Екатерина Годвер

Закон шагов

Книга первая

Пролог

Пятнадцать лет назад

Свеча на столе трещала, плевалась искрами, то норовя погаснуть, то вновь вскидывая белесый язычок пламени к потолку. Винить в том следовало испорченный фитиль, но магистр Зах Орто готов был поклясться — всему причиной напряжение, душным облаком висевшее в воздухе кабинета.

— Ты ошибаешься, Зах. Книга не может лгать! — Человек за столом, хозяин кабинета, поднял голову. Его взгляд, где беспокойство смешалось с решимостью, уважение и привязанность — с недоумением и обидой, встретился со взглядом магистра Орто.

— Твоя правда, Уво: книги не лгут. Лгут те, кто их пишет. — Магистр Орто заставил себя улыбнуться. Уво Далт, смотритель Валканской резиденции Ордена, был его соратником и другом.

Был, до настоящего момента.

Зах Орто чувствовал, понимал это со всей ясностью, и все же не мог заставить себя отказаться от разговора. Между «понять» и «поверить» всегда, во всем существовала огромная разница.

— Уво! Просмотри хотя бы Первую Песнь. Даже в ней многое сказано иначе. — Магистр вытащил из-за пазухи сверток с рукописью и протянул смотрителю Далту. — Это копия с одного из старейших изданий Книги шагов. Со староирдакийского переводил Стефан Арджанский.

Губы Уво Далта растянулись в саркастической ухмылке:

— И ты что-то говорил о лжи!

Белого жреца Стефана с далекого острова Ардж восторженная молодежь почтительно называла «Арджанским волшебником», тогда как люди постарше за глаза и в глаза величали Лжецом; но меньше всего сейчас магистру Орто хотелось обсуждать достославного старого — нестареющего — жреца.

— Кого — как, а тебя уже двадцать лет как прозвали Занудой, друг. — Магистр Орто снова натянуто улыбнулся. — Просто прочитай. Или ты боишься заронить в разум зерно сомнений?

Смотритель, чуть поколебавшись, все же взял рукопись и развернул.

Теперь он больше напоминал корпящего над учебой послушника, чем влиятельнейшего человека на сто шаговых миль вокруг: щербатое лицо выражало сосредоточенность, нос угрожающе нависал над бумагой, будто Уво Далт вознамерился вместе с книжной пылью вытянуть из текста самую суть. Почти как в юности…

Магистр Зах Орто отвернулся.

В кабинете было немногим светлее, чем на улице: Традиции требовали от смотрителя использовать для освещения обычный огонь вместо искусства хьорхи, а Уво Далт даже в молодости отличался бережливостью, потому массивные лампы на стенах пустовали.

Шуршала бумага, трещала на витом подсвечнике тонкая свеча…

* * *

Смотритель Уво Далт прищурился, вглядываясь в мелкие косые строки. Почерк у Стефана-Лжеца, «Арджанского волшебника», был отвратительнее его характера и манер. Но кое-как слова разобрать удавалось:

I.

Высоко

Над твердью и водой чертоги

Господина Солнцеликого Абхи.

Нет под небом места,

Неподвластного

Воле его.

От начала времен

И до конца времен

Будет так.

В современном, отпечатанном специально для служителей Ордена издании Книги, отрывки Песен из которой Далт раз в десять дней зачитывал на церемонии в главном святилище резеденции, первая строфа начиналась иначе. С сотворения мира:

«Направил Солцеликий взгляд / В Бездну первоначалья, /И возникло из света его/ Время, а из времени /— Все сущее».

Книга Шагов была много большим, чем просто собранием священных текстов. Она не просто рассказывала историю мира и людей, но утверждала законы, по которым люди рождались, жили и умирали; законы, раз и навсегда разделившие людей на оседлых и бродяг, вынудившие расплачиваться свободой за силу и безопасность.

— Где, говоришь, ты взял эту рукопись, Зах? — Уво Далт исподлобья взглянул на магистра.

— Одолжил в нашей главной читальне, когда ездил в центр, — сухо откликнулся магистр Орто. — Ирдакийский подлинник по-прежнему там, где в конце рукописи указал Стефан: в пятом отделении. Доступен любому, как и перевод. Только никому нынче это не надо. Мы давно уже не служим ни Солнцеликому, ни людям: одной лишь орденской казне.

Смотритель Далт поморщился.

Все в сутулой фигуре магистра Орто говорило о том, что соображения рациональности и целесообразности — и, в частности, соображения Уво Далта — интересуют его только в той мере, в какой совпадают с его собственными.

Смотритель склонился над бумагой. Там, где тексты расходились особенно сильно, чернели пометки, сделанные убористым почерком магистра.

«Это еще зачем, Зах? — Смотритель Далт, подавив вздох сожаления, вновь исподлобья взглянул на магистра. — Любой служитель помнит начало Книги наизусть. Значит, ты показывал рукопись кому-то постороннему?»

Не вчитываясь, он перелистнул страницу:

V.

И повелел Солнцеликий:

— Отныне,

— От рождения и до смерти —

— Не быть больше человеку наедине

— С тенью своей.

VI.

Встал за спиной у каждого

Спутник незримый —

Вторая тень, астши. (З.О.: в подлиннике двойной символ Аст-Ши)

Принесли астши в мир

Порядок новый

И жизнь иную.

Считалось, что общеупотребительное «астши» — искаженное староирдакийское «ард сатэ шин», «невидимка, преследующий людей». Но переписчик текста в далеком прошлом в этом сомневался; или же слово когда-то имело другое значение.

Или же — как хотелось бы думать Уво Далту — все это было не более чем очередной мистификацией, дурацкой шуткой Стефана Арджанского, которому прозвание Лжеца шло куда больше всех прочих.

Нестареющий жрец любовью к нелепым выходкам славился: надо думать, нормальные развлечения за полтора века ему опостылели. Уво Далт видел его вблизи лишь несколько раз — но ясно помнил смешинку в янтарно-желтых глазах Лжеца, когда тот заговаривал о Книге.

— Два вопроса, Зах, друг мой. Первый: где тот великий обман и то вопиющее невежество, на которые ты намекал? — Уво Далт отложил рукопись на край стола. — Да, тексты немного различаются, но, учитывая, так скажем, почтенный возраст Книги, это не удивительно… Второй: с чего вдруг тебе — или кому-то еще? — пришло в голову раздумывать об идеях Стефана всерьез?

Насчет «немного» он немного лукавил: хватало и существенных различий, могущих послужить пищей для беспокойного ума вроде такого, каким обладал магистр Зах Орто.

Магистр не ответил; только сокрушенно покачал головой:

— И это все, что тебя интересует, Уво?

— Отвечай, Зах.

— Стефан — белый жрец; и он на столетие старше нас с тобой, Уво: это ли не причина к нему прислушаться?

— Да хоть бы на тысячу! — Уво Далт хлопнул ладонью по столу. — Он шут той породы, что сам не отличает правду от вымысла. На всех островах нет такого белого жреца, за чьи слова было бы не жаль серебряной монеты; а Стефан с Арджа — худший из жрецов. Это…

Он осекся: из кустов шиповника под окном донесся подозрительный шорох.

Магистр Орто с необычайным проворством метнулся к окну, но, будто споткнувшись на ровном месте, полетел на пол, опрокинув заодно декоративный столик со стоявшей на нем вазой и окончательно перегородив проход.

Когда брань и грохот утихли, и смотритель Далт все-таки сумел выглянуть наружу — под окном, разумеется, уже никого не было.

— Господин смотритель! У вас все в порядке?! Господин! — привлеченный шумом, в дверь кабинета забарабанил дежурный.

— Незачем так кричать. — Уво Далт отодвинул засов и укоризненно взглянул на перепуганного мальчишку-послушника. — Приберись тут. — Он указал на разгром, посреди которого магистр Орто потирал ушибленный локоть.

Воняло несвежей водой: ваза, конечно, разбилась, и, — смотритель недобро прищурился — поделом магистру Орто, если разбилась она об его голову.

«Ты ведь это специально, Зах: опять прикрываешь Иргиса и его дружков, вместо того, чтобы задать им трепку…» — Уво Далт переступил осколки и вернулся в кресло.

Когда мальчишка закончил наводить порядок и вышел вон, магистр Орто с деланным сожалением потупил взгляд:

— Прости за учиненный беспорядок. Старею…

— Ты уж точно не Стефан! — Уво Далт криво усмехнулся. — А если вытащишь мусор из-за шиворота, станешь похож на него еще меньше.

Магистр выругался и отцепил от воротника увядший цветок.

В кабинете после «происшествия» стало непривычно светло и даже как будто уютнее: бестолковый мальчишка, чтобы вымести осколки, принес из коридора трехсвечную лампу и забыл на столе. Уво Далт не одобрял напрасных расходов, но сейчас свет немного поднял настроение. Смотрителю совсем не хотелось ссориться со старым другом; вовсе не хотелось.

— Послушай, Зах! Давай начистоту, — начал он. — Мне не нравится твой интерес к альтернативным трактовкам Книги, кто бы их ни выдумывал. Я и сам замечал … э…. некоторые странности. Но вот что я тебя скажу. Подумай головой — кому будет лучше, если люди начнут сомневаться в каждом слове, в каждой букве? Нынешний порядок держится на вере, и держится крепко.

— Выжившие ирдакийцы с тобой не согласятся, — сказал магистр Орто.

Уво Далт выругался про себя: с некоторых пор разрушенный стихией — или чем-то большим, чем стихия? — остров служил аргументом едва ли не в каждом споре.

— Остров Ирдакий — это остров Ирдакий, Зах, — сдерживая раздражение, сказал смотритель Далт. — А наш остров Шин — это остров Шин. И люди здесь до сих пор живут в мире.

— О котором почти ничего не знают! Ты спрашивал о невежестве — вот оно, невежество! — Магистр Орто, возбужденно жестикулируя, зашагал по кабинету из угла в угол. — Не боишься, что видимость благополучия может закончиться в любой момент? Струпянка, лисья лихорадка, какая напасть придет следующей?! Что, если земли рудокопов постигнет судьба Ирдакия — каково нам будет возделывать землю без хорошего металла? — Магистр резко остановился и вперил в смотрителя недобрый взгляд. — А если Катастрофа повторится здесь, на Шине?!

Уво Далта передернуло:

«Не шути таким, идиот!»

Пять лет назад на Ирдакие будто сошла с ума сама земля; огонь, пепел и огромные волны изуродовали поверхность острова, стерли с нее людские города. Повторения Катастрофы боялись все: служители Солнцеликого и лорды, бродяги и оседлые, на Шине и на Ардже… Быть может, даже двуглавым рудокопам с Рааги она являлась в кошмарах — если эти чудища могли видеть сны.

— Я страшусь повторения Катастрофы, Зах, — неохотно признал Уво Далт. — Как и все. Но не собираюсь из-за этого заниматься ерундой. Не нужно лезть, куда не следует. Так ты ничего не….

— Этот ответ написан у тебя на лице, Уво, — перебил магистр Орто; в его голосе смотрителю послышалась неподдельная горечь. — Как у всех. «Не лезть, куда не следует»: осталось только прибить этот девиз над воротами каждой резиденции Ордена! Вы возвели себе трон из лжи и недомолвок и поклоняетесь идолу. У Солнцеликого бесконечное терпение, раз он до сих пор сносит подобное.

— Вы возвели?.. — нахмурился смотритель Далт. — Думай, что говоришь, Зах. Мы здесь делаем одно дело, и разногласия не должны…

— Я собираюсь оставить Орден, — снова перебил магистр.

«Что?!» — Ошеломленный Уво Далт уставился на него во все глаза.

— Раз я не могу убедить даже тебя — кого-то другого бесполезно даже и пытаться. — Зах Орто говорил блекло и монотонно, будто начитывал заученную проповедь. — Обманывайте себя и других, коли вам так угодно… Я не так хорош, чтоб искать ответы в одиночку. Пусть этим занимаются белые жрецы, да хоть тот же Стефан. Что бы я ни делал здесь, Уво — хорошо, если все остается по-прежнему, а не становится хуже. Я больше не могу! Хватит с меня. Отработаю положенный срок и подам прошение об отставке, вернусь в Валкан, женюсь. Помирюсь с братом. Доживу в собственных стенах, сколько отмерено судьбой.

«Ах ты!..» — Смотритель стиснул края столешницы, так, что побелели пальцы.

Зах Орто ездил в столицу не за рукописью — треклятой рукописью тряклятого жреца! — а за назначением на новую должность; на хорошую должность, которая пришлась бы по вкусу и самому Далту — однако кто-то наверху рассудил иначе и оставил его здесь, в Валкане. Зато Зах Орто, намеренный все бросить, показался этому «кому-то» подходящим человеком.

«Женится, доживет!» — Смотритель заскрипел зубами. Он, Уво Далт, может, и был трусом, прячущимся за традициями и правилами — и все же трусом куда меньшим, чем Зах, способный разве что языком трепать о своих сомнениях. Даже приснопамятный Арджанский Лжец — и тот был достоин большего уважения: в конечном счете, жрец больше века в одиночку рыл землю и марал бумагу в поисках неизвестно чего, не жалуясь на непонимание и бессилие. И ему хватало ума не кричать о своих находках и фантазиях на каждом углу, подрывая веру и разрушая то, что не должно было быть разрушено. Так, рассказывал сказки от случая к случаю…

Тогда как Заху мечталось обо всем и сразу.

Уво Далту до зуда в кистях хотелось его ударить; но, вспыльчивый в мелочах, смотритель умел справляться с собой. Поэтому вслух сказал только:

— Что ж, Зах. Учитывая твои заслуги перед Орденом — думаю, тебе позволят уйти, если таково твое решение.

— Я на это надеюсь, — кивнул пока-еще-магистр Зах Орто.

— Тогда, будь добр, начни с малого. — Уво Далт откинулся на спинку кресла. — Уйди из моего кабинета.

Магистр вежливо поклонился и вышел.

— Чтоб ты подавился своей «мирной жизнью»! — выкрикнул смотритель Далт в захлопнутую бывшим другом дверь; его с головой захлестнула бессильная злость и обида. — Своими треклятыми вопросами. Да чтоб ты сдох, проклятый болван!

Ответом была звонкая, бьющая по ушам тишина.

Смотритель затушил лишние свечи и, взяв себя в руки, попытался вернуться к обычным делам. Но мысли путались. Память безжалостно возвращала его назад, в их общую с Захом Орто юность, во времена понятные и — как казалось теперь — счастливые; взгляд то и дело соскальзывал на позабытую магистром рукопись.

Как бы ни хотелось Уво Далту твердо верить в Книгу, он не мог не понимать: в аргументах искателей «скрытой правды» был некоторый смысл, смысл тревожный и угрожающий. Но в том, чтобы, несмотря ни на что, строго придерживаться существующей доктрины — смысла было никак не меньше…

* * *

Сорокадвухлетний магистр ордена пламени Зах Орто брел по размокшей от дождей тропинке. В вечерних шорохах ему слышался смех бывшего товарища, трескучий, как испорченная свеча. В Валкане шутили, что проще отыскать Пятый остров, чем переубедить смотрителя Далта, если тот что-то вбил в себе в голову — и были правы; но всегда находились те, кто, вопреки разуму, пытались совершить невозможное — и терпели неудачу…

Четыре острова поднималось из вод безбрежного океана. Ардж, разрушенный теперь Ирдакий и родной для магистра Орто остров Шин принадлежали людям; Раага, таинственная железная земля — рудокопам, странным существам, чье сходство с людьми придавало их облику еще больше уродства. А Пятого острова не было на свете, как не было свободной от Закона земли.

На заре времен — так учила Книга, современная Книга — человечество было едино. Мир был хорош и прост. Но волею Господина Солнцеликого Абхи однажды стало иначе. Как время разделилось на ночь и день, так и жизнь людская разделилась надвое; в мир пришли незримые и непостижимые астши, «вторые тени», и принесли с собой то, что невежественные люди сперва посчитали чудесами. Хьорхи, живая и своенравная сила, и была чудом, но искусство управления им всегда оставалось наукой, строгой и непростой. Хьорхи шло от союза человека и астши — а союз этот существовал в согласии с законом, названным людьми «Законом шагов». Как гласила Седьмая Песнь Книги в современной трактовке:

VII

Всякому, кто стены выберет и

Кров домашний —

Позволят астши путь открыть Непостижимому,

Но не дадут дом оставить

Позади

Больше, чем на трижды десять тысяч

Шагов.

Всякому, кто дорогу выберет —

Помогут до конца ее пройти и

Не дадут отступиться,

Не позволят под кровом провести

Дольше трех

Ночей.

Закон шагов навсегда разделил людей на «оседлых» и «бродяг»; Орден, объединявший сильнейших, хранил и приумножал знания, нес службу во славу Господина Солнцеликого Абхи и по воле защищал тех, кто нуждался в защите.

Гримуары основателей Ордена разъясняли, что астши — словно саженцы, пускающие корни: прирастают к человеческим жилищам, и с течением времени связь эта становится крепче связи между астши и человеком; уже спустя три ночи способен ее разрушить был лишь такой огонь, что уничтожит и стены. Или — но этот метод годился лишь для тех, кто был силен и правильно обучен — особый, многие века хранимый Орденом, ритуал отделения астши от стен.

А неосторожный человек, который без должной подготовки покидал обжитый дом и удалялся от него дальше, чем на пятнадцать шаговых миль, утрачивал со своим астши связь — и погибал на месте…

Бродяги — те, кто выбирал дорогу — дорого платили за свободу: хьорхи их было слабо и беспомощно, многие вовсе не могли пробудить его к жизни; даже хьорхи адептов Ордена в дороге значительно слабело. Тогда как прочно связанные с домашними стенами астши многократно приумножали силу оседлых: запертые Законом в городах и деревнях, они могли творить невероятные вещи.

Особняком стояли те, кого за выцветшую до меловой белизны кожу и волосы называли белыми жрецами: люди, получившие огромную силу через окончательное слияние с астши — и на том, по мнению многих, утратившие право называться людьми.

Жрецов не связывал Закон, а силы их чрезвычайно разнились между собой; но неизменно были велики. С течением времени белые жрецы овладевали своими способностями одним лишь им известными способами. А послушников в Ордене опытные адепты учили проводить ритуал отделения и управлять хьорхи; чтить старших, Книгу и орденский устав. Магистр-наставник Зах Орто и учил — до недавнего времени…

Промозглый ночной мрак, окутавший Валканскую резиденцию Ордена, прокрадывался под плащ. В городах, где вечерами распускались огненные цветы хьорхи на уличных фонарях и поднимались в небо рыбы осветительных аэростатов, магистр Орто теперь ощущал себя куда уютнее, чем в Ордене или на дороге; а раньше — раньше было наоборот.

«Солнцеликий, как же я устал…» — Он вздохнул. Все вышло так, как он и предполагал. Действительно ли он пытался убедить Уво? Или же искал лишний повод все бросить?

Из темноты выступили очертания исполинской статуи у фонтана, потому он повернул налево, к амбару: мысль о том, что придется проходить мимо памятника, сейчас почему-то внушала особенное отвращение. Вытесанный из камня двуглавый рудокоп, скалящийся обоими ртами, у многих вызывал желание расколотить его вторым давним подарком железодобытчиков с Рааги — хорошей, добротной кувалдой; одному Солнцеликому было ведомо, почему за те столетия, что статуя «украшала» главную улицу в Валканской резиденции, никто этого не сделал.

«Тебя это уже не касается. Не касается!» — Магистр Орто ускорил шаг, будто бы статуя могла слезть с постамента и погнаться за ним.

«Чтобы понять мир, нужно полюбить его» — год назад обронила Джара-«Поводырь» Баред, когда они случайно столкнулись в книгохранилище. Ирдакийская девчонка, которой не исполнилось еще двух десятков лет, но чьи глаза видели больше, чем способен выдержать рассудок; потомственная белая жрица с разрушенного острова — и единственная, кто смог близко сойтись с живым воплощением беспорядка, старейшим белым жрецом и старейшим человеческим существом в мире, Стефаном с Арджа по прозвищу Лжец.

«Нужно полюбить…» Слова, глупые и бесполезные слова! Джара-Поводырь, видевшая своими глазами, ощущавшая обостренными чувствами жрицы десятки и сотни тысяч смертей на родине, а на Шине за свою жестокость заслужившая, пусть и отложенный милостью суда, смертный приговор — должна была понимать это лучше других. Как и Стефан, почти два столетия со стороны наблюдавший за смертельным потоком времени.

Что на самом деле связывало двоих жрецов, какие они преследовали цели? По слухам, вскоре после того, как Стефан Арджанский впервые прибыл на Шин, Предстоятель Ордена несколько часов беседовал с ним за закрытыми дверьми. Никто не знал в точности, о чем. Но все, кто был в приемной, слышали громогласное: «Лжец!», — из уст Предстоятеля, человека справедливого и спокойного…

Магистр Зах Орто не слишком винил себя за то, что чем дальше, тем больше поддается сомнениям; и он не находил для себя причин любить то, что видел вокруг. Любил ли свой недобрый и нелепый мир Уво Далт, считал ли он мудрым Закон? Возможно; но в это не верилось. А Заху в последние годы опостылело все: от мощеных дорог Центра до скользких тропок Валканской резиденции. Быть может, дело было в возрасте; просто-напросто, он состарился и устал…

«Уво прав: куда мне до Стефана». — Магистр на миг замер, прислушиваясь: ветер донес обрывки разговора. За сараем, на откосе около поливочного пруда, кто-то был; несколько человек, увлеченно перешептывавшихся. И собака.

Он подошел ближе, стараясь не шуметь. Не столько из желания подслушать, сколько из любопытства — получится или нет? С подветренной стороны пес не должен был его учуять.

— …чтобы продлить свою жизнь, он забирает ее у других. Поэтому там, где проезжает Арджанский волшебник, начинаются эпидемии. Якобы за это его изгнали с Арджа. Но разве такое возможно? — В басовитом голосе рассказчика послышалось сомнение. — Враки это, по-моему.

— А бессмертие разве возможно? — насмешливо спросили его.

— Для человека — нет, но все-таки он белый жрец…

— Но родился же он человеком, — вклинился в разговор третий голос, еще по-мальчишески надтреснутый. — Значит, и умереть должен, как человек.

Магистр Орто вышел из-за сарая:

— Стефан Арджанский стареет намного медленнее обычных людей. Но не бессмертен. Его можно убить, а однажды он превратится в дряхлого старика, уснет лицом в чарке с вином и не проснется. — Магистр оглядел собравшуюся у пруда компанию. — Во всяком случае, так говорит он сам… Добрый вечер!

В воздухе, разгоняя темноту, парил святящийся серп, увитый огнено-золотыми листьями — порождение хьорхи четверых приятелей, никак не желавших учиться уважать старших и не тратить силы по пустякам.

«Дружки Иргиса» могли доставить хлопот кому угодно, потому магистру Орто приходилось видеть их чаще, чем хотелось бы; но сейчас, сквозь дурной туман своих мыслей, он смотрел на четверых молодых мужчин, словно в первый раз. Из подающего надежды «будущего» Ордена они вот-вот должны были стать — да, что там, уже стали! — орденским настоящим; а он, Зах Орто, хоть еще присутствовал здесь, но уже стал прошлым…

Магистр вымученно улыбнулся четверке.

Старший послушник Вэл Ранл, Молчаливый Вэл, вертевший в руках какое-то плетение — самый неприметный из всех и слишком умный, чтобы выбиваться вперед — приветливо кивнул в ответ.

Старший послушник Никар Жог — веселый громила, легко гнувший подковы и обманчиво кажущийся деревенским простаком — неловко привстал и поклонился.

Развалившийся на траве Рик Гау, на ненормально белой коже которого недавно появились первые шрамы от ударов астши, — самый юный из белых жрецов на Шине, бельмо на глазу смотрителя Уво Далта — чуть повернул голову в сторону магистра; точь-в-точь как черный мохнатый пес, лежавший рядом.

Новоиспеченный магистр Иргис Саен, напротив, был для уроженца Шина слишком смугл; черные, как смоль, волосы не давали усомниться в его происхождении. Два десятилетия назад Шанг Саен, простой сапожник из Валкана, взял в жены женщину из дипломатической миссии Ирдакийской ветви Ордена: их странный союз оказался недолгим, но счастливым… Иргис, как и многие полукровки, был талантлив, потому раньше других сдал магистрские испытания. Впрочем, Вэл и Никар не слишком ему уступали, а, может, и не уступали вовсе; что ж до Рика — Рик Гау был белым жрецом, что само по себе дорогого стоило.

— Здравствуйте, Зах-гьон. — Иргис ничем не выдал своей настороженности. Зах помнил его еще мальчишкой: тогда на чумазом смуглом лице отражались все чувства, которые тот только испытывал. Потеряв в Катастрофе мать, Иргис стал сдержанным и угрюмым; но прежним остался взгляд — прямой и острый, всегда подмечавший чуть больше, чем хотели показать окружающие.

Магистр Орто вздохнул:

— Я не собираюсь сегодня никого наказывать, Ирг. Но это не значит, что сидеть под окнами смотрителя Далта — хорошая затея… Вы напрасно его недооцениваете. Кто на этот раз отличился?

Спрашивал он больше для порядка: Никар для таких дел был слишком осторожен, а сам Иргис — слишком честен.

Молчаливый Вэл и Рик-Собачник одновременно подняли руки, подтверждая догадку; пес жреца лениво зевнул.

— Наставник, раз не собираетесь наказывать — может, тогда расскажете, чем закончился разговор? — Иргис не пожелал даже извиниться за товарищей; приходилось признать — нежелание его было вполне понятным.

— Уво сказал мне не баламутить воду, — лаконично ответил магистр Орто.

— Кто бы сомневался, — мрачно хмыкнул Никар.

— Понятно. — Игрис и бровью не повел. — А что случилось еще?

— Ничего.

Гавкнул пес.

— Господин магистр-наставник! — Голос юного жреца прозвучал резко, даже грубо. — Раз уж не дали смотрителю нас поймать — будьте с нами искренни.

Магистр невольно поежился, оборачиваясь. Во всех белых жрецах было что-то пугающее, но Рик-Собачник порой производил впечатление более жуткое, чем Стефан Арджанский и Джара-Поводырь вместе взятые.

Две пары глаз — черные бусины пса и белые, почти лишенные радужки глаза Рика — блестели в неярком свете хьорхи.

— Так в чем дело, Зах-гьон? — голос Иргиса доносился до магистра откуда-то издалека. — Или, по-вашему, мы не имеем права знать?

«Право знать. — Магистр провел рукой по лицу, утирая выступивший пот. Второй раз за сегодня его, Заха Орто, призывали к ответу. Властной уверенности в своем праве услышать этот ответ у Иргиса и Рика было едва ли не больше, чем у Зануды Далта… И уверенности, и, в самом деле, права. — Не ты ли сам сказал: пусть разбираются жрецы?»

— Я не вернусь сюда из Центра. Думаю в скором времени оставить Орден. Я… — Магистр Орто запнулся: до смешного глупо и беспомощно звучали здесь и сейчас все его объяснения.

— Простите и прощайте, ребята, — закончил он разом севшим голосом. — Не слишком злите Зануду: иначе он это вам потом припомнит.

Никар открыл рот, собираясь что-то ответить, но Иргис властным жестом велел товарищу замолчать.

Магистр Орто отвел взгляд и спустился к пруду. От парящего в воздухе серпа хьорхи у воды было почти светло; по мутной глади пруда плавно и бесшумно скользила водомерка.

«Как же сегодня тихо…» — Магистр не знал, о чем думает четверка за спиной, и не хотел знать. У берега плеснула вода, пошли круги: рыбина, вынырнув из глубины, проглотила зазевавшуюся муху. А водомерка скользила и скользила дальше…

— Вы просите прощения за то, что покрывали нас перед Далтом? — прозвучало рядом.

Магистр вздрогнул: он не заметил, как Иргис подошел. Бывший ученик смотрел сверху вниз с высоты своего немалого роста; еще недавно по-мальчишеский нескладный, за последний год ирдакиец стал красив и статен. Вся его фигура источала уверенность и силу.

«Настоящий боец… Настоящий воин». — Магистр Орто взглянул ему в глаза, ожидая увидеть осуждение и насмешку, но смог разглядеть только что-то до жгучего стыда похожее на сочувствие.

— Бросьте, Зах-гьон, — тихо сказал Иргис Саен.

Магистр Орто стиснул зубы, чувствуя, как изнутри волной поднимается, сдавливает глотку горечь, которую он сдерживал до сих пор. До сегодняшнего дня эти ребята, другие послушники, служители, Уво Далт, Орден, какой уж есть — были его семьей, его единственной жизнью: иной он не знал. И он дорожил ими — как умел.

— Когда вы уезжаете — завтра? — спросил Иргис.

— Да. Не хочу, чтоб астши вновь прирос к этим стенам… Нет, — оборвал магистр сам себя. — Просто не хочу затягивать. Вы все… — Он обернулся к остальным, но почему-то не смог разглядеть лиц: все расплывалось перед глазами.

— Тогда, пойдёмте. — Иргис крепко ухватил магистра под локоть, давая понять, что не потерпит возражений. — Я вас провожу и помогу собраться.

Зах Орто вцепился в его руку и позволил увести себя к жилому корпусу.

* * *

— Они ушли, — полувопросительно-полуутвердительно произнес Рик-Собачник.

— Да. — Никар, развалясь на траве, разглядывал небо через растопыренные пальцы. — Забери меня тени! Никогда бы не догадался, что старина Зах не слишком-то уважает Книгу. И что готов вот так сбежать. — Он сжал ладонь в кулак.

— Не нам осуждать его выбор. Как думаешь, Хак? — Рик потрепал пса по мохнатому затылку. — Кажется, наставник сомневается — будет ли лучше, если что-то изменится… И я тоже сомневаюсь. От добра добра не ищут.

— А что думает молчаливый Бродяга? — Никар сел и запустил светящимся шариком хьорхи в последнего из четверки.

Вэл Ранл, по-прежнему сосредоточенно переплетавший сухие стебли, пожал плечами:

— Впереди достаточно времени, чтобы изменилось любое решение.

— Ну, раз уж ты считаешь, что времени достаточно — то так оно и есть. — Никар снова повалился спиной на траву, раскинув руки. — Эх!.. Надеюсь, старина Зах еще передумает. Кому — как, а мне будет его не хватать.

— И нам, — тихо сказал Рик. — Да, Хак? Но все еще впереди…

* * *

Однако Вэл Ранл ошибался. Время шло гораздо быстрее — и останавливалось гораздо проще, чем им тогда казалось.

Спустя полгода по Валкану и окрестностям прокатится эпидемия струпянки. Оседлые не будут успевать жечь опустевшие дома, и привязанные к стенам осиротевшие астши — как обычно в таких случаях — начнут поддаваться безумию и атаковать выживших людей. Орден вскоре наведет в городе порядок, но среди служителей не обойдется без потерь. Никара не спасет осторожность: он погибнет случайно и нелепо, даже не успев обтрепать магистрские одежды; тело в спешке возложат на общий костер, а скатка с новым форменным плащом так и останется у седла его кобылы.

Этот плащ Иргис Саен привезет обратно в резиденцию и будет хранить до тех пор, пока тот не затеряется где-то при переезде: молодого и подающего большие надежды магистра Саена вызовут в Центр как претендента на освободившуюся после отставки Заха Орто должность, по протекции последнего.

Иргис уговорит смотрителя Далта отправить с ним вместе Вэла Ранла и Рика Гау. В Центре он задержится ненадолго, но за это время разыщет тех, чьи имена много раз слышал от бывшего наставника — и Стефан Арджанский пожмет протянутую руку, хотя даже Джара Баред не сможет в то мгновение сказать, рад ли ее друг и напарник этой встрече.

Зах Орто, выйдя в отставку и вернувшись в Валкан, обзаведется семьей и станет уважаемым горожанином, но спустя пять лет вместе с супругой умрет от лисьей лихорадки, оставив сиротами троих детей. Когда смотритель Далт узнает о кончине бывшего соратника, то с сожалением вспомнит слова, брошенные тому в спину: он не хотел больше иметь ничего общего с Захом, но не желал ему смерти… В тот вечер смотритель напьется до беспамятства и отправит письмо на имя Предстоятеля Ордена, где попросит объяснить расхождения в разных версиях Книги. Это письмо никогда не достигнет адресата — но рассмешит того, в чьи руки попадет.

Спустя еще полдюжины лет капитан хьор-гвардии Иргис Саен, не скрывая толики гордости, спросит у Вэла Ранла: «Слышал, что сейчас вытворяет наш Собачник?» — и тот, как обычно, ничего не скажет в ответ, но подольет Иргису вина; они будут до утра сидеть за столом, вспоминая живых и погибших. С рассветом капитан Саен отправится навстречу новой высоте в своей карьере; подземные толчки — слишком слабые, чтобы разрушить города, но достаточно сильные, чтобы вновь перевернуть историю — застанут его в дороге.

Тремя днями Вэл отправится в опустошенные струпянкой пригородные деревни сопровождать лекарей. Там он и сам столкнется с Риком-Собачником, который поможет сделать единственное, что еще можно будет сделать — и в треске пламени погребальных костров Вэлу послышатся шаги, размеренная и безжалостная поступь Солнцеликого…

Когда шхуна Стефана-Лжеца, как десятки других, попавших в шторм после подземной тряски, кораблей, к сроку не вернется в порт — это никого не обеспокоит; всерьез жреца хватятся только спустя десятки дней, и только через два года объявят погибшим.

* * *

Пройдет пятнадцать лет от тихого вечера у пруда до того дня, когда «Бродяга» Вэл Ранл впервые задумается о том — насколько же сильно может изменить все один-единственный подслушанный разговор, «Зануда» Уво Далт — впервые в жизни обрадуется приезду белого жреца, «Собачник» Рик Гау — первый раз помянет Заха Орто недобрым словом, а хьор-командор Иргис Саен — поблагодарит судьбу за то, что старых друзей нет рядом.

Пройдет пятнадцать лет. Но пока в воздухе висит увитый листьями серп, а по воде плавно и бесшумно скользит водомерка…

Глава 1

Беглецы

В дверь постучали. Потом — второй раз, настойчивее.

— Эй, я знаю, вы внутри. Можно войти? — спросили из-за двери приятным мужским голосом.

— Нет! — выкрикнула Ная.

Хоно сердито взглянул на сестру. Им было некуда идти и негде прятаться, но с тех пор, как они оказались здесь, в этой комнате, прошло всего ничего. Может, потянув время, они смогли бы что-нибудь придумать…

— Предпочитаете разговаривать через порог, значит, — сказал человек снаружи. — Ну, ладно.

Натужно скрипнули петли. Хоно схватил со стола увесистый подсвечник, но мужчина всего лишь привалился к двери плечом:

— Расскажите мне, что случилось.

Хоно снова взглянул на сестру, теперь уже в нерешительности, и встретил такой же растерянный взгляд. Голос незнакомца звучал, как у обычного человека; непохоже, чтобы этот человек мог оказаться тем, кто должен был явиться за ними.

С другой стороны — ни одна встреча с тех пор, как их привезли сюда, еще не принесла им ничего хорошего.

Они даже не знали точно, где находятся. Люди в одеждах служителей сказали, что это Валканская резиденция Ордена — то самое место, куда велел бежать освободивший их стражник. Но почему тогда их собрались выдать чудовищу?!

Незнакомец за дверью ждал ответа, отбивая пальцами по косяку какой-то навязчивый ритм. Вскоре Хоно не выдержал:

— Кто ты? Назовись!

— Магистр Лин Валб, — представился незнакомец. — Я был немного знаком с вашим отцом, господином Фаргой Орто: нам приходилось встречаться по торговым делам… Соболезную вашей утрате.

— Не очень-то хорошо вы были знакомы, раз даже не знаете, что он нам не отец! — резко сказала Ная. — Что вам от нас нужно, магистр Валб?

Мужчина наконец-то прекратил барабанить по косяку:

— В сущности, ничего… Я всего-навсего думал узнать, что случилось Фаргой. И не нужна ли его семье помощь. Кстати, я до сих пор надеюсь это услышать.

Он не пытался войти и не уговаривал впустить; в его голоседаже не слышалось особой заинтересованности — но почему-то это действовало успокаивающе.

— Брат. — Ная легонько дернула Хоно за рукав. — Может?..

Хоно напряженно думал. Он чувствовал, что если скажет магистру Валбу убираться — тот пожмет плечами и просто уйдет; но отчего-то казалось, будто происходит нечто очень важное. Что именно сейчас решается их будущее…

— Будь, что будет! — сказал сестре Хоно, и, не выпуская из рук подсвечника, пошел открывать. Ему совсем не внушал доверия человек за дверью, но за последние три дня он слишком устал. Устал бегать и скрываться, но больше всего — устал от неизвестности.

Щеколда выскочила из паза легко, словно только того и ждала. Дверь распахнулась.

— Спасибо, — сказал Лин Валб.

Магистр успел отойти назад и теперь стоял в шаге от двери, именно такой, каким Хоно представлял его по голосу: молодой мужчина в зеленых орденских одеждах, приятной наружности, с непринужденной, располагающей к себе полуулыбкой на лице. От него пахло лошадьми и чем-то странным, может быть, лекарствами; но эти резкие запахи не казались противными… Не хуже дешевой туалетной воды и духов, которыми пользовались приходившие к Фарге Орто посетители.

— Пожалуйста, — неохотно ответил Хоно, подумав про себя, что этот тип даже с Фарги мог поиметь неплохую прибыль.

* * *

«И ведь не дети уже…» — Магистр Лин Валб только покачал головой, увидев, как парень неловко пытается спрятать подсвечник за спиной.

С виду беглецам можно было дать лет по шестнадцать. Сам Лин вступил в орден, когда был года на три младше их; с тех пор прошла без малого дюжина лет, за которые ему довелось научиться множеству полезных и бесполезных вещей. В том числе, умению располагать к себе людей — чем, впрочем, он все чаще пренебрегал.

Говоря о своем желании выяснить судьбу Фарги и выражая соболезнования, Лин слегка покривил душой: на порог комнаты, которую смотритель Далт выделил беглецам, его привело простое любопытство. Последнее время магистра донимала скука, переходящая порой в черную хандру. В город он давно не выезжал, в Валканской резиденции почти ничего не происходило, потому неожиданное появление двоих оседлых подростков было заметным событием. Тем более удивительным, что Зануда Далт не выдал их властям или не выгнал взашей, а приказал разместить со всеми возможными удобствами.

Возможно, перво-наперво стоило бы спросить, в чем дело, у самого смотрителя, но тот был занят, а ждать Лин не любил.

— Входите, господин магистр. — Парень внимательно взглянул на Лина и, наконец-то, посторонился. Невысокий, щуплый и нескладный, как боец он не стоил и двух монет. — Это Ная, я Хоно.

Лин оглядел комнату-келью, где кроме кровати с парой одеял был только небольшой стол и табурет.

Девушка, внешне очень походившая на брата, забилась в самый угол кровати и сидела там, будто нахохлившаяся птица.

— Рад знакомству. — Лин прикрыл за собой дверь. — С чего такие предосторожности?

Так и не дождавшись ответа, он присел на край кровати:

— Вам кто-то угрожал?

— Старик в большом зале сказал, нас заберет белый жрец! — Ная резко вскинула голову, уставившись прямо на магистра.

Лин едва сдержал удивленный возглас.

— Впервые слышу… Зачем вы жрецу?

— Зачем? — Голос девушки дрогнул. — Вот и мы не знаем, зачем. Но старик…

— Расскажите мне все по порядку, — попросил Лин.

У господина Фарги Орто, состоятельного члена Второго торгового союза — союза «Желтых платков» — из Валкана, никогда не было детей, но после смерти брата он вынужден был взять опеку над его семьей: троих малышей болезнь обошла стороной. Долгое время все складывалось благополучно — или, по крайней мере, выглядело благополучно — однако в начале лета случилось первое несчастье: старший брат Хоно и Наи, Луан, неожиданно умер прямо на приемных испытаниях в Орден. А пять дней назад господина Фаргу Орто нашли мертвым на пороге собственного дома, с разбитым лицом и проломленным затылком.

По заявлению молодой госпожи Орто, подкрепленному кошелем монет и показавшемуся городской страже достаточно убедительным, убит Фарга был приблизившимися к совершеннолетию приемными детьми, которые имели все права на наследство.

— Вот ведь мразь, — искренне сказал Лин. — Да только что ей сделаешь… А иногда и родная мать не лучше мачехи. Ну, как наши люди подобрали вас у дороги, я слышал. Но как вам удалось сбежать из тюрьмы и сжечь дом Фарги, чтобы добраться сюда?

Хоно отвел взгляд.

— Ладно, неважно, — сказал Лин. — Будем считать, что вам просто повезло, и дом сгорел случайно.

— В тюрьме оказался один… нормальный, — сказала Ная. — Мы правда не знаем, кто он. Здоровенный, одет, как стражник, но слишком старый. Он сказал, что знал нашего родного отца, господина Заха. И что уже поджег наш дом, чтобы мы могли уйти из города, а этой… этой… ничего не досталось. Сказал обратиться в Орден, и чтобы мы спросили у бродяг, как туда пройти, но… Мир снаружи… оказалось, он такой большой… и мы…

— Любой бы на вашем месте заблудился, — мягко произнес Лин. — Вы ведь никогда раньше не выезжали из города?

Про себя он подумал, что неизвестный благодетель-поджигатель тоже был из оседлых — потому сам и не смог объяснить дорогу к резиденции; но откуда благодетель вообще взялся и куда делся потом, почему решился на такое? Мало кто в здравом уме стал бы рисковать жизнью и свободой ради детей давно покойного знакомца.

«Господин Зах Орто» — Лин готов был дать руку на отсечение, что слышал это имя раньше, хотя Фарга никогда не упоминал о брате.

— Не выезжали, — подтвердила Ная. — Можно задать вопрос, господин магистр? — Она затравленно посмотрела на него.

«Еще и белый жрец… Одни загадки, — подумал Лин. — Но мне кажется, или ты был изрядной мразью, Фарга?»

— Конечно, можно. Тебя ведь зовут Ная, так? — Лин, сколько себя помнил, никогда в подобных уточнениях не нуждался, но решил попробовать перевести разговор в более доверительное русло.

Девушка кивнула.

— Так вот, Ная. — Он улыбнулся. — Вопросы не запрещено задавать даже в тюрьме. Поэтому смело спрашивай, что захочешь и у кого захочешь. Если я почему-то не захочу отвечать, то так и скажу. Идет?

На миг Лин испугался, не перегнул ли палку — но девушка нерешительно улыбнулась в ответ:

— Идет. Тогда, я спрошу: если тот человек сжег дом, получается, наши астши получили свободу?

— Разумеется, — кивнул Лин. — Ведь от Валкана до резиденции Ордена длинной больше пятнадцати шаговых миль. Если бы ваш загадочный помощник не устроил поджог — вы с братом умерли бы в дороге: разрыв связи с астши убил бы вас мгновенно…

— А после разрыва, скажите, с ними ведь все в порядке? Вы же можете их видеть, Лин-гьон? Дома у меня неплохо получалось, но больше я не могу зажечь пламя духа… Почти не могу. — Ная. сосредоточившись, прищелкнула пальцами: между ними пробежала едва заметная искра.

Лин удовлетворенно отметил сменившийся тон и обращение девушки. Беглецы ему нравились. Но не то, что вокруг них творилось…

— Я не могу видеть астши, Ная, — мягко сказал он. — Их могут видеть только белые жрецы. Да и то не всегда… Ты что же, не помнишь Книгу шагов?

— Я не умею читать. Знаю только некоторые буквы. Старший брат, Луан, начал меня учить, но потом он…

— Великое пламя! — Слова покрепче Лин проглотил. — А ты, Хоно?

Парень отрицательно покачал головой:

— Дядя Фарга… то есть, отец говорил, что честной работе это только помеха. Он про все так говорил. Старший брат должен был пойти в Орден, поэтому последний год учился писать и читать, а нас…

— Но проповеди-то вы должны были слышать! — воскликнул Лин. — Перед ними всегда зачитывают песни из Книги.

— Нам разрешалось выходить из дома только по поручениям. Мы даже бродячий театр видели только раз. — В голосе Наи послышалась по-детски слезливая обида.

— Ну, на это, если захочешь, еще насмотришься. — Лин с трудом сдержал злость: покойный Фарга Орто, судя по всему, стоил своей молодой женушки, но говорить такое вслух сейчас вряд ли стоило. Каким бы он ни был, все-таки, этот человек долгие годы заменял девушке отца.

— Получается, хоть мы и родилась в городе, теперь мы бродяги? — спросила Ная. — Поэтому, как все бродяги, не можем вызвать хьорхи.

— Все верно; и так будет, пока вы не начнете вновь жить в четырех стенах… Или не пройдете обучение: думаю, у вас может получиться, — добавил, поколебавшись, Лин. Искра хьорхи у девушки вышла впечатляющей: скорее всего, при желании Ная действительно имела все шансы поступить в Орден и даже сделать там хорошую карьеру… Что добавляло еще одну загадку. Согласно Книге, хьорхи первых детей в семье всегда было сильнее, так как астши, передавая младенцу дар, всякий раз делили его пополам между новорожденным и возможным будущим ребенком. Раз девушка оказалась настолько способной — как ее старший брат мог погибнуть на испытаниях?

Лин поморщился: вопросы только множились. А беглецы, между тем, требовали ответов — от него.

— Господин магистр, что такое белые жрецы? — спросил Хоно. — Что этим двухголовым чудовищам от нас нужно?

— Двухголовым?! — изумился Лин.

— Мы видели… у ворот…

— А, пламя! — Лин усмехнулся. — Понял. Ты прав, статуя у входа чудовищна. Только она изображает не жреца, а рудокопа. Один мой приятель после того, как вернулся из Райнберга, рассказывал, что даже в живую они выглядят не настолько омерзительно.

— Но я слышала, что рудокопы похожи телами на сросшихся кротов и живут под землей. — Ная с сомнением посмотрела на магистра. — И про жрецов — что они астши из руин, обретшие плоть. Днем вынуждены прислуживать Ордену, а ночами ездят по дорогам на белых чудищах и поедают бродяг. У той статуи такие зубы, мы и подумали, что…

— А неспящих детей из кроватей жрецы, случаем, не ворует? — не сдержался Лин.

Ная зарделась.

— Белые жрецы — люди, пережившие ночь в руинах и объединившиеся со своими астши: во всяком случае, так считается, — со вздохом объяснил Лин. — Но что совершенно точно — едят они хлеб и мясо. И ездят на лошадях так же, как мы. Жрецов полторы дюжины здесь, на Шине и примерно столько же — на Ардже, за большой водой. Ордену служат далеко не все… Жрецы не любят, когда кто-то вмешивается в их дела, потому даже нам тут про них не так уж много известно. В резиденции сейчас жрец по прозвищу Собачник. Но зачем вы ему вдруг понадобились — я бы и сам не отказался узнать.

Лин нахмурился, но тут же взял себя в руки:

— Однако наверняка не за тем, чтобы поджарить на вертеле, — сказал он. — Смотритель наш не такой злодей, каким любит казаться. Попробую насчет вас у него самого и узнать. А о рудокопах расскажу в следующий раз. — Лин встал, окинул взглядом скудно обставленное помещение. — Вам что-нибудь нужно? Ужин у нас подают на закате, вы услышите колокол.

Брат с сестрой одинаково замотали головами:

— Нет.

— Ничего не нужно, спасибо за заботу, Лин-гьон.

— Сейчас вы гости Ордена, а, значит, и мои. Поэтому, — Лин, отперев дверь, постучал костяшками пальцев по щеколде, — не надо больше играть со служителями в прятки. Это невежливо и, по правде, не очень-то умно… Ведь если они захотят, то все равно войдут.

— Извините. — Хоно отвел глаза.

— Я не в обиде, забудь.

— Постойте, Лин-гьон! — окликнула его Ная. — Можно еще вопрос?

Лин обернулся на пороге:

— Да?

— То перестукивание, когда вы стояли за дверью… Это было какое-то особенное хьорхи?

— Э… Нет… Наверное. — Лин задумался: к хьорхи этот ритм, в его представлении, никакого отношения не имел, но, если припомнить — на собеседников такой перестук всегда почему-то действовал успокаивающе.

— В мире много загадочного и необъяснимого, Ная; по мне, так даже слишком много, — сказал Лин. — Ладно. До встречи! — Он развернулся на каблуках и пошел прочь.

* * *

— Что думаешь? — Как только шаги в коридоре стихли, Ная повернулась к брату.

— Он похож на хорошего человека, — буркнул Хоно. — Но доверять нам все равно никому нельзя.

Глава 2

Книга

Если бы магистр Лин Валб мог слышать, каким эпитетом наградил его Хоно, то почувствовал бы неловкость: пусть брат с сестрой и вызвали некоторую симпатию, в первую очередь, руководило действиями магистра по-прежнему обыкновенное любопытство.

Первым делом оно привело его к кабинету смотрителя Далта, но тут Лин претерпел неудачу: дверь оказалась заперта. Ввиду неприхотливости и подозрительности Зануда никогда не пользовался услугами секретаря, поэтому выяснить, где смотрителя носят астши, было не у кого.

Вторым по счету Лин решил навестить капитана хьор-гвардии Мэла Бонара.

Бонар отдал службе в Валканской резиденции последние двадцать лет и неплохо разбирался во внутренних делах города: кандидатура казалась идеальной.

Хьор-капитан отыскался в караулке у ворот, а вместе с ним и начальник службы снабжения магистр Дьяр, в понимании которого дела всегда могли подождать; так что, когда Лин зашел в комнату отдыха, Бонар с Дьяром азартно резались в карты за кувшином вина. Наверняка не первым.

— Давай с нами, коновал! — приветливо пробасил капитан, заметив Лина. — Или ты по делу?

— Если и по делу, то по чужому, — хмыкнул Дьяр, скривив полные растрескавшиеся губы. Копна седых нечесаных кудрей придавала ему определенное сходство с бараном, но сравнение могло показаться последнему обидным.

— Можно и так сказать, — сдержанно улыбнулся Лин, усевшись на табурет. — Хотел тебя кое о чем расспросить.

— Валяй. — Капитан отложил колоду.

— Кто убил Фаргу Орто?

— Хороший вопрос! — Бонар усмехнулся. — А пятый остров тебе на карте не показать?

— Я только что говорил с теми ребятами, что сидят в гостевой, — сказал Лин. — Такие едва ли курице шею свернут.

— Да ежу понятно, что дети тут не при чем, — сказал Бонар. — Но кто? Да кто угодно!

— Вот именно, — подтвердил Дьяр. Широкий красный шрам, тянувшийся от щеки до шеи и уходивший далеко под ворот куртки, совсем не добавлял ему красоты. — Кто угодно. Чтобы не путал карты своими дурацкими затеями. Хоть из старого торгового Союза, хоть те из Желтых Платков, кто поспокойнее, хоть порученцы Верховного… Да хоть наши, если так подумать.

— Это не считая безутешной вдовы, — заметил Бонар. — И какого-нибудь случайного прохожего, которому наш добряк Фарга плюнул на лысину: это он мог.

— Что за затеи? — спросил Лин.

— Желтые Платки, якобы для того, чтобы заставить двухголовых сбросить цены на железо и срезать им объем поставок, блокируют работу Первого Союза: забастовки, саботаж… — пояснил Дьяр. — В Валкане заправлял всем этим никто иной, как Фарга; он даже особо не скрывался. Наш Зануда, когда ему доложили, ругался так, что стены тряслись… Но что Зануда может сделать?

— Да уж, наглость даже для Желтых выдающаяся… — протянул Лин. В дела вечно грызущихся торговых союзов он никогда не вникал.

— Эти фокусы Желтых Платков еще отзовутся нам всем, будьте уверены. — Хьор-капитан Бонар пригладил бороду, густо обсыпанную сединой. — Тогда и настоящий убийца всплывет. Если уже не всплыл. В какой-нибудь канаве. — Он раскатисто рассмеялся собственной шутке.

— Ну что, Лин, мы удовлетворили твое любопытство? — Дьяр с вожделением покосился на карты.

— Не до конца. Кто такой Зах Орто?

Дьяр, который перевелся в Валкан пять лет назад, пожал плечами. Но капитан Бонар, разом растеряв всю веселость, уставился вдруг подозрительно и даже зло:

— Почему спрашиваешь?

— Парень и девушка в гостевой говорят, что они не родные дети Фарги. Тот усыновил их, когда умер его брат, некий господин Зах Орто. Или, — Лин пристально уставился на Бонара: реакция капитана, сила девушки и то, что имя смутно казалось знакомым, навело его на кое-какие выводы, — правильнее было бы сказать «господин магистр Зах Орто»?

— Бывший магистр. — Густые брови капитана Бонара сомкнулись на переносице. — Вот значит оно как… Не знаю, зачем ты во все это лезешь, Лин. Но, если не хочешь неприятностей — не поминай Заха при Уво Далте.

Капитану явно не хотелось говорить дальше, однако Лин упрямо молчал, ожидая продолжения, и тот сдался:

— Зах служил здесь магистром-наставником. Давным-давно они с Занудой были хорошими приятелями, — сказал Бонар. — Потом рассорились, Зах перевелся отсюда в Дакен, а затем вообще оставил Орден. Все, больше ничего не знаю! И знать не хочу. А наш смотритель до сих пор делается сам не свой, когда слышит про Заха.

— Думаешь, ему известно, что те двое?..

— Понятия не имею, — сказал Бонар. — И мой тебе совет — не связывался бы ты со всем этим.

— Спасибо за сведения и совет. — Лин поднялся. — Последний вопрос: что за жрец разгуливает по резиденции и зачем ему могут быть нужны эти дети?

— Нужны?.. — настал черед удивляться капитану Бонару.

— Зануда, вроде как, сказал, что собирается передать их ему; и я не думаю, что он пошутил.

— Может, и собирается… — задумчиво сказал Бонар. — Так или не так, но оставить их здесь старик все равно не может: на них обвинение в убийстве, а теперь еще побег и поджог — и вдова Фарги, язви ее в печень, не позволит замять дело. Что ж до Собачника — коли неймется, расспроси его сам! Говорить он умеет. А разбалтывать его секреты — я себе не враг. Теперь, если ты не надумал присоединиться…

Капитан взялся за колоду, давая понять, что разговор окончен; что-то в его голосе предостерегало от излишней навязчивости.

— Спасибо, — сказал Лин. — Прости за беспокойство.

— Если захочешь сказать спасибо еще раз — знаешь, как это сделать. — Капитан щелкнул пальцами по глиняному кувшину, стоявшему на столе.

