, вероятно, права, — и эта мысль не доставляла ему никакого удовольствия.

— VI —

Людская река за два дня иссякла; теперь о ней напоминал только разбитый большак, сделавшийся после дождей едва проходимым.

— Бергичевцы где-то впереди заняли дорогу, — сказал Валиш, тощий и высокий солдат, на котором мундир болтался, как рванина на пугале. — Но сами не идут, хитрецы. Выжидают.

Капитан Альбут, после свадьбы почти не раскрывавший рта, согласно кивнул.

Сапоги вязли в грязи, лошади постоянно оскальзывались. Когда через версту с большака свернули на перекрестную дорогу поменьше, путь стал еще тяжелее; но Деян был рад — тут они хотя бы не были совсем одни и за несколько верст повстречали аж два армейских обоза: один попутный, другой встречный с какими-то бумагами.

Продвигались то верхом, то пешком, там, где дорога становилась так плоха, что лошади могли переломать ноги, а всадники — шеи; с седла не слезал только Голем, быстро вымотавшийся настолько, что едва мог стоять; Альбут и Валиш по очереди проводили его коня через хляби.

Дело шло медленно, и все же за полдня они покрыли неплохое расстояние, хоть и меньшее, чем Альбут рассчитывал; но затем ехать стало невозможно. Небо затянуло тучами; видимость испортилась, а от накрапывавшего дождя дорога сделалась совсем скользкой.

— Дальше нельзя, Ранко. — Деян, к этому часу уже совершенно измученный и ходьбой, и ездой, с трудом догнал его. — Не сегодня. Вы, может, и проедете, но мы — нет. — Взглядом он указал на Голема, бессильно уткнувшегося лицом в лошадиную гриву, и громко добавил:

— Я человек непривычный; еще верста — и просто с ног свалюсь.

Альбут, поглядев на них обоих, только вздохнул и послал солдат вперед — разбивать лагерь.

Добравшись до выбранного ими места, Деян впервые в полной мере оценил удобство путешествия с бывшей епископской охраной, привыкшей заботиться о «господах»: на поляне уже трещал костер и рядом, между двумя раскидистыми деревьями, был натянут полог из плотной ткани, а земля под ним выстлана ветками. Вместе с капитаном Деян довел теряющего сознание чародея до лежанки и дал тому порцию оставленного Харраной лекарства.

Удостоверившись, что все в порядке, Альбут ушел к своим людям, занятым лошадьми.

— Нужно в чем-нибудь помочь? — окликнул его Деян, но тот отрицательно мотнул головой.

Голем, поворочавшись недолго и прохрипев пару забористых проклятий, забылся глубоким сном. Не зная, куда еще себя деть, Деян сел рядом: под пологом хотя бы не лило за шиворот.

Так, набросив на плечи одеяло, он и уснул, и не проснулся даже, когда один из солдат принес охапку веток и для него; не проснулся и потом, когда стали делить хлеб и копченую рыбу, неохотно врученную им в дорогу Лэшвортом.

Жар от костра обдавал лицо. Он спал, и ему снилась Орыжь: объятые пламенем дома и жгучий дым, призрачные, едва различимые в сизых клубах фигурки людей, безмолвно и бездеятельно наблюдающих за пожаром.

— VII —

Привело его в чувство только несколько сильных толчков.

— Ты стонал и метался, будто тебя живьем жгут, — сказал Голем. — Я решил — лучше тебя разбудить.

Уже стояла глубокая ночь; на костровище тлели одни угли.

— Я думал, если жгут, орут во всю глотку, — сказал Деян. — Рибен, а бывают… как это правильно назвать… вещие сны? О прошлом или о будущем?

— Существуют, и те, и другие; но нечасто, и они всегда неполны и неточны. — Голем вернулся обратно к тлеющим углям и сел на землю, скрестив ноги. — Что тебе примерещилось? Что-то дурное дома?

— Да. Не первый уже раз, — сказал Деян. Он все еще не мог восстановить дыхание после кошмара; фигуры двух часовых на другом конце поляны напоминали ему призраков. По привычке он огляделся, выискивая взглядом Джибанда, — и только тогда вспомнил, что великана больше с ними нет.

— Просто ты много беспокоишься о доме, вот он тебе и снится, — сказал Голем. Кончилось действие лекарства, и его, как обычно, мучила бессонница.

— А какие мороки не дают спать тебе? — спросил Деян.

— Обычно я вижу жену. Как Радмила просит поднести ей зеркало и как разбивает его подвернувшимся под руку железным блюдом; бесконечные наши с ней ссоры. И нашу первую брачную ночь — но это милосердно редко. Странно, — Голем искоса взглянул на него, — что ты спросил.

Деян пожал плечами.

«Мне не следует быть здесь, — подумал он. — Но все-таки я здесь».

Он встал и умылся собравшейся в пологе водой; утолил жажду из нашедшегося рядом кожаного бурдюка.

Спать больше не хотелось: сон пугал.

От холода немели пальцы, и он тоже сел к тлеющим углям. С другой стороны от костровища, завернувшись в плащ, спал капитан Альбут; его лицо казалось высеченным из камня. После неожиданно устроившейся свадьбы смертного холода в капитане стало еще больше, чем до того; но там, где прежде бушевала буря, воцарилось спокойствие. Он не собирался жить — но готов был умереть с чистой совестью.

— Когда-то я думал: люди — они как книги, — сказал Деян. — Что однажды записано, то они и есть. И сколько ни перечитывай, ни подновляй обложку — это уже не изменится. Но, видно, я ошибался: иногда люди все-таки меняются… И не всегда к худшему.

— Все люди меняются: кто-то больше, кто-то меньше, — сказал Голем. — Все живое подвержено переменам, все мертвое — тлену и разложению.

Чародей замолчал. Было слышно, как потрескивают угли в костре, как каплет с полога вода, как фыркает где-то близко недовольная путами и привязью лошадь.

— Скажи, Деян, — Голем окликнул его, уже когда он решил, что достаточно отогрелся и пришел в себя, чтобы попытаться уснуть снова, — чего бы ты хотел?

— Чего бы я хотел? — недоуменно переспросил Деян.

— Что бы ты сделал, окажись ты на моем месте?

— Я не на твоем месте, Рибен, и надеюсь никогда даже близко не оказаться.

— Да я не про колдовство! — Голем поморщился. — А просто про возможности… Про власть, если угодно. Когда я говорил с твоими односельчанами, то назвался хозяином Старожья, князем — тем, кем был когда-то. Но, если взглянуть здраво, это ерунда почище той, что я один из Хранителей. Я ведь ничего не знаю про сегодняшний день Алракьера: каким он стал? Ничего не знаю про то, чего желают люди. А ты здесь, как-никак, живешь. Вот я и спрашиваю: чего ты хочешь? Что бы ты стал делать, если б, скажем, сам стал королем?

— К чему тебе? — спросил Деян, выгадывая время для раздумий.

— Еще спрашиваешь! Ты сам недавно выговаривал мне за то, что прошлое в моих глазах заслоняет настоящее, — сказал Голем со слабой улыбкой. — Пока все идет к тому, что я не переживу встречу с Венжаром, а Венжар не переживет встречи с бароном Бергичем. Но если сложится иначе… — Улыбка чародея превратилась в странную, болезненную гримасу: ему тяжело давалось думать о такой перспективе. — Я не могу и не хочу ничего обещать, Деян: ты и сам слышал, что сказала Харрана. У меня нет времени. Но если будет возможность что-то нужное сделать для людей — я сделаю.

— Ну, знаешь… — протянул Деян. — Я, если ты не забыл, крестьянский сын, а не княжеский! И всю жизнь в глуши прожил. Откуда мне знать, как кому лучше?

Прежде — пока он спокойно жил дома, зачитываясь книгами, которые привез с собой преподобный Терош Хадем, — в его голову приходило множество мыслей о том, что он изменил бы в Орыжи и во всем мире, если б мог; о чем-то таком приятно было помечтать, засыпая.

Но теперь ему сделалось жутко.

Не кто-нибудь, а всамделишный князь и колдун с полной серьезностью спрашивал, «что делать», и не кого-нибудь — а его! Однако в роли мудрого советника Деян себя совсем не видел.

— Сейчас этими землями правит княжеский сын, а не крестьянский; ну и как — нравится? — возразил Голем.

— Не нравится, — признал Деян. — Ну, если уж на то пошло… ну… Перво-наперво я б отыскал способ заключить с Бергичем мир. Чтоб люди не гибли больше ни за что ни про что. Восстановил бы все то, что за войну пожгли и поломали. Сделал бы всюду, где люди живут, хорошие дороги, чтоб ездить можно было, чтоб торговцы приезжали, и ученые люди, и лекари… Чтоб те, кто хочет, могли грамоте учиться; чтоб если вдруг большой голод, пожар, наводнение — помощь была… Только пустые слова все это, Рибен, — со вздохом заключил он. — Мир за просто так не подпишешь, дорог за здорово живешь не проложишь: иначе давно бы не воевали и не ломали бы в ямах да на кочках ног. Одним воевать охота, другим в глуши самим по себе вести хозяйство. Соседей не знать и в казну не платить. Как живем; так, верно, и будем жить еще долго.

— Возможно, — согласился Голем. — Но можно же и понадеяться на лучшее.

— Что-то у тебя самого не больно-то получается, — не удержался Деян.

Голем отмахнулся:

— Я не знаю, что для меня будет лучше и на что уже надеяться; а тут иное.

Деян не стал спорить и молча ушел спать: отчего-то этот недолгий разговор окончательно испортил его и без того скверное настроение.

Улегшись под пологом, он подумал, что следует переговорить с чародеем в другой раз — и о далеком прошлом, о котором тот знал больше, чем кто бы то ни было другой, и о настоящем, в котором им предстояло встретиться с Венжаром ен’Гарбдадом, и о будущем…

Но случая не представилось.

Глава пятая

Гроссмейстер

— I —

Следующие два дня пути оказались намного хуже дня первого. Дорога поднималась в гору и не становилась лучше, но Голем, худо-бедно восстановивший силы, торопил — потому они ехали с рассвета едва ли не до полуночи: он остановился только тогда, когда измученная вьючная кобыла провалилась копытом в глубокую яму и поломала ногу. Альбут выстрелом избавил животное от мучений и объявил, что дальше рисковать людьми и лошадьми отказывается. Голем, скрипя зубами, признал его правоту.

Было не до разговоров; вообще ни до чего.

С трудом заставив себя встать после короткого и тревожного сна, Деян подумал, что в первые дни после выхода из Орыжи чародей, верно, щадил его — иначе они далеко бы не ушли. Усиливающаяся с каждым часом боль в лодыжке делала изматывающую дорогу совсем невыносимой. Промучавшись до полудня, Деян вспомнил о лекарстве Харраны и без долгих колебаний воспользовался им сам; сразу стало легче, но навалилось какое-то сонное отупение. Потому от последних часов пути в памяти остались только разрозненные обрывки; даже невероятно огромная река, которая стала видна, когда они выехали на открытое пространство, с высоты показалась ему похожей на грязную ленту и совершенно не произвела впечатления…

Однако к вечеру действие лекарства ослабело ровно настолько, чтобы он все еще мог наступать на ногу — но уже мог соображать. Произошло это весьма своевременно, потому как цель изнурительного пути показалась впереди. Она рассеивала сумерки огнями сотен костров, у которых отогревалась и кашеварила оборонявшая высоты армия; встречный ветер издалека доносил густой, тяжелый запах и стук топоров: солдаты восстанавливали подмытые ливнями укрепления.

К границе огромного лагеря подъехали в открытую, не таясь. Отряд, охранявший дорогу, позволил им приблизиться, но, когда до освещенного круга оставалось полсотни шагов, взял их на прицел; офицер приказал остановиться и назвать себя.

Деян ожидал от Голема какого-нибудь впечатляющего колдовского представления, вроде того, что тот устроил в Нелове с завязыванием штыка в узел — однако на этот раз все произошло обыденно. Капитан Альбут переговорил с офицером, который оказался его знакомым, после чего ушел с ним в лагерь один. А спустя четверть часа появились четверо мужчин, носивших черные нарукавные повязки и теплые плащи поверх обычных мундиров, и пригласили — скорее, потребовали — проследовать за собой.

Капитан не вернулся: после женитьбы он со всей очевидностью потерял к своей «темной лошадке» интерес, а его люди вовсе никакого интереса к чародейским делам не имели; потому, едва оказавшись в лагере, увели лошадей и смешались с другими солдатами, подошедшими поглазеть на странную процессию.

Оглянувшись, Деян понял, что они с Големом остались вдвоем.

Конвоиры безмолвно вели их между костров и палаток, взяв в квадрат.

В Орыжи каждый год — кроме последнего — отмечали приход Старого Солнца, когда день становился равен ночи. С утра молодежь кланялась старшим и поминала предков, к полудню накрывали праздничный обед, часть которого оставляли в лесу или отдавали огню в благодарность за урожай, а на закате зажигали костры под деревьями духов на убранных полях… Глядя на развернувшийся вокруг лагерь, Деян невольно вспомнил гуляния на Старосвет: присутствовало очевидное сходство, хотя здесь все было чудовищно извращенным и преувеличенным, нездоровым, злым. Старосвет был днем, когда люди осмысляли прожитую жизнь, праздником старости и смерти — а смерть была самой сутью, предназначением и судьбой зажатой на высотах армии.

Спустя недолгое время, пройдя через плотное кольцо солдат, конвоиры вывели их на утопающие в грязи деревянные мостки, проложенные к четырем высоким и солидным с виду походным шатрам. Из одного из них вышел рослый старик в украшенном золотыми и красными нитями черном плаще и прищурился на яркий свет факелов, пытаясь лучше рассмотреть пришедших.

Еще не было сказано ни единого слова, однако Деян ни на мгновение не усомнился, кто перед ним.

— II —

Мундира гроссмейстер Венжар ен’Гарбдад не носил. Он совсем не выглядел дряхлым стариком, как можно было ожидать, учитывая его возраст: морщины не превратили лицо гроссмейстера в печеное яблоко, не согнули спины, не проредили волос и белоснежной окладистой бороды, придававшей правильным чертам его лица суровость. Он был высок ростом, широк в плечах и даже в старости оставался очень хорош собой; его, в отличие от Голема, никак невозможно было принять за простого пастуха или солдата — вся его фигура источала силу и властность. Тогда как глубокое изумление, отразившееся на его лице, показалось Деяну неискренним: Венжар ен’Гарбдад ожидал увидеть именно того, кого увидел — иначе их бы не приняли с такой поспешностью.

— Не верю глазам своим, но они не лгут мне, — велеречиво начал он, шагнув Голему навстречу. — Рибен! Когда я молил Небеса о помощи, то не смел предположить, что надежда явится в твоем обличье…

Гроссмейстер подошел ближе — и улыбка на его лице погасла, а сам он в одно мгновенье стал как будто ниже ростом, сгорбился и постарел; словно все прожитые столетия разом навалились ему на плечи.

— Но ты пришел не затем, чтобы помочь, — заключил он упавшим голосом.

Голем молчал. Деян мог видеть только его напряженную спину.

— Все же, что бы ни привело тебя сюда, я рад тебя видеть, Бен. Не думал, что доведется. — К гроссмейстеру ен’Гарбдаду вернулось самообладание и царственная осанка; во взгляде промелькнуло что-то теплое.

Он протянул к Голему руки — но тот не шелохнулся.

— Я тем паче не думал, что придет день, когда я буду пробираться к твоему шатру под дулами ружей, Венжар, и обнаружу тебя разряженным, точно павлин, стариком, — негромко сказал Голем. Это были его первые слова с того мгновения, как впереди показались огни солдатских костров; Деян почувствовал озноб — столь непривычно зло, угрожающе и властно прозвучал голос чародея. — Продолжим здесь, на виду у всех, или все же пригласишь войти?

Деян огляделся. Не считая сопровождавших их по лагерю четырех офицеров, рядом, таясь в тени от шатров, собралось не менее полутора десятков человек. В темноте невозможно оказалось разглядеть их одежду и лица, но Деян предположил, что это все офицеры-чародеи разных рангов и их помощники.

— Как тебе будет угодно, Рибен. — Если гроссмейстер ен’Гарбдад и чувствовал перед Големом страх, то сумел его не показать перед своими людьми. — Алнарон!

— Слушаю, Ваше Превосходительство. — От толпы наблюдателей отделилась темная фигура, на свету оказавшаяся худощавым плешивым мужчиной в черном мундире, не намного уступавшим в роскоши гроссмейстерской мантии.

— Слушайте внимательно, генерал. И вы все! — гроссмейстер Венжар ен’Гарбдад обвел взглядом собравшихся в тени шатров людей, которых становилось все больше: первые ряды не отпрянули только потому, что на них напирали сзади. — Четверть часа назад в наше расположение прибыл неожиданный гость. — Гроссмейстер поворотом головы указал на Голема. — Рад вам представить: князь Рибен Ригич. Старожский Голем.

По толпе пронесся изумленный возглас; названный Алнароном мужчина вздрогнул, но через мгновение вновь овладел собой и нацепил маску равнодушия.

— Как и вы, до нынешнего часа я полагал подобное невозможным, однако правда перед вашими глазами, — продолжил гроссмейстер, возвысив голос. — Князь Ригич мой гость. Он в своем праве находиться, где пожелает, — и не сомневайтесь: он в силах доказать это право любому из вас. Не пытайтесь ему перечить, если вам дорога голова.

— Мое почтение, милорд, — все с тем же невозмутимым выражением лица Алнарон опустился перед Големом на одно колено прямо на заляпанные грязью мостки. — Мой отец имел честь сражаться под вашими знаменами.

Лишь после этого Голем удостоил его взглядом и коротким кивком.

— Предлагаю продолжить разговор под крышей. — Венжар ен’Гарбдад отступил чуть в сторону и обвел широким жестом вход в шатер. — Если, конечно, милорд Ригич не возражает.

Голем скривился:

— Чем ломать комедию, прикажи лучше подать вина. Идем! — Голем чуть повернул голову — и Деян со смешанными чувствами понял, что последние слова обращены к нему. Ему хотелось знать, чем все закончится, однако совсем не улыбалось оказаться между молотом и наковальней. Но выбора все равно не было; после устроенного гроссмейстером представления возражать при всех Голему было бы неразумно.

Генерал Алнарон попытался проследовать за гроссмейстером — но тот повелительным жестом запретил ему входить.

Снаружи при неверном свете фонарей и факелов шатер выглядел богато и красочно, словно сошел с одной из тех разноцветных картинок, которые иногда попадали в Орыжь, потому и внутри Деян ожидал увидеть что-нибудь удивительное. Однако действительность, скрытая за вторым, внутренним пологом, оказалась обыденна и даже неказиста. Пол был укрыт очень толстой ворсистой тканью, витой орнамент на которой едва удавалось различить за грязными разводами; подвешенный к удерживавшей потолок треноге масляный фонарь давал тусклый желтый свет. Из мебели внутри было три составленных вместе стола, несколько табуретов и пара сундуков. Заднюю часть шатра отгораживала еще одна занавесь, неплотно задернутая, так что можно было различить скрывавшуюся за ней кровать и умывальник.

Самым необычным предметом в походном шатре Венжара ен’Гарбдада оказался большой стеклянный графин с налитой в нем до середины золотистой жидкостью и тонкие, на высоких ножках, очень прозрачные стаканы, стоящие на столе рядом с разложенной картой, какими-то бумагами и книгами.

Присмотревшись лучше к гроссмейстеру и к его чуть нетвердой походке, Деян с недоумением подумал, что тот, похоже, пьян.

Впрочем, вряд ли стоило удивляться: если Голем мог в неподходящий момент напиться вдрызг, то почему не мог поступить так же Венжар ен’Гарбдад? Причин искать забытья у него наверняка было не меньше, чем у Голема, и ответственность за целую армию вряд ли могла его остановить: если судить по Голему — чародеи вовсе не привыкли останавливаться и отказывать себе в исполнении желаний…

Деян украдкой вздохнул: от разговора двух великих колдунов прошлого определенно не стоило ждать в настоящем ничего хорошего.

Но беда пришла раньше и совсем не с той стороны.

— Невероятно, это и вправду ты, Бен! — сказал гроссмейстер, остановившись у стола. — В тот самый день, когда я окончательно разуверился в такой возможности…

— Почему же сейчас, а не на полтора столетия раньше? — спросил Голем насмешливо.

— Утром доставили донесение: Старожье разрушено, — буднично сказал гроссмейстер. — Мои рекрутеры надеялись добрать там бойцов, но баронские псы успели первыми. От села, в какое превратился Старож, остались одни угли.

Долгие мгновения до сознания Деяна доходило значение тех слов, что он услышал; охваченный паникой, он по привычке взглянул на Голема — и встретил ответный взгляд: растерянный, почти испуганный.

— Ты уверен, Венж? — переспросил у гроссмейстера Голем. — Тут нет ошибки?

— Вполне. — Гроссмейстер вытащил из горы бумаг на столе какой-то документ и протянул ему. Голем стал читать, все больше и больше хмурясь.

Деян подошел и заглянул чародею через плечо, но буквы расплывались перед глазами.

— Что такое, Бен? — обеспокоенно спросил гроссмейстер. — Только не говори мне, что Джеб остался там.

— Что такое?! — Голем швырнул бумагу на стол — Это моя земля, Венжар! И ты спрашиваешь, «что такое»?! Деян, мой проводник и помощник, оттуда родом…

— Не имею чести быть с вами знакомым, молодой человек, но сожалею, что Братство не сумело защитить ваш дом, — сухо, но без издевки сказал гроссмейстер ен’Гардбдад и снова повернулся к Голему. — Это была твоя земля, Рибен. Была — до тех пор, пока ты ее не бросил.

— Венжар, проклятый ты идиот, — прорычал Голем, не глядя на гроссмейстера: разложенная на столе карта захватила все его внимание. — Да как это вообще стало возможно?!

— Вот так, надо полагать. — Гроссмейстер передвинул вперед по карте какие-то фигурки. — Точно неизвестно. Информация всегда запаздывает, сам понимаешь… А поскольку Святейший Патриарх королевства Дарвенского намерен меня здесь похоронить, запаздывает сильнее обычного.

— Круг должен был давно остановить это безумие!

— Политика! — Гроссмейстер развел руками. — Любой, кто поддержит одну сторону, потеряет поддержку второй: чем вмешиваться, намного выгоднее дождаться, кто выйдет победителем. Если ты скажешь, что мы измельчали, Бен, то будешь прав… Даже наша сила — и та измельчала; ты заметил? Или тебя это не коснулась?

— Я заметил, что ты потерял разум, Венжар, раз позволил загнать себя в такую дурацкую ловушку! — Голем хлопнул ладонью по карте. — И не ты один!

— А ты, я смотрю, по-прежнему ничуть не сомневаешься в собственном здравомыслии, — насмешливо сказал гроссмейстер ен’Гарбдад. — Точь-в-точь как нынешняя Председатель Круга: она приходится старине Марфусу двоюродной внучкой, но имеет со стариком прискорбно мало общего.

Голем, не спрашивая позволения, взял ближайший стакан и плеснул в него выпивки из графина. Пригубил, поморщился, но наполнил до краев.

— Твои речи так же слащавы и приторны, как твое вино, Венжар, — сказал он. — Ты знал, что я еще жив. Так почему же поспешил объявить меня мертвым, а затем вычеркнуть отовсюду мое имя?

— Твоего имени я не трогал, — возразил гроссмейстер ен’Гарбдад. — Но после того как один эгоистичный и самоуверенный чародей сделался для мира все равно что мертвым, Кругу для решения внутренних разногласий стал нужен еще один голос. Поэтому…

— Не Кругу, но тебе, чтобы сохранить власть — ведь так, Венжар? — перебил Голем.

Чародеи продолжали обмен оскорблениями, называли какие-то имена, обвиняли друг друга в глупости. Затерянная в Медвежьем Спокоище Орыжь была для них точкой на карте, ее гибель — мимолетным мгновением в их вековом споре; событием досадным, но незначительным и уже свершившимся, а потому более не заслуживающим внимания.

Кем были они, великие чародеи прошлого, герои исторических хроник и легенд — и кем была кучка небогатых простолюдинов: землепашцев, охотников, шорников?

— Ты должен был отступить раньше, — доказывал Голем гроссмейстеру ен’Гарбдаду, двигая фигурки по карте. — Но ты…

— Рибен, я свободен? — потеряв терпение, перебил его Деян. — Ты здесь, и наш с тобой уговор закончен. Я могу уйти?

— Куда?.. — Голем взглянул с растерянностью и досадой. — Подожди. Нужно поговорить.

— Я достаточно слышал твоих разговоров, — сказал Деян, — и мне ничего от тебя не нужно: хватит и епископской грамоты. — Он хлопнул себя по карману, где лежала записка преподобного Андрия. — Так я могу идти?