— В следующий раз — непременно.

Лин, несколько обеспокоенный услышанным, но еще не подозревающий, что «следующего раза» не будет, вышел из караулки и отправился в книгохранилище резиденции.

* * *

Каменный рудокоп — двухголовый, четырехрукий и саблезубый — высился над питьевым фонтанчиком, грозя раздавить его своей тяжестью; Лин, подчиняясь внезапному порыву, оскалился на статую в ответ.

До хранилища было недалеко.

Снаружи осенний ветер заставлял плотнее кутаться в плащ и прятать руки, но в старом, сложенном из толстых бревен здании, казалось, было еще холоднее: боясь пожара, отапливали его только по зиме. Кроме книг — самого разнообразного вида и содержания — здесь же, в отдельной зале, находились записи обо всех чрезвычайных происшествиях, так или иначе связанных с Орденом, регистрационные карточки кандидатов на вступление, подшитые в альбомы старые счета и многое другое, относящееся к уже прошедшим, но еще не забытым дням. Магистра-архивариуса, к удивлению Лина, на месте не оказалось: потертое зеленое кресло за писчим столом пустовало. «Пожалуй, оно и к лучшему», — подумал Лин, и думал так ровно до того момента, пока, притормозив по счастливой случайности перед приоткрытой дверью в учетную залу, не расслышал доносящиеся оттуда голоса.

— Хотел бы я знать, что ты делал в Валкане, — по-старчески хриплый, трескучий баритон принадлежал смотрителю.

По правде, Уво «Зануда» Далт был не так уж стар — ему не стукнуло даже шестидесяти — но, седой и осунувшийся, с неизменной палкой в руках, выглядел он сильно потрепанным жизнью.

Лин прислушался.

— Не верю я в столь… своевременные случайности, — продолжил смотритель. — И тут… Как ты тут оказался?

— Приехал. Верхом. — Второй голос, низкий и звучный, был Лину не знаком, потому он осторожно заглянул внутрь. Обзор был плохой, но достаточный, что бы разглядеть посреди залы высокую фигуру с заплетенными в косу белоснежными волосами и в белой накидке. С Далтом говорил Собачник собственной персоной, и говорил не слишком почтительно.

— Как и многие, я ехал на Фестиваль в Нодаб — но решил заглянуть по дороге в родные места, — сказал жрец.

— Не прикидывайся дурачком! — Смотритель стукнул палкой по полу. — Ты не заезжал сюда… Не помню даже, сколько лет.

— Десять или около того, — спокойно ответил жрец. — Вы тогда еще чуть не убили нас, после того, как Стефан по доброте своей предложил сломать «Рудокопа». Дело давнее, вот я и захотел узнать, не отросла ли у столь оберегаемой вами статуи третья голова?

Лин невольно улыбнулся воспоминанием. Он, в то время еще мальчишка-послушник, вместе с десятком таких же сорванцов наблюдал происходящее из кустов. Кто-то из спутников знаменитого Арджанского лжеца раскрасил зубы каменного урода светящимися красками. К вечеру любоваться обновленной статуей сбежались все, кто был в резиденции. Смотритель потребовал от Лжеца немедленно убрать безобразие, а тот в свойственной ему манере предложил «убрать все безобразие целиком».

Успокоить впавшего в бешенство Зануду тогда удалось только молодой жрице, сопровождавшей Лжеца. Она же, на всякий случай, поспешно выдворила всю свою компанию — среди которой был и рослый жрец с собакой — за ворота; а статуя так и осталась радовать служителей обновленными клыками.

Еще несколько дней после этого происшествия старшие служители ходили с растерянными лицами: они ожидали от приезда жрецов чего угодно, но не шутовского спектакля. А молодежь, отчищая от въевшейся краски злополучного «Рудокопа», шепотом обменивалась впечатлениями и радовалась нечаянной удаче: простая физическая работа казалась куда лучше скучных проповедей, которые приезжие по традиции — к счастью, сейчас почти забытой — должны были прочитать. Некоторые даже предполагали, что Лжец, отличавшийся непочтительностью к традициям, подстроил скандал специально, чтобы позлить Зануду и поскорее уехать; другие заходили еще дальше и искали в нелепом поведении жрецов скрытый смысл — впрочем, безуспешно…

«Да уж, были времена…» — Лин сдержал смешок.

Тем временем палка смотрителя снова простучала по полу, громыхнул задетый стеллаж: ходил Зануда всегда шумно, мало заботясь, что оказывается у него на пути.

— Попросил бы лучше Лжеца научить тебя врать! — рявкнул он. — А то уши вянут.

— Ты не хуже меня знаешь, что это теперь невозможно, — с печалью в голосе ответил Собачник. — А еще тебе сейчас не нужна правда. Мы оба это понимаем.

— Нахальный мальчишка! Как был, так и остался. — Смотритель снова прошелся по зале. — Забери все это тени! Никак не могу привыкнуть, что Лж… что Стефан отправился к праотцам.

— Не ты один, Уво-гьон, — сказал Собачник.

Лин охотно послушал бы продолжение разговора, но заметил, как скрипнула тяжелая входная дверь хранилища. Он метнулся к ближайшему стеллажу и раскрыл первую попавшуюся книгу, сделав вид, будто чрезвычайно заинтересован ее содержанием. Вовремя: спустя несколько мгновений в сопровождении черного лохматого пса мимо пошаркал архивариус. Краем глаза Лин сумел разглядеть у него в руках бутыль и две кружки, что было уже совсем необычно — смотритель последние годы не прикасался к вину.

Подслушивать далее стало со всей очевидностью невозможно, так что, как только магистр-архивариус с пустыми руками вышел из залы, Лин проследовал за ним к письменному столу.

— Что хотел? — сердито бросил архивариус, плюхаясь в кресло. Лин вполне понимал его недовольство: беготня за выпивкой отродясь не входила в обязанности магистра-архивариуса — почетная должность, все-таки, да и не юнец уже!

— Запиши за мной. — Лин протянул ему книгу.

— Хм. Не думал, что ты таким интересуешься. — Архивариус вытер пыль и переписал название с корешка. — Можешь держать у себя, сколько влезет. Потеряешь — никто и не заметит.

— Спасибо, — Лин быстро покинул хранилище, пока тому не пришло в голову спросить что-нибудь еще, и только на крыльце все-таки посмотрел — что же он все-таки ухватил со стеллажа. Тисненые буквы на маленьком томике гласили: «Трактат о разведении рыбы и другой водной твари», и Лин, всегда недолюбливавший небрежно относящегося к своим обязанностям архивариуса, в данном случае был вынужден мысленно с ним согласиться: вряд ли на это чтиво в ближайшее время появятся другие желающие.

По поводу же всего остального Лин не знал, что и думать: убийство Фарги и неизвестный спаситель, старые орденские склоки, а теперь еще и фамильярничающий с Собачником смотритель Далт — который, насколько было известно Лину, белых жрецов всю жизнь терпеть не мог — все это выглядело странно. И довольно скверно.

Шансов, что осторожный Зануда возьмется помогать беглецам, в любом случае было мало: несмотря на все могущество Ордена, такая помощь сулила бы в будущем большие проблемы. Но происходящее сейчас больше всего походило на какую-то изощренную месть с его стороны. Уво Далт был человеком довольно злопамятным, потому если давно покойный магистр Орто действительно сильно ему насолил — мог и не побрезговать отыграться потомках; во всяком случае, Лину казалось именно так.

А про то, что многих из тех, кого видели с белыми, больше не видел никто и никогда, Лин слышал бессчетное число раз. Человеческие жертвоприношения теням-астши были уделом сектантов и фанатиков, однако у белых жрецов могли найтись свои причины и способы использовать людей…

«Зря я все же не расспросил Бонара подробнее, — подумал он с досадой. — Вдруг он о чем-нибудь, да проболтался бы?»

Лин знал, что недавно в одной из времянок к северу от Валкана после смерти бродяги тени атаковали рабочих-дорожников, и хьор-гвардейцы, направлявшиеся к месту, встретили в городе Собачника и попросили помочь. Тот неохотно согласился, сразу, как только хижину сожгли, распрощался с отрядом — но еще через несколько дней неожиданно объявился в резиденции. Когда-то он — вроде бы — и сам прожил в ней несколько лет. Но никто из старожилов почти ничего о нем не знал. Или по какой-то причине не хотел рассказывать.

Гулко ударил колокол: для большинства служителей в резиденции наступало время вечерней трапезы, а магистру Лину Валбу пора было возвращаться работе — осматривать и помогать загонять по стойлам вернувшихся с пастбища коров. В основном, скотина Ордена была приписана к окрестным деревням, но с некоторых пор смотритель держал небольшое стадо и на территории резиденции.

Коровы были в порядке, но собака раззявы-пастуха повредила лапу, и Лин провозился с ней до сумерек; а к трапезной подошел уже в полной темноте.

* * *

Несмотря на поздний час, спокойно поесть в одиночестве не удалось: не успел Лин зачерпнуть вторую ложку, как в дверях, пьяно пошатываясь, появился магистр Дьяр. И — конечно же! — получив свою порцию, устроился напротив:

— Ну-с, как там поживают несостоявшиеся отцеубийцы?

— Не знаю. Не было времени проверять. — Лин уткнулся в тарелку в надежде, что докучливый снабженец отстанет. Но напрасно.

— А скажи, друг-коновал, с чего ты ими вообще интересовался? Чай, не скотинки же! — Дьяр икнул. — Заняться было нечем?

Лин неопределенно пожал плечами. Украдкой осмотрелся, но ни одной подходящей жертвы, чтобы направить на нее Дьяра, рядом не оказалось: кроме нескольких послушников, увлеченно обсуждавших что-то в дальнем углу, да глухого деда-прислужника в обеденном зале никого не было.

А Дьяр и не ждал ответа:

— Я вот не люблю оседлых. — Он говорил, не переставая жевать, и крошки сыпались у него изо рта. — Провести всю жизнь на одном месте, и ради чего? Ради хьорхи? Тьфу. Я бы вот, если б не попал в орден, пошел бы в бродяги, и гори оно все. Точно тебе говорю.

— Проще сказать, чем сделать, — заметил Лин.

— Да-а? Не суди себе, если сам только болтать и горазд! — Дьяр добродушно рассмеялся, и все его объемное тело затряслось, будто стараясь вытряхнуть из себя хозяина.

— А не подскажешь ли, сколько раз ты покидал резиденцию за те пять лет, что здесь служишь, магистр-бродяга? Я вот что-то запамятовал. — Лин, прищурившись, посмотрел снабженцу в глаза.

Обычно он пропускал такие подколки мимо ушей, тем более что признавал за ними определенную долю истины. Но сегодня…

Сегодня все шло наперекосяк, и раздражало неимоверно.

— Ну… э…. годы… и… — Полное лицо магистра Дьяра отразило замешательство.

— Конечно же, время — оно во всем виновато. — Лин широко улыбнулся снабженцу. — А вино и карты тут совершенно ни при чем.

— На что намекаешь, трус? — Дьяр побагровел. — Говори прямо.

— И, конечно же, трус тут — только я. — Лин аккуратно вытер тарелку последним куском лепешки и отправил его в рот. — Бывай, магистр-бродяга. Покойной ночи.

Уже из-за дверей Лин услышал, как Дьяр разразился бранью.

Не приходилось сомневаться, что снабженец этого так не оставит; что пойдут слухи. Но сейчас Лину было плевать. По здравому размышлению, вряд ли стоило ссориться… Однако он бесконечно устал от бестолковых разговоров и от своего показного дружелюбия.

Сразу возвращаться к себе в душную комнату не хотелось. Лин сделал большой круг по территории, и, дойдя до самой безлюдной ее части, остановился, прислонившись плечом к покосившемуся сараю.

Когда-то рядом находился поливочный пруд, у которого часто собирались послушники и молодые магистры. Но после подземных толчков он превратился в мелкую, заросшую высокой болотной травой лужу, и новое поколение служителей нашло другое место для встреч… А у Лина привычка время от времени приходить к «пруду» осталась.

Обычно это приносило успокоение; но не сейчас. Пахло гнилью, редкие пятна воды чернели огромными глазами на бесформенной зеленой морде, в лягушачьем многоголосье слышалась угроза.

И еще что-то неприятно врезалось в бок под ребрами.

Лин проверил внутренний карман плаща и достал трактат о рыбоводстве, про который уже успел забыть.

«Вот же!..» — Лин с досадой посмотрел на книжку. Первым желанием было зашвырнуть ее в обмелевшую пасть пруда, но вдруг накатила жалость. Томик, чье существование сейчас представлялось бессмысленным даже магистру-архивариусу, человеку, обязанному о нем заботиться — некогда был нужным, а, может, являлся таковым и до сих пор, но попал не в то место и не в те руки. Избавиться от него, скормив зеленому чудовищу, было бы подлостью.

Лин растеряно погладил переплет.

Чем, в сущности, он сам отличался от этой книги?

«Не только ли тем, что до сих пор никому не подвернулся повод освободить от тебя полку, магистр Валб?»

Его способности были полезны Ордену, но найти ему замену — возможно, лучшую замену — не составило бы труда. Он, как и всегда, был всего лишь инструментом. Просто, получив знания и опыт, он стал дорогим инструментом…

А брат с сестрой, наверняка в этот час еще не спящие, вглядывающиеся в темноту в тревожном ожидании своей судьбы в белой накидке?

Постаревший раньше срока смотритель, уже занесший руку, чтобы вышвырнуть их с полки?

В конечном счете, сам Орден, чьей властью становилось все больше и больше недовольных?

Лин запихнул томик поглубже в карман и пошел прочь. Следовало не предаваться неуместным размышлением, а лечь спать и, встав пораньше — чем раньше, тем лучше — поговорить напрямую с Занудой Далтом и разобраться со всей этой странной и дурацкой историей.

* * *

С другой стороны сарая — за кустарником, густо покрывавшим косой склон — зашуршала трава.

— Не надо, Хак. — Белый жрец Рик Гау по прозвищу «Собачник» придержал пса, положив руку тому на загривок. — Если он заметит нас теперь — точно испугается. Однако, какой задумчивый молодой человек…

Губы жреца сложились в неестественно широкую улыбку.

* * *

А утром магистр Лин Валб, конечно же, проспал.

Глава 3

Райнберг

На Шине насчитывалось всего три города, где резиденция Ордена располагалась в пределах защитных стен. Первым была столица центрального округа, Дакен, вторым — Сабда, городок книжников, возникший вокруг резиденции, а третьим — протянувшийся вдоль морского побережья Райнберг, и причина тому была проста: стоял она на побережье Железной бухты, куда приходили галеры рудокопов.

Горожане говорили, что Райнберг основали морские бродяги с Арджа, оттуда и странное, непривычное для жителей Шина название; говорили, что Предстоятель ордена назначил на Райнбергским смотрителем служителя из молодых, потому как опасался доверять старым и опытным орденским «зубрам»; говорили, что «зубры» это назначение даже приветствовали, так как Райнбергские смотрители последнее время очень недолго жили…

С точки зрения смотрителя Вэла Ранла, во всех трех случаях говорящие были правы. Но если против арджанского происхождения Райнберга Вэл ничего не имел, то остальное совсем не радовало.

— Господин смотритель, подумайте над нашим предложением! — Проситель, которому больше подошло бы называться «требователем», навис над столом, глядя на Вэла сверху вниз. — Так не может долго продолжаться! Но если Орден примет нашу сторону, лорды будут вынуждены согласиться. В прошлом году сотня сотен мер зерна пошли на корм двухголовым, когда в трех наших провинциях был голод. Знаете, сколько людей там погибло? Знаете?! Тогда почему?!

Широкоплечий человек с обветренным лицом, сразу выдававшем в посетителе бродягу, с каждой минутой разговора распалялся все больше. На толстой, как труба, шее болтался небрежно повязанный желтый платок, а поперек лба чернело клеймо каторжника-дорожника, перечеркнутое знаком освобождения. Из уважения к этим отметинам Вэл и принял его. Но, как ни жаль, клеймо редко соседствовало с избытком ума.

Так и не дождавшись ответа, посетитель заговорил снова:

— Мы ничем не хуже тех пройдох с Арджа, что диктуют двухголовым свои условия. Так почему Шин должен платить вдвое за готовый инструмент? Это правда, что сейчас у нас не достает цехов и мастерских, но они появятся! Людям нужна еда и работа, чтобы выжить самим и прокормить всю треклятую прорву знати и прислужников Солнцеликого! Вы же не дурак, смотритель Ранл. Вы сами когда-то были… среди таких, как мы. Почему вы не хотите нам помочь?!

— Рудокопам тоже нужна еда и работа, — негромко сказал Вэл. Он не любил много говорить, а повторять раз за разом очевидные вещи любил еще меньше. Но, по злой иронии, именно этим со дня приезда в Райнберг ему приходилось заниматься больше всего. Львиная работы сводилась к бесконечной говорильне.

— Арджанцы необдуманной политикой уже нарушили равновесие, — спокойно продолжил он, — и однажды за это поплатятся. Если мы последуем их примеру — голодные рудокопы возьмут кирки, но пойдут с ними не в шахты, а на наши берега. К сожалению, до нас им плыть ближе, чем до Арджа.

— Тогда Орден покажет этим тварям их место! — воскликнул посетитель.

— Как кормить нас, так мы «треклятые прислужники», а как воевать, так «Орден»? — Вэл взглянул на бывшего каторжника. — У рудокопов на галерах есть орудия, которые плюют огнем и железом. Но, предположим, мы окажемся сильнее и перебьем рудокопов. Откуда тогда Шин будет брать металл и хороший инструмент? У нас ресурсов и людей меньше, чем на Ардже: разрыв с рудокопами обернется большими проблемами. Но еще большей проблемой окажется Ардж: арджанцы люди придут к нам, ослабленным войной, и заберут все, что смогут. Те, кто руководит Желтыми Платками, понимают это и не хотят настоящей битвы. Они просто используют тебя и твоих товарищей, чтобы надавить на других лордов и получить немного больше власти. А ты потворствуешь им.

— Тогда, когда придет время, они пожалеют об этом! — Бывший каторжанин сжал огромные кулаки со сбитыми костяшками. — Значит, ваш ответ — «нет», господин смотритель? Я могу проваливать, с чем пришел?

— Поразмысли над моими словами.

— Вам тоже не хворать! — Мужчина хлопнул дверью так, что задрожала чернильница.

Магистр-секретарь Фок Буна, сидевший за соседним столом, поднял голову:

— Позвольте предположить, господин Вэл, что он хотел сказать чуть иначе: «Они пожалеют об этом, как и вы». Прикажете собрать на наглеца информацию?

Вэл встретился с секртарем взглядом и кивнул.

Предыдущий смотритель умер, захлебнувшись в собственной ванной. В заключении о смерти приставы написали «несчастный случай», и это стоило читать как «мы не хотим знать, кто его утопил».

У Вэла Ранла в качестве смотрителя Райнберга было в глазах высших иерархов несомненное достоинство: убьют — не жалко. Больше того: Орден после гибли третьего подряд смотрителя получит весомый повод увеличить присутствие хьор-гвардии в городе. Но, при всей своей верности Солнцеликому — Вэл предпочитал служить ему живым.

— Завтра же скажу ищейкам. — Секретарь сверился с учетным списком. — На сегодня еще одна встреча. — Он посмотрел в окно, где уже час, как стемнело, затем с сочувствием взглянул на Вэла. — Давайте я хоть чаю принесу, господин Ранл? А то, неровен час, помрете от одних этих разговоров. И я с вами вместе.

Вэл кивнул.

— Ну, хоть спорить не стали! Сейчас сделаю. — Тучный магистр-секретарь на диво ловко выбрался из-за стола и проплыл к двери. По возрасту Фок Буна годился Вэлу в отцы, и с самого начала относился к молодому смотрителю с заботой и снисхождением. За год, что Вэл занимал свою нынешнюю должность, они и в самом деле успели сродниться.

* * *

Последним посетителем тоже оказался торговец — но уже из Первого союза. Этот не просил и не требовал, всего лишь отчитывался о поставках. Говорил занудно и многословно, держался заискивающе, сетовал на снижение цен, бестолково нахваливал дешевый арджанский чай — одним словом, вел себя так же, как и большинство мелких оседлых аристократов.

«Был бы собакой — и то помер бы в конуре», говорил про таких хьор-капитан — теперь уже хьор-командор — Иргис Саен.

Вэл уже успел получить отчет из своих источников, поэтому слушал посетителя вполуха.

Такие дельцы хорошо, если что-то понимали хотя бы в торговле, а историю они полагали скучной и пустой наукой; не интересовались ей и работяги из Желтых Платков — и напрасно. Пусть в истории Шина с избытком хватало белых пятен, но кое-что она подсказать могла…

Века назад единая власть на островах принадлежала Ордену. Но у высших иерархов рождались дети. Много детей, не все их которых обладали способностями к хьорхи, достаточными, чтобы высоко продвинуться на службе Солнцеликому. И, конечно, иерархи взяли на себя заботу об благополучии своих бесталанных отпрысков, наделив их богатством и властью, а заодно избавившись от некоторых обременительных обязанностей: так на Шине появились лорды и их приближенные.

У они тоже рождались дети.

Со временем благородные семейства смогли укрепить и преумножить свое влияние, тогда как Орден понемногу терял в силе…

Нынешнюю знать с Орденом связывала система запутанных родственных связей и не менее запутанные взаимоотношения. Власть на островах теперь принадлежала лордам, но те по-прежнему вынуждены были опираться на могущество Ордена с его искусством хьорхи — и при этом ни в Ордене, ни среди лордов давным-давно не было настоящего единства.

Не простые торговцы и фермеры, а знать когда-то взрастила Первый торговый союз, кровеносными сосудами пронизывающий острова, объединяющий оседлых и бродяг на Шине, Ардже и Ирдакии. И теперь такие же лорды, недовольные другими лордами, приложили руку к созданию на основе нескольких мелких гильдий «независимого» торгового союза Желтых Платков и скрытно руководили его действиями.

Желтые Платки не платили постоянной подати Ордену за помощь в доставке и охране грузов, ограничиваясь только частными сделками. Популярность «независимого» союза росла. Орден без малого десять лет поощрял противостояние торговцев, набивая цену за свои услуги — и вместе с деньгами зарабатывал скрытую неприязнь Первых и неприкрытую ненависть Желтых Платков.

Только очень плохо осведомленный — или очень наивный — человек мог верить в то, что «вечный порядок» Закона шагов на вере же и держится.

Привычка, нерешительность, невежество, трусость: в них и только в них — думал Вэл Ранл, прихлебывая чай, — крылся рецепт этой «вечности». Но после Ирдакийской катастрофы котел треснул, а варево потекло в песок. Подземные толчки на Шине опрокинули жаровню, и начался пожар — который, если сумеет разгореться, погаснет не раньше, чем выжжет все дотла.

Торговец вболтал и болтал, и от отчета, наскучившего уже и ему самому, перешел к проблемам более насущным:

— Господин смотритель, неужели нельзя никак унять этих проповедников из Церкви Возрождения? — Мужчина придал лицу недоуменно-смущенное выражение. — Утром меня разбудила толпа под окнами, они говорили такие вещи, что…

— Согласно Закону шагов каждому позволено говорить, что вздумается, так что Орден не может применить против них силу, — перебил его Вэл. — Но… В эту пору в городе много важной работы. И штрафовать честных граждан, если те неаккуратно выплеснут ночной горшок какому-нибудь говоруну-возрожденцу за шиворот, приставам будет не с руки.

Торговец вытаращился теперь уже с искренним недоумением. Вэл сдержал усмешку.

— Если вы доложили все необходимое — можете идти, — сказал он. — Документы занесете завтра в нашу канцелярию, сейчас там уже никого нет.

— Да. Хорошо, так и поступлю. Благодарю, господин смотритель. — Торговец суетливо раскланялся, зачем-то еще потоптался на пороге, и, наконец, удалился восвояси.

— Ну, хвала Солнцеликому! Я боялся, он тут протрещит до утра. — Секретарь устало потер глаза, отчего те покраснели еще больше. — На сегодня можем закончить: в вечерней почте ничего срочного.

— Тогда, спасибо и до завтра, Фок. Хорошего отдыха! — Вэл встал, с хрустом размял кисти. Он бы предпочел проверить письма сейчас, но не хотел мучить засыпавшего сидя секретаря: раньше смотрителя из резиденции добровольно тот никогда не уходил, а на приказ обижался и дулся по три дня.

— И вам… — шумно выдохнул секретарь, не скрывая облегчения. — Кланяйтесь от меня дома молодой госпоже.

До дома нужно было еще добраться: поселился Вэл Ранл, вопреки традиции, не на территории резиденции, а в четверти часа хода от нее.

Он вышел из приемной, захватив поднос с посудой, и с невеселым удивлением отметил, что уставший Фок даже забыл прочитать обычную нотацию про «не смотрительское это дело — таскаться с чашками». Определенно, магистру-секретарю стоило дать отпуск, чем скорее, тем лучше.

Вот только до отправки последних галер оставалось еще три десятка дней, и Вэл, как бы ни хотел, не мог позволить себе остаться без доверенного и умелого помощника.

* * *

Вэл быстро шел по безлюдным улицам.

Ясное небо клонилось к земле ниже обычного, и серебристые гвозди звезд искрились в темноте, словно приглашая повеситься — или повесить кого-нибудь. Вместо того диска, что на заре времен на них болтался. Звезды — и огромное пятно «луны» среди них….

Так было нарисовано на рассыпающемся в руках пергаменте, который Стефан Арджанский нашел в каких-то руинах, еще на родном Ардже. Вэл улыбнулся. Вспомнился особняк жреца в Сабде — просторный, пыльный и гостеприимный настолько, что в нем не запирались ворота: хозяин не считал нужным чинить засов, так как небезосновательно думал, что никто посторонний туда и близко не подойдет…

В городах не было настоящей ночи. Повсюду, разгоняя мрак, светились порождения хьорхи: похожие на гигантских змей трубы, подводившие к домам воду, провисавший между крышами плющ, дававший тепло и свет. Мерцали у калиток сторожевые истуканы. Создавал всю эту полезную красоту, по большей части, Орден — горожанам не доставало мастерства. Но хватало способностей поддерживать все в надлежащим виде: в больших городах хьорхи было еще более стабильным, чем в мелких селениях.

Вэл чуть сбавил шаг. Предчувствие подсказывало, что сегодня должно случиться что-то еще; и оно не замедлило случиться.

— Смотритель Вэл! — Громоздкая раздвоенная фигура отделилась от стены. Двуглавое широкое тело — с каждой стороны по паре рук — было насажено на две кривых мощных ноги.

— Вэл Ранл. Нужно поговорить. — Голос у второй головы был тише, но звучал как-то… солидней, что ли?

Головы рудокопов — с обычными человеческими чертами, но чуть более крупными зубами — всегда имели как сходство, так и различия между собой; часто они говорили вразнобой и переругивались. Несмотря на это, многие люди считали их единым существом — но ошибались. Джара-Поводырь рассказывала, что у рудокопов два независимых сознания, невероятно сложным образом координирующих движения общего тела — что делало невозможным физический контроль над рудокопом даже для нее.

Вэл прищурился, стараясь получше рассмотреть двуглавого собеседника. Почему-то эти существа никогда не вызывали у него брезгливости или страха: только любопытство.

Так как рудокоп не пришел «поговорить» в резиденцию или домой, а подкарауливал на дороге — долго же ему пришлось ждать! — разговор определенно сулил какие-нибудь неприятности, не сразу, так в будущем.

Злая веселость, одолевавшая Вэла с самых ворот резиденции, услужливо напомнила о выдуманных некогда общими усилиями их маленькой компании правилах служения истине. Правило первое гласило: если мир катится к теням, то мир катится к теням. Правило последнее требовало: если мир все равно катится к теням, то не упусти возможность последний раз промочить глотку.

— Нужно. так нужно. Пройдемте за мной. — Вэл свернул в переулок.

Неподалеку находился дом развлечений под присмотром «лорда шулера», старейшего и весьма уважаемого в порту жулика, ни разу, разумеется, не пойманного. У ворья и мошенников в городе были свои интересы, и эти интересы требовали вежливого безразличия к словам и лицам всех посетителей, будь то хоть старшина Желтых Платков с женой лорда-канцлера, хоть смотритель с рудокопом.

Путь к притону пролегал мимо уличного алтаря Солнцеликого — сложенной из камней усеченной пирамидки, — и Вэл с удивлением заметил, как взгляд четырех глаз задержался на крутящемся на ее вершине янтарном шаре.

Рудокопы поклонялись Змее, олицетворявшей землю. Они не признавали силы Солнца, но и не отрицали ее. Точнее сказать, обычно они вообще не проявляли к верованием людей интереса и, более того, всячески препятствовали интересу со стороны людей к себе. Любой корабль, подошедший без дозволения к Рааге — острову рудокопов, — шел на дно, разбитый тяжелыми ядрами при помощи взрывчатого порошка. Любой человек, ступивший на берег, находился под беспрестанным надзором и не мог без дозволения даже отойти по нужде, а белых жрецов и служителей Солнцеликого на берег вовсе не допускали. История и жизнь народа рудокопов была тайной, к которой до сих пор никому не удалось подобраться. Они не были связаны Законом шагов и не владели хьорхи, но уравновешивали этот недостаток изобретательностью и знаниями. Никто из людей не встречал рудокопа, что походил бы на женщину. В легендах, обрывки которых пересказывали те немногие бродяги, что побывали на Рааге, упоминались священные пещеры — «пасть Змеи» — куда рудокопы относили мертвые тела своих сородичей, а спустя некоторое время забирали с того же места живых младенцев…

Каменистая земля Рааги не могла давать достаточно пищи, что вынуждало рудокопов поддерживать связи с людьми, но связи эти касалась только торговли. О причинах чрезвычайной скрытности двухголовых было известно не больше, чем обо всем остальном.

Охранник на входе мельком глянул на Вэла и подозвал полового. Тот проводил их в заднюю часть зала, где располагались комнаты для «особых» гостей.

— Эй, а ты уверен, что здесь безопасно? — Первая, коротко остриженная, с рассеченной верхней губой голова подозрительно зыркала по сторонам, насколько позволяла короткая шея.

— Неужели в этом городе есть хоть одно безопасное место, Хиу? — Вторая, «солидноголосая» голова с кустистой рыжеватой бородой закатила глаза к потолку.

Рудокоп, вместе и по отдельности, был прав.

Хотя Вэл и старался не привлекать к себе лишнего внимания, но слово «смотритель» в Райнберге звучало слишком громко. Дом развлечений, при всех своих достоинствах, все равно не мог считаться надежным укрытием. Однако разговаривать в резиденции или привести такого гостя к себе домой на виду у соседей — было бы еще хуже. А скрытно передвигаться двухголовые умели плохо. Хорошо они справлялись только с тремя вещами: с рудой, с едой и с тем, чтобы доставлять окружающим неприятности.

Впрочем, тех своих знакомых, которые бы не соответствовали последнему пункту, Вэл мог пересчитать по пальцам одной руки: госпожа Рина Ранл, магистр-секретарь Фок, хьор-командор Иргис Саен и — когда-то давно — отец. Все остальные стоили друг друга.

В комнату скользнул слуга.

— Тащи вина и чего пожрать. Побольше! — рявкнула первая голова. — Я чуть с голода не околел стенку подпирать.

— Вы не возражаете, господин Ранл? — вежливо осведомился бородач.

Вэл не возражал, и слуга вышел так же тихо, как вошел.

Глава 4

Хиу-до-Хоу

Вэл положил ладони на стену и сосредоточился, пробуждая хьорхи. Через несколько мгновений от пальцев во все стороны побежали святящиеся зеленые прожилки.

— От чужих ушей? — немедленно спросил Хиу. — Красиво… У вас все так умеют? И как дверь теперь открывать?

— Не лезь, — одернула его бородатая голова. — Не мешай человеку дело делать.

Постепенно сеть опутала комнату полностью.

Вэл, тяжело дыша, сел на скамью. «Так» умели не все, а сейчас отток сил чувствовался больше обычного. Общение с просителями выматывало.

Слуга принес выпивку, наглядно продемонстрировав любопытной голове, что с дверью все в порядке — нити-прожилки рвались, но сразу же срастались снова. Стабильность хьорхи в городах поражала воображение.

— Нас зовут Хиу-до-Хоу. Хиу — он, Хоу — я, — пояснил бородач. — Ты же знаешь о особенностях нашего народа?

— Конечно, знает, — проворчал Хиу. — Если бы его учитель умел держать язык за зубами, все не сидели бы сейчас в таком дерьме.

«Учитель?» — Вэл чуть не поперхнулся вином.

— Хиу! — Бородач повысил голос. — Прошу, не обращайте на него внимания, смотритель Ранл. Мой «до» не любит ждать, потому сейчас не в духе.

— Будто ты любишь, — ухмыльнулся «любопытный» Хиу. — А он взаправду молчаливый, не находишь?

— Зато вы разговорчивы за двоих! — Вэл скрестил руки на груди, внимательно оглядев рудокопа. — Может, расскажете уже, с чем пришли? И зачем упоминаете тех, кого упоминать не принято.

— Мы ничего не имеем против Арджанского волшебника и искренне сожалеем о его гибели, — дипломатично сказал бородач. — Но, признай: он и впрямь был тот еще болтун.

Вэл промолчал. Стефан Арджанский, болтун и выдумщик, «Сти-Эй» — как он подписывал бумаги и как его называли книжники в Садбде — вместе с Джарой Баред уплыл с Шина на Ирдакий за десяток дней до новых подземных толчков, и больше ни жрецов, ни членов команды живыми никто не видел. Очевидно, парусник разбился в шторм: спустя время на побережье Шина далеко к востоку от Райнберга нашли обломки и тела нескольких моряков… Но жрецов больше никто не видел, ни живыми, ни мертвыми.

Загадки в этой истории начались еще на Шине: ни одного правдоподобного объяснения, что ему потребовалось на разрушенном и почти обезлюдевшем острове, Стефан придумать не соизволил; Джара никогда прежде не выражавшая желания вернуться на родину, только отмалчивалась Во время землятресения Вэл первым делом подумал — не их ли это рук дело?

Мысль о том, что Лжец и Поводырь могли, как простые рыбаки, погибнуть в море, казалась настолько нелепой, что поначалу вовсе не приходила в голову. Но со временем надежды на то, что жрецы каким-то чудом смогли выжить — и по какой-то причине до сих пор предпочитают скрываться — становилось все меньше…

Умом Вэл понимал, что такой, один на двоих, нелепый несчастный случай вполне устроил бы обоих, однако до конца поверить в их смерть так и не смог.

Не хотел верить.

— Еще скажи — сожалеем о «преждевременной» гибели, — тем временем, передразнил бородача Хиу.

— А разве нет? — удивился бородач.

— По мне так более чем своевременной — чтоб не разбираться с делом рук своих.

— Опять ты ищешь виноватых, — нахмурился бородач. — Ладно. Если бы Арджанский волшебник был здесь, мы бы обратились к нему. Но его здесь нет. Поэтому…

— Поэтому извольте закончить пустую болтовню, господа! — Вэл нахмурился, как он надеялся, достаточно грозно. — Человек, о гибели которого вы якобы сожалеете, был моим учителем и другом. У него было имя. А у моего терпения есть предел. И вы подошли к нему вплотную.

— Мы видим. Достаточно, Хиу — бородач Хоу взял стакан. — Он именно такой, как нам рассказывали. Из разговора может выйти толк.

— Ты неплохой актер, смотритель Вэл Ранл, — «любопытный» Хиу сверкнул красноватыми, чуть на выкате, глазами. Бородач невозмутимо отхлебнул вина. — Но чтобы по-настоящему вывести тебя из себя, нам бы потребовалось, по меньшей мере, собственноручно убить Стефана, не так ли?

Слуга принесший первые тарелки с закуской, избавил Вэла от необходимости отвечать и дал возможность немного подумать, пока рудокоп в две глотки расправляется с едой. О чем пойдет разговор, несложно было догадаться.

«Церковь возрождения» — так называлась секта, возникшая вскоре после Ирдакийской катастрофы на Ардже, а после подземных толчков на Шине набравшая силу и здесь, переманив на свою сторону часть служителей Солнцеликого. Стефан Арджанский не имел — или считалось, что не имел — к ней непосредственного отношения — но косвенного способствовал ее популярности: он не пытался широко распространять, но и не скрывал результаты своих изысканий, что породило немало сомнений в подлинности учения Книги среди сведущих людей в Ордене. Потому, будь жрец жив — он наверняка счел бы себя виноватым в воцарившемся хаосе. Хотя учение Церкви, отрицавшее само существование Солнцеликого, мировоззрению жреца противоречило больше, чем Книга, а кое-в-чем просто противоречило действительности…

Потому что шары на алтарях вращались.

Но «действительность» на Шине была не слишком конкретным и очевидным понятием, тогда как ослабление власти Ордена и лордов выгоды Желтым Платкам сулило вполне очевидные. Деньги служили отличной подпиткой и сомнениям, и вере, так что дела у сектантов Церкви шли очень неплохо. Что не могло не тревожить рудокопов; но, как оказалось, их беспокоило и нечто иное.

— Мы спросим тебя прямо: ты знаешь, почему крутятся смоляные шары на ваших алтарях? — Хиу-до-Хоу уставился на Вэла в две пары глаз.

Вэл, пытаясь сохранять невозмутимость, отхлебнул вина. Мысли крутились быстрее тех самых шаров, про которые Вэл знал чуть больше, чем ему положено было знать… В первую очередь, то, что никто не имел понятия, почему крутятся эти самык шары; за исключением, возможно, рудокопов.

Церковь Возрождения утверждала, что шары тайным хьорхи вращает орден. Это была ложь, более того, подобное было попросту невозможно: янтарь поглощал хьорхи, и тем стабилизировал и сдерживал силу людей. А при молитвенном обращении к Солнцеликому Абхи шары иногда начинали светиться изнутри.

Верующим обычно не нужно подтверждений истинности своей веры, но Стефан Арджанский был, прежде всего, ученым; однако и он предполагал, что, несмотря на все расхождения и ошибки в текстах Книги, тот, кого именуют «Солнцеликим», в определенном смысле существует, обладает волей, разумом и всем необходимым божеству для того, чтоб быть чем-то отличным от простых законов природы. И в этом Вэл был согласен со жрецом, однако мало что мог добавить.

— Какое дело Земляной Змее до веры людей Шина? — спросил он.

— Змее известно, что за день до Катастрофы шары на Ирдакие остановились, — сказал «бородач» Хоу. — Ей бы не хотелось, чтобы Церковь разбила ваши алтари и остановила их здесь.

— Разбитый надвое шар не сможет вращаться. Разбитый надвое Орден не сможет защитить шары, — добавил Хиу.

«Верно, — согласился про себя Вэл. — Но шары останавливались и раньше. Они останавливаются два-три раза в год на несколько часов: очевидно, вы знаете и об этом. Есть ли связь с Катастрофой и подземными толчками? Наверняка! Но какова она?»

— Что еще известно Змее? — спросил Вэл.

— Не все сразу! — «любопытный» Хиу взглянул насмешливо. — Пока достаточно того, что нельзя допустить переворота. Змея хочет помочь служителям солнца сохранить власть.

— От лица Райнбергских служителей солнца выражаю вам благодарность за заботу. Но каким же образом собирается помочь Змея? — Вэл постарался не выдать разочарования. Двухголовые определенно знали очень и очень многое, о чем было неизвестно людям.

— Каким придется. — Обе головы хищно оскалились. В этот момент рудокоп весьма походил на того, что сторожил от служителей фонтан в Валканском логове Уво Далта.

— Ваши законы запрещают вам силой уничтожить возрожденцев, но не обязывают вас помешать сделать это Змее, — сказал Хиу. — Однажды вы и сами нарушите запрет, однако…

— Замолчи, Хиу! — Лицо бородача Хоу побагровело. Сейчас он рассердился на своего «до» всерьез, но тот и бровью не повел. — Мы надеемся, до такого не дойдет. Для начала, расскажите нам все, что знаете о Церкви и об их связях с Желтыми Платками и Анной Нодаб, смотритель Ранл.

Разумеется, и Закон, и устав запрещал служителям Солнцеликого сотрудничать с иноверцами. Это было двадцать седьмое предложение предать Орден, которое Вэл Ранл получил с того момента, как стал смотрителем в Райнберге, и уже второе за день. Тридцатое определенно стоило как-нибудь отметить. Или лучше тридцать четвертое, по числу лет?

«Можно и оба. Если доживу…», — усмехнулся Вэл.

— Что я получу взамен, кроме обещания «как-нибудь помочь»? — спросил Вэл.

— Из-за нелепых обычаев вашего народа, запрещающих бить на упреждение, мы все в непростом положении. И вы, и мы, — Хиу заглянул Вэлу в глаза. — Вы ничего не теряете.

— Кое-что небезыинтересное мы можем сообщить сразу… — протянул Хоу. — Но в остальном вам придется положиться на наше слово.

«Небезынтересное для кого: для меня, для вас или для того, кому вы предложите это следующим?» — Вэл пригубил вино.

— Из-за нелепой скрытности вашего народа я даже не могу быть уверен, что вы представляете интересы Змеи, а не чьи-нибудь еще, — сказал он. — К примеру, правителей Арджа. Которым ваш народ позволяет на удивление многое. Допустим, у вас даже есть свидетельство преданности Змее — но я все равно не могу убедиться в его подлинности. На этом разговор стоит закончить.

— А я ведь говорил, все равно придется показать ему, Хоу-«до» — Хиу скосил глаза на бородача. Тот хмурился. Грязная, в мозолях, ладонь разжималась и сжималась в кулак, в то время как еще две руки рылись в складках необъятной хламиды рудокопа.

— Ладно. Признаю, ты был прав, Хиу-до. Читайте, господин смотритель, — Хоу с видимым отвращением посмотрел на конверт, который положил на стол перед Вэлом. — Но должен сказать, ваш покойный друг — дурно воспитанный грубиян.

В конверте лежал сложенный пополам, от руки разлинованный лист бумаги. Вэл подумал, что сейчас и ему не помешала бы вторая пара рук: пока одна трясется, как в лихорадке, вторую можно было бы приспособить к делу.

— Эй, смотритель, вы в порядке? Вэл Ранл! — окликнул его на два голоса рудокоп.

Вэл сам не понимал, что на него нашло: ожидал ведь чего-то подобного с того момента, как рудокоп упомянул жреца. Но лист из знакомого блокнота жег пальцы, как кислота, вышибал из груди воздух.

Негнущимися пальцами Вэл развернул записку, едва заметив вошедшего с новой порцией еды и выпивки слугу. Под размашистым рисунком серпа в листьях было неразборчиво написано несколько строчек на староирдакийском. Стефан часто пользовался блокнотом Джары: свои бумаги он то терял, то забывал где-нибудь… За неполные двести лет жизни память жреца стала давать пугающие сбои.

— Да что с тобой такое, эй! Очнись, смотритель! — Рудокоп, нагнувшись через стол, ударил его по плечу. — Вот, так уже лучше. Ну-ка, глотни. — Он пододвинул один из своих стаканов.

— Спасибо. Но подлей лучше в мой. — Вэл, окончательно придя в себя, болезненно поморщился и взялся за записку. Силу рудокоп рассчитывать не умел — плечу предстояло болеть еще, по меньшей мере, дня два.

«Предъявитель сего двуглав и именует себя Хиу-до-Хоу»

— было мелко накарябано на листке: годы испортили почерк Стефана Арджанского до едвачитаемых каракуль. —

«Проверьте ваш кошелек: достаточно ли в нем золота? Х-Х не дурак выпить, но не любит платить по счету».

«St. A.»

— убористую подпись жреца Вэл узнал бы из тысячи подделок. Записка была настоящей.

— Оскорбительная ложь! — тяжелая ладонь рудокопа грохнула по столу: пустые тарелки отозвались мелодичном звоном. — Змея всегда платит по счетам!

Вряд ли рудокоп мог знал староирдакийский, но найти нелюбопытного переводчика можно было без особого труда.

— Прошу извинить бестактность моего другс. — Вэл вежливо поклонился, улыбнувшись про себя. — Вы напрасно беспокоитесь: всякому, кто был достаточно близко знаком со Стефаном, известно, что не стоит понимать его шутки буквально.

По правде, к концу первого года знакомства с Арджанским волшебником Вэла стали одолевать сомнения: умел ли тот вообще шутить по-настоящему, не преследуя других целей? Безусловно, жрец хотел уязвить заносчивого двухголового, но…

Это не был, в обычном смысле, шифр: просто, чтобы правильно понять текст, нужно было немного знать жреца и его манеру изьясняться. «Не дурак», с которым можно «выпить» — значит, с предъявителем можно иметь дело. Но, так как тот «не любит платить» — не стоило надеяться на бескорыстную помощь. «Золото» означало не только высокую цену, но и высокую ценность возможной пользы, а «проверьте» со знаком вопроса — полностью жрец за предъявителя не ручался и предлагал получателю записки решать самому, по обстоятельствам, стоит ли игра свеч.

— Кстати, что означает этот странный символ? — Хиу показал грязным пальцем на нарисованный на записке серп.

Серп означал адресатов записки; весьма узкий круг.

— Ничего особенного, — сказал Вэл. — Любимый рисунок одного нашего общего знакомого.

Хиу недоверчиво прищурился, но расспрашивать не стал.

— При каких обстоятельствах вы получили записку? — спросил Вэл.

— Волшебник сам ее нам дал. Перед тем, как уйти на Ирдакий в свой последний поход: мы стояли тогда в порту. — Хоу смерил Вэла тяжелым взглядом. — Сказал, чтобы, если возникнет надобность — мы показали ее кому-нибудь из его друзей. Или, в самом крайнем случае, кому угодно в Ордене.

Проверить эту историю было никак нельзя.

— Какие дела вас связывали со Стефаном? — продолжил расспросы Вэл.

— Он хотел узнать о Змее, мы — о том, что уже известно ему. Никто из нас не преуспел, но мы расстались в добрых отношениях. Достаточно добрых, чтобы не ожидать подобной подлости. — Хоу скривился, посмотрев на записку. Похоже, гордость была его слабым местом. — Вам не повезло стать смотрителем здесь, господин Ранл, но для нас это большая удача. Если, конечно, вы согласитесь сотрудничать.

Вэл откинулся на скамье. Две пары глаз пристально разглядывали его.

— Можете не отвечать сразу, смотритель Ранл, — сказал Хоу. — Найдете нас в порту, на «Коар-до». Но не откладывайте надолго. Есть кое-что, что вам стоит услышать поскорее.

— Тогда, почему бы не сказать это сразу?

— Услуга за услугу — разве не так принято у людей?

«Смотря у каких людей. — подумал Вэл. — У занятых важным делом и заслуживающих доверия — нет, обычно не так».

Он убрал записку в конверт и протянул рудокопу.

— Не надо, — Хиу неожиданно улыбнулся. — Сохраните у себя… Она ведь дорога вам? А то мой ворчливый «до» однажды выбросит ее в море. Оставьте, в знак нашей симпатии.

В симпатии рудокопа Вэл глубоко сомневался, но в наблюдательности ему было не откажешь.

— Мы будем ждать вас, смотритель Ранл. — Пока Вэл рассеивал хьорхи на стенах, две пары глаз внимательно ловили каждое его движение; Хоу говорил тихо, но твердо. — Мы честны с вами: однажды может получиться так, что вы пожалеете о своем визите к нам: но, если вы откажетесь — пожалеете о том намного раньше.

* * *

В голове шумело от вина, от разговоров, от усталости… Рудокоп остался уничтожать запасы еды в доме развлечений: на улице не было ни души.

Вэл, мгновение поколебавшись, подошел к пирамидке Солнцеликого.

Янтарный шар медленно вращался вокруг своей оси. Так старый, оплывший от пьянства и дурной пищи земледелец по привычке оглядывает обесплодевшее поле, даже понимая, что с него нечего больше взять….

Вэл протянул руку:

— Света и жизни господин великий Абхе, да не потускнеет лик твой! Слышишь ли ты меня?

В темной глубине шара сверкнула золотистая искра.

— Тепло твое — пища наша, и непоколебим Закон твой, — продолжал Вэл. — Но дурные дела творятся под небом твоим, Солнцеликий! Поможишь ли ты нам в это непростое время?

Показалось, или искра разгорелась чуть ярче?

— Подскажи, прошу, на какую дорогу должно ступить нам должно! — Вэл повысил голос. — Как отзовутся на земле шаги наши, прошу, ответь, господин Солнцеликий Абхе!

Шар погас.

Темно-рыжая глубина затягивала взгляд.

Стрелки часов словно бежали назад, небо бугрилось потолочной резьбой, за спиной на темной улицы поднимались из глубин памяти колонны святилища в Сабде…

«— Мерзавец ты, Солнцеликий!

Вэл, оборачиваясь на голос, еще успел увидеть, как глубина шара полыхнула огненно-рыжим.

— Джара! — воскликнул он. — Когда вы вернулись?

— Только что. — Поводырь прошла по залу и встала рядом. Черные символы на лице и кистях жрицы в свечном свете дрожали, будто живые; искра в шаре слабо тлела. — Что же ты за бог, Солнцеликий Абхе, если оскорбления достигают ушей твоих лучше молитв?

— Это очень по-человечески, — пробормотал Вэл. Ему было неловко перед Солнцеликим — за Джару, и перед Джарой за себя — за то, что та застала его молящимся у алтаря

— Это все попросту очень глупо. — Тонкие губы жрицы-поводыря сложились в подобие улыбки. — Но не глупее, чем молиться безразличному божеству — или выкрикивать ему оскорбления, как думаешь?»

Смотритель Вэл Ранл встряхнул головой, разгоняя наваждение. И пошел домой.

Хьори мерцало вокруг, разгоняя ночь. Над площадью в воздухе покачивался аэростат — как дохлая рыба, всплывшая брюхом к небу.

Если исчезнет вся эта иллюминация, подумал Вэл, горожане ослепнут, будто их заперли в чулане.

Ему не хватало, до зубовного скрежета не хватало дороги. И все же он сам согласился сперва на несерьезную должность в Дакене, а затем на место смотрителя здесь. В главной причине он не сознался бы и с ножом у горла — хотя подозревал, что все, кому не надо, и так догадывались, просто тактично предпочитали молчать.

Стефан Арджанский и Джара Баред. Джара-Убийца. Поводырь. К невозможно было относится, как к простому человеку, как к обычной женщине.

Он восхищался ей. Любил ее.

Если взглянуть со стороны — едва ли у Джары был повод для недовольства, а у Арджанского волшебника — для ревности. Едва ли в странных отношениях двух белых жрецов вообще нашлось бы место такому слову… Но это не мешало Вэлу чувствовать себя негодяем; если быть точным — несчастным «и-поделом-тебе» негодяем. Стэфан был дорог ему как наставник и как друг, поэтому Вэл, отчаявшись перебороть себя, предпочел удрать. Не в хьор-гвардию, дававшую слишком много свободы, а за дакенские стены — туда, где жрецы появлялись нечасто…

Потом он встретил Рину… И со временем все устаканилось.

Ему казалось так: до треклятых толчков, отправивших корабль жрецов на дно морское. Он принял разлуку, но этой нелепости принять до сих пор не мог. А Райнберг был шансом… маленьким, но реальным шансом что-нибудь выяснить; а если не выяснить, то хотя бы подобраться к тем тайнам, до которых так и не дотянулся Стэфан. Однако пока в городе и вокруг города творилось такое, что секреты жрецов и тайны мироздания отошли на второй план… Или же он понимал все неверно, и неразгаданные загадки стали важны, как никогда?

«Почему вращаются шары? — Он посмотрел на небо. — Не потому ли, что кому-то по душе наблюдать за их вращением?»

Впереди показался небольшой двухэтажный дом с остроконечной крышей и фениксом на коньке: Вэл улыбнулся и ускорил шаг.

— Смотритель Ранл! Еще чуть-чуть, и я бы начала беспокоиться. — Рина встречала его в дверях и глядела с укоризной. — Где ты так набрался? Вэл?!

Он крепко обнял жену, зарывшись в лицом в мягкие, пахнущие медом и ромашкой волосы. Не считая матери и сестер, за свою жизнь Вэл Ранл любил двух женщин, и больше всего на свете боялся потерять и вторую.

Глава 5

Господин Собачник

По обветшалому коридору Валканской резиденции гуляли сквозняки.

— Ну, ну, осторожней! — Угрюмого вида служитель придержал Наю за плечо, когда та оступилась на подгнившей доске. — Вас велено привести в целости и сохранности. Как думаешь, сколько синяков за один твой мне поставит Собачник? Не меньше дюжины!

Служитель-гвардеец пытался шутить и казаться дружелюбным, но у него это не очень-то получалось. На помятом, со всклокоченной бородой лице явственно проступало желание оказаться где-нибудь совсем в другом месте. Например, й постели.

Ная посмотрела на брата, шедшего на пару шагов впереди. Они проговорили почти всю ночь, но так ничего и не придумали. Пока у них оставался один-единственный путь: подчиняться и надеяться на лучшее.

Утро выдалось промозглым и пасмурным, точь-в-точь под настроение. При свете дня Валканская резиденция выглядела почти так же неприветливо, как и ночью. Пройдя мимо трех длинных и угрюмых двухэтажных домов — таких же, как тот, из которого только что вышли — они оказались на небольшой квадратной площадке.

— Не сюда. — Гвардеец остановил Наю, когда та было свернула к высокому, красиво отделанному резьбой дому, где накануне их допрашивал смотритель Далт. — За мной! — Он уверенно зашагал через площадь. — Тут хьор-гвардия отрабатывает построение. Эх, знали бы вы, сколько достойных людей зря стоптали здесь сапоги!

Ная очень сомневалась, стоит ли ей это знать.

С площади они сошли на аллею диковинных больших деревьев с иглами вместо листьев..

— Напомни мне, девушка, что б я потом отвел тебя к нашим бабам, — сказал гвардеец, — дадут подходящую для дороги одежду, ну, и все прочее… Все, пришли.

Между деревьями, пощипывая пожухлую траву, стоял белый в серых яблоках конь. Гвардеец растеряно огляделся.

— Господин жрец, я привел их! Господин жрец?

Ответом была тишина.

Служитель выругался сквозь зубы: «Бездна его забери, куда этот недоумок подевался?»

Ная подняла с земли обломанную ветку. Иглы были мягкие на ощупь и отливали синевой.

— Господин жрец!!! — снова крикнул служитель.

— Я не глухой, — глубокий мелодичный голос раздался откуда-то сверху. Ная запрокинула голову, чтобы разглядеть говорящего — и время споткнулось, замерло, подернутое инеем.

Жрец медленно и немного неловко начал спускаться с дерева.

Белый, удивительно чистый для такой погоды плащ-накидка, цеплявшийся за ветки, скрывал просторные светлые одежды. Длинные волосы, заплетенные в косу, аккуратная борода, даже кожа на лице, там, где ее не пересекали черно-багровые полосы — все имело неестественный молочно-белый оттенок.

И глаза.

Казалось, они вовсе были лишены зрачка и радужки — столь бледными те были. Взгляд жутких бельм пронизывал насквозь, отдаваясь мертвенным холодом в затылке.

— Что бы кто ни говорил, слышу я прекрасно, как и большинство недоумков. — Жрец тем временем спрыгнул на землю. На чуть розоватых губах играла неестественная широкая улыбка. — Благодарю за службу! Можешь идти досыпать, Бонар-Винный погреб.

Гвардеец побледнел под стать жрецу, но остался на месте.

— Я сам решаю, куда мне идти, Собачник. — Кадык на его толстой шее мерно подергивался: вверх-вниз, вверх-вниз.

— Ну тогда стой здесь. — Жрец потерял к служителю интерес. повернулся к Хоно. — Рад знакомству, юноша. Ты умеешь ездить верхом?

— Это еще зачем? — спросил Хоно.

Ная вздрогнула, увидев, как брат с вызовом шагнул вперед:

— Почему мы должны с тобой ехать?! — Он уставился на жреца. Тот по-прежнему приторно улыбался:

— Я спрашивал не об этом.

— Что, силой нас потащишь?

— Нет. Надеюсь, нет. — Жрец по-прежнему улыбался. Отметины у него на лице сошлись друг с другом.

Хоно сжал кулаки. Выглядело это не грозно, а глупо.

— Мы не хотим ехать неизвестно куда, неизвестно зачем и неизвестно с кем!

— Сожалею, юноша, но выбора у тебя нет. — Жрец развел руками. — Так как у тебя с лошадьми?

Ная почувствовала, как на спине выступает холодный пот: «Если брат скажет еще хоть слово…»

Но Хоно замолчал, глядя куда-то ей за спину.

— Эй, пост… постойте!! — крикнули сзади.

Ная обернулась и едва сдержала радостный вскрик. По аллее к ним быстро шел — почти бежал — магистр Лин Валб.

* * *

Лин согнулся, пытаясь восстановить дыхание. Так он не бегал, кажется, с тех пор, как послушником воровал в Валкане груши из чужих садов.

Он представил себя со стороны. Небрежно одетый, запыхавшийся, красный, как ирдакийский карп…

«Да какой дурак будет тебя слушать, магистр?»

— Почему вы не можете объяснить, куда поедете, господин… э… Собачник? — выдавил из себя Лин, чуть отдышавшись.

Жрец в ответ зашелся тшелестящим смехом.

— Простите… Я сказал что-то смешное? — осведомился Лин.

— Ничего. Пусть будет «господин Собачник». — Жрец сдавленно хмыкнул. — Но почему же сразу «не могу» объяснить? Может, я просто не хочу. А что вы собрались делать с теми объяснениями, молодой человек? Многие знания — многие печали.

Лин опустил взгляд на носки своих сапог.

И правда, что?

Смотритель однозначно дал понять — его судьба брата с сестрой не касается и касаться не может: их обвиняли в убийстве, а защита убийц могла повредить и без того пошатнувшейся репутации Ордена.

Закон шагов не только разделял людей, но и запрещал воровство и убийства для всех: для оседлых, для бродяг, для служителей, даже для белых жрецов… Хотя те, у кого были туже набиты кошельки и тяжелее кулаки, все равно умудрялись толковать некоторые его положения в свою пользу.

Оставаться на месте Нае с Хоно в любом случае больше было нельзя: еще день — и их астши приросли бы к стенам. Однако, выйдя от старика Уво, Лин все равно сломя голову помчался к месту встречи. Слишком уж все складывалось… Противно.

— Многие знания — многие печали, — назидательно сказал жрец. — Этих двоих ищут приставы, и они будут расспрашивать тех, кто много знает. Так что лучше не знать лишнего.

— Я все же хочу их услышать. Твои объяснения. — Лин взглянул в белые глаза, пытаясь уловить в них хоть что-то. От взгляда жреца холодело внутри, по позвоночнику бежали мурашки, но сами кошмарные бельма с редкими красными прожилками в углах выглядели безжизненными мутными стекляшками.

«Он вообще видит ими?» — подумал Лин, но тут же отбросил эту нелепую мысль: ведь жрец смотрел в точности на него. И по-прежнему улыбался.

— Если тебе так интересны мои планы — поехали со мной, и увидишь все сам, — сказал Собачник.

Лин опешил.

— Но…

— Или вчерашняя попытка подслушать исчерпала все твое любопытство, а? — Жрец многозначительно хмыкнул. — Прости, не знаю твоего имени.

Лин невольно сделал шаг назад. В библиотеке Собачник стоял к двери спиной, он никак не мог его заметить!

— Магистр Лин Валб. — Голос предательски дрогнул.

— Так что, магистр Лин Валб? Если я попрошу, смотритель отпустит тебя, не сомневайся. — Жрец по-прежнему растягивал блеклые губы в улыбке плохого шута… или обыкновенного сумасшедшего.

Лин растеряно огляделся по сторонам, но поддержки ждать было неоткуда.

Девушка, не отрываясь, смотрела на него снизу вверх. «Ная», — вспомнил Лин имя. И ее несдержанный и сердитый братец. Лин представил себя на его месте, потерявшим за год всех родных, кроме сестры, ставшим без хьорхи почти беспомощным. На незнакомой земле, полностью под властью странных чужаков.

Для такой передряги Хоно очень неплохо держался.

Капитан Мэл Бонар хмурился, задумчиво пощипывая нечесаную бороду: о вчерашней ссоре с Дьяром он, видимо, еще не знал. Лин мысленно застонал, представив град насмешек, который придется выслушать, когда Бонару станет все известно…

В круглых глазах Наи читалась наивная, бестолковая, раздражающая надежда.

Раздражающая — потому что девушка совершенно правильно понимала, что их с братом сил не хватит даже на то, чтобы обеспечить себе какой-никакой погребальный костер.

Бестолковая — потому что обычный валканский магистр все равно никак не мог защитить кого-то от безумного белого жреца.

И наивной — потому что выбор между дружескими подколками в теплых стенах резиденции и поездкой ы неизвестность в обществе белого жреца был очевиден любому нормальному человеку. Ведь был?

Лин глубоко вздохнул, и в грудь ткнулось что-то твердое. Справочник: дурацкий, никому не нужный рыбоводский справочник…

— Господин Валб. — Ная нерешительно тронула Лина за локоть, и он вдруг почувствовал, что смертельно устал быть нормальным человеком.

— Я… Да. Великое пламя, — Лин согнул руку так, чтобы угол переплета больнее врезался в ребра. Дурацкая книжка придавала ему уверенности. — Да. Будь по-твоему, господин Собачник. Я поеду с тобой.

Вытянувшаяся рожа Бонара уже стоила того, чтобы это сказать, подумал Лин. Хоть какая-то радость напоследок.

— Скотовод, ты… — опухшее лицо Бонара менялось, как глина в руках хорошего скульптора. Непонимание, удивление, недоверие… Даже испуг.

— Спасибо! — Локоть Лина сжали тонкие, но на удивление сильные для хрупкой девушки пальцы.

— Такая компания тебе нравится больше, юноша? — омерзительная улыбка жреца, когда он вновь обратился к Хоно, стала чуть шире. Хоно растеряно кивнул, взглянув на Лина со смесью благодарности и подозрительности. Лин слабо усмехнулся: «Больше, но не сильно… И правильно, парень — нечему вам особо радоваться».

— Вот и отлично. Значит, договорились. — Жрец кивнул Лину. — Раз уж ты любезно согласился присоединиться к нам — займись лошадьми и снаряжением. А я пока прогуляюсь. Хак!

Из зарослей кустового карьяна вынырнул лохматый черный пес. Тот самый, которого Лин вчера видел в библиотеке. И поразительно похожий на того, которого Лин видел у статуи рудокопа много лет назад.

— Встретимся здесь через два часа. — Жрец неспешно пошел по аллее и вскоре скрылся среди деревьев.

Без него как-то сразу стало легче дышаться.

— Ну ты даешь, скотовод. — Бонар громогласно выругался. Обычно брань гвардейца раздражала сдержанного на язык Лина, но сейчас он мысленно добавил к капитанской тираде пару крепких словечек.

— Большое спасибо, Лин-гьон, — сказала Ная. Пальцы на локте сжались еше крепче. Девушку мелко трясло от пережитого напряжения — или просто от холода?

— Пока не за что, Ная. И бояться пока нечего. — Лин осторожно накрыл ее руку своей. Пальцы на ощупь были ледяными. — Нам нужна подходящая одежда и лошади. Так вы с братом умеете держаться в седле?

Как выяснилось, Фарга Орто рассчитывал в будущем сделать приемных детей разъездными подручными, так что хотя бы это они кое-как умели.

* * *

Моросил дождь, и лошади постоянно поскальзывались на мокрой дороге.

О нет, Лин ничуть не жалел о том, что согласился! В этот час он жалел, что вообще родился на свет.

Впрочем, как и всегда после четырежды проклятого ритуала освобождения астши.

Сильным и хорошо подготовленным служителям он не доставлял особых неудобств, птому между собой они называли эту пытку «выдернуть корни» или «оторвать тень», но Лин считал, что стоит придумать какое-нибудь более красноречивое название. И каждый раз клялся себе, что обязательно придумает его… Когда-нибудь потом, когда перестанет так раскалываться голова.

«В-великое пламя!» — Рыжая снова поскользнулась, и Лин только чудом удержался в седле.

— Ты в порядке, Лин-гьон? — Ная с тревогой наблюдала за его мучениями.

— Более-менее. — Он, как сумел, улыбнулся в ответ. Наверное, стоило успокоить девушку, но на это сейчас не было сил.

— Говорят, состояние после отделения астши похоже на тяжелое похмелье. — Голос жреца отзывался болью где-то в костях. — Неприятно, но ничего страшного. Оживет к вечеру ваш магистр.

«Идиот. Тяжелое похмелье наступает после доброй пьянки, а тут где было удовольствие, скажи на милость — на тебя, что ли, пялиться?» — Лин с ненавистью уставился на маячившую впереди белую накидку. Грязь к улыбчивому психу почему-то почти не липла.

Обычно после ритуала удавалось хоть немного отлежаться, но тут выезжать пришлось сразу. По справедливости, винить жреца было не за что: у них и впрямь не было запаса времени. Но Лин не мог — или просто не хотел? — перестать на него злиться.

* * *

— Там!..

Пронзительный окрик выдернул Лина из мучительного полузабытья. Вьючная кобыленка шарахнулась в сторону. Он потянулся к ножу, пытаясь понять, что происходит: все расплывалось перед глазами.

— Не бойтесь, — громко сказал жрец. — Видите, Хак спокоен?

Лин кое-как совладал со зрением. Действительно, пес жреца невозмутимо возглавлял остановившуюся колонну. А из зарослей карьяна на опушке леса, на которые показывала Ная, выглядывала увенчанная короткими рожками массивная морда. Лин с облегчением выпустил рукоять: драка была бы очень некстати — пожалуй, ножом он сейчас смог бы, разве что, заколоться, а о хьорхи нечего было и думать.

— Что это? — Ная во все глаза разглядывали животное.

— Расспросите лучше магистра, — отмахнулся жрец.

— Лин-гьон?

«А самому трех слов жалко, Собачник?» — Лин выдохнул через стиснутые зубы. От тревоги и злости стало чуть полегче. В самом деле, для городских и ланар — в диковинку…

— Ная, Хоно, это взрослый ланар, — объяснил Лин. — Они безобидн и почти бесполезны: мясо жесткое и сильно горчит из-за кореньев, которые они жуют, потому на ланаров обычно охотятся. Видите, шкура у него сплошь серая? У молодых особей видны полоски: их мясо еще кое-как можно разжевать, но все равно гадость еще та. Лучше поймать пару кролей.

— А почему он нас не испугался? — вклинился Хоно. — Мы ведь больше его… И нас много.

— Глупый потому что, — не нашел другого ответа магистр.

— Страх — не всегда признак ума. — Жрец улыбнулся на свой обычный манер. — А безобидность — не признак слабости… Хак, взять!

Пес с лаем бросился к лесу. Ланар ломанулся в чащу, круша на своем пути кусты и молодые деревья.

— Назад! — скомандовал жрец. — Спасибо, Хак.

Пес неохотно вернулся к хозяину.

— С ланарами, как и с любым крупным зверем, лучше держаться настороже, — сказал жрец. — Попадете напуганному ланару под копыта — костей не соберете. Ты там как, жив, магистр?

— Жив, — буркнул Лин.

К горлу подкатывала тошнота. Лай, грохот, окрики заставили, казалось, разрывали голову изнутри.

— Тогда, почему мы никуда не едем? Н-но! — Жрец тронул поводья.

— Господин Собачник, а если бы он побежал на нас? — Хоно посмотрел на проломанную зверем просеку.

— Наш господин магистр бы его убил, не так ли? — Со смешком сказал жрец. — Раз уж он готов драться со мной — что ему какой-то там ланар!

Лин не мог видеть лица жреца, но готов был дать руку на отсечение — тот опять улыбался.

* * *

Темнело, а они все тащились и тащились вперед.

— Магистр Валб, ты знаешь, где здесь ближайшая бродяжья хижина? — спросил жрец.

«Неужели его белую голову иногда посещают разумные мысли?» — Лин осмотрелся.

За дорогой он, конечно, не следил, однако окрестности Валкана знал неплохо. По левую руку пологий склон покрывал безликий лес гохно, но кое-где в нем виднелись могучие остовы елей и сосен. Одна сосна возвышалась прямо у дороги, и ее лишенная коры раздвоенная верхушка постанывала на ветру.

— Примерно в миле отсюда, за следующим поворотом, — сказал Лин.

Он не ошибся — хижина оказалась именно там. Она пустовала: большинство бродяг уже обустраивали зимние стоянки. Считалось, что зимой сила Солнцеликого, связывающая людей с астши, слабеет, и путешествия становятся еще более рискованными, чем обычно; да и зимние ветра не располагали к долгой дороге.

«И только я, как последний идиот, еду неизвестно куда…» — Лин с трудом слез с Рыжей.

Изнутри хижина выглядела так же убого, как снаружи. Даже пастушьи избы, которые ставили на один сезон — и те были уютней…. Тут была лишь обложенная камнями яма в полу для костра, узкие лавки по стенам и шаткий стол. Под окном без стекла, загороженном кривой ставней, натекла лужица воды.

«Как мало все-таки нужно человеку в доме, где он проведет не больше трех дней», — подумал Лин. Здесь не жили: только пережидали непогоду, играя в кости или перекидываясь в карты.

Он повесил сырой плащ на штырь в стене и стянул сапоги. Нужно быстро развести огонь и просушить одежду. Приготовить еду. Попытаться поговорить со жрецом с глазу на глаз. Но Лин сомневался, что способен хотя бы на что-то одно из этого.

— Магистр! — окликнул его жрец. Белесые глаза странно блестели в полумраке. — Лучше ложись, пока не свалился, где стоишь.

— Иногда ты говоришь разумные вещи. — Лин растянулся на лавке; даже чувство противоречия не могло сейчас придать сил. Он посмотрел на брата с сестрой, плечом к плечу сидевших в углу: им, очевидно, с непривычки было лишь немногим лучше, чем ему. Неудивительно… И только жрец стоял посреди комнаты, скрестив руки на груди и улыбаясь, а у его ног безмятежно помахивал хвостом пес.

«Хоть кто-то тут доволен жизнью», — подумал Лин, проваливаясь в сон.

Глава 6

Встреча

В шею мягко ткнулось что-то теплое и мокрое. Потом еще раз, и еще.

Лин прикрылся рукой, попробовал перевернуться на другой бок, но толчки стали только настойчивей.

«Что еще за?..» — Он неохотно открыл глаза.

— Гх-гав!

У изголовья сидел пес и скалил короткие желтоватые клыки.

«Откуда у меня в комнате соб… П-пламя!» — Лин подскочил на лавке, вспомнив, где находится.

Несколько мгновения он ждал, что за движением придет боль, но последствия ритуала больше не напоминали о себе. Пес жреца свесил лохматую голову набок.

Показалось, или собачья морда действительно улыбалась?

Брат с сестрой еще спали. Жреца не было. В костровой яме дышали слабым жаром почти погасшие угли, а за отворенным окном светлело небо.

Пес снова коротко тявкнул.

— Тише, Хак. Остальных разбудишь. — Лин потрепал пса по голове. Собак — в отличие от белых жрецов — он любил…

«А если эти двое — одно существо?» — Ужаснувшись этой мысли и отдернув руку, Лин натянул сапоги, закутался в просохший за ночь зеленый орденский плащ и вышел из хижины. Пес выбежал следом и, вильнув длинным хвостом, помчался куда-то к лесу.

Лин постарался припомнить вчерашний день, насколько смог.

«Нет, все же, нет, — подумал он. — У них есть что-то общее… Однако они не одно и тоже. Хак слишком умен для собаки, но по-собачьи беззаботен. А жрецу, забери его тени, как будто отчего-то не по себе… Может, от этого и его чудные гримасы. Или он все-таки сумасшедший?»

— Доброе утро, магистр Валб! — Закутанная в белое фигура вышла из леса.

Лицо жреца кривилось все той же неестественной улыбкой.

— Доброе. Спасибо за огонь, — буркнул Лин, отворачиваясь.

Радовало одно: пока жрец, сумасшедший или нет, не собирался их убивать.

Хьор-капитан Бонар накануне подслушал окончание разговора старика со жрецом — и любезно передал Лину.

— Напиши, как доберетесь, — сказал Собачнику смотритель. — Бродяги ведь смогут доставить письмо?

— Хорошая шутка! — Собачник рассмеялся.

— Ну, этим двоим скажешь написать, если они знают грамоту. отмахнулся смотритель. — Или еще кому-нибудь…

Уво Далт был эксцентричным стариком, но вряд ли он мог предполагать, что мертвецы будут писать письма.

И все же скрытность смотрителя, который ровным счетом ничего не сказал Лину, даже когда тот прощался перед отъездом — навевала мысли о темных делах и глубоких болотах, которые хранят секреты лучше, чем любой потайной шкаф.

Впрочем, сейчас дело было не в этом: жрец раздражал просто потому, что раздражал. Точка. Лин криво усмехнулся: злиться в свое удовольствие, без особых причин, почти не таясь — едва ли не впервые в жизни — было на дивое приятно.

Жрец вошел в хижину. Вскоре на пороге показались Ная и Хоно, заспанные и ошеломленные.

«Вчерашний день был похож на сон, — подумал Лин. — На дождливый сон. Сейчас светит солнце, но сон не закончился…».

Хоно то ли помогал, то ли мешал жрецу раскладывать на солнце сырой полог из плотной ткани. Лин подошел к Нае, внимательно разглядывавшей дорогу. Нужно было что-то сказать, но что? Он не знал.

— Все ведь пока не так плохо, Лин-гьон? — Ная посмотрела на него. Скорее задумчиво, чем испуганно.

— Да, — кивнул Лин.

«Вот именно, что „пока“, — подумал он про себя. — Но стоило бы поучиться у этой девчонки мужеству, магистр Валб».

Они быстро позавтракали, не разводя огня, и отправились дальше.

* * *

Довольно быстро Лин понял, что от тревоги Наю спасало обостренное любопытство, выливавшееся во множество вопросов.

— Лин-гьон, почему все деревья в этом лесу одинаковые?

— Почти одинаковые, — поправил он.

По обеим сторонам дороги тянули к небу прямые стволы деревья гохно. Неприхотливые, быстрорастущие, очень похожие друг на друга, с прочной, но удобной в обработке древесиной…

Первые их ростки высаживали на просеках лесники, но за следующие два-три десятка лет гохно вытесняли хвойные породы и даже некоторые лиственные. Безликий лес называли деревянным золотом Шина: он сильно облегчал жизнь людей, связанных Законом, позволяя быстро строить дома, но при нужде жечь их, высвобождая астши, а потом снова строить, — и так без конца.

Плохо не любить то, что тебя кормит, но Лину никогда не нравились гохно. Чем-то они напоминали плесень, которая, дай ей влагу — покроет все вокруг.

— Они все же не совсем одинаковые. Посмотри, например, туда. — Лин показал Нае на два дерева, растущих под небольшим углом друг к другу. — Почти все здания в Валкане построены из гохно, кроме старой канцелярии.

— Я видела похожие деревья на бульварах в городе, — сказала Ная. — Только там их намного меньше. Они называются гохно, да? И без них оседлые были бы привязаны к месту еще крепче.

— Именно так, — подтвердил Лин.

— И все равно они мне не нравятся. — Ная нахмурила тонкие темные брови.

Лин улыбнулся.

* * *

Солнце потихоньку добралось до середины неба.

Лин гадал, придет наконец в дурную голову жреца мысль сделать привал или нет, когда далеко впереди вдруг показались люди; маленькие точки, копошащиеся, как муравьи. Сезон торговли в Валкане уже закончился, а значит — это были каторжане-дорожники, выполнявшие свою нелегкую работу.

— Проедем мимо них, если лошади там пройдут. — Жрец, ехавший впереди, обернулся. Дурацкая улыбка наконец-то спала с его лица. — Девушка, юноша, ни в коем случае не раскрывайте рта. Молчите, что бы ни происходило. И вы тоже, магистр Валб. Говорить буду только я.

— Да, мы поняли. — Брат с сестрой испуганно закивали. Вряд ли они сталкивались в городе с надсмотрщиками и каторжниками, но наверняка наслушались небылиц.

Лин тоже не стал спорить: разговаривать с надсмотрщиками было сомнительным удовольствием, а работягам рта раскрывать не дозволялось.

За мелкие преступления оседлых и бродяг чаще всего штрафовали, ставили к позорному столбу или секли плетьми — и все же на Шине оставалось еще немало тюрем и способов туда попасть: убить, украсть больше других, влезть в большие долги… И, если некому было следить за родным домом — очень мало способов из тюрьмы выйти. Дом сжигали, на его месте ставили новый — и астши неудачливого заключенного навсегда прирастал к стенам камеры. Если бедолага не соглашался стать «государственным бродягой», или, попросту говоря, каторжником. Они чинили дороги, строили мосты через реки и придорожные хижины-стоянки, валили строительный лес — до тех пор, пока не отрабатывали свою свободу.

Лорды и Орден не могли выделить слишком много надсмотрщиков, поэтому каторжан клеймили. Клейменым было запрещено разговаривать с вольными, а всякий, кто увидит клейменого без знака освобождения и без надсмотрщика рядом — обязан был донести властям или убить беглого каторжника сам.

Всем осужденным, кто не был привязан к дому, предлагали выбор: камера или клеймо. Большинство предпочитало до смерти отрабатывать черствый хлеб в неуютных, но относительно безопасных тюремных стенах. Работа каторжан была слишком тяжелой: насколько Лин знал, меньше половины из них доживали до освобождения. Но и те до конца жизни были вынуждены скрывать под шляпой или повязкой клеймо — скрещенные топор и лопату: знак освобождения, причудливый и сложный для подделки вензель, вовсе не делал его красивее.

Осмотревшись, Лин понял, что на дорогу несколькими днями ранее сошел небольшой оползень. Сейчас проезд уже был почти расчищен; однако жрец жестом приказал остановиться и, спешившись, пошел к дорожникам:

— Кто здесь главный?

— Я, господин. — Надсмотрщик, худощавый человек лет сорока, уже спешил к нему, на ходу подобострастно кланяясь.

Лин посмотрел на своих спутников. Ная и Хоно напряженно вглядывались в обветренные и грязные лица каторжан, будто искали в них что-то знакомое… Может, самих себя. И любопытная Ная, и ее вспыльчивый брат, вероятно, были из тех немногих, что выбрали бы клеймо, если б неизвестный доброжелатель не помог бы им сбежать.

— Здесь все в порядке? — спросил жрец. — Мой пес чует кровь.

— Здесь… э…. — Надсмотрщик оглянулся на своих поднадзорных. Два десятка мужчин разного возраста стояли, опустив инструменты, и прислушивались к разговору.

— Отвечай! — В намерения жреца явно не входило проявлять терпение.

— Не знаю, могу ли… — забормотал надсмотрщик.

— Тогда позови кого-нибудь, кто может!

— Никого из них сейчас нет.

Действительно, почему-то рядом не было других надсмотрщиков, хотя обычно они работали по двое-по трое.

— Да будешь ты говорить или нет, трусливый ублюдок?! — рявкнул жрец.

Лин вздрогнул. Ноги надсмотрщика оторвались от земли: жрец ухватил его за ворот одной рукой и легко, как нашкодившего щенка, поднял в воздух. Надсмотрщик захрипел.

— Отвечай, или лишишься головы. — Жрец швырнул его на дорогу. Надсмотрщик упал на спину, перевернулся и встал на четвереньки, кашляя и держась за горло. Лицо пошло красными пятнами, на одежду налипла грязь.

Каторжане озадаченно переглядывались, где-то послышался сдавленный смешок.

— З…зачем же т-так, г-господин. — прохрипел надсмотрщик. — Я и сам собирался…

— Я жду. — Жрец скрестил руки на груди.

Лин поморщился. По-хорошему договориться можно было не всегда, но то, что сейчас творил Собачник, являло собой глупою и бессмысленную жестокость. Вдобавок, угрозы были беспочвенны: убийство при свидетелях дорого бы встало даже жрецу… По счастью, люди слишком боялись белых жрецов, чтобы об этом думать.

— Жинг и Бивар считают, Гарра подговаривал остальных к побегу. — Надсмотрщик говорил, стоя перед жрецом на коленях. — Они поколотили его и увезли в деревню. К кузнецу, господин.

Краем глаза Лин заметил, как брат с сестрой побледнели. В Валкане иногда проводили публичные наказания, и, должно быть, покойный Фарга Орто считал это зрелище более поучительным, чем бродяжий театр.

Закон в отношении каторжников был суров и прост: за попытку побега их вешали, а за разговоры о побеге или просто болтовню с вольными — вырывали языки. Последний приговор среди надсмотрщиков пользовался большой популярностью. Его мог вынести любой деревенский староста, одновременно выполнявший роль местного судьи, а исполнить вменялось в обязанность любому кузнецу. И оправдаться у онемевшего каторжника, даже случись ему пережить экзекуцию, возможности не было.

— А ты как считаешь — правда это? — спросил жрец. — Гарра хотел устроить побег?

— Я… я не знаю, господин, — пробормотал надсмотрщик. — Я вчера до ночи маялся животом, поэтому ничего не видел… Я сожалею, господин.

— Очень хорошо, что ты сожалеешь. И сегодня ты тоже ничего не видел. — Жрец оскалился. — И не слышал, верно?

— Как вам будет угодно, господин. — Надсмотрщик склонился к земле.

— Это разумно. — Жрец сделал шаг к дорожникам. — Я не человек, как многие из вас считают. Поэтому, говоря со мной, вы не нарушаете законов. Кому-нибудь есть, что мне сказать?

Среди столпившихся у обочины каторжан послышался шум.

— Дайте пройти, — расталкивая других, вперед вышел сутулый мужчина, тощий и с частой сединой в волосах. Он закашлялся, прижимая ладонь ко рту, затем выпрямился и поднял голову. Лину сперва принял его за старика, однако затем понял, что тот куда моложе, чем показался на первый взгляд: болезнь состарила его раньше времени.

— Зачем бы ты ни спрашивал, я не боюсь тебя и потому отвечу, белый демон, — ровным тоном сказал седовласый каторжник. — Мне не пережить зимы, но Гарра — другое дело. Он виноват только в том, что вырвал у Жинга плеть, когда тот решил пройтись ей по нашим спинам.

— За что? — спросил жрец.

— Жингу не нужна причина. Ему просто нравится избивать людей и втаптывать их в грязь. Как и тебе, демон.

Исперщренное шрамами лицо Собачника дернулось, под белой кожей на шее напряглись жилы.

Лин замер. Он ожидал, что жрец сейчас ударит каторжника — и тот, похоже, тоже ждал удара. Но Собачник не двинулся с места.

— Напрасно ты так обошелся с Харсом, демон, — добавил каторжник. Из толпы послышался недовольный ропот, но он только отмахнулся. — Харс — сучье дерьмо, а все же лучше таких, как ты и Жинг.

Было слышно, как перемазанный грязью надсмотрщик тяжело дышит, по-прежнему не решаясь поднять головы… Жрец подошел к нему:

— В какую деревню отправился Жинг? И как давно?

— В Фоу, господин. Через час после рассвета, господин.

— Тебя зовут Харс, да?

— Да, господин. — Надсмотрщик склонился еще ниже.

— Так вот, Харс. — Жрец ухватил надсмотрщика за ворот и одним движением поставил на ноги. — Мне недосуг разбираться, какое дерьмо меньше воняет. Если мы встретимся еще раз — в твоих интересах, чтобы тебя называли иначе. Это понятно?

— Д-да, господин.

— И еще одно. Я оставил тебя в живых благодаря этому человеку. — Жрец ткнул пальцем в сторону седого каторжника. — Запомни, чем ты ему обязан и постарайся сделать так, чтобы он пережил зиму.

— Да, господин. — К надсмотрщику понемногу возвращался нормальный цвет лица.

— Мне не нужно твое заступничество, демон! Чтоб ты сдох. ты… — Каторжник зашелся мучительным непроходящим кашлем; товарищи отвели его назад и усадили на камень.

Жрец вернулся к лошадям.

— Юноша, девушка, вы сможете удержаться в седле, если мы поедем быстро? — встревоженно спросил он.

Прежде, чем Лин успел возразить, вмешался Хоно. Лицо юноши было напряжено, на скулах играли желваки:

— Да. Если нужно.

— Мы пока слишком близко от Валкана, чтобы я мог оставить вас с магистром, так что вынужден просить вас потерпеть… — Жрец запрыгнул в седло.

Недавно отремонтированный участок они проехал шагом, затем перешли на рысь.

Лин оглянулся: каторжники и надсмотрщик смотрели им вслед. Кто с неприязнью, кто с благодарностью, но большинство — с глубоким недоумением. По правде, Лин и сам мало что понимал, кроме того, что Собачник за что-то очень ненавидит Харса и ему подобных, и намерен вершить правосудие по-своему.

— Хо! — Жрец пустил коня в галоп.

* * *

Хвала Солнцеликому, дороги вокруг Валкана поддерживали в хорошем состоянии: лошади не переломали ноги, а всадники — шеи.

На подъездах к деревне навстречу стали попадаться люди; но, лишь только прохожие замечали, кто возглавляет колонну, то сходили с пути.

Наконец показался деревенский частокол. Ворота были открыты.

— Магистр, знаешь, где тут кузница? — выкрикнул жрец.

Лин прежде бывал в Фоу пару раз, как раз по кузнечным делам.

— После красного дома налево! — крикнул он.

— Езжай вперед, мы за тобой!

Лин объехал его и направил Рыжую в нужную сторону. Судя по суете во дворе, они успели вовремя.

— С дороги!!! — рявкнул жрец.

Те, кто не ушел сразу при виде новоприбывших, бросились врассыпную.

К калитке из кузницы вышел староста, имени которого Лин не помнил — грузный плешивый мужчина в летах. Оторопь не мешала ему держаться с должной представительностью.

— Господа, хранители воли Солнцеликого Абхи, да не потускнеет над нами свет его! Что случилось?

— Это к тебе привели клейменого на суд? — без церемоний спросил жрец.

— Да, господин. Дело было простое. Уже все порешили. Только не можем… кое-чего…

Староста попятился, когда Собачник придвинулся к нему вплотную. Рядом со жрецом он казался маленьким и щуплым.

— Давай сюда приговор, — сказал жрец.

Перепуганный староста оглянулся на кузницу, дверь которой как раз отворилась. Наружу вышел молодой парень в форменной одежде надсмотрщиков. За ним показался кузнец, хмурый детина в кожаном фартуке.

— Я наконец вразумил этого упрямца… В чем дело? — спросил молодой.

— Господин жрец и господин магистр требуют приговор, — быстро сказал староста. — Будьте так добры, покажите его им, господин Жинг.

Надсмотрщик недоуменно переводил взгляд со старосты на жреца, на Лина и обратно.

— Как вам будет угодно, господа… Сейчас — Жинг пружинистой походкой прошел мимо Лина к дому напротив. Детина в фартуке пожал плечами и скрылся в кузнице: законы — законами, но, очевидно, он совсем не стремился примерять на себя роль палача.

Осужденный Гарра, привязанный к дереву в дальнем конце двора, беспомощно крутил головой, насколько позволяли веревки. Рядом с ним, поигрывая плеткой, прохаживался второй надсмотрщик с тупым безразличным лицом. На жреца он даже не посмотрел — возможно, просто не заметил… Около соседнего дерева стояли длинные щипцы.

Каторжник определенно родился в рубашке. Пес жреца, на диво легко перенесший долгий бег, важно прошествовал по двору и уселся рядом с ним, поглядывая на надсмотрщиков.

— Ная, Хоно. — Лин шепотом окликнул брата с сестрой, державших лошадей под уздцы с другой стороны забора. — Отойдите подальше и постарайтесь не попасть никому под руку.

Лин не знал, что собирается делать жрец, но после безобразной сцены на дороге на мирные переговоры рассчитывать явно не приходилось. Казалось вероятным, что Собачник использует хьорхи, однако до этого не дошло. Все оказалось грубее и проще.

— Вот. — Первый надсмотрщик, Жинг, вернулся с документом и протянул его жрецу.

— Будьте добры, зачитайте вслух, магистр Валб. — Жрец, не глядя, передал бумагу Лину.

— «Урожденный Гарра Воку…. за склонение к побегу… приговорен…» — начал Лин.

— А теперь мы узнаем, как все было на самом деле. — Жрец даже не дал ему дочитать до конца. — Слушайте внимательно, господин староста!

— Что… я не понимаю… — прозрачные глаза Жинга забегали по сторонам.

— Да все ты понимаешь, мразь, — со страшным спокойствием произнес жрец.

Лин не заметил, когда рука в белой перчатке начала двигаться вверх. Хрустнули раздробленные зубы, голова Жинга глухо ударилась о дерево, и тот сполз вниз по забору.

Лин отступил назад, староста застыл с приоткрытым ртом.

Второй надсмотрщик, наконец, соизволил обернуться и двинуться к калитке, но пес вцепился ему в лодыжку. Мужчина, вскрикнув, упал на четвереньки, пытаясь стряхнуть собаку.

Жреца вдарил ему по бритому затылку; крик оборвался.

— Какого…. — Жинг, держась за заборный столб, начал подниматься.

Жрец в два шага снова оказался рядом и впечатал носок сапога ему в промежность. Жинг взвыл, скрючившись на земле.

— Рассказывай, мразь. Как ты развлекался поркой. — В голосе Собачника теперь явственно слышался рык.

— Они сами… — По круглому подбородку Жинга текла нить кровавой слюны.

— Не слышу.

— Они… они не хотели работать! — голос Жинга сорвался на визг. — Эти ленивые скоты! Я должен был их вразумить!.. Не было выхода…

Жрец схватил его за руку, и рванул вверх, одновременно наступив на спину. Затрещал выламываемый сустав.

— А-а-а-а!

От визга Жинга закладывало уши.

— Не было выхода, говоришь? — Жрец поднял его за шиворот и впечатал лицом в забор; затем еще раз. — Не было, говоришь, выхода?

Лин вышел из оцепенения, почувствовав на губах соленые капли. Жинг уже не кричал, только стонал, подвывая. Лицо надсмотрщика превратилось в багровое месиво. Кровь была повсюду — на проломленных досках, на одежде жреца, на земле.

— А ну-ка повтори про выход! — Жрец швырнул обмякшего надсмотрщика на землю и пинком перевернул на спину. Забрызганное кровью белое лицо жреца исказила чудовищная гримаса.

— Что, не хочется?! — Жрец нагнулся к Жингу, надавив на грудь коленом.

— Хватит, эй, Собачник! — беспомощно выкрикнул Лин. Жинг не вызывал ни капли сочувствия, а все же смотреть на это беспощадное избиение было муторно; недалеко было уже и до убийства. Но жрец больше ничего не слышал.

— А так? — кулак Собачника с сырым чавканьем ткнулся туда, где раньше у Жинга был нос. — Давай, я слушаю! — Он снова замахнулся.

— Достаточно, тени тебя забери!!! — Лин, плохо соображая, что он делает, бросился вперед и перехватил руку. — Он уже без минуты покойник. Остановись, безумец!

Жрец медленно начал поворачивать голову к нему.

— Пожалуйста, хватит, господин Собачник! — на второй руке жреца повисла подбежавшая Ная.

«Великое пламя, не надо, уйди!» — Лин обмер от ужаса. Однако Ная вцепилась в локоть жреца мертвой хваткой:

— Успокойтесь, господин, пожалуйста!!!

Следующие несколько мгновений показались Лину бесконечными. Где-то за спиной шумно втягивал воздух староста, порыкивал Хак.

Мысленно Лин уже начал прощаться с жизнью; но вдруг все закончилось.

Собачник убрал колено с груди Жинга и с трудом, опершись на плечо Лина, поднялся:

— Ваша правда… Хватит. — Его пошатывало.

Жинг слабо хрипел на земле.

— Храни… Солцеликий… — Второй надсмотрщик пришел в сознание и осоловело таращился на Собачника. Лин поспешил взять переговоры на себя:

— Послушай, Бивар… Тебя ведь зовут Бивар? У тебя два пути. Или ты немедленно рассказываешь уважаемому старосте все, как было на самом деле, и подписываешь новый протокол. Или мы просим господина жреца помочь, и он продолжает допрос по-своему…

Быть может, Бивар и был непроходимо туп, но все-таки предпочел первый путь.

Глава 7

Между днем и ночью

Лин поежился, почувствовав взгляд клейменого Гарры. В темноте безликий лес казался стеной. Не крепостной: тюремной…

Пока Жинг сдавлено постанывал на дне телеги, а Бивар, надежно связанный, спал, Гарра безмолвно сидел рядом с магистром на козлах. Оставлять эту троицу в деревеньке Фоу было нельзя: Жинг с часу на час — без лекаря помрет, от Гарры — жди беды; а сопровождать их назад в Валкан, кроме Лина, оказалось некому: не жреца же с ними, после всего отправлять?

И за избитого до полусмерти надсмотрщика еще предстояло объясняться.

От Фоу до Валкана было недалеко, так что Лин рассчитывал вернуться к вечеру следующего дня. Ная и Хоно вместе со жрецом остались в доме кузнеца, который тот отдал в полное распоряжение «гостям», временно перевезя семью к кому-то из родни. Его сложно было не понять.

— Я повелением старосты сейчас твой надсмотрщик, Гарра, — сказал Лин; молчание давило. — Можешь перестать сверлить меня взглядом и просто высказать все, что у тебя на уме. Или твой язык все же укоротили, а? — Он легонько толкнул каторжанина локтем, но тот лишь плечами пожал. Рот он открыл только через час, когда Лин уже начал дремать:

— Господин магистр.

— Я весь внимание. — Лин плотнее закутался в плащ. Чем сильнее хотелось спать, тем, казалось, становилось холодней.

— Ваш друг.

— Если ты про жреца. — Лин подавил зевок, — то он мне не друг.

— И хорошо. — Взгляд каторжанина чуть смягчился. — Мой вам совет — держитесь от него подальше. Он демон… Но не только в том беда. Он такой же, как я.

— Что ты имеешь в виду? — Лин почувствовал, как сонливость отступает.

— Я родом с юга. Жил, работал — как все. — Гарра опустил взгляд на свои жилистые руки. — У меня был брат-погодка. Троюродный, но мы были дружны. И у меня была девчонка… Родители уже готовили свадьбу. Но однажды я застал ее с братом на конюшне; оба были нагишом. Когда девчонка прибежала со стражей, я все еще бил брата, хотя он давным-давно издох — но у меня до сих пор теплеет нутро, когда я вспоминаю, как хрустели его кости.

Гарра улыбнулся, обнажая желтоватые зубы. Лин сдержал желание отодвинуться:

— И что же?

— Такое наслаждение ни с чем не спутать, господин магистр. Я видел наслаждение на лице белого демона, когда тот мордовал Жинга.

Лин задумался.

Что заставило его самого рискнуть головой и броситься разнимать драку? Уж не жалость к надсмотрщику точно. Может, Жинг и заслуживал толики сочувствия, но Лина мало волновала его судьба, как, если уж на то пошло, и судьба Собачника, которого могли осудить за кровавую расправу… И все же он вмешался, подчиняясь желанию остановить… это. Не просто избиение и убийство, но что-то темное, страшное, рвущееся в мир из теней, впитывавшее страдание, как губка.

Люди в резиденции считали, что магистр Лин Валб, скромный коновал, и мухи не обидит. Но Лину приходилось убивать. Если быть точным, трижды, когда бродяги-разбойники в его присутствии нападали на стада: просто он не хвастался этим за бутылкой… Трижды — очень мало в сравнении с опытом хьор-капитана Бонара, но втрое больше, чем надо, чтобы понять, что же это такое — убить человека.

Занимаясь лечением скотины, Лин привык к крови и ко многому другому; иной раз, добивая хворую лошадь, он чувствовал себя намного хуже, чем когда первый раз сжег человека хьорхи. А жрец…

Жрец не убивал: так дети ломают чем-то рассердившие их игрушки — зло, весело, с восторгом глядя, как разлетаются обломки. Это было безумие, или что-то худшее, чем безумие… По счастью, Собачник пытался с собой бороться. И даже худо-бедно справлялся, иначе б быть Жингу и Биверу покойниками.

— Не оставляй с демоном своих спутников, господин магистр, — продолжал Гарра. — Если, конечно, они тебе дороги. — Он с любопытством покосился на Лина.

«Дороги?» — Лин сделал вид, что внимательно разглядывает упряжь.

У него не было семьи, уже давно. Вернее сказать — никогда не было.

Отец с матерью, возможно, были еще живы, а, может, и нет — лет пять назад гневные письма перестали приходить. Сам он никогда не писал им с тех пор, как уехал из дома. Родители отправили его в Орден только за тем, чтобы он в будущем стал для отца полезен — как хороший, отточеный инструмент. «Делай то, что мы скажем, так, как мы скажем, или получи плетей» — таким было его детство: бытие не человека, но инструмента, требующего правильной заточки. Новобранцам в хьор-гвардии и то позволялось больше вольностей.

Лин скривился. Двоих сирот, мирно спящих — ведь так? — сейчас под присмотром безумного жреца, отчим со всей очевидностью тоже числил за негодные топоры и ломаты…

Семьи у него не было, не было и друзей. Девчонок из Валкана или орденских приятелей не стоило брать в расчет: Лин умел ладить со всеми — этому родители, мечтая воспитать ловкого дельца, уделяли особое внимание, как и умению лгать. Но близко он не сходился ни с кем. Как-то не было ни повода, ни желания. Слушать болтовню Бонара о том, каких девиц он имел в юности? Хвастливый треп Дьяра? К теням!

Лучше всего Лин чувствовал себя в обществе своей Рыжей кобылы и другой бессловесной орденской скотины, с которой, хотя бы, можно было не притворяться. До недавнего времени этого хватало, но сейчас горой навалилось одиночество.

Проклятый Гарра был чересчур догадлив: Лин действительно беспокоился за брата с сестрой, оставшихся в Фоу.

— Что тебе до того, кто мне дорог, а кто нет, каторжник? — спросил он.

— Ты спас меня: я пытаюсь быть благодарным.

Телегу тряхнуло на выбоине. Протяжно застонал Жинг.

— Тебя спас не я, а жрец, — сказал Лин. — Почему ты называешь его демоном?

— Так говорит Михал, — помедлив, ответил каторжан. — Мой брат по клейму… и по вере. В камнях руин копится печаль и злость всех живущих в мире. Когда набирается слишком много — появляется демон. Но сила духа простых людей однажды изменит само хьорхи, изменит все: мир переродится, и тогда демонам и их приспешникам настанет конец…

— Церковь Возрождения в почете и среди дорожников, значит, — хмыкнул Лин. — Ненавидишь Орден?

— Сегодня ты захотел — и помог мне. Завтра захочешь — и убьешь. — Гарра пожал плечами. — Вас называют хранителями Закона, но вам плевать на Закон. Потому что мало правды, пусть стены и связывают людей. И на людские законы вам плевать. Вы писали их не для себя.

«Будто кто-то ее знает, правду», — подумал Лин, но вслух сказал:

— Мало ли причин плевать на законы?

— Много: и вы используете их все. — Гарра усмехнулся. — Но я южанин. Южане помнят добро.

Он замолчал, глядя в темноту. Его грубое лицо казалось высеченным из камня.

Лин хлестнул лошадей и плотнее закутался в плащ. Опять кольнуло беспокойство — не вытворил ли жрец в Фоу чего еще…

Стоило вернуться как можно скорее.

* * *

Ная не знала, как себя вести и что делать. Хотелось как-нибудь отгородиться от всего, спрятаться, но куда?

Собачник сидел напротив, пес лежал у его ног.

«Слушайтесь во всем и постарайтесь не сердить» — сказал магистр Валб, уезжая. Но как понять, что может не понравится жрецу? О чем он думает? Если он человек, то должен о чем-то думать…

Но сам Собачник на дороге сказал, что он не человек, вспомнила Ная, а каторжник назвал его «демоном». Жрец снял перчатки и умыл лицо, но на рукавах и вороте осталась россыпь бурых пятен. Он курил: из тонкой трубки в молочно-белых руках шел резкий пряный дым.

Ная вздохнула. Все тело ломило от езды, болели свежие мозоли, однако каждый раз, как только она собиралась встать и уйти спать, взгляд возвращался к пятнам на рукавах, и сон пропадал.

Они сидели так с самых сумерек. Страх, почтение, ужас, отвращение — Ная не могла разобраться, какие именно чувства вызывало это… этот…

Когда-то давно она видела, как стражники втроем избивают пьяного бродягу. И, совсем недавно, как тюремщик бьет заключенного в соседней камере-клетке. Тот не мог защищаться, но все равно это выглядело иначе. Не так жутко.

И все же жрец в главном был прав: он наказал преступника и предотвратил еще большее преступление. Поэтому лля себя она решила все же считать его человеком.

— Кхм. — Жрец откашлялся в ладонь и сказал, ни на кого не глядя:

— Мне казалось, у нашего магистра была в вещах какая-то книга. Вряд ли он увез ее с собой. Раз уж вам не спится, может, почитаете вслух?

Наверное, он тоже устал сидеть в тишине. Но худшего предложения нельзя было представить.

Ная поймала встревоженный взгляд брата.

— В чем дело? — Жрец почувствовал заминку, и в его голосе что-то неуловимо изменилось.

— Простите. — Най склонила голову. — Мы с Хоно не знаем грамоты: отчим не учил нас, только собирался, когда умер брат… Но мы можем сейчас же найти и принести вам книгу, господин Собачник, — быстро добавила она, заметив, как нахмурился жрец.

— Не надо. Все в порядке. — На лицо жреца спустя мгновение вернулась его обычная улыбка. — В неграмотности нет ничего постыдного. Я тоже не могу читать. Если хотите, попросите магистра вас научить — думаю, он не откажет.

— Да, я попрошу… — Ная постаралась не показать недоверия. По словам магистра Валба, чтобы служить Солнцеликому, нужно было прочитать даже не одну, а много книг. Значит, или жрец, или магистр лгали? Или жрец служил каким-то другим божествам?

— Я посмотрю, как там лошади. — Хоно быстро встал и вышел, прежде, чем Ная успела его остановить. Но жрец не рассердился:

— Конечно. Ты, если хочешь, тоже иди, девушка.

Ная, поблагодарив, выбежала за дверь. Продолжать вдыхать вонючий дым наедине с Собачником было невыносимо.

Хоно сидел на ступеньках крыльца. Конь жреца и кобыла магистра, Рыжая, спокойно стояли в стойле вместо лошадей кузнеца. Остальных Лин-гьо перепоручил заботам местного пастуха, оказавшегося его знакомым.

Ная присела рядом.

— Брат, как по-твоему, он сейчас соврал?

— Не знаю. Зачем ему врать? — Хоно раздраженно пожал плечами. Мысли его были где-то далеко.

— И я не знаю…

Запахи свежего дерева и сена напоминали о доме. Ная пыталась представить, как выглядит их сад теперь, когда все сожги — и не могла.

И к лучшему, что не смогла, подумала она: ведь они никогда не вернуться в Валкан. Им некуда, не к кому возвращаться. Тот, кто их отпустил, сказал «не оглядываться назад». Он казался смелым и мудрым человеком: стоило прислушаться к его совету…

— Собачник не убьет нас. — Ная постаралась сказать это уверенно, но в голосе все равно прозвучало сомнение. — Не убьет.

— Хорошо б, если все-таки убьет — то быстро, — буркнул Хоно.

— Всегда ты думаешь о плохом, — неискренне возмутилась Ная.

— Я просто готовлюсь к худшему. — Он серьезно взглянул на нее. — Я не смогу тебя защитить, сестра. Очень от этого гадко. Магистр… он тоже не сможет. Мы вообще ничего не можем сделать. И от того, что ты будешь унижаться, подчиняться и вести себя смирно — ничего не измениться. Мы можем просто жить в удовольствие, пока дают.

— Но…

— Если ты не забыла, на папашу Фаргу твоя услужливость тоже не очень-то действовала, — заметил Хоно.

— Собачник не убьет нас: мы нужны ему не за этим, — упрямо повторила Ная.

— А ты не допускала мысли, что мы вообще ему не нужны? — Хоно скривился. — Поиграется — и бросит. Что тогда?

Ная не нашлась, что возразить, и просто села рядом с братом на ступеньки крыльца.

Хоно принялся фальшиво насвистывать какую-то тоскливую мелодию. Он часто ее насвистывал — с тех пор, как услышал от одного из гостей отчима.

Скоро на месте их сада построят новый дом, подумала Ная. Чужой дом. Будет ли в нем жить мачеха, или какие-то незнакомые люди?

Позади скрипнула дверь:

— Холодает. Может, вернетесь внутрь?

Ная не стала оборачиваться: если не смотреть на жреца, он казался не таким уж страшным. У него был приятный, красивый голос.

— Нет, — буркнул Хоно. — Нам и тут неплохо.

— Ну, как хотите.

Ная ждала, что жрец уйдет, но он по-прежнему стоял в дверях.

— Я очень напугал вас сегодня, да? Уверен, так и есть, — тихо сказал он. — И вы правы: я натворил лишнего. Опять ничего не смог с собой поделать. Глупо оправдываться, но… Ладно, не важно.

Вокруг было так тихо, что Ная даже могла расслышать, как в трубке жреца свистит воздух. На их дворе в Валкане никогда не бывало такой тишины.

— Послушайте лучше вот что, — продолжил жрец. — В юности я жил там, откуда вас забрал… И у меня там были друзья. Представьте себе: даже у демонов иногда бывают друзья! Тогда всем нам было примерно столько же лет, сколько вам сейчас. Среди нас был парень из бродяг: это большая редкость. Талант к хьорхи проявился у него на зимней стоянке так ярко, что родители направили его на обучение в Орден… Мы прозвали его «Молчаливым»: он мог за два дня ни слова не сказать, объяснялся одними жестами. Все привыкли к этому его чудачеству и не думали о причинах. Но однажды мы все вместе покинули Валкан и не встретили самого болтливого и самого вьедливого человека на островах. Лжец и Поводырь вдвоем могли разговорить кого угодно, кроме, разве что, Солнцеликого. — Тихий смех жреца походил на шелест листвы.

Где-то вдалеке послышался собачий лай, брань, затем снова наступила тишина.

— Так я узнал, что отец моего друга, еще задолго до его рождения, был клеймен и десять лет ворочал камни на дорогах, — продолжил жрец. — Из этих десяти девять он был немым… Ему вырвали язык, за то, что он попросил у прохожего воды в жаркий день.

Жрец замолчал.

— Что случилось дальше? — голос Хоно прозвучал необычно хрипло.

— Что дальше? — переспросил жрец. — Он отработал свободу и вернулся в свой клан, который вскоре возглавил: затем родился мой друг, потом другие дети… Он стал уважаемым человеком и умер, окруженный почетом. А мой друг — он мудрее меня. Пока я учился у Джары-Поводыря драться, друг учился разговаривать. Поэтому сейчас он не такой уж и молчун, хотя все равно не любит болтать зазря. И не любит жестокости. Боюсь, сегодня он не одобрил бы моего поведения, и нашел бы какой-нибудь другой способ выручить беднягу. Как я уже говорил, голова у Вэла варит лучше моей. Но я не он.

Ная заставила себя обернуться и взглянуть на жреца. Шрамы на лице сошлись друг с другом, еще больше уродуя неприятную улыбку. Белесые глаза безо всякого выражения смотрели куда-то мимо Наи. В клиновидной бородке и на перекинутых через плечо заплетенных в косу волосах Собачника блестели капли воды, а на одежде так и бурели пятна засохшей крови.

— Вэл Ранл хороший человек — и лучше, и мудрее меня, — повторил жрец. — Может статься, когда-нибудь вы еще встретитесь с ним. А сейчас лучше идите спать. И не… — жрец запнулся. Потеребил бороду:

— Честное слово, да не собираюсь я вас убивать! Выбросьте уже эту глупость из головы. И спокойной ночи. — Он развернулся и вошел внутрь, оставив дверь открытой.

Нае очень хотелось ему поверить; хотелось считать жреца обычным — почти обычным — человеком. Просто чуточку другим с виду. Но не так-то это было просто.

Она слегка толкнула Хоно: «Ты заметил?»

Брат выразительно пригладил волосы и тряхнул рукой: «Да».

В доме не было воды. Перед тем, как они вышли наружу, Ная как раз выпила остатки со дна кувшина; однако волосы и одежды жреца отчего-то были мокрыми, будто его окатили из ведра.

— Пойдем. И вправду похолодало, — Хоно вздохнул и побрел за жрецом.

Глава 8

По тонкому краю

К неудовольствию Лина, до Валкана они дотащились только через час после рассвета. Широкие улицы уже заполнились спешащими туда-сюда горожанами. Прохожие таращились на телегу и ее пассажиров, но Лин почти не замечал любопытных взглядов: глаза слипались от усталости, а еще предстояло ехать обратно…

Но на площадке перед канцелярией общественного порядка стояло оцепление хьор-гвардии. И лица были сплошь незнакомые.