Чародей молчал, глядя на него расширившимися глазами. Не дождавшись ответа, Деян пошел к выходу из шатра.

— Деян!.. — Голем удержал его за локоть и заставил обернуться.

— Что?.. — с фальшивым спокойствием спросил Деян. Никогда прежде он не испытывал такого желания ударить чародея, как сейчас; тот почувствовал его злость — и вздрогнул, убрал руку.

— Ничего. Ты свободен… Ты всегда был свободен. — Голем отступил назад; растерянность и отчаяние на его лице сменились гневом и обидой. — И можешь идти куда пожелаешь, конечно. Венжар, твои люди ведь не будут препятствовать?

— Не будут, — лаконично подтвердил гроссмейстер ен’Гарбдад.

— Тогда прощайте, милорды; рад был знакомству!

Деян отвесил короткий поклон и вышел вон.

— III —

Ступив в темную прихожую между внутренним и внешним пологом шатра, Деян подумал, что не желает служить мишенью для чьего-либо любопытства и по науке Голема попытался «прикинуться камнем», чтобы сделаться невидимым для чужих глаз. Получилось или нет — но, когда он вышел наружу, Алнарон не обратил на него ровным счетом никакого внимания: неподвижный, как статуя, генерал с застывшей на лице мрачной гримасой стоял у входа, а с ним еще четверо мужчин, тех самых, что сопровождали Голема к гроссмейстеру. Кроме них рядом никого не было; очевидно, Алнарон приказал всем разойтись.

Деян глубоко вдохнул смрадный воздух лагеря. Ничего, ровным счетом ничего не переменилось: так же воняло лошадьми, испражнениями и отсыревшим деревом, так же стучали в отдалении топоры, так же накрапывал дождь, — только Орыжи больше не было на свете. Давно уже не было; и пока он развлекался на постоялом дворе в Нелове, вороны и волки объедали кости…

Ему хотелось упасть в грязь и завыть; вот только он знал, что от этого не будет никакого толка. Когда поочередно умерли Вильма, отец и мать, у него оставались братья и друзья; когда Кенек Пабал походя упомянул о гибели Мажела и Нареха, оставались Эльма и Терош Хадем, и все другие люди, не близкие ему, но которыми он так или иначе дорожил. А теперь никого не осталось. И от него самого ничего не осталось: только слабая, бесполезная плоть.

Деян заскрипел зубами.

Он распрощался с чародеем в намерении немедля потребовать свежую лошадь и уехать — но лишь теперь до конца осознал, что ему некуда идти. Разве что пуститься галопом куда глаза глядят — в надежде в темноте слететь с дороги и свернуть шею. Но это был не слишком надежный способ быстро со всем покончить; а другого вовсе не было: ружье осталось притороченным к седлу.

Должно быть, из его груди все-таки вырвался стон, потому как Алнарон резко повернулся в его сторону:

— Милорд?..

Деян едва не расхохотался.

«Милорд!»

Он потерял все, зато сам — пусть и не взаправду — сделался одним из тех, кого презирал за высокомерие и близорукость: Господин Великий Судия плевал на справедливость, но знал толк в жестоких шутках.

— Милорд?.. — вновь обратился к нему Алнарон. — Что вам угодно?

Голос генерала выдавал неприязнь: в отсутствии Венжара ен’Гарбдада он не слишком старался приворяться.

— Ничего не нужно. — Деян покачал головой и утер выступившие на глазах — от горя или от смеха? — слезы. — Простите за беспокойство: я просто вышел подышать.

Пытаться сотворить чары на виду у настоящих чародеев ему не хотелось, стоять под настороженным генеральским взглядом хотелось еще меньше, поэтому, кивнув Алнарону, Деян зашел обратно в темную прихожую шатра; но дальше проходить не стал.

Он бы предпочел исчезнуть по-настоящему — но за неимением такой возможности снова «обернулся камнем» и замер в темноте; тут он мог хотя бы побыть один…

На него навалилась вдруг чудовищная усталость.

Но из-за внутреннего полога доносились громкие голоса, и вскоре он невольно стал прислушиваться.

— IV —

— Хватит ходить вокруг да около! «Торговые» войны должны вестись на бумаге, а не на полях, иначе проигрывают все, кроме банкиров и торговцев оружием. — Голос Голема от злости и постоянного крика сделался сиплым. — Пусть Марфус умер, но ты сам признал, что посадил на мое место марионетку, чтобы сохранить в Круге большинство, — и что же?! Как ты мог все это допустить?!

— Я?! — воскликнул гроссмейстер ен’Гарбдад. — По-твоему, я это допустил?

— Ты; и, клянусь Небесами, ты за это ответишь.

— Перед Небесами — отвечу, но уж точно не перед тобой, Бен, — сказал гроссмейстер ен’Гарбдад. — На самом деле ты мало что знаешь, да? С этого надо было начинать…

— Твои оправдания не изменят случившегося. — Голем сбавил тон.

— Да уж точно! Как, по-твоему, на самом деле умер Марфус Дваржич, Рибен?

— Это я собирался спросить у тебя.

— Так что ж не спросил?

— Говори, хватит вилять!

— После того, как ты не вернулся из-за края ни через десять дней, ни через тридцать, обстановка стала накаляться, — сказал гроссмейстер ен’Гарбдад. — Императору Радиславу доложили правду о том, что случилось, однако Его Величество усомнился в правдивости наших слов: он никак не хотел верить, что ты мог повести себя столь безответственно… Партия войны распространяла слухи о твоей гибели от рук хавбагов и быстро набирала силу, в Круге тоже нарастали разногласия. Самым лучшим решением казалось вернуть все на свои места. Так что Председатель Марфус, а с ним вместе Ахор и Виндал, попытались воссоздать по твоим записям нужные чары и отправились за тобой за край. Все они погибли, пытаясь тебя вызволить.

— Небеса, но зачем… Почему ты их не отговорил?! — Голем снова сорвался на крик. — Уж ты должен был понимать, что недопустимо так рисковать!

— Может быть, потому, что ты был моим другом, дорогой Бен? — насмешливо поинтересовался гроссмейстер ен’Гарбдад. Он понимал, какое действие его рассказ оказывает на Голема — и, похоже, это явно доставляло ему определенное удовольствие. — Но и возьмись я возражать — все равно бы ничего не вышло, потому как наш Председатель считал тебя едва ли не сыном. Как и дядя Нирим, как и Первый Король Островов Мирг Бон Керрер… Господь милосердный, да спускаясь за край, Марфус хотел спасти не Круг и не Империю, а тебя! Но потерпел неудачу. Я — представь себе! — просил Марфуса позволить мне отправиться вместе с ним; но что ты думаешь? Старик прямо сказал мне, что мое дело — нашептывать на ухо Императору, а как мастер я недостаточно хорош, чтобы помочь им добиться успеха! Поэтому я остался слушать, как по коридорам твоего замка разгуливает ветер, и ждать… После того как на четвертый день сердце Марфуса остановилось, общим решением было объявлено, что ты тоже умер. Необходимо было заполнить место в Круге и предотвратить новые самоубийственные попытки тебя вернуть. Я, как и планировал Марфус на случай неудачи, стал первым кандидатом на место Председателя. Однако некоторые посчитали, что все устроилось для меня подозрительно удачно: им, как и Радиславу, не верилось, что ты просто-напросто бросил их ради погони за химерой; что Марфус мог просто не преуспеть… Они не знали тебя так хорошо, как я! Зато знали мои уязвимые места. Я не получил поддержки, а вскоре вовсе был изгнан из Круга. Император зашел еще дальше и прямо обвинил в твоем и Марфуса убийстве… Мне пришлось бежать. Почти два столетия я вынужден был скрываться за морем, на Дарбате, под чужим именем. Так что Торговые Войны начались и закончились без меня, Рибен: и все по твоей милости.

— Ты лжешь, — сказал Голем.

— Даже не думал! — воскликнул гроссмейстер ен’Гарбдад. — Но какая тебе разница? Ничего не изменилось: из всей Империи по-настоящему тебя волнует судьба лишь одного человека. Но ты трусишь задать вопрос, потому как боишься услышать, что это Радмила приказала разрушить Старожье, чтобы стереть память о тебе. Видел бы ты сейчас свое лицо!

Несколько мгновений гроссмейстер любовался результатом своих слов, затем добавил:

— Но можешь выдохнуть: это не она. И не я, откуда бы ни пришла в твою дурную голову эта мысль.

Грубости из уст царственного старика, каким являлся гроссмейстер, звучали нелепо — но сам он, очевидно, не придавал этому значения.

— Если не ты, тогда кто? — спросил Голем.

— Радислав, — сказал гроссмейстер. — Наш друг-Император был колоссом своего времени: падение его оказалось невероятно разрушительным… Он любил тебя как брата — но и завидовал жестоко, как брату: твоей славе, твоей свободе, тому, как тебя принимали люди. Как уважали и боялись, как почитали и любили. Ему казалось, Нарьяжский трон стоит в тени отца и твоей тени; и это бросает тень на него самого, выставляет перед историей как ведомого, нерешительного правителя. Все было, конечно, не так: но Радислав так думал… Я предупреждал тебя об этом, но ты не слушал! А потом ты ушел. И все посыпалось… Император начал привечать всяких проходимцев, которые умело играли на его честолюбии. Они убедили его развязать войну — а признать поражение и отступиться, пока еще не стало поздно, он оказался не в силах. Стремительный рост налогов одновременно с падением прибылей и военными неудачами привел к внутренним беспорядкам, но чем хуже становилось положение, тем крепче Радислав цеплялся за надежду отыграться и отбить потери. Я мог лишь наблюдать со стороны, а его поступки делались все безумнее… Если поначалу он винил в неудачах дурное стечение обстоятельств и твое отсутствие, то затем назначил виновным тебя самого. Ты, говорил он, не позволил обострить конфликт с Великими Домами Дарбанта и республиканцами из Бадэя в более благоприятное время, ты позволил Островному Содружеству окрепнуть и накопить мощь, и теперь из-за тебя армия Империи раз за разом теряет корабли и солдат.

— Какое еще, к Владыке, благоприятное время?! — прорычал Голем.

— Прежде Радислав понимал, что Империя не может себе позволить большой и долгой войны, — но уязвленное самолюбие затупило его разум, — сказал гроссмейстер ен’Гарбдад. — Я много раз говорил с тобой о том, что необходимо позволить Императору хотя бы отчасти удовлетворить амбиции в конфликтах с Дарбантом и Бадэем! Но ты был слишком горд званием Миротворца и слишком погружен в личные заботы, чтобы прислушаться. А Радислав сделался слишком уязвим к лести, когда после твоей «смерти» и моего «предательства» утратил к партии мира доверие. Империя уже трещала по швам, но вместо того, чтобы спасать то, что еще можно было спасти, охваченный яростью Радислав воевал с твоей тенью; он вознамерился стереть твое имя из истории и не пожалел для этого сил. По его приказу были переправлены книги, разрушены дороги и наложены отводящие чары на все Старожье, а замок разрушен. На твое счастье, Император так не узнал о том, что ты жив. После объявления о твоей смерти мы с Ниримом надежно запечатали казематы и усыпальницу, где стоял твой саркофаг, и скрыли от чужих глаз; люди Радислава так и не нашли входа в подземелье, но побоялись доложить об этом, что было с их стороны весьма благоразумно… В борьбе с твоей тенью Радислав преуспел намного больше, чем в Торговых Войнах. Империя развалилась, и Бадэй занял часть наших территорий: чтобы сохранить остатки чести, Радиславу не осталось ничего иного кроме как покончить с собой. Говорят, даже перед кончиной он не уставал проклинать тебя. Это был жалкий конец великого человека. — В голосе гроссмейстера эн’Гарбдада послышалась грусть.

— А что же Радмила? — глухо спросил Голем.

— К тому дню, когда Радислав приказал разрушить Старожье, она уже давно жила за его пределами. — Гроссмейстер прокашлялся; Деян слышал, как звякнуло стекло. — Твой поступок обескуражил ее и огорчил, как и всех нас: она хорошо — уж получше тебя! — представляла возможные последствия… Как и мы, она надеялась на твое скорое возвращение и продолжала ждать тебя еще два года после того, как погиб Марфус и стало ясно, что надежда несбыточна… Немалый срок для той, что боялась тебя как огня и не могла ужиться с тобой под одной крышей! Отчасти твой безумный поступок примирил ее с тобой и с самой собой. Ты стал в ее глазах не своевольным и взбалмошным полубогом, а простым, уязвимым человеком, который терпит неудачи и совершает ошибки, а иногда бывает над собой не властен… Она поверила, что все последние годы ты был серьезен. Когда я говорил с Радмилой после того, как мы с Ниримом запечатали подземелье, она сказала, что, вспоминая прошлое и думая о будущем, чувствует сожаление и вину; уверен, так оно и было. Но Нирим — которого, между прочим, ты едва не убил! — сумел убедить ее, что нет нужды до смерти соблюдать вдовий траур и заживо хоронить себя в Старожье. За телом Марфуса в числе прочих приезжал младший из его внуков, Корбан, совершенно лишенный колдовского таланта, но относившийся к деду с огромным почтением… Помнишь его?

— Конечно.

— Потом Корбан приехал снова, уже один. Их с Радмилой многое связывало: оба они проживали жизнь бессильными рядом с великими, оба потеряли близких. Когда Корбан предложил ей руку и сердце, она не отказалась и уехала в его поместье под Лацигом; там они скрепили союз. Я в то время уже находился в изгнании, но, говорят, церемония вышла весьма впечатляющей.

— Я рад, — сказал Голем. — что Нирим достучался до ее разума. Корбан был хорошим человеком.

— Но ревнивым мужем, что не удивительно в его положении. — Гроссмейстер ен’Гарбдад помолчал некоторое время — прежде чем продолжить. — О дальнейших событиях я могу судить лишь по слухам, которые доходили до меня через Нирима, пока он не скончался от старости двадцатью годами позже. Но то, что мне известно, заставляет предположить, что твой самоубийственный план отчасти увенчался успехом. Увы! Несвоевременно и не к добру.

— V —

— Что значит «несвоевременно»?.. — растерянно спросил Голем. — Почему?

— То, что ты стоишь сейчас здесь — таким, каким я тебя помню, — ясно указывает на то, что время глубоко за краем течет невероятно медленно: чем глубже — тем медленнее, — сказал гроссмейстер. — Замедление нарастает геометрически, а не алгебраически, как мы прежде думали. Я прав?

— Да, — напряженным тоном подтвердил Голем. — Но на что ты намекаешь, Венж?

— Пока ты приближался к цели, здесь прошли годы; и спустя все эти годы ты все-таки сумел изменить, усилить ток хинры Радмилы — и хинры ребенка в ее чреве.

— Небо!

— Отнюдь, Бен: тут дело приземленное, — с насмешкой в голосе сказал гроссмейстер. — Ты, сколько я тебя помню, думать боялся о наследнике, но Радмила смотрела на это иначе. Она была уже совсем не молода, но забота лучших лекарей Империи позволила ей зачать и выносить ребенка. У них с Корбаном родилась дочь; и, как стало ясно, когда девочка подросла, — вопреки известным закономерностям наследования она родилась сильной чародейкой. Поэтому Корбан заподозрил жену в измене.

Голем застонал.

— Увы! — с наигранным сожалением воскликнул гроссмейстер. — Но, право, сложно его винить: что еще ему оставалось думать? Корбан не давал жене и дочери житья, и Радмила, забрав ребенка, ушла… Куда? Этого я не знаю; и никто не знает. Возможно, укрылась от мужа и войны в проклятом Радиславом и ненавистном ей самой Старожье… Хотя Нирим в то время уже скончался, но там у нее еще оставались друзья. Однако уязвленный Корбан и не искал ее; он женился второй раз и до смерти успел настрогать еще полдюжины детей. Бергичи — прямые его потомки. — Гроссмейстер выдержал паузу. — Возможно, это изменит твое намерение отказать мне в помощи?

— С чего бы мне тебе помогать? Ты интриган и лжец, хитроумный, властолюбивый и жадный подлец, гроссмейстер Венжар ен’Гарбдад, а твоего глупого короля следовало бы четвертовать еще до того, как вы все это начали, — сказал Голем. Голос его как будто треснул. — Барон Бергич, приведший бурбоабов на Алракьер, не лучше, но за ревность своего прапрадеда он не в ответе.

— У меня есть то, что тебе нужно. — Гроссмейстер который раз сделал вид, что не услышал оскорблений. — Уезжая из Старожья вместе с Корбаном, Радмила оставила для тебя письмо; где оно было — там его, верно, уже нет после того, как люди Радислава развалили замок. Но копию она отдала Нириму; он посчитал необходимым упомянуть об этом в одной из тех коротких весточек, что мне передавали от него. Ты был неуязвим и все одно что мертв, а я, его племянник, скрывался на чужбине от наемных убийц Императора: и все же твои дела интересовали его куда более моих! А Радмила настолько убеждена была в твоем всемогуществе, что крепче всех нас верила: однажды ты вернешься. Не через десять лет, так через сто, через тысячу, но вернешься. И оказалась права! Благодаря заботам Кжера Бервена сундук с бумагами дяди Нирима уцелел. Когда я вернулся из ссылки, то нашел внутри то письмо. Я сохранил его из уважения к ее памяти, но — не смотри так! — не читал: зачем мне секреты мертвецов? Сейчас оно хранится в секретере в моем кабинете в столичных палатах Братства; тебе будет непросто забрать его, если я погибну и Дарвенское королевство падет.

— Не пытайся купить меня, Венжар, — с угрозой в голосе сказал Голем. — Да еще такой нелепой ложью! Нельзя получить то, чего не существует; хотя не сомневаюсь: уж ты-то сообразишь наскоро какую-нибудь подделку; это ты здорово умеешь. Не то что воевать! Ты сам, со своим жадным до чужих денег и падким на баб корольком вырыл себе яму, и у меня — да ни у кого в здравом уме! — нет причин помогать тебе.

— И это говорит тот, из-за кого весь караван пошел под откос! — Гроссмейстер возвысил голос: теперь в нем звучала неподдельная ярость. — Ты рискнул всем, на все наплевал — даже на то, что женщина, ради которой ты пошел ва-банк, совсем не желала твоей жертвы и прожила жизнь, терзаясь виной за случившееся. И все это не из-за любви, нет! Из-за твоей непомерной гордости: ты не мог примириться с тем, что Мила не любит тебя и ты бессилен это изменить. Как бессилен и отсрочить ее старость… Пала Империя. Тысячи, десятки тысяч — и я среди них! — потеряли все по твоей милости; но виноват кто угодно, только не ты; и ты никому ничего теперь не должен. Конечно, Рибен, конечно!

— Вы что же — малые дети, а я — нянька, чтоб вас сторожить? — спросил Голем. Слова его смешивались со странным звуком, похожим на шипение рассерженной кошки. Деян заглянул в щель между пологом и стенкой шатра: чародей стоял в четырех шагах, и стекло бокала в его руке плавилось и блестящими каплями падало на ковер. Венжар ен'Гарбдад говорил очевидные вещи, которые Голем сам прекрасно сознавал сам, — но выслушивать ни от кого другого не желал.

— Ты — был! — князь Старожский, полномочный посол Империи в Островном Содружестве, второй человек в Малом Круге после Марфуса; не так уж мало, а? — Гроссмейстер издевательски оскалился. — Ты без дозволения оставил службу, пошел против общего решения. Небеса свидетели, Радислав был прав, называя тебя предателем!

— Заткнись! — рявкнул Голем.

— Я благодарен Небесам: они отказали мне в помощи, но дали то, о чем я и просить не смел — возможность напоследок показать тебе дело рук твоих и высказать в лицо, кто ты есть! — Венжар ен’ Гарбдад возвышался над Големом, уперев кулаки в стол. — Более моего это заслужила только Радмила. В конечном счете ты лишил ее всего, даже доброго имени!

Лицо Голема, как когда-то в Орыжи, исказила гримаса безудержного гнева — только в стократ более жуткая; он замахнулся.

Деян ожидал, что в следующее мгновение он убьет гроссмейстера. Но в последний миг Голем чуть отвел руку в сторону и швырнул сверкающий кусок стекла, в который превратился бокал, мимо Венжара ен’Гарбдада в поддерживавший шатер треножник.

— VI —

Деян отшатнулся, но тут земля содрогнулась с ужасающим грохотом; что-то ударило под колени и сбило его с ног. Шатер рухнул. Больше не было верха и низа — только темнота, навалившаяся тяжелой тканью, хватавшая за лицо и за руки холодными влажными лапами, связывающая и душащая.

Кто-то криком отдавал команды; с сырым стуком сыпались вокруг комья вывороченной земли и обломки мебели. Деян — на бесконечно долгое мгновение оказавшийся в далеком прошлом, когда такой же толчок сбросил его с Сердце-горы под летящие сверху камни, — опомнился и начал барахтаться, но только еще больше запутывался. Прошла вечность, прежде чем ткань перед лицом с треском разошлась и в легкие вновь хлынул холодный воздух.

— Шевельнешься — убью, — лаконично предупредил генерал Алнарон, немедля приставив нож, которым вспорол ткань, к его горлу.

Прозвучало убедительно; впрочем, Деян, жадно глотая смрадный воздух лагеря, вовсе и не думал дергаться. В ушах звенело, в груди драло, а радость от того, что он все еще жив, была какой-то неуместной, маленькой и ненастоящей. Лишь пульсирующая боль в лодыжке каждое мгновение напоминала — все это происходит с ним, происходит на самом деле.

— Не надо, — властно сказала темнота за спиной генерала голосом гроссмейстера ен’Гарбдада. — Из-за того, что этот юноша стоял поблизости, мы с тобой все еще живы. Прояви же немного благодарности!

— Смею надеяться, вы проявите благоразумие и не будете приближаться к этому… существу. — Генерал с видимой неохотой убрал нож. — Он как будто обычный человек, но я чувствую что-то неправильное в нем. Позвольте мне допросить его. И прикажите начать розыски…

— Нет, — перебил его гроссмейстер. — Не пытайтесь задержать Голема, даже если он объявится: это вам не по зубам. И помните: он не враг нам. Хотя — увы! — пока не друг.

Деян сел и огляделся. Стража взяла остатки шатра в плотное кольцо. Сильно и резко пахло горелым: гроссмейстер чарами сжег ткань вокруг себя и теперь стоял, весь засыпанный пеплом, спокойно взирая на освещенный десятком факелов разгром. Голем исчез, как сквозь землю провалился, — а может, провалился в буквальном смысле. Ни следа недавней ярости или опьянения не было на лице Венжара ен’Гарбдада — ни испуга, ни досады; напротив, гроссмейстер даже казался довольным.

— Так вы специально его злили, — сказал Деян, сплюнув набившуюся в рот землю. — Но чего ради? По-моему, он и так был достаточно взбешен, чтобы убить вас.

— Вот именно! Иногда из кипящего котла нужно выпустить пар — иначе не миновать взрыва. — Гроссмейстер ен’Гарбдад, игнорируя протестующий жест Алнарона, подошел и с любопытством уставился на сидящего Деяна сверху вниз. Глаза старика азартно блестели; в это мгновение возможным казалось поверить, что когда-то будущий гроссмейстер Братства Раскаявшихся мог быть кому-то другом.

— Должно быть, в сравнении с Беном я кажусь тебе подлецом и злодеем, — весело сказал он, — который вдобавок вместо почетной встречи устроил благородному герою душ из кипящей смолы.

— Вы оба мне отвратительны, — с чувством сказал Деян. Ему не хотелось вставать; ничего не хотелось. Однако он был все еще жив — и оставшимся ему временем следовало как-то распорядиться.

— Кто ты? — спросил гроссмейстер ен’Гарбдад, пристально глядя на него.

— Никто, — сказал Деян. — Голем выбрал взять с собой меня, чтобы толковых людей от дома не отрывать: хотел как лучше. А они теперь погибли все; зато я — жив.

Взгляд Венжара ен’Гарбдада будто царапал изнутри череп, но, хотя Деян говорил чистую правду, в глазах гроссмейстера читалось недоверие.

«Венжар умный человек: он всегда найдет причину, по которой ему нужно сделать то, что он хочет сделать, — вспомнились Деяну слова Голема. — Дай ему повод — и он обхитрит сам себя».

— Джеб Ригич действительно потерял память? — наконец спросил гроссмейстер ен’Гарбдад.

— Да, — подтвердил Деян. — И ушел… искать память. Или лучшую долю, не знаю. Или просто ушел: быть может, ему надоело в этом всем участвовать.

— Досадно: он единственный, кого Рибен хоть как-то слушает, — сказал гроссмейстер со вздохом. — Но я рад, что Джеб тоже более-менее в порядке. Ну а ты что теперь собираешься делать?

Деян понял, что ни к какому определенному выводу на его счет тот так и не пришел; а причинять неудобства тому, кто мог оказаться глазами и ушами Голема, в планы Венжара ен’Гарбдада пока не входило.