«Вот те на!» — Сонливость пропала, будто бы и не было. Лин пригляделся к надписям на шевронах. Отряд был непростой: хоть и свой, приписанный к престольному святилищу округа Нодаб, но переподчиненный гражданским властям; то есть — лично леди Анне.

Да что они здесь забыли, и так не вовремя, с досадой подумал Лин. Вряд ли их интересовало убийство Фарги Орто и побег двух сирот из тюрьму: даже если в Нодабе уже знали об инциденте, все равно не стали бы отправлять такой большой отряд. Причина наверняка была в другом.

«Но если кого-то заинтересуют травмы надсмотрщика — мы влипли, — поморщился Лин. — И что делать?..»

Выдать жреца — значило выдать и беглецов. Предстояло с тяжелым мешком пройтись по тонкому краю…

Тем временем, привлеченный хрипами Жинга, к телеге подошел рыжеволосый мужчина в сержантских нашивках:

— Господин магистр, что-то срочное?

— Этим негодяям, — Лин указал на Бивара и Жинга, — нужен стражник, а тому, который ноет, еще и лекарь: лицо я подлатал, но с рукой все гораздо хуже. Формы им больше не носить: истязания, лжесвидетельство, сопротивление при аресте… Вот обстоятельства дела. — Он протянул сержанту подписанный старостой из Фоу протокол, но тот упреждающе выставил ладонь:

— Пройдите в кабинет пристава. Там наш командор — он решит, что делать.

Да чтоб твоего командора тени забрали, подумал Лин, но вслух, конечно, учтиво поблагодарил гвардейца и пошел в канцелярию.

В кабинете пристава непривычно резко пахло дорогой: потом, дымом, отсыревшей одеждой. «Гости» явились и прогнали хозяев совсем недавно.

Совершенно седой хьор-капитан с повязкой на глазу перебирал бумаги в распахнутом настежь потайном стенном шкафу, о существовании которого Лин до этого момента даже не догадывался, хотя считал себя человеком наблюдательным.

— Сюда нельзя, приходите позже! — Капитан, вывернув шею, сердито посмотрел на Лина.

— Отставить, Дер, — сказали из глубины кабинета. — Раз Заон его пропустил, значит, дело не терпит. Господин магистр, что у вас стряслось?

Лин обернулся на голос.

Человек, сидевший за столом пристава, встал, и Лин внезапно почувствовал себя маленьким и беспомощным, как в детстве. Хьор-командор, смуглый и худощавый, возвышался над ним на голову. Зачесанные назад короткие волосы были черны, как уголь, но в бакенбардах серебрилась редкая седина. Прежде Лин уже встречал его в резиденции, но мельком и давно — и помнил только, что командор, несмотря на долю Ирдакийской крови в жилах, коренной валканец и плохо ладит с Далтом. А еще когда-то он — тогда еще не командор — приезжал вместе со Лжецом и другими жрецами…

Но на руку было его появление здесь, или совсем некстати? Собачника не было рядом, чтобы спросить.

— У меня дело к приставу Бербу, — сказал Лин.

— Он арестован за взяточниство и растраты, и вряд ли когда-нибудь сюда вернется, — сказал командор. — Пока я за него. Чем могу помочь, господин?..

— Магистр Лин Валб, Валканская резиденция, — Лин поклонился.

Командор смотрел с доброжелательным интересом, но от его взгляда все равно делалось не по себе.

Да просто ты трус, магистр, подумал Лин. И у тебя разыгралась с недосыпа фантазия.

— Вот. — Лин выложил на стол составленный старостой судейский протокол.

Свои документы он решил, пока гвардейцы их не требует, не показывать. Старик Далт выписал ему отпускное свидетельство, но опыт говорил: лишние бумаги — лишний повод для вопросов.

— Хьор-командор Иргис Саен. Цепной пес лордов Нодаб. — Командор едва заметно улыбнулся, сел обратно за стол и придвинул к себе листы.

Скверно, подумал Лин, очень скверно. Тех, кто имел привычку шутить на свой счет, стоило опасаться вдвойне. Ему доводилось кое-что слышать о командоре Саене и от Бонара: капитан командора не любил, уважал и побаивался. Ну а кто-кто — Бонар трусом, при всех своих недостатках, не был.

Лин напряженно следил, как взгляд командора скользит по строчкам. В других обстоятельствах он даже был бы рад видеть в приставском кресле кого-нибудь вместо взяточника и пьяницы, который обычно там сидел. Но не сейчас, когда возможность утолить любопытство парой монет пришлась бы очень кстати.

— Где задержанные? — спросил командор, отложив лист в сторону.

— Перед входом, под присмотром ваших людей, господин командор.

— Я хотел бы на них взглянуть. — Командор встал из-за стола. — Пока продолжай без меня, Дер, — на ходу сказал он одноглазому капитану.

Лин едва поспевал за командором, невольно проникаясь к тому уважением. Он привык, что высокие люди сутулятся, выглядят нелепо и как бойцы малого стоят. Но Иргис Саен держался прямо, как из стали отлитый, а двигался с грацией и ловкостью первоклассной гончей собаки. И правда, пес, только не цепной — охотничий… Черно-зеленая гвардейская форма ему очень шла, в отличие от Бонара, на котором мундир висел мешком.

Гвардейцы в оцеплении, увидев командора, вытянулись по струнке.

— Заон! — Командор жестом велел сержанту следовать за собой и подошел к телеге. Невозмутимо оглядел каторжника и обоих надсмотрщиков, чуть задержав взгляд на повязках Жинга. И принялся зачитывать протокол:

— «Применял к поднадзорным ненужное насилие… Беспричинно требовал лишения речи….В сговоре с младшим надсмотрщиком… Пытались скрыть нарушения, используя служебное положение…» — это все правда? — Взгляд командора уперся в одутловатое лицо Бивера.

— Да, господин командор, — Бивер уставился на свои сапоги. — Я признаю свою вину и подтверждаю вину господина старшего надсмотрщика.

Может, Жинг и хотел возразить, но ему мешала сломанная челюсть.

— Тебе нечего добавить, государственный бродяга Гарра? Я исполняю обязанности пристава: можешь говорить свободно.

Клейменый покачал головой. Командор повернулся к Лину:

— Что с ним случилось? — Он указал на Жинга.

— Он не хотел ехать добровольно и стал сопротивляться. Кузнец и жители Фоу помогли мне скрутить его… Но его травмы — моя вина, — выдавил из себя Лин.

— Вы уверены, что все сделали правильно и по закону, господин магистр? — Командор, недобро щурясь, посмотрел на него.

Твою мать, подумал Лин, твою же мать, гвардейский пес, ну почему ты не заявился сюда хотя бы на день позже?! Что же тебе нужно?

— Нет, господин командор, — вслух сказал Лин. — Но старший надсмотрщик — сильный мужчина и опытный драчун. Мы сделали то, что нужно было сделать так, как сумели. Я готов понести ответственность.

Командор покачал головой:

— Не очень-то он похож на великого воина, как и вы — на кулачного бойца; и в Фоу дураков мало лезть в чужую драку. Однако если дорожники сами восстановили справедливость, то почему не отметелили обоих?

— Бивар вел себя разумно, — сказал Лин почти чистую правду.

— Что ж: в его интересах вести себя так и дальше. — Командор обернулся к сержанту. — Заон! Ты знаешь нормативные процедуры в этом случае?

Прошло несколько очень неприятных мгновений, прежде чем Лин понял, что командор показывает сержанту не на него, а на судейский протокол.

— Нет, откуда мне, Иргис-гьон, — сказал сержант.

— И я не знаю. — Командор развел руками. — Но не можем же мы оставить их тут до ночи. Так что выясни все и займись этим. Вам сейчас нужна эта телега, магистр Валб?

— Она, как и лошади, принадлежит кузнецу деревни Фоу, — сказал Лин. — Он согласился предоставить их в распоряжение Ордена на любой срок.

Еще бы, подумал Лин. Попробовал бы бедолага-кузнец не согласиться, после всего, что видел и слышал.

— Тогда, благодарю за службу. — Командор, по ирдакийской традиции, протянул ему руку.

— Милостью Солнцеликого, рад служить! — Лин ответил на рукопожатие. И невольно вздрогнул, когда командор вдруг до боли крепко стиснул его ладонь:

— Еще один вопрос, магистр Валб.

— Конечно, господин командор, — спокойно ответил Лин, хотя сердце у него ушло в пятки.

— Вы не встречали недавно на дорогах друг молодых бродяг, юношу и девушку? Оба они худощавого сложения, лет шестнадцати на вид. Возможно, были напуганы, пытались выпросить еды или узнать у вас дорогу…

Лин старался дышать ровно.

Нет, что Наю и Хоно теперь ищет хьор-гвардия, было неудивительно. Происшествие было громким, за побег из тюрьмы до суда — даже если обвинение в убийстве каким-то чудом признали ложным — их ожидало не меньше трех лет каторги. Но, глядя в карие глаза командора Саена, он не мог отделаться от ощущения, что тот знает что-то еще.

Едва ли не впервые в жизни от всего сердца Лин поблагодарил родителей за науку врать кому угодно и сколько угодно.

— Никого похожего не встречал, — сказал он. — Сейчас на дорогах — если не считать тех, что ведут в Нодаб — почти пусто: бродяги уже устраиваются на зиму.

— Жаль. — В голосе командора Лин в самом деле уловил нотку сожаления. — Что ж, доброй дороги, магистр Валб! Заон, постарайся разобраться с этим побыстрее: ты нужен мне здесь…

Командор отдал подчиненному бумаги и размашистым шагом направился к дверям канцелярии.

Сержант сердито взглянул на телегу. Поручение его совсем не радовало.

— Слушай меня внимательно, ты, Бивар, или как тебя там, — зло сказал он младшему надсмотрщику. — Командор Саен не любит, когда бьют тех, кто не может ответить, но таких, как ты, он не любит еще больше. И я — не командор. Понимаешь?

— Ведите себя тихо, и тогда обойдется без сломанных костей. — Лин кивнул надсмотрщику, улыбнулся невозмутимому Гарре. — Удачи, государственный бродяга! Господин сержант, спасибо вам и командору за помощь, да не потускнеет над вами Светлый лик…

— И вам того же. — Сержант искоса взглянул на Лина.

«А они не тут очень-то любят формальности и наше сиятельное божество…», — подумал Лин, спешно покидая площадь Порядка.

Сначала он собирался попросить гвардейцев все же вернуть ему лошадей, однако решил не искушать судьбу. Но идти до Фоу пешком тоже было дурной идеей, а покупать лошадь — значило привлекать внимание и тратить деньги, которых было не в избытке…

Лин задумался. Из-за хьор-гвардии в городе сейчас все были настороже, а, значит, во всем Валкане сейчас оставалось единственное место, где он мог надеяться на помощь.

* * *

Пройдя с четверть часа тихими улицами и переулками, он постучал в заднюю дверь выкрашенного в дурацкий розовый цвет маленького особнячка, спрятавшегося в тени раскидистых гохно.

— Девушки отдыхают, — недовольно ответили ему из-за двери. — Приходите вечером.

— Понимаю, прости! Но позови, пожалуйста, хозяйку, — сказал Лин. — Это магистр Валб. Я по личному делу.

Вскоре ему открыли.

В розовом особнячке послушники и магистры Ордена находили утешение, сочувствие и помощь с того дня, как из мальчишек становились мужчинами, и Лин не был исключением… Но со временем им, в некотором роде, стал.

Он в юности не был особо жаден до телесных удовольствий — но заходил в бордель часто, ища ту толику уюта, которой не имел ни в прошлом, ни в настоящем; девицам нравился мягкий и даже застенчивый мальчишка-послушник: они жалели и по-своему баловали его. Между ним и Эвелиной — занявшей место хозяйки спустя пару лет после того, как Лин стал магистром — завязалось что-то вроде дружбы. Он несколько раз помогал розовому особняку улаживать скользкие инциденты и был вхож в задние комнаты — но чаще заглядывал на бокал вина, чем по другой надобности. Эти редкие визиты были его маленьким секретом и чуть скрашивали небогатое на радости существование.

Эвелину они тоже как будто радовали: возможно, и в жизни хозяйки борделя случалось меньше приятных моментов, чем кому-то могло показаться?

Ей было чуть за сорок. Она не скрывала морщин и не красила длинных соломенных прядей, уже тронутых сединой — и все равно была очень хороша собой; даже в пушистом домашнем халате, накинутом поверх простой рубахи, с сырыми после ванной волосами, разбросанными по плечам, и длинной костяной трубкой в тонких пальцах.

Пока Лин рассказывал, что привело его на порог, они пили в пустой столовой крепко заваренный чай.

— Так ты уезжаешь, — сказала она, выслушав его. — Надолго?

— Я иду пешком: разве что, ты будешь столь милосердна, что одолжишь мне лошадь, Эва, — с грустью сказал Лин. Сейчас, в это мгновение, в теплом доме, с чашкой подслащенного чая в руке ему было хорошо, и совсем не хотелось ехать в неизвестность. — Вернусь ли? Не знаю. Но я должен ехать.

Он рассказал ей почти все, что было на душе — больше, чем смог бы рассказать кому-нибудь другому.

— Тебе пока и не нужно возвращаться в Валкан, — негромко сказала Эвелина, глядя на него сквозь сизый дым. — Что тебе здесь? В неизвестности — твое спасение… Твой шанс на новую жизнь, вечно угрюмый магистр Валб. Но если вернешься — заходи: я буду скучать. Только не обольщайся: не слишком сильно, и не слишком часто. — Она погрозила ему пальцем.

— Я тоже, — сказал Лин, улыбнувшись. — Спасибо тебе… За все.

Повинуясь порыву, он взял ее руку и коснулся губами тонкого сплетения морщин на бледной коже. Эвелина сжала пальцы; она улыбалась.

— У тебя ведь есть полчаса?

* * *

Часом позже, галопом удаляясь от Валкана на пегой лошаденке, Лин еще чувствовал прикосновения прохладных рук к разгоряченной коже и горько-сладкий привкус чужих губ. Он не любил Эвелину, и знал, что она не любит его — в конце концов, он был для нее просто милым мальчишкой, как и десять лет назад — но, все же, их странная связь была тем немногим, что жаль было оставлять позади.

Чтобы отвлечься, он стал думать о деле. Сложно было рассчитывать на долгое молчание Бивара, да и оно, как ни жаль, не гарантировало безопасности. Лучше всего было б, если б командор уехал из Валкана до того, как какой-нибудь гвардеец, возвратив кузнецу лошадей и телегу — а Лин почему-то не сомневался, что командор распорядится об этом — вернется с докладом про жреца и его спутников.

Но если командор задержится, подумал Лин, значит, у него в Валкане навалом важных дел: тогда до телеги руки дойдут нескоро. И когда все выяснится, возможно, он не станет устраивать погоню… Но кто его знает?

Как бы там ни было, дней через десять Нае с Хоно лучше было оказаться уже за пределами округа; поэтому следовало торопиться.

Лин пришпорил кобылу и вспомнил звериную ловкость движений командора. Пес, что ни на есть, гончий пес! В жреце — даже если представить его без собаки — тоже было что-то звериное.

«Пожалуй, работая в паре, они являли бы собой идеального убийцу», — усмехнулся Лин своим мыслям.

Если бы только он мог знать, насколько в тот момент был близок к истине!

Глава 9

Командор Саен

Хьор-командор Иргис Саен сидел за столом, в доме, где вырос. И смотрел в окно.

По улице, пробежал мальчишка, заливаясь смехом и взбивая рыжую от лучей уходящего солнца пыль. Споткнулся, упал, вскочил, отряхнулся и побежал дальше, не обращая внимания на разбитую коленку.

На большой дороге, подумал Иргис, даже такая царапина могла привести к болезни, последующему увечью или даже гибели — но валканские мальчишки знать не знают об этом; отпрыски бродяг — осмотрительнее, осторожнее, хитрее и злее своих беспечных оседлых сверстников… И все же, и те, и другие — дети.

За тот год, что командор не был в Валкане, в городе мало что изменилось; и в отчем дома все было по-прежнему. Но этому удивляться не приходилось: что бы ни творилось вокруг — Шанг Саен оставался верен своим привычкам.

Когда тот вошел в гостиную, Иргис отвернулся от окна.

— Я уже понял, кто устроил детям Заха Орто побег, отец, — сердито сказал елмандор. — Кого прикажешь благодарить, что это понял только я?

Несмотря на силу ирдакийской крови, доставшейся хьор-командору от матери, они с отцом были похожи.

Пониже ростом, но шире в плечах, в свои шесть с лишним десятков лет Шанг Саен выглядел лучше иных пятидесятилетних. В густых усах пряталась лукавая улыбка.

— Дай-ка подумать… Неужели Солнцеликого? — Старик заговорщицки подмигнул.

Иргис с трудом подавил раздражение.

— Ты должен был дождаться меня, — сказал он.

— Откуда я мог знать — приедешь ли ты в этом году? — Шанг развел руками. — А если б даже и знал — что бы ты стал делать, сын, если бы их уже повесили?

— А что бы я стал делать, если б тебя поймали за руку? — Иргис взглянул отцу в глаза. — Поджог, помощь в побеге… За такое тоже на шею одевают галстук.

— Брось, Ирг, не занудствуй, — отмахнулся старик. — Ты знаешь, что у папаши блистательного командора достаточно надежных и могущественных друзей. И еще достаточно сил, чтобы не попасться кучке бездельников и не дать сгноить в клетке малолеток, которые нашли тело уже холодным… Несчастные дети, которым не повезло родиться в семье бестолкового наставника моего бестолкового сына! — Старик перестал улыбаться; в голосе его послышался гнев. — Тебя надо было давным-давно выдрать за дурость, Иргис, и Рика с Вэлом вместе с тобоя. Мало ли, что когда-то сказал этот остолоп Зах! Если бы он тебе сказал по зиме с голым задом ходить, ты так бы и сделал?!

Упрек был точен.

Бывший магистр-наставник Зах Орто, выйдя из Ордена, больше не хотел иметь со служителями Солнцеликого ничего общего, даже с бывшими друзьями и учениками. И взял с них слово «не лезть в его жизнь, в жизнь его детей, на три шага не подходить к его забору»; к тому моменту он уже искренне верил, что Орден несет миру только беды.

Иргису все это не нравилось. Брат Заха, Фарга Орто, ему не тоже нравился, но в ту пору будущий командор был глубоко погружен в личные дела и оправдывал — почти искренне — свое бездействие тем, что желание бывшего наставника заслуживает уважения. Поэтому не нарушал запрета даже после смерти Заха. Хотя слухи о том, что Фарга не слишком-то ласков с приемными детьми, в городе ходили.

— Даже твой чудной златоглазый приятель, который боится высоты — даже он говорил то же самое! — воскликнул старик. — Что дурак мягкотелый был ваш Зах, и что надо забрать детей в Орден от подлеца и торгаша. И я сколько раз тебе это говорил? К словам старших хотя иногда нужно прислушиваться — но ты никогда никого не слушаешь, сын. Вот тебе результат.

«Да уж: результат…» — Иргис снова посмотрел в окно, пригладил сырые после бани волосы. Старая яблоня с обломанной нижней ветвью — когда-то не выдержавшей веса и неловких движений Рика, пытавшегося отделаться от Лжеца — еще зеленела листвой, но почти перестала плодоносить.

Накатили воспоминания.

Тогда, со скандалом выставленные из резиденции Уво Далтом, они завалились в дом все впятером — к ужасу соседей и к радости отца. Собачника и Молчаливого бродягу Шанг Саен знал и раньше, а Лжец и Поводырь ему понравилась с первого взгляда. Молодое вино в ту ночь лилось рекой, а разговорам не было конца — и это были хорошие, простые разговоры. Это было хорошее время: время поиска и надежды, дружбы и любви.

Слушать Лжеца стоило хорошо, если один раз из десяти… Но, возможно, тогда был тот самый раз.

— Я признаю, отец: вы со Стефаном тогда были правы, а я дурак. — Иргис тяжело облокотился на стол. — Надеюсь, дети добрались до Ордена, а Зануда Уво не стал большей сволочью, чем я его помню. Иначе не представляю, что делать.

— Если судить по-хорошему, то эти близнецы — уже не дети, — сказал Шанг Саен. — Им идет семнадцатый год, скоро совершеннолетие. Опыта никакого — после такой-то жизни! — но головы на плечах есть: глядишь, и справятся сами. Ведь у тебя все равно нет времени заниматься их поисками?

— Я отправил в резиденцию посыльного, — сказал Иргис. — Но сомневаюсь, что Зануда станет с ним разговаривать. И перво-наперво нужно найти, кто на самом деле убрал Фаргу. Это важно, забери его тени, это может быть очень важно! Желтые Платки раскололись на два лагеря: одни в ярости, другие чуть ли не празднуют. Я почти готов зауважать этого мертвого подонка: стольким он насолил — не каждый так сможет. Одна беда: времени у меня нет ни на что…

Он и так уже опаздывал. Отряду дали предписание вернуться в Нодаб к традиционному осеннему Фестивалю. Который, как знал Иргис, в этот раз будет иметь еще большее значение. Как командор, он никак не мог не мог подвести Анну… леди Нодаб. Два дня на то, чтобы расследовать дело в Валкане, он еще мог выделить — рискуя загнать потом лошадей, но мог. Два дня, не больше.

— Шороху в канцелярии и у мэра ты хорошо навел, — заметил старик. — Весь день все только об этом и говорят.

— Сейчас у меня есть все полномочия, — сказал Иргис. — Я уеду, но оставлю вместо себя надежного человека. Так что скоро многим тут не поздоровится. И убийцу мы найдем, рано или поздно.

— Вдова, так понимаю, наверняка ни при чем? — уточнил старик.

— Ей стоило отсыпать страже больше золота — чтоб те забыли, что тело обнаружили окоченевшим. Она созналась в подкупе, но больше вменить ей нечего, — с сожалением сказал Иргис. — О делах мужа она была неосведомлена. Однако мы нашли того, кто, возможно, кое-что знает. Нужно только осторожно потянуть за ниточку…

Что-то зашуршало за окном.

— Эй!!! — Иргис успел протянуть руку и поймать влетевшее в окно яблоко за миг до того, как оно ударилось об стол. Пятно на скатерти было бы некстати.

— Как всегда: грозен, угрюм и даже не зайдет поздороваться! — В окне появилась голова метательницы: рыжие волосы горели темным золотом в подступающих сумерках, чуть вздернутый нос в мелких веснушках был насмешливо сморщен.

— Как всегда, не можешь обойтись без глупостей, Када, — сердито сказал Иргис. — Или ты предлагаешь мне это сжевать? — Он второй рукой перехватил за черенок яблоко, на две трети коричневое от гнили.

— На твое усмотрение! — Носик вздернулся выше и отступил назад. — Доброго вечера, Шанг-гьон! Пожалуйста, передайте хьор-командору: если у него осталась хоть капля совести, через пять минут я жду его у калитки.

Изящная, но округлая — только там, где надо, — фигура девушки проплыла по двору. В легком не по погоде, открытом — именно там, где надо — платье.

Иргис проводил ее взглядом.

— Хотел бы я знать, ты когда-нибудь разберешься со своими женщинами, сынок? — В голосе старика послышался упрек. — В городе ходят разные разговоры о тебе… Несерьезные разговоры — людям просто нравится сплетничать. Но дыма без огня не бывает; и кое-какой дым меня очень тревожит.

— Когда-нибудь — разберусь! — Иргис швырнул гнилое яблоко за окно.

«Если со мной не разберутся раньше», — добавил он про себя.

— Ты ступил на острие ножа, Ирг, — с горечью сказал старик. — И сам, я вижу, это понимаешь… Надеюсь — она стоит того, наша леди…. Ну а та, что ждет снаружи — стоит ее радость часа твоего времени?

Иргис криво улыбнулся, встал и вышел.

— Привет! — с деланной веселостью сказал он девушке, обнимая ее. — Прости: отвратительный был день. Но теперь он стал немного лучше.

Када, сменив гнев на милость, встала на цыпочки и чмокнула командора в небритую щеку.

* * *

Иргис помнил Каду Брин еще босоногой девчонкой, прибегавшей к забору поглазеть на белого жреца и его собаку. Стараниями Хака они и познакомились. Однажды пес, не одобрявший подглядываний, ухватил незадачливую наблюдательницу за ляжку и не отпускал, пока Иргис не вышел за калитку и не призвал его к порядку.

В то время Каду интересовал, прежде всего, Собачник — но Рик плохо умел общаться с людьми, а, тем более, с нахальными маленькими девчонками. Потом девчонка выросла и превратилась в девушку… В красивую девушку.

Старший брат которой, Заон Брин, к тому же попал на службу в отряд Иргиса.

Так что имя командора в семье Бринов было на слуху, и забыть его — даже если бы Када пыталась — было бы сложно. Однако она не хотела ничего забывать.

Они молча шли по улицам Валкана, и теплая рука непринужденно, но уверенно обвивала его локоть. Иргис вздохнул. Не то, чтобы Када ему не нравилась… Наоборот.

Совсем непохожая на ледяных и сдержанных аристократок, на отстраненно-задумчивых или мужиковато-грубых женщин Ордена, но умнее большинства из них. И красивее. Подобных Каде не рисовали на картинах, однако Иргису всегда нравилась такая домашняя, несовершенная красота — было в ней что-то настоящее, непосредственное, живое.

Он любил женщин, а женщины любили его, и он к их любви привык; даже пресытился ею. Родись он на полвека раньше, смуглая кожа полукровки избавила бы его от излишнего внимания, однако после Катастрофы ирдакийская кровь вошла в моду…

Скольким девчонкам и почтенным дамам он вскружил голову, сколько мужей и отцов имели на него зуб? В юности Иргис не считал. А сейчас он был уже не в том возрасте, чтобы гордиться ненужными победами без боя. И осложнять будущее Каде он не хотел.

Но она ему нравилась.

Его трогала ее преданность, по-своему, он и сам привязался к смешной симпатичной девчонке. Возможно, он даже порадовал бы мечтающего о внуках отца и поженился бы на ней, если бы…

Если бы не Анна.

Если бы он только мог выкинуть из головы хрупкую фигурку на уродливом, слишком большом для нее троне Нодаба, ее глаза цвета грозового неба с едва видимой поволокой печали. Негромкий, но твердый голос, с одинаковой уверенностью желавший доброго пути, отпускавший шутки в кругу приближенных и оглашавший смертные приговоры.

Леди Анна Нодаб.

Это едва ли было невозможно: безродный гвардеец, пусть даже командор — и влиятельнейшая из правителей острова… Однако украдкой она благотворила ему: из симпатии или из хородного расчета — задумываться было выше его сил.

Если бы он только мог просто служить ей, как все, мог заставить себя отступиться! Он должен, обязан был отступиться, хотя бы ради самой Анны. Однако он слишком привык бороться за то, что ему дорого. И не привык проигрывать.

— Ирг! — Обиженный оклик Кады прервал его размышления. — Не будешь ли ты так любезен объяснить, куда мы пришли, задумчивый командор? И зачем?

Иргис изумленно уставился на двоих своих гвардейцев, дежуривших у роскошного дома с деревянными колоннами, и смотревших на командора с таким же удивлением.

Еще шестеро гвардейцев сторожили дом с других сторон.

Хозяина, господина Кина Хасо, видели в кабаке в нескольких кварталах от дома Фарги Орто незадолго до того, как у ворот нашли остывающий труп. Отчего-то Кин Хасо был перепуган до смерти и руки его тряслись так, что он едва мог удержать кружку. А еще Кин Хасо служил приказчиком в Первом торговом союзе.

По мнению Иргиса, прямым соучастником убийства Кин не был — слишком уж он глупо себя вел — но мог что-то знать или даже оказаться свидетелем преступления. Причастность к делу Первого союза объясняла и страх, и упорное молчание приказчика: «первые» не церемонились со случайными свидетелями и болтунами. А Кин Хасо, на беду свою, еще и вел с Фаргой какие-то частные дела — их иногда видели вместе… Поэтому он молчал, как рыба.

Арестовать его без доказательств Иргис не имел права, но существовали и другие способы вытянуть нужную информацию. Например, взять приказчика под охрану — «из лучших побуждений, чтобы тот, кого ты прикрываешь, не заткнул тебя так же, как твоего подельника» — и подождать, пока бедняга, не выдержав давления, не заговорит.

Или, чем тени не шутят, действительно не заявятся чьи-нибудь наемные убийцы.

Но ждать долго Иргис не мог, так что внутреннее нетерпение само направило его сюда, пока рассудок был занят совсем другими мыслями.

— Чем провинился этот несчастный? Вроде, его звать господин Кил… или Кел… — Када забавно насупилась, вспоминая имя.

— Кин Хасо, — сказал Иргис. — Возможно, он просто оказался не в то время и не в том месте… Или, наоборот, в том. С какой стороны посмотреть. Подождешь чуть-чуть?

— Я готова ждать тебя сколько угодно, командор Саен. — Несмотря на то, что Када улыбалась, глаза ее оставались задумчиво-грустными.

Иргис дорого бы заплатил за то, чтобы не понимать, что она сейчас имеет ввиду.

Он осторожно высвободил руку и подошел к гвардейцам:

— Ничего нового?

— Ничего, Иргис-гьон!

Иргис собирался постучать, но Кин Хасо уже сам быстрым неровным шагом спешил к калитке; очевидно, он наблюдал за происходящим во дворе в окно.

— Опять вы здесь, господин командор! Что вашим людям от меня нужно?! Я ведь вам, я ведь им тоже сказал, что я ничего не знаю, я сдуру напился тогда, но неужели честный человек не может напиться! — Приказчик выпалил все на одном дыхании. Он был бледен, уголок рта подергивался.

— Вы лжете неумело, господин Хасо. — Иргис наградил его суровым взглядом. — И рано или поздно все равно расскажете правду. Так почему бы вам не сделать этого прямо сейчас?

— Я не могу!

— Почему не можете?

— Потому что… Потому что я ничего не знаю, я уже сказал, я… — Приказчик закрыл лицо руками. — Пожалуйста, командор Саен, оставьте меня, мою семью в покое! Умоляю, господин командор!

— Прекратите истерику! — Иргис отвернулся, чтобы скрыть отвращение и смущение. К женским слезам он привык, но плачущие мужчины выбивали его из колеи. — Убили вашего соседа и партнера. А вы хнычете, как баба, и не даете мне продолжить расследование. Чем скорее вы все мне расскажете, тем лучше для вас — и тем проще нам будет обеспечить вашей семье безопасность, если это необходимо. Неужели не ясно?

— Я ничего не знаю, — тихо повторил приказчик. — Ничего.

— До завтра, господин Хасо. — Иргис оставил его, бессильно повалившегося спиной на забор, и вернулся к Каде, которая весело болтала с одним из гвардейцев.

Но разговор она слышала, и, когда они отошли на три десятка шагов, спросила, оглянувшись на дом:

— Не слишком ли жестоко, командор? Я видела в окне мальчишку лет семи. Он смотрел на тебя, как на волка.

Иргис поморщился: мысль о том, что он запугал до полусмерти жену и детей приказчика — у Кина их было трое — ничуть не радовала. Но он делал то, что делал не из удовольствия.

— Жестоко, я знаю, — признал Иргис. — Но, пойми: из-за этой истории с убийством другой мальчишка, только постарше, сейчас, возможно, умирает с голоду где-нибудь в канаве, прячась от людей. Я не могу все так оставить.

«А еще, если Первый союз замешан в убийстве старшины Желтых Платков — я не могу спустить им это с рук, — мрачно подумал он. — Кому я вру? Дело не только и не столько в детях Заха…»

Темнота сгущалась, заполняла город. Тени — обычные, безопасные тени — исчезали, растворялись в ней. Окна домов гасли, скрывая в черной глубине уютные секреты и дурные тайны чужой жизни. На развесистых нитях-хьорхи, провисавших между крышами, сидели равнодушные наблюдатели-птицы. Безликие деревья с тихим шелестом роняли листву.

— Скажи, командор… — тихо начала Када. — Что видно с высоты твоего роста?

Она приподнялась на цыпочки, пытаясь заглянуть ему в глаза.

— О чем ты? — удивился Иргис.

— Мы, оседлые, мало что знаем. Валкан — город трех дорог, и все равно новости доходят до нас слишком медленно. Но даже я чувствую, как мир погружается в сумерки.

— В этом мире уже тысячи лет — сумерки, — тихо произнес Иргис. — А за сумерками всегда приходит ночь. Но один чудак как-то сказал мне…

— Что? — Када застыла в тревожном ожидании его ответа.

— Если мир катится к теням, нужно успеть набраться, как следует, — закончил Иргис. — Тогда реальность поплывет перед глазами, и, может статься, окажется, что все не так плохо, как виделось сначала.

— Опять эти твои шуточки!

— Не мои. Но сегодня мне пришло в голову — возможно, тот человек бывал прав чаще, чем я о нем думал, — сказал Иргис. — Юные танцовщики еще не разнесли площадку в «Битом стакане»?

— Никак нет, командор!

На лице Кады отразилась такая искренняя радость, что Иргис почувствовал укор совести.

— Тогда что насчет того, чтобы исправить это упущение? — Он обнял девушку за талию. — И накинуть мой плащ, пока ты не простудилась.

— В твой плащ можно завернуть двух таких как я, — хмыкнула Када. — Лучше так.

Она прижалась к нему, уткнувшись лбом в грудь. Прикосновение обжигало даже через одежду.

— Мне страшно, Иргис, — прошептала Када. — Стыдно говорить о таком, но я боюсь. Боюсь этих сумерек и ночи, что придет за ними. Глупо, да?

— Ничуть. — Он обнял девушку крепче. — Даже мне бывает страшно.

— Тебе?! Не верю! — Када отстранилась, покачала головой. — Ладно, тени с этим, нас ждут танцы. Догоняй, командор!

Она бегом бросилась вниз по улице.

— Постой! Да подожди же, глупая девчонка, когда же ты повзрослеешь?! — Иргис, промедлив несколько обидных мгновений, припустил за ней.

А что ему еще оставалось делать? Бегала Када хорошо.

Потрясающая картина, подумал он на бегу — командор хьор-гвардии, носящийся по городу, как мальчишка… Командор, который «с высоты своего роста» видит подступающую тьму и рад воспользоваться возможностью о ней не думать. Стефану бы понравилось: вся сцена была вполне в его духе.

«Я и правда становлюсь похожим на Лжеца, — с досадой подумал Иргис. — Ну что за нелепость!»

— Кстати, командор, — Када все-таки остановилась. — Забыла сказать. Через город в последние дней десять проходило несколько белых жрецов. Я сама не видела, но, говорят, среди них был и наш знакомец со своим псом.

— Рик?! — изумился Иргис.

— Он самый.

— Надо же… — Иргис почувствовал одновременно и досаду, и облегчение.

Раз уж Рик был здесь — мог бы и заглянуть к отцу, заодно помог бы тому вызволить детей Заха. Но если бы жрец задержался — то стал бы задавать вопросы. На которые Иргису совсем не хотелось отвечать. Привлечь старого друга на службу к леди Анне Иргис не надеялся: при прошлогоднем инциденте на границе с округом Галш Собачник оказал хьор-гвардии Нодаба существенную поддержку, однако уехал сразу же, как только все стихло, и сказал на прощание, что намерен хранить нейтралитет…

Но если он проезжал через Валкан, подумал Иргис, то наверняка едет на Фестиваль. Возможно, что-то изменилось?

— Спасибо за хорошую новость, Када. И благоразумное поведение. — Иргис схватил девушку за руку, не давая ей снова начать игру в догонялки. — Поводыря на тебя нет! Или на меня? Да, в общем, на обоих…

— Кого нет? — Када никогда не отличалась хорошей памятью на имена.

— Не важно, — отмахнулся Иргис. — Забудь, и пойдем уже. Только больше без глупостей!

* * *

Совсем «без глупостей» не получилось, но вечер и ночь удались даже в больше мере, чем Иргис рассчитывал.

А дальше все пошло наперекосяк.

Отец растолкал его, когда еще только начинало светать:

— Тут твои парни топчутся у калитки. Похоже, что-то стряслось.

Иргис, выругавшись, вылез из-под одеяла: конечно, стряслось — иначе его не стали бы будить в такой час…

На мрачных лицах гвардейцев читались злость и смущение.

— Иргис-гьон, никто не входил и не выходил, я могу за это поручиться, — доложил сержант Брин. — Не мне судить, но, я думаю, жена тоже не виновата. Он сам… все сделал. Вам стоит пойти взглянуть…

Кин Хасо был дома, в кладовке. Болтался на бельевой веревке.

* * *

Вместе с жизнью приказчика оборвалась и единственная короткая нить к убийству Фарги Орто. Посыльный от Уво Далта вернулся с неопределенным сообщением: «Хочешь поговорить — сам приезжай».

— Да чем тебя доверенный не устроил, упрямый старик! — выругался Иргис, но внутри себя чуть успокоился. Раз смотритель не сказал «нет» или «слышать ничего об этом не желаю» — скорее всего, о судьбе беглецов он знал, или, по крайней мере, был готов при нужде принять в ней участие.

Двенадцатью часами позже, не дожидаясь того, что астши прирастут к стенам и придется тратить время на ритуалы высвобождения, командор Иргис Саен со своим отрядом покинул Валкан. Перед тем поручив довести расследование до конца второму после себя человеку в отряде — одноглазому хьор-капитану Деру Кинби по прозвищу «Висельник».

Кина Хасо похоронили, вдове его выплатили щедрое пособие и жизнь в городе, казалось, наладилась; многие вздохнули с облегчением. Но на горизонте клубилась тьма, а на глубине, под обманчиво-спокойной гладью, закручивался, набирал силу водоворот…

Глава 10

Прием

Вэл бережно придерживал жену под локоть, пробираясь через набитую людьми тронную залу лорда-канцлера Райнберга.

«Господин Солнцеликий Абхе, — думал он, — что может быть хуже толпы? Еще хуже? Только расфуфыренная толпа дармоедов, провонявшая духами, жратвой и пьянкой. Простолюдины, когда собираются в кучу, делают это по какой-нибудь причине и с какой-нибудь целью. У них мало развлечений. Но эти-то зачем?!»

— Так держать, Вэл! — шепнула Рина, наклонившись к нему. — Помолчи еще немного с таким каменным лицом, и станет совсем незаметно, что ты мечтаешь заставить их работать, всех, сейчас, немедленно.

Рядом согласно засопел магистр-секретарь Фок Буна.

«Работать, их? — Вэл заставил себя улыбнуться. — Это вряд ли. Проще убить. Неплохая мысль…».

Он ненавидел светские приемы. К счастью, статус смотрителя позволял на них опаздывать — но, к сожалению, тот же самый статус не позволял некоторые из них пропускать. Худо-бедно он умел держаться в обществе: сперва его, как и всех послушников, учили этикету в Ордене, потом несколько сомнительных уроков дал Арджанский волшебник, а затем, куда более дельных, Рина — и все равно внутри себя Вэл Ранл оставался тем же неотесанным бродягой, что и двадцать лет назад. Приемы у лорда-канцлера отчасти скрашивала музыка, но что совсем не радовало — так это вонь: духи, пот, еда, специи с кухни, нечистоты из уборных… Обостренное обоняние, доставшееся ему после совместных тренировок с Поводырем и Риком, доставляло в обычной жизни множество неудобств.

Пробираясь через толпу, Вэл попросту старался не дышать.

Люди расступались, давая дорогу, некоторые провожали восхищенными взглядами — не смотрителя с секретарем, конечно, а Рину. Слишком глазастых Вэл, на всякий случай, запоминал.

Прием был в самом разгаре. Городская знать, служители Солнцеликого, торговцы побогаче, представители рудокопов толпились у столов и в проходах, разговаривали, танцевали, пили и жрали, жрали, жрали.

Почетные гости, ради которых все и затевалось — делегация от правителя Дакена и Верховного лорда всея Шина, герцога Гийома Нурба, которая проверяла предназначенные для рудокопов грузы — занимались тем же самым. Только на возвышении вокруг главного стола, за которым сидел и сам лорд-канцлер Райнберга. А по правую руку от него…

— Вэл, что это значит?! Они совсем с ума сошли?! — От возмущения магистр-секретарь Фок забыл про «господина» и прочие регалии.

Вэл мысленно ему позавидовал — себе такого он позволить не мог. Да и Фоку не мог, но тот догадался замолчать и сам. Только шумно втягивал воздух, всем своим видом выражая недовольство.

— Что-то не так? — встревоженно спросила Рина. Взгляд ее зеленых глаз беспокойно скользил по толпе.

— Госпожа, видишь человека рядом с лордом? — одними губами откликнулся Фок. — В синем камзоле и со здоровенной вмятиной на лбу. Это Руд Нарв, больше известный как Руд Недобитый. Патриарх Церкви Возрождения, будь он неладен.

То, что в высшем свете Райнберга некоторые привечают возрожденцев, не было новостью. Но сам лорд-канцлер Дошу, на официальном приеме, за почетным столом?!

И еще больше Вэлу не нравилось, что о присутствии в городе Руда ему стало известно только сейчас.

Вечер обещал стать не просто неприятным. Вечер обещал стать… тени знают, каким.

«Прости. Знал бы, что тут такое — поехал бы один…» — Вэл слегка сжал руку жены.

Рина вздернула подбородок, лукаво сверкнув глазами. Она происходила из бедной и не слишком известной, но знатной семьи, потому в светских переделках чувствовала себя, как рыба в воде.

* * *

Со стороны тех, кто тайно или открыто поддерживал Союз Желтых Платков, интерес к Церкви был понятен. И все же главная причина популярности учения возрожденцев среди знати, как подозревал Вэл, была иной: обличенным властью попросту нравилось слушать про то, что они и есть на земле единственная власть.

Недосягаемый, всемогущий, беспристрастный Солнцеликий Абхе был слишком далек для того, чтобы видеть в нем не только господина, но и защитника. «Солнцеликий жесток, но справедлив» — учил Орден, однако жизнь не подтверждала этих слов. Тогда как учение Церкви звучало хорошо для всех: беднота слышала в проповедях надежду на будущее, богачи и лорды — подтверждение своей избранности. А уж вносить ради слушателей поправки проповедники умели. На улицах они говорили о братстве людей, о возможностях, здесь — о важности аристократии и торговли для благополучия народа…

«Орденским иерархам стоило бы кое-чему у них получится, — мрачно подумал Вэл. — И тебе тожк, смотритель Ранл: но ты — плохой ученик. Слишком от них тошнит».

Поприветствовав лорда-канцлера со всеми положенными извинениями, Вэл усадил Рину и занял свое место за столом: оно оказалось точно напротив патриарха.

* * *

Патриарх Церкви Возражения Руд Нарв застольной беседе был щедр на красивые слова и комплименты, однако во взгляде читалась скука.

«Готов поспорить, ты тоже всех этих родовитых бездельников ни в грош не ставишь, Недобитый болтун». — Вэл всадил вилку в кусок мяса так, что едва не раскололась тарелка. Он сознавал, что несправедлив: среди высшего общества Райнберга были и разумные порядочные люди, и немало. Но, видит Солнцеликий, пока они трудились тут над говяжей вырезкой хорошими железными приборами, в городе тысячам не хватало хлеба, чтобы наесться досыта!

За этим роскошным столом — рядом с лорд-канцлером Дошо, надравшимся с трех фужеров, с лебезящими приспешниками, с надменными дакенцами, — даже патриарх возрожденцев выглядел нормальным человеком.

— А ты что думаешь, господин смотритель? — заплывшие жиром глаза лорд-канцлера остановились на Вэле.

«Что скоро тебя самого можно будет закалывать на мясо, несчастная ты пьянь!» — Вэл тщетно пытался припомнить, о чем шла речь. Злость делала его недопустимо рассеянным. В чем Желтые Платки точно были правы — так это в требовании сделать должность лорда-канцлера выборной. И не пожизненной.

— О чем, господин? — отчаявшись вспомнить тему разговора, переспросил Вэл.

— Ну вот. Он не только не говорит, он еще и не слушает! — хохотнул лорд-канцлер.

Гости, за исключением патриарха и дакенцев, услужливо захихикали над остротой.

— Ты, как всегда, мыслями в делах, милый. — лучезарно улыбнулась Рина. — О новом убранстве главного зала, конечно же.

— Неплохо, — ответил Вэл первое, что пришло в голову.

— Неплохо! Он сказал — неплохо! — Лорд-канцлер снова захохотал. На трезвую голову он был далеко не лучшим, но и не худшим человеком и правителем, однако пить не умел совершенно. Зато любил — за двоих.

«За двоих…» — Вэл украдкой оглянулся на делегацию рудокопов, пытаясь разглядеть среди двухголовых своего нового знакомца, но Хиу-до-Хоу, похоже, на приеме не появился.

По поводу предложения рудокопа Вэл до сих пор ничего не решил, а тянуть время бесконечно не было смысла. О какой важной информации мог намекать рудокоп: о приезде патриарха? Возможно. Вот только откуда двухголовые могли заранее об этом узнать?

Вэл снова посмотрел в зал, выискивая Фока — тому почетного места не полагалось, так что он терся среди гостей, собирая слухи — но не смог разглядеть секретаря в толпе.

Патриарх Руд Нарв, или, как его называли чаще, Руд Недобитый был выходцем из Ордена и фигурой весьма интересной. За время службы Солнцеликому он успел отметиться почти везде — и в хьор-гвардии, и в наставниках, и в казначеях, и в народных учителях… К моменту, когда он заявил о намерении оставить службу, его прочили в помощники Предстоятелю.

В Ордене было не принято препятствовать немолодым магистрам, пожелавшим уйти: совмещать семейную жизнь и служение было непросто, а Орден постоянно нуждался новых адептах, которых — вот незадача! — еще перед этим должен был кто-то зачать и вырастить. Да и отказ от служения являлся довольно условным: бывшие магистры обычно охотно оказывали Ордену любую помощь, «по воле Солнцеликого»… Никто не мог представить, что Руд Недобитый присоединиться к Церкви и превратит ее в грозную силу..

О том, при каких обстоятельствах Руд получил вмятину во лбу, ходило множество слухов, надежно укрывших правду. Но, как бы там ни было, если б удар дошел до конца, — проблем у Ордена на Шине сейчас было бы намного меньше… Высокопоставленный и уважаемый служитель Солнцеликого, харизматичный оратор, ловкий делец — лучшего подарка Церковь не могла и представить! Был ли он связан с возрожденцами еще в то время, когда состоял в Ордене?

Такую возможность не стоило исключать, как и ту, что среди высокопоставленных служителей есть и другие тайные союзники Церкви. Тогда, скорый конец Ордена — а вместе с ним и конец верховенства Дакенских лордов, и всего привычного порядка — был делом решенным.

— Смотритель Ранл! — Пьяный взгляд лорда-канцлера Дошо снова обратился к Вэлу. — Изволь объясниться: почему ты так редко у нас бываешь? Негоже скрывать от других такую красоту!

— Разве позволительно говорить о присутствующих в третьем лице, мой лорд? — Рина вскинула бровь в надменном — и одновременно прекрасном в своем кокетстве жесте. И чувствительно пнув Вэла под столом. — Вы меня смущаете!

— Прошу извинить мою бестактность, госпожа. — Лорд-канцлер попытался поклониться и чуть не свалился лицом в тарелку. — Твоя красота заставляет забыть о… о многом, — пробормотал он.

«Если бы я бывал здесь чаще, то однажды утопил бы тебя в бочке с вином, которое ты так любишь, лорд», — подумал Вэл. Краем глаза он заметила секретаря, ожесточенно жестикулирующего, чтобы привлечь его внимание.

— Мой лорд… господа, прошу извинить и меня. — Вэл спешно выбрался из-за стола.

— Ну и куда он смотрит, когда рядом такая красивая женщина? — Лорд-канцлер покачал головой.

— Неужели с вашего кресла не видно, мой лорд? — изумилась Рина. — Оно ведь такое высокое!

— Ваша красота ослепляет, госпожа Ранл, — пьяно улыбнулся лорд-канцлер.

Вэл спустился в зал и подошел к секретарю.

Фок привалился к опорной колонне из цельного ствола дуба, утирая раскрасневшееся лицо роскошно вышитым платком:

— Вэл-гьон, в доках опять беспорядки. Только что примчался вестовой. Дворцовая охрана его не пропустила! Лорд-канцлер распорядился: чтоб никаких дурных вестей.

Конечно, с досадой подумал Вэл, благородным господам не нравится, когда им мешают отдыхать. Но в доках три часа назад все выглядело мирно…

— Из-за чего беспорядки, известно? — спросил он.

Фок развел руками:

— Хьор-командор Гент занимается этим… Но у него мало людей. Остальные охраняют резиденцию или дворец. А толпа уже в несколько сотен, и люди продолжают собираться… Какие будут ваши распоряжения?

Вэл выругался про себя.

— Передай Генту: пусть отзовет половину наших гвардейцев с охраны здесь и от резиденции и перебросит в доки, — сказал он. — Но если сдержать толпу не получится — гвардии следует отступать, избегая столкновений. Возможно, голодные люди просто возмущены пирушкой? Тогда они двинутся сюда. Интересно, лорд-канцлер и тогда предложит им объедки? — Вэл повысил голос, так, чтобы его было слышно из-за почетного стола. — Потом возвращайся, Фок, ты нужен мне здесь.

Рядом стоящие гости зашептались: волнения вокруг празднества, невозможность спокойно проехать домой — большой скандал! Куда больший, чем хам-смотритель.

Но расчет хоть так привлечь внимание Дошо не оправдался: он даже не взглянул в их сторону.

Зато патриарх Нарв, как оказалось, внимательно наблюдал за происходящим.

— Что-то случилось, господин смотритель? — немедленно спросил он, когда Вэл вернулся за стол.

— Беспорядки в доках, — лаконично ответил Вэл. — Мне доложили, собирается большая толпа.

— Что? В доках? — Лорд-канцлер, наконец, взглянул на него. — Да брось, смотритель, мы уже угла… уладили там все. — Он вперед лакея ухватился за бутылку и наполнил бокал, пролив половину на скатерть. — Сегодня праздник, не надо его портить!

— Но люди волнуются, мой лорд, — вкрадчиво сказал Вэл. С вашего позволения, я бы…

— Нет! — рявкнул лорд-канцлер. — Могу я хоть день отдохнуть от этой чепухи? Сядь и выпей с нами, смотритель!

— Прошу простить мою дерзость, лорд-канцлер, но по моему мнению смотритель Ранл сейчас прав, — подал голос патриарх Руд. — Волнения рядом с дворцом нежелательны.

— Именно так, мой лорд, — поспешил поддакнуть Вэл, искренне сожалея, что поддержка не исходит от кого-нибудь другого.

Но Дошу было так просто не пронять.

— Ты не слышал, что я сказал? Сядь!!! — Мясистый кулак лорда-канцлера грохнул по столу.

На скатерти расплылось пятно от вина из опрокинутого фужера.

Разговоры стихли.

Обращение в таком тоне к смотрителю Ордена выходило очень далеко за рамки приличий.

— Если ты сейчас уйдешь, я посчитаю это за оскорбление, — процедил лорд-канцлер. — Ты не доверяешь нам, или числишь за слабаков?! Моей стражи более чем достаточно, чтобы справиться с кучкой простолюдинов, что бы ты ни думал! Это говорю тебе я, лорд Райнберга! Мы не настолько бессильны!

Лорд-канцер поднял, наполнил и залпом осушил бокал.

«Как бы ты поступил на моем месте, Стефан?» — Вэл чуть пригубил свой.

Оставлять подобную грубость без ответа было нельзя. Но и отвечать было опасно. Кроме того, формально Дошу был прав: беспорядки в порту, пока они не задевали рудокопов, Ордена тоже не касались. И хьор-гвардия занималась ими только по личной договоренности смотрителя с лордом-канцлером; хуже того — часть гвардейцев традиционно находилась в переподчинении у лорда, и формально Вэл не имел права им приказывать.

— Позволь уточнить: как стоит понимать твои слова? — Вэл встал, но постарался вложить в вопрос столько равнодушия, сколько оставалось у него в запасе.

— Э… — Лорд-канцлер наконец-то заметил наступившую вокруг тишину. И даже понял, что она значит. И даже немного протрезвел. — Ну… Господин смотритель, я, кажется, и впрямь непонятно выразился. — Он глуповато улыбнулся. — Просто-напросто мной уже приняты все меры для поддержания порядка в городе. Не хотелось бы, чтоб вы или ваши люди напрасно себя утруждали. Ну же, садитесь! Выпьем, и забудем обо всем!

«Да уж, забывать и забываться — это ты горазд». — Вэл сел на свое место.

Рина под столешницей слегка пожала его ладонь — молодец, мол, выкрутился…

Вэл, вздохнув, убрал руку. Рина старалась его поддержать, но гордиться тут было нечем. Если постоянно выбирать лучшее из худшего — ничего хорошего получиться попросту не могло, а именно этим Вэл все время и занимался.

И в этот — и не в первый — раз он был отчасти виноват сам: не учел, что лорд-канцлер и верховный пристав города, человек честный, но бестолковый — близкие друзья…

Разговор стоило строить по-другому; и стоило хоть как-нибудь наладить отношения с приставом — но не получалось…

Магистр-секретарь Фок Буна начал проталкиваться к дверям. За ним, стараясь не привлекать внимания, потянулись некоторые из служителей, даже кое-кто из подчиненных лорду-канцлеру.

Некогда система переподчинения была выгодна иерархам Ордена, позволяя держать знать на коротком поводке и, в то же время, получать выгоду: «сила за монету, услуга за услугу». Однако сейчас, когда власть Ордена пошатнулась, нелепость традиционной системы стала очевидна. Мало кто их переподчиненных гвардейцев ставил Солнцеликого и порядок на острове превыше всего: большинство предпочитало выслуживаться перед светским начальством, не задумываясь о последствиях.

— Кто-нибудь хочет предложить тост? — лорд мутным взглядом оглядел гостей.

Вэл опасался, что теперь патриарх воспользуется случаем и что-нибудь, да выкинет, но тот молчал с отсутствующим видом. Приходилось отдать Недобитому должное: он доставлял на удивление мало проблем. Точнее сказать, он пока вообще их не доставлял.

* * *

Разговоры за столом велись с прежней беспечностью. Второй вестовой — его охрана все-таки пропустила — был встречен пьяным хохотом и улюлюканьем. Толпа на улицах пока вела себя мирно, но понемногу продвигалась к центру города.

— Вот увидите, часу не пройдет, как они все разбегутся! — громогласно заявил лорд-канцлер. — И. ик…или наша стража им задаст!

— Возможно, все же стоит принять меры заранее, мой лорд? — ксэн-лорд Бек, костлявый старик с нездоровой желтизной на морщинистом лице, боязливо взглянул на него.

— И ты туда же?! Забудь эти… ик… глупости! Что подумают наши уважаемые гости из столицы?! Что мы боимся каких-то простолюдинов?

Дакенцы, судя по лицам, либо ни о чем не думали, либо не думали об самоуверенности лорда-канцлера ничего хорошего. Главный инспектор граф Дихан Чед, рослый мужчина лет сорока пяти, неодобрительно хмурился и уже давно не прикасался к вин. Однако он, очевидно, не хотел вмешиваться во внутренние дела Райнберга: мог выйти большой скандал.

Рина постукивала мизинцем по столу. Три коротких удара, пауза, еще три коротких: просьба потанцевать — а, точнее, поговорить под благовидным предлогом.

— Моя госпожа, позволь тебя пригласить — Вэл встал из-за стола и подал ей руку.

— Просим, просим! — Лорд-канцлер захлопал в ладоши.

Танцевать Вэл не любил, но умел. Ну как умел? Не хуже других. Рина же и научила.

— Насколько все серьезно? — шепнула она.

Вэл невольно улыбнулся. Выбившаяся из ее прически прядь щекотала лицо, дыхание согревало мочку уха.

Два коротких шага, один длинный, шаг назад, оборот.

— Ничего особенного, если без сюрпризов, — прошептал он. — Люди пошумят и разойдутся. Но сегодняшний день — один большой сюрприз. И это беспокоит меня.

Два коротких шага, шаг с перехлестом, шаг назад.

— Лорд Дошу сегодня превзошел сам себя. Возможно, кто-то напоил его еще до приема?

— Интересная возможность. — Вэл обещал себе проверить это, если удастся. — Но это его не оправдывает. Если ты случайно разобьешь бутылку о его пустую голову — все будут на твоей стороне.

Два коротких шага, один длинный, шаг назад, оборот.

— Кстати, о сюрпризах, — прошептала Рина. — Патриарх Нарв не производит впечатления страшного злодея.

Два шага назад, не задеть стол, оборот, шаг вперед.

— Потому-то он и опасен, Рина.

— Но ведь не опасней тебя?

— Думаю, все же, нет.

Музыка стихла. Финальный аккорд вышел фальшивым; после стольких часов игры музыкантов можно было простить — и все же Вэлу это показалось дурным знаком. Все сегодня складывалось не так, как надо.

* * *

Вэл не считал себя большим патриотом Райнберга, но уже не первый раз за вечер ловил себя на мысли, что за лорда-канцлера перед дакенцами ему откровенно стыдно.

— Почему до си…ик…сих пор не подали? — Дошо снова грохнул кулаком по столу. — А ну живо, лентяи!

Под ругань лорда двое лакеев притащили главное блюдо вечера: запеченного на вертеле барана. Из надрезов на украшенной короткими свечами и овощами туше капал жир. Похожие капельки блестели и в глазах лорда-канцлера.

— Ну… ик… господа. — Дошо выбрался из кресла, пошатнулся, но устоял на ногах. Остальные, кроме тех, кто уже спал, последовали его примеру и встали. — Я хочу сказать… Когда-то в им…ик…им…в Медных горах жил такой же баран. Он…

«Очень оригинально и своевременно, чтоб ты сдох!» — Вэлу хотелось взять Рину охапку и оказаться верст за триста от лорда Дошо и от Райнберга, где-нибудь в Садбе.

Бродяжья поговорка о баране и горном козле звучала куда короче: «козел туда-сюда скакал, зря землю топтал, а баран жил — не тужил, на родной земле, да в тепле, попал на вертелок — и пошел людям впрок». Оседлые ее любили и часто повторяли, не слишком вдумываясь в смысл.

Недобитый Руд зашмыгал носом.

«Даже этому типу смешно». — Вэл подавил вздох.

Но, — как понял он мгновением позже, — темные глаза патриарха совсем не смеялись; взгляд метался по сторонам.

— Смотритель Ранл, что-то происходит. — шепот Руда Недобитого в другой обстановке мог бы сойти за крик в полный голос. — Вы ничего странного не чувствуете?

«Солнцеликий, мне это не нравится!» — Вэл прислушался к себе. Странного…

Руд снова шмыгнул носом.

«Запах, забери меня тени! — Вэл вздрогнул. — Этот запах, он!..»

Слабый, совсем слабый, едва пробивающийся сквозь ароматы и вонь пиршества запашок, хорошо знакомый Вэлу по кораблям рудокопов, шел от бараньей туши.

— Всем в стороны!!! — крикнул Вэл. — На пол!!!

Рина одним ей ведомым образом поняла, в чем опасность и размашисто плеснула на свечи вином, но погасла лишь малая часть.

— Ложись!!! — Вэл плечом оттолкнул ее от стола. Нити хьорхи рванулись из рук, сдирая кожу.

Такой скорости позавидовал бы сам Иргис Саен; и все равно защитный кокон вокруг туши строился слишком медленно, и был слишком слаб, чтобы сдержать взрыв.

Из сложенных чашей ладоней патриарха ударил сноп золотых искр и тоже устремился к столу. Воздух вокруг блюда дрожал, покрываясь прожилками.

«Все равно недостаточно, — успел подумать Вэл. — Но вдвоем мы…»

Мир вспыхнул золотым огнем и невыносимой болью — и погас.

Глава 11

Случайности и закономерности

Светлые шпили Сабды на фоне неба, само небо, деревья в саду — все выцвело, потеряло глубину. Белесый туман растекался вокруг, заполнял легкие. Холод, спокойствие. Смерть. Рука перед лицом двигалась, вычерчивая знаки. Его собственная рука.

Зачем?

Движение остановилось.

Вэл глубоко вздохнул и окончательно осознал себя.

— «Что такое? Сегодня ты сопротивляешься сильнее обычного», — Джара-Поводырь стояла прямо над ним: он видел, как движутся ее губы, но голос звучал в голове.

— «Не знаю».

— «Я не слышу тебя! Соберись, Вэл».

Он сосредоточил сознание на единственном зрительном образе. Лекторская писчая доска, уголь. «Н-е з-н-а-ю».

Джара улыбнулась.

— «А дальше, Бродяга?»

— «Зачем это все?» — спросил он. — «Зачем мы это делаем? Ведь сила… Ничего не решает».

— «Думаешь?» — Белая бровь Джары Баред дернулась вверх.

— «Что дала сила Стефану? Тебе?»

— «Да хоть бы и то, что мы еще живы! Ладно: достаточно. Я ослаблю давление: попробуй выйти из-под контроля сам».

— «Хорошо», — подумал он.

Веки сомкнулись. Он представил мир, каким тот выглядел, когда он смотрел на него только своими глазами: резные шпили, листва, зеленое на голубом…

Он открыл глаза.

В сгустившимся тумане сновали темные фигуры людей. Чье-то лицо нависло над ним, беззвучно открывая рот.

«Где я? — Вэл тщетно пытался вспомнить. — Это не Сабда…»

Мутное пятно лица опустилось ниже.

«Райнебрг! Я должен быть в Райнберге. Во дворце. Что случилось? Где Рина?!»

Он попытался привстать, и в затылок ударила боль. Раскаленные иглы вонзились в ладони, проскользившие по чему-то мокрому. Он снова рухнул на пол, а сверху обрушились звуки.

Крики, стоны, плач, вой — все сливалось в сплошной кошмарный гул; сквозь него пробивались отдельные слова.

— Смотритель Ранл! Вэл! — Орал склонившийся к нему магистр-секретарь Фок Буна. — Вы меня слышите?!

— Ты видел мою жену?

Вэл, вцепившись в руку магистра-секретаря, с усилием поднялся на ноги. Боль терзала тело, на сюртуке Фока остались кровавые разводы, но сейчас было не до этого.

«Почетный стол рядом, меня не могло далеко отбросить», — Вэл тщетно пытался отыскать Рину, но видел только понемногу собиравшихся вокруг служителей.

— Было три взрыва, два сильных в зале, один слабый — у вас за почетным столом, похоже, вы с Недобитым здорово подавили волну… — зачастил Фок. — Взрывчатку подносили люди в ливреях лакеев… Они могут быть еще в толпе!

Остро пахло древесным дымом: от взрывов в глубине зала начался пожар; командир пожарной охраны Райнберга присутствовал на приеме — но был ли он жив и в сознании?

— Все — к пожарным вентилям, к чанам с песком, тушите огонь!!! — выкрикнул Вэл. — Фок, принимай командование эвакуацией: освободите проходы и выводите всех! Я займусь остальным…

Где-то рядом из общего гвалта выделялся шум драки, и Вэл бросился туда.

«Я в долгу перед тобой, Солнцеликий», — через дюжину шагов он остановился, заново оценивая обстановку.

Рина была жива; кажется, даже не пострадала.

Рядом с ней обломком стола отбивался от дюжего парня в лакейской ливрее Руд-Опять-Недобитый. Нападавший использовал клинок из хьорхи.

Вэл, как и патриарх-возрожденец, не мог пока воспользоваться хьорхи, поэтому просто поднял тяжелую дубовую доску. Взмах — и лже-лакей с проломленным затылком осел на пол.

— Рина! Ты в порядке?

— Вэл!!! — Рина заметила его только теперь. — Хвала Солнцеликому… А разве Орден уже научился допрашивать трупы? — Несмотря на сажу на лице и порванное платье, он держалась так, будто ничего особенного не происходит; и, как это и надлежит мудрой женщине — прежде всего думала о последствиях.

«Да, я зря убил этого подонув. Но не каждый день у меня на глазах пытаются убить тебя. Тени, как же больно, мать вашу!» — Вэл выронил доску, окровавленную с обоих концов.

— «Донесение лорд-канцлеру! Срочно!» — От звука заложило уши: кто-то сообразил сделать из хьорхи рупор. — Погромы в ювелирном квартале!

Какое удивительное совпадение, подумал Вэл. Просто удивительное!

— Лорд-канцлер! Мой лорд! Как же… — дребезжащий голос ксен-лорд Бэка Ауна доносился откуда-то сзади.

Вэл оглянулся. Дым рассеялся, не полностью, но вполне достаточно, чтобы разглядеть столовый нож в левой глазнице лорда-канцлера. Случайно угодивший туда при взрыве. Или не случайно и не при взрыве, как знать? Вряд ли в таком хаосе можно было отыскать свидетелей. Рядом с ксэн-лордом на полу сидел глава дакенской делегации, инспектор Чед, и пытался нащупать лорду-канцлеру пульс — но, встретившись с Вэлом взглядом, покачал головой. Ссадина на виске инспектора обильно кровоточила.

«Солнцеликий, и что мне теперь делать? — Вэл оглянулся по сторонам. — Даже будь я рудокопом, не смог бы разорваться надвое!»

Нужно было ловить и обезвреживать террористов, эвакуировать людей и рудокопов, тушить пожар и подавлять беспорядки в городе, и все это одновременно. Что командор Гент справится снаружи, Вэл не сомневался — но какой ценой? А лучшие люди уже и так ушли к Генту: в распоряжении Фока остались любители нахаляву набить брюхо.

Из-под обломков стола очень вовремя выбрался главный райнбергский пожарный: его подчиненные уже приступили к тушению, но пока зал понемногу наполнялся дымом. Становилось трудно дышать.

— Смотритель Ранл! — Руд Недобитый откашлялся в кулак. Выглядел Патриарх помятым. — Беспорядки сейчас некстати. С вашего позволения — я попробую успокоить погромщиков, смотритель. Однако у дверей не протолкнуться… Есть ли здесь другой выход?

«Хоть что-то и ты не знаешь», — с неуместным злорадством подумал Вэл. Дворцовых тайных проходов он тоже не знал.

— Лорд Аун! — Инспектор Чед бесцеремонно взял причитающего ксэн-лорда за шиворот и поставил на ноги. — Очнитесь, вы нужны вашим людям! Есть отсюда другой выход?

— Д-да, — пробормотал ксэн-лорд. От взрыва он почти не пострадал, но вид имел самый жалкий. — Но я не имею права…

— Дошо мертв, лорд Бек! — Инспектор снова хорошенько его встряхнул. — Вы теперь лорд. Ведите!

— Д-да… — Бек, поддерживаемый инспектором, подошел к расположенной за бывшим креслом лорд-канцлера стене и нажал на первое и третье весло искусно изображенной на барельефе галеры. Небольшой участок стены плавно отъехал назад и вбок, освобождая проход.

— Лейтенант Мак! — Вэл подозвал пробегавшего рядом гвардейца. Тот был не слишком надежен и не слишком сообразителен, но выбирать не приходилось: в зале уже становилось трудно дышать. — Я нужен здесь. Охраняй лорда Ауна, выведи госпожу Ранл из дворца и передай приказ командору Генту: оказать господину Руду Нарву содействие в установлении спокойствия в Райнберге!

Было ничтожно мало причин доверять возрожденцу, но столь же мало шансов решить дело миром без его помощи. Оставалось надеяться — Гент, если что, разберется на месте.

Лейтенант опешил:

— Но ведь Цер…

— Выполнять! — перебил Вэл. — Сейчас же!

— Вэл… — Рина отчего-то смотрела на него с ужасом.

Он проследил за ее взглядом и едва сдержал приступ тошноты. Попытка подавить взрыв не прошла даром: с его окровавленных ладоней свисали полосы кожи, часть пальцев была неестественно вывернута.

Сейчас, оглушенного, боль беспокоила его милосердно мало — но не приходилось сомневаться: позже она свое еще возьмет. Если оно настанет, это «позже».

Из поврежденной взрывом трубы бестолково хлестала на пол вода, в рупор выкрикивал команды Фок, пытающийся предотвратить давку у дверей.

— Все будет в порядке, Рина, — сказал он. — Я нужен здесь. Иди и не оглядывайся!

Она замешкалась на миг, кивнула и отправилась за увлекавшим ее в проход лейтенантом. Патриарх и ксэн-лорд уже скрылись внутри, как и многие очнувшиеся почетные гости. К изумлению Вэла, не спешил покидать горящий зал дакенский инспектор:

— Смотритель Ранл, могу я здесь чем-то помочь? — Граф Дихан Чед, бледный и с багровой ссадиной на лице, предусмотрительно прижимал к лицу смоченный вином платок.

— Убирайтесь и постарайтесь выжить: большего от вас не требуется, — раздраженно сказал Вэл. Только возни со столичными аристократами ему сейчас не хватало.

— Вы серьезно ранены: вам нужно скорее добраться до лекаря, — озвучил инспектор очевидное перед тем, как все-таки уйти. — Если не сможете справиться с пожаром — выходите сами… Город уже остался без лорда-канцлера и не должен потерять еще и вас!

* * *

Но они смогли. Под крики перепуганных, под стоны покалеченных, под остекленевшим взглядом правого глаза лорда-канцлера… Дворцовые пожарные и приданные им в помощь служители знали, что делать: огонь погас еще до того, как был выведен наружу последний гость. Но и эвакуация надолго не затянулась: по приказу Вэла гвардейцы смогли рассечь толпу на три части и направить к разным выходам, и дело пошло быстрее.

Из нападавших живым удалось взять только одного: остальные либо были убиты, либо сумели скрыться. По счастью, среди гостей погибших оказалось немного, куда больше было легко раненых, пострадавших от давки и паники в первые минуты после взрывов…

Убранство главного зала, которым незадолго до смерти так гордился лорд-канцлер, теперь представляло собой жалкое зрелище: повсюду копоть и сажа, пятна крови и лужи воды, развороченная мебель, прикрытые скатертями еще не убранные тела.

Первый раз Вэл отключился после того, как на выходе из дворца в забывчивости ухватился за дверную ручку. К счастью, магистр-секретарь, которому оставаться за старшего совсем не улыбалось, почти сразу сумел привести его в чувство.

Второй раз — когда в развернутом рядом пункте помощи лекарь неаккуратно срезал с разорванной ладони повисший на прожилке кусок мяса.

Третий и последний раз — в уцелевших помещениях дворца, после того, как вместе с остальными засвидетельствовал полномочия временно исполняющего обязанности градоправителя ксен-лорда Бека Ауна…

Очнулся Вэл уже дома, на рассвете следующего дня.

* * *

Рина, живая и здоровая, сидела тут же, в его комнате, у окна. Рассеяно гладила какую-то из своих кошек — Вэл всегда их плохо различал. Голубое небо выглядывало из-за зеленых занавесок. В углу дремал молодой служитель-лекарь, Хин Саоб.

— Недобитого сектанта теперь держат за героя, — сердитым тоном доложил магистр-секретарь Фок. От беготни и напряжения он даже будто помолодел. — Вас — кто-как… Сами понимаете, многие считают, что терракта и паники можно было вовсе не допустить.

«Кто-то другой, может, и смог бы, — подумал Вэл. — Если бы… Но какая теперь разница?»

— Что в городе? В доках? — Он сел на кровати. Болела голова, спина ныла, но позвоночник не был поврежден — простой ушиб. Перебинтованные руки в крепеже лежали на одеяле; с ними дело явно обстояло хуже.

— Тишина. Недобитый умеет убеждать. — Фок скривился, не то одобрительно, не то осуждающе. — Лорд Аун совсем было двинулся умом и собирался приказать перетряхнуть все суда двухголовых и изъять взрывчатку, но Недобитый даже его отговорил, хотя тут больше надо благодарить дакенского инспектора. Хьор-гвардия охраняет галеры, задержанный сидит в подвале канцелярии Порядка, под охраной городской стражи и наших людей. За все время не произнес ни слова, пытался разбить голову о стену — так что его спеленали, как младенца. Упорный малый, но как-нибудь мы его дожмем… — Фок ненадолго замолчал. — В полдень прощальная церемония с лорд-канцлером Дошо на Погребальной площади.

— Я приеду, — сказал Вэл. — Затем в Орден, оттуда к задержанному.

— Что?! — Магистр-секретарь едва не задохнулся от возмущений. — Вам…

— Отдохни пока пару часов: встретимся на церемонии. — сказал Вэл. — Это приказ.

— Господин смотритель Вэл! — Магистр-секретарь вскочил, громыхнув табуретом. Оглянулся на лекаря. — Хоть ты ему скажи, костоправ!

— А… Э? — лекарь сонно вскинул голову.

— Со мной случались вещи и похуже. — Вэл усмехнулся: «И еще случатся в будущем». — Увидимся, Фок.

Старик хорошо чувствовал, когда бесполезно прекословить, потому вскоре все-таки ушел, бормоча под нос что-то про сумасшествие и мальчишество. Но его партию продолжил лекарь:

— Смотрите Ранл, вам стоит остаться в постели, — сказал окончательно проснувшийся Хин Саоб. — У вас лихорадка из-за ожогов; пока она спала, но… На правой кисти четыре пальца переломаны в в нескольких местах, и два на левой. Если вы будете вести себя неосмотрительно…

— Я смотритель или кто? — Вэл рассмеялся. Спина отозвалась болью, но вполне терпимой. О руках он старался не думать. — Отдохни до… Ты сам лучше знаешь, когда потребуется переменить повязки и все прочее.

— В вашем состоянии нельзя много двигаться и нагружать себя, господин. — Голос молодого лекаря стал неожиданно суровым. — Вы чудом не потеряли половину пальцев!

— А я их не потерял? — решился спросить Вэл.

— Я собирал ваши кости, как модель галеры на благотворительную ярмарку поделок. И собрал Но несколько неосторожных движений, и я не могу обещать, что вы когда-нибудь будете владеть правой рукой, как раньше. Нужен покой и постоянное наблюдение.

— Я понимаю, Хин-гьон. — сказал Вэл. — И очень тебе благодарен, так как ожидал услышать гораздо худшее… Но еще я знаю свои обязанности, и знаю, что если буду беречь пальцы — могу потерять голову. Так что не спорь:

Лекарь пожал плечами:

— Сейчас моя обязанность — с вами спорить… Потому как большего я сделать не вправе. Это ваши руки и ваша жизнь, господин. Я молод, но пережил уже двух смотрителей здесь. Будет на то воля Солнцеликого — переживу и третьего.

— Почему бы и нет? — Вэл усмехнулся. — А пока иди выспись до… Тебе виднее, когда пора менять повязки и все такое. Рина проводит тебя в гостевые комнаты.

* * *

— Мастер-лекарь Брион готов был оставить тебя трехпалым, — сказала Рина, вернувшись. — Этот угрюмый юноша — единственный, кто взялся сохранить твою кисть полностью и попытаться вернуть подвижность… На свой страх и риск я позволила ему это. Он возился с тобой шесть часов, Вэл! В конечном счете мастер признал — операция прошла с блеском: есть все шансы на успех.

— Талантливый молодой человек. — Вэл откинулся на подушки. — И что он только забыл в Железной Бухте, где нужнее мясники вроде Гента… Как ты?

— В порядке. А ты?

— Как видишь, лучше, чем можно было ожидать. — Он улыбнулся. — Сможешь проделать то, чему я тебя учил?

Упрощенное хьорхи защиты комнаты отняло у Рины кучу силы и почти четверть часа. Для обычной горожанки это было неплохо..

Поначалу Вэл старался не слишком посвящать Рину в служебные дела, но в последний год он мало что от нее скрывал. На то хватало причин: она лучше него разбиралась в том, что касалось высшего света, а присутствуя на приемах, итак волей-неволей оказывалась втянута в политические разборки и их последствия…

И все равно эти причины, подумал Вэл, похожи на отговорки.

«Отец, мать, затем Иргис, после — Джара и Стефан… — Он вздохнул. — Я прожил почти три с половиной десятка, но так и не научился справляться один».

Редкие золотые прожилки пульсировали на стенах. Рина присела на пол у изголовья кровати.

— Помнишь моих друзей-жрецов? — спросил Вэл.

— Конечно, — кивнула Рина. — И Лжеца с Поводырем, и Собачника… О чем ты хотел поговорить?

— Рик Гау — необычный тип даже для жреца. Он… Детали не важны, но суть в том, что у него прекрасный нюх. Рик различает запахи не хуже собак. Поводырь, пока тренировала его, отчасти переняла эту способность. А потом передала и нам с Иргисом.

— Дай угадаю: чтоб вы лучше выбирали вино? — Рина улыбнулась. — Помню, как ты на спор с завязанными глазами различал бутылки.

— Вообще-то, это вышло случайно, — сознался Вэл. — Но официальное объяснение ты угадала верно. Так вот. Если б Дважды Недобитый Руд замешкался и не помог мне с хьорхи, поглотившим часть взрывной волны — мы бы с тобой вряд ли разговаривали сейчас. Если бы потерял время я — тоже самое, погиб бы и Руд, вместе с нами. Я успел среагировать, так как Недобитый заставил меня насторожиться и сильно шмыгал при этом носом. Но, Рина, я сомневаюсь, что он, даже если и знаком с запахом взрывчатки рудокопов, мог почуять настолько слабую ноту. Возможно, у него уникальный врожденный талант различать запахи… Но, как бы абсурдно это не звучало — я готов поставить на то, что Руд Нарв знал обо всем заранее. Про мою особенность он тоже знал… Ну, об этом кто только не знает: слухи о фокусах с бутылками разошлись далеко.

— Я уже думала об этом, пока ждала здесь твое бездыханное тело, Недобитый Вэл. — Рина задумчиво взглянула на него. — Слишком уж поразительная у Недобитого наблюдательность. Но такой риск!..

— Как бы там ни было, он сорвал куш, утроив популярность среди знати, — мрачно сказал Вэл. — Моим подозрениям никто не поверит… Да я и сам сомневаюсь.

— По-твоему, от чьей руки умер лорд Дошо? — спросила Рина.

— Нужно выяснить, кто его надоумил пригласить Недобитого. Но Дошо не давил ни на союзы, ни на нас, ни на сектантов — его смерть, на первый взгляд, сейчас невыгодна никому… Разве что, меня так достало его пьяное свинство, что буквально перед взрывом я пожелал ему смерти. Иногда слова и мысли тоже могут иметь силу. — Вэл горько усмехнулся. — Причем именно тогда, когда не надо.

* * *

Среди бродяг и оседлых из уст в уста передавали легенды о проклятиях и наговорах. «Слова имеют силу», — часто повторял Стефан Арджанский. Может, потому и врал так самозабвенно — о себе, о Книге, о чем только ни врал. Пытался превратить несбыточное в сбывшееся. Но лорд-канцлер Дошо, сколько бы его теперь не называли упорным, терпимым, мудрым — навсегда остался слабовольным добродушным дураком: на мертвых слова не действовали.

Добропорядочные правители, подумал Вэл, умирают неспешно, после продолжительной болезни, давай подданным подготовиться: но Дошо напортачил и тут — поэтому наспех организованная похоронная церемония выглядела довольно скромно.

На нижней трибуне, среди золоченых одежд знати, выделялся скупой синевой плащ патриарха Руда Нарва.

«Тоже явился… Солнцеликий, сколько я видел уже погребений? — Вэл взглянул на пасмурное небо. — Пожалуй, уже больше сотни. Интересно: кто придет смотреть на мое?».

Бек Аун наконец закончил речь, грянул оркестр, и хьор-командор Гент поднес к промасленным доскам первый факел. Поджигать погребальный костер должен был Вэл, но сейчас он не смог бы удержать даже пера, поэтому просто стоял на трибуне рядом Верховным приставом Райнберга.

Для Райнберга и для Ордена лорд-канцлер Дошо за свою не такую уж короткую жизнь толком не сделал ничего — ни хорошего, ни плохого. К Вэлу, как и ко всем, кто не мог похвастаться родословной, он относился со снисходительной симпатией. Однако, зная о бродяжьем происхождении смотрителя, Дошо ни разу публично об этом не обмолвился и даже помог кое-как освоиться в райнбергском обществе. Стоило бы сожалеть о смерти лорда-канцлера хоть немного; но Вэл искал — и не находил в себе жалости. Дошо жил в свое удовольствие: сыто, пьяно, бездумно, и умер так же. Не оставив наследников.

Поэтому следующим градоправителем должен был стать Бек: указ Верховного и присяга райнбергцев являлись формальностью.

Огромная конструкция в форме корабля разгорелась, и, когда ветер подул в сторону трибуны, пахнуло горелым мясом.

«Господин Солнцеликий Абхи, да не потускнеет лик твой — почему нос нельзя закрыть, как глаза?» — Вэл задержал дыхание. — «И остался бы на Шине лес, если бы для каждого задушенного младенца складывали такую громадину? Что-то сомневаюсь…»

Из-за наследований лучших способностей к хьорхи старшие дети имели лучшие шансы сделать карьеру в Ордене, и вообще устроиться в жизни — поэтому испокон веков власть и привилегии родителей наследовали младшие…

Если им, конечно, удавалось надолго пережить родителей — а с тех пор, как графский или герцогский титул стал ценить дороже, чем магистерское звание, такое случалось нечасто. Убийства малолетних наследников карались смертной казнью, но мало ли причин «случайно» умереть у маленького ребенка?

Случаи взаправдашних братских отношений между кровной родней одного поколения были чрезвычайно редки. Сходу Вэл мог бы назвать только Анну и Милта Нодаб, но них поговаривали, что союз их отнюдь не родственного свойства…

Пожилой и нездоровый лорд Бек-старший не протянет и года, подумал Вэл. Кресло лорда-канцлера займет его средний сын, сначала — регентом при десятилетней сестре, которая скончается еще до похорон Бека, а затем от своего имени — если, конечно, старший братишка не разберется с ним так же быстро, как он с сестрой. Братья Бек стоили друг друга.

Пламя вспыхнуло в полную силу. Прибавил темп оркестр, поредевший со вчерашнего дня. Один из взрывов произошел рядом с оркестровой ямой, потому погибшие и раненные были и среди музыкантов.

Многие из них сейчас рады дополнительному заработку, подумал Вэл. Играть на пиру или на похоронах — невелика разница, когда в брюхе пусто так же, как в кошельке. Но позже, на погребении товарищей — они будут играть бесплатно, и будут играть лучше.

Он неосторожно двинул рукой и чуть не выругался вслух: «Достоять бы до конца церемонии, не свалившись…».

К счастью, на пропитку для бревен не поскупились, так что все закончилось быстро… И все же — недостаточно быстро. Вестовой из канцелярии Порядка прибыл в резиденцию Ордена одновременно с Вэлом. Единственный задержанный захлебнулся кровью, откусив себе язык.

* * *

Кучер орал на лошадей и пешеходов, пытаясь провести экипаж через портовую сутолоку.

«Что за ирония, Солнцеликий! — Вэл криво усмехнулся. — Одни вырывают чужие языки, чтобы заткнуть, а другие откусывают их себе сами, лишь бы не проговориться. И я, волею твоей, на стороне первых, хотя вторые мне во многом симпатичны больше…. Что тот парень мог так защищать? Желтых Платков? Свою веру в „возрождение“ рода людского?»

— Я не думал, что такое возможно… Иначе, видит Солнцеликий, вставил бы ему два кляпа в рот и сам бы в охрану встал! — извинялся Фок.

— Никто не думал — кроме тех, кто знал, — сказал Вэл. — Я отъеду сейчас: вернусь к вечеру. Если кто будет меня искать, говори, что лекари забрали меня в полон…

В ранениях были свои плюсы.

Пока расследование нападения на дворец шло полным ходом, но Вэл не сомневался — вскоре оно зайдет в тупик. Среди служителей наверняка были предатели, и немало: в противном случае, задержанных оказалось бы больше. Или вовсе ничего не произошло бы. Значит — стоило попробовать воспользоваться окольной дорогой.

* * *

Пройти по сходням и по палубе, не используя руки, оказалось непросто, но, один раз попытавшись ухватиться за перила, Вэл больше не повторял своей ошибки.

Капитанская каюта казалась маленькой даже ему, человеку среднего сложения, однако огромный рудокоп, казалось, не чувствовал стеснения.

— Мы рады вас видеть, смотритель Ранл. Хотя не ждали уже сегодня, — степенно сказал бородатый Хоу.

— Ага. Дерьмово выглядите, — ухмыльнулся Хиу.

— Информация, которую вы предлагали сообщить сразу в обмен на сотрудничество, касалась недавнего инцидента? — спросил Вэл. — Тогда могу поздравить: ваше желание набить цену стоило жизни, по меньшей мере, тридцати райнбержцам и четверым из ваших.

— Нам было известно, что на днях с одного из судов исчез ящик снарядов. — Хоу шумно вздохнул. — Мы не думали, что все может случится так скоро. Вы, люди, очень быстро живете.

— Не думали?! А на кой вам тогда целых две головы — чтобы есть в два рта?! — взорвался Вэл. — Тридцать человек, Хиу-до-Хоу, тридцать! Не считая тех, кто умрет позже, раненных и покалеченных. Лорд-канцлер мертв, город бурлит, люди ищут виноватых и находят их — где? Правильно, там, где порох, на ваших галерах! Желтые Платки ненавидели лорда Дошу, но теперь готовы за него мстить; они хотят вашей крови. Докеры спят и видят, как Орден встает на их сторону. Лучше вам не торгуясь предоставить убедительные аргументы — почему мне не стоит этого делать.

— Это не первая пропавшая взрывчатка, смотритель Ранл, — сказал Хоу. — Кое-кто из наших нарушает запрет и торгует ей уже лет пять. Посредниками выступают Желтые Платки, заказчиком — Руд Нарв.

— А откуда у него деньги и зачем ему столько пороха — мы и сами хотели бы знать. И вы тоже, так что не надо угроз, — осклабился Хиу. — Просто поможем друг другу, по-дружески. Согласны, смотритель Ранл?

Глава 12

Валкан

Хьор-капитан Мэл Бонар переминался с ноги на ногу. Кабинет Зануды Уво, тесный и темный, как допросная комната, ему никогда не нравился. Болела спина, свербило в пересохшей глотке — смотритель вызвал его сразу же, как только он вернулся из Валкана, даже не дав перевести дух.

— А теперь рассказывай остальное, — приказал Уво Далт.

— Но я доложил все, как было, Уво-гьон! — Бонар изобразил недоумение.

— Подозрения, догадки — все! У тебя очень выразительное лицо, Мэл. Для вруна… — Уво Далт закашлялся, ссутулившись. — Так что я внимательно тебя слушаю.

— Слишком хорошо все складывается, — неохотно сказал Бонар. — Желтые платки как будто и рады списать смутьяна: очень он был резок, неудобен, хоть и не настолько, чтобы отстранить его от дел… Но именно потому, что он мешался всем, и убивать его было ни к чему. Если только… — Бонар замялся.

— Если только — что?

— Если тут не кроется что-то личное; или не произошло что-то, о чем мы не знаем.

По отрывочным записям — предоставленным самими Желтыми Платками — выходило, что приказчик Первого союза Кин Хасо некогда крупно проворовался, Фарга Орто знал об этом и шантажировал его, заставляя передавать Платкам особо выгодные заказы; также, существовал склад — ныне пустой — через который Кин и Фарга проводили «списанную» часть товара, а выручку делили пополам. Но Фарга затребовал себе большую долю, на чем и погорел…

На первый взгляд, история с его безвременной кончиной была кончена: новый пристав — назначен, заказчик — умер, наемный исполнитель найден и публично вздернут, и даже вдова, запятнавшая репутацию ложным обвинением, заплатила крупный штраф и сбежала из города…

Но: очень уж быстро после отъезда хьор-командора Саена нашлись свидетели. Убийца, неграмотный и безъязыкий, не мог ничего опровергнуть или подтвердить — махания руками и мычание за доказательства не посчитаешь.

— Ты подозреваешь командора, Мэл? — Взгляд Уво Далта был остер, как приставленная к горлу бритва. — И меня — в сговоре с командором?

Бонар сглотнул.

— Подозревать — не моя работа, Уво-гьон: я лишь собираю факты, — сказал он. — И факт в том, что тут слишком много совпадений. Пусть хьор-командор Саен — ваш ученик и уважаемый человек, но — все знают, кому он служит…

— Вот как! Присядь. — Смотритель Далт указал кончиком трости на кресло, и сам, сгорбившись, сел напротив.

Бонар растеряно подчинился; он ожидал гнева или насмешки, но не откровенности.

— Иргис Саен — не мой ученик, — сказал смотритель Далт. — Он ходил в послушниках ненамного раньше тебя и, как ты можешь помнить, был учеником Заха Орто. Мы с ним всегда… не ладили. Но я хорошо знаю Иргиса и совершенно уверен в том, что он не позволил бы выставить убийцей безъязыкого бедолагу. Даже по приказу леди Анны Нодаб; какие бы отношения командора с ней не связывали. Солнцеликому известно, насколько я не люблю этого наглеца — как раз за то, что личная честь для него всего была превыше долга и любви; а это дело для него личное… Так что, кто угодно, только не Ирг.

— Офицер, которого он оставил продолжать расследования, до сих пор в городе; и он был явно недоволен приговором, — сказал Бонар. — Я не придал этому особого значения, но…

— Зря, — перебил смотритель Далт. — Версию о причастности хьор-командора Саена можешь выбросить из головы; как и вопрос о том, кто убил Фаргу: думаю, я не ошибусь, если назову это несчастным случаем. Почему Желтые Платки не попытались выгадать себе побольше, и так легко пошли на сделку с Первым Союзом, согласившись забыть о покойнике — вот, что важно! Поговори с порученцем Иргиса: выясни, что ему известно, что он ищет… Если происходит что-то, о чем мы не знаем — лучше нам поскорее об этом узнать.

— Вам известно имя этого «несчастного случая»? — рискнул Бонар.

— Фарга заслуживал смерти — вот все, что мне известно, — сказал смотритель Далт. — Займись тем, что действительно важно.

— Есть одна деталь, — Бонар замялся: смотритель терпеть не мог, когда при нем так или иначе упоминали сектантов.

— Ну?..

— В отличие от многих, Фарга не был адептом Церкви Возрождения: он презирал их так же, как презирал Орден. — Бонар взглянул на смотрителя с опаской, но тот внимательно слушал. — Нелюдимый фанатик, уверенный, что все зло от ленности, праздности и книг — вот кем он был; и этим он многим не нравится. А у Руда Нарва есть очень преданные сторонники.

— Вот и займись… возможными связями, — кивнул смотритель. — Порученец Иргиса — что он за человек?

— Одноглазый хьор-капитан Дер Кринби. По прозвищу «Дер-Висельник», — Бонар не сдержал кривой усмешки. — Жутковатый тип; вроде, помоложе меня, а седой, как лунь… Поговаривают, командор вытащил его прямо из петли: пережег хьорхи веревку, когда уже открыли люк. Вдова приказчика Кина Хасо окатила капитана помоями — так он даже не поморщился… Командору предан; но себе на уме.

— Это хорошо, — снова кивнул Далт. — При случае пригласи его сюда; возможно, нам найдется, о чем потолковать. Отдохни до завтра, и возвращайся в Валкан. И будь осторожен, Мэл: кровь нынче падает в цене…Подожди, — задержал он уже готового выйти Бонара. — Не сомневаюсь — магистр Валб расспрашивал тебя о Рике-Собачнике. Что ты ему рассказал?

— Ничего: не хочу, чтобы парень выкинул какую-нибудь глупость. — Бонар вздохнул. — Сам он, похоже, ничего не заметил: тоже не видит дальше собственного носа. А ведь по Рику сейчас и не скажешь, что он… — За окном послышались шаги, и Бонар осекся.

— Когда я думаю обо всем этом, то сам кажусь себе слепцом, — с кривой полуулыбкой сказал Далт.

— Куда Собачник повезет детей? — помедлив, спросил Бонар. — С ними же все будет в порядке?

— Этого в наше время никто не может обещать: даже он. — Смотритель прокашлялся. — Но, думаю, с его поручительством бродяги из клана Тихого примут их, как родных. А ты помнишь Вэла Ранла, Мэл?

— Конечно. Единственный из дружков Иргиса, кому не хотелось начистить лицо.

— Вэл — старший сын Тихого, а сейчас он смотритель в Железной Бухте. И утром от него прилетел сйорт. — Уво Далт указал на неприметную бумажку на столе, но не протянул Бонару, а накрыл ладонью. — Накануне в Райнберге был терракт. Взрыв! Тушки поросят начинили порохом рудокопов. Убит лорд-канцлер Дошо, несколько райнбергских сановников и рудокопов, сам Вэл тоже был ранен… Он не пишет прямо, но, очевидно, подозревает, что во всем этом замешан Руд Нарв и Церковь Возрождения… А Вэл — далеко не дурак! И не будет просто так гонять сйортов, чтобы поплакаться мне про переломанные пальцы. Ты понимаешь, что это все может значить?

* * *

— Нас скоро окунут по уши в дерьмо — что бы это ни значило, — сказал Бонар поджидавшему его в караулке Дьяру. — Возрожденцы и Желтые платки набрали слишком много силы. А еще Далт… Он не хотел говорить мне всего; всего и не сказал — но больше, чем собирался. Плохо дело.

— Я тебе еще весной говорил: у нашего старика чахотка или что-то похуже. — Дьяр пододвинул кувшин с вином Бонару; но тот под изумленным взглядом приятеля только покачал головой:

— Кончились веселые деньки…Нужно браться за дело; иначе скоро нас всех тут порешат. Как в Икмене.

— Кого-кого, а секты рыбников-трупоедов у нас нет, — неуверенно сказал Дьяр. — Или уже есть?

— Кто знает, в чем там на самом деле было дело. — Бонар раздраженно дернул плечом.

Округ Икмен не имел общей границы с округом Нодаб, где находился Валкан, и произошедшая там два года назад резня считалась делом внутренним и вменялась в вину икменскому лорду-канцлеру Найлу Неману, взрастившему среди своих людей дикие верования и традиции: осужден лорд, за отсутствием прямых доказательств, не был, но положение его с тех пор стало еще более шатким, чем прежде. Однако некоторые — и в том числе Уво Далт — в открытую сомневались в причастности икменской знати к нападению: отдать подобный приказ было поступком не только чудовищным, но и глупым, а дураком лорд Найл Неман, достославный «Икменский хромой», не был — это признавали даже самые рьяные его ненавистники.

— Да уж: правда твоя. — Дьяр с тоской посмотрел на кувшин и отставил его в сторону. — Кончились веселые деньки.

* * *

Хьор-капитан Дер Кинби посмотрел на часы: прошло всего десять минут. Время в маленькой сапожной мастерской как будто текло иначе, чем снаружи. Медленнее, основательнее. Стены здесь производили впечатление более надежное, чем иные укрепления.

Дер в общих чертах слышал от командора историю его семьи. Шанг Саен, потомственный мастер-сапожник, никогда не покидал родной Валкан. Мать Иргиса — Камия Руффа — впервые попала на Шин с дипломатическим представительством Ирдакия; знакомство состоялось случайно, однако постепенно переросло в нечто большее… Шанг Саен все делал основательно и вместе с тем изящно; так он ухаживал и за будущей женой. Свадьбу сыграли через три года. Орден нашел в этом странном союзе свою выгоду. Камия уезжала, возвращалась и вновь уезжала, лишь единожды, после рождения сына, проведя на Шине полный год. Однажды она не вернулась: волны, поднявшиеся во время Катастрофы, разбили корабль ирдакийской дипломатической миссии о скалы между Райнбергом и Нгантой, столицей округа Икмен. К тому дню он должен был уже стоять в порту: вероятно, им задержали отплытие, но после Катастрофы уже бессмысленно — да и не у кого — было спрашивать, почему.

Невезение.

Судьба.

Позже выжившие жители побережья нашли тела…

— Шанг-гьон, вам никогда не хотелось уехать отсюда? — спросил Дер.

Он чувствовал себя неловко от того, что отец командора чинил ему обувь, но обратиться к кому-то другому было бы неверно; на это старик — а вместе с ним и Иргис — непременно бы обиделся.

— Нет, — ответил Шанг Саен, не поднимая голову от работы. — Твой командор в юности часто заводил эту шарманку, но унялся. У каждого свое дело. Вы — ходите по дорогам, я — чиню вам сапоги. А для тебя, что такое внешний мир, Дер-гьон?

Даже через стены Дер слышал городской шум: люди, птица, домашняя скотина…

А на дорогах сейчас почти не было людей. На много миль вокруг — никого: только ветер трепал траву, побитую первыми заморозками. Шуршали под ногами листья, дождевая вода — на вид чище слезы — отдавала прелью и хвоей..

Поздняя осень — лучшее время для путешествий на Шине, подумал Дер, удивительное время. Но как объяснить это оседлому?

— Сложно коротко сказать, Шанг-гьон. Мир — это мир.

— Да? — Длинная игла из хьорхи в руках старика-сапожника исчезала в коже и появлялась вновь. — Ты никогда не думал, что наш мир похож на поделку кустаря? Сшитую из обрезков, грубыми нитками: один кусок на другом, с душой, но тяп-ляп, вкривь-вкось. Так посмотреть — вроде и ничего, а эдак — взглянуть страшно. И, если дернешь — развалится.

Пораженный Дер уставился на него во все глаза.

— Не бери в голову, — Шанг Саен усмехнулся. — Это не я придумал. Стефан-гьон, добрая ему память. Все, забирай. — Старик разогнулся и протянул Деру залатанный сапог. — Послужат, как новые. Будешь свободен — заходи, поболтаем. Вдруг смогу чем помочь? Иргис не велел тебе меня втягивать; но его здесь нет. А дело надо делать.

— Спасибо, — Дер сдержанно улыбнулся, — непременно. Если позволите, у меня уже есть просьба.

— Слушаю.

— Утром в город вернулся человек смотрителя Далта, хьор-капитан Бонар; утром я мельком видел его у нового пристава. Где я мог бы найти капитана и поговорить с ним… в менее формальной обстановке, не на виду?

— Приходи после заката в розовый дом. Знаешь, где это?

Дер кивнул: служить у Иргиса Саена и не знать адреса лучшего в городе борделя было невозможно.

— Я предупрежу Эвелину, — сказал Шанг Саен. — Она устроит вам встречу: Бонар тоже тебя искал.

* * *

Дер прищурился: здоровый глаз видел, как надо, но в комнатушке было слишком темно: на столе горела только одна свеча. Окно — и фонарь за окном — было занавешено безвкусной розовой портьерой из плотного бархата. Большую часть комнаты занимала кровать; к счастью, застеленная. За столом угрюмый бородач в зеленом орденском плаще цедил бокал вина с таким видом, будто ему подали отраву. Натюрморт чуть скрашивали бутылка и второй бокал.

— Шанг за него поручился. — Госпожа Эвелина, хищноглазая хозяйка борделя, легонько подтолкнула Дера внутрь. — Не подеритесь тут, уважаемые! Иначе уцелевший будет отмывать стены от крови до сошествия Солнцеликого.

Она выскользнула из комнаты, плотно прикрыв дверь.

— Не обращай внимания: Эва всегда так, — сказал бородатый капитан. — Я Мэл Бонар. Мы виделись несколько раз… ввиду недавних печальных обстоятельств, но не имели возможности поговорить… с глазу на глаз.

— Переподчиненная хьор-гвардия округа Нодаб, капитан Дер Кринби. — Дер проигнорировал двусмысленную шутку и, не дожидаясь приглашения, сел за стол. — Вы хотели встретиться со мной?

— Как и вы, — осклабился Бонар. — Будете отрицать?

— Нет. — Дер налил себе вина, но пить не стал. — Не будем тратить время на игру в кошки-мышки, капитан Бонар. Вы — из местного отделения Ордена, у вас есть информация, но почти нет полномочий для работы с гражданскими властями; а у меня есть полномочия, но нет информации.

— И чего же вы хотите? — с вызовом спросил Бонар. — Капитан Дер-«Висельник» Кринби.

— Разобраться в происходящем, — сказал Дер. — Одного человека уже вздернули на площади: пока достаточно. Я не люблю плоские шутки, и не люблю, когда кого-нибудь вешают зазря. — Он демонстративно поправил шейный платок, прикрывавший шрам от веревки. — Что скажете, капитан?

— Разобраться — это то, что нужно. — Бонар заметно расслабился. — Да пейте вы, пейте, не отравлено! Просто дрянь…

* * *

Двумя часами позже хьор-капитан Мэл Бонар возвращался в гостиницу в приподнятом настроении. Пока не произошло ничего существенного, на размен пошли незначительные крохи информации — но начало сотрудничеству было положено, нодабский капитан выглядел заинтересованным, а это чего-то, да стоило.

Поборов искушение скоротать с девчонками Эвелины ночь, Бонар отправился отсыпаться; через час после рассвета они с Кринби договорились начать осмотр складов, где Кин Хасо и Фарго Орто хранили товар. Тускло освещенные улицы Валкана, усыпанные листвой гохно, выглядели умиротворенными и уютными.

За полста шагов до входа в гостиницу на пирамиде Солнцеликого медленно вращался янтарный шар; искра хьорхи внутри пылала огненным глазом. Двое служителей в плотных плащах с капюшонами стояли рядом, покуривая табак из длинных трубок.

— Доброй ночи, — поздоровался Бонар, проходя мимо; чуть замедлил шаг, чтобы поглазеть на необычно яркую искру — и потому в последний миг заметил неладное, вскинул руки, вызывая к жизни хьорхи. Но оставшийся позади мужчина уже обхватил его сзади, не давая двинуться, а второй достал из-под плаща мясницкий нож.

Дешево, как сказал бы Зануда, и сердито.

Плеть хьорхи, сорвавшись с пальцев капитана, хлестнула нападавшего по лицу, но клинок уже вонзился между ребер ослепительной болью. Боль накатывала и отступала, но лишь на полшага; она не давала подчинить хьорхи; сжимала горло, не давая даже закричать.

«Все», — отрешенно подумал Бонар, не сознавая того, что со звериным отчаянием продолжает взывать к хьорхи и дергаться.

Опора со спины вдруг исчезла, и он, захлебываясь кровью и болью, повалился на тротуар.

Мужчина в плаще, тянувшийся к ножу, исчез тоже; вместо него перед глазами возникло звездное небо; затем — пылающий шар алтаря. В ярком свете хьорхи появлялось и исчезало бледное лицо с повязкой на глазу; губы одноглазого шевелились, выбрасывая словесное крошево:

— Вы их разглядели? Потерпите, сейчас!

От света алтаря слезились глаза; шар вращался, как волчок.

— До…го…ните, — прохрипел сквозь пузырящуюся кровь Бонар; когда увитые хьорхи руки одноглазого зажимали рану, дышать становилось проще. — Надо… а…рест…

— Вы ранили его в лицо, — сказал одноглазый. — Это упростит поиск. Держитесь, Мэл. Драку видели из гостиницы, помощь скоро будет…

Бонар был не согласен и не понимал, отчего кто-то смеет с ним спорить, но сам он спорить больше не мог, поэтому просто закрыл глаза, пытаясь укрыться от боли в темноте; но его тянули, тянули и тянули наверх…

* * *

Когда он открыл их, в окно госпитальной палаты заглядывало солнце. Приходили лекари и качали головами; следом, с расспросами — два пристава: но Бонар не хотел — да и не мог — рассказать им ничего определенного.

Вскоре на фоне окна появилось и перечеркнутое повязкой лицо; но на сей раз Бонар узнал спасителя и припомнил все — от и до — обстоятельства.

— Вы… остановились в другой гостинице, — прошептал Бонар.

— Верно: я следил за вами, — спокойно признал Дер Кринби. — И это спасло вам жизнь.

— На них были плащи служителей. — Бонар скосил глаза, стараясь лучше разглядеть нодабского капитана. — Вы видели. Но скрыли… это. Как?

Из вопросов приставов Бонар знал, что Кринби убил одного из двоих нападавших, того, что был сзади; убитого посчитали бродягой: никто в городе до сих пор тела не опознал.

— Все было в вашей крови; я выдал его плащ за свой — в суматохе это было нетрудно. — Капитан Криби склонился над кроватью. — Одежда могла попасть к убийцам откуда угодно. Ни к чему впустую преумножать подозрения, к тому же, я надеялся что-нибудь обнаружить. Но напрасно. Плащ — ничем не примечательный, в карманах — пусто…

Бонар взглянул в единственный глаз капитана: серо-стальной, холодный, сердитый.

— Вы должны были задержать второго, — прошептал Бонар. — Он наверняка покинул город.

— Живой вы можете оказаться намного полезнее неизвестного исполнителя, — сказал капитан Кринби и выпрямился. — Я на это надеюсь.

Бонар бы рассмеялся, если б мог.

— Когда вы родились, Дер-гьон? — спросил он.

— Незадолго до Катастрофы, — недоуменно ответил Кринби; сейчас его голосу недоставало непроницаемой холодности, что наводила жуть на горожан. — Это важно?

Увечье, седина и манеры, как у охранного истукана, создавали обманчивое впечатление, подумал Бонар: в действительности же нодабский хьор-капитан был немногим старше мальчишки-магистра Валба; он убивал — наверняка, много убивал — но бросить истекающего кровью человека умирать для него было бы в новинку. Только и всего.

— Да… Нет, простите: мысли путаются, — прошептал Бонар. — Но приходите позже… Нужно поговорить.

— К убийству, мошенничеству, и самоубийству прибавилась еще и попытка вашего убийства, — сказал Кринби. — Одними разговорами мы тут не обойдемся.

— К двум убийствам, — поправил Бонар. — Возможно… первое проливает свет на обстоятельства второго.

— К двум?! — капитан Кринби невольно повысил голос, и сам же с тревогой обернулся на дверь.

— Старший приемный сын Фарги. Отчеты… где-то в городской канцелярии, найдите. — Бонар помолчал, переводя дух. — Он якобы не выдержал приемных испытаний в Ордене и погиб. Но что, если он узнал о делах Фарги и Кина Хасо и отказался поддержать отчима? И парню заткнули рот… Сам Фарга или кто-то третий.

— Если так… — капитан Кринби нахмурился. — Вряд ли все сводилось к простому мошенничеству. Вчерашняя попытка убить вас только подкрепляет подозрения.

— Если так, вас скоро тоже попытаются убить, — прошептал Бонар. — А если нет — то почему?

Глава 13

Дорога

Прошло десять суток с тех пор, как процессия во главе со жрецом выехала из резиденции. Валкан остался далеко позади: Лин, не вдаваясь в подробности, сказал Собачнику, что к поискам «пропажи» подключилась переподчиненная нодабская гвардия, и тот счел, что лучше ускориться.

Стало не до раздумий и не до разговоров.

Несколько дней скачки по плохой дороге измотали всех, кроме жреца и его пса. Скоро впереди должна была показаться пограничная застава округа.

— Как ты собираешься их провести? У них ведь нет ни метрик, ни проезжих грамот. — спросил Лин у жреца, оглянувшись на брата с сестрой, тащившихся позади.

Если мне тяжело, подумал он, насколько же сложно им!

— Из какого яйца ты вылупился, Лин Валб? — Собачник усмехнулся. — Испокон веков лучшие документы на Шине — золото, страх и личные связи.

— Ты еще скажи, что, мол, так и надо, — огрызнулся Лин.

Маленький заставный городок — в прошлом, два отдельных села, — по форме напоминал песочные часы: одна чаша — земли округа Нодаб, вторая — земли округа Галш.

Жрец оказался прав: проблем с проездом не возникло. На крупных торговых путях пограничники, возможно, попытались бы поторговаться, но на старом тракте, котором пользовались все реже и реже, запросы — что у нодабцев, что у галшанцев, — были невелики. На стороне Галша — в управлении Порядка, занимавшем всего один небольшой кабинет — всего за пять серебряных крон Нае с Хоно оформили фальшивые «бродяжьи» метрики.

Заночевать пришлось в единственном на Галшанской стороне городка постоялом дворе. Еда была грубой и скудной, а остальные посетители смотрели на приезжих с опаской и безо всякой приязни.

Лин с тоской вспомнил тесные, но, видит Солнцеликий, теплые и сухие комнаты в гостевом корпусе во владениях Зануды Далта..

— Не лучше ли было искать ночлега в Ордене? — спросил он. — Рядом с границей где-то должна быть резиденция. Тебе бы не стали задавать лишних вопросов.

— Ее сожгли в прошлом году, — сказал Собачник. — И, насколько знаю, до сих пор не восстановили.

— Сожгли? — Ная и Хоно уставились на него в две пары глаз. — Но ведь Орден…

— Гораздо менее могущественен, чем привык о себе думать, — закончил вместо Хоно Собачник. — И лучше тебе тоже не заблуждаться на этот счет: моя накидка или зеленый плащ магистра Валба не защитят нас. Особенно здесь, в округе Галш, или в Икмене…

Лин только покачал головой: двое беглецов не слышали, конечно, об Икменской резне, даже о Катастрофе, возможно, не слышали… Верховный лорд или Предстоятель Ордена были для них чем-то столь же далеким и непостижимым, как Солнцеликий Абхе.