— Припишите меня к армии и отправьте к Альбуту, — сказал Деян, с трудом поднявшись на ноги. — Если возможно.

— К кому? — удивился гроссмейстер.

— К капитану Ранко Альбуту, офицеру из епископской охраны, который привез нас сюда, — объяснил Деян.

Гроссмейстер вопросительно взглянул на Алнарона, и тот кивнул, подтверждая, что понял, о ком речь.

— Это возможно, — сказал гроссмейстер. — Но зачем?

— Оба моих брата и все молодые мужчины с моей родины погибли на вашей войне или погибнут в ближайшие дни, — сказал Деян. — До встречи с Големом я был калекой и потому не мог уйти с ними. Но теперь хочу разделить их судьбу. Я плохой солдат, но Альбут — хороший командир: он сумеет пристроить меня к делу.

Сперва Деян думал попросить приписать его к отряду, в котором воевали земляки; вдруг кто-нибудь еще жив? Но, вспомнив, что тогда придется сообщить о случившемся дома, отказался от этой мысли.

— Хочешь отомстить за своих? — спросил гроссмейстер.

Деян пожал плечами. Он не чувствовал к бергичевцам, которых никогда не видел, ненависти; просто так было правильно — вот и все.

Гроссмейстер ен’Гарбдад долго и пристально разглядывал его, словно пытаясь разгадать некую тайну, отыскать иные, истинные мотивы его просьбы. Затем покачал головой.

— Должен признать, тут Рибен поставил меня в тупик… Но будь по-твоему. — Он повернулся к Алнарону. — Прикажи зачислить его в полк.

Глава шестая

Война

— I —

Генерал Алнарон поручил его заботам своего ординарца, угрюмого детины с маленькими глазами и внушительным горбатым носом, которым тот беспрестанно шмыгал, утираясь нечистым платком. Деян отрешенно удивился: как этот огромный нос от такого обращения до сих пор не оторвался?

Пока ординарец вел его к штабной палатке и затем к Альбуту, Деян отыскал в кармане пузырек с лекарством Харраны — по счастью, не затерявшийся — и отправил сразу два шарика в рот. Из-за потрясения снадобье подействовало не так сильно, как прежде, но между ним и той частью его существа, что терзалась невыносимой физической и душевной болью, словно выросла стена; боль больше не принадлежала ему, он стал кем-то другим — и этому другому все было безразлично.

Ранко Альбут, увидев его, как будто не удивился, хоть и спросил, что случилось. Деян в нескольких словах объяснил.

— Вот оно как повернулось. Ну и… — Альбут сплюнул в грязь. — Жаль твоих домашних: но без мужиков своих они в такую пору все равно были не жильцы. Иди за мной. Раздобудем тебе форму и оружие.

Альбуту не было никакой нужды заниматься амуницией самому, но, как еще прежде заметил Деян, с некоторых пор тот избегал общества своих подчиненных: сидеть у общего костра капитану было не в радость.

Альбут прошел через весь лагерь к нескольким вкопанным в землю фургонам, наорал на заспанного офицера, показав тому генеральскую записку, и вскоре Деян стал обладателем слегка подпорченного мышами коротковатого мундира, патронташа и ружья с примкнутым штыком.

— Сойдет, — удовлетворенно кивнул Альбут, окинув его взглядом. — Все же мы не сброд какой, чтоб в чем попало в бой ходить… С оружием обращаться умеешь?

Деян покачал головой. Как заряжать и стрелять, он худо-бедно понимал — Голем научил, — но и только.

— Не беда: наука попроще будет, чем колдовство. — Альбут усмехнулся. — Мал-мала покажем, а больше тебе и не надо. Держись меня и делай как все: не ошибешься.

Дождь перестал, облака разошлись, и от оружейного фургона в лунном свете можно было разглядеть огромную реку. А на обратном пути Деян впервые увидел бергичевцев: не их самих — но костры их лагеря, раскинувшегося далеко внизу; бессчетное множество костров.

— У барона больше людей, чем у нас, — недоуменно сказал Деян. — Почему же он не наступает?

— Хитрецы погоды ждали и артиллерийского подкрепления, — ответил Альбут. — Но, говорят, вчера пушки подвезли. Так что сегодня полезут, соседушки, бесов огонь им в печенку!

Как Деян разузнал еще в Нелове, баронство и прежде стояло от всего Дарвенского королевства особняком. Другие традиции и равнодушие практичных бергичевцев к вере, многочисленные торговые сборы, которыми барон облагал купцов, чтобы содержать собственную армию, только на бумаге именуемую «дорожной охраной», — все это не добавляло дарвенцам любви к соседям. После того как Бергич нанял на службу иноземцев, нелюбовь превратилась в ненависть; но назревала беда давно. С самого начала «баронский бунт» был полнокровной войной: королевской армии противостояли крестьяне с вилами и переточенными косами, а настоящие обученные солдаты.

— Это последняя ночь, Деян, — тихо произдес Альбут. Он, верно, ожидал какой-то реакции на свои слова, но Деян только кивнул: «последняя ночь» — это его вполне устраивало.

— II —

Они вернулись к костру. Альбут снова куда-то ушел, но вскоре вернулся с завернутой в рваную рубаху бутылью с мутной белой жидкостью. Она оказалась даже крепче и гаже, чем любимое пойло Хемриза; но Деяну было все равно. Проходившие мимо офицеры из других отрядов поглядывали на бутыль кто с неодобрением, кто с завистью, но не вмешивались. Похоже, епископской охране позволялось и не такое — или, возможно, с Ранко Альбутом просто-напросто боялись связываться.

Те дарвенские солдаты, кого Деян видел вокруг себя, были истощены и вымотаны, но почти никто не спал; и почти никто не разговаривал. Стихла стройка, замолчали топоры, и надо всем огромным лагерем повисла жуткая тишина, прерываемая только лошадиным ржанием да чьим-то фальшивым напевом, доносящимся со стороны реки. Тысячи людей сидели и лежали вокруг костров, безмолвно глядя в огонь. Но это, как быстро понял Деян, не было оцепенением загнанного зверя или безропотным ожиданием конца: каждый человек в лагере проживал последнюю ночь наедине с самим собой, спокойно и сосредоточенно. Было ли охватившее дарвенцев особое настроение случайным совпадением или следствием чар Венжара ен’Гарбдада и его подручных, но оно пришлось кстати: Деяну совсем не улыбалось напоследок стать свидетелем бунта отчаявшихся обреченных людей.

— На этих холмах собрались опытные и верные гроссмейстеру ен’Гарбдаду бойцы, Деян, — словно услышав его мысли, сказал Альбут. — И все же участь их незавидна. Иногда решает не вера и доблесть, не талант и отвага генералов, но число пушек и штыков: в этом — высшая справедливость и Господень замысел; как в том, что медведь сильнее мыши.

— Скряге Андрию не понравились бы такие речи, — сказал тощий солдат по имени Валиш.

— Окажись он снова здесь, то бежал бы слишком быстро, чтобы их расслышать, — заметил кто-то. — И остановился бы, только чтоб подобрать пару монет, которые перед тем обронил второпях Его Святейшество…

Раздались смешки.

— Пусть Патриарх Скряге хоть десять перстней пожалует и святым наречет! Но к Владыке я лучше с нашим капитаном пойду, — сказал Валиш. — Ты не святой, Ранко, — зато с тобой и в пекле не пропадешь. Будь! — Он выпил и передал бутыль Альбуту. — Если вперед меня сгинешь — окажи любезность: припаси для старого товарища место в роте.

Его слова поддержали одобрительным гулом.

Капитан с кривой улыбкой взял бутылку и выпил.

Он безотчетно поигрывал в пальцах какой-то железкой; Деян узнал завязанный узлом штык и подумал о чародее — верно, тот так же сидел где-то у огня или у реки, согревая в ладони флягу со смертельным зельем: утративший на пути последнюю цель и опору и больше ни в чем — ни в жизни, ни в смерти — не видящий смысла.

Разговор стих. На краю неба занимался рассвет…

— III —

Еще было темно, когда с гулкими ударами барабанов возобновилась подготовка к обороне. Капитан Альбут — его маленький отряд по злой иронии переподчинили Горьевскому полку — поднял людей и отвел на позиции ниже по склону холма, ко второму ряду укреплений; там они соединились с шеренгами горьевцев и стали ждать штурма.

Но Бергич не спешил. Даже пушек не пускал в ход.

Даверенцы злились, мерзли на холодном ветру, затевали ссоры и шептали молитвы; от рассудочного спокойствия ночи не осталось и следа. Альбут — Деян по его приказу держался рядом — беспрерывно ругался, проклиная разведчиков, Венжара ен’Гарбдада, барона Бергича и всех его предков до десятого колена.

— Измотать нас хочет, сволочь, — в конце-концов процедил капитан сквозь зубы. — Ну а что: прав…

Время шло, но ничего по-прежнему не происходило. Позади укреплений разожгли несколько больших костров, к которым солдаты попеременно отправлялись погреться — но толку от этого было чуть. Время тянулось, тянулось…

Атака началась только через два часа после полудня.

— IV —

Деян постоянно проваливался в муторную полудрему, и даже когда Альбут скомандовал приготовиться, он подчинился — но не сразу понял, что происходит; грохот пушек показался ему, одурманенному лекарством, не громче барабанного боя. В небе вспыхивали и гасли, переливаясь золотом, защитные чары; Братство Раскаявшихся отражало колдовские атаки, но против настоящего оружия было бессильно — или, быть может, им просто не хватало бойцов. Следующий залп накрыл позиции: два ядра на излете ударили в укрепленный деревянными сваями земляной вал, частично его обрушив, но третье и четвертое прошли выше, оставив в шеренгах горьевцев две кровоточащих прорехи. Прямо перед Деяном шлепнулась в грязь оторванная кисть с блестящей, ярко начищенной пуговицей на обрывке рукава; только тогда он очнулся — и в следующее мгновение оцепенел от поднявшегося изнутри ужаса, оглох от грохота и криков.

Безотчетно он начал шептать молитву.

Содрогалась земля, совсем рядом умирали искалеченные люди. Впервые со дня, когда он оставил Орыжь, его охватил липкий, безудержный страх, от которого внутренности завязались в узел.

Он был живым, он хотел жить — просто и честно, не хотел убивать и не хотел умирать, заливая земью кровью из оторванных конечностей, вывалив кишки из разорванного брюха…

— В две шеренги! К бойницам становись! — хрипло отдавал команды Альбут. — В первом бою у всех штаны грязные, — прикладом он подтолкнул Деяна к брустверу. — Вспомни, кто ты есть, солдат!

Как сквозь вату Деян расслышал его и с отстраненным удивлением понял, что тот обращается к нему.

Вокруг творился кровавый хаос: следующий залп внес еще больше сумятицы в горьевские ряды. Но Альбут не пригибался, стараясь схорониться от осколков ядер, не суетился и не рвал глотку, как другие офицеры. Он был степенно-спокоен — человек, в чьей конченой жизни больше не было места страху.

«Вспомни, кто ты есть!»

— Я — никто, — прошептал Деян пересохшим горлом. — Никто.

Он вспомнил: дома больше не было. Не было больше и его самого — но был враг, и был долг уничтожать врага за тех, кто умер раньше него. Была месть: прогорклое блюдо, которое он хотел распробовать, потому как ничего другого не оставалось.

— Заряжай! — крикнул Альбут. — Не трусить, бесы! Или хотите попасть к Марагару на стол?

Упоминание одержимого местью хавбагского лекаря явно придало горьевцам смелости.

Деян встал рядом с капитаном у пролома в бруствере и впервые увидел бергичевцев вблизи, всего в каких-то двуста шагах: первая линий укреплений уже была взята, и наверх катилась волна солдат в заляпанных грязью синих мундирах.

Деян глубоко вдохнул пахнущий кровью и порохом воздух; выдохнул и вдохнул, выдохнул. Страх вытекал, словно кровь из раны, и вместе с ним будто уходила жизнь: но руки больше не дрожали.

— V —

Кое-как Деян управился с тугим ружейным замком и по команде выстрелил в синее пятно, в которые для него слились фигуры бергичевцев. Некоторые упали, но другие продолжали наступление, пробираясь прямо по телам.

— Заряжай! — снова выкрикнул Альбут.

Деян потянул замок, но тут странный сигнал — будто ударили палкой по огромному ведру — привлек его внимание. Он поднял голову как раз вовремя, чтобы увидеть, как первые ряды наступающих солдат припадают к земле — а длинная шеренга, выстроившаяся у захваченного бруствера, ощетинивается ружьями.

Горьевцы в беспорядке стали отступать к остаткам укреплений, ломая строй.

— Владыка его мать… — Альбут не успел договорить ругательства, как грянул залп, а затем, едва ли не сразу, второй; шеренга стрелков уступила место следующей.

Сзади кто-то кричал во всю глотку — высоко, надрывно, страшно. Ухнула рядом дарвенская пушка, расчет которой еще оставался в строю, однако наступавшей бергичевской пехоте она навредить уже не могла: те подошли слишком близко.

Деян, не слыша больше приказов, обернулся к Альбуту и не увидел его. Мгновением позже догадался взглянуть вниз: тот лежал на земле. Альбут не выпустил ружья, но верхняя половина его головы превратилась в кровавую кашу; целы остались только подбородок и губы, изогнутые в сардонической ухмылке.

— Хара сказала, у нее будет от тебя сын. Она решила вырастить его, — произнес Деян, опустившись рядом на корточки — но капитан уже был безнадежно, необратимо мертв и не мог ничего слышать. Оставалось надеяться, он был доволен тем, как умер.

Снова кто-то закричал. Деян обернулся на крик, выставив ружье перед собой, — и это спасло ему жизнь: бежавший на него солдат напоролся животом на штык.

У бергичевца было грубоватое, невыразительное лицо и округлившиеся от удивления и боли глаза; с протяжным, поднимающимся будто из распоротых внутренностей стоном он начал заваливаться назад. Мало отдавая себе отчет в том, что делает, Деян повел ружье вбок, вниз с силой выдернул.

— Это тебе за Орыжь. За все, — сказал он. Но бергичевец был уже так же безнадежно глух ко всему, как и Альбут, и химера скалилась его разверстым ртом.

Вокруг убивали и умирали. Деян встал и удобнее перехватил ружье. Место убитого занял следующий — но почему-то вдруг остановился; в глазах его отразились недоверие и ужас.

Деян проследил за взглядом бергичевца — направленным ни на кого иного, как на него, — и невольно усмехнулся, поняв, в чем дело. Голенище сапога, брючину и мышцы разорвало пулями или осколком ядра, однако чары Голема не разрушились до конца, и теперь он стоял, опираясь на желтоватую кость. Но боли почему-то совсем не было. От разрывов ядер и ударов сотен копыт тряслась земля.

— Видишь, ты? Даже мертвое имеет конец! — выкрикнул Деян. Быстрым выпадом он попытался достать противника; тот блокировал и отступил к остаткам бруствера, спасаясь от ворвавшихся с фланга бергичевских конников, без разбора расшвыривавших своих и чужих.

Деян успел отскочить в сторону и пригнуться: тяжелая сабля просвистела над головой. Он шагнул к брустверу, снова целя бергичевцу в грудь, но тут что-то ударило его по затылку; мир на мгновение заполнился ослепительно-яркой болью — и рухнул в непроглядную тьму.

Глава седьмая

Меченые роком

— I —

В кромешной темноте кто-то истово молился, срываясь на крик, захлебываясь словами, путаясь и плутая в них, как пьяница между трех осин. Деяну хотелось сказать крикуну, чтобы тот, наконец, заткнулся, — но губы не слушались; он не мог раскрыть ни рта, ни глаз, ни пошевелить хотя бы пальцем.

Рядом находились люди — много людей, которые стонали, кричали и скулили от боли, переговаривались друг с другом. И молились; многие молились, но некоторые — с особым тщанием. «Те, кто редко делал это прежде», — подумал Деян.

— Кто-нибудь, затолкайте ублюдку кляп! — потребовал грубый, скрипучий голос.

— Тебе надо — сам и заталкивай, — огрызнулся другой. — Кончились твои приказы, вша штабная. Худо бедняге, так пускай.

— Да помешался человек, не видите, — сипло сказал кто-то третий. — Вас на столе бесы разложат — еще не так запоете.

— Со страху он помешался еще раньше, чем ружье бросил, — проскрипел первый голос. — Бесы или нет, а если б они тебя не заштопали, ты б издох уже, умник.

— На все воля божья, — равнодушно сказал сиплый.

— Да заткнитесь вы! — прикрикнули на них. — Без вас тошно.

По разговорам Деян быстро понял, что если это Преисподняя — то всех, погибших в бою на высотах, без разбору засунули в один котел. Однако такое вряд ли могло произойти: потому оставалось предположить, что он находится в госпитале или чем-то подобном.

К моменту, когда тело вновь начало его слушаться, он был уже совершенно в этом уверен, как и в том, что госпиталь устроен Бергичем и союзниками. Своих спасителей дарвенцы боялись едва ли не больше, чем Владыку, и если верить покойному капитану Альбуту, у них были на то основания…

«Я все еще жив. Я выжил», — мысленно произнес Деян, поражаясь тому, что ничего не чувствует: ни разочарования, ни радости, ни страха перед грядущим. Ему не слишком хотелось вливаться в госпитальное «общество», поэтому он пролежал неподвижно еще с четверть часа или немного больше; но так не могло продолжаться вечно — и он открыл глаза.

— II —

К удивлению Деяна, госпиталь устроен был не на голой земле под открытым небом, а в хорошей большой палатке; правда, в ней, рассчитанной человек на двадцать, лежало вповалку больше шести десятков бывших дарвенских солдат. Густо пахло кровью и страданием. Большинство раненых, насколько он смог разглядеть со своего места, были ампутантами. Как и он: на месте гниющей Хемризовой плоти теперь чернели пропитавшиеся кровью бинты.

Но больше никаких ран, не считая разбитой головы и нескольких ушибов и ссадин, он на себе не нашел, и после того, как подошедший смуглокожий солдат дал ему напиться воды, понял, что чувствует себя не так уж плохо для того, кто второй раз за жизнь потерял одну и ту же ногу. У бергичевцев были сильные лекарства, и для него их не пожалели.

Другим, судя по крикам и стонам, повезло меньше; с ночи — так говорили — девять человек умерли.

Сосед со старческим скрипучим голосом не имел обеих рук и оказался неожиданно молод. Деян долго не мог припомнить, где видел его прежде; только потом в памяти всплыла дорога к Нелову и опрокинутая телега. Его звали — так он представился — Этьеном, и он был единственным в палатке офицером.

— Из какого ты отряда? — спросил он. — С виду парень приметный, но я тебя не помню.

— Прибыл в последнюю ночь: приписали в Горьевский, к Альбуту из епископской охраны; его тоже отправили туда, — сказал Деян.

Услышав имя капитана, Этьен скривился и больше вопросов не задавал. Но отвечал охотно, в отличие от других.

— Кое-кто видел, что твоей раной занимался Сам, — объяснил он, поглядывая на двоих стражников у входа в палатку. — Ты тут давно уже… с прошлого утра, считай. Я уже думал, не очнешься.

— Сам?.. — недоуменно переспросил Деян.

— Они, — Этьен поворотом головы указал на стражников и перешел на шепот, — называют его Марагаром: «меченым» по-ихнему. Кланяются ему, как отцу. А наши считают бесом во плоти. Знамо — чушь это, ну, про беса. Но смотрит этот Марагар так, что в дрожь бросает. И зачем мы ему — бог весть.

— Понятно, — сказал Деян.

Ему подумалось, что настоящему — пусть и сказочному — герою после путешествия в обществе бывшего Старожского князя и беседы с гроссмейстером ен’Гарбдадом пристало бы оказаться на приеме у самого барона. Но он был ненастоящий: никто из ниоткуда, калека из сожженного села. Поэтому ему выпал не барон и не король, а искавший совсем не его, одержимый местью иноземец-лекарь.

На что, впрочем, грешно было жаловаться: в другом случае он бы умер от вызванного разлагающейся плотью заражения — и это тоже был бы вполне подходящий для его нелепой истории конец.

— А чем завершилось сражение? — спросил Деян. — Я получил по голове, когда конники брали нашу вторую линию: больше ничего не помню.

Этьен аж присвистнул и сел на горе тряпья, заменявшей ему постель.

— Завершилось! — Его бледное, с нездоровым румянцем на щеках лицо приняло странное выражение. — Ох, не думаю…. После того, как Бергич нас с холма выбил, такое закрутилось — если б сам не видел, не поверил бы. Река, представь, ну…

Этьен отчаянно взмахнул культями, силясь жестом показать то, что не мог выразить словами; заскрипел зубами от боли — но продолжил:

— Когда пришел приказ отступать, многие наши уже на полпути к переправе были. Стали переправляться — и тут река обмелела; ну, наши на другой берег — бегом! Подобру-поздорову и убрались, кроме тех, кто возы и штаб оборонял. Синезнаменные — за ними, добивать, а тут вода возьми да вернись и перед носом им как волной — р-раз! И чудища из той воды полезли, то ли волки, то ли вовсе не пойми что… Я только издалека видал: красота и жуть!

Деян безотчетно кивнул: эти два слова описывали тварей мертвой повертухи довольно точно, а что речь именно о них — он не сомневался. Услышанное мало удивило его: Голем был слишком беспокойным человеком, чтобы остаться в стороне и помереть тихо, когда происходит что-то значительное.

— Бергичевцы — назад, и тут свет на все небо загорелся, — продолжал тем временем Этьен. — Узоры чудные и письмена. Вроде буквы, а не прочесть. Потом еще один узор такой: похож, да не то ж. И еще, и еще… Перед тем как сюда попасть, я слышал, как генералы между собой говорили: вроде бы главное их чародейское общество вмешалось и повелело начать переговоры. Сколько б офицеры ни орали, а простые колдуны войсковые запрету подчинились, что наши, что Бергичевские; такой у них порядок — со старшими не спорят… А без колдунов генералы драться продолжать не дураки. Тем паче, когда такое творится, что на людей чудища водные бросаются. Так все и остались стоять: наши — на одном берегу, а Бергич — на другом. Дальше тут уж никто не знает; вродь-бы сговорились о перемирии на время. А настоящие переговоры после пройдут… Между бароном, королем Вимилом и чародеями. Нам тут, ясное дело, не говорят ничего: уже и то диво, что лечат да кормят.

— Ну а ты-то как здесь оказался? — спросил Деян. — Раз был на холмах до конца.

— Мы по генеральскому приказу ящики со скарбом и зельями чародейскими с холма спускали и на плоты грузили: бергичевцы нам не мешали, боялись тварей из воды. Но тут два ящика возьми да взорвись. Его Превосходительство Алнарон рядом стоял — головы лишился. А я — вот… — Этьен горестно поднял культи. — Я сперва в сознании был. Мне локти шнуром перетянули, да так и оставили: думали, все равно не выживу; не до меня было. А бергичевцы подобрали. Но что мне без рук? На нож — и то не бросишься. Может, они из добрых побуждений нас, изувеченных, лечить берутся — только зря они: все одно, не жизнь это.

— Если не помрешь — привыкнешь, — буркнул Деян.

Известие о смерти Алнарона — толком не знакомого и неприятного ему человека — отчего-то раздосадовало его. Смерть без разбора выкашивала всех вокруг; даже у Этьена горели щеки и блестели глаза от лихорадки. Голем не смог бы провернуть трюк с рекой, не использовав оставленное Яном Бервеном зелье, а значит, сейчас умирал или уже был мертв. Только о гроссмейстере ен’Гарбдаде беспокоиться не приходилось: похоже, старику на роду было записано пережить всех своих сподвижников.

— Не от хвори помру, так с голоду, — сказал Этьен, откинувшись на служившее ему постелью тряпье. — Кому я такой нужен, сам штаны спустить не могу? В отчий дом нахлебничать не пойду: лучше уж тут помереть.

Деян пожал плечами: возразить было нечего.

— III —

Четверо солдат — по смуглой коже Деян предположил в двоих из них хавбагскую кровь — втащили в палатку бадью с жидким супом и по очереди накормили из нескольких долбленых мисок всех, кто мог есть; ложек не было — приходилось хлебать так. Этьен есть отказался, а когда солдат попытался напоить его супом силой — ловким ударом головы выбил миску.

После еды Деян задремал, но крепко заснуть ему не дали: один из солдат — угрюмый мужчина по имени Хансек — растолкал его и указал на выход, у которого теперь топтались двое с носилками. Это были уже не бергичевцы: такие же пленные дарвенцы, поглядывавшие на изувеченных товарищей с ужасом и каким-то брезгливым сочувствием.

— С тобой говорить хотят. Велено доставить, как очнешься. — Хансек жестом подозвал дарвенских санитаров с носилками.