— Что именно здесь случилось? — спросил Лин у Собачника. — Зануда Далт и хьор-капитан Бонар — невеликие охотники делиться новостями.

— Прошлый год был неурожайным, — сказал Собачник. — По весне тысячи беженцев из Галша устремились в Нодаб, как уже случалось раньше; но на сей раз леди Анна не велела их пускать: подошедшая на помощь к пограничникам переподчиненная хьор-гвардия Нодаба отбросила их назад. В столкновениях были жертвы… По правде сказать, немалые. Отчаявшиеся беженцы захватили резиденцию: смотритель сам недальновидно открыл ворота, желая накормить хотя бы часть голодных. Служителей взяли в заложники, а после, мстя гвардейцам за погибших, многих убили… А смотрителя подвесили на воротах вниз головой. Ненависть слепа.

— И глупа, — неожиданно подал голос Хоно. — А потом их наказали, господин жрец?

— Да. С дозволения лорда Винсара Галшанского хьор-гвардия Нодаба пересекла границу и покарала зачинщиков бунта, — сказал Собачник. — Но, знаешь, Хоно — хотя я сам убил некоторых из них, мне сложно винить их… Среди погромщиков были не только бродяги, но и оседлые, не нашедшие другого выхода, кроме как уничтожить родные дома и бежать от голода в сытые края… Людей ожесточило отчаяние. Отступая, они подожгли и резиденцию: то уже была не их злая воля, а повеление Закона шагов; однако заложникам было от того не легче. Из погромщиков мало кто смог уцелеть и скрыться: теперь уже мстила гвардия; пожалуй, если бы не хьор-командор Саен — их бы перебили всех. Я помогал ему и нодабской гвардии в те дни… Это не те воспоминания, которыми можно гордиться.

— Но, господин Собачник, почему Солнцеликий не защитил своих служителей? — Ная бросила взгляд за окно: через маленькое мутное стекло было видно ритуальную пирамидку с янтарным шаром. Шар медленно вращался.

«По той же причине, что он не защитил вас, Ная: он никого не защищает», — подумал Лин.

— Должно быть, у Солнцеликого тогда нашлись дела поважнее. Милосердие — сложная штука, верно, Хак? — жрец наклонился и погладил завозившегося под столом пса. — В том инциденте в Галше некоторые винят леди Анну, но если одни — в том, что она не пропустила беженцев, то другие — в тех возах с зерном, которые она еще до зимы отправила лорду Винсару: если бы не эта нодабская помощь — обессилевшие люди не добрели бы до границы, а, может, и вовсе не потянулись бы в Нодаб, считая его краем изобилия. В сущности, обвинители тоже правы.

— По-твоему, стоило бросить людей умирать от голода, чтобы никто не мог по дурости схватиться за оружие? — не выдержал Лин.

— По-моему, давая голодным по полкуска хлеба, леди Анна беспокоилась не о них, а о том, как выглядит в их глазах, — сказал Собачник. — Ведь в расправе винят не ее, а гвардейцев…. Впрочем, это все лишь мои предположения.

Несмотря на усталость, ночью Лину не спалось. Впервые за последние дни он остался наедине с собой. Хозяин двора за крону нодабской чеканки готов был сдать им хоть весь этаж, а жрец не стал экономить и отказываться от отдельных комнат; возможно, просто из сочувствия к местной бедности.

Сперва Лин пробовал читать, но знания о том, что пятнистых прыгунов стоит прикармливать выдержанными на солнце дохлыми жуками, как-то совершенно не лезли в голову.

Ехать вот так, под зиму, неизвестно куда и зачем…

Днем он пытался завести со жрецом разговор о конечной цели «путешествия», однако «господин Собачник» не ответил. Лин запоздало подумал, что у того, возможно, было и нормальное имя: у некоторых белых жрецов, к примеру, у Ардажского волшебника, оно точно было. Но спрашивать было как-то поздно, тем более, прозвище подходило жрецу как нельзя лучше: он почти все время держался особняком, предпочитая разговаривать не со спутниками, а с собакой.

Странности, граничащие с сумасшествием, окружали его на каждом шагу.

В лесу передвигавшийся куда ловчее Лина, без зеркала подравнивавший бороду острым, как бритва, ножом, в городе Собачник то и дело изображал из себя неуклюжего дурачка, едва не задавил конем какого-то пьянчугу и дважды за ужином ронял со стола посуду.

Жрец доверял ему не больше, чем он — жрецу, причин для откровенности, в общем-то, и не было, вот только жреца никто не заставлял брать Лина с собой…

А еще был пес. Обычная собака не могла быть столь выносливой, уж в этом-то Лин, десять лет лечивший орденских животных и мотавшийся с пастухами по пастбищам, понимал. Иногда Хак показывал невероятную сообразительность, однако он, все же — и Лин мог сказать это с уверенностью — был собакой. Но… очень необычной собакой, да.

Заснуть Лину удалось только под утро, когда небо уже начало светлеть.

* * *

С заставы выехали через день, отоспавшись, постирав одежду и запасшись провиантом.

Ночью шел дождь, но к утру тучи разошлись. Сквозь испарину тумана проступали краски — оранжевые и желтые палые листья, зеленая хвоя, блики солнца в лужах…

Благодаря отдыху — или просто в сравнении с угрюмым городком? — дорога казалась Лина куда приветливей, чем раньше. Даже густая, сочная, ярко-коричневая грязь — и та радовала после серости и копоти на заставе.

Вскоре остались позади примыкавшие к городку хутора, и дорога совсем опустела.

Когда-то бродяга-художник, неведомо зачем забредший в Валканскую резиденцию, показывал галшанские пейзажи — но картины не передавали переклички птиц и шелеста ветра, запахов сена и прели, сырости, а туманная поволока выглядела на холсте грязной занавеской. Холсты не показывали завораживающего безлюдия, этой многообразной, кажущейся пустоты, в действительности наполненной неизведанной и непокоренной человеком жизнью, не несли в себе ощущения свободы, от которого кружилась голова… Правильно тогда сказал Зануда, подумал Лин: дорога, застывшая в неподвижности, в словах или красках, теряет свою суть. В юности, до того, как обосноваться в Валкане, Уво Далт немало путешествовал.

Ная с Хоно повеселели. Неутомимый Хак носился по дороге, то забегая далеко вперед, то возвращаясь к жрецу, чей конь величественно вышагивал во главе колонны. Лин поймал себя на том, что он и сам улыбается, безотчетно и бессмысленно — чистому воздуху, теплу, спокойствию. Вскоре любопытная Ная начала донимать его вопросами, но сейчас он и сам был не прочь послужить справочником. Девушку интересовало буквально все — от названий и свойств растений до истории Галша. По поводу последнего Лин, впрочем, мало что мог рассказать.

Значительная часть Галша располагалась в заболоченных низинах. Округ славился ягодными лекарственными настойками, но это был не ходовой товар — оседлые пользовались медициной хьорхи, продвинувшейся за последний век далеко вперед, а бродяги не слишком охотно открывали кошельки. А безликий лес, рожь, овес, бобы, горох — росли здесь хуже, чем в соседнем Нодабе. Три века назад, пытаясь соперничать с соседями, правители Галша заняли крупную сумму и приказали, где только можно, засеять низины овощами и картошкой… Однако затея провалилась. После этого, по личному распоряжению Верховного лорда, герб округа «украсил» цветок картофеля. Убрать досадный символ неудовлетворенных амбиций дозволялось не раньше, чем долг будет погашен.

Денег у галшских аристократов не было, но хватало находчивости. Когда какой-нибудь наглец, желая поставить лорд-канцлера Галша Винсара Сэрва а в неловкое положение, спрашивал у него, что означает цветок, тот неизменно отвечал: «то, что Галш не боится неудач».

— Умно! А в жизни этот цветок выглядит, так же, как нарисованный? — тотчас спросила Ная.

И так — пять часов к ряду. Хоно, в отличие от сестры, молчал, но слушал не менее внимательно.

* * *

Весь луг был усеян фиолетово-синими пятнами. Горьковатый запах щекотал ноздри.

— Говорят, раньше их рисовали на гербе Галша вместо картошки. Это время года галшанские бродяги даже называют «порой цветения тапа», — начал объяснять Лин, не дожидаясь вопроса. — Тапа расцветают в последние солнечные дни. В Нодабе эти цветы тоже встречаются, но никогда не видел, чтобы их было так много….

Ная нагнулась с седла, чтобы рассмотреть цветы поближе.

— Осторожней, свалишься!

— Привал, — жрец остановился.

Высокие чаши тапа из плотных плотных фиолетовых лепестков держались на коротких, мясистых стеблях.

— А ведь можно всю жизнь прожить — и такого не увидеть… Ай! — Ная отдернула руку: стебель был покрыт липким и жгучим соком.

— Нельзя трогать в лесу все подряд, тем более — голыми руками. — Лин протянул ей тыквенную флягу с водой. — Промой, а то будет волдырь.

«Нельзя, но хочется ведь!» — Лин улыбнулся про себя. О последствиях он знал не понаслышке: когда впервые обнаружил в лесу за стенами Валканской резиденции полянку таких цветков — не удержался, сорвал несколько и притащил в комнату. Хотя наставник предупреждал, что делать этого не следует. Букетик завял дня за три — куда быстрее, чем сошли ожоги от стеблей; и все же это были хорошие воспоминания.

— Скоро уже поедем? А то спасу от этих нет, — Хоно отмахивался платком от назойливой кусачей мошкары, в изобилии вившейся вокруг. — Хотя красиво, конечно…

— Ты большой, а они маленькие. Стыдно бояться, братец! — Ная рассмеялась.

— Раз миты здесь, значит, тепло еще продержится… — задумчиво пробормотал жрец. Тявкнул Хак, и Лин готов был дать руку на отсечение — пес понял, что сказал хозяин, и согласился.

— Эти подлые твари кусаются! — возмутился Хоно. — Я бы лучше померз…

— Успеешь еще намерзнуться! Ладно: выдвигаемся, а то не успеем к броду до темноты. — Жрец, которого красота явно оставила равнодушным, пошел к лошадям.

* * *

Но к переправе все равно не успели: дорога здесь была значительно хуже, чем в Нодабе, а кое-где ее размыло совсем. Сумерки настигли их до того, как они доехали до реки.

Лес вокруг здесь выглядел очень необычно. Неизвестные Лину хвойные деревья стояли вдоль дороги ровными рядами, в четырех-пяти шагах друг от друга. Темно-коричневая, почти черная кора с потеками сока или смолы немного напоминала — на вид и на ощупь — змеиную кожу. Длинные, с палец, острые иглы, заменявшие им листья, отливали багрянцем, а на самых старых, нижних ветвях и вовсе становились были буро-красными, как подсохшая кровь. На земле, кроме густого зеленого мха, ничего не росло. От такой картины даже неугомонный Хак притих и старался держаться поближе к хозяину. Только жреца, как обычно, ничего не смущало.

— Остановимся здесь, — жрец спешился и медленно повел коня между стволов, в сторону от дороги. — Вода тут рядом, до утра лошади перетерпят на запасах. А то еще поломают копыта на речных камнях.

Ручей действительно оказался всего в паре сотен шагов. Оставалось только удивляться, как жрец сумел сразу к нему выйти. Быстро стемнело, и сам Лин уже мало что видел, а Ная с Хоно, не привычные к темноте, спотыкались на каждой упавшей ветке. Лин сотворил для них небольшой светильник из хьорхи, но не очень-то он помог.

— Что это за место? — спросила Ная благоговейным шепотом.

— Роща рад-тар, кровавых деревьев, — тихо ответил Собачник. — Расседлайте лошадей и займитесь лагерем. Я пока прогуляюсь. — Он отстегнул накидку, перекинул ее через ближайший сук и растворился в темноте. Хак, виновато оглянувшись, помчался за хозяином.

«Господин Собачник» часто вот так уходил «прогуляться» неизвестно зачем куда, но сегодня он ушел особенно… некстати.

— К сожалению, мне это тоже ни о чем не говорит, — неохотно признался Лин в ответ на встревоженные взгляды. — Но не думаю, чтобы деревья могли нас съесть. А вот нам пообедать бы не помешало. Так что давайте, действительно, займемся лагерем…

В седельной сумке у жреца было обычное огниво, но копаться там не хотелось: мало ли что. Лин сковырнул носком сапога мох — он отдирался целыми пластами — и, присев на корточки, принялся складывать из мелких палок шалаш.

— Еще нужно? — Хоно свалил на землю третью охапку веток.

— Хватит пока.

Лин засунул ладонь под «шалаш» и сосредоточился. Пальцы неприятно покалывало — после отрыва от стен хьорхи всегда поначалу шло тяжело. Вскоре из-под палок показались тонкие стебли оранжевого пламени. Стебли ветвились, набухали, образуя что-то вроде листьев. Когда те темнели, огонь с них медленно и неохотно перекидывался на дрова.

— Ф-фух, чуть не поджарился, — Лин выдернул руку и, потеряв равновесие, сел в мох. — Зато быстро.

— Это… здорово у тебя получилось, — Хоно подошел вплотную к разгоревшемуся костру. От сырой одежды повалил пар.

— Так себе у меня получилось, по правде. — Лин утер вспотевший лоб. — Должно быть проще и еше быстрее. Но хьорхи всегда слабеет из-за отрыва.

«И всегда после работы хочется глотнуть чего-нибудь покрепче воды, — подумал он. — Хорошо, захватили в городе бурдюк с вином: Собачник тоже любитель выпить…»

— Все равно — здорово, — Ная тоже пересела ближе к теплу. — Я никогда так не умела.

Девушка смотрела на него с искренним восхищением. Повод был пустяковый, ео, приходилось признать — это ему льстило.

— Тебя ведь никто и не учил, — сказал Лин. — Не приходилось раньше видеть орден за работой?

— Один раз, господин Лин, — ответил за сестру Хоно. — Через улицу от нас умер старик. Одинокий… в общем, соседи не сразу заметили, что он не выходит. То, что случилось с его домом… Как это правильно называют?

— По правде, в Ордене? «Треклятым дерьмом». — Лин усмехнулся. — Ну, а по-книжному — безумием астши. Раз соседи сами не смогли сжечь дом и пришлось вызывать Орден, то — «черным» безумием. Астши нападали на людей?

— Я подглядывал в окно: когда кто-то пытался подойти, раны и ожоги возникали будто из ниоткуда, а уж крику было! — Хоно передернуло. — Бросали издали смоленые факелы, но те гасли. А через день приехали служители, окружили дом и уничтожили его. Но было не так, как вы огонь разжигали, постепенно. Вспышка — и все, пожар.

— Когда вместе работаешь, хьорхи мощнее и ведет себя чуть иначе, — объяснил Лин. — Вас же двое, наверняка пробовали.

— Пробовали давно. Вместе со старшим братом, — Хоно отвернулся к заготовленным веткам. — Надо бы все-таки еще наломать…

Лин мысленно отругал себя за бестактность. И за невнимательность. Пытаясь разобраться, что представляет собой жрец, он на время выпустил из головы, с чего все началось. «Великое пламя, в вашей истории столько загадок, что я уже в них запутался…».

Ная, взглянув на него, вдруг рассмеялась.

— Лин-гьон, у вас полосы на лице, почти как у господина жреца. Ты специально это сделал?

— Что?! А, Великое пламя!

Мгновением позже Лин догадался, в чем дело — руки после возни с костром были испачканы в золе, и часть ее закономерным образом оказалась на лбу и щеках.

— Нет, разумеется, нет. — Он спешно утер лицо сырой полой плаща. — Только шрамов на поллица мне для счастья не хватало.

— А у Собачника — это старые раны? — удивилась Ная. — Я думала, у жрецов просто так принято…

— Это те самые отметины от безумных астши; просто глубокие. У многих служителей такие же, даже меня как-то угораздило, — Лин закатал рукав, демонстрируя отметину: тонкая полоска мертвой кожи, глубиной в кончик ногтя, протянулась от локтя до запястья. — Но у Собачника их что-то уж больно много — видать, беспокойная у него жизнь.

Тихо бурчал котелок, трещал костер. В лесу было тихо. Слишком тихо для леса, даже для леса поздней осени. Только изредка скрипели от ветра или падали на землю ветки. Одна из них свалилась прямо у костра. На ней оказалась шишка — правильной треугольной формы, светло-коричневая, с плотно уложенными чешуйками. Ная зачем-то оторвала ее и сунула в карман.

Лин усмехнулся: «Любят женщины всякие забавные безделушки… Треклятый жрец, куда ты все-таки их везешь?».

В грубой мужской одежде, деловито помешивающая похлебку — сейчас Ная выглядела куда взрослее и симпатичней, чем в их первую встречу в Ордене. Похоже, дорога, несмотря на что, пришлась ей по нраву.

— Готово, — Ная сняла котелок с огня. — Лин-гьон, будем ждать господина Собачника?

— Он не сказал, когда вернется, так что не стоит.

* * *

Жрец вернулся примерно через час. Бесшумно подошел и встал рядом — как будто никуда и не уходил.

— Все давно готово. Где ты был столько времени? — сердито спросил Лин.

— Не понял: раз готово, то куда подевалась пуховая перина и серебряный сервиз? — Собачник ухмыльнулся. — Подвинься, магистр.

«Ты вообще умеешь отвечать прямо, а?» — Лин освободил место у огня.

Ложка жреца мерно стучала по дну котелка. Лин отхлебнул вина. Он помнил, как в юности, на первых порах, его пугали лесные шорохи, но потом он к ним привык. Пламя угасало, кольцо темноты сжималось вокруг костра беззвучно — и от того еще более угрожающе. Он подбросил дров.

Жрец поставил котелок на землю, и пес принялся вылизывать остатки еды.

— Спасибо, девушка. Это ведь ты готовила?

Ная вздрогнула от его голоса жреца.

— Д-да. Не за что, господин.

— Раз говорю, значит, есть за что, — сказал жрец с едва слышным вздохом. — Когда вы уже перестанете дичиться?

— Просто она сомневается, — не сожрешь ли ты вот так же однажды за ужином их с братом, господин Собачник, — с вызовом сказал Лин.

— Да? — делано удивился жрец. — Но я не ем детей, девушка. Только взрослых. Так что если ваш магистр сейчас же не отдаст мне вино…

— Осторожней с такими шутками. Поверят ведь, — Лин передал ему бурдюк.

— А ты уверен, что я шучу?

— Ну, как сказать…

— Мы не дети, — обиженно буркнул Хоно.

— Да, действительно, — Собачник помолчал. — Прошу прощения.

Если судить по голосу — на сей раз он извинялся вполне серьезно.

— Вы спрашивали про рад-тар. — Собачник приложился к вину. — Их еще называют «кровавыми деревьями». Иголки рад-тар с возрастом становятся похожи по цвету на кровь, рядом с ними почти нет других растений — рад-тар как будто обескровливают почву, выжимают из нее соки… Есть одна старая легенда.

— Пожалуйста, расскажите, господин Собачник, — попросила Ная. Любопытство пересиливало даже робость перед жрецом.

Жрец улыбнулся:

— Когда-то связь с астши с человеческим духом была необычайно крепка. Люди свободно путешествовали по островам и сражались друг с другом, а тела умерших в битвах предавали не огню, а земле. Рад-тар в ту пору считали священным деревом. Их высаживали на курганах воинов, потому как верили — духи погибших могут воплощаться в рад-тар. Они растут очень медленно: деревьям вокруг нас по многу сотен лет… Раньше таких рощ было много на Шине, но за последние три века большинство из них извели под корень. Безликие гохно не могут вытеснить рад-тар, но, если вырубить рощу и через пять-десять лет, когда почва восстановится, высадить семена — безликий лес захватит это место.

— Хоронили в земле… Значит, рядом могут быть одинокие астши? — Лин почувствовал спиной холодок. Потерявшие связь и со стенами, и с людьми тени не впадали в безумие, но могли и напасть.

— Верования, что огонь дает перерождение — лишь верования, магистр, — сказал Собачник. — Один из моих учителей любил повторять, что слова имеют силу, и, говоря о чем-то и веря во что-то, мы претворяем это в жизнь. Но кто сказал, что одинокие астши злы и несчастны? Книга шагов отличается от других сказок, вроде тех, которые читают детворе на ночь, только тем, что ее знают все… Мне казалось, ты и сам об этом догадываешься: за время дороги ты ни разу не подошел к алтарям.

Что правда, то правда — Лин не был набожен, как, впрочем, и многие другие служители. Воля Солнцеликого, записанная в Книге, запрещала убивать ради наживы, но убийцы-грабители не обращались в пепел сами собой: их отлавливала и уничтожала хьор-гвардия. Судя по всему, Солнцеликого мало интересовало то, как люди соблюдают его законы, и вообще мало интересовали люди — ну а Лина, в свою очередь, мало интересовал Солнцеликий.

С самого детства предписания Книги и обряды были для него некоторой обязанностью, которую при необходимости следовало выполнять, и не более того. Мать поклонялась отцу, отец поклонялся деньгам… Лин предпочитал никому не поклоняться. К Солнцеликому — если тот, конечно, существовал — он испытывал нечто вроде уважения: надо же так суметь заморочить людям головы, чтобы спустя тысячелетия на твои слова все еще оглядывались, пусть и с недоверием.

— А я бы хотела однажды стать чем-то таким, как эти деревья. — Ная запрокинула голову. Темные колонны стволов растворялись в темноте. — Они столько всего видели… И кажутся очень, спокойными, мудрыми… Сильными.

«Ная, ты точно родилась оседлой? — подумал Лин. — Солнцеликий ничего не перепутал?»

— Разве это сила? — неожиданно резко возразил Хоно. — Кто угодно может прийти, срубить, сломать… Такое нам хорошо знакомо. Скажите, господин Собачник, для чего мы вам нужны? Куда вы нас везете?!

«Великое пламя, парень, ну нельзя же так грубо!». — Лин с опаской взглянул на жреца. Тот, кажется, растерялся.

— Ну… Да ни для чего, собственно. Просто… — Собачник вцепился в свою козлиную бородку так, будто-то бы собрался ее оторвать. — Поймите: вас считают убийцами, ищут. Кроме того, сейчас неспокойное время — я не могу ничего обещать… И не хочу раньше времени называть имен. Ни к чему это. Если все сбудется, как задумано, я познакомлю вас с семьей моего друга. Они бродяги. Перезимуете с ними, наберетесь дорожных премудростей, а дальше сами решите, как вам жить. Но может получится иначе, и нам придется отправиться гораздо дальше… Да тени знают, куда! Во всем этом есть одна лишь светлая сторона: не всякому выпадает в жизни хорошее путешествие. Вам — выпало. Прожить всю жизнь, отсчитывая тюки с товаром для Фарги Орто, или просидеть в послушниках под присмотром Зануды Уво — неужели вы бы этого хотели? Правда такова, что я в долгу перед вашим отцом: настоящим отцом; перед вашим погибшим братом, которого не успел узнать… Но единственное, что я могу дать вам — это свободу; возможно, она придется вам не по нраву — но вы хотя бы попробуете ее на вкус.

— Почему тогда вы сразу нам не сказали? — по-прежнему хмурясь, спросил Хоно. — Разве тут есть секрет? Если бы вы хотели, как лучше…

— Вы не поверили бы мне, да и сейчас не верите, — вздохнул жрец. — А Зануде не понравились бы мои рассуждения… Да и насчет вашего магистра я не уверен.

— Какая разница, что думает магистр? — Лин пожал плечами. — Ты сам пригласил меня ехать с вами, но при этом тоже мне не доверяешь… Твое дело, но, будь любезен: доверь на время бурдюк — я тоже хочу выпить. И скажи все же, пожалуйста, куда мы едем… Без имен, раз тебе так угодно.

Жрец протянул бурдюк, и Лин с наслаждением приник к горлышку. В глотке пересохло, как после дня без воды — папаша, будь он не ладен — господин Джонотан Валб — при молчаливом потворстве матери, практиковал и такие наказания… И любил приврать, что «все для твоего же блага» и «иначе было бы хуже». Так что Лин к таким благостным объяснениям относился с большим недоверием. Возможно, жрец и не лгал — но сильно не договаривал. Очень сильно.

— Нам нужно добраться до Черного озера, — после долгого молчания сказал Собачник. — Я надеюсь на гостеприимство клана Тихого: самого его давно нет в живых, но там у меня есть друзья; и они блюдут старые традиции. Если со мной что-нибудь случится — ты сможешь довести Наю и Хоно до места, Лин-гьон?

— Постараюсь, — лаконично ответил Лин.

В сущности, подумал он, если жрец вдруг исчезнет — да просто не вернется с одной из своих отлучек — какой у него будет выбор? Возвращаться в Валкан, да и вообще в округ Нодаб Нае с Хоно было нельзя, а в Галше зимняя бродяжья стоянка на Черном озере слыла самой крупной.

— Тогда, пойдемте спать. — Собачник встал, обошел костер и растянулся на лежанке под растянутым между деревьями непромокаемым пологом. — Спокойной ночи, магистр. Еще будет время поговорить.

Но от разговоров один на один «господин Собачник» уклонялся мастерски, что утром, что в последующие дни.

Глава 14

На старом тракте

— Лин-гьон, что это такое? — Ная показала на проплешину. Круг мертвой травы насчитывал в диаметре десять шагов и выделялся даже на фоне жухлого осеннего подлеска. Земля в кругу была сухая, как песок, погибшие растения и истончились посерели.

— Не знаю.

Этот круг был далеко не первым, на который Лин наткнулся за последние дни. Проплешины попадались в лесу около стоянок, даже в роще рад-тар, где они провели ночь несколько дней назад, нашелся такой; но больше — нигде, потому на случайность это не очень-то походило. Круги наверняка были как-то связаны с ежевечерними отлучками жреца, но как — Лин не имел ни малейшего понятия.

— Подозреваю, это дело рук нашего улыбчивого любителя собак. Так что лучше держаться от этой штуки подальше. — Лин увлек Наю в сторону от проплешины. Они собирали пильники — мелкие, похожие на деревянные кругляшки грибы. Жесткие ножки пильников от деревяшек мало отличались и на вкус, но шляпки после отваривания были весьма неплохи, а на юге Шинадаже считались деликатесом. У пильников было и еще одно достоинство: они хорошо хранились.

«Бесполезный ты слабак, магистр», — Лин вздохнул. Ная реакцию на слова жреца заметила и при первой возможности пристала с расспросами, правду говорит жрец и что ждет их на Черном озере, только что он мог ей сказать? Пообещать защиту, несмотря ни на что? Он и обещал, но — все понимали, чего стоит такое обещание, и оттого лишь нарастала неловкость.

Со стороны лагеря донесся свист — так жрец сообщал, что пора выезжать.

— Нормально, на вечер хватит. — Ная оценивающе оглядела мешок. Грибов в нем насчитывалось несколько десятков. — Все равно свежие вкуснее. Потом еще наберем.

— Ага…

Признаться, Лин завидовал ее оптимизму.

* * *

Лошадей все чаще вели в поводу. Дорога становилась все хуже и хуже — ехать верхом было невозможно. Местами ноги проваливались в грязь почти до колен, и только жрец, бездна его забери, шел как посуху. Когда Лин приноровился наступать на его следы, идти стало легче.

Исполинские ели насмешливо топорщились длинными ветками и покачивали верхушками: куда вы забрели, неразумные люди?

«Неужели в Нодабе раньше был такой же лес? И его скормили безликой плесени… Да что б тебя!» — Лин отвлекся от дороги и тотчас снова провалился в грязь.

— Здесь что, нет дорожников, чтобы привести это болото в порядок? — сердито сказал он вслух.

Жрец сегодня был разговорчивей, чем обычно.

— Знаете, из-за чего старый тракт, по которому мы ехал, оказался почти заброшенным?

Никто, разумеется, не знал.

— После подземных толчков часть дороги в низине пришла в негодность. Власти неохотно выделили средства на строительство объезда — но уже после начала работ были обнаружены неизвестные ранее каменные руины…

Лин присвистнул.

— Объездную тогда, все же, построили, однако она проходит от них совсем близко, и ей боятся пользоваться; поэтому никто тут ничего и не чинит.

Впереди показалась развилка.

— Господин Собачник, пожалуйста, расскажите про руины, — попросила Ная. — Мы ведь будем проезжать мимо?

— Будем, — кивнул Собачник. — Снизу по таким дождям не пробраться.

Каменные руины считались наследием того далекого, забытого прошлого, когда связь с астши была крепка и накладывала куда меньшие ограничения на свободу жить и путешествовать так, как вздумается. Про те времена люди сейчас толком ничего не знали, вплоть до того, что многие сомневались — были ли они вообще? Но, как бы там ни было- теперь человек, ушедший далеко от дома, терял связь с астши, без которой не мог прожить — тогда как астши мог обойтись без человека и не исчезал с его смертью. Дома, где оставались одинокие астши, постепенно изменялись.

На первой стадии — «пара», по Книге шагов — в здание больше не могли войти люди. На следующей, «ша», у стен на дневном свету появлялись вторые, почти не заметные глазу тени. На третей, «амдо», они начинали движение. Коснувшись тела человека, вторые тени разъедали его, словно кислота. Обычно орден вступал в дело на второй стадии, реже — на третьей: магистры, окружив дом в безопасное ночное время, сжигали его при помощи хьорхи.

Для достижения четвертой стадии, «вара», требовались десятки лет. Она встречалась только в руинах древних домов, каменным стенам которых был не страшен порождннный хьорхи огонь. Днем — в отличие от обычных захваченных астши построек — каменные руины были безопасны, да и ночью, как будто, тоже: после заката люди могли войти внутрь. Но — почти все они исчезали с рассветом. Лишь единицы возвращались обратно, слившись с астши и обратившись в белых жрецов. Как это им удавалось, почему именно им — если кто-то и знал, то молчал.

Помалкивал и Собачник, не сказав о руинах ничего такого, чего бы Лин не слышал раньше.

— Многие знания — многие печали, магистр Валб, — с обычной уклончивостью ответил он на прямой вопрос. — Орден тоже хранит свои секреты. Никто не учит всех подряд оседлых, чтобы люди не нанесли вред сами себе, не так ли? Чем мы, жрецы, хуже?

Ради защиты от астши весь лес от дороги до руин и на две сотни шагов вокруг был вырублен. С другой стороны дороги начиналось болото, не позволившее строителям отодвинуть ее подальше от опасного участка. Лин видел руины впервые, и представлял их себе иначе — мрачными и величественными. Тут же была просто груда камней, поросших травой. Остатки здания — или защитной стены — на глаз, не достигали половины человеческого роста. Среди камней, так как строители не могли работать внутри, сохранилось несколько больших деревьев.

— Где-то руины в хорошем состоянии, где-то почти сравнялись с землей. Тут на поверхности мало что осталось, поэтому их так долго не находили, — сказал жрец. — Магистр, ты бывал у руин раньше?

— Нет.

— По первому впечатлению ничего особенного, правда? Попробуй подойти, не пожалеешь. До заката этого безопасно.

— А чего тогда люди боятся? — Хоно разглядывал руины. На лице у него читалось легкое разочарование.

— Просто некоторым обязательно надо чего-нибудь бояться, настолько, что они даже забывают выдумать разумную причину, — ядовито усмехнулся жрец. — Ну же, не трусь, Лин-гьон. Хак! Проводи господина магистра.

— Если я чего-то тут и боюсь, так это тебя, — огрызнулся Лии.

Ему не нравилась эта затея. О руинах он слышал всякое — и то, что они поглощают человека целиком в любое время суток, и то, что мир в них с ног на голову переворачивается, что воздух отбрасывает прохожих назад, как пружина, и что подошедшие к камням через день умирают без видимой причины… Иногда что-то подобное и вправду случалось, но, возможно, было простым совпадениемю. А, возможно, и нет. Проверять слухи на себе совершенно не хотелось. Как, впрочем, и выставлять себя трусом перед Наей с Хоно и выслушивать насмешки от Собачника.

— Ладно. Я быстро, — Лин передал повод кобылы Нае и пошел к руинам. Хак бежал чуть позади. Пес выглядел спокойным, что несколько обнадеживало…

До руин навскидку было около полутысячи шагов.

«И что же такое должно случиться? Думай, магистр, думай! Тогда, хотя бы, не будешь выглядеть полным дураком…» — Лин искал в памяти подсказку, но не находил.

К захваченным тенями домам нельзя было подойти уже на первой стадии — казалось, что идешь вперед, когда на самом деле топчешься на месте. Где-то на переходе между второй и третьей стадиями вокруг дома будто возникала невидимая стена, пробить которую удавалось только сильным хьорхи. Но древние руины были совсем иным делом… Даже пьяница Мэл Бонар, по молодости тот еще сорвиголова, остерегался сам к ним приближаться и только пересказывал чужие байки. Иголка правды безнадежно затерялась на сеновале домыслов.

«Да послал бы жреца к теням, и гори оно все! Нет, тебе определенно надоело быть нормальным человеком, магистр». — Лин остановился осмотреться. До руин оставалось шагов сто, уже можно было разглядеть трещины, пятна мха на камнях.

Вроде бы, ничего вокруг не происходило.

Хак нетерпеливо тявкнул, и Лин пошел дальше.

«А в резиденции сейчас пьют за осенние проводы… Зануда Уво, как обычно, брюзжит по поводу расходов, его, как обычно никто не слушает. Бонар с Дьяром на пару нагревают в карты молодежь. Проигравшие пойдут седлать фонтан, будут пойманы и получат на завтра работу вне очереди. Затем…» — Лин застыл на месте.

Руин перед глазами больше не было. Вырубка, за ней лес. Все.

«Великое пламя! Что за?! Вашу ж налево…»

— Л..-…о! — едва слышный окрик вывел его из оцепенения. Мокрый нос Хака ткнулся в ладонь. Лин оглянулся.

Первым, что он увидел, были руины. Оказавшиеся у него за спиной.

Ная, привлекая внимание, размахивала руками.

«Как я мог не заметить, что прошел насквозь?!» — Лин махнул в ответ.

Нет, он решительно не мог понять — как.

«Все равно надо возвращаться», — он пошел обратно, выбросив все посторонние мысли из головы и не отводя от руин взгляда. И через два десятка шагов снова оказался с другой стороны, не почувствовав ни касания теней, ни хьорхи, ни ровным счетом ничего необычного. Как будто руины — и все пространство вокруг в них — были оптическим миражом.

«Ну и ну…»

Лин вернулся к остальным. Ная и Хоно наперебой засыпали его вопросами.

— Лин-гьон, на что это похоже?

— Господин Лин, ты заметил, как исчез?

— Если интересно — можете сами попробовать. Только недолго, — весело сказал Собачник, и те, тотчас оставив Лина в покое, бегом бросились к руинам.

Со стороны переход выглядел просто: человек исчезал в одном месте — и появлялся в другом, в той же позе, в тот же миг.

— Днем этих развалин словно не существует в реальности, — сказал Собачник, прежде, чем Лин решил — стоит ли пытаться его расспрашивать.

— И где же они тогда?

— Как знать. Может, в Изначальной бездне, где Солнцеликий сотворил все и вся? — Собачник рассмеялся. — Мне тоже неизвестно, что они такое. Может быть, неудачная заготовка Солнцеликого, пережиток прошлого… Нечто вроде отпечатка сапога, оставшегося в засохшей глине на тропе. Или, наоборот, они — те столпы, на которых держится наше небо? Скажи, магистр: ты любишь этот мир?

Лин с удивлением понял, что затрудняется ответить.

— Никогда не задумывался, — сказал он, наконец. — Но миру плевать на нашу к нему любовь или не ненависть; так какая разница?

— Эта любовь нужна не ему: тебе, — сказал Собачник. — Чтобы не сойти с ума, не наделать глупостей, не наложить на себя руки, в конце концов.

Лин вздрогнул. Жрец не мог — никак не мог! — знать, что когда-то в юности посещали будущего магистра и такие мысли. Однако попал в точку.

— Я был ребенком, магистр, и, по правде, мало что-помню. — Голос жреца стал мягким и тягучим. — В небе над руинами небо выглядит иначе: созвездия здесь, у нас, будто сплющены — а там все по-другому… Та же трава, но пахнет — по-другому. Там, первый и последний раз, я ощущаю себя по-настоящему живым. Это не руины — недоделка и ошибка; ошибка — это мы… Мы не знаем, но чувствуем неправильность, несоответствие; это чувство подтачивает нас изнутри. Мне кажется, именно оно сломало когда-то магистра-наставника Заха Орто. Не дай ему сломать тебя.

Ная и Хоно, как дети малые, возились около руин: бегали сами туда и обратно, кидали палки.

— В моем хребте понаделали изъянов гораздо более приземленные вещи, — сказал Лин. Злость, беспричинная и лихая, вдруг захлестнула его с головой. — Ты силен и умен, Собачник, но я не верю тебе: как любой притворщик чует притворщика, я чую тебя… И пусть я для тебя не опаснее крысы, но, если ты попробуешь причинить зло тем двоим — я сделаю все, чтобы порвать тебе глотку, небом клянусь, красоты которого ты тут расписывал!

— Скажи это при них. — Собачник улыбнулся. — Им будет приятно.

— Да пошел ты!.. — Лин почувствовал, как к лицу приливает краска.

* * *

Нелегкую дорогу брат с сестрой переносили пока на удивление стойко. Как в обычной своей неловко-грубоватой манере выразился Хоно: «Когда вокруг столько всякого, нужно быть полным дураком, чтобы думать о мозолях на заднице».

Собачник, к чести своей, своих неопытных попутчиков, как мог, щадил, часто давая возможность отдохнуть день-другой на хорошей стоянке или под крышей. Или не к чести. Они определенно были нужны ему живыми и здоровыми — но затем ли, чтобы просто отпустить? С каждым днем «господин Собачник» раздражал Лина все больше и больше. Самого жреца это, казалось, только забавляло.

Хоно с Наей со жрецом напротив, почти свыклись: Ная при любом удобном случае почти свободно приставала к Собачнику с расспросами, а Хоно на одной из дневных стоянок попросил того научить его обращаться с мечом.

Лин даже не знал, что удивило его больше — сама просьба или то, что жрец согласился. Правда, учитель из Собачника, на взгляд Лина, был посредственный.

Не по-осеннему солнечное и теплое утро двадцатого дня пути они встретили на стоянке у одного из притоков Милвы, крупнейшей реки Галша. Жрец худо-бедно объяснил Нае с Хоно, как обращаться с леской, так что они вдвоем сидели где-то в отдалении на берегу, пытаясь наловить еще рыбы про запас. Лин коптил вчерашний улов. Собачник, разложив на коленях какой-то громоздкий свиток, неторопливо водил по нему пальцами — не обращая ни на Лина, ни на рыбу ровным счетом никакого внимания.

— Что ты делаешь? — спросил, устав терзаться любопытством, Лин.

— Сверяюсь с картой.

— Можно посмотреть?

Тот хмыкнул в ответ, что можно было расценивать как согласие. Лин подошел и заглянул жрецу через плечо. Как ни странно, это действительно оказалась карта Шина — тисненая на дубленой коже, с множеством чудных, незнакомых Лину обозначений. Работа была чрезвычайно тонкая, но, на вид, прочная.

Магистр невольно присвистнул: «Страшно представить, сколько подобное может стоить… В самый раз лордам друг перед другом в парадных залах хвастаться, а не жрецам по дорогам таскать».

В Ордене все пользовались обычными бумажными картами.

— Впервые такую вижу, — сказал Лин чистую правду. — Откуда она у тебя?

— Подарок. Мы — здесь. — Длинный ноготь жреца коснулся точки на изгибе реки. — Еще тридцать миль по дороге. Дальше к десять миль по берегу Черного озера. Ная с Хоно останутся там, а я от правлюсь по дорогам на север, или, если обстановка будет неблагополучной, то, — палец жреца скользнул через темное углубление на карте, размером с ладонь, — срежу путь.

Лин отшатнулся.

— Но через Икменские топи невозможно проехать!

— Поэтому я пойду пешком. — Жрец ловким движением свернул карту и убрал в чехол из непромокаемой ткани. — При необходимости, которой, я надеюсь, не будет. Коптильня, магистр!

Пока Лин отвлекся, угли под решеткой в яме разгорелись: запахло паленой рыбой.

— Да чтоб это все!.. — Лин спешно залил огонь водой из фляги. — А зачем тебе в Железную Бухту?

— Я пойду, помогу нашим рыбакам.

— Тени тебя продери, хватит претворяться глухим идиотом!

— Зато ты не притворяешься: ты и есть идиот, — хмыкнул жрец. — Зачем тебе лезть в мои дела? Ну, вот предположим, я передумал и теперь собираюсь утопить всех вас в тех самых топях. Действуй, магистр Валб! — Жрец, демонстративно насвистывая, направился к реке.

Он со всей очевидностью был — едва ли не впервые за всю дорогу — явно раздосадован и зол.

* * *

За рекой начался безликий лес: эта местность была одной из немногих в Галше, где росли гохно.

В икменских болотах жрец топить — пока! — не собирался, как не собирался и добровольно объяснять свои мотивы, — в этом Лин уверился окончательно. И — когда успокоился сам — задумался: что бы могла значить эта вспышка злости и досады? «Неужели обиделся?» — недоуменно подумал Лин.

Неудивительно, что кто-то обижается, когда его обзывают идиотом… Но только в том случае, если этот кто-то думает о себе, как об обычном человеке, не замышляющем ничего дурного. А о говорящем — как о том, чьи слова имеют хоть какое-то значение. На врагов, на рабочую скотину, на инструменты — не обижаются…

И еще было что-то ненормальное в поведении жреца, но Лин никак не мог уловить — что именно.

Ночную стоянку разбили через час после заката. Безликий лес, особенно в темноте, напоминал лабиринт: куда не пойдешь — все одно и то же. В таком месте было куда как проще заблудиться, чем сориентироваться, но жрец, как обычно, вместе с собакой удалился «прогуляться» в неизвестном направлении.

И уже часа три как отсутствовал.

— Да где его тени носят?! — Лин раздраженно сплюнул на землю. — А почему тебя это интересует, Лин-гьо? — Ная, хитро прищурясь, посмотрела на него.

«Почему? Хороший вопрос… Не беспокоюсь же я за него, в самом деле?» — Он подкинул в огонь палок.

— Ну… Мало ли что.

Ная вряд ли удовлетворилась бы таким ответом, но тут воздух разорвал высокий протяжный вопль. Хоно вскочил, опрокинув чашку с ягодным отваром себе на колени.

— Не обжегся? Это всего лишь птица халь, — Лин был рад сменить тему. — Она всегда так кричит, когда охотится. Крик на несколько секунд парализует жертву — обычно это мышь или заяц — и та теряет последний шанс укрыться.

— А на людей… — Ная с опаской вслушивалась в ночные звуки.

— Птица халь — нет. Но, возможно, в здешних лесах водится и хищники покрупнее.

— Там, кажется, что-то… — девушка указала в лес за спиной Лина.

— Ветер, должно быть.

— Вот, опять!

Лин встал, положив ладонь на рукоять кинжала.

— Тихо…

— Это я, — шелестящий кустарник отозвался голосом жреца. Вскоре к огню выскочил пес, а за ним вышел и его хозяин. — Сейчас осень, дичи навалом. Волки к костру не подойдут.

«Еще вопрос, что хуже — ты или стая волков», — Лин со вздохом сел обратно.

— А правда, что существуют такие птицы, что могут забрать и съесть человека? — спросил Хоно. — Эйгвы, вроде…

— Насколько знаю — да. Но сам не видел, — ответил Лин.

— Существуют. — Собачник устроился у огня. — Но встретить живого эйгва — большая редкость. Мелкие хищники вроде халь доставляют людям больше хлопот.

— Почему? — вопросы у Наи никогда не заканчивались.

— Они нападают на почтовых сйортов. Знаете про таких?

— Неразлучные птицы, одна из которых всегда возвращается туда, где ждет вторая? — неуверенно спросила Найя. — И поэтому они могут быстро переносить письма. У дяди Фарги вроде были такие; но он не давал нам с ними заниматься.

— Не удивительно: сйорты редки и дороги, пара стоит около ста золотых крон, — сказал Собачник. — Мало кто, кроме Ордена и лордов, может позволить себе содержать их.

— Но им, наверное, тяжело друг без друга, поодиночке… — задумчиво сказала Ная. — Мне кажется, это жестоко, господин Собачник.

— Мне сложно судить о таких вещах. — Жрец на минуту замолчал, раскуривая трубку. — Но, думаю, ты права. Только что с того? Стоит отказаться от использования сйортов? Иногда быстрая связь может спасти человеческие жизни. Вряд ли те люди разделят твою жалость к птицам.

— Вы заговорили о птицах, — вмешался в разговор Лин. Позабытые — почти — чувства вновь ударили в голову. — А, к примеру, скольких лошадей загнали почтальоны, вестовые, хьор-гвардейцы? Лошадей на Шине много, они стоят дешевле сйортов, потому их мало кто считает. Также и с людьми. Бессмысленно жалеть рабочий инструмент. Вопрос лишь в том, кто тебе больше нравится, кто для тебя дороже, Ная — люди, лошади, сйорты?

— Лин-гьон, разве обязательно выбирать?

— Думаешь, ты хорошо разбираешься в инструментах, магистр? — Собачник отложил раскуренную трубку.

— Да.

— В том, как быть инструментом самому, или в том, как пользоваться другими самому?

— Ты, как не сложно заметить, преуспел во втором больше моего, — сказал Лин.

— А даже если так?! Думаешь, это мне нравится?! — в голосе Собачника послышались знакомые рычащие интонации.

— А разве нет? — Лин встал. — Покажи свое истинное лицо!

Глава 15

Люди и тени

— Прекратите, хватит!!!

Лин в изумлении уставился на Хоно. Зашипели гаснущие угли: на этот раз, парень специально опрокинул содержимое кружки в костер.

— Господин магистр, господин жрец! Если вы друг друга убьете, у нас с сестрой будут… сложности. — Поэтому, пожалуйста, прекратите ссориться, — Хоно уселся обратно на бревно. Нащупал на земле кружку, поднял, снова уронил, снова поднял. Похоже, он уже и сам испугался своей храбрости. — Вы… Вам, может, виднее, но я так думаю: даже если меня используют, это не значит, что я инструмент. Не о чем здесь спорить. — Он, в поисках поддержки, обернулся к Нае.

— Хо правильно говорит. Всякое бывает, — тихо сказала она. — Но не нужно так… Из-за этого.

Шипело костровище, в котором пламя и вода боролись друг с другом.

Потрескивал, шелестел, шуршал вокруг безликий лес.

И в тон ему засмеялся Собачник.

— Хорошо они нас, как думаешь? — Жрец добродушно кивнул Лину. — Нечего и ответить.

«Не значит… Не значит, конечно. Вот только, как любит говорить Собачник, что это решает? И для кого…» — Лин сел на место.

— Ну… — Лин посмотрел на Наю с Хоно, еще не верящих, что все обошлось. С ужасом ждущих — что дальше. Уели-то уели, но… Страх и храбрость, любознательность и невежество, ум и наивность. Опасная смесь. В первую очередь — для них самих.

— Однако, тяжелый ты человек, магистр. Верно, Хак? — жрец вытащил из костра еще тлеющую ветку и принялся заново раскуривать трубку.

«Я? Тяжелый человек? — Лин криво усмехнулся. — Да кто бы говорил…»

— Девушка, юноша — простите, что напугали вас, — сказал Собачник. — Больше не повторится! Договорились, магистр Валб?

— Угу, — буркнул Лин.

— Спасибо, — слабо улыбнулась Ная.

Было что-то такое в этой неуместной благодарности, отчего Лин понял — слово он постарается сдержать.

— Просто… День сегодня какой-то беспокойной. Извините за грубость, господин Собачник, — Лин искоса взглянул на жреца, но тот, казалось, уже забыл о ссоре.

— Раз речь зашла об эйгвах, расскажу одну историю. — Жрец заново раскурил трубку. Табачный дым смешивался с дымом разгоревшегося костра, поднимался вверх. — Людям не дано летать, так? Осветительные, пустые аэростаты — свободно движутся по небу, но всякий летательный аппарат терпит крушение, если на нем поднимается человек. Либо — воздушное судно падает и разбивается о землю, либо — вспыхивает факелом. Магистр наверняка слышал об этом.

— Некоторые мечтатели сетуют на несовершенстве конструкций, — сказал Лин, — но общее мнение такого, что не сохранившаяся в записях часть Закона шагов запрещает полет.

— С этим утверждением можно поспорить. — Собачник выпустил в небо кольцо дыма. — Тебе знакомо прозвище «Поводырь»?

— Еще бы не… — начал Лин.

— Тогда, не будем лишний раз тревожить мертвых. — Собачник остановил его жестом. — Ная и Хоно, подробности вам мало что скажут. Важно то, что одна белая жрица — все звали ее Поводырем за эту способность — могла управлять чужим телом и сознанием. Не обязательно человеческим… Однажды она смогла подчинить эйгва и освоиться с его движениями. После чего я поднялся на том эйгве в небо — и ничего не случилось. Но проверяли такую возможность не только на мне. Я выжил, а обычные люди теряли связь с астши и погибали, свалившись с птицы; не только оседлые — бродяги тоже.

— Вы что же, заставили людей… — Лин побледнел.

— Упаси Солнцеликий! Стефан Арджанский щедро платили им и их семьям… За свои века он накопил достаточно золота, чтобы замостить Площадь Типографов в Сабде. Люди соглашались сами, а некоторые отказывались и от денег… Много чудаков мечтает подняться в небо.

Жрец, будто механическая кукла, повернулся сначала к Нае, затем к Хоно и, потом, к Лину.

— В конечном счете, не только из оседлых и бродяг, из служителей тоже — почти никто не выжил, поднявшись выше десятой части мили, — сказал он. — Люди умирали от разрыва связи с астши; в общей сложности погибло пятнадцать человек. Нескольким сильным и опытным служителям повезло выжить: среди них был магистр Руд Нарв, ныне известный как Патриарх Руд Недобитый — он отделался переломами и вмятиной в черепе, потеряв сознание и свалившись с птицы на предельной высоте. Стефан прекратил эксперименты с воздухоплаванием, так как пришел к выводу, что астши не способны самостоятельно существовать в высоко в небе. Воспламенение летательных аппаратов, волей Солнцеликого — сохраняет людские жизни, оставляя неудачливым воздухоплавателям шанс уцелеть… Это знание дорого обошлось: Лжец и Поводырь это понимали. Но не всякую цену можно отдать самому, не все можно сделать. Понимаешь меня, магистр?

— Намекаешь на то, что иногда «инструменты» необходимы? — Лин скривился.

— Порой люди вынуждены так или иначе использовать друг друга: без этого мир застыл бы на месте.

— Забавная мысль; я подумаю над ней. А сейчас — лучше давайте отдыхать, господа. — Спать Лину не хотелось совершенно, но — отчаянно хотелось завершить неприятный разговор. Остальные разделяли это желание, так что вечер на том и закончился.

* * *

Утро началось с еще одного высохшего круга, обнаруженного Лином неподалеку от места стоянки. А днем он наконец-то узнал — откуда они берутся.

Хак, бежавший перед всадниками, неожиданно остановился и зарычал, вытянув шею и широко расставив лапы.

— Замрите! — Собачник предостерегающе поднял руку.

Впереди, на опушке леса, теснилась бродяжья гостевая хижина.

— Ты слышишь астши? — спросил Лин.

— Да, — Собачник спешился. — Возвращайтесь за поворот дороги и ждите меня там.

— Позволь отказаться, — сказал Лин. — Мы и так на безопасном расстоянии, а я не хочу упустить возможность посмотреть на хьорхи белого жреца.

— Ладно. Только не приближайтесь вплотную. — Собачник снял плащ, аккуратно перекинул его через седло, отстегнул и пристроил сверху перевязь с мечом. — Ни в коем случае. — Он принялся стягивать сапоги.

— Лин-гьо, зачем он?.. — прошептала Ная.

— Я знаю не больше вашего. — Лин пристально вглядывался в спину жреца, медленным шагом приближавшегося к хижине. Отпечатки босых ног в грязи немедля заполнялись водой, мешковатые нижние одежды нелепо раздувались на ветру. Хак, склонясь к земле, застыл на том месте, где остановился прежде.

— Берегите себя, господин Собачник! — запоздало выкрикнула Ная.

Жрец на мгновение замедлил шаг, затем двинулся дальше.

— Лин-гьон, он же так войдет в тени!

— По-моему, это он и хочет сделать…. - пробормотал Лин.

С пространство вокруг жреца что-то происходило. Дорога высыхала, тапа на обочине роняли головки синих лепестков.

«Вот оно что…»

Сам жрец как будто становился выше, шире. Одежда уже не болталась на нем, а плотно облегала проступившие бугры мышц. Тень от хижины колыхнулась, вытянулась, змеей поползла к дороге.

— Ха-аагх-рр!!

Изо рта — вернее, уже из пасти, — жреца вырвался сияющий, ослепительно белый пар. Облако собралось в сферу, поднялось вверх. Лин прищурился, прикрыв ладонью глаза. Собакоголовая тень жреца, теперь отчетливо различимая в ярком свете, разделилась надвое. И продолжала расти.

«Оборотень… И тени от света хьорхи, „третьи“ тени! Прежде, я только слышал про такое…» — Лин смотрел во все глаза.

Тень хижины съежилась, рванулась обратно под сруб. Жрец поднял руки, и его теневые лапы скользнули за ней. Хижина задрожала; вместе с косяком вылетела дверь.

В небо взвился иссиня-черный смерч: сияющая сфера чуть приблизилась к нему, развернулась лентой, обвила, сжала в точку — и молнией обрушилась на крышу.

Воздух сотряс чудовищный грохот. На дорогу с треском повалилось иссушенное дерево.

— Тп-пру, спокойно! — Лину пришлось ухватить вьючную кобылу за повод.

Хижина пылала.

— Удовлетвор-р-ен, магистр-р-р? — Жрец со звериной грацией развернулся к своим спутникам. Сейчас он и был скорее зверем — вытянувшееся, обросшее шерстью лицо мало отличалось от волчьей морды, пальцы оканчивались длинными изогнутыми когтями.

— В-великое п-пламя… — пробормотал Лин.

Жрец неспешной походкой двинулся обратно. Тело, принимая нормальный облик, исходило бесцветным студнем, целыми кусками опадавшим на землю и растекавшимся по ней лужами воды.

— Не понял, где восторженная встреча? — Собачник перешагнул поваленное дерево. Теперь он уже выглядел как обычно, если не считать промокшей насквозь одежды.