— На носилках мертвяков таскайте, а я еще живой, — сердито сказал Деян. — Дай костыль или крепкую палку: сам встану.

После еды слабость в теле уже не казалась непреодолимой, а уж ковылять на одной ноге ему было не привыкать.

Хансек, рассудив, что препираться выйдет дольше, отдал приказ, и вскоре один из дарвенцев вернулся с парой грубо сколоченных костылей. Встать получилось лишь с третьего раза — но после нескольких шагов головокружение почти прошло: осталась только слабость и дурнота. Деян удовлетворенно хмыкнул.

— Ну, веди, чего вытаращился? — сказал он Хансеку, наблюдавшему за ним с недоверчивым изумлением. Бергичевца не сложно было понять: новоявленные калеки, ослабевшие от кровопотери и болей, растерянные, не понимающие, как держать равновесие, наверняка никогда прежде так быстро не вставали. Но не объяснять же было, что он проходит это уже во второй раз? И что «боевая рана» его — не рана вовсе.

— Покомандуй еще: язык укоротим, — огрызнулся Хансек и повел его к выходу из палатки.

Оказавшись снаружи, Деян огляделся и с легким недоумением осознал, что находится недалеко от того места, где последний раз себя помнит. Бергичевцы разбили лагерь на тех самых холмах, которые безуспешно оборонял гроссмейстер ен’Гарбдад, а тяжелораненых — и своих, и чужих — разместили в брошенных при отступлении дарвенских палатках.

Сослепу или спросонья могло показаться, что в лагере мало что изменилось. Два десятка пленных дарвенцев под присмотром нескольких солдат забрасывали землей тот самый оборонительный ров, который строили накануне. Но, подойдя ближе, Деян различил, что дно рва заполнено телами; с одной стороны — в синих бергичевских мундирах, с другой — в бежевых и черно-красных цветах дарвенцев.

— Марагар говорит — в смерти все равны, так что ни к чему копать вторую яму, — сказал Хансек.

— Да уж, ни к чему, — пробормотал Деян.

— IV —

Хансек подвел его к большому шатру; возможно, тому самому, что прежде занимал гроссмейстер ен’Гарбдад — если шатер восстановили после учиненных Големом разрушений.

— Тихо! — зачем-то прикрикнул у входа Хансек, хотя изнутри доносились глухие крики. — Иди за мной, и чтоб от меня — ни на шаг.

Деян пожал плечами. Даже если бы он по-прежнему стоял на двух ногах и мог сбежать — деваться ему было некуда. Синие мундиры бергичевцев больше не вызывали у него злости: Ивэр Нэб Гербен, «Марагар», был прав: сражение закончилось, и одной ямы на всех стало вполне достаточно.

Шатер внутри оказался заставлен полудюжиной столов с разложенными на них телами; лекари и помощники суетились вокруг. Привязанный к ближайшему столу детина рвался и стонал, разрывая зубами кляп, пока лекарь в кожаном фартуке прочищал огромную рану у него на боку.

Деяна передернуло; если бы он не помнил, что с ним когда-то проделывала старая Вильма, то вполне мог бы принять все происходящее за пытки.

— Ивэр-абан, вы приказывали… я привел, — нерешительно сказал Хансек. Шатер и происходящее на столе вызывали у солдата почтительный страх.

Но лекарь, занятый раной, даже не взглянул в их сторону.

— Вы приказывали привести этого человека к вам, Ивэр-абан! — повторил Хансек громче.

— Я слышал тебя. — Лекарь выпрямился и обернулся к ним.

Деян подивился — насколько тот огромен. Он был все же не настолько высок, как Джибанд, но почти на полголовы выше Деяна и очень широк в плечах. В его смуглом угрюмом лице с крупными правильными чертами было что-то бычье: низко надвинутый на лоб колпак, удерживавший волосы, вполне мог бы скрывать рога.

Но, конечно, скрывалось под ним нечто более обыденное и более отвратительное.

Деян криво усмехнулся. Марагару с его ростом и статью куда больше бы подошло быть воином, нежели врачевателем, и оттого, быть может, запачканный кровью кожаный фартук наводил на мысли о работе мясника, а не о лечении.

— Отведи его в мою палатку, Хансек, — приказал Марагар. Голос у него был низкий и грубый, с хрипотцой, но говорил он по-дарвенски намного четче, чем Харрана. — Я скоро приду.

Выходя, Деян нарочно выронил костыль и оглянулся, чтобы лучше рассмотреть лекаря, но Марагар уже снова склонился над распластанным на столе человеком; тот, наконец, затих — потерял сознание или умер.

Нужная палатка оказалась всего в двух десятках шагов: такая же серая, как и дарвенские офицерские укрытия, размером она была меньше большинства из них. Марагар, очевидно, занимал ее один и мало заботился об удобстве; внутри размещался маленький столик, табурет и лежанка. Деян попытался рассмотреть лежащие на столик книги, но Хансек грубо усадил его на табурет:

— Нечего тут глазеть! Не твоего ума дело.

— Не моего, — согласился Деян. Сесть было большим облегчением: он чувствовал себя так, будто шел без продыху три дня кряду. Обрубок, спасибо лекарям, почти не болел, но от снадобий голова была как ватой набита; он по-прежнему словно наблюдал за всем со стороны. Мысль о том, что Марагар, возможно, вскоре покончит с ним — и смерть эта не будет легкой — не трогала его. Никогда прежде он не чувствовал такого равнодушия к жизни, как теперь.

— Какой Самому в тебе интерес? А? — спросил Хансек уже более миролюбиво: ему скучно было стоять просто так.

— Знать не знаю, — соврал Деян.

Наверняка он не знал — но догадывался.

— V —

Облокотившись на стол, Деян упер голову в ладони и, должно быть, задремал ненадолго, потому как следующим, что он услышал, был хрипловатый голос лекаря:

— Вольно, Хансек. Возвращайся в охранение. Я позову, если будешь нужен.

— Как прикажете, Ивэр-абан, — отозвался Хансек.

Хлопнул полог палатки.

Деян открыл глаза и посмотрел на Марагара. Без окровавленного фартука и колпака хавбагский лекарь выглядел уже не так устрашающе; не более устрашающе, чем любой головорез. Уродливый шрам на лбу притягивал взгляд.

Лекарь заметил интерес:

— Тебя оскорбляет ваш амблигон на лице еретика-иноверца? — спросил он, тронув пальцем шрам.

Деян растерялся от такого предположения:

— Нет, конечно, — выпалил он. — Просто… Я знаю, что это. Встречал того, кто сделал это с вами. Он…

— Не надо! — Лекарь предостерегающе поднял руку. — Что бы ты ни хотел сказать — не надо. Присутствие Берама Шантруна в моей жизни и так достаточно заметно. — Он закрыл ладонью шрам. — Поэтому больше я ничего не желаю знать о Бераме Шантруне.

— Но разве не за этим вы здесь? — растерянно спросил Деян.

— Когда-то был за этим. А потом понял, что в моей жизни и без того слишком много Берама Шантрума. — Хавбагский лекарь усмехнулся, но как-то криво, на одну сторону лица. В этот миг он стал неуловимо похож на Голема, хотя невозможно было представить двух более различных внешне людей. — Ты понимаешь, почему я велел тебя привести?

— Из-за моей «раны»?

— И поэтому тоже; но не только. Меня здесь называют Марагаром: по-вашему это значит «Меченный судьбой». Тебе — если не будешь осмотрителен — в будущем тоже не избежать подобного прозвища. — Лекарь подался вперед и прежде, чем Деян отпрянул, ухватил его за предплечье: из-под задравшегося рукава рубахи стал виден на запястье ясный след пятерни. — Ослу — и то было понятно, что это не обычный ожог. Если не думать, конечно, что какой-нибудь ваш «бес» выбрался из преисподней и осалил тебя раскаленной латной рукавицей… Как это случилось?

Деян выдернул руку.

— Нечаянно, — коротко ответил он, разглядывая лекаря. Ему хотелось понять, что тому известно и чего тот добивается, но догадаться об этом было не проще, чем станцевать на одной ноге. — Так что вы хотите? Боюсь, я не тот, за кого вы меня принимаете.

— А за кого я тебя принимаю? — с любопытством спросил Марагар.

— Вам лучше знать.

Марагар, чуть заметно усмехнувшись, сунул руку куда-то под стол и вытащил небольшой серебристый предмет.

— Перво-наперво я хотел бы вернуть тебе кое-что. — Он выложил предмет на стол и подтолкнул к Деяну. — И услышать, что это значит. Ни один род, отпрыски которого состоят в Малом Круге Алракьера, не имеет такого герба.

Деян взял фляжку, о которой успел совершенно забыть; на ощупь она была холодной и тяжелой — внутри плескались остатки браги капитана Альбута.

— Это шутка, — сказал Деян. — Подарок на память.

— Как твое имя?

— Вам оно ничего не скажет.

Марагар неодобрительно покачал головой:

— Так мы с тобой ни к чему не придем… Хорошо. — Он навалился на стол, упершись в него локтями и опустив подбородок на сцепленные ладони — Раз ты не настроен говорить — начну я: хочется надеяться, это прояснит ситуацию… Два дня назад неизвестный чародей применил на поле боя необычные и поразительно мощные чары: таким образом он силой вынудил барона Бергича прекратить преследование отступавшей королевской армии. Затем этот неизвестный использовал именную печать Старожского Голема, три столетия как считавшегося умершим, — Марагар пристально взглянул на Деяна, — и потребовал перемирия до — представь себе! — первого за полтора века созыва Большого Круга чародеев Алракьера для наведения порядка. Как член Малого Круга князь Старожский когда-то имел такое право, и чародеи в войсках подчинились выдвинутому от его имени требованию прекратить бой. Не могу сказать, что послужило тому главной причиной — громкое имя, впечатляющее могущество или то, что всем хотелось передышки… На моей родине имя Старожского Голема — имя Хранителя: все отряды хавбагов опустили штыки и отступили от переправы. Трое членов Малого Круга, присутствовавшие поблизости — и среди них гроссмейстер ен’Гарбдад, — вынуждены были поддержать его требования, чтобы не потерять лицо. Поэтому теперь Бергича и ен’Гарбдада разделяет река: идут переговоры о переговорах. А в войсках множатся слухи о том, что же на самом деле произошло на берегу… Со дня сражения неизвестного никто не видел: кое-кто считает даже, что он умер. Другие — что его не было вовсе, а все случившееся — хитрый трюк гроссмейстера ен’Гарбдада; третьи дрожат от страха, а четвертые — и среди них некоторые мои единоверцы — ежечасно возносят ему хвалу: ведь он, Абсхар Дамар, воплотил в реальность их молитвы. — Взгляд Марагара сделался еще более суровым, чем прежде. — В спешке форсируя реку и преследуя дарвенцев на другом берегу — без поддержки орудий, без достаточного количества припасов, — погибли бы тысячи наших людей, и втрое большее число умерло бы от ран и болезней. Притом, что безжалостное уничтожение разбитой и готовой капитулировать дарвенской армии ни один порядочный хроникер не назвал бы подвигом… Скоропалительное решение Бергича продолжить наступление с самого начала было ошибочным. Кем бы ни был неизвестный чародей — самозванцем или князем, простым смертным или Хранителем, — он не допустил бессмысленной бойни, и я благодарен ему за это. Если он самозванец, то вряд ли перемирие продлится долго, но и короткая передышка здесь нам на руку: сейчас у нас на исходе даже нити — нечем штопать раны; а через день-другой, обещали, подойдет обоз.

Суровость во взгляде Марагара сменилась снисходительной задумчивостью: так смотрел, случалось, старик Киан, разъясняя молодым правильные ухватки.

— Нам платят щедро: но дело не в золоте. Пока одни убивают — другие лечат: так уж заведено, — сказал он после короткого молчания. — Мы здесь хотим делать наше дело хорошо, даже если усилия часто напрасны; все же, несмотря ни на что, мы здесь хотим сохранять жизни, насколько это в наших силах… Тебе кажется это странным?

Хавбагский лекарь источал вокруг себя странное спокойствие; оно совсем не вязалось с его изрезанным лбом и угрожающим видом.

Деян пожал плечами:

— Вся жизнь состоит из нелепиц.

— Когда взбесилась река и загорелись знаки в небе, я был уверен — старик-гроссмейстер сумел-таки извернуться и подготовить Бергичу сюрприз, — сказал Марагар. — Но затем меня позвали взглянуть на дарвенского солдата с необычной раной: это оказался ты… И мне пришлось переменить мнение насчет случившегося у реки. А теперь я хочу узнать все, что известно тебе. Каков из себя Абсхар Даммар; что движет им, почему он вернулся? Почему сейчас? Намерен ли он обратиться к армиям? К моему народу? Многие ждут его слов.

— Напрасно, — сказал Деян. Он не чувствовал страха, как когда-то в Орыжи: ему было все равно, что сделает лекарь, узнав правду. — Твой народ заблуждается: Голем — никакой не Хранитель и не бог. Он не воскресал — потому как и не умирал по-настоящему, а вроде как крепко спал — и теперь проснулся. Но этот «сон» отнял у него много здоровья и сил. И чтобы остановить реку, ему пришлось использовать зелье, которое вы называете «вдовьими слезами»… Он был обычным человеком. А теперь стал обычным мертвецом.

— Ты знаешь точно? — Марагар подался вперед, но больше ничего не выдало его волнения. — Ему в самом деле пришлось выпить «слезы»?

— Меня не было рядом, — признал Деян. — Мы разошлись еще накануне. Но женщина-лекарь — одна из вас — говорила, что его тело не пробудилось от смертного сна до конца, и если он будет расходовать силы даже на пустяковые чары — это убьет его. Однажды я видел, как он едва не лишился чувств, выворотив ком земли для могилы. Куда уж ему остановить реку? Он не бог: это глупая сказка.

— За свою жизнь я обращался ко многим богам, но все они были глухи, — задумчиво сказал Марагар. — Тогда как Абсхар Дамар снизошел до моей просьбы и сумел ее исполнить. Что, как не это, лучше всего доказывает, что он есть истинный Хранитель?

Деян снова пожал плечами.

— Называй как хочешь: ему уже все равно.

Марагар медленно кивнул.

— Если ты сказал правду, это так… Ты упомянул женщину, «одну из нас».

— Ее зовут Харрана, Марагар. — Деян взглянул лекарю в глаза. — У нее такой же шрам на лбу, как у вас. Но вас она презирает больше, чем тех, кто изуродовал ваши с ней лица.

Лекарь с шумом выдохнул воздух; сцепленные костяшки его пальцев побелели.

— Она жива? — наконец тихо спросил он.

— Пять дней назад была жива, — сказал Деян. — Собиралась уехать за реку и начать жизнь на новом месте.

— Расскажи мне все, — требовательно сказал лекарь. — О том, что связывало тебя и Абсхар Дамара, и о Харране… обо всем, от начала и до конца.

— Что будет, если я откажусь? — равнодушно спросил Деян.

— От разведчиков известно, что Абсхар Дамана, когда тот прибыл к ен’Гарбдаду, сопровождал молодой мужчина: то ли чародей, то ли солдат, то ли голем. Разное говорят, но сходятся в одном: отчего-то Абсхар Даман держал себя с ним не как со слугой, но как с равным; говорят также, теперь люди ен’Гарбдада ищут его. С какой целью — мне неизвестно, — сказал Марагар. — Я могу помочь тебе встретиться с ними или скрыться от них: как пожелаешь; и от нас: так как Бергич знает об интересе дарвенцев, он тоже отдал приказ разыскать тебя… Ты сможешь уйти, но сперва, кем бы ты ни был, объяснись. Я хочу… я должен знать. Много лет… много лет прошло с тех пор, как я стал клятвопреступником, и все эти годы я искал то, что придало бы моему существованию смысл, — выговорил лекарь с запинкой, закрыв изуродованный лоб ладонью. — Возможно, ты прав и это все уже неважно; возможно, нет… Но не отказывай мне в просьбе.

— Вы все равно не примете отказа, — сказал Деян. — И вытянете из меня все силой, хочу я того или нет. Вас зовут Марагаром; но также и Мясником.

— Не приму, — ровным тоном согласился Марагар. — И все же, я прошу тебя ответить сейчас: так будет правильно.

Деян подумал, что уже второй раз напрасно судил о человеке с чужих слов: хавбаг был похож на одержимого местью мучителя не больше, чем Голем — на женоубийцу. Он был человеком рассудка и ожидал ответа со спокойным достоинством; но не приходилось сомневаться, что с тем же достоинством он выслушал бы отказ, кликнул на подмогу Хансека и взялся за инструменты. Какие бы чувства ни скрывались за его хладнокровием — он не принимал их в расчет и готов был любой ценой добиваться поставленных целей. Наверняка часть слухов о нем была правдива, однако то была не обычная слепая жестокость, но беспринципная прямота человека, который однажды разделил для себя правильное и неправильное и не гнушался неправильных средств; если вспомнить все то, что Голем рассказывал о людях с Островов и их вере — это было очень по-хавбагски.

— Рибен не ваш Хранитель, — сказал Деян, — однако он уважал и любил твой народ; думаю, он хотел бы, чтобы я тебе ответил. Я не чародей, и даже солдат я не настоящий — крестьянский сын, из Медвежьего Спокоища; село мое Орыжью зовется… звалось, пока бароновы люди его не пожгли. Меня родители нарекли Деяном, а друзья — с тех пор, как покалечился — прозвали Цаплей. Но то было давно. А Голем появился в моем селе в последние дни лета…

— VI —

Хансек отвел его назад, когда уже стемнело.

Позже, когда Деян возвращался в памяти к проведенному за разговором с хавбагом времени, он не мог точно припомнить — что было на самом деле, а что только примерещилось ему; картины перед мысленным взором возникали запутанные и бесплотные, подернутые сине-черной дымкой.

В палатке чадил светильник; слова с паром вылетали изо рта и повисали в холодном и сыром воздухе, каплями оседали на потолке. Марагар оказался немногословным слушателем: он сидел недвижно, точно мертвый, и только амблигон у него на лбу багровел, налитый кровью, и чернели живые подвижные глаза; Деяну даже подумалось, что Джибанд, когда еще был самим собой, мог бы быть с ним схож. В отличие от Венжара ен’Гарбдада или Ранко Альбута хавбаг верил в то, что слышал; быть может, потому, что сам не имел привычки обманывать.

Более многого другого его удивил способ, каким в хижине Деян пытался наудачу вернуть Голема к жизни; тот же самый, которым когда-то с воспользовалась Сумасшедшая Вильма.

— Несложный ритуал, он мне знаком — сказал лекарь, — но что-то в твоей истории не так. Чтобы он сработал, нужно, чтоб была общая кровь: хотя бы толика.

— Голем говорил, что я, возможно, потомок его деда, который был известный любитель с девками гульнуть: вроде как лицом похож, — сказал Деян. — А старуха Вильма, я слышал, немолода была, еще когда моя мать в девках ходила… Потому как тоже колдунья: теперь-то я понимаю. Общая кровь нужна, вы говорите — или общая хинра?

— Важна хинра; но общая нить в ее потоке есть только у родственников, — сказал лекарь. — Так кто такая была эта Вильма?

— Может, и она двоюродная прабабка мне какая-нибудь… Кто ее знает, — солгал Деян. Кое-какие предположения у него были, но высказывать их казалось излишним. Как и упоминать то, чему и почему обернулась для жены Голема его попытка передать ей долю своей силы; это была чужая и скверная тайна.

Хансек принес в палатку лекарство или просто подогретое вино: Деян выпил, ничего не спрашивая, едва ощутив кисло-горький привкус; после этого говорить стало легче. Он смутно помнил, что рассказал все — от пасмурного орыжского утра до последних мгновений на бруствере второй линии.

И когда дошел до конца, то уже знал, о чем попросит.

Вороны над сожженной деревней, Голем, нетвердой походкой бредущий от пепелища назад к лесу, с незавидным упрямством стремящийся добраться до Венжара ен’Гарбдада, уложенные во рву мертвецы — все это сложилось вдруг в единое целое.

— Если вы готовы меня отпустить… Если это возможно — отправьте меня домой, — сказал он. — Не к ен’Гарбдаду: в Спокоище. Сам я на одной ноге не доберусь, но хотел бы вернуться.

— Зачем? — Марагар внимательно посмотрел на него. — Я видел карту — в тех местах побывали наши отряды: гроссмейстер сказал тебе правду.

— Я и не сомневаюсь, — кивнул Деян. — Но хочу похоронить мертвых. Увидеть все сам. Потом… потом, если буду жив, — может, пойму, что делать потом.

— Это непросто устроить, — сказал Марагар. — А тебя уже ищут. Если Абсхар Дамар сумеет выжить — он тоже будет тебя искать. Ты и от него хочешь скрыться?

— Чтобы идти дальше — нужно идти хоть куда-нибудь, — твердо сказал Деян. — Вы меня понимаете, Ивэр-абан. Я вижу: понимаете.

Марагар долго смотрел куда-то мимо него. Затем кивнул.

— Завтра мы собирались отправить тела нескольких офицеров в город; я усыплю тебя так, что никто не усомнится в твоей смерти, и ты покинешь лагерь вместе с ними, — сказал он. — Дам охранительные бумаги, лекарств и проводника. Но больше я ничего сделать для тебя не смогу — если только ты не решишь остаться. Что с твоей раной, должен заметить, было бы разумно.

— Мне не привыкать. — Деян усмехнулся. — Но вот что: в палатке рядом со мной лежал один малый без обеих рук. Он морит себя голодом, потому как не хочет жить нахлебником, — как и я когда-то… Я тогда струсил; я всегда трусил. Но Этьен, кажется, мужественный человек: он честнее и храбрее меня. Лучше помоги ему, если у тебя много времени для добрых дел.

— Посмотрю, что можно сделать, — легко согласился Марагар.

Деян выдавил из себя пару слов благодарности, и больше говорить стало не о чем.

Хансек провел его назад в госпитальную палатку, где он забылся долгим беспокойным сном. Утром, когда принесли еду и воду, он заметил, что напиться ему дали из отдельного меха; «вода» сильно горчила, но он выпил сколько смог. Почти сразу после ухода солдат одолела ломота в костях и слабость; вскоре начались судороги. Он еще слышал, как Этьен, сыпля проклятиями, зовет на помощь, и без сожаления подумал про себя, что если лекарь не собирается выполнять обещание, все закончится сразу.

Затем он провалился в темный колодец и падал в него бесконечно долго, пока темноту не проредило пятно света, а выкрученные и растянутые мышцы не дали о себе знать нестерпимой болью.

Тогда он понял, что лежит на спине, глядя в небо; попытался шевельнуться, невольно застонал. Яркое пятно тотчас придвинулось: фигура с факелом в руках наклонилась к нему.

— Ты как, живой, Деян? — спросила фигура хорошо знакомым голосом. — Хвала Господу, живой…

— VII —

— А все-таки лучше быть живым, чем мертвым, а? — продолжал голос, помогая ему сесть. — Ну, здравствуй. Не шиша не понимаю! Но рад.

Этого голоса — голоса из далекой прошлой жизни — никак не могло быть на самом деле, но звучал он столь явственно, что не позволял в себе усомниться. Деян моргнул, тряхнул головой, от резкого движения сразу же взорвавшейся болью, и заставил себя взглянуть на говорившего.

— Ну-ну! — тот натужно засмеялся. — Я, когда тебя увидел, так же таращился. Вот уж кого не ожидал!

— Ты!.. — непослушными губами прошептал Деян, глядя в грязное, рассеченное ото лба до подбородка глубоким шрамом, заросшее бородой, но все еще узнаваемое лицо Петера Догжона. — Петер! Я думал, ты погиб.

— Попал в штрафики, потом, раненый, в плен. Тоже думал — погиб, но видишь — выжил: иноземцы выходили и оставили при госпитале могильщиком, — сказал Петер, покосившись в сторону, и чуть понизил голос. — А вчера Сам вызывает и говорит — собирайся, домой кое-кого проводить нужно. Оказалось — тебя… Вот уж диво! Объяснишь?

— Долго будет объяснять, — сказал Деян, чувствуя, как распухает в горле ком: он не знал, как сказать то, что должен был сказать об Орыжи — и сказать сейчас, сразу. Но в следующее мгновение Марагар, выступивший из темноты, избавил его от мучений.

— Он уже знает. — Лекарь откинул капюшон с лица. Шрам на лбу закрывала широкая черная повязка. — Сержант Догжон записан у нас как твой земляк: я предупредил его, что все в Спокоище разрушено.

— Спасибо, — пробормотал Деян; в это мгновение он ощутил благодарность к лекарю намного большую, чем когда узнал, что тот его спас.

Деян огляделся по сторонам: зрение наконец вернулось к нему в достаточной мере.

Они находились где-то на лесной дороге. Кроме Петера и хавбага, больше никого рядом не было, не считая мертвых тел на телеге, среди которых он сидел.

Прежде Деян наверняка содрогнулся бы от такого соседства, но сейчас оно оставило его совершенно равнодушным: он только оттолкнул чью-то окоченевшую ногу в черном сапоге, упиравшуюся ему спину.

На нем — как и на покойниках, и на Петере — надета была синяя бергичевская форма. Чувствовал он себя очень скверно; но это уже входило в привычку.

— Сержант знает, что делать. — Марагар поворотом головы указал на Петера. — Если остановят на дороге — покажете сопроводительные бумаги, а в Охорской крепости передадите коменданту мою записку: дальше он позаботится о вас. Но если что-то пойдет не так, помоги вам ваш бог, — мрачно добавил он.

Лошадь, запряженная в телегу, тихо посапывала, свесив гривастую голову.

— Вам не опасно находиться здесь с нами, Ивэр-абан? — спросил Деян.

— Без меня вас остановили бы сразу. И я хотел попрощаться. — Марагар смерил его долгим взглядом, словно старался лучше запечатлеть в памяти. — Если ты выживешь и вернешься в «большой мир» — разыщи меня. Тысячи в долгу перед тобой, пусть и не знают об этом.

Деян покачал головой:

— Нет никакого долга: простое стечение обстоятельств. Прощайте, Ивэр-абан, — сказал он с толикой сожаления. Хавбагский лекарь был странным, чужим и чуждым ему человеком, но — как бы дико ни было так думать — возможно, в меньшей мере, чем теперь Петер Догжон.

— Прощай, — сказал Марагар и через мгновение растворился в темноте.

Петер потянул лошадь за поводья, и телега со скрипом покатилась вперед.

— Ты объяснишь мне, что произошло? — спросил он нерешительно. — Почему этот иноземный бес помогает тебе… Как ты вообще здесь оказался.

Они выехали из леса на открытое пространство. Деян узнал местность — дорога оказалась та же самая, по которой он четыре долгих дня назад попал в лагерь Венжара ен’Гарбдада. В низине промеж холмов в лунном свете все так же блестела река; только за излучиной — с той самой стороны, где находился Неелов, — по краю неба разлилось зарево. Была Марима-«Цвета» рада теперь этому или нет, но ее мечта сбылась: городу настал конец.

— Пришел на ноге, отрезанной у мертвеца, — сказал Деян. — Вместе с тем, кто сам как мертвец, но для хавбагов — как бог: во имя него Марагар помог нам бежать.

— Что?.. — Петер, обернувшись, вытаращился на него как на сумасшедшего.

— Потом, Петер, — сказал Деян и, оттолкнув мертвеца, откинулся на спину. Над головой чернело звездное небо; луна шла на убыль.

— Потом, — повторил он, понимая, что это «потом» никогда не наступит.

Глава восьмая

Путь

— I —

На покойников Марагар наложил сдерживающие разложение чары: телега, по его замыслу, должна была послужить беглецам какой-никакой защитой.

«Солдаты суеверны», — передал Петер его слова. — «Они привычны к смерти, и все же редкий негодяй будет сердить Горбатую и грабить труповозку».

Деян, когда это услышал, подумал, что хавбаг переоценивает власть предрассудков. Так и оказалось; или же им с Петером просто не повезло: в конце концов, они нарвались не на дезертиров или разбойников, а на обычных, разумных и практичных вояк.

Начало пути прошли спокойно, однако на рассвете следующего дня с дальнего берега ударили пушки — всего единожды, но как будто все разом: грохот стоял такой, будто содрогнулась сама земля. А вечером второго дня малый конный дозор из трех всадников — одного офицера и двоих солдат — окружил телегу. Петер отдал офицеру выданный Марагаром документ с двумя печатями; тот прочитал, поморщился — и порвал бумагу на клочки.

— Лопата есть? — спросил он у Петера.

Тотт промычал что-то невразумительное; он выглядел совершенно сбитым с толку.

— Значит, руками груз свой закапывать будешь, — равнодушно сказал офицер и повернулся к подчиненным. — Дохляков — с возу! Им все одно где лежать. А нам возок и кобыла пригодятся.

— Не вышло бы чего худого, — проворчал один из солдат, спешиваясь.

— Да не боись! — отмахнулся второй. — Ежели б какую важную персону хоронить везли, не поставили бы в охранение двух доходяг… Куда это он девался?

Солдат закрутил головой, шаря взглядом вокруг.

— Чего это твой дружок убег? — спросил он Петера, тоже украдкой оглядывавшегося. — Мы ж не лиходеи какие…

Петер, не скрывая недоумения, пожал плечами:

— Не видал. Небось с испуга брюхо подвело: вернется вскорь.

Деян сдержал рвущиеся наружу ругательства. Он перенес вес на костыль и сделал еще шаг в сторону: чародейская наука пригодилась — неуклюже ковыляя на одной ноге, он все равно оставался невидим. Солдаты даже не успели разглядеть, что он калека.

Но других поводов для радости не было.

Единственное их ружье — одно на двоих — висело на плече у Петера, но тот был растерян и напуган. Даже неприязнь к бергичевцам отступала перед привычкой подчиняться, появившейся у него в плену или еще раньше.

Не он один изменился: прежнего Петера Догжона больше нет, с изумлением и отвращением подумал Деян и снова едва сдержался, чтобы не выругаться вслух. Вместо старого знакомца и старшего товарища, чья самоуверенность и непогрешимость так порой раздражали, рядом стоял побитый и поломанный жизнью человек. И этот человек не смел даже на словах перечить холеному офицеру в чистеньком сидем мундире.

— Разрешится безобразие с рекой — и снова вперед пойдем: никто о твоих покойниках и не вспомнит, — решил ободрить Петера разговорчивый солдат. — Слыхал поутру пальбу?

— Как не слыхать, — буркнул Петер.

— А то ж! Я ажно на месте подскочил, думал — началось. Но то почетный залп был: командир разъяснил. — Солдат украдкой глянул на своего офицера. — То бишь, значит, померла у дарвенцев важная персона; знающие люди говорят — тот самый пришлец, из-за которого весь сыр-бор.

Деян медленно вдохнул и выдохнул: эту догадку он отгонял от себя с самого утра — но и теперь было совсем не время для сожалений об очевидном и давно предрешенном.

— А коли так, то скоро сызнова начнется, — продолжал тем временем солдат. — И лошади рабочие нужны нам позарез… Ну-ка, подсоби! — он по-свойски толкнул Петера в бок.

И Петер, беззлобно пробормотав забористое ругательство, принялся помогать бергичевцам перетаскивать на землю мертвецов.

Офицер, вполне удовлетворенный такой покорностью и не ожидающий неприятностей, тоже спешился, пожелав размять ноги. Не оставив себе времени на раздумья, Деян за три шага подошел к нему со спины и потянул офицерскую саблю из ножен; она была тяжелее топора Киана, но лучше легла в руку.

Офицер еще успел обернуться — не испуганный, но изумленный — и увидеть его; в следующее мгновение Деян рубанул его по шее.

Кровь ударила фонтаном; сабля вошла в тело под углом и застряла.

— Петер!!! — С криком Деян выпустил саблю и, развернувшись, со всей силы ударил бросившегося на выручку к командиру солдата концом костыля под подбородок. Солдат упал, но и Деян, не удержав равновесия, рухнул рядом.

— Петер, давай! — снова выкрикнул он, но в этом больше не было нужды: последняя схватка уже началась — и завершилась в пользу бывшего сержанта Догжона.

Петер, отделавшийся глубоким порезом на щеке, выдернул штык из груди разговорчивого солдата.

— Помоги встать, — сказал Деян. Петер подошел, поставил его на ноги и подал костыль с той же молчаливой покорностью, с которой несколько мгновений до того выполнял приказы бергичевцев.

Офицер, страшно хрипя и заливая землю кровью из разрубленного горла, умирал, заколотый Петером солдат был мертв, но его напарник еще дышал и даже начал приходить в себя. У него было простое некрасивое лицо в рытвинах, слишком большие уши и маленький нос; человек с таким лицом мог бы родиться в Орыжи или Волковке и прожить жизнь, ни разу не надев мундира; пахать землю, хлебать щи да поругивать королей с баронами.

— Закончи сам или дай мне, — сказал Деян. — Очнись уже, Петер!

Но тот продолжал стоять, как истукан, поэтому Деян просто вырвал ружье с примкнутым штыком у него из рук. Последний раз посмотрел в лицо распростертого на земле солдата, приставил острие штыка к ямке под горлом и навалился на приклад всем весом.

— II —

— Что теперь? — глухо спросил Петер, когда все было кончено.

Документ, служивший им какой-никакой защитой, валялся порванный в грязи: оставалась только адресованная коменданту записка. Но привычные ко всему лошади дозорных не разбежались. Деян взял офицерского жеребца под уздцы: тот и не шелохнулся. Это можно было считать большой удачей, как и то, что дорога все еще оставалась безлюдной.

— Будем гнать что есть мочи и надеяться, что доберемся до коменданта раньше, чем кто-нибудь спросит, кто мы и что здесь делаем, — сказал Деян. Он с трудом мог стоять и не чувствовал уверенности в том, что сумеет хоть час продержаться в седле — но выбора не было: раньше или позже, с телегой их наверняка остановили бы еще раз. А верхом они уже к вечеру следующего дня могли оказаться на месте. — Ты ведь умеешь ездить верхом, Петер? — спросил он.

— Справлюсь как-нибудь, — буркнул тот. — Как тебе удалось… Что ты теперь такое, Деян, сожри тебя волки?

Петер смотрел настороженно, с неприязнью и страхом большими, чем читались в его глазах, когда он разговаривал с Марагаром или бергичевцами; в других обстоятельствах Деян нашел бы это забавным, но, взглянув на тела на земле, только вздохнул:

— Это очень простое колдовство. Меня научил один человек.

— Тот самый чародей, который помер утром? — бесцеремонно спросил Петер. — Марагар что-то говорил о…

— Мы с тобой тоже станем мертвыми, если нас здесь увидят, — перебил Деян. — Поехали!

Петер взглянул в его сторону еще с большим подозрением, чем прежде, но прекратил бесполезные расспросы и помог забраться в седло.

— III —

Они ехали много часов подряд, пока луна не скрылась за тучами и темнота не вынудила остановиться и дать до рассвета передышку себе и лошадям. Времени на отдых оставалось всего ничего, но Деян никак не мог забыться хотя бы полудремой; от чудовищного телесного перенапряжения ему сделалось совсем худо — но и только: сна не было ни в одном глазу. Его бил озноб, во рту с раннего утра не было ни крошки, но при одной мысли о еде желудок поднимался к горлу… Петер спал беспокойно, но крепко, как пьяный, и тихо всхрапывал во сне; от его присутствия только острее чувствовалось одиночество. Против воли Деян злился на бывшего товарища. За все время они ни словом ни перемолвились об Орыжи: Деян не знал, что сказать, а Петер и не хотел говорить; это нежелание окружало его, почти что видимое, будто облако. Он имел больше и потерял больше: жену и двух дочерей, сестру, бабку, друзей, дом и крепкое хозяйство; конечно, ему не было все равно — боль наверняка терзала и жгла его изнутри: однако он безропотно принимал ее. Как принимал приказы Марагара, бергичевцев и все остальное.

Но Деян не хотел ничего принимать: ни сожженной Орыжи, ни молчаливой покорности сержанта Петера Догжона, ни творящейся вокруг дикости, частью которой стал теперь и он сам.

Его захлестнуло тупое, безнадежное отчаяние.

Хотелось поговорить, хоть с кем-нибудь, — но Петер спал; и Петер бы ничего не понял — даже не стал бы слушать. Голем — тот понял бы и выслушал; он и сам был почти такой же — человек, разрушивший свою жизнь своими же руками, потерявший все и бесконечно одинокий, измученный сомнениями и чувством вины, преследующий химеру в попытке сохранить рассудок…

Но Голема больше не было.

С тупым удивлением и горечью Деян понял, что ему недостает чародея. Будь тот жив, он никогда не назвал бы его другом — и все же вопреки всему, что разделяло и отличало их, вопреки здравому смыслу это было так: теперь он чувствовал связь — оборванную связь — как никогда ясно. После гибели Орыжи Голем, в сущности, оставался единственным, с кем его действительно что-то связывало; что-то важное.

— Я перенял от него все худшее, — прошептал Деян. — Смогу ли взять хоть толику хорошего?

Лес безмолвствовал; и пушки на обоих берегах молчали — перемирие все еще продолжалось. Чародей потратил остаток своей долгой и странной жизни не напрасно: он сумел устоять вопреки всему, безо всякой опоры; его воля сбылась — но Деян сомневался, что сам способен на подобное.

Он потерял родных и друзей, потерял дом. Потерял Эльму. Потерял все — даже самого себя.

Терпеть больше не было сил; он укрылся с головой и сжался на земле в комок, содрогаясь от беззвучных рыданий.

Сон ненадолго сморил его, когда в уголке неба уже забрезжил рассвет. Пора было ехать дальше.

— Худо выглядишь, — мрачно сказал Петер после того, как снова помог ему забраться в седло; получилось только со второго раза. — Мож, веревкой примотаешься для верности? У нас есть. А лекарства вышли…

Деян нашарил в кармане фляжку с колдовской гравировкой. Марагар содержимого не тронул, и в ней оставалось еще немного того пойла, которое покойный капитан Альбут раздобыл в свою последнюю ночь; не «вдовьи слезы» — но хоть что-то.

— На шею себе веревку свою примотай! — Деян в два глотка опустошил фляжку, вдарил пяткой по лошадиному боку и поехал к Охорской крепости.

И, как ни удивительно, доехал.

— IV —

Охорская крепость оказалась каменным домом с толстенными стенами, стоящим на возвышенности у дороги и отчасти разрушенным: от дарвенцев к людям барона она перешла с боем. Деян впоследствии с трудом мог припомнить ее вид, потому как к часу, когда крепость показалась впереди, едва не терял сознание и уже не мог мыслить внятно.

Впустили внутрь и провели к коменданту их на удивление легко. Но седоусый полковник в начищенных до блеска сапогах — такой же расфуфыренный и надутый, как покойный дарвенский генерал Алнарон, — появлением «гостей» был озадачен и совсем не обрадован.

— Вам нужно укрытие. Но я не могу вас надолго здесь оставить, — сказал он без обиняков; его единственный глаз смотрел сердито. — Накануне пришла депеша: Миротворец мертв — сам перебрал «вдовьих слез» или — или! — был убит сторонниками продолжения войны из дарвенского лагеря. Со дня на день все может прийти в движение; а если мы и задержимся здесь на зиму — будут постоянные проверки. Нет, определенно здесь вам оставаться невозможно… Не хочу даже знать, кто вы и что натворили! Раз Ивэр того хочет — я помогу; но о многом не просите.

— Окажите то содействие, которое посчитаете возможным, — степенно сказал Петер, волей-неволей вынужденный взять на себя роль переговорщика.

— Ну, прямо сейчас вы никуда ехать все равно не можете: выгнать твоего друга обратно на дорогу было бы равносильно убийству, — сердито хмурясь, признал полковник. — Пока отлежитесь в лазарете. А третьего дня отправлю вас с увечными в Ханрум; у лейтенанта Броджеба там родня — он сумеет организовать вам дальнейшее сопровождение.

— Премного благодарны. — Петер низко склонил голову. Полковник недобро осклабился:

— Будет лучше, если Броджеб и остальные посчитают тебя важной птицей, так что мой тебе совет: не кланяйся как лакей. Не благодари и вообще пореже открывай рот. Я перед Ивэром в большом долгу, но произойди наша с вами встреча при других обстоятельствах — я бы вас повесил. Слишком вы подозрительны. И королевской армией от тебя несет за версту.

— Ваши слова оскорбительны! — Петер изобразил сердитый взгляд; получилось не очень-то, но полковник удовлетворенно кивнул:

— Так-то лучше. Броджеб уважает дисциплину и по крови сам наполовину дарвенец: если я прикажу ему молчать, он вас не выдаст. Так что не выдайте себя сами; и не возвращайтесь, если не хотите навлечь на всех беду! Скверное же Ивэр выбрал времечко спросить с меня долг… Господь Всемогущий, да будь я проклят, если еще раз окажусь у хавбага в должниках!

Некрасивое лицо полковника исказила гримаса плохо сдерживаемой ярости; он выпроводил их из приемной, отдал стражникам приказ проводить их с Петером в лазарет — и больше Деян его не видел.

— V —

Лейтенант Алек Броджеб — молодой человек с лихо закрученными усами, отправленный в отпуск по ранению, — смотрел на вещи проще; сломанная в двух местах рука его беспокоила много больше, чем неожиданное поручение, к которому он отнесся даже с некоторой охотой. Другие раненые и увечные из обоза поглядывали косо, но Броджеб успокоил их подозрения, сославшись то ли на дальнее родство, то ли на старое знакомство, то ли на все вместе.

Путь до Ханрума занял шесть дней, в которые Деян, лежа на полу фургона, отсыпался; ото всей дороги ему запомнился только запах перевязок и тряска. Петер развлекался тем же самым. Бергичевские солдаты много реже поминали Господа, в ходу у них был десяток незнакомых Деяну бранных словечек, и осыпали они ими не барона, но ен’Гарбдада и короля Вимила, с той же ненавистью, но куда меньшим страхом, и на том очевидные различия между дарвенцами и бергичевцами заканчивались. Были наверняка и неочевидные — но уловить их, едва зная что тех, что других и меряя все меркой Медвежьего Спокоища, оказалось невозможно.

Наконец въехали в Ханрум.

Следуя нехитрой легенде и приказу коменданта, в городе лейтенант Броджеб привел «друзей» к своей родне — в справный двухэтажный дом, принадлежавший его дяде, известному в Ханруме и даже за его пределами аптекарю. Тот принял их радушно, не задавая вопросов; только обмолвился мимоходом, чтоб не совались без нужды на улицу: «Неспокойно у нас — не те привяжутся, так эти». Предупреждение, как они узнали позже, было разумным.

Первые дней десять Деян провел, не выходя из дома. Жилище аптекаря и комната, которую отвели им с Петером, мало напоминала домишко Сумасшедшей Вильмы, но приторный запах лекарств в воздухе пробуждал воспоминания, которые он считал давно похороненными. Охотнее всего он немедленно отправился бы дальше, однако лейтенант Броджеб ехать наотрез отказался, напирая на то, что дорога дальняя и нелегкая, а он обещал довезти в Спокоище живых людей, а не покойников; в его словах, как ни досадно, был смысл… Но безвылазно сидеть в четырех стенах вскоре сделалось невыносимо, потому однажды вечером Деян уговорил лейтенанта провести его хотя бы по соседним проулкам. Петер, ворча, присоединился: ему тоже надоело жить взаперти. Эта первая короткая прогулка, как и несколько последующих, была не слишком познавательна, но все же позволила получить какое-никакое понятие о месте, где они оказались.

Харнум намного больше, чем Нелов, напоминал настоящий город, каким Деян его представлял: в нем были большие дома и широкие мощенные камнем улицы, по которым лошади тянули хрупкие двухколесные повозки; от сточных канав не так разило нечистотами и тухлой рыбой. От войны город почти не пострадал — быть может, потому, что едва ли не с самого развала Нарьяжской империи он постоянно переходил из рук в руки и в недалеком прошлом, полвека назад, уже принадлежал Бергичам: у многих — поговаривали, и у самого барона — в Ханруме жили знакомцы или родня. Броджеб упоминал, что при наступлении только в самом центре сожгли несколько лавок. Невнимательному и неискушенному наблюдателю могло показаться, что все в городе хорошо, но лица и вид прохожих быстро развеивали иллюзию благополучия.

Город заполнили беженцы из разоренных и разрушенных сел, ищущие пропитание и хоть какой заработок. Но работы для них не было — и потому они промышляли разбоем и грабежами. Гарнизон бергичевцев в Харнуме был невелик, потому по приказу коменданта города порядок поддерживали наспех сформированные отряды из числа добровольцев и бывших дарвенских солдат и офицеров, согласившихся перейти под синие знамена барона. Но, как неохотно признавал лейтенант Броджеб, были отряды эти ненамного лучше бандитов, а то и хуже, потому как творили все, что им вздумается. В серьезные стычки они не ввязывались — зато охотно обирали лавочников, кабатчиков и просто всех, кто казался подходящей добычей или попадался под руку: комендант города в добровольных помощниках нуждался и на такие происшествия смотрел сквозь пальцы. Дядя Броджеба, пожилой аптекарь — его звали Михалом Робичем, — в городе был человеком уважаемым; знали и про то, кто его племянник, потому аптекарский дом и лавку не трогали; но другим доставалось сполна. Кому от «защитников», кому от наводнившей город голытьбы, а кому и от людей барона, которые, когда принимались все-таки сами наводить порядок, не разбирались — кто прав, кто виноват. Среди бела дня на людной улице человека могли зарезать за хорошую одежду, могли принять за грабителя и забить до смерти, могли без суда отправить на виселицу как шпиона; горожанами владели подозрительность и страх, беженцами — гнев и отчаяние, и всех без разбору мучила неопределенность будущего. От недоедания и постоянного напряжения в ожидании беды в человеческих лицах проступало что-то звериное.

Такова после прихода бергичевцев стала повседневная жизнь Ханрума, и многие уже свыклись с ней. Для тех, кто имел верный кусок хлеба, не так уж она казалась и страшна: пусть могло произойти все, что угодно, — но чаще всего ничего не происходило. Броджеба все это больше расстраивало, чем страшило.

— Зряшная война, — сказал он вечером за ужином. — Одни беды от нее.

В аптекарской гостиной было тепло и уютно. Трещал камин, отмеряли время напольные часы с начищенными медными гирями и спрятанной внутри механической куклой: каждый час дверцы открывались и показывался человек, кивавший головой в красном колпаке с крохотными бубенцами. Хрупкая, покрытая цветной глазурью посуда с непривычки тоже казалась Деяну игрушечной.

Аптекарь, худосочный мужчина с густой сединой в рыжеватой бородке, был радушным хозяином: наверняка незваные гости — лишние рты, к тому же нуждавшиеся в лечении, — тяготили его, однако он ни разу не дал им этого понять. За столом рядом с хозяином сидела Арина, его дочь — немногословная девушка лет восемнадцати, исключительно приятной наружности, но с неженской суровостью и холодом в небесно-голубых глазах.

— Так почему же воюешь, брат? — Недобрый взгляд ее обратился к Броджебу, и тот потемнел лицом.

— Не мы это начали, — буркнул он, не глядя на двоюродную сестру. — Но мы закончим.

Девушка собиралась что-то ответить, но тут аптекарь ударил кулаком по столу так, что зазвенели тарелки:

— Замолчите! Оба! Сколько раз повторять: я запрещаю вести такие разговоры под моей крышей, — добавил он уже спокойнее. — Хотите ссориться — идите за порог.

Арина недовольно поджала губы; Броджеб пробормотал извинения. Аптекарь, чтобы переменить тему, заговорил о цене на соль; капли выступившего пота блестели на его лысине. Он не злился, но боялся — боялся последствий нечаянной ссоры, боялся разрушить правдами и неправдами сбереженный игрушечный уют; быть может, даже побаивался любимого племянника — тот, облаченный в синий лейтенантский мундир, был в любом доме Ханрума полновластным хозяином и сам мог, если бы только пожелал, выгнать дядю за порог. По счастью, Броджеб был далек подобных мыслей: напротив, двусмысленное положение явно смущало его.

Ужин за пустым разговором тянулся долго; в конце концов Деян, измотанный прогулкой на костылях, задремал над тарелкой, а очнувшись, не сразу понял, где находится; такое после пробуждения в госпитальной палатке случалось с ним нередко. Но мгновением позже память, конечно, вернулась; хоть он о том и не просил, она всегда возвращалась. Кукла из часов кивала головой и звенела бубенцами: время шло вперед…

— VI —

Иногда вечерами к аптекарю приходили гости: у него было немало друзей, самых разных — от бывшего секретаря мэра, теперь служащего в бергичевской комендатуре, до простого работяги-каменщика, восстанавливавшего разрушенные дома в центре Харнума; в такие дни разговоры в гостиной тянулись часами. Сперва Деян при посторонних избегал показываться на виду, но вскоре по настоянию хозяина стал брать костыли и выходить вместе со всеми к столу.

— Да знаю я, что вы никакие Алеку не сослуживцы! — сердито заявил ему аптекарь на следующий день после того, как они с Петером снова до ночи отсиживались в комнате. — Не слепой! Но пускай вы двое дарвенские солдаты, нет нужды скрываться: никто под моей крышей против вас ничего не имеет.

— Я не солдат, — возразил ему Деян; не из намерения переубедить — скорее по привычке.

Но аптекарь оставил его слова без внимания.

— Алек обмолвился, за вас просил сам хавбагский Мясник. Это правда? — спросил он.