Лин несколько раз хлопнул в ладоши:

— Заслужил! Не думал, что ты в самом деле…э…

— Чудовище? — насмешливо поинтересовался Собачник.

— Владеешь таким необычным хьорхи, — пристыжено сказал Лин.

— Любое хьорхи необычно. Проклятье, опять успели задеть. — Жрец скривился. Через предплечье тянулась черная полоса, вроде тех, что были у него на лице, только тоньше.

Ная с Хоно, как рыбы, открывали и закрывали рты. Хак, вышедший из ступора, сел у ног хозяина.

— Не будит ли слишком невежливым спросить — против кого ты использовал силу в лесу? Я много раз видел такие же, — Лин кивнул на ссохшуюся обочину, — участки неподалеку от наших стоянок.

— Моя способность нуждается в тренировке, — сказал Собачник. — Сегодня прохладно, так что я, с вашего позволения, пойду переоденусь. — Он принялся развязывать тюк со своим багажом.

* * *

Стоянку разбили раньше обычного. Жрец на этот раз не отлучался; выглядел он мрачным и встревоженным.

— Господин Собачник, ты ведь можешь разговаривать с астши, да? — неуверенно спросила Ная. — Отчего умер тот человек в хижине?

«А ведь действительно, он же знает! — с досадой подумал Лин. — Я должен был спросить раньше».

— Кое-как, иногда — могу. Я уж понадеялся, что никто не подумает об этом. — Жрец вздохнул, глубоко затянулся трубкой. — Внутри было трое дорожных надсмотрщиков. Убили их каторжане: а перед смертью продержали в хижине, чтобы астши приросли к ней. Проще говоря — беглецы оставили ловушку, чтобы перегородить дорогу. Все случилось не меньше дюжины дней назад, безумие теней достигло третьей стадии — если бы не я, здесь бы еще долго никто не проехал…

— Вот как, — пробормотал Лин.

— Именно. — Собачник кивнул. — Только в обход, и только те, кто знают, что нужно ехать в обход; а случайные путники — или, к примеру, отряд хьор-гвардейцев, — остались бы на обочине кормить собой волков. Очевидно, в окрестностях что-то затевается…

— Война? — с тревогой и одним лишь мальчишкам понятным восторгам спросил Хоно.

— Надеюсь, до того не дойдет. — Собачник повернулся к нему, затем к Нае. — Но что-то будет. Слишком много накопилось недомолвок и лжи, слишком много происходит подлости и мерзости…

Он еле слышно вздохнул. Тишина, установившаяся после его слов, была тяжелой и недоброй.

* * *

На Валкан опускалась ночь: холодная, сырая. Но в госпитальной палате было тепло. Лампа не горела — стены светились от витиеватого защитного хьорхи.

— Ну, выкладывайте, — сказал, взобравшись на подоконник, капитан Дер Кринби, его единственный глаз смотрел сердито. — Не зря же я возводил тут эту вязь.

Бонар полулежал на койке с довольной ухмылкой; он чувствовал себя намного лучше — и ему было, что рассказать.

— Пока ты копался в архивах и допрашивал полуночников, я тут не терял времени даром, — сказал он. — Кое-что в нашей заварушке не сходится! Младшего Орто убрали так ловко, что до сих пор не ясно, не сам ли он умер; меня убивали осторожно — если бы ты за мной не увязался, лежал бы я на костре и слушал шуточки о том, как подпалили винный погреб.

Дер-Висельник сдержанно улыбнулся, поправив скрывавший шрам платок:

— Кто чем славен…

— А Фаргу Орто убили среди бела дня, — продолжил Бонар. — И притом никто ничего не видел. Якобы. Какие, вообще, факты у нас есть про гибель Фарги?

— Его ударили в лицо, сломав нос и разбив височную кость: нападавший был внушительного роста, — сказал капитан Кринби. — Падая, Фарга разбил еще и затылок, и от травмы вскоре скончался.

— А еще: никто на людной улице не видел, кто его бил, — добавил Бонар. — И наш смотритель не велел мне искать убийцу; и твой командор тоже не назвал это первостепенной задачей. Потому как они оба догадываются… но предпочитают не знать, кто это. И ты тоже. Кого люди охотно не замечают даже среди бела дня? Белого жреца! Особенно, когда у него кулаки в крови… Я бы тоже предпочел его не заметить; но, может, и не надо на него смотреть?

— Трезвость хорошо сказывается на твоих способностях, — сказал Дер Кринби. — Продолжай.

— Слишком много совпадений. Но вокруг жрецов так всегда! — Бонар поднял палец к потолку. — Не сомневаюсь: даже наш Собачник искренне считает себя убийцей. Учитывая возможные сведения от астши насчет смерти Луана, у него был мотив, и сила у него в руках недюжинная безо всякого хьорхи… Но, насколько мне известно — сейчас он неплохо научился себя контролировать; даже лучше, чем… зрячие бойцы. Ты ведь знаешь?..

Дер Кринби оглянулся на защитное хьорхи.

— Будем считать, что мы оба не знаем: командор просил хранить секрет.

Бонар кивнул.

— Я б свиного дерьма плеснул в похлебку твоему командору: но надо отдать ему должное — детские склоки остались в детстве, а друзей он сохранил прежних… Не то, что многие из нас. Он по-своему честный вояка, был и остался. К тому же, известен прецедент суда над Джарой «Поводырем» Баред, когда приговор за убийство — жесточайшее убийство! — был отложен… Собачника ждала бы та же участь; да и удрал он уже, может дальше бежать хоть на Ардж. Какой-нибудь неграмотный глиномес может поверить в то, что Кин Хасо покончил с собой из страха за свою семью перед хьор-командором — а именно в это нас и хотят заставить поверить! — но я не дам за это ломанного гроша. Иргис Саен — не детоубийца. Он ясно отделяет коровью лепешку под подушкой от яда в тарелке, всегда отделял. Я прав, Дер-гьон?

— Я думаю… — протянул капитан Кринби, — что ты думаешь об Иргис-гьоне лучше, чем он сам о себе думает, и, по моему разумению, ты прав.

— Кин Хасо тоже был не понаслышке знаком с командором Саеном. Командора в городе боятся, и правильно делают. Но не настолько, чтобы вешаться… Однако Кин полез в петлю, полез сам: в этом сомнений нет.

Бонар выдержал драматическую паузу; Дер невозмутимо ждал; но, наконец, подался вперед.

— Ну?.. Не тяни!

— Чтобы не протирать зря простынь, я побеседовал тут с доктором, осматривавшим тела — и Кина, и Фарги; и с сестричками, готовившими их к погребению, — сказал Бонар. — Неизвестный в орденском плаще — возможно, том самом! — докинул им деньжат, чтобы с Фаргой все прошло быстро. Док не берется доподлинно утверждать, что раны на голове стали причиной смерти: череп у Фарги был крепкий. Лекарь видал выживших гвардейцев и с худшими травмами кое-какие отметины имел и сам убитый… Фарга был по юности не дурак подраться, и уже то, что его свалили с одного удара, показалось доку странноватым, несмотря на набитый серебром кошель. Сестрички же отметили выступившую из-под ребер печень, позеленевший язык и очень быстрое разложение тела, что тоже показалось им весьма удивительным.

— Иными словами, — прервал капитан Кринби чрезмерно довольного собой Бонара, — вы утверждаете, Мэл-гьон, что Фарга Орто уже умирал, когда шел домой, и умер от яда, пропустив все удовольствие агонии благодаря крепкому удару Рика-Собачника?

— Я не могу ничего утверждать или проверить, — со вздохом признал Бонар. — От Фарги остался только пепел. Но — таково мое предположение… Не командора Саена боялся Кин Хасо, а того, что командор через него выйдет на верный след; чтобы этого не случилось — бедняге Кину попросту приказали покончить с собой.

— Позвольте продолжить, Мэл-гьон. — Капитан Кринби поднял повязку, уставившись на Бонара пустой глазницей. То была игра теней хьорхи, но Бонару казалось — в ней клубилась подлинная тьма. — Как мы знаем — недавно убрать пытались вас: не меня или командора… Противник опасается не нас, но того, что нам может стать известно. По вашему, выходит, что переподчиненная хьор-гвардия — фигура, которой играют в темную.

— Все дороги ведут в Нодаб, — медленно сказал Бонар. — Но некоторые упрямцы едут по ним в обратную сторону.

Дер медленно — невероятно медленно — опустил повязку на пустой глаз.

— Вы спасли мне жизнь, — сказал Бонар. — А я нескоро войду в силу; и у нас в Валкане мало надежных людей; так что я вынужден довериться вашему благоразумию, Дер… И благоразумию командора Саена, если вы посчитаете нужным. Уво Далт узнает об этом и одобрит мой выбор, я надеюсь… Я надеюсь, вы верите в здравый смысл, или, в конце концов, в Солнцеликого Абхе больше, чем в светлый гений леди Анны Нодаб.

Дер промолчал. Его седые волосы казались совершенно белыми в полумраке; почти как у жреца.

— Вам известно про Райнберг? — спросил Бонар. — Вы бывали там?

— Про последнее происшествие — в общих чертах… Нет, не бывал.

— Послезавтра… Нет, лучше завтра помогите мне без свидетелей попасть на склад Фарги и Кина, — сказал Бонар. — Вы знаете основы медицины, а я — крепкая бутылка. Не разобьюсь, даже если уроните.

— Без свидетелей? — переспросил капитан Кринби.

— Только проверенные люди… Ну, вы же не любите, когда потом приходится вешать невинных свидетелей.

— Я просто не люблю, когда кого-нибудь вешаю зря. — Кринби недобро усмехнулся. — Но кто сказал вам, что я сам был невиновен?

Бонар поперхнулся заготовленной шуткой.

— Ну… Дело прошлое; а свидетели нам все одно лишние.

Капитан Кринби спрыгнул с подоконника и бесцеремонно уселся, подвинув лампу, на невысокий прикроватный столик.

— Я был женат на дочери городского пристава, — с ледяным, издевательским спокойствием сказал Кринби. — Любил ее больше, чем вы любите выпивку, Мэл. Но что-то у нас с ней пошло не так. И я сжег заживо ее любовника; который пытался сжечь меня; затрудняюсь припомнить, кто начал первым… Ей, кажется, было все равно, чем окончится дуэль. А вот приставу это все не понравилось, и в особенности, то, что я выжил. Иргис-гьон тогда спас меня; дело было пересмотрено, приговор — смягчен и отложен, а затем и отменен… Шрам теперь навсегда со мной, не вывести; но от привычки доверять людям я избавился.

Бонар сглотнул.

— Даже командору Саену? — спросил он.

— Даже ему, — сказал Дер Кринби. — Иногда я думаю, за этим он меня при себе и держит: я знаю, как опасны женщины. Но, все же, вам еще рано вставать.

— Вчера в город из резиденции прибыл магистр снабжения Дьяр, — сказал Бонар. — Он тот еще боров, но из местных ему — и пока только ему — можно доверять; он поможет все организовать. Прошу вас, Дер-гьон; я все равно не собирался жить до глубокой старости… да и что в ней хорошего? Поглядеть на Зануду Далта — так ничего стоящего.

— С Юином Дьяром я уже имел сомнительное удовольствие познакомиться, — сухо сказал Кринби. — И прочитать письмо от Далта. Видит Солнцеликий, если б вы тут меньше боролись с вином и больше — с контрабандой, сектантами, и жуликами, мы бы сейчас не шарили ощупью в навозе.

— Я так не думаю, Дер. — Бонар непритворно вздохнул. — Тот, с кем ты вчера плечом к плечу боролся с контрабандой, сегодня — сектант с ножом за спиной, а вчерашний пристав — сегодняшний жулик; и лишь добрый собутыльник всегда — собутыльник. Ну и, как, по-вашему, тут не спиться?!

* * *

Следующим вечером хьор-капитан Мэл Бонар, опираясь на плечо хьор-капитана Дера Кринби, медленно шел вдоль внутренней стены склада «15а». Магистр Юин Дьяр, непристойно ругаясь, жалуясь на больную спину, но подчиняясь приказам Бонара, собирал из углов и с пола пыль сухим платком.

— Я не могу ясно уловить запах: чай, не собака, все же, и не Собачник- тихо объяснил Бонар капитану Кринби. — И все же, что-то такое чудится, слегка. Я ведь служил в Райнберге два года…Сожри меня тени, если это не то, что я думаю! Оно самое. Только зачем?!

-. Если ты налажал в своих догадках, одним кувшином не откупишься! — обойдя не меньше половины склада, Дьяр положил платок на землю и сам отступил на полдюжины шагов назад.

— Если не налажал — кувшин с тебя, и еще два с Зануды: вылью ему на подушку… — прохрипел Бонар. На одежде, прикрывавшей повязку, проступило бурое пятно; пока еще маленькое. Не дожидаясь окончания перепалки, Дер Кринби устроил Бонара у стены и сделал шаг вперед, загораживая валканских магистров; золотой луч сорвался с его пальцев и поджег платок.

Мгновение — и раздался оглушительный хлопок. Сноп ярких искр разлетелся по складу.

— Вот те на, — прошептал Бонар, сам себе до конца не веривший до того мига. — Порох! Все таки это порох!

— Ты был прав… Но как, откуда* И зачем?! — Дьяр в миг растерял всю свою полупьяную беспечность. — Что скажете, Кинби? Уж точно не для праздника фейерверков в Нодабе. Так могло быть записано в накладной; но я-то знаю, что реальные поставки прошли по иным каналам… Достаточная часть поставок, чтоб устроить фейерверки дважды. А теперь еще это.

Хьор-каритан Дер Кринби Был бледнее своих седых волос.

— Все дороги ведут в Нодаб, — сказал он. — Некоторые едут по ним в обратную сторону — возможно, лишь потому, что им отдали такой приказ.

— Тут мы первопричины не отследим, — неохотно признал Дьяр. — Уже пытались. Если узнаем, куда вывезли груз — может, что и поймем… Вот только узнать это посложнее будет, чем разобрать, где какая корова отложила лепешку.

— Известите Зануду Далта, — сказал капитана Кринби. — Я отправлю сйорта к хьор-командору в Нодабе. И помоги нам Солцеликий, чтобы все завершилось наилучшим образом.

— К теням все это дерьмо! — Мэл Бонар скривился от боли. — Дьяр, дай флягу: мне нужно выпить… Я знаю, у тебя есть. Не спорь, тени тебя дери: какая разница, отчего подыхать?

— Не сомневаюсь: веревка тут тоже найдется, — с убийственной серьезностью сказал капитан Кринби. — Но Кин Хасо — плохой пример для подражания, даже хуже, чем я: вам так не кажется, господа?

Магистр Юин Дьяр пожал плечами.

Бонар подумал, что Дер Кринби все же еще отвратительно молод, а он, Мэл Бонар, уже отвратительно стар; но промолчал.

— Будь я проклят, если что-нибудь понимаю! — Кринби сплюнул. Казалось, больше всего на свете в эту минуту ему хочется спалить склад вместе со всеми загадками. — Теперь еще меньше, чем раньше. У леди Анны достаточно мечей, чтобы править Шином, если она пожелает… Зачем ей порох?

— Чтобы возвести отступника Руда Недобитого в Предстоятели Ордена, одних мечей недостаточно, — сказал Бонар. Осушив половину фляжки, он почувствовал себя значительно лучше. В голове прояснилось — И Анна Нодаб, все же, не равно «Руд Нарв», пусть они и пользуются поддержкой друг друга… Пока — пользуются.

— Не только Желтые Платки: оба торговых союза слишком многочисленны и плохо подконтрольны лордам. — Дьяр пожевал губу. — Что, если тут действует третья сила? Кому на Шине нужнее всего оружие?

— Икменскому Хромому и его парламенту нечем расплатиться с рудокопами, — сказал Бонар. — А все же, и эту возможность нельзя сбрасывать со счетов. Похоже, пока этот клятый порох еще где-нибудь не взорвется — мы ничего не узнаем.

— Но тогда может оказаться слишком поздно. — заключил Дер Кринби. — Я предупрежу командора. Будем искать.

Глава 16

Нодаб

Большой словарь поговорок и крылатых выражений, имеющих хождение среди народов острова Шин, страница 359:

[ «С антенский переполох»: путаница, суматоха, имевшая катастрофические последствия.

Третьего числа пятнадцатого года правления Мика в округе Галш среди оседлых и бродяг случились волнения; как выяснилось позже, мятеж произошел при потворстве лорд-канцлера города Сантен и смотрителя Сантенской резиденции Ордена.

Уже седьмого числа отряд переподчиненной хьор-гвардии округа Икмен, направленный в Галш для наведения порядка, вошел в предместья Сантена. Среди заговорщиков началась паника. По свидетельствам выживших, ксен-лорд заподозрил лорда-канцлера намерении сдаться и приказал заключить под стражу. Верные лорду-канцлеру силы обвинили ксен-лорда в сговоре со смотрителем Сантенской резиденции и желании выдать лорда наступающим гвардейцам. В то же время часть служителей Сантенской резиденции, возмущенные склочничеством и бездействием гражданских властей, без ведома смотрителя осуществили попытку захвата канцелярии Порядка. Отдавая противоречивые приказы и атакуя друг друга, за несколько дней заговорщики потеряли большую часть бойцов: люди были дезориентированы, растеряны и сдавались подошедшим гвардейцам без боя. В ночь на двадцатое число хьор-гвардия Икмена получила над Сантеном полный контроль; уцелевшие руководители восстания укрылись в резиденции Ордена. Численность защитников резиденции была велика, тогда как хьор-гвардия, удерживая город, не могла выделить для атаки сколь-либо существенные силы. Однако паника и недопонимание в кругу восставших продолжались, и уже утром двадцать второго числа гвардия взяла резиденцию штурмом. К началу осады за стенами резиденции укрывалось около пятисот человек (включая беженцев, слуг, подневольные отряды государственных бродяг), из которых по окончании штурма в живых осталось менее трех десятков. Восстание было не только дискредитировано, но и жестоко подавлено.]

— Занятный рассказ! — Хьор-командор Иргис Саен захлопнул «Словарь, издание новейшее и дополненное». — На твой взгляд, сколько здесь правды, Заон?

— Даже и не знаю, — сержант Заон Брин почесал неаккуратно выбритый подбородок. Отряд прибыл в Нодаб накануне, поздно вечером, и не все еще успели привести себя в должный вид. — Дело ведь сравнительно недавно было, Иргис-гьон. Так что если и наврано, то, надо думать, не сильно.

— А тут и вовсе не наврано, — сказал с усмешкой Иргис. — Просто половина из того, что важно, не сказана. Так и творится история… А ведь дело было меньше двух десятков лет назад.

— И о чем же…. не сказано? — неуверенно спросил Заон. Он был молод, но уже хорошо усвоил, что тайны обычно не сулят ничего хорошего. Слишком много вокруг командора Саена было тайн!

Иргис взглянул на часы:

— Вечером расскажу вкратце, если хочешь. А сейчас пора выходить — прием скоро начнется.

«Офицерский дом», подаренный ксен-лордом Милтом Нодаб своей хьор-гвардии, находился в дальней от дворца части центрального квартала.

На улицах толпился народ. Через гвалт пробивались разрывы бумажных хлопушек, перезвон и свист от праздничного хьохи, музыка, песни… Хотя в городе уже пошли слухи, что у соседей, в Галше, опять неспокойно — тревога терялась в праздничном многоголосье; только кто-то — и у Иргиса были догадки, кто — оставил в общей гостиной дома «Словарь» и заложил сухим кленовым листом «сантенскую» статью.

Нодаб был вторым — наравне с Дакеном — политическим центром Шина. Город, раскинувшийся на огромное, на пределе дозволенного Книгой, расстояние, объединил вокруг себя множество мелких поселений и — если верить летописям — все восемь веков своей истории управлялся одним родом. Город Нодаб, столица округа Нодаб и цитадель лордов Нодаб. Великий, красивый город!

На вкус Иргиса, по красоте с ним не могла поспорить даже Сабда, городок книжников.

Дакен, стольный город Шина, угрюмыми громадами укреплений вгрызался в землю, Сабда с ее необычно узкими улицами и резными шпилями тянулась вверх с женственной хрупкостью, а Нодаб — приземистый, но не лишенный изящества, суровый внешне, но приветливый с изнанки — соединял в себе лучшие их черты.

Традиция осеннего Фестиваля, «карнавала технологий», насчитывала четыре века. Пока кланы бродяг обустраивали зимние стоянки, а оседлые землепашцы собирали с полей последний урожай, в Нодаб съезжались мастера хьорхи, художники, музыканты, актеры, знать — все, кто имел силы или средства преодолеть ограничения Закона. Здесь продавали диковины и выставляли на суд людской изобретения, давали балы и ставили скабрезные спектакли, на которые стража смотрела сквозь пальцы… Среди этого разгула: за столами на приемах, в сутолоке танцевальных залов, в дворцовых переговорных комнатах — шла жестокая борьба. Распадались и возникали союзы, тайно принимались решения, от которых зависела жизнь не только округа, но и всего острова.

Нодаб наслаждался политическими схватками и безудержным пьянством на улицах, впитывая жизнь ненасытным, постоянно обновляющимся деревянным нутром. Богатые города, как давно заметил Иргис, отличались от бедных запахами: гарью и пробивавшемся сквозь нее ароматом свежей древесины: в них всегда что-то жгли и строили, жгли и строили… В Нодабе эти запахи чувствовались даже через праздничные ароматы еды и парфюма..

— Получите свой портрет за пять минут! Полная точность! Всего за десять грошей! — зазывал людей уличный светописец. Черный ящик-камера не простаивал без работы: многим хотелось подержать в руках свой портрет, пусть и недолговечный.

Иргис скользнул по ящику взглядом и отвернулся. В таких камерах использовались пластины из хьорхи, которое реагировало на засветку, но эта простая и дешевая технология годилась только для ярмарочного развлечения: изображение, если его не поддерживать специально, быстро портилось даже в зоне стабильности хьорхи, и сразу же распадалось, если из нее выехать.

— Чудаки! Коли уж хочется, так за углом можно за серебряный заказать настоящий снимок, — проворчал Заон, косясь на собравшуюся толпу. Он пребывал в дурном расположении духа все последнее время: чем сопровождать командора здесь, сержант предпочел бы остаться вместе — а лучше вместо — одноглазого капитана Дера Кринби в родном Валкане.

— Им виднее, чем им нужно. Не считай деньги в чужом кошельке, сержант — а то не заметишь, как без своих останешься! — Иргис повысил голос, и подозрительного вида типчик, отиравшийся в толпе, поторопился удрать.

— Догнать проныру? — спросил Заон с плохо скрываемой надеждой.

— Понимаю, сержант, я тоже не слишком-то люблю торжественные церемонии, — усмехнулся Иргис. — Но — нет: сегодня нам не отвертеться.

Около фотолаборатории за углом людей тоже собралось немало: долговечная съемка, которой Орден пользовался уже давно, обретала все большую популярность. Некогда усовершенствовал технологию никто иной, как Стефан Арджанский: от скуки или ради каких-то своих нужд — но, возможно, единственный раз в своей долгой жизни Лжец сделал нечто действительно для всех полезное. Заставить хьорхи долго сохранять стабильность вне городов даже ему было не под силу, однако он изобрел химические смеси для смазки пластин и нашел способ делать с них увеличенные отпечатки.

— Как на светокопии отличить живого от мертвеца? — пробормотал Иргис.

— Командор?.. — Сержант вытаращился на него, как ребенок.

— Ничего, — со вздохом сказал Иргис. — Забудь.

Площадь перед дворцом охраняла городская стража. Силы Ордена для работы на Фестивале традиционно не привлекались, в том числе и переподчиненная хьор-гвардия… Однако в действительности люди командора Саена, рассеянные по городу и смешавшиеся с праздничной толпой, следили за порядком и при любых чрезвычайных происшествиях должны были вмешаться. А сам хьор-командор должен был присутствовать на торжественной церемонии открытия: мероприятии формальном и скучном — если забыть обо всей фестивальной подноготной.

Старинные механические часы на главной башне дворца показывали шесть часов вечера.

— Минута в минуту! — восхитился Заон. — Как вам это удается, Иргис-гьон?

— Спроси об этом кого-нибудь другого, — Иргис демонстративно замедлил шаг.

Но все равно: стрелка двинулась на деление вперед, только когда они с Заоном уже прошли на площадь.

Была у хьор-командора Иргиса Саена одна, с его точки зрения, плохая привычка, с которой он не мог ничего поделать. Если это не имело почти никакого значения — он всегда появлялся вовремя. Даже на построение ни разу в жизни не пришел позже положенного. Но когда кону стояло нечто действительно значимое, и счет шел не на секунды, а на минуты, часы, дни — он постоянно опаздывал…

С точки зрения окружающих, плохих привычек и неприятных особенностей у него было, конечно, гораздо больше. Но Иргис редко интересовался мнением окружающих и ничуть этого не стеснялся.

* * *

За второе заграждение на площади пускали только по пригласительным билетам, однако Иргису предъявлять их не потребовались — его стража знала в лицо; полукровка-ирдакиец огромного роста — даже без парадного мундира он выделялся бы из толпы.

Приглашенных на открытие в этом году было больше, чем обычно.

Некоторые богатые семейства спокойно могли позволить себе ежегодно сжигать особняки; кроме того, так как древние дворянские рода были тесно связаны с Орденом в по крови, среди их отпрысков находились те, чьих способностей хватало на изучение — разумеется, в обход правил и за отдельную плату — ритуала отрыва астши… И все равно, почетных гостей в этом году было слишком много. Кое-кто определенно влез в долги, чтобы добраться до Фестиваля, и о чем-то это говорило.

По краям отгороженной площадки слуги заканчивали устанавливать последние столы для будущего пиршества.

— Да не потускнеет над вами свет господина Солнцеликого Абхе, командор Саен! Рад видеть в добром здравии, — проходя мимо, раскланялся местный смотритель, Галф Нол.

— Волей Солнцеликого, да пребудет с вами тепло его. — чинно ответил Иргис. Они с Галфом терпеть друг друга не могли, но этикет никто не отменял.

В толпе было еще два небезынтересных и малоприятных явления, сразу обращавших на себя внимание.

Во-первых — мелькавшие здесь и там синие плащи представителей Церкви Возрождения: за последний год возрожденцы набрали популярность среди Желтых Платков, так что Анна публично перестала игнорировать существование секты. А во-вторых…

— Пойдем, насмотришься еще! — Иргис увлек глазевшего по сторонам сержанта за собой, поближе к «во-вторых». Кто-нибудь из официальных столичных чинов на фестивале присутствовал всегда, но в этот раз в город приехал лично начальник дакенской Верховной канцелярии по особым поручениям. Которому в Нодабе — по мнению всех здесь, кроме него самого — делать было совершенно нечего.

Но, увы — господин Ян Раджевич тоже мало беспокоился насчет мнения окружающих о своей скромной персоне… Тогда как по другим вопросам интересовало оно его, наоборот, чересчур сильно.

— Это и есть знаменитый Крысолов? — недоверчиво спросил Заон, когда Иргис указал ему на Раджевича. Сержанта можно было понять: Ян Раджевич больше походил на остепенившегося бродягу-разбойника, чем на чиновника. Хотя вроде и не было в его внешности ничего такого — ни рельефных мышц, ни боевой хватки, ни серьезных увечий…

— Он самый, — кивнул Иргис. — Запомни и не выпускай из виду.

Как бы там ни было, выглядел Крысолов лиходеем, и, Солнцеликий свидетель, не случайно. Век назад дед Раджевича продал Верховному лорда Шина какие-то секреты арджанских торговцев в обмен на дворянство. У отца Раджевича карьера не задалась: ставка на покровительство престарелой супруги Верховного вышла ему боком. Раджевичу-младшему пришлось начинать службу с малых лет и с самых низов дворцовой лестницы, безо всякого таланта к хьорхи — но к двадцати пяти годам он получил первый серьезный пост, к сорока — возглавил Особую канцелярию и за пятнадцать лет настолько преумножил ее силы, что больше никто не мог себе позволить не считаться с ней. Даже Анна Нодаб. Его боялись и уважали… Не любили, конечно же, но Иргис сомневался, что Раджевича это сильно беспокоит.

А Раджевич, по слухам, ненавидел и панически боялся крыс.

Первое, что он сделал на посту ответственного за охрану Дакенских складов — приказал их уничтожить. Платил по три гроша за тушку: набитые на складах карманы позволяли и не такие расходы, и вскоре крыс в Дакене почти не осталось.

Поначалу, только встав во главе Особой канцелярии, Раджевич-Крысолов объездил едва ли не весь остров, но последние лет семь безвылазно просидел в Дакене. И вот — снова выполз на свет, пожертвовав любимым особняком, и теперь, к неудовольствию командора, развалистой походкой направился в их с Заоном сторону.

— Сколько лет, сколько зим, господа! — Раджевич хотя бы не поминал Солнцеликого: и на том спасибо. Его левый глаз от рождения слегка косил — самую малость, но достаточно, чтобы собеседник чувствовал себя неуютно: казалось, Раджевич всегда одновременно смотрит куда-то за спину.

— Здравствуйте, Ян-гьон. — Иргис поклонился ровно настолько, насколько обязывали приличия. — Признаться, немало удивлен встретить вас здесь!

— Если я скажу, что на старости лет решил полюбоваться местными чудесами — будете делать вид, что поверили? — Раджевич ухмыльнулся.

— Посмотрю по обстоятельствам. — Иргис пожал плечами.

— Значит, это я и сказал. Сержант Брин, да не таращься ты так! — Раджевич подмигнул косым глазом обалдевшему от разговора Заону. — Мы с командором немного знакомы со времен его службы в столице, поэтому предпочитаем обходиться без лишних любезностей.

— Сегодня тот редкий день, когда Ян-гьон говорит правду, — подтвердил Иргис. — Любезничать с ним — пустая трата времени: и нашего, и его.

Вступил оркестр, в толпе началось движение: следуя указаниям стражи, люди образовывали коридор. Начиналась церемония.

Первыми на лестницу перед дворцом из боковых дверей выбежали танцовщицы. Затем их сменила команда фокусников: в шляпах «пропадали» и «появлялись» вещи, вылетали в небо птицы. По ступеням, управляемые невидимыми нитями, прошли маршем истуканы из хьорхи.

Иргис, сперва больше следивший за толпой, поневоле засмотрелся на представление — хьор-мастера Нодаба свое дело знали… Но, наконец, ударили барабаны; распахнулись парадные двери — являя публике хозяев праздника. Леди-канцлер Анна Нодаб и ее брат ксен-лорд Милт Нодаб вышли к гостям.

По толпе пронесся шепот: где-то восторженный, где-то вопрошающий, где-то насмешливый.

— Интересно они смотрятся!

— Думаешь, в самом деле?..

— Стыда не знают! А ведь он женат.

— Всем лучше, что Анна не торопится замуж.

— Она все больше похоже на отца.

— А Милт не очень-то. Они правда брат с сестрой?

— Теперь уж не узнаешь наверняка…

— Да поговаривают, что не с братом она….

Шептуны заметили Иргиса и поспешили замолчать.

Анна Нодаб спускалась по ступеням, легко опираясь на локоть старшего брата и высоко держа голову — прекрасная, как всегда, вне зависимости от обстоятельств и нарядов. Бело-зеленая мантия канцлера шла ей не меньше, чем самое роскошное платье… И лишь немногим меньше, чем его отсутствие.

Милт Нодаб шел рядом. Худощавый, с тонкими чертами лица, в которых, вопреки досужей болтовне, вполне ясно читалось фамильное сходство — он был из тех мужчин, что красивы лишь на портретах. Двигался Милт с болезненной неловкостью, неуклюже, будто раненый, недавно вставший с постели. От всей его фигуры, манер, голоса — веяло восковой безжизненностью. За глаза его часто называли «веревочным человечком» — в равной мере из-за дерганных движений и за прогремевшие на весь остров казни. Первого человека по его навету лорд-отец повесил, когда Милту было всего девять. А после смерти отца, за четыре года регентства — до совершеннолетия Анны — Милт при поддержке сторонников перевешал половину родни и множество видных нодабцев. Вешать, по справедливости, было за что, хотя оглашенная причина часто не соответствовала настоящей; дерганный мальчишка оказался на удивление хорошим правителем. И честным — в положенный срок уступив трон сестре, он занял место ксэн-лорда и продолжил начатое. Его не любили, ни знать, ни простонародье: слишком масштабными и бескомпромиссными были чистки, слишком сам он был… не такой: ненормальный, странный, в иные моменты показывающий пугающее сходство с беднягами, запертыми в домах призрения для умалишенных. Сплетням по поводу плотских отношений брата и сестры не было конца: Милт был женат, но супругу с детьми давно выслал в загородное имение — что только преумножало кривотолки. Совершенно, впрочем, беспочвенные: что-что, а это Иргис знал доподлинно.

Они прошли мимо: Анна с приветливой улыбкой строгой, но гостеприимной хозяйки, и Милт — с отсутствующим выражением лица.

Крупные, глубоко посаженные серо-голубые им обоим достались от покойного лорда-отца, — но если у Анны это были глубокие озера, отражавшие небо, то у Милта — холодные, бесцветные лужи.

— Бедная леди Анна, и как она с ним рядом? Да такой убьет — не заметит, — зашептала соседке безвкусно расфуфыренная дама.

— От одного взгляда аж жуть берет! — соседка охотно поддержала тему.

— На редкость бестолковое заблуждение, — насмешливо прошептал Раджевич, наклонившись к Иргису. — У самой жестокой убийцы на Шине взгляд был на понимающий и добрый, не так ли, командор?

«Мы оба это знаем, — зло подумал Иргис. — А вот чего я не знаю, но хотел бы знать — зачем твои люди подсунули мне словарь, а теперь ты тут поминаешь Поводыря вслух, при всех? Если сомневаешься в ее смерти — так это к Вэлу; ради призраков он и тебе пожмет руку».

— Вам виднее, Ян-гьон: вы лучше моего разбираетесь в доброте и понимании, — в тон ответил Иргис. Он ожидал, что Раджевич так или иначе отреагирует шпильку, но тот не стал развивать тему.

Церемония шла своим чередом. Анна и Милт поднялись обратно на лестницу, произнесли одну на двоих приветственную речь, к окончанию которой, как раз, стемнело. С разных концов площади и по всему городу в воздух поднялись начиненные хьорхи аэростаты.

— …поэтому сейчас, в пору катастроф и неурожаев, нам всем необходимо, — голос леди Анны через усилители разносился по площади, — искать пути взаимопонимания. В том воля Солнцеликого, в том воля людей Нодаба, людей Шина, наша общая воля!

Грянула музыка, вновь ударили барабаны — и в их грохот вливались хлопки фейерверков. Небо расцвело огнями — желтыми, синими, зелеными, красными, белыми… Лепестки пламени неслись к земле, но, не долетая, гасли.

«Словно падают звезды. — Иргис, как и все, стоял, запрокинув голову. — Древняя традиция Фестиваля: но добрый ли это символ?»

Из боковых дверей потянулись к столам вереницы слуг, выносивших бочки с пивом, винные бутыли, подносы с закуской.

Глава 17

Тайное и явное

Раньше для важных гостей накрывали отдельный стол внутри дворца, однако с тех пор, как власть перешла к леди Анне, все пиршество проходило на открытом воздухе. В дурную погоду натягивали пологи из хьорхи, но сейчас небо было чистым, а воздух прозрачным, как родниковая вода; дым от фейерверков уже рассеялся.

Иргис почти обрадовался, когда Милт Нодаб, оставивший гостей под предлогом неотложных дел, через посыльного вызвал его во дворец. Пить вволю было все равно нельзя, собирать информацию обстановка пока не располагала, а внимание многочисленных придворных дам досаждало не меньше, чем косой взгляд Раджевича или вид Леди Нодаб, вынужденной любезничать со всеми без исключений.

В коридорах дворца было непривычно безлюдно и темно: вся суета выплеснулась на площадь, потому освещение притушили. Но в рабочем кабинете ксэн-лорда горел яркий, режущий глаза свет.

Милт Нодаб сидел за столом и размеренно водил чистым оконечьем писчего пера по тыльной стороне ладони. Он мог делать так часами.

— Рад видеть вас в добром здравии, Иргис-гьон. — Ксэн-лорд, не выпуская пера, поднял взгляд на Иргиса. — Ваш краткий доклад мне передали… Есть ли срочные вести, которые вы не доверили чужим устам?

— Есть кое-что необычное, — сказал Иргис. — Мой человек остался в Валкане, и рано утром от него прилетел сйорт: на пустом складе он обнаружил следы взрывчатки рудокопов… Но пока не вполне понимаю, что может значить эта находка: я мало что успел узнать за полдня тут… Только слухи.

— Тогда мне есть, что вам рассказать. — Ксэн-лорд изобразил подобие улыбки. — Первая новость пришла с большим опозданием. Полдюжины дней назад, во время торжественного приема дакенских инспекторов, неизвестные атаковали дворец лорда-канцлера Райнберга. При нападении использовали взрывчатку. Лорд-канцлер Дошо погиб: его место занял бывший ксэн-лорд — Бек Аун. Двое моих соглядатаев также числятся погибшими при взрыве, поэтому вести достигли Нодаба с таким опозданием… Надеюсь, только поэтому. Среди райнбергской знати много жертв, но начальник инспекции и пристав не пострадали. Смотритель Райнбергской резиденции Ордена был ранен, но выжил и уже вернулся к работе.

Иргис перевел дыхание.

— Они втроем ведут расследование, — продолжил ксэн-лорд. — Жареный поросенок не сам объелся пороха и залез на стол… В то же время, в Райнебрге нарастают беспорядки: забастовки, грабежи, убийства состоятельных горожан. И — а это, господин командор, вторая новость — тоже самое, и даже больше, происходит и в Галше. Это, если позволите. безумие и хаос! За последние несколько дней там сожгли и разграбили, по меньшей мере, пять резервных зернохранилищ, с которых местной знатью почему-то была снята охрана… Или же охрана просто разбежалась. Слухи в Нодабе, которые вы наверняка слышали, запаздывают в сравнении с событиями. Если это продолжится, зиму и весну не переживет гораздо больше людей, чем обычно. А лорд Винсар Сэрв Галшанский со всей очевидностью больше не контролирует ситуацию; он не запрашивает помощи, не намерен соблюдать договоренностей с нами и с Дакеном, и даже с подданными договориться не способен. Я бы усомнился, что он жив, если бы не знал наверняка, что вчера его видели в окрестностях Сантена: благородный лорд изволил охотиться на оленя! Очевидно, нам придется вмешаться.

«Так вот почему словарь и Сантен, — подумал Иргис, — Но сколько правды знает Крысолов, и на что пытался намекнуть?» Вслух он спросил только:

— Так Раждевич здесь как представитель Верховного лорда, чтобы нам помешать? В Дакене предвидели хаос в Галше?

— Возможно. Все это очень… запутано. — Ксэн-лорд с трудом подобрал слово. — В планы сестры не входила военная операция в Галше и установление прямого протектората; раньше лорд Сэрв соблюдал договор… Но теперь мы не можем этого так оставить. Весной потоки беженцев хлынут в Нодаб — и нам так или иначе придется браться за мечи… Или — обеспечить коридор, чтобы все эти несчастные обрушились на Дакен: это вышло бы нам дешевле всего, поэтому Верховный лорд и Раджевич не посмеют мешать нам наводить порядок. Свою гвардию они в Галш не отправят, опасаясь слишком ослабить свои границы: у них недостаточно сил… Орден, как обычно при конфликтах между благородными родами, соблюдает нейтралитет. А у лорда Икменского тем более нет выбора, кроме как нас поддержать. В конце концов, то зерно, которое сейчас разворовывают и жгут — это наше зерно, которое предназначалось не только для Галша, но и для икменских бродяг. Пусть Винсар и его друг — Найл Неман Икменский не такой человек, чтобы обречь своих людей на участь еще худшую, чем они влачат сейчас.

— Я не видел Икменского Хромого сегодня на приеме, — сказал Иргис.

— Он сказался больным с самого приезда. — Перо в руках ксэн-лорда противно шуршало. — Тянет время, пытается достать больше информации и самостоятельно связаться с Винсаром… Насколько мне известно — безуспешно. В ближайшие дни ему придется дать ответ, и этот ответ будет «да». Раджевич тоже не сможет тянуть долго. В дальнейшем… мы с сестрой надеемся на содействие вашего отряда в этом… вопросе.

— В войне, лорд Нодаб, — сказал Иргис. — Что ж: вы его получите. Сразу по завершении Фестиваля?

— Сразу по завершении Фестиваля. Этот мятеж в Галше… На первый взгляд, он никому не выгоден: и все же он произошел, и прольется немало крови прежде, чем все утихнет. — Ксэн-лорд поморщился. — Быть может, это всего лишь следствие некомпетентности и безумия лорда Сэрва… Но, возможно, и нет. По моей информации, к взрыву и беспорядкам в Райнберге причастны… те давние друзья Анны, которые носят синие плащи и красиво говорят. Они клянутся, что у нас здесь не будет подобных происшествий, и все же — я бы им не доверял. Будьте бдительны, командор Саен, и пусть будут бдительны ваши люди. Организуйте скрытые посты, проводите обыски, если это необходимо. Возможно, сестра будет против: но по закону вы обязаны подчиняться мне — потому у вас не возникнет проблем… Тем более, что ей не обязательно об этом знать.

— Будет сделано, лорд, — кивнул Иргис. В этом он был согласен с Милтом, а не с Анной: Церкви Возрождения не стоило доверять.

— Это все, что я сегодня хотел сказать. — Ксэн-лорд с видимой неохотой поднялся из-за стола. — Конкретные распоряжения будут позже. Если у вас нет вопросов, можем возвращаться к гостям. Анне не понравится, если мы надолго оставим ее в одиночестве.

— Вы совершенно правы, лорд. Только… — Иргис, насколько мог, вежливо, перегородил Милту, уже собравшемуся выйти, дорогу. Тот удивленно посмотрел на него.

— В чем дело, Иргис-гьон?

Иргис указал на чернильный набор.

— Не понимаю. Объясните прямо. — В блеклых глазах ксэн-лорда появилась какая-то детская растерянность.

«Да уж. У вас очень… избирательная понятливость». — Иргис подавил вздох. Окольные намеки Милт Нодаб понимал еще хуже, чем жесты, так что не стоило и пытаться.

— Лорд Нодаб, я думаю, вам лучше оставить писчий прибор здесь, — сказал он.

Ксэн-лорд изумленно уставился на свои руки, вернулся к столу и вернул перо на подставку.

— Благодарю, Игрис-гьон, — Он криво улыбнулся. Впрочем, благодарность прозвучала почти искренне. — Теперь можем идти?

Иргис распахнул перед ним дверь.

* * *

В «офицерский дом» Иргис вернулся уже за полночь.

Первый день Фестиваля завершился без серьезных происшествий. Почетные гости сумели удержать себя в рамках приличий, и даже в горожане пока гуляли спокойно.

— Дурная примета, — посетовал начальник городской стражи, закончив доклад. — Нет погибших в день открытия — встретим зиму большой кровью.

— Так дай им шее, чтоб не болтали, а смотрели за порядком лучше, — рявкнул на него Иргис. — Тогда и крови будет меньше. А тебе — нечего сплетни распространять!

«Слова имеют силу», — добавил он про себя, но не сказал.

Стражник ушел, а сержант Заон Брин с глуповатой улыбкой остался топтаться на пороге. Дурное настроение покинуло юного сержанта еще на площади: все-таки, прием в высших кругах, по первому разу, впечатлял; а слухи о предстоящей «настоящей работе» и вовсе воодушевляли.

— Вы обещали рассказать про Сантенский про переполох, Иргис-гьон, — бесцеремонно напомнил сержант. — Раз уж нам предстоит драться в Галше… Что там случилось в прошлом, что это попало в словари?

— К делу это, можно считать, не относится. И не «что», а «кто», — вздохнул Иргис. — Но если хочешь — пойдем ко мне, побуду магистром-наставником и проведу урок истории.

Заон, конечно, хотел. Двадцатитрехлетний, одаренный в обращении с хьорхи сержант перевелся в отряд полтора года назад. Он — как и многие сверстники — искренне считал, что родился на свет слишком поздно и пропустил все самое интересное.

Они поднялись из приемного зала в просторные трехкомнатные покои, которые занимал хьор-командор. Некоторые из ветеранов отряда имели в городе собственные жилища: жалованье и благосклонность Милта позволяли. Но Иргис предпочитал жить здесь, вместе с остальными, и не тратить время на попытки поддержать порядок в целом доме, где появляешься только от случая к случаю. Пробовал уже однажды: не получилось…

— Будешь? — Иргис достал из шкафа потертую синюю папку и припасенную бутыль дакенской виноградной водки. Если он что и разделял с Раджевичем, то это вкус к напиткам.

Заон охотно кивнул. Иргис разлил выпивку по стаканам и, пододвинув себе кресло, сел напротив сержанта.

— Гвардейцы, которые пришли с северо-востока и, в конечном счете, захватили Сантен, имели отношение к округу Икмен только на бумаге, — сказал Иргис. — Это были так называемые «чужаки». Небольшой ирдакийский отряд, перебравшийся на Шин спустя два года после Катастрофы, подчинявшийся только своему командиру и лично Икменскому Хромому. Слышал что-нибудь о них?

— Нет… вроде. — Заон покачал головой.

— Большинство чужаков прежде являлись служителями ирдакийского отделения Ордена — но, по сути, они давно служили лишь интересам одного влиятельного ирдакийского рода, который, столетия назад, нашел способ использовать найденные на своих землях руины… Туда время от времени отправляли людей; большинство не возвращались, но один-два раза в поколение из руин выходил белый жрец с необычными способностями. Слабо владеющий хьорхи, но способный управлять чужим разумом и телом. Про последнюю дочь — и последнюю жрицу — это рода ты неоднократно слышал. Джара из рода Баред. «Поводырь».

Иргис открыл папку и достал из нее черно-белый световой снимок. Заон бережно взял его, будто тот был тот был древним артефактом, грозившем рассыпаться от неосторожного движения… Впрочем, это было недалеко от истины: за дюжину лет бумага порядком истрепалась.

Иргис невольно улыбнулся.

На снимке они были все впятером: Поводырь с исчерченным татуировками лицом, рассеяно улыбающийся Лжец, Вэл с неизменной травинкой в зубах, угрюмый Рик с Хаком рядом, и сам будущий командор, стоявший с таким нарочито-серьезным видом, что теперь делалось смешно.

— Джара командовала отрядом, захватившим Сантен, и она же превратила сантенскую резиденцию в братскую могилу — не без использования своих талантов, — сказал Иргис. — Тогда ей едва исполнилось семнадцать лет, из которых восемь она, став жрицей, прожила под жесткой родовой муштрой, а еще два — на развалинах Ирдакия. Напряги фантазию, Зано, и представь, что там творилось после Катастрофы! И какую волю, какой нрав нужно было иметь пятнадцатилетней девчонке, чтобы не только не погибнуть, но и возглавить выживших. И чтобы впоследствии найти общий язык со Лжецом.

Зао, во все глаза разглядывавший снимок, кивнул.

— Кстати, о Лжеце, — хмыкнул Иргис. — Ты же ни его, ни остальных не видел, кроме меня. Угадаешь, где он здесь?

— Вот, — Зао уверенно указал на Рика.

— Почему ты так решил?

— Этот сразу отпадает, — Заон указал на Вэла, притаившегося сбоку кадра. — Не похож он на знаменитость. Остаются двое. Но первый больше на фокусника похож, чем на мастера хьорхи; а бородатый здоровяк выглядит серьезным бойцом… К тому же, у него что-то странное с глазами, а у Лжеца, я слышал, был особенный взгляд… Ну как, угадал?

Иргис покачал головой.

— На знаменитость не похож наш Бродяга, смотритель в Райнберге — личность ныне весьма известная; ну а тот, на кого ты указал, здоровяк со псом — жрец по прозвищу Рик-Собачник. Фокусник — и есть Лжец. А Поводырь рядом с ним… Но во времена Сантенского переполоха они еще не были знакомы. Сбежавшие в резиденцию заговорщики допустили большую ошибку: попытались откупиться списком сообщников в других городах и золотом. Первое Поводырь сочла незаслуживающей снисхождения подлостью, второе — личным оскорблением. И перебила всех в резиденции, без разбору, почти без помощи своих людей. Для нее это было возможно. Тут вот в чем дело… Нелегко представить, но попробуй. Джара, забравшись в чужую голову, может не только дергать за ниточки. Где-то в ее голове все еще звучит эхо Катастрофы: весь ужас тысяч и тысяч людей, их боль и смерть; и она может… передать ее другим. От малой части этого безумия и кошмара я едва не умер и долго приходил в себя. Бедняги-заговорщики — те взаправду помешались. А она сама иногда плохо различает живое и мертвое, но спокойно с этим живет… жила; и ничего. Лжец — единственный, кто мог до конца разделить ее безумие; Поводырь — единственная, кто чувствовала, что на самом деле творится у Лжеца в голове: на том они и сошлись. Но Поводырь, сколько я ее знал, была хорошим человеком, понимающим и незлым: куда уж Лжецу, или мне…

— Но разве нужно было всех убивать? — Заон смотрел с почти детской растерянностью: ему рассказали жутковатую сказку, которой он не понимал. — Там, в резиденции под Сантеном.

— Есть основания полагать, что у нее были причины так поступить — о которых она не посчитала возможным распространяться, — сказал Иргис. — За что и получила от Предстоятеля Ордена смертный приговор за самоуправство и жестокость, который отложили в исполнении: способности Поводыря были слишком полезны, чтобы их потерять. Потом в историю вмешался Лжец и, со своей стороны, позаботился о том, чтобы все ненужное забылось. Книжку, что лежит в общем зале, как и добрых две трети всех книг на Шине, отпечатали в Сабде. Там влияние Арджанского было велико — так что ничего лишнего в словарную статью не вошло.

— Но тебе он рассказал правду? — спросил Заон.

Выпитое давало о себе знать, потому Иргис рассмеялся во весь голос.

— Чтобы Лжец — и рассказал кому-то правду? Нет, конечно. Все, что я знаю насчет сантенской истории, мне рассказала Поводырь. А кое-что не рассказала: пришлось догадываться самому… но нынче не время для догадок.

— Если позволите, последний вопрос, Иргис-гьон. — Заон, уже захмелевший, допил стакан. И даже — почти — сумел не поморщиться. — Каково быть рядом с существ…. с человеком вроде Поводыря? То, что вы рассказали… Она же не просто убийца. Жуть до костей пробирает.

— Люди способны меняться, Заон, а жрецы — тоже люди… Что касается меня — мы с ней были друзьями. — Иргис убрал опустевшую бутыль под стол. — Я уважал Джару Баред и считал ее хорошим человеком. А кое-кто другой — даже любил… Но это уж точно не нашего с тобой ума дела; тем более — теперь. Поводырь и Лжец мертвы. Зато живы Винсар Сэрв, лорд Галшанский, и Найл Неман, лорд Икменский: их роль в Сантенских событиях так и осталась неизвестна, но отчего-то мне кажется — скоро тайное станет явным. Иди спать: довольно на сегодня разговоров!

* * *

Сержант, попрощавшись, ушел нетвердой походкой.

«Хорошо выспавшийся, непохмельный командор после дня открытия — тоже плохая примета, — Иргис, притушив свет, достал вторую бутылку. — Но, прости, Заон: то, что я могу начать болтать еще после пары стаканов, не для твоих ушей».

Нужно было хорошенько подумать.

О прошлом. О настоящем. О будущем…

О том, где теперь дети магистра Орто, если они еще живы.

Об Анне.

О том, почему он, тридцативосьмилетний, опытный, не страшащийся ни теней, ни Солнцеликого мастер хьорхи боится моря и отчаянно ненавидит его.

О том, что когда-то в Валкане у него было трое друзей, но однажды Иргис не уговорил Никара Жога дождаться его и поехать на задание вместе — и после этого их осталось двое. А год назад он не смог убедить Вэла Ранла отказаться от назначения в Райнберг — и последствия могли оказаться теми же самыми, а он не мог ровным счетом ничего с этим поделать. Как и с тем, что Собачник решил идти своим путем…

Особенно крепко стоило поразмыслить о сйорте от капитана Дера Кринби и о том, где порох взорвется в следующий раз. Не ради убийства лорда-канцлера Дошо кто-то похитил взрывчатку рудокопов…Похитил — или купил. Или — принял в дар?

Какая сила на Шине была замешана в этом: Верховный лорд и Орден? Нодаб и Церковь Возрождения — втайне от него? Икменский хромой и секта рыбников?

Последняя версия была самой притягательной, но гораздо менее вероятной, чем вторая. Анна не скрывала, что имеет секреты даже от брата… Что уж говорить о нем.

Как следовало сейчас распорядиться информацией от капитана Кринби: сохранить в тайне? Или предупредить… Кого? Возможно, подставив тем самым Анну и ее планы под удар…

Стефан Арджанский насмешливо улыбался со старого снимка.

«Чтоб тебя тени замучили, Лжец! — Иргис наполнил стакан. — Прожил полтора века — а зачем? Чтобы умереть так невовремя!»

Посидев немного, Иргис вытащил из тайника банку с табаком и бумагу. Обычно он не курил и плохо переносил табачный запах, но — иногда хотелось. Лжец, будь он неладен, дымил своей трубкой постоянно, оттого нюхать вонючий дым у всех его спутников вошло в привычку.

До операции в Галше еще оставалось не так уж мало времени, но первое решение Хьор-командору Саену предстояло принять уже сейчас…

Глава 18

Живые и мертвые

Ветер усиливался, волны разбивались о мостки, стражники и служители переругивались друг с другом, и скучное дело «ловли» баграми покойника никак не шло…

Вэл отвернулся. Хотелось отвлечься на что-нибудь более… простое и более радостное, вроде мыслей о горячем ужине, который ждал его дома. Но мысли — как обычно — уводили совсем не туда.

«Людям лишь кажется, что вот — живое, а вот — мертвое, и все просто. Но представь, что каждый в отдельности человек — это обломанная ветка, — звучал в голове мягкий голос Поводыря.

Сабда, городок книжников, шумно провожала осень, а они с Джарой сидели во дворе Стефанова дома и жгли валежник после затеянной Иргисом расчистки сада.