— Он не мясник, а лекарь. — Деян почувствовал, что начинает злиться.

— Ладно, ладно! — отмахнулся аптекарь. — Пусть он не мясник, а ты не солдат. Мне не нужны ваши тайны. Но и проблемы из-за вас не нужны. У нас здесь есть поговорка, — добавил он, заметив, что Деян смотрит на него с удивлением. — «Хочешь сберечь сундук — поставь его на виду». Если не будете прятаться — никто и не подумает, что у вас на то есть причины, а скрытность уже вызывает нежелательные вопросы… У тебя же ноги нет, а не языка! А Петер так и вовсе здоров. Пока вы здесь — вы друзья Алека, так что ведите себя соответственно!

Деяну его настойчивость казалась глупой, но в аптекарском доме и вообще в Харнуме были иные, чем в Медвежьем Спокоище, нравы, о которых они с Петером ничего не знали. Хочешь не хочешь, а указаниям хозяина приходилось подчиняться.

Петер куда больше времени провел среди людей в «большом мире», но за столом помалкивал, а когда к нему обращались — отвечал односложно или бурчал что-нибудь неразборчиво. В обществе он казался сам себе неотесанным и неуклюжим и от того себя стеснялся — тогда как Деян, к собственному удивлению, легко переборол неловкость. Он взял за правило всегда прямо смотреть собеседнику в глаза, как делал Альбут, и обнаружил, что люди не выдерживают его взгляда. На расспросы он обычно отвечал уклончиво, предоставляя любопытным возможность самим додумывать, что пожелают.

— А расскажи по секрету, друг: в каком полку лямку тянул на самом деле? — спросил однажды вечером крепко выпивший Милош Собрен, когда Деян вышел проводить его на крыльцо. — Понимаю, тайна… А все-таки страсть как интересно!

Милош — круглолицый и тучный мужчина в летах, страдающий одышкой, — был отставным военным лекарем-хирургом, осматривал прежде его культю и знал больше, чем кто бы то ни было другой, за исключением аптекаря и Броджеба.

— Не состоял на службе и двух дней, — сказал Деян, что было чистой правдой.

— Да будет тебе брехать-то! — пьяно прикрикнул на него Милош. — Так в каком?

— В Горьевском, — ответил Деян, беспокоясь, как бы обиженный лекарь не расшумелся; но теперь тот рассмеялся, будто услышал хорошую шутку.

— Ох-хо, ну ты, друг, дал маху! — Милош утер раскрасневшееся лицо. — Горьевцы, они как один, бешеные… каждому известно. Ври, да не завирайся: не умно это. Скрытник ты. Ну и Владыка с тобой, не хочешь — не говори… — Он махнул рукой и, пошатываясь, побрел по улице.

— Так, может, я тоже бешеный, — мрачно сказал Деян, глядя ему вслед. — Думаешь, нет?

Не первый раз его принимали за кого-то другого, но сейчас он задумался о том, что и сам не знает, кем теперь себя считать. Больше он не был тем, кем был раньше. Возможно, Милош и остальные в своих подозрениях подходили ближе к истине, чем ему казалось…

— VII —

Милош Сорбен играл в жизни аптекарского дома и, как следствие, в жизни Деяна немалую роль. Отставной лекарь служил ему частым собеседником, сделал эскиз для плотника, чтобы тот изготовил подходящий протез. А в час, когда будущее уже казалось ясным, именно Милошу, по злой шутке Небес, суждено было стать глашатаем новой беды.

Лейтенант Броджеб, у которого закончился отпуск по ранению, накануне уехал, но спустя несколько дней должен был вернуться — и, получив дозволение, отправиться, наконец, в Медвежье Спокоище. Деян уже мысленно попрощался с Ханрумом и его жителями, когда поздним вечером в гостиную, не сняв мокрого пальто, ввалился раскрасневшийся и задыхающийся Милош и объявил:

— Господа, худо дело… Я только от Румнера, — по-свойски назвал он городского коменданта. — Он сам меня вызвал… на нас идет мор! Косит людей тысячами.

— Ты уверен? — с неестественным спокойствием уточнил аптекарь.

— В Радее уже карантин, дороги на запад перекрыты. — Милош плюхнулся в кресло. — Ставлю месячное жалованье — у нас начнется со дня на день. А все Бергич, будь он проклят! Завезли его дикари заморскую заразу…

На всю жизнь Деян ясно запомнил это чувство: еще ничего не случилось, до ночи люди все так же мирно сидели, пили кисловатый эль, продолжали обычные разговоры — но все уже было предрешено, и каждый за столом в тот вечер сознавал это со всей ясностью.

— VIII —

Проклятий в последующие дни звучало множество, и на кого они только не были направлены: на барона и его солдат, на коменданта, на беженцев, на лекарей, на немногочисленных иноземцев, живших в Ханруме, — ходили слухи, будто бы те травят колодцы. Пока одни стремились бежать, другие пытались не допустить за городские стены заразу, но и те, и другие претерпели неудачу; несмотря на закрытые ворота, на третий день после сообщения Милоша мор пришел в город. Болезнь, не имевшую известного названия, ханрумцы между собой называли «крученой» или «трясучкой». Она начиналась несильной лихорадкой, нараставшей со временем, в поздних стадиях сопровождавшейся помутнением сознания и сильными судорогами и чаще всего оканчивавшейся смертью; выздоравливали немногие.

Сам Милош Сорбен, со свойственной ему добросовестностью искавший способ помочь больным, но не отличавшийся сильным здоровьем, вскоре слег и, недолго промучившись, скончался. Отставного лекаря похоронили со всеми положенными обрядами и почестями, но еще через десять дней тела умерших можно было увидеть прямо на улицах — погребальные команды поредели и не справлялись больше.

Всего «крученая» опустошала Ханрум сорок семь дней, окончательно отступив лишь с приходом суровых холодов и забрав жизни почти половины жителей города.

Броджеб так и не вернулся; почта больше не ходила, потому никто не знал, что с ним. Аптекарь, верный своим убеждениям, не прекратил работы и каждый день видел множество больных, но мор до поры до времени щадил его. Первыми в доме заболели пожилая кухарка и ее муж, помогавший по хозяйству; вскоре они скончались. Следующим заболевшим стал Петер — однако у него болезнь протекала легче, чем у слуг; стараниями аптекаря и Арины он, пролежав в беспамятстве два дня, пошел на поправку. Но на том удача хозяина дома закончилась.

Заразившись, аптекарь долго скрывал лихорадку: первый судорожный приступ свалил его на улице. Деян и Арина — единственная, кого, в конечном счете, болезнь обошла стороной — вместе отыскали его и довели до дома. Но большего они сделать не могли. Арина пробовала давать отцу лекарства, которыми тот лечил Петера, однако толку от них было чуть. Аптекарь умирал долго и тяжело; он был еще жив, когда Деян, проснувшись среди ночи, понял — настал его черед. Утром без страха, с каким-то брезгливым отвращением к самому себе он взял костыли и в последний раз вышел на полные смерти улицы, чтобы раздобыть каких-нибудь продуктов: запасы в аптекарском погребе, он знал, подходили к концу, а Петер был еще слаб и с трудом вставал.

Удивительно, но, несмотря ни на что, город продолжал жить: работали некоторые лавки, куда-то спешили прохожие, обходя мертвецов и зажимая носы. Почти исчезли с улиц бергичевские солдаты — говорили, в казармах уже перемерли едва ли не все, а в точности никто не знал, да и не хотел знать; еще говорили — мор отступает, но про это судить было невозможно.

У сына пекаря, сменившего за прилавком умершего отца, Деян выторговал за тройную цену мешок муки, который едва сумел дотащить до дома. Без аппетита он проглотил несколько ложек супа, сваренного накануне Ариной, и лег в постель. Его трясло от озноба.

— Теперь ты?.. — спросил Петер, избегая глядеть в его сторону.

Деян не ответил: в словах не было нужды. Выжить он не надеялся и не собирался слишком стараться.

Уже к следующему вечеру заморская «трясучка» — смешавшись, возможно, с обычной легочной простудой — крепко взялась за него и, то отступая, то возвращаясь, держала долгих тридцать дней. Судороги прекратились на десятое утро, но, когда в городе уже хоронили последних мертвецов, он все еще метался ночами в лихорадочном бреду, не помня самого себя и того, где находится. Однако смутное чувство неисполненного долга удерживало его на краю до тех пор, пока отчаянные усилия Петера и Арины сохранить его жизнь и та малая частица колдовской крови, что он, возможно, нес в себе, не изгнали болезнь прочь.

Смерть, дыхнув в лицо, опять прошла мимо.

— IX —

Когда он сумел подняться с постели и подойти к окну, во дворе уже лежали сугробы по пояс. Снег был ослепительно белым, искрился так, что резало глаза.

Во всем доме они остались втроем: Арина, он и Петер; даже часы с куклой из гостиной исчезли. До мора в пригородах не успели запасти достаточно леса, потому хорошие дрова стоили дорого, и раздобыть их было нелегко. В одну из холодных ночей, когда дом совсем выстыл, Петер порубил короб часов кухонным топориком и сжег обломки в камине; перед тем он так же сжег все большие шкафы и почти всю другую мебель.

Железные части механихма неопрятной кучей лежали в углу, и кукла вместе с ними.

«Интересно, как там Джибанд?» — отрешанно подумал Деян, первый раз увидев ее. Как встретил великан известие о смерти чародея? Нашел ли себя в новой свободной жизни — или же время для него остановилось и он стал таким же, как эта кукла с в колпаке бубенцами, нелепым и ненужным обломком прошлого?

Хотелось верить в лучшее, но не верилось.

Арина часов не жалела: она была равнодушна к вещам. Болезнь и смерть отца сделали ее взгляд еще суровее, чем раньше, но выгонять чужаков-постояльцев в зиму она не собиралась, а с Петером и вовсе поладила. Говорить друг с другом им было не о чем, но они могли часами молча сидеть рядом, иногда переглядываясь; в такие мгновения ее глаза теплели — пусть и самую чуточку.

— Тебе следовало дать мне умереть, — сказал Деян как-то вечером, когда они с Петером остались вдвоем. — Тогда ты был бы свободен ото всех обещаний.

Без тиканья часов и треска камина в гостиной было отвратительно тихо; за стеной Арина беззвучно оплакивала отца.

Петер взглянул с обидой и гневом, на мгновение превратившись из чужого угрюмого мужика в прежнего Петера Догжона; затем покачал головой:

— Ты очень изменился, Деян.

— Ты тоже, — пробормотал Деян, отвернувшись. Ему сделалось стыдно.

Петер отошел к окну и уставился на темную улицу.

— В большом мире все меняются, — с грустью в голосе произнес он. — Такое это место.

— Знаешь, я ведь любил твою сестру, — сказал Деян. Он ожидал — или хотел? — получить в ответ изумление, гнев, даже насмешку. Но Петер только кивнул:

— Знаю. Она тебя тоже. — Он помолчал. — Но я не мог позволить ей такой судьбы. Ты ведь понимаешь.

— Да, — с горечью сказал Деян. — Понимаю.

— Девчонки мои. Как они жили, какими они были, когда ты их последний раз видел? — отрывисто спросил Петер непривычно охриплым голосом. — Я пытаюсь лица припомнить — и отчего-то не могу. Никак не получается.

— У них все было хорошо, только по тебе скучали, — сказал Деян полуправду.

— Наверняка ведь врешь. — Петер глубоко вздохнул. — И ладно. Что теперь вспоминать? Кончено все.

Деян видел, как он украдкой утер тыльной стороной ладони глаза.

— Из наших, кто с тобой служил, еще остался кто живой? — спросил Деян.

— Теперь уж не могу знать. После… — Петер запнулся, очевидно, не желая поминать Кенека, — после истории меня разжаловали и в штрафники записали. Потом восстановили в другом полку, где был недобор. А потом сразу плен. Я долго у Мясника могилы копал. Некоторым из наших тоже вырыть довелось. Но кто-то, может, и служит еще. Хочется верить.

Деян кивнул:

— Хорошо, если так.

После этого разговора пропасть между ними не стала меньше, но настороженность ушла; исчезла тягостная отчужденность. Они вновь сделались товарищами — пусть и только по несчастью.

Арина, очевидно, чувствовала то же самое. Трое непохожих друг на друга, неблизких, потерянных и одиноких людей, чьи жизни были разрушены войной и последовавшим за ней мором, — волею случая и лютой зимы они надолго оказались заперты под одной крышей: им предстояло научиться уживаться друг с другом и каждому — с самим собой.

Существовала еще одна проблема: сбережения покойного аптекаря быстро таяли, и, чтобы протянуть до весны, необходимо было найти какой-никакой заработок. Без надежных бумаг задача казалась непростой. Но тут пришел на помощь один из частых прежде гостей — старый друг семьи, бывший секретарь мэра, служивший теперь в комендатуре и имевший там связи. Рабочих рук не хватало, потому при личном поручительстве бергичевские военные чиновники не слишком присматривались к документам.

— X —

Первый день весны Деян встретил в тесной комнатушке во флигеле бывшего здания мэрии, где он под диктовку составлял жалобы и писал письма за неграмотных горожан — каких, к его изумлению, в Ханруме оказалось превеликое множество, — а иногда по поручению коменданта делал списки со старых книг и документов. Пригодилась наконец данная Сумасшедшей Вильмой и Терошем Хадемом наука.

Работа была в прямом смысле пыльная — но несложная и уважаемая; и платили за нее совсем недурно.

На службе нельзя было выглядеть простаком или оборванцем, потому он сменил старую куртку аптекаря на бежевый сюртук военного кроя, натянул на сложный, сделанный по эскизу покойного Милоша протез второй сапог и наловчился ходить, вместо костыля опираясь на тяжелую трость, какими пользовались многие состоятельные горожане; носил, по городской моде, остриженную клином бороду и не выходил из дома, не повязав поверх шрама на запястье платка. Многие принимали его за отставного офицера и объясняли сильную хромоту плохо зажившим ранением в ногу: ни в том, ни в другом Деян никого, конечно, не разубеждал.

Петер записался в один из добровольческих отрядов и быстро выбился там в командиры. Он легко ладил с товарищами и с начальством, исполнял приказы без самоуправства и ненужной жестокости, не трепал попусту языком и не грабил бедняков, чем заслужил хорошую славу, хотя доходы его, как и у всех дарвенских добровольцев на баронской службе, не ограничивались одним лишь жалованьем. Арина давала уроки музыки в нескольких богатых семьях: этим она занималась и прежде, до войны. На жизнь хватало; в доме вечерами вновь стало жарко натоплено — и снова появились небольшие напольные часы, без куклы, но с маятником. Петер, которого раздражала тишина в гостиной, с первой же получки по дешевке купил их у старьевщика. Работали они скверно и постоянно то отставали, то убегали вперед, но пустое место занимали и тикали громко, а большего от них никто и не хотел.

Дни становились длиннее, солнечнее, теплее. На улицах таял снег, в город стали доходить новости и почта; важных известий, впрочем, не было, кроме того, что обе армии значительно поредели от мора и война не до сих пор не возобновилась. С тех пор как пепел Старожского князя, принудившего стороны к миру, был развеян над рекой, больше никто о нем не вспоминал — но чародейский Круг по-прежнему держал «бунт» под присмотром. Потому где-то южнее, в междуречье, барон Бергич и король Вимил вели переговоры; а о чем и зачем, комендант Ханрума знал не больше, чем любой городской нищий.

С утра и до шести часов пополудни Деян просиживал за письменным столом в комнатушке в мэрии. В кабинете аптекаря он обнаружил небольшую библиотеку; однако чтение, против ожидания, не приносило ни успокоения, ни удовлетворения. Потому все чаще вечера — а иногда и ночи — он проводил в «Пьяном карасе»: недорогом, но довольно приличном заведении, где на первом этаже в просторной комнате за обеденным залом шла игра на мелкую монету, а на втором пышногрудые девицы привечали всех, кто готов был платить. В игре ему чаще везло, чем нет: как раз хватало оплачивать визиты наверх и крепкое вино, ко вкусу которого он постепенно привык.

Под утро, после ночных загулов, обыкновенно он пешком возвращался в аптекарский дом переменить одежду и привести себя в порядок; в иные дни ходьба причиняла боль — но ему нравилось ходить и тогда: это была настоящая, правильная, его собственная боль; боль телесная — терпимая, излечимая. Надежно защищенный чарами от патрульных и грабителей, медленно он брел по темным улицам. Деревья тянули к небу пока еще голые черные ветви; дома, многие из которых после мора оказались заброшены, равнодушно смотрели мимо него окнами, не закрытыми веками ставен. Ночной Ханрум полнился призраками и тенями, и только глухой стук трости о мостовую отличал его от одной из них. Проходящие мимо патрульные слышали звук, оборачивались, но, не найдя источника, суеверно осеняли себя защитными знамениями и ускоряли шаг.

Каждый день походил на предыдущий, и каждый в отдельности был не так уж и плох. После весеннего равноденствия распутица стала подсыхать; можно было начинать собираться в дорогу — но Деян медлил: спокойная городская жизнь притупляла разум и чувства, затягивала, словно трясина. Петер праздным развлечениям не предавался, но тоже разговора об отъезде не заводил; в свободные от службы дни он занимался хозяйством — подкрашивал в аптекарском доме стены, сам мастерил неуклюжую, но крепкую мебель взамен той, что в разгаре зимы пустил на дрова.

Неизвестно, сколько бы все это еще тянулось, но в одни непогожий день в комнатушку Деяна ввалился подвыпивший молодой мужчина и, стянув грязную шапку, по-хозяйски плюхнулся на табурет.

На посетителе была повязка добровольца-патрульного: Бергичевская комендатура исправно выплачивала ему жалованье, но, как и многие ему подобные типы, родительскими деньгами обеспечившие себе когда-то офицерский чин, он без счету тратил монеты на женщин и выпивку и без зазрения совести слал письма в далекий отчий дом с просьбой выслать денег. На письме веля называть отца «любезным батюшкой», а между строк не брезгуя, по-свойски ухмыляясь незнакомому писарю, обласкать того «зажившимся старым скупердяем».

Деян записывал не вслушиваясь — наглец-патрульный был не первым таким посетителем и не последним; но когда пришла пора записывать адрес, ухо выхватило из потока невнятной речи знакомое имя.

— Трактир на Нижней улице. Хозяину, господину Лэшворту, лично в руки.

— Господину… как вы сказали?! — Деян, разом выйдя из задумчивости, поднял взгляд на патрульного. — Повторите.

— Господину Лэшворту, — раздраженно повторил тот. — Хрену старому! Но этого не пиши.

Теперь, приглядевшись как следует, Деян смог угадать в лице молодого человека знакомые черты: патрульный был так же круглолиц, как трактирщик из Нелова, имел слишком широко посаженные глаза и мясистый нос с горбинкой. Сходство было вполне очевидным.

— Господин Лэшворт и есть ваш отец? — все же уточнил Деян.

— Ну да, ежель мамка покойная не лукавила. — Патрульнуй сально ухмыльнулся.

— Мне доводилось встречать вашего отца: прежде он не получал от вас известий и не был уверен — живы ли вы, здоровы ли. — Деян взглянул в мутные от пьянства глаза патрульного, чувствуя, как кровь начинает закипать.

Трактирщик-осведомитель не нравился ему — но все же Лэшворт был человек. И, как всякий человек, нес в себе и хорошее. А этот… Этот!..

— Он ведь ничего для вас не жалел, — сказал Деян. — Даже своего доброго имени; на виселицу мог отправиться. А вам не иначе как тяжкая служба не позволяла послать весточку?

— Ну так а чего писать было, — патрульный пожал плечами, — только зряшный на почту расход, господин э-э…

— Берам Шантрум. — Деян широко улыбнулся. От гнева стучало в висках. — По прозванию «Хемриз». Слыхали о таком?

Патрульный нахмурился, пытаясь припомнить; пьяная расслабленность проступала во всей его позе. Деян привстал, перегнулся через стол и, ухватив за вихор на затылке, дважды со всей силы впечатал мужчину лицом в столешницу, прямо в исписанный лист бумаги. Затрещали зубы.

— Возвращайся домой, ты, ублюдок! — рявкнул Деян. Ярость, захлестнувшая его с головой, чуть отступила. Он оттолкнул патрульного назад: тот упал на пол, опрокинув заодно табурет. — Отцу и Мариме от меня кланяйся, если живы. Последний раз, когда я видел Неелов, город горел так, что зарево на полнеба в ночи светило.

— Что вы… что… горел?.. — непонимающе переспросил патрульный, сидя на полу и ощупывая окровавленное лицо. Он был оглушен, пьян, слишком растерян и напуган, чтобы возмущаться или оказать сопротивление; хотя начни он драться — дело наверняка решилось бы в его пользу. — Как так горел?

— Сожгли твой Нелов родной; осенью еще. Не до того отцу твому сейчас, чтоб тебя, мразь бессовестную, обеспечивать — если он вообще жив. Вон отсюда! — выкрикнул Деян, замахиваясь тростью. — Еще раз увижу …

Угроза осталась неоконченной: патрульный, двигаясь нетвердо, но резво и позабыв на полу шапку, выскочил за дверь.

Деян отложил трость, взял запачканный кровью лист бумаги и разорвал на мелкие клочки. Руки дрожали.

Он был сам порядком обескуражен и даже напуган своей вспышкой, однако не сожалел о ней. Стоило вспомнить сальную ухмылку патрульного, как его всего передергивало от омерзения; но было и что-то еще.

«Если так посмотреть, то вот чем я лучше него? — Он достал гравированную чародейскую фляжку, в которой всегда теперь носил немного хлебной водки, сделал глоток и взглянул на отполированную до зеркального блеска заднюю поверхность: та отражала лишь бледное овальное пятно. — Все мы здесь на одно лицо…»

До конца приемного времени оставался час, в коридоре, гадая о причинах подслушанной ими ссоры, стояло еще четверо посетителей, но Деян, комкано извинившись, запер комнату и вышел наружу.

Никогда прежде он еще не заканчивал так рано; пока он хромал по непривычно светлым улицам к «Пьяному карасю», солнце било ему в лицо. Уродливые туши сугробов на обочинах почти истаяли за день; в сточных канавах журчала вода. Мор проредил население Ханрума вдвое, и все же в центре города было многолюдно: одни, пешие или конные, спешили по делам, другие неспешно прогуливались, третьи, согнувшись в три погибели, просили милости у Господа и прохожих, цепляя тех протянутыми руками за полы одежды. Солнце одинаково освещало красоту и увечья, гримасы страдания и мимолетные улыбки. Набалдашник трости проскальзывал по мокрым камням мостовой. Беспризорные мальчишки у стены полуразрушенного дома затеяли игру, по очереди швыряя перочинный нож в начерченный на земле круг; от их вида что-то сжималось внутри.

С облегчением Деян нырнул в пропахший хмельными испарениями полумрак трактира, но и там ему было не по себе; даже два кувшина крепкого вина не исправили положение. Изрядно захмелев, но так и не почувствовав себя лучше, с трудом он поднялся по крутой лестнице на второй этаж.

Полноватая женщина с густо нарумяненными щеками, имени которой он не помнил — хотя пользовался ее услугами не первый раз, — затянула его в одну из спален. Половину крохотной комнаты занимала кровать, другую половину — тумба со старинным зеркалом-трельяжем. Деян вгляделся в пошедшее от времени черными пятнами стекло: с отражения смотрел незнакомый сердитый мужчина с огрубевшим от зимнего ветра и осунувшимся от пьянства и бессонных ночей лицом, полосками ранней седины в бороде и на висках и мутными, по-коровьи сонными глазами. Незнакомец внушал опаску, неприязнь — и вместе с тем какую-то брезгливую жалость; с таким типом не хотелось бы ни столкнуться на узкой улице, ни сидеть за одним столом.

Деян отшатнулся от зеркала; незнакомец отступил в глубину.

Женщина в призывно расстегнутом платье, сбитая с толку тем, что он никак не отвечает на ее ласки, отстранилась. Он, чувствуя слабость в коленях, сел на кровать; женщина осторожно присела рядом. Под румянами и белилами проступали морщины; впервые Деян заметил, что она намного старше него.

— Что, милый, на службе нелады? — произнесла она глубоким грудным голосом с какой-то материнской снисходительностью.

Деян пожал плечами.

— Ты сегодня странный. — Она вдруг улыбнулась. — Да что я говорю! Ты всегда странный. Хотела бы я знать, что ты там прячешь. — Она осторожно коснулась пальцами узла платка на запястье.

— Память, — сказал Деян.

— Память? — Она удивленно взглянула на него.

— Память, — повторил Деян. — Ты прости… за сегодня. И раньше, если что было не так, — прости; и другим скажи. Не поминайте лихом.

Последний раз он взглянул на незнакомца в зеркале, надел сюртук и взял трость. Женщина, имени которой он так и не вспомнил, безмолвно смотрела за его скорыми сборами; в ее взгляде ему чудилось понимание. Он поклонился и, не оглядываясь, вышел, перед тем оставив на тумбе трельяжа полный кошелек.

— X I —

На площади перед таверной он впервые взял двуколку и через четверть часа уже входил в дверь аптекарского дома. Петер возился в прихожей: прилаживал к стене крюк для одежды.

— Петер, я должен ехать, — сказал Деян. — Ты оставайся, если хочешь. Так будет лучше.

Тот, как будто ничуть не удивленный, покачал головой:

— Я с тобой. А если б и хотел бы — то все одно не волен… — Со слабой усмешкой на губах он бросил взгляд на дверь в гостиную. — Не думаю, чтобы Алек посчитал это хорошей идеей.

— Броджеб в городе? — изумился Деян. — И давно?

— Вернулся сегодня днем; я посылал за тобой — но тебя уже не было на службе. Проходи: он пока дома. — Петер снова занялся крюком.

Лейтенант Алек Броджеб — теперь уже капитан Алек Броджеб — большими шагами расхаживал по гостиной. За зиму он потерял глаз и сбавил в весе. Арина смотрела на двоюродного брата с любовью, он на нее — виновато.

— Какие новости в мире? — спросил у Броджеба Деян. Тот поморщился:

— Вродь как переговоры то отложат, то продолжат… Но наступления до лета не будет: это уж наверняка. Нам бы раны зализать; и у дарвенцев дела не лучше.

Он выглядел нечеловечески усталым. Новость о скором отъезде задержавшихся «друзей» явно обрадовала его, хотя благодарил за помощь сестре и присмотр за домом он их со всей возможной сердечной искренностью.

Вскоре, твердо намереный выполнить некогда данное обещание и помочь добраться до Спокоища, Броджеб, несмотря на поздний час, лично направился в комендатуру справиться насчет попутных обозов и состояния дорог. Петер, закончив в прихожей, тихо прошел к себе в комнату. Арина, сидя в сделанном его руками неказистом кресле у камина, долго смотрела на тлеющие угли.

— Все-таки вы уезжаете, — тихо сказала она.

— Да. Уезжаем. — Деян сел в единственное сохранившееся со времен аптекаря кресло. Он чувствовал, что все еще пьян. — А мне ведь страшно возвращаться, Арина. Пока я здесь, можно думать, что все не по-настоящему. Что это ошибка, что дома все хорошо; или что вовсе не было никогда никакого дома: так, сон рассветный… Зальешь с вечера глаза — с утра забудешь, что видел. Будто не было ничего. Но ведь ложь это, ложь! Все наоборот: это здесь — не по-настоящему. Я не про тебя, конечно. Просто будто бы я сам — ненастоящий… Так не может дальше продолжаться. Надо ехать.

— Раз ты говоришь так — верно, взаправду надо. Не буду отговарить. — Арина поворошила кочергой угли. — Странное дело. Столько прожили под одной крышей — а я даже не знаю, откуда вы, что оставили в прошлом. Не спрашивала. Да Петер бы и не рассказал.

— У него хорошая семья была. Дом справный, жена и дочери, сестра, бабка, — сказал Деян.

— А у тебя?

— У меня — могилы на кладбище, — он невольно усмехнулся. — И с ними-то, надо думать, ничего дурного не сделалось.

Арина взглянула с недоверием и недоумением.

— Я дал себе однажды обещание: выживу — вернусь и наведу там порядок, подправлю, что обветшало, — объяснил он. — Знахарке, что жизнь мне спасла, хоть имя на камне выбью. Мертвых должно хоронить как подобает. Обещания должно выполнять.

— Петер как-то обмолвился, что помнит тебя совсем ребенком, — задумчиво сказала Арина. — Но из вас двоих ты почему-то кажешься старше. Не из-за седины: тут другое что-то…

Деян пожал плечами; затем нерешительно спросил:

— У тебя с братом ведь будет все хорошо? Вечность назад мне казалось, вы с ним не очень ладите.

— Наша с ним вражда крепче любой дружбы. — Она едва заметно улыбнулась. — Это началось с тех самых пор, как он впервые взял меня на руки, а я как раз тогда испачкала пеленки.

Деян против воли рассмеялся.

— Побеспокойся лучше о себе и о Петере, — добавила Арина. — Надумаете вернуться — двери моего дома всегда открыты: и для него, и для тебя, Деян. Пусть мы с тобой и ладили… не всегда хорошо. Но я помню, как ты отыскал на улице моего бедного отца, как сидел с ним и со мной; и все остальное… У тебя в последнее время нехороший вид. Береги себя, ладно?

— Спасибо тебе за все; и твоему брату; и отцу. — Деян напряженно уставился в камин; ему хотелось думать, что глаза сейчас слезятся только от жара и красно-рыжих переливов разгоревшихся углей. — Я тоже помню. И буду помнить.

— Пусть дорога будет доброй, — прошептала Арина, протягивая ему платок.

«Пусть дорога будет доброй», — сказал комендант города полковник Румнер Барвев, подписывая им увольнительные.

«Пусть дорога будет доброй», — сказал на прощание капитан Алек Броджеб.

А потом они уехали.

— X II —

Броджеб правдами и неправдами нашел им место в большом торговом караване, шедшем через множество маленьких городков; за дополнительную плату и охрану караванщики охотно брались перевозить военные грузы и пассажиров. Совместный путь с двумя десятками тяжелых фургонов, то вязнувших в грязи, то ломавшихся, был долог, труден и скучен, — но, насколько возможно, безопасен. Самым существенным происшествием за все тридцать дней пути оказались дважды подбиравшиеся к костру волки, которых солдаты из охраны оба раза легко отогнали выстрелами.

Около городка Кайрак караван направился дальше на юг, к переправе, а Деян и Петер, выкупив пару лошадей, свернули на дорогу поменьше: от Кайрака до поворота на Спокоище оставалось всего-то без малого пятьдесят верст пути.

Когда поворот показался впереди — оба они узнали прогалину старой дороги сразу, хоть и видели ее нечасто, — уже начинало смеркаться, но еще возможно было разглядеть на земле комья лошадиного навоза и отпечатки сапог и колес, уходящие в лес по расчищенной тропе.

Петер спешился, тронул землю ладонью: следы в сумерках казались призрачными — но были, без сомнения, самыми настоящими. Они вели по большей части только в одном направлении и оставлены были много дней назад: сильных дождей давно не шло — глинозем схватился крепко.

— Что это значит? — резко спросил Петер, выпрямившись. — Ты можешь объяснить? Деян?

Не в силах выдавить из себя ни звука, Деян мотнул головой. Он вспомнил, как уходил из дома в «большой мир» по похожей цепочке следов, — и от подступившей к горлу дурноты едва не свалился с седла; пришлось обеими руками вцепиться в лошадиную гриву.

— Поехали дальше, и все увидим сами, — сказал он, когда самообладание вновь вернулось к нему. — Чем раньше узнаем — тем лучше.

Они углубились в лес; расчищенная дорога тянулась через него, как уродливый шрам, но путь все равно оставался непрост. Поблизости выли волки.

— Если твой конь поломает на корнях ноги или издохнет от усталости, мы окажемся в незавидном положении, — заметил Петер.

— Мы и так в незавидном положении, — мрачно сказал Деян. Наездником он за время жизни в Ханруме и пути к Кайраку сделался сносным, но, даже снова сменив трость на удобный костыль, ходоком мог считаться хорошим разве что среди одноногих. Осторожность требовала остановиться и развести огонь. Когда совсем стемнело, так и пришлось сделать.

Они расседлали лошадей; разбили лагерь.

— А помнишь, как мы… — немного обогревшись у костра, начал Петер — и замолчал с выражением беспомощности и отчаяния на лице.

— Я тоже помню, — мягко сказал Деян. — Не начинай.

Быть может, когда-то они — и Эльма, и Петерова Малуха с ними — жгли костер на этом самом месте. Но то пламя навсегда погасло: сколько ни вороши уголь воспоминаний — тепла и света было не вернуть.

Деян отхлебнул из купленного в Кайраке бурдюка крепкого яблочного сидра и привалился спиной к ели.

Он не заметил, как его сморил сон, и очнулся только от предостерегающего окрика Петера. Не разлепив толком глаз, схватился за ружье — но было уже поздно: костер окружили солдаты в потрепанной дарвенской форме.

К костру вышло пятеро, и еще кто-то наверняка скрывался в лесу. Верховодил отрядом молоденький сержант с обритой головой и круглым лицом, приземистый и широкоплечий, с огромными ручищами: ружье в них казалось тростинкой.

Петер выругался и выставил пустые руки на свет. Деян, тоже выпустив оружие, замер на месте: солдаты безотрывно смотрели на него, что не позволяло использовать чары — но возможность могла представиться позже.

— Вы кто такие? Что здесь делаете? Куда идете? По договору это нейтральная земля! — слова сыпались изо рта сержанта, как горох из дырявого мешка; силы у него явно было больше, чем ума.

— Мы… — Петер замялся, опустив взгляд на свою синюю бергичевскую униформу; от нелепости ситуации на него, человека не робкого десятка, вновь напала растерянность. — Мы местные. Были в плену. Но нас отпустили…

— У толстозадого барона столько денег, что он переводит сукно на всякий сброд? — с насмешкой перебил сержант.

— Погодите-ка! — вмешался Деян, наконец, разглядев в свете затухающего костра на рукавах дарвенцев черные повязки. — Вы сами-то кто и зачем здесь? Кому служите: гроссмейстеру ен’Гарбдаду?

Сержант взглянул на него презрительно, но все же удостоил ответом:

— Мы служим Кругу и делу мира! — выпалил он с нескрываемым бахвальством. — И Его Превосходительству Венжару ен’Гарбдаду, конечно. По его высочайшему распоряжению мы взяли эти земли под свою защиту.

— Тогда мы вам не враги, — сказал Деян. — И мы не бандиты. Нет нужды применять силу.

— Так я тебе и поверил на слово, шавка баронская, — сержант красноречиво сплюнул и ткнул в его сторону ружьем. Вряд ли оно было заряжено; но с его силищей стрелять и не требовалось. — Вяжите их!

— Мы пойдем сами, — заверил его Деян; но сержант был слишком взвинчен, чтобы с ним можно было договориться.

— Вяжите! — прикрикнул он на своих людей. — А будут ерепениться если — кинем концы через сук: нам же меньше мороки.

Неизвестно, чем кончилось бы дело, но в следующее мгновение кусты раздвинулись, и к костровищу выскочил мальчишка в распахнутом овечьем полушубке не по росту и съехавшей на лоб шапке.

— Не надо, дядь Жолыч! — выкрикнул он. — Свои! Убери ружо.

Сержант, нахмурясь, уставился на него.

— Вот те слово: нашенские это. — Мальчишка ударил себя кулаком в быстро вздымавшуюся грудь. — Здравствуй, дядь Деян! Дядь Петер…

Мальчишка стащил шапку, и потрясенный Деян узнал в нем одного из близнецов Солши Свирки.

Глава девятая

Дом

— I —

Потом они сидели все вместе у костра.

— Да я услыхал, шо чужаков выследили, ну и побег глянуть, — оправдывался мальчишка перед сержантом. — Шо тебе не так?

— А нечего под ружья суваться! — ворчал «дядь Жолыч», прикладываясь к бурдюку с сидром, который ему отдал Деян. — Вот все мамке расскажу — пущай выдерет.

— Не выдерет, — нахально заулыбался мальчишка. — Не догонит.

— А я ей подмогну! — рявкнул сержант.

Деян молча сидел на прежнем месте у ели и разглядывал мальчишку, думая о том, который же это из детей Солши. Весть о том, что и смертоубийства, и мор обошли Спокоище стороной и, кроме самых хворых, почти все орыжцы — даже бабка Шалфана — пережили зиму, совершенно оглушила его и повергла в какое-то странное оцепенение. Он хотел обрадоваться до конца, всем сердцем — но почему-то не мог. Услышанное было слишком хорошо, чтобы быть правдой; слишком невероятно. Слишком глубока и широка была черная пропасть у него внутри, чтобы заполниться вот так, разом.

Петер недоверчиво улыбался, жал солдатам руки.

— Но нам говорили, Орыжь сожгли, — обратился он к мальчишке. — Выходит, неправда?

— Отчего же: чистая правда, — закивал тот. — Сожгли по осени. Тепереча заново строимся.

— Кто строится, а кто по лесам носится, — ворчливо сказал сержант. — Ишь, бездельник!

Он попытался отвесить мальчишке затрещину, но тот ловко увернулся.

— Кто сжег? И как же вы тогда выжили? — расспрашивал Петер. — Зима лютая была.

Мальчишка ухмыльнулся с гордостью:

— Запасы мы все загодя припрятали, чай, не дураки. Потом скотину в Волковку перегнали; стариков и малых тоже тама у добрых людей разместили. А когда вороги у поворота появились — сами дома пожгли, как деда Бона колдун научил. И в подземельях спрятались: темно там — но тепло, жить можно… Так и выжили.

— В каких еще подземельях? — вытаращился Петер.

— Знамо в каких: в волшебных! — Мальчишка рассмеялся. — Да не сердись, дядь Петер: чистую правду говорю. Там еще картинки есть в рамах вот такущие, — он широко развел руками. — И ящики каменные с костями. А на полу в зале с костями камнем узоры выложены…

Замешательство слушателей явно радовало его. Но выражение лица Петера делалось все более сердитым, так что мальчишка наконец смилостивился:

— Да под развалинами же подземелья!. Колдун Беону и сеструхе твоей рассказал, как проход вниз отыскать и как сделать так, чтоб никто другой его не нашел: он сам там вродь как прятался до того, как к нам вышел. Это он научил дома пожечь, чтоб чужаки решили, что тут до них все разграбили и людей в полон угнали; и хорошую дорогу в Волковку он разломал, чтоб они не догадались дальше искать идти… Дядь Деян, а что с ним сталось?

— Умер, — заставил себя произнести Деян. — Хотя сам я не видел — незадолго мы разошлись с ним. Господин Жолыч, — обратился он к сержанту, не желая давать шевельнувшейся вдруг надежде разрастаться слишком сильно. — Вы слышали что-нибудь о том, что Старожский Голем мог выжить после битвы на высотах?

— Кто-кто? — переспросил сержант с гримасой тупого непонимания; если оно и было наигранным — то притворялся он превосходно.

— Чародей Круга, остановивший реку и обрушивший ее потом на бергичевцев, принудивший их к перемирию, — коротко объяснил Деян. — Очень давно он жил в этих местах; это в усыпальнице его замка укрывались наши люди.

— Господ чародеев много: всех не упомнишь. — Сержант пожал плечами и приложился к бурдюку.

— Так ты знал, Деян? — зло спросил Петер. — Про подземелья… что так может быть. Что есть надежда. Знал и молчал!

Деян покачал головой:

— Нет, Петер. Я слышал, что они существуют, но и только. Он мне ничего не сказал.

— Но почему? — Выражение злости на лице Петера сменилось недоумением. — Вы же вроде как с ним приятельствовали…

В лесу не было тихо: перекликивались ночные птицы и трещали сучья в костре, всхрапывала чья-то лошадь, со смаком расправлялись с припасами люди сержанта, и булькал сидр у него в глотке: бурдюк почти уже опустел; все эти мелкие шумы складывались в единый гомон — гомон незатухающей жизни. Впервые за долгое время Деян вновь слышал его — не только ушами, но всем своим существом.

— Думаю, сейчас я знаю, почему, — сказал Деян, помолчав. — Он не хотел давать надежду, которая могла не сбыться; и, кроме того, желал, чтобы я лучше понял его… понял, каково оказаться на его месте: потерявшим все, всю прежнюю жизнь, ничего не знающим о судьбе близких, одному во всем мире. Жестокое желание; но Голем и был человеком жестокой эпохи. Чуть позже он, я уверен, рассказал бы мне обо всем: но я сбежал и не дал ему такого шанса… Все дальнейшее мне поделом. Нужно было быть умнее.

Петер слушал его монолог с таким же тупым недоумением на лице, как сержант, но Деяну было все равно.

— Наверное, он был прав, пытаясь преподать мне урок, — закончил Деян. — Поздно же я это понял…

— А как дозоры выставлять, чтоб чужих солдат загодя обнаружить, нас Кен-Предатель научил, — встрял мальчишка, недовольный тем, что про него забыли. — И как от лихих людей отбиться, если тех мало; сам, когда надобность вышла, с одною рукой дрался за двоих. Правильно преподобный все время за него вступался: без него бы пропали.

— Так Кенек здесь?! — Петер стал приподниматься, сжав кулаки. Но сержант толкнул его на место:

— Здесь; а ты сиди! Он сам сознался, что дезертир. А командир приказал не трогать. Командиру оно завсегда виднее.

— Ты же слышал, Петер: он, может, и негодяй, но людей выручил. И твою семью тоже, — сказал Деян, про себя благодаря Небеса за то, что ни разу не рассказывал, как именно и зачем Кенек вернулся в Орыжь и чем обернулось его возвращение. Рано или поздно Петеру все равно предстояло обо всем узнать, но чем позже, тем лучше.

— Ладно, Господь с ним. — Петер шумно выдохнул и снова вытянул ноги к огню. — Пусть живет со своей совестью, как может.

— Как холода на убыль пошли, так нас сюда и отправили. — Сержант перешел почему-то на шепот. — Припасов два фургона и еще один с инструментом всяким в нагрузку дали. Командиры меж собой говорили — мол, личное распоряжение Его Превосходительства ен’Гарбдада. Мы тут за порядком следим и со строительством помогаем; а о приказах раздумывать да языком трепать, что и почему, — не наше дело. Вот и вы делайте, что говорят, а куда не надо без спросу не лезьте.

Петер угрюмо кивнул.

— А преподобный как, в порядке? — спросил Деян у мальчишки.

— Он всю зиму с нами под землею провел, помогал по-всякому. Только проповеди его… — Мальчишка скорчил такую кислую мину, что все засмеялись.

— Да уж, священник ваш даже покойника разговорами до смерти замучает, — проворчал сержант. — А все ж господень человек: почтение надобно иметь! — Он вновь попытался дать мальчишке подзатыльник, и опять не преуспел.

— А я слыхал, как ты сам на молениях храпел! — выкрикнул маленький наглец.

Деян, опершись спиной на ель, закрыл глаза, но тут же снова открыл их: детский страх, что все вокруг вдруг исчезнет, прошил грудь ледяной иглой.

Но ничего не исчезло, конечно.

— II —

Спать было совершенно невозможно; потому, едва начало светать, они отправились дальше: сержант выделил им, окромя мальчишки, двоих провожатых; или, вернее сказать, стражников: все же он не доверял «возвращенцам», и сложно было винить его за это.

Лес Медвежьего Спокоища, полный запахов и звуков поздней весны, казался и похожим, и не похожим на все другие места, через которые прежде пролегал их путь; был знакомым и чужим одновременно. Дубовые ветви с едва проклюнувшейся листвой низко нависали над тропой, норовя ухватить неосторожного всадника за ворот, выпирающие из земли могучие корни тянулись к копытам; потревоженные ели сердито качали иссиня-зелеными лапами. Из суеверного страха Деян запретил себе думать том, что ждет впереди; к его радости, скверная — но проезжая! — дорога оставляла мало времени для праздных раздумий.

Ехали почти весь день. Когда до Орыжи оставалось не больше версты, мальчишка Солши с веселым криком бегом рванул вперед; Петер было пустил лошадь в галоп, но один из солдат окриком остановил его:

— Нельзя, убьешься!

— Хочет малец первым новость принесть — а тебе жалко, что ль? — с добродушной ухмылкой спросил второй.

Петер, выругавшись, поехал шагом; потом и вовсе пришлось спешиться, чтобы пробраться между замаскированных ветками ловчих ям.

Вскоре слышно стало стук топоров. Деян вздрогнул: вспоминания о дороге к лагерю Венжара ен’Гарбдада ожили перед глазами. Он остановился, пытаясь унять дрожь в коленях, пропустил остальной отряд вперед и применил чары, сделавшись для всех невидимым: так он чувствовал себя немного более уверенно. С костылем по лесу идти было непросто; сперва приходилось прикладывать усилия, чтобы не отстать, — однако чем громче становился стук, тем медленнее шел Петер: его тоже одолевал страх.

Но вот уже между деревьями появился просвет, и послышались в отдалении голоса; еще два десятка шагов — и дорога вывела их на прогалину перед незасеяным полем, за которым прежде начиналась Орыжь. Сейчас на том месте виднелось только несколько срубов, половина из которых была не окончена, и горы бревен, между которыми суетились люди, пока другие, завидев процессию, выходили навстречу. Рядом с мальчишкой Солши стоял состарившийся за зиму на дюжину лет, но не утративший суровости во взгляде Беон Сторгич; из-за его спины, таща за руки мать, вынырнули дочери Петера. Солша Свирка, все такая же тучная и розовощекая, охнула и выронила корыто.

— Да что здесь происходит? Ну-ка, дайте пройти! — откуда-то издалека донесся сердитый голос Эльмы. Деян остановился: у него перехватило дыхание.

— Брат!!! — Наконец-то пробравшись вперед, Эльма застыла на миг — но в следующее мгновение бросилась Петеру навстречу. Дочери жались к нему с боков, пока он по очереди обнимал жену и сестру, тряс руку Беону.

— Петер, живой и здоровый, благодаренье Господу! — бочком протиснулся вперед Терош Хадем, за зиму порядком похудевший, что было ему только на пользу.

— Господа не видал! — со смехом отмахнулся Петер. — Если кого хотите благодарить, так лучше Деяна: не объявись он вдруг, я б до сих пор могилы Мяснику копал.

— Что?.. — Терош Хадем уставился на него, смешно приоткрыв рот. — Деяна?..

— Сам его расспрашивай, что да как, если охота. — Петер хлопнул священника по плечу. — Тебе, может, скажет.

Священник, обернувшись, растерянно зашарил взглядом по полю.

Эльма, до того поправлявшая старшей дочке Петера сбившийся шерстяной платок, обернулась и резко выпрямилась, сделала несколько шагов к лесу; ее взгляд тоже заметался по сторонам. Она совсем не изменилась за год; или только так казалось?

Деян, опомнившись, рассеял чары и пошел вперед. Он видел, как недоверие на ее лице сменяется изумлением и робкой, пока еще неуверенной радостью; как наполняются прозрачными слезами усталые серые глаза. Заторможенно, словно во сне, она шагнула ему навстречу — а через мгновение, выпустив костыль, он уже сжимал ее в объятьях; до боли, до судорог в кистях, и она отвечала ему тем же. Все сомнения и страхи, которые он носил в себе, больше не имели значения.

— Не верю, — прошептала она; слезы бежали по ее щекам. — Глазам своим не верю. Докажи. Что это ты…

Он поцеловал ее в солоноватые губы со всей нежностью, на какую только был способен. Половина Орыжи смотрела в их сторону — но сейчас его это устраивало. Беон изумленно приподнял бровь; преподобный Терош Хадем скорчил лукаво-многозначительную гримасу. Кенек Пабал, сидевший неподалеку на бревне, отвернулся. Петер потемнел лицом и шагнул было вперед — но, напоровшись на взгляд Деяна, остановился, будто наткнулся на невидимую стену.

«Только посмей: убью, — мысленно пообещал ему Деян. — Будь ты ей хоть трижды брат: убью. Только посмей».

Несколько долгих мгновений они смотрели друг на друга; затем Петер опустил взгляд и отступил назад. Со слабой усмешкой он обратился к Беону:

— Такие дела, дед: чего только не случается.

Деян пригрозил скалящемуся Терошу Хадему кулаком и крепче сжал объятия, зарывшись лицом в пахнущие хвоей волосы; за зиму в них появились первые белые нити.

— Я вернулся. И больше я тебя не оставлю, — прошептал он. — Теперь ты мне веришь, Серая?

— Нет, Цапля. Все равно не верю, — смеясь сквозь слезы, ответила она, — и он поцеловал ее снова.

— III —

Людей вокруг собиралось все больше.

— Только не уходи надолго, Серая, — прошептал Деян и неохотно выпустил ее: дальше стоять так было бы неприлично; к тому же как-никак брата она не видела на полгода дольше, чем его. Не говоря уже о том, что, несмотря на поздний час, их возвращение наверняка оторвало ее от каких-то дел…

Эльма в последний раз мимолетно коснулась губами его щеки и с улыбкой ускользнула. Ее место тотчас заняла Солша Свирка, чья радость могла поспорить по неукротимости и разрушительности с ураганом.

— Ну, хватит, хватит, тетя Со! — бормотал Деян, пытаясь устоять на ногах. — Живой я, и буду живой, если не задушите…

Подбежали дочери Петера: это испытание было немногим легче.

— С возвращением, парень! — Беон, благодушно ухмыляясь, подал ему оброненый костыль. — Расскажешь, где был, что видел? Я бы послушал.

— Что было хорошего — расскажу, — обещал Деян.

К нему по очереди подходили соседи и знакомые: обнимали, хлопали по спине, жали руку, спрашивали кто о чем; с отстраненным удивлением он подумал, что многие в самом деле рады — невзирая даже на ту настороженность, какую не могли не испытывать по его поводу.

Не для всех встреча проходило счастливо: чуть в стороне женщины окружили Петера, расспрашивая того о судьбе сыновей, мужей и братьев. Иногда он качал головой — «не знаю», — но куда чаще, склонив голову, отвечал коротко; тогда кто-то плакал, бранился, кто-то молча уходил.

И сам Деян — вопреки голосу рассудка, твердившему о том, что лучшего нельзя было и желать — не чувствовал себя по-настоящему счастливым: он будто ухватил чужой кусок пирога на чужом празднике, куда явился без спросу, воспользовавшись чужим именем и лицом. Суета вокруг оглушала.

Со всей возможной вежливостью увильнув от Солшиных расспросов, Деян протолкался через толпу и подошел к бревну, на котором сидел Кенек; позади тотчас словно бы выросла преграда. Люди остались за ней, не желая подходить ближе.

Бревно было кривое, негодящее, точно как изувеченные каблуком Големова сапога скрюченные пальцы на правой руке Кенека. Сам он со спокойным ожиданием смотрел на подошедшего Деяна снизу вверх; его худое небритое лицо, утратив лоск, приобрело какую-то благородную суровость — тем паче странную для лица предателя. Густая седина в некогда черных волосах и изрезавшие кожу тонкие морщины придавали ему печальный и усталый вид.

«Альбут тоже был негодяй: но с ним ты не гнушался хлебать из одного котла, — напомнил себе Деян. — А скольких ты сам убил за одно лишь то, что на них были надеты другого цвета тряпки?»

— Здравствуй, Кен. — Он подал Кенеку левую руку.

— Деян. — Тот крепко сжал ее; в глазах мелькнули на миг — или только показалось? — изумление и благодарность. — Не думал, что снова тебя увижу. Но рад.

— В самом деле? — спросил Деян, садясь.

— Отчего бы мне не радоваться? — Кенек кривовато усмехнулся. — Наша старая подруга не позволила меня добить: но знать она меня не желает. А твой друг-священник доводит меня нравоучениями до горячки; но теперь есть надежда, что он снова займется тобой и оставит меня в покое.

— Господь смотрит за всеми, — сурово сказал подошедший Терош Хадем. — А в этой глуши я — глаза его.

— Хорошо, что только глаза! — Деян встал, чтобы обнять священника. — Как ты? Как семья?

— С Господней помощью, не жалуемся. Жена не дура: все понимает. — Терош пригладил поредевшую бороду. — А сам чего? По-волчьи смотришь, по лисьи лыбишься: никак, выучился шутить да любезничать?

— Не без того, друг. — Деян снова сел, отложив костыль и с наслаждением вытянув ноги. — Не без того.

— Большой мир всех меняет, — заметил Кенек.

Деян не нашелся что возразить.

— IV —

С четверть часа он просидел так, глядя вокруг, слушая и наблюдая, узнавая и не узнавая родные места. Все было знакомо — но все было по-другому, иначе, чем прежде; другим стал и он сам — и вряд ли преподобный Терош находил хорошими эти перемены: но ему хватало такта помалкивать.

Затем вернулась Эльма и, остановившись чуть в стороне, жестом поманила к себе.

— Ну, показывай: куда мне теперь податься, Серая? — спросил Деян, подойдя. — Слышал, будто вы теперь внизу живете: Голем оставил наследство.

— Так и есть. — Она взяла его под свободную руку; вдвоем они медленно пошли по тропе, ведущей через поле к Сердце-горе. — Такое дело, Деян… — вновь заговорила она, когда они дошли до опушки леса. — Малой обмолвился, будто ты сказал, что Голем погиб.

Деян кивнул.

— Я никогда не говорила об этом с остальными, — буднично продолжила она, — но мне кажется, ты не прав: он жив и он здесь, Деян. Или послал кого-то вместо себя.

— Почему ты так считаешь? — после долгого молчания спросил Деян. Они по-прежнему неторопливо, с чинным спокойствием брели по тропе, но его ладонь на перекладине костыля вся взмокла. Чародей не смог бы сделать то, что сделал, без «вдовьих слез», а после зелья не имел ни единого шанса выжить; он и без того умирал. Смерть его была объявлена: своими ушами Деян слышал похоронный залп. И все же еще ночью ему тоже приходило в голову, что для Венжара ен’Гарбдада было бы слишком щедро отправить в глушь в память о бывшем друге целый отряд; как ни старался, он не мог отделаться от этой мысли…

Впереди между деревьями показалась Сердце-гора.

— Вокруг иногда что-то такое происходит… Сложно вот так просто объяснить. — Эльма досадливо поморщилась. — Иногда я будто слышу шаги, когда рядом никого нет. Или как тень какая мелькнет…Нет, Деян, я уверена: мне не кажется. Случались и страньше вещи: то яма за ночь нужного размера станет — будто земля сама собой просела; то гора щебня вдвое вырастет, то инструмент потерянный сам собой найдется. А на днях двоих наших неумех едва бревном не зашибло, когда веревка лопнула: прямо на них летело, но наземь хлопнулось рядышком, как будто оттолкнул кто.

— Повезло, — неуверенно возразил Деян.

— Может, повезло. А только офицер, который над солдатами самый старший, — когда приказы отдает, по сторонам все поглядывает. — Эльма оглянулась и сама. — Хочешь — верь, не хочешь — не верь, Деян. Но странно все это. Я однажды пыталась заговорить с ним, когда была одна: никто не ответил, но мне казалось, меня слышат… И бабушка кого-то видит иногда: но ее, правда, не поймешь.

Они вышли к развалинам; громадина Сердце-горы загораживала оранжевое закатное солнце и отбрасывала огромную тень, погружая лес в полумрак.

Деян внимательно оглядел невысокие, по колено, остатки стен — именно там, по словам мальчишек Солши, они впервые увидели «большого» и «маленького» дядьку; но сейчас на развалинах никого не было.

— Я очень хочу поверить, Серая. Но не могу, — с горечью сказал Деян. — Потому как этого не может…

И тут мленький камушек чувствительно ударил его в спину повыше лопатки.

— …быть, — произнес сзади знакомый голос. — Да, Деян?

Деян резко обернулся. Чародей сидел на большом, в два человеческих роста, булыжнике, отколовшемся когда-то от Сердце-горы.

— V —

— Я когда-то уже рассказывал тебе о разнице между несбыточным и несбывшимся, — сказал Голем. — И о том, как порой несбывшееся становится былью.

Он выглядел намного лучше, чем в последний раз, когда Деян его видел: лицо больше не имело нездорового оттенка, седая бородка была аккуратно острижена. Одет он был в черный мундир наподобие тех, что носили старшие офицеры при штабе Венжара ен’Гарбдада — но без нелепых украшений: только от плеча к груди шли три тонких золотых шнура.

— Мне сказали, ты погиб, — сказал Деян, совершенно растерявшийся.

— Слышал то же самое о тебе: даже видел имя в госпитальных списках, — сухо сказал чародей и обратился к Эльме:

— А ты молодец, девушка: раскусила меня.

— Здравствуйте, милорд. — Эльма улыбнулась чуть натянуто, как-то настороженно. — Но зачем вы прятались?

— Трусил посмотреть тебе в глаза, — с болезненно-кривой усмешкой произнес Голем. — И сказать, что твой друг, которого я обещал вернуть живым и здоровым, лежит где-то в общей могиле, которую я даже отыскать не смог. Надо думать, ему пришлось немало постараться, чтобы все это устроить… И он не стал утруждать себя тем, чтобы оставить мне хоть какое указание на то, что ему удалось уцелеть: не затем прятался. Потому до вчерашнего вечера я ни мгновения сомневался в его гибели; должен признаться, это обстоятельство скрасило мою жизнь чрезвычайно. Так что я приехал проследить здесь за всем и лично извиниться перед тобой, Эльма. Мне казалось, это будет правильно; но я никак не мог решиться.

— Я был не в себе. И не желал иметь дело с твоим приятелем ен’Гарбдадом, — пробормотал Деян; ему было неловко — но не хотелось ни сознаваться, ни извиняться.

— А со мной еще меньше: не увиливай, — отрезал Голем. — Признаться, вчера я был на тебя очень зол, Деян. Но потом поразмыслил и понял, что у тебя тоже есть веская причина на меня сердиться; и не одна.

Он наконец спрыгнул с камня и подошел; ступал он бесшумно и пружинисто, как кот.

— Так что давай забудем. Здравствуй, Деян. — Голем протянул ему руку. — С возвращением домой.

— Рад, что и ты выжил. — Деян, все еще не вполне опомнившийся, пожал ее. — Но как тебе удалось уцелеть? И кого тогда хоронили с таким шумом? А тебя объявили мертвым…

— Старожский Голем мертв, — сказал чародей. — А я жив. Так лучше всем. Кроме меня; но я был не в том состоянии, чтобы возражать.

Деян поймал его взгляд, как-то нехорошо остекленевший, — и сердце ухнуло в пятки.

— Неужели Джеб?..

— Да. Он сделал вместо меня большую часть того, что должен был сделать я, — нарочито-буднично сказал чародей. — Даже умер.

Деян забористо выругался. Язык не поворачивался попросить обо всем рассказать по порядку, но Голем угадал его желание и продолжил сам:

— Пока я пил и крушил мебель на постоялом дворе, Джеб через своего нового приятеля-барда связался с тремя небесталанными чародеями от моего имени и склонил их на свою сторону: среди молодых давно назревало недовольство бездействием Круга. Один бы я вряд ли смог надолго задержать речной поток, несмотря на «вдовьи слезы»; но Джеб и его союзники нашли меня, когда я прикидывал место для плотины, — и мы объединили усилия. Большие дела в одиночку не делаются: мудрость старинная — скверная, но верная.

— Сумасшедшая Вильма говорила так же, — сказал Деян.

— Последнее, что я помню ясно, — как выпустил тварей повертухи, — продолжил Голем. — Потом меня скрутило; дальше мрак. Я — и все остальные — были уверены, что смерть найдет меня в положенный срок: никто еще не переживал полной порции «вдовьих слез». Но юный потомок старого приятеля и его командир оказали мне услугу.

— Ян Бервен и полковник Ритшоф?

— Они, — кивнул Голем. — Ян боялся моего гнева, но настолько не желал оказаться причастным к моей смерти, что решился вылить часть зелья и разбавил водой; Ритшоф его хитрость заметил — но не стал мешать, опасаясь за жизнь своего гроссмейстера ен’Гарбдада. А я был уже слишком плох, чтобы обнаружить подмену… Джеб вместе с союзниками довел чары до конца и провел под моим именем переговоры: в нынешнее время мало кто знает, как я выглядел, а те, кто знают, помнят и то, что прежде я свободно мог говорить его устами. В обман поначалу поверили все, кроме Венжара, который меньше всего желал раскрытия. Дальше Джебу следовало бы занять мое место: однако он отказался. Я все еще дышал, и он отдал свою жизнь — вернул на место ту искру силы, которую я столетья назад вложил в него, — чтобы продлить мою… Просто рассыпался прахом. Помешать ему никто не мог. Да и не хотел: смерть Старожского Голема позволяла избежать смуты и некоторых неприятных вопросов насчет земельного наследования и места в Круге. Венжар сказал — он просил передать тебе благодарность, Деян. И пожелание жить дальше не стесняясь того, кто ты есть.

— Я буду помнить, — сказал Деян, сглотнув ком в горле.

— После объявления о моей якобы кончине все, кто был в курсе подоплеки событий, ожидали окончательного разрешения проблемы путем уже настоящей моей смерти, — сказал Голем. — Но, представь себе, Венжар не врал, когда говорил, что ждал моего возвращения и надеялся на него. Экая шутка! Понимая, что самому мне не пережить последствий продолжительного смертного сна, он когда-то поручил нескольким чародеям-медикам из числа приближенных к Кругу заняться поиском пути восстановления тела. Они кое-чего добились. Благодаря их усилиям — и щедрому дару Джеба — я жив. Даже не могу пожаловаться здоровье. Все же Венж удивительный человек: умеет преподносить сюрпризы, это у него не отнимешь.

Деян кивнул, хотя гроссмейстер ен’Гарбдад не казался ему таким уж удивительным.

— А что война? — спросил он.

— Статус Медвежьего Спокоища и прилегающих территорий пока остается спорным: пока они находятся под прямым контролем Круга, но в соответствии с намеченным договором, вероятно, вновь отойдут королевству Дарвенскому взамен на право свободного использования речных вод… Но, так или иначе, я заставлю короля Вимила довести восстановление обескровленных земель до конца: за это можешь не беспокоиться.

— Спасибо.

— Пожалуйста. — Голем криво усмехнулся. — И вот я очнулся. И что же? — Он развел руками. — Старый миропорядок триста лет назад разрушен из-за моей прихоти. Кругом лютует зима, бессмысленная бойня остановлена — но слишком поздно: на тысячу верст вокруг землю опустошила «трясучка», продолжают опустошать голод и холода; и к следующему году после вывертов с погодой хорошего урожая ждать не приходится. Джеб умер за меня, ты погиб по моему недосмотру. На счастье Венжара, я узнал про то, как он тебя отпустил и к чему это привело, еще когда был слишком слаб… Никогда я еще так сильно не жалел о том, что выжил, как в те дни. От мысли, что пора закончить это все, меня отвращало лишь то, что я не смел пустить дар Джеба по ветру вместе с его прахом. И еще одно. — Он вытащил из-за пазухи мундира сложенный лист бумаги и протянул Деяну. — Насчет письма Венжар тоже не соврал.

— Думаешь, мне стоит?.. — Деян растерянно взглянул на Голема.

— Да читай, читай вслух, — раздраженно сказал тот. — Ничего там секретного нет. Это последнее письмо моей жены ко мне, — пояснил он Эльме. — Друг сохранил его для меня.

Деян вгляделся в выведенные мелким красивым почерком строки. Вначале шли слова сожаления и благодарности, которые он все же не посчитал возможным зачитывать. Письмо было коротким.

— «Теряюсь, что еще уместно сказать, — прочел Деян вслух начало второго и последнего абзаца. — Милорд Ригич! Желала бы я родиться в иное время и встретиться с Вами иначе: но это не то желание, которому суждено сбыться. Моя жизнь коротка, тогда как Ваша, верю, будет долгой. Быть может, в час, когда Вы откроете глаза, даже кости мои рассыплются в пыль: потому выслушайте мою последнюю к Вам просьбу. Мир, ради благополучия которого Вами и Вашими сподвижниками — к которым, надеюсь, вправе сейчас отнести и себя — было положено столько сил, настигли дурные перемены. Зная Вас, не могу усомниться: из множества охотников поставить произошедшее Вам в вину Вы сами же будете первым. Но прошу Вас: оставьте ненужные и ложные сожаления! Умерьте вашу гордость и прислушайтесь к разуму. Никакие Ваши старания не предотвратили бы катастрофы: Вы лишь стали бы одной из множества ее жертв — напрасных жертв. Каким он будет — тот мир, в котором вы откроете глаза? — не могу знать, но и в нем, без сомнения, найдется применение Вашим талантам; так не отказывайте ему в Вашей любви и защите. Оставьте прошлое пожелтевшим страницам летописей. Живите и будьте счастливы!

С почтением и надеждой,

Р. Р.»

— Радмила была уверена, что я не оставлю без внимания ее просьбу, — сказал Голем, забирая письмо и пряча за пазуху. — Она не ошиблась: я не смею… Венжар замечательно справляется с политикой без меня, так что я воспользовался возможностью и сделал крюк, чтобы попасть сюда. Но раз дела здесь завершены — по счастью, иным путем, чем я предполагал, — мне пора возвращаться.

— Куда ты теперь? — нерешительно спросил Деян. Ему не хотелось, чтобы все заканчивалось вот так, однако он не знал, что сказать еще. — И что собираешься делать?

— Сначала к барону: буду убеждать его взглянуть на вещи здраво и удовлетвориться теми привилегиями и льготами, что король готов предложить. После будет собрание сначала Малого, а затем Большого Круга, на котором объявят о моем очередном «воскрешении» и утвердят мирный договор. А как покончим со всем этим — видно будет.

— Ясно, — сказал Деян. — Ясно…

— Не знаю, выйдет ли из этого хоть для кого какой-нибудь прок: может, и нет. — Голем пожал плечами. — Но в мире на всех хватит работы: тут Радмила права. Ну, прощай! Береги себя, Деян; и ты, Эльма. Рад был свидеться. Может, не в последний раз.

Он развернулся, чтобы уйти.

— Удачи тебе, — сказал Деян ему в спину.

Чародей пружинистой походкой уходил прочь по тропе; его одинокая фигура в черном мундире среди густых лесных теней уже была едва видна.

— Милорд! — Эльма вдруг сорвалась с места и поспешила его догнать. — Постойте.

— Да? — Он взглянул на нее с удивлением.

— Спасибо вам. За все. — Она обняла его и коснулась губами небритой щеки. — Будьте осторожны, милорд Ригич. Хорошо?

— Ну, девушка, не вгоняй меня в краску! — Голем бережно сжал ее плечи. — И запомни: для тебя я никакой не «милорд».

— Но…

— Эльма, из небезразличных мне людей только жена никогда не обращалась ко мне по имени, — мягко перебил он, — и тем огорчала меня. Не надо следовать ее примеру.

— Как скажете, мил… Рибен, — с запинкой выговорила Эльма.

Деян подошел и, повинуясь порыву, крепко обнял их обоих.

В груди разливалась щемяще-теплая радость — или, может быть, даже счастье; от нее перехватывало дыхание. Теперь, в это мгновение, он наконец-то почувствовал, что все хорошо. Намного лучше, чем можно было представить; лучше, чем раньше.

— Бен! Сейчас у меня нет дома, в который можно было бы тебя пригласить и усадить за стол, — сказал Деян, когда снова смог говорить. — Но когда-нибудь он будет построен, а мой дом — твой дом: всегда.

— Наш дом, — поправила Эльма, заставив теперь уже Деяна покраснеть.

Голем рассмеялся:

— Спасибо, девушка! Деян, я твой должник, — а я не люблю быть должным. Внизу, в камере-кабинете у галереи, есть сундук. Ты сможешь его открыть: в нем — мои старые книги, по которым я когда-то учился. Можешь продать их: они по нынешним временам стоят целое состояние.

— Спасибо, но… — начал Деян.

— Мне они не нужны, — перебил Голем. — Можешь продать — или можешь прочесть их сам, — с лукавой улыбкой добавил он. — А если когда-нибудь надумаете отправиться в «большой мир» — найдите меня: я буду рад. И охотно отыщу какое-нибудь занятие, которое придется тебе по вкусу, Деян. Ну, мне пора. Бывай!

Он отступил назад и исчез — как будто его и не было.

— Эй… — растерянно окликнула Эльма, оглядываясь.

— Кажется, ты почти заставила его прослезиться. — Деян обнял ее за плечо. Лес вокруг казался необычно уютным. — А он не любит долгих прощаний.

— Понятно. — Эльма улыбнулась. — Что за книги?

— Что-то про чародейство, наверное.

— Будешь смотреть?

— Буду, — с неожиданной для себя уверенностью сказал Деян. — Но не прямо сейчас.

Ему не хотелось спускаться из живого, дышащего леса в темное и душное подземелье: чудеса могли подождать до ночи.

— Есть еще одно дело, — сказал он, глядя на растущие между камней веснянки — хрупкого, даже робкого вида, но невероятно стойкие бело-голубые цветы — Сходишь со мной, Серая?

— VI —

К кладбищу они подошли с двумя букетами: большим — сразу и отцу с матерью, и братьям, чьи могилы остались где-то за сотни верст, — и чуть поменьше: к неприметному надгробью старой знахарки.

Последние лучи закатного солнца освещали могилы.

— Я дал зарок: сразу, как вернусь, выбью на камне имя, — объяснил Деян, кладя букет. — Голем сказал, «Вильма» — это что-то вроде присловья: «Пусть боги смотрят в другую сторону». Или как-то так. Ничего, в общем, плохого. Сейчас по темноте каменотеса из меня не выйдет: так хоть цветы…

— Тебе и не нужно ничего делать: присмотрись-ка получше, — странным голосом сказала Эльма.

Деян прищурился, пытаясь разглядеть надгробие лучше: время, проведенное в ханрумской мэрии за письменным столом, порядком подпортило его зрение, поэтому он совсем не сразу рассмотрел две длинных ровных надписи, идущие наискось через камень.

Мария Владилена Дваржич-Ригич

«Вильма»

— Похоже, Рибен хотел закончить твои дела, — сказала Эльма. — Но откуда ему знать имя?

— Она дочь его жены, Радмилы, от второго мужа. — Деян выпрямился. С надписью камень смотрелся куда лучше. — Мне тоже об этом подумалось, еще в госпитале… Иначе колдовство бы не сработало.

— Колдовство? — непонимающе нахмурилась Эльма.

— Мы с Големом родня, совсем дальняя, но, если судить по лицу, я много от его деда, моего пра-пращура, перенял, — объяснил Деян. — А в прошлом сам Голем передал жене часть своей духовной крови, когда та была ужа беременна… Таким образом, мы с Вильмой тоже получаемся как будто родственники: потому она и смогла спасти мне жизнь, когда меня искалечило, а иначе бы ничего не вышло, поскольку по обычной-то крови мы с ней чужие… Дед Големов тут ни причем, поскольку Вильма в Орыжи пришлая. И, значит, кем-то, кроме как дочерью Радмилы, она вряд ли могла быть… Хотя наверняка теперь уже не узнать. Наверное, Голем рассуждал похожим образом. Или, может быть, ему просто нравится так думать?

— Внизу, в кабинете, есть семейный портрет, — задумчиво сказала Эльма. — Его жена была очень красивой женщиной. Наверное, он сильно любил ее.

— Да, — согласился Деян. — Очень любил.

— VII —

Уже в темноте они вернулись к Сердце-горе и по неприметной зачарованной лестнице, начинавшейся прямо среди развалин, спустились вниз. Обжитая орыжцами часть подземелий больше напоминала богатые волковские погреба, чем казематы древнего замка; но другая половина пахла каменной пылью и сказкой, и черные тени прошлого, таясь в неосвещенных углах, тянули к нежданным гостям свои бесплотные руки. Угрожающе и просительно, выжидающе и приветственно, приглашая услышать, увидеть, объять, стать частью сбывшейся — но законченой ли? — старой легенды…

В галерее рядом с усыпальницей оказалось больше десятка портретов; наверняка Деян смог узнать лишь Джеба с непривычно ироничным выражением лица и Венжара ен’Гарбдада — почему-то верхом на лошади. Но легко было предположить, что щуплый старик с проницательными глазами — председатель Марфус Дваржич, лысый толстяк в мундире — Влад Бервен; немного обрюзгший человек с мечом в руках у фамильного герба — отец Голема. А рядом, в простой раме, до странного похожий лицом на самого Деяна офицер в зеленом с золотом мундире — дед, князь Микел Ригич. И красивый мужчина в роскошных одеждах на фоне высоких башен далекого города — император Радислав, великий правитель и великий преступник, чье честолюбие стало причиной стольких несчастий.

— Деян, ты уверен, что хочешь остаться в Орыжи? — спросила Эльма, пока они ходили около картин.

Джибанд — Джеб Ригич — с портрета как будто следил за ними лукавым взглядом.

«Вот каковы настоящие Герои, — подумал Деян. — О них не слагают легенд; но в нужный момент они берут судьбу под узцы — и делают то, что нужно. А сами остаются в тени истории: такова их воля. Но не серчай, Джеб: тебе Рибен не даст кануть в забвение. Потому как Голем — вы, двое; так правильно, и против этого не попишешь…»

— Подумай еще, — сказала Эльма. — Все же большой мир…

Говорила она с нарочитым спокойствием; в глазах притаилась тревога.

— Я долго ехал сюда, и наконец я здесь. — Деян поцеловал ее. — Да: сейчас я уверен. А потом… Потом будет потом. Как ты сказала когда-то, мы свободные люди; так что захотим или надо будет — уедем. Вместе.

Теперь — он ясно вдруг почувствовал — у него был выбор. И сознавать это было замечательно.

Конец.

Екатерина Годвер aka Ink Visitor.

2015–2017 г.г.

Ред. июнь 2018 г.

Content

Екатерина Годвер
Алракцитовое сердце
Том II

Глава первая Братство раскаявшихся

Глава вторая Ночь

Глава третья Трое

Глава четвертая Что однажды записано

Глава пятая Гроссмейстер

Глава шестая Война

Глава седьмая Меченые роком

Глава восьмая Путь

Глава девятая Дом