— Не в том смысле, что тупой, как деревяшка. Просто ветка. Что такое эта ветка? — спрашивала Поводырь. — Она ни живая, ни мертвая, ни вещь, ни мусор. Всякая ветка, пока не ссохнется или не начнет гнить, хранит остатки жизненной силы. Ткнешь ветку в сырую землю — может, даст корни, и вырастет дерево. Почистишь и подсушишь ветку — получится, допустим, посох; а бросишь в костер — дрова. Но также можно сжечь и молодое дерево. Или посох. А костровая палка может дать корни, но путник, чтобы пробраться через топь, однажды сломает дерево, которым она станет… Ветка, пустившая корни — живое дерево, посох — мертвый инструмент, палка — расходный материал, а иногда просто хлам под ногами. — Поводырь носком сапога забросила головешку в костер. — Где грань, что отличает одно от другого? Можешь объяснить мне, Бродяга?

— Грань — там, где ветку отломили от дерева, — сказал Вэл. — Все прочее — бессмыслица.

— Бессмыслица? Может быть. Но для меня ветка уже сломана, Вэл, и так было еще до Катастрофы. — Поводырь долго смотрела в огонь. — Это — то, что мы выносим из руин… Иногда странно получается: слышишь всплески мысленной речи, а потом видишь источник и понимаешь: человек уже с четверть часа как умер. Я могу проводить границы только разумом, в зависимости от своей нужды. Понимаешь?»

Новая волна накатила на подмостки, обдав всех брызгами.

«Допустим, понимаю, и все же твои суждения были слишком абстрактны, Джара, — подумал Вэл. — Мертвое отличается от живого, в первую очередь, паршивым видом. А если залежится — еще и запахом… Интересно, если дать этим хитрецам волю, они выловят тело уже после того, как оно начнет вонять?» — Вэл взглянул на суетящихся подчиненных, постоянных и временных. — «Но с веткой ты попала в точку; хотя, какая ветка — тут целое бревно!»

Старший сын лорда Бека Ауна, Химмел Аун всплыл около третьей опреснительной станции. Служители и стражники уже четверть часа возились с баграми и сетью: труп покачивался на волнах и никак не желал попадаться. Вэл впервые порадовался раненным рукам: будь он здоров, пришлось бы помогать.

Последний раз принца Химмела видели живым в фамильном особняке Аунов накануне днем: тот собирался отобедать с отцом во дворце. Особняк располагался от дворцовых ворот всего-то в двухстах шагах, потому никто не удивился, что молодой человек вышел без охраны — и во дворце тоже никто не удивился, когда он до туда не дошел: лорд решил, что сын остался на обед дома. Пропажу заметили вечером, но, так как принцу не чужды были лихие загулы, серьезно забеспокоились только к утру, и только после полудня обнаружили тело. Горожане не смотрели на воду: в перерывах между рабочей суматохой и беспорядками в Райнберге провожали осень: на улицах давали представления, пили, дрались, многие надевали карнавальные маски и одежды… Проще было найти иголку в стоге сена, чем свидетелей, которые смогли бы указать, где покойный находился между выходом из дома и всплытием у станции. Особенно если поначалу он сам скрывался от любопытных глаз.

— А, чтоб вас, придурки безрукие! Сейчас нырять будете!!! — Капитан стражи разразился бранью: кто-то неловко двинул багром, и тело вновь оказалось вне досягаемости. — Господин смотритель, может, все-таки разрешишь нам или своим людей применить хьорхи?

В голосе стражника звучала плохо скрытая досада: ему совсем не нравилось — пусть и временно — подчиняться Ордену. Не больше, чем возня с трупом.

«Но придется тебе потерпеть, — подумал Вэл. — Ничего не поделаешь: хьорхи может смазать важные следы от другого хьорхи… или от чего-нибудь еще».

— Я вызвал лодку береговой охраны — они помогут, если сами не справитесь, — сказал он вслух. — Но глядите-ка, подплывает!

— Так, ты и ты, сместитесь левее. Да багор не весло, что ты творишь, идиот! — Капитан вернулся к «рыбалке»; но покойник словно уворачивался.

— Я могу представить только одно объяснение этой заминке, Хин, — сказал Вэл сопровождавшему его лекарю. — Принц при жизни любил поплавать.

Хин Саоб, зябко кутавшийся в плащ, ответил недоуменным взглядом. Ему происходящее забавным совсем не казалось.

В тумане показались огни патрульной лодки.

* * *

На следующий день в морге больницы при канцелярии исполнения наказаний было, как всегда, холодно. Но пахло еще мерзче, чем всегда. Тело старшего отпрыска рода Аунов лежалл на хирургическом столе под покрывалом.

Как успел узнать Вэл, охрана опреснительной станции ничего интересного кроме, непосредственно, трупа не видела, что было совершенно неудивительно — мало ли откуда его волны притащили… Появление высокородного трупа тоже было делом обыденным… Ну, подумаешь — прикончил средний отпрыск старшего, не став дожидаться, пока тот сам подошлет к «любимому брату» убийц. Эка невидаль…

Что действительно было необычным, так это скорость: и десяти дней не прошло, как болезный старик Бек Аун занял трон лорд-канцлера — а в семье уже появился первый покойник.

А еще необычной была вонь. Хин Саоб, злой и уставший, лаконично подтверждал догадки:

— Вода тут ни при чем, господин смотритель. Следов хьорхи нет. Перелом запястья, скорее всего, посмертный. Хотя судить наверняка сложно: тело разлагается намного быстрее обычного. Поэтому так быстро и всплыло. Мои выводы на данный момент таковы. Первое: не исключено и даже вполне вероятно, что смерть наступила от отравления неизвестным мне ядом. — Хин Саоб испытующе взглянул на Вэла.

Вэл развел руками — мол, ты здесь профессионал, тебе виднее…

— Второе: стоит как можно быстрее его сжечь, пока тело совсем не разложилось. А то неудобно получится.

«Во как заговорил, Хин! — Вэл сдержал усмешку. — А всего-то — десяток часов наедине с „невинноубиенным“».

Под глазами у молодого лекаря после бессонной ночи выступили сизые круги.

— Раз так, то возьми образцы тканей, на всякий случай, и передац похоронной команде, чтобы приступали к подготовке, — сказал Вэл. — После этого можешь идти отсыпаться.

— Господин смотритель. Не держите меня за дурака! — Хин сдернул с трупа покрывало. Выглядел и вонял покойный еще вчера так себе, а за ночь кожа приобрела коричневатый оттенок и покрылась кожу гнилостными пятнами, из которых сочилась кровянистая жидкость.

«Ну почему же сразу за дурака? — Вэл отошел от мертвеца подальше. — Дураки меня не интересуют. Исключительно умные. Но слишком многие из них играют против меня».

— Не знаю, как вам, смотритель Ранл, а мне совершенно не хочется превратиться в подобное, — зло сказал Хин. — Но я его вскрывал, так что все равно по уши в дерьме, не так ли,?

— Весь Райнберг и полмира в дерьме, и? — Вэл пожал плечами. — Ты выполнял свои служебные обязанности. Вот и все.

— Убийствами должны заниматься приставы, а не Орден. Что мы здесь делаем?

— Твои обязанности определяю я, как твой начальник, — отрезал Вэл. — Верховный пристав Райнберга предложил Ордену участвовать во вскрытии. Я согласился.

— Тогда, как начальник и знаток чужих служебных обязанностей, скажите мне: в обязанности ваших подчиненных входит саботаж? — Лекарь укрыл тело покрывалом. — Или они из солидарности с вами переломали себе пальцы, поэтому час не могли выловить из моря один труп? Вы заранее предполагали, господин Ранл, что дело не чисто. А кое-кто из тех, кто доставал тело, знал наверняка, поэтому мешал остальным — чтоб вынудить вас дать на хьорхи разрешение. Но не на того напали: вы предпочли выставить себя идиотом перед береговиками.

— Допустим, ты прав в своих догадках; даже в тех, которые не озвучил, — сказал Вэл. — У нас, хвала Солнцеликому, нечасто используют яды, так что неизвестная отрава, как и взрывчатка, вполне могла попасть в Райнберг из трюмов двухголовых. Это опасное знание; но столь же опасно и неведение. Я вовсе не хотел тебя подставлять и постараюсь обеспечить твою безопасность — как и безопасностью всех своих подчиненных. И горожан.

— Я ни о чем таком не просил, — процедил сквозь зубы лекарь. — А если подам в Центр прошение на перевод из Райнберга, подпишете?

— Прямо сейчас — нет, — честно сказал Вэл. — Мне нужны здесь порядочные люди. Они везде нужны. Но Солнцеликий повелел мне быть эгоистом.

На это лекарь криво ухмыльнулся, но ничего не сказал.

— Возможно ли загримировать тело так, чтобы не прятать в закрытый ящик? — спросил Вэл.

— Можно попробовать, если погребальная церемония пройдет сегодня.

— Попробуй. А я попробую убедить лорда Бека необходимости срочного погребения… И расскажу заинтересованным лицам о результатах твоих изысканий. — Вэл поморщился. «Заинтересованным лицам» он не доверял; но обстоятельства не оставляли выбора.

* * *

Канцелярия Порядка была хороша тем, что здесь в каждом коридоре болтались стражники, услужливо открывавшие двери. Правая рука Вэла все еще беспомощно болталась на повязке в наложенном Хином «лучше так, а то знаю я вас, господин смотритель» гипсе; левая — уже кое-как работала, поддерживаемая бинтами, но лишний раз напрягать ее не стоило. Все попытки лорда Бэка или командора Гента приставить сопровождающих Вэл пресекал на корню: только слежки под видом заботы еще не хватало! А для всех заслуживавших полного доверия подчиненных существовали задания поважнее, чем опека над калечным, но далеко не беспомощным смотрителем Ранлом.

В пропахшем сладким табаком просторном кабинете Вэла ждали двое: глава дакенской инспекции граф Дихан Чед и верховный пристав Райнберга господин Вормен Шерпт Хаган-Аун.

Вормен Шерпт был истинным представителем старой аристократии Шина, и в хорошем, и в дурном смысле. Пятидесяти семи летний знатный холостяк, безупречно воспитанный, хорошо образованный, гордый, честный. С положенным по своему происхождению и должности предубеждением относящийся к торговцам и простолюдинам, по-своему умный, но даже в мыслях не допускавший таких простых и естественных вещей, как, например, предательство подчиненных. В далеком прошлом он мог занять пост ксэн-лорда вместо болезненного и нерешительного отпрыска старшей ветви рода, Бека Ауна, однако отказался, не пожелав оставлять службу в канцелярии Порядка — и даже сейчас, со свойственным ему упрямством, утверждал, что поступил единственно правильным образом. Со стороны невозможно было понять, что связывало аскетичного пристава и лорда-канцлера Дошо, распутного пьяницу — однако, до самой смерти последнего, они были близкими друзьями. Шерпт жаждал справедливости и мести.

Инспектора Дихана Чеда Вэл знал плохо; можно сказать, совсем не знал. О нем говорили, как о человеке прагматичном, не чуждом любых удовольствий и не гнушающемся нарушать закон, но знающем меру. Служба Верховному лорду давала графу Чеду статус и приносила прибыль — потому он и служил Верхновному, вполне добросовестно исполняя свои обязанности. Именно он предложил верховному приставу пойти на тесное сотрудничество с Орденом после нападения на дворец. Формально граф Чед вообще не имел никакого права вмешиваться в дела канцелярии, однако вес его слова, как главы дакенской инспекции, был велик; кроме того, небольшой отряд его дакенской охраны был неплохим подспорьем силам пристава. А лорд-канцлер Бек Аун сейчас не был способен принимать самостоятельные решения, да и вообще мало на что был способен…Так что расследование они вели втроем.

Это сулило Ордену в лице Вэла многие риски — от взваленной ответственности за неудачи до возможных обвинений в чем угодно — однако информация была на вес золота, так что Вэл сотрудничать согласился. И теперь послушно явился с докладом в пркуренный приставский кабинет.

— Рад видеть вас в добром здравии, Вэл-гьон, — приветливо улыбнулся инспектор Чед. Он развалился в кресле, закинув ногу на ногу, и прихлебывал что-то прозрачное из стакана: судя по пробивавшуюся сквозь табачную вонь запашку, это была не вода.

— Доброе утро, смотритель Ранл. — Пристав встал с едва заметным полупоклоном, отложил курительную трубку, быстро — но не чересчур — вышел из-за стола, чтобы выдвинуть слишком близко приставленный к столу стул, и так же быстро вернулся на место. — Какие новости?

— Неизвестный яд, — просто сказал Вэл. — Тело разлагается буквально по часам.

— Мои люди, осматривавшие тело перед господином Хином Саобом, пришли к тому же заключению, — мрачно кивнул Шерпт. — У вас есть предположения о происхождении этого яда?

— Нельзя исключить того, что яд попал к убийцам в руки из трюмов рудокопов… Но нельзя и доказать. Мои информаторы не говорят ни да, ни нет, — нехотя добавил Вэл. — Зная их манеру переговоров, я склоняюсь к «да».

— Господин Шерпт, по вашей информации — замечен ли кто-либо из рода Аун в связях с рудокопами? — спросил инспектор.

— Не располагаю такими сведениями, — чуть сдвинул брови пристав. Что стоило понимать как: «Следить за родичами т за членами благородных фамилий — недопустимо! Да как вы могли подобное предположить!»

На холеном лице пристава яркие чувства читались легко, а что ж до остального…

Вэла последние дни частенько занимал вопрос: о чём Шерпт думает, собственноручно двигая в угоду безродному смотрителю мебель? Следует этикету, сцепив зубы, или же благородство и ощущением собственного превосходства настолько смешаны в его крови, что забота о низшем, если тот в ней нуждается, для него проста и естественна? Или же Шерпту не чуждо обыкновенное сочувствие к раненому?

Симпатии высокородный пристав ни к бывшему бродяге-смотрителю, ни к Ордену икогда не питал, но скорее бы лопнул, чем открыто выразил пренебрежение или неприязнь. Следовало отдать Шерпту должное — в сложившейся ситуации держал лицо почти безупречно. Если бы еще и действовал так же… Службы патрульной и постовой стражи под его началом работали неплохо: всяких мелких мерзостей в Райнберг творилось куда меньше, чем могло бы, и днем на улицах было почти безопасно. Но это все, чем канцелярия Порядка могла похвастаться.

— Если это не Ауны чистят свои ряды, то кто? — спросил инспектор. Вопрос повис в воздухе.

Доказывать вину новоявленного претендента на регентство — точнее, на мантию лорда-канцлера, так как восьмилетняя девчонка вряд ли могла считаться соперницей и надолго пережить брата — с самого начала никто не собирался. Лорд Аун расследования бы не допустил, а пытаться надавить на него через Дакен в данном случае было бесполезно. Среди знати убийства родственников в борьбе за власть были обычным делом; и кто из наследников получит титул — беспокоило Верховного лорда столь же сильно, как последнего нищего в Райнберге: нищий все равно останется нищим, а Верховный лорд Дакена — Верховным лордом…

Вэлу тоже было, в сущности, все равно. Но слишком быстро убили парня и слишком необычным средством. Убийство имело к борьбе за власть самое что ни на есть прямое отношение, но— к борьбе кого и с кем?

К сожалению, о темных делишках и связях сыновей лорда Бека Ауна Шерпт был также осведомлен крайне мало.

«Легальной контрабандой» спиртного, то есть, оптовыми закупками по родовой скидке у Первого торгового союза и перепродажей выпивки на Ардж через Второй союз братья Ауны занимались сообща. К возрожденцам старший, на первый взгляд, был столь же лоялен, сколь и средний… Весьма лоялен. Наверняка какие-то зацепки существовали, вот только Шерпт о них не знал. Скорее всего, немалая часть информаторов канцелярии Порядка была кем-то — да хоть теми же братьями — заблаговременно перекуплена, но в седой голове пристава такой расклад до недавнего времени не помещался, да и сейчас — со скрипом… И как навести в рядах своих подчиненных порядок, Шерпт не представлял. Что-то он делать, конечно, пытался, но пока безрезультатно. Расследование нападения на дворец топталось на месте. Расследованию убийства, судя по всему, была уготована та же участь.

— Выпьете со мной, Вэл-гьон? — спросил покончивший с содержимым стакана граф Чед? и сразу же наткнулся на недовольный и растерянный взгляд Шерпта. Приставу не нравились хозяйские замашки инспектора, но более всего смущала возможная неловкость: как калечный смотритель может справляться с посудой, не поить же его с ложечки?

— Не откажусь, — кивнул Вэл, просто чтоб утереть приставу нос.

Вся эта снисходительная учтивость на фоне практической беспомощности самого Шерпта — там, где это действительно имело значение! — и пустая трата времени на подобнфх «совещаниях» выводила из себя.

Шерпт дважды тряхнул одним из трех стоявших на столе колокольчиков, и через минуту вошел молоденький стражник с подносом. Вряд ли стражнику нравилась роль лакея и то, что «уважаемые господа» надираются с утра пораньше, но — его никто не спрашивал. Уходил он со всей допустимой уставом медлительностью, надеясь хотя бы краем увидеть, как смотритель будет справляться со стаканом. Вэл не поленился доставить ему удовольствие, выпустив из локтевого сустава нить хьорхи и прижав ей стакан к перебинтованной ладони до того, как за стражником закрылась дверь.

Шерпт всеми силами старался не показывать интереса, тогда как инспектор безо всякого стеснения наблюдал за фокусом. Алкоголь дакенца почти не брал: пил Дихан Чед почти беспрерывно, однако Вэл ни разу не видел его по-настоящему пьяным. Типичным высокопоставленно-знатным хамом он не был, при этом изысканные манеры в число его недостатков тоже не входили. Странным он был типом; не сказать — очень странным.

— Раз нет сведений, то нет сведений… Ничего не попишешь. Только знаете, что я вам скажу, господа? — Инспектор Чед обвел широким жестом кабинет, позируя перед несуществующей аудиторией. — Если у кого-то есть скрытность рудокопов, взрывчатка рудокопов и отрава рудокопов, но на плечах всего одна голова, скорее всего, этот кто-то — арджанец.

«Наконец-то!» — Вэл еще со вчерашнего вечера думал, как бы поаккуратней, чтобы пристав не отмел идею сразу, намекнуть на такую возможность. Дождался-таки: высказался инспектор, к словам которого пристав волей-неволей прислушивался: все же, столичная шишка!.

И Шерпт, действительно, вроде бы принял предположение во внимание, однако толку с этого было мало — за всю встречу больше ничего важного сказано не было…

Переливать из пустого в порожнее — таков был, по меткому замечанию раздосадованного инспектора, главный принцип работы канцелярии Порядка Райнберга.

После «совещания» Шерпт, как родственник, отправился объяснять лорду-канцлеру Беку Ауну необходимость срочного погребения, но, как вскоре выяснилось, и тут претерпел неудачу — безутешный отец считал своим первостепенным долгом устроить «подобающую» поминальную трапезу, к которой нужно было подготовить зал, и так далее, и тому подобное.

Инспектор поехал в порт, ревизировать готовые к отплытию галеры, а Вэл отправился в резиденцию, принимать документы по доставке грузов, за охрану которых отвечал орден — для следующих галер…

До отхода последнего корабля оставалось одиннадцать дней, и, какие бы дела не творились в переговорных или на темных улицах города — жизнь пока еще шла своим чередом, требуя рутинной работы и втекая в приемную беспрерывным потоком мелких проблем. У кого-то из-за задержки в дороге кончился срок путевой грамоты и пришлось на границе отдать часть товара взяткой, у кого-то протухло плохо завяленное мясо или мыши поели зерно, кого-то подвели поставщики, сговорившись с другим торговым союзом — и будь добр, господин смотритель, разобраться, кто проворовался или сэкономил на бракованном товаре сам, а кому нужна помощь! И сумей наказать виновных, а помощь оказать, или еще как-то вывернуться — ибо все должно быть готово к сроку.

Устало ворчал магистр-секретарь, ныли переломанные пальцы и затекшее правое запястье: закорючки, накарябанные левой рукой, не желали походить на нормальные буквы.

Вэл поморщился. Что значили убитые и раненные, униженные и разоренные в настоящем и в будущем горожане по сравнению с партией скисшего вина для рудокопов?

Шутки — шутками, но в правильном ответе на этот вопрос немалая часть службы смотрителя в Райнберге и заключалась. А правильный ответ звучал так: «Смотря для кого». И ответ этот необходимо было учитывать.

* * *

— Господин Ранл, почему вы согласились на должность здесь? — спросил Хин Саоб во время вечернего, точнее — полуночного осмотра. — Вы же не могли не знать, что смотрители в Райнберге мрут один за другим; твоя госпожа — знатного рода: вы могли отказаться и построить хорошую карьеру даже в Дакене.

— Если мир катиться к теням, не время подсчитывать упущенную прибыль, — усмехнулся Вэл. — Которую уже ночь ты не спал, Хин?

— Спать не входит в мои служебные обязанности, — зло ответил лекарь.

— Как и в мои — отчитываться перед починенными.

— Простите. — Лекарь, вздохнув, сменил тон. — Я просто пытаюсь понять…

— Кто-то должен быть здесь смотрителем, и должен что-то сделать, пока все не рухнуло вместе с Орденом, а, видит Солнцеликий — такое вполне может случиться… — Вэл внимательно посмотрел на подчиненного. Он тоже хотел понять, и пока не понимал, почему Хин Саоб служит Ордену в Железной бухте, где нужнее солдаты, чем врачи, и откуда способному лекарю несложно получить перевод в Центр. — В Книге Шагов много тайн, Хин; но сейчас я даже не о них. Перессорившиеся лорды в борьбе за власть способны уничтожить что угодно и кого угодно. Корабль под названием «остров Шин» идет ко дну, и, если не суметь заделать течи, там он и окажется вместе со всеми нами.

— Вы знаете, как выглядит дно, Вэл-гьон?

— Отчасти.

— Я — знаю. — Голос лекаря был странно бесстрастен. — Если есть хоть капля истины в ваших словах, лучшее, что можно сделать — бежать, пока не поздно — Он обрезал бинт. — На сегодня все. Заживает, как на собаке. Не будете делать глупостей — скоро подвижность восстановится.

Лекарь ушел.

Вэд, стиснув зубы, добрел от кресла до кровати.

Стоило бы прямо расспросить вздорного мальчишку, что именно он знает и откуда — но совесть не позволяла задерживать его еще дольше. И не только совесть: усталость накатывала мутными волнами, через которые пробивались первые ростки мигрени — головные боли после взрыва на приеме стали донимать Вэла гораздо чаще, чем прежде. Разом влив в себя полкружки омерзительно-кислого обезболивающего снадобья, он провалился в забытье раньше, чем Рина затушила свечу.

Глава 19

Получите и распишитесь

Следующий день для смотрителя Вэла Ранла начался со служения в святилище, продолжился рутиной и ознаменовался тремя встречами, одна другой неприятней.

Первая состоялась в порту. Вэл под благовидным предлогом заглянул еще раз побеседовать с глазу на глаз с рудокопом, но ничего от него — от них? — не добился.

— Отрава, от которой труп гниет, будто перезрелый овощ — ваша?

— В мире всякой отравы, как звезд на небе… — закатил глаза к потолку каюты «любопытный» Хиу.

— Благородные лорды-безбожники с острова Ардж хотят устроить на Шине переворот, а дети Змеи им помогают?

— Ты даешь слишком мало ответов для того, чтобы задавать так много вопросов, смотритель Вэл, — с неподдельной грустью сказал Хоу. — Мы и так достаточно рассказали тебе про Арж.

— Ничего такого, о чем бы я не догадывался сам.

Так как для знати пошлины на поставляемые рудокопам грузы были невысоки, Первый торговый союз завышал объем поставок. Перегруженные галеры двухголовых после выхода из бухты сбрасывали часть товара на шлюпки, зафрахтованные Союзом Желтых Платков: ради барышей непримиримые враги легко смогли договориться…

Шлюпки вдоль побережья отправлялись в сторону Икменской Нганты, к стоящим на рейде арджанским судам. Торговля шла бойко; прибыль делили на всех. Сколько пороха в бочонках из-под зерна попало на шлюпки и к кому отправилось? Рудокоп был не готов ответить. Зато хотел знать, какого самочувствие Предстоятеля Ордена, последние годы почти не появляющегося на публике, какова численность собственных войск Дакена, какие отношения связывают округа Нодаб и Икмен, зачем Нодаб финансирует Церковь Возрождения и в чем причина нынешних волнений в Галше, вспыхнувших, против обыкновения, не голодной весной, а в благополучную осень.

— Нашего Предстоятеля после поездки на Ардж поразила лепра, однако пока он не собирается умирать. Но что касается остального — если вы хотите знать правду, а не слухи, то свои вопросы вам следовало бы задать леди Анне Нодаб, — сказал Вэл. — Или хотя бы графу Дихану Чеду. Господин инспектор показался мне довольно осведомленным человеком.

— Так приведи его сюда! — без тени насмешки воскликнул Хоу.

— Боюсь, господин инспектор не подчиняется мне. — Вэл натянуто улыбнулся. — И не обсуждает государственные вопросы с кем попало. Откуда нам знать, что вы не заодно с террористами? Записка от давно покойного Арджанского волшебника — явно недостаточная причина для доверия.

— Так убеди его! — Хиу сверкал глазами также, как и Хоу. — Смотритель ты или кто?

Вэл промолчал. «Разве это не очевидно?»

— Приходи, один или с инспектором, да хоть с лордом Ауном, когда будешь готов говорить, — сказал Хоу сердито. — Змее угодно сохранить мир и хорошую торговлю. Но откуда нам знать, что вы хоть сколько-нибудь компетентны? Что это не ты готов обрушить миропорядок ради дохлой химеры?

— Записка от давно покойного Арджанского волшебника — явно недостаточная причина для доверия, — передразнил Хоу.

— Если передумаете — вы тоже знаете, как меня найти.

Вэл ушел, не прощаясь. Передавать инспектору Чеду гостеприимное приглашение двухголовых он пока не собирался.

«Обрушить миропорядок ради дохлой химеры» — звучало интригующе; возможно, слишком интригующе для того, что бы все сводилось к простой борьбе родов за власть.

«Ты знаешь, почему крутятся шары на ваших алтарях? — спрашивал рудокоп в их первую встречу. — Разбитый Орден не сможет защитить шары. Разбитый шар не сможет вращаться»…

Шары остановились перед Ирдакийской катастрофой, но отдельные шары останавливались и раньше. И не мог же кто-то засунуть сверток со взрывчаткой под каждый из ста тысяч шаров на Шине? Чего ради? Это было бы безумием…

«Нельзя исключать, что ты действительно имеешь дело с безумцами, — одернул себя Вэл. — Ничего нельзя исключать…»

* * *

Вторая встреча произошла во дворце. Покойного Химмела Ауна, упакованного в ящик, быстро сожгли на площади, после чего городские бездельники отправились надираться по кабакам, а знать и уважаемые райнбержцы — на торжественные поминки. Наспех убранный, все еще пахнущий горелым деревом церемониальный зал превратился в цирковые задворки. Туго соображающий лорд-канцлер Бек Аун, выглядящий искренне огорченным, его средний сын и брат Химмела с торжественно-скорбной миной на лице, немногочисленные дружки убитого, прикидывающие, кому бы за него проломить голову, и впопыхах созванные «почетные гости», ведущие себя, как на праздничном приеме. Химмел Аун даже по сомнительным стандартам Райнберга слыл редкостным мерзавцем, так что оплакивать его высшее общество не собиралось.

Вэл такую оценку целиком и полностью разделял, и все же, пиршество под видом поминок внушало отвращение. Но уехать он пока не мог: нужно было дождаться пристава Шерпта, который где-то задерживался — так что просто вышел из зала, вдохнуть свежего воздуха и размять ноги.

Где-то в южном крыле дворца располагался зимний сад, но найти его сразу не получилось: коридоров и тупиков в многократно достраивавшемся и перестраивавшемся здании было несчетное количество. А охрана и слуги здесь оставляли желать лучшего: те, кто не ушел со службы после смерти предыдущего лорда, почти открыто игнорировали приказы нового «лорда-доходяги» и пьянствовали на кухне или в своих каморках…

Но стоило Вэлу остановиться на пороге следующей проходной комнаты, пытаясь припомнить план дворца, как он услышал за портьерой у окна тихое дыхание.

Вэл немедленно отступил на полшага назад, за угол стены.

«Проклятье! — Вэл высвободил из повязки правую руку, выпустил из сустава хьорхи и обмотал ощерившейся шипами нитью загипсованную ладонь. — Хорошо бы просто уйти: но нельзя — получу арбалетный болт в спину».

Левую, почти здоровую руку, он приберег на потом — мало ли, что потребуется делать… За портьерой по прежнему дышали, сбивчиво и сдавленно.

«Обычный грабитель сразу же удрал бы в окно. — Вэл не сомневался, что невидимый противник тоже его заметил. — Но если напасть первым, надежно — я его, скорее всего, убью, и толку мне еще от одного мертвеца? Толку Райнбергу и Рине от двух мертвецов, если и он окажется хорош, и меня достанет».

— Выходи! — выкрикнул Вэл. — Я тебя слышу! Попробуем договориться… Даю слово: если сдашься — я тебя не трону.

Ответа не последовало; даже дыхание стихло.

Вэл, готовый в любой миг отпрянуть назад, осторожно высунулся из-за угла. Портьера, свисавшая до самого пола, достаточно близко подходила к окну, но человек за ней не просматривался: очевидно, убийца был совсем щуплого сложения и остерегался рукопашной схватки.

— Выходи, — повторил Вэл. — Или я сожгу тебя вместе с этой проклятой тряпкой.

«И ведь действительно сожгу — своя жизнь, знаешь ли, дороже, — подумал Вэл. — На счет три. Раз, два…».

Он ожидал чего угодно, но не того, что последовало дальше.

— Вы пришли меня убить? — тихо спросили из-за портьеры.

Голос был детский.

Вэл выпустил из ветви хьорхи боковой побег и отдернул портьеру. Младшая дочь лорда Бека спокойно смотрела на него круглыми карими глазами:

— Делайте свое дело, господин смотритель.

— Нет, с чего ты взяла, я… — Вэл осекся. С обмотанной боевым хьорхи рукой любые его слова звучали… как-то не слишком убедительно. — Нет, конечно!

«Солнцеликий, да я ведь действительно чуть ее не убил!»

— Только, пожалуйста, быстрее, господин смотритель. Если я описаюсь от страха, это будет недостойно. — Восьмилетняя Дармина Аун смотрела грустно и серьезно. — Пожалуйста… Господин смотритель?

Вэл сполз по стене на пол. Хьорхи вспыхнуло и исчезло, опалив бинты.

— Господин смотритель?! — Теперь в голосе девочки слышался весь сдерживаемый до того страх. К тому, что ее придут убивать, она была готова, но пытающийся свалиться в обморок «убийца» — это в ее картину мира не вписывалось.

— Дара, я случайно проходил мимо, — Вэл кое-как сфокусировал взгляд на ее лице. — Честное слово. Почему ты решила, что кто-то собирается тебя убить?

— Нил обязательно меня убьет. Он уже убил Химмела, значит. теперь я. Так все говорят.

«Нил», Нилкан Аун — так звали среднего отпрыска лорда Бека. И, если Вэл хоть что-то понимал в политике и в людях — даже если Нилкан умрет следующим, все равно, Дармина Аун в предсказании своей судьбы была совершенно права. Восьмилетние принцессы на Шине выживали, только если у них был такой брат, как Милт Нодаб. Поделать с этим Вэл ничего не мог.

«Правило третье. Если мир катится к теням, то нужно больше думать о работе… — Вэл отсчитал про себя до десяти. — Правило третье, смотритель. Правило третье».

— Почему ты считаешь, что твоего брата убил Нилкан? — спросил Вэл.

— Все так говорят. Я… Мне… Мне страшно, господин смотритель… Господин… Прости… Забыла, как тебя звать… — девочка расплакалась.

«Правило третье. Правило третье. Правило третье».

— Вэл-гьон. Можно просто «Вэл». Ну же, не реви, — Вэл кое-как нащупал левой рукой платок и протянул ей. — Кроме того, что говорят, ты что-нибудь сама видела или слышала?

Конечно же, закон запрещал допрашивать дочь лорд-канцлера без дозволения лорд-канцлера. Но убивать без суда закон тоже запрещал, и кому это мешало?

— Нет… Я не помню…. Спасибо, Вэл-гьон, — девочка утерла раскрасневшиеся глаза. Успокоилась она на удивление быстро.

— Пожалуйста! Сейчас мы пойдем и разыщем пристава Шерпта. Он порядочный человек. Ты знаешь его?

— Да.

— Хорошо, — улыбнулся Вэл. — Тогда сейчас сообразим что-нибудь насчет твоей охраны…

* * *

Третья, определившая течение этого и всех последующих дней, встреча состоялась на входе в церемониальный зал. Вместо Шерпта там стоял его заместитель, на рыбьем лице которого читалось: «Случилось новое дерьмо, и мы не знаем, что с этим делать».

Вэл передал девочку под опеку знакомому стражнику, наказав глаз с нее не спускать, и выслушал ксэн-пристава.

«Что, смотритель, жаловался — слишком много мертвецов? Нате, получите и распишитесь! И все-таки Джара была права — совести у тебя нет, Солнцеликий», — с трудом сдерживаясь, чтобы не перейти на бег, Вэл вышел за стражником из дворца.

Семь. В больнице Райнберга за последние два часа доставили семь тел, свежих, но уже со следами гниения…

* * *

Днем позже лорд Бек Аун ерзал в тронном кресле, слишком большом для его ссохшегося старого тела. Шурх-шурх. И задавал по третьему кругу те же вопросы. Шурх-шурх, шурх-шурх.

— Вы уверены, что у нас все-таки, — шурх-шурх, — Не эпидемия? — Шурх-шурх. — Зачем кому-то нужно, — шурх-шурх, — травить горожан? Не понимаю…

«Затем, чтоб такие идиоты, как ты, поверили в „эпидемию“, старый козел!» — Вэл как никогда был близок к тому, чтобы высказать Беку в лицо все, что о нем думает.

— С твоего позволения, я объясню еще раз, лорд Бек, — невозмутимо сказал — в четвертый раз! — пристав. — Все умершие пили вино из одних бочек, а больше никто не погиб: такого не может быть при эпидемии. Наш враг хочет усилить беспорядки в городе. Для этого сеет панику. Вы должны издать указ…

В Райнберге было множество бед, и одна из них, увы, протирала задом тронное кресло. Именно сейчас, когда городу как никогда был нужен нормальный правитель.

Впервые со времени подземных толчков задерживалась отправка галер: докеры и перевозчики, заявляя, что боятся «гнилой смерти, которую завезли проклятые двухголовые», запирались в своих лачугах и срывали план погрузок; а по лачугам обсуждали, не пора ли галеры и дворец сжечь — в свете факелов гнилая смерть им почему-то была уже не страшна… Город готов был вспыхнуть, а те, кто жаждал пожара, только и ждали удобного момента, чтобы выбить роковую искру.

«Гнилую смерть» вызывала отрава, распространение которой по городу даже удалось частично отследить. Увы, последовательно и доходчиво объяснить лорду Беку Ауну, как шло расследование, они с приставом не могли. Слишком уж запутанным получился бы доклад, и слишком много там было бы того, о чем лорду слышать не следовало.

«Лорд Аун, дело в том, что один мой подчиненный, уважаемый хьор-командор Гент, знает половину городских поставщиков дешевой выпивки и многих их клиентов в лицо.

Что вы, мой лорд, это не потому, что командор оставляет все свое довольствие в игорных домах в день получки! Просто он старается быть ближе к простому люду.

В первой полусотне погибших Гент опознал дюжину знакомцев, что навело нас на некоторые подозрения. Пристав задержал нескольких уличных торговцев, и у троих из них оказалось по бочонку с отравленным вином. Несомненно, отравленным, мы знаем это наверняка.

Нет, не потому, что стражники смекнули — если слить половину вина и разбавить остатки водой, проблемы будут не у них, а у торговцев! — и проверили качество пойла на себе. Просто мы и лекари работали, не покладая рук, смочили в вине хлеб и проверили на крысах. А что среди умерших шестеро стражников, дежуривших в ту ночь — так это чистая случайность…

Пристав Шерпт тщательно допросил торговцев, после чего они вспомнили — эти бочонки им продали люди в форме городской стражи, по дешевке, под видом краденного со складов. Не подумайте дурного: торговцев так впечатлило благородство пристава, что их замучила совесть, только и всего.

Что ж до того, что в середине беседы инспектор Чед приколотил ножом одному низ них ладонь к стенке камеры и час отрезал по кусочкам палец, а второму выбил половину зубов и поджарил стопу раскаленной кочергой — так не было ничего подобного, как вы могли подумать?! Они ведь не осужденные, а задержанные, умышленное их преступление сводится к сущей мелочи, законы Райнбеерга запрещают пытки в подобных случаях! Узнай я о чем-то подобном, непременно бы остановил инспектора, а не пристава, который пытался остановить инспектора, не сомневайтесь, мой лорд!

И, ни в коем случае не спрашивайте — почему граф Чед, инспектор Верховного лорда, называет пытки „особыми методами допроса“ и сбривает людям пальцы до кости так же ловко, как управляется со сметами: я и сам хотел бы это знать.

Лучше подумайте вот над чем, мой лорд: если вы не введете чрезвычайное положение и не дадите Шерпту „особые полномочия“, чтобы мы могли узаконить задним числом „особые методы допроса“ — нам придется либо вместе с инспектором отправиться под суд, либо налить по бокалу того самого вина очень многим. Не только самим торговцам, но и другим задержанным, и страже — всем, кто видел „работу“ достопочтимого господина инспектора, графа Дихана Чеда… А потом пристав — такой уж он человек, хороший человек, без лукавства — зальет бокал в глотку самому себе. Докеры, под присмотром тех, кто все это подстроил, разнесут Райнберг по бревнышку — но навряд ли вы это увидите, мой лорд, потому что до того я сам убью вас, болезный вы идиот!»

— Ну…но… раз все так уверены, вы так уверены, — костлявая, желтая, как куриная лапа, рука лорда Бека Ауна потянулась к стопке бумаги.

Случилось невозможное — с четвертого раза пристав все-таки его убедил.

«Браво, Шерпт!» — Вэл искоса посмотрел на пристава — и вздрогнул, встретившись с ним взглядом. Непосредственно к беспорядкам в городе подчиненные пристава, скорее всего, были непричастны: под выбитые Диханом Чедом описания «неизвестных людей в известной форме» никто их настоящих стражников не подходил. Приставскую службу просто подставили. Но старику Шерпту хватало и того, что случилось на самом деле. Его подчиненные — которым он, верный идеалам десяти поколений благородных предков, верил, как себе — крали и сбывали краденное настолько часто, что рейнбегские торгаши считали это обычным делом. А он сам вынужден был нарушать закон, дозволяя пытки, обманывать своего правителя…

На первый взгляд, пристав выглядел как обычно: невозмутим, спокоен, благороден, не по годам бодр — ни дать ни взять, породистый конь на выездке. Но смотрел Шерпт, как загнанная лошадь.

— Вэл-гьон, граф Чед просил передать — у него завтра в полдень встреча в порту со старшинами Желтых Платков, — сказал пристав, когда они с копией только что изданного указа вышли из приемной лорда. — Он считает, вам нужно присутствовать. Но я против; это грубое нарушение субординации.

На заднем дворе городской больницы сейчас лежало около полутора сотен гниющих тел: с каждым днем их поступало все меньше — должно быть, завезенная в город отрава заканчивалась. И, как бы ни было жаль случайных жертв — проблема была не в них.

«Представьте себе, лорд Аун: инспектор Дихан не спрашивал у нас, чей это город — наш или его, — подумал Вэл. — И чем проще удобней подтирать зад — городом, Книгой Шагов, или Райнбергсками законами — тоже не спрашивал. Сейчас некогда спрашивать, иначе мы потеряем и город, и законы, и наши жизни. Недавно я чуть не убил вашу младшую дочь, а она считала, что за этим я и пришел. Наш мир и прежде был безумен, а теперь его затягивает в бездну… Люди вроде Шерпта могли бы спасти положение, но лишь усугубляют его свои нежеланием прислушаться к тем. кого должны защищать».

В дворцовом коридоре было пусто — и это была одна из возможностей поговорить, не лучше, но и не хуже других. Не было отговорок, чтобы ее упускать.

— Я думаю, граф Чед прав, и нам с вами следовало бы отправиться с ним, господин Шерпт, — сказал Вэл.

— Это…

«Это невозможно, это не дозволено этикетом, нечего тебе там делать… Найдешь еще с десяток „не“?» — Вэл внимательно посмотрел на пристава.

— Господин Шерпт, служители Солцеликого благодарны вам за добрую волю, за то, что вы сделали для города прежде и делаете сейчас, — сказал он вкрадчиво. — Но Райнберг огромен и многогранен. У обнищавших докеров и рыбаков, у торговцев — другие нужды, чем у служителей или у благородных… Выйдите из своего кабинета, сделайте шаг им навстречу — поговорите с ними, узнайте, что им нужно. Господин инспектор — благородного происхождения, но не чурается говорить с простолюдинами. Быть может, все вместе мы скорее найдем решение.

На мгновение Вэлу показалось, что Шерпт заколебался, но — нет.

— Инспектор Чед происходит из благородного семейства, но благородства в нем ни толики, — твердо сказал пристав. — Его методы неприемлемы… во всех смыслах. И вам тоже необходимо помнить о своем нынешнем положении; происхождение не так важно… Главному приставу и смотрителю Райнберга идти на поклон к докерам? Подобное невозможно и бессмысленно, Вэл-гьон. Вы ведь знаете, каковы обычаи и каков порядок приема жалобщиков.

Обычаи и порядок — неоднократно переиначенные — Вэл, в самом деле, знал, так что возразить было нечего. До полудня следующего дня — и до пожара — еще оставалось время. Он, так или эдак, не мог предпринять ничего немедленно. Хотя вся его натура жаждала действия — разум требовал выжидать…

Отчаянно не хватало знаний; за верные ответы на те вопросы, что задавали рудокопы, Вэл бы и сам немало заплатил.

* * *

К вечеру ожидание было отчасти вознаграждено: в птичнике резиденции его ждал измученный дальним перелетом сйорт с зеленой орденской лентой на лапке. Запершись в кабинете, Вэл применил почтовое хьорхи и — впервые за последние дни — искренне улыбнулся: записку венчал увитый листьями серп с инициалами «И. С.» на рукояти.

Дважды Вэл перечитал короткий текст.

«Следы партии поросячей начинки обнаружены в Валкане. Гвардии не известно о ее происхождении и назначении. Также и о зачинщиках бунта в Галше. Пока нет намеков на осведомленность М.Н или А.Н. Но возрожденцы — почетные гости на Фестивале. Бунт будем подавлять. Рине мой поклон. Будь осторожен».

Ничего эти несколько фраз, конечно, не решали: наоборот, указывали на то, события обретают небывалый размах; но — они давали надежду, что старый мир сохранил еще достаточно опор, чтобы не осыпаться в бездну трухой…

«Хотел бы я знать, где сейчас Рик. — В последний раз Вэл перечитал записку и сжег: слишком дорого она могла обойтись и ему, и командору Саену. — И не покончил ли наш честный Собачник с разговорами о невмешательстве: кажется, сейчас — самое время…»

Глава 20

Секрет

— Знаешь, Хо, с ними что-то не так, — сказала Ная. — С обоими. Зачем Лин постоянно цепляется к Собачн… в смысле, к господину жрецу?

Хоно удивленно посмотрел на сестру и продолжил натирать стопу разжеванным листом. Сейчас, на привале, его больше волновала лопнувшая мозоль, чем ссоры жреца и магистра. Те ушли в деревню договариваться о покупке еды. Ну и пусть их!

— Господин Собачник странно себя ведет, правда, но пока ничего плохого не сделал, — тем временем болтала Ная. — Ну, кроме как с надсмотрщиком, но тот заслужил…

— Чего ты вообще об этом начала? — со вздохом спросил Хоно, понимая, что сестра не отвяжется.

— Ни с чего. Просто так.

— Да чудак твой магистр, только и всего. Сам не знает, чего хочет. — Хоно с опаской покосился на сестру: не обиделась ли? Магистр был ей явно симпатичен, да и ему тоже: — все-таки, этот человек, уж как умел, пытался им помочь. — А жрец… Его даже Солнцеликий не поймет. Не человек, не астши. Делает, что в голову взбредет.

— Знаешь что? Ты только не смейся. — Ная перешла на шепот. — Мне кажется — он сам нас побаивается.

Будь они дома, в Валкане, Хоно бы, конечно, посмеялся вдоволь — не со зла, а так, в пику девчачьим фантазиям. Сила жреца внушала уважение даже магистру, который был посильнее их с сестрой вместе взятых! Какое еще «побаиваться»? Побаиваться прибить случайно, разве что. Но с тех пор, как все полетело кувырком, подшучивать над сестрой желание пропала=о. И, по справедливости — не так уж редко Ная оказывалась права.

— Он силен, он много знает. — сказал Хоно. — Как же он может нас бояться?

— Ну, не совсем бояться… Это… Ну… Не знаю даже, как объяснить.

— Вот. Когда узнаешь — рассказать не забудь, — не удержался и съязвил-таки Хоно.

— Вредина ты все-таки, Хо, — улыбнулась Ная. — Как твоя нога, не отвалилась еще?

— Зато ты больно добрая. Может, все-таки нагрузить тебя вместо лошади? — фыркнул Хоно.

Сестре — то ли потому, что быстро ко всему привыкала, то ли из-за того, что все девчонки выносливы — дорога давалась легко, как прогулка, хотя мерзла по ночам и тряслась в седле она наравне со всеми. Хоно, разумеется, за нее был рад, но ее подколкам по этому поводу — как бы сказать… Впрочем, пару раз досталось и явно уставшему за последние дни магистру, что несколько утешало.

Ная рассмеялась.

— Если предложите лошадиную порцию еды — я согласна об этом подумать.

Нет, она была решительно неисправима. Хотя…

— Ты правда любишь овес, девушка? — Из рощицы, отделявшей их от дороги, следом за псом вышел улыбающийся Собачник. Хоно заметил их чуть загодя, а Ная от неожиданности чуть не подпрыгнула на месте.

«Так-то, сестренка! — Хоно спрятал довольную улыбку. — И кто кого побаивается?»

— Я имела ввиду немного не то, но, в общем, да, — смущенно пробормотала Ная.

— Тогда поздравляю, — Собачник скинул с плеча небольшой мешок. — Тут ты уела даже меня: я часто бывал в Галше, так что овес мне, признаться, надоел.

— А ничего другого достать не получилось, да и овса не в избытке. — У подошедшего магистра Лина в руках мешок был еще меньше. — В этом году урожай лучше, чем в прошлом, но местные не хотят продавать ни за какие деньги, и нам едва ли в рожи не плюют. Боятся голода больше, чем нашего грозного жреца. Недоработка, а, господин Собачник?

Магистр был раздосадован и зол — по очередности, завтра возиться с плохо очищенным зерном и долгой готовкой предстояло ему. А сегодня давиться остатками рыбы и черствых лепешек.

— В Галше ходят слухи, что я добрый, — оскалился жрец. — Убил зимой гораздо меньше людей, чем, по их мнению, мог бы. Можно это назвать недоработкой?

— Мне откуда знать — меня там не было… — пробормотал магистр. — Ладно, поехали отсюда, пока я не вернулся в деревню и не пустил кого-нибудь из местных на жаркое.

— И кто из нас «грозный»? — миролюбиво усмехнулся Собачник.

Следующим утром, после двухчасовой готовки, Хоно бы точно ответил — «магистр», хотя серое жидковатое варево получилось у него неплохо, уж всяко лучше жесткой сухой рыбы. Магистр ворчал и злился, жрец то огрызался, то отшучивался, Ная наслаждалась жизнью, Хоно старался поменьше думать о ломоте в мышцах, мозолях и будущем, побольше — о том, что вокруг. Так прошло четыре дня, четыре ночи и еще полдня.

* * *

По настоянию жреца города они объезжали стороной, поэтому за все время пути от Валкана до сюда, не считая каторжников, на дороге им встретилось не больше трех десятков человек: хьор-гвардейцы, сопровождавшие экипаж почтовой службы, и две маленьких пеших группы бродяг, еще не успевших прибиться к стоянкам. В отличие от бродяг, двое вооруженных всадников в одинаковых бордовых плащах, вывернувшие из-за поворота, выглядели опасно. Сразу вспомнилось тело в сгоревшей хижине, полные непонятных намеков разговоры жреца и магистра о стычках и бандитах.

— Что это за люди? — спросила Ная у жреца. Собачник молчал и все так же ехал неспешным шагом, но по напряженной спине было заметно — ему эта встреча не нравилась.

— Государственные служащие, — негромко сказал магистр.

Когда они почти поравнялись, старший из всадников, бородатый мужчина крепкого вида, придержал взмыленную лошадь.

— Доброго дня, господа, да не потускнеет над вами свет Солнцеликого Абхе! Неужели вы не узнали меня, господин жрец?

Хак дважды коротко тявкнул. Обветренное лицо бородача покрывали крупные светлые рубцами, как бывает от перенесенной в детстве струпянки, а правая ноздрю и обе губы были рассечены напополам, отчего при улыбке обнажались до десен неровные желтые зубы.

— Да пребудет с тобой тепло его, Кеман, — выдохнул Собачник, как показалось Хоно, с большим облегчением. Расслабился и тот, кого Собачник назвал «Кеманом» — видимо, настороженность жреца от него не укрылась. Второй всадник, щуплый юноша в низко надвинутой на глаза шляпе, держался в стороне. — Сказал бы, что рад неожиданной встрече, — продолжил жрец, — но сомневаюсь, что ты просто так оказался поодаль от Дакена.

— Возможно, нам есть, о чем поговорить? — спросил Кеман с нажимом.

— Вряд ли я или мои спутники могут тебе чем-то помочь, — покачал головой Собачник. — Меня не интересует политика. Мы движемся к стоянке у Черного озера. Сантен и все остальное нам не по пути.

— В этом нет нужды — я сам возвращаюсь из Сантена, — ответил Кеман. Его рябое лицо на миг перекосило. — Последний сйорт из Дакена прилетел в мои руки с подбитым крылом. Повсюду поднимают голову фанатики. Пожар охватывает Шин: хотите вы того или нет, однажды он коснется и вас.

— Когда коснется, тогда коснется. До тех пор — это не мое дело, — возразил Собачник.

— Хьор-командор Саен вместе с войсками Милта Нодаба вскоре выдвинется в Галш подавлять мятеж.

— Галшанцам повезло, что вместо Ирга не отправили кого-нибудь другого, — ровным тоном сказал Собачник. — Я на своем месте здесь, он — там.

Кемал сокрушенно покачал головой:

— Солнцеликий вам судья. Что ж, господа… Лучше мне не интересоваться вашими именами, верно?

Хоно едва подавил желание отъехать назад, когда взгляд рябого всадника остановился на его лице.

— Раз так, то я и не стану — в память о том бочонке пива, что я задолжал вашему знакомцу. Жаль, нынче по-хорошему не гульнешь! — сказал Кеман со смешком. — У меня, в отличие от некоторых жрецов, дел достаточно, так что — доброй дороги вам! — Он тронул поводья.

Когда он проезжал мимо, Хоно постарался получше его рассмотреть, о чем сразу же пожалел. Вероятно, этот человек бандитом не был, но именно так себе Хоно их раньше и представлял.

— Скорее наоборот, — хмыкнул Собачник, когда Хоно высказал это вслух. — Тот, с кем мы обменивались любезностями — большая шишка в Верховной службе по особым поручениям и правая рука самого Крысолова-Раджевича, Кеман Карлен. Мы с ним, считай, приятели, так что забудь.

— Только он не «возвращается», а удирает из Сантена. Быстро удирает: еще чуть-чуть, и загонит лошадей, — мрачно сказал магистр. — А мы едем в противоположную сторону, поэтому скоро доподлинно узнаем — от чего он так бежит. Да?

— Раз он удирает именно по этой дороге, значит, в Приозерье все в порядке, — возразил жрец. — В центре Галша, в близи Сантена и на новом тракте — там сейчас лучше не появляться. Но нам туда и не надо.

Жрец старался держаться непринужденно, однако было заметно — встреча и разговор его обеспокоили. Даже всегда жизнерадостный пес, отзываясь на настроение хозяина, выглядел огорченным.

* * *

Дорога расходилась в три стороны. Собачник свернул направо — туда, где в засохшей грязи было больше всего следов, человеческих и лошадиных. Среди кривых и вытянутых, высоких и низких, живых и мертвых деревьев росли безликие гохно, будто бы настороженно наблюдавших за дорогой.

— Остановитесь и поднимите руки, — скомандовал Собачник.

— Это еще зачем? — недовольно спросил магистр.

— Условный знак, что мы знаем, на чью территорию едем, и едем с мирными намерениями. До стоянки еще миль десять, но в лесу наверняка выставлен дозор.

И точно — дозорных Хоно не разглядел, но уловил между деревьев какое-то движение.

— А что они будут делать, если не?…

— Возьмут нас в кольцо и отведут на стоянку. Но я предпочел бы попасть туда не в ночи под стражей, а с утра и сам. Для них это нечто вроде правил хорошего тона… Так мы скорее договоримся.

— Оставлять гостей на ночь в лесу — хороший тон? Все у бродяг через одно место, — пробурчал под нос магистр, но руки поднял.

Ная, как обычно, полезла с вопросами, и Собачник начал путанно объяснять, что к чему. По его словам выходило, что здесь очень хорошие земли: озеро с чистой водой и жирной рыбой, лес для охоты и строительства. Но Галшанские лорды когда-то давно отдали их под зимнюю стоянку одному из крупнейших кланов бродяг не без умысла: за это бродяги помогали правителям в торговле и заготовке леса. И не позволяли здесь селиться беженцам. А год назад Приозерское содружество заключило союз с другим большим бродяжьим кланом, «кланом Тихого», с которым жреца связывали какие-то давние дела, и который, по его уверению, будет рад принять беглецов.

Про то, зачем был нужен союз между бродягами и что он значил, Хоно уже не слушал — надоело, и мысли перескочили от рассказа Собачника к их долгому путешествию, подходившему к концу, и самому жрецу. Который уже раз: хоть Хоно и старался жить настоящим — сложно не думать о том, от кого зависит жизнь, тем более, если у сестренки только любопытство да ветер в голове. Ная на днях болтала про страх и тому подобное, что являлось, в понимании Хоно, совершеннейшей чушью, но все же Собачник, каким бы и кем бы он там ни был — человеком, астши, демоном, добрым, злым — вел себя странно и непоследовательно. Иногда охотно рассказывал и объяснял, даже когда его не спрашивали, причем такие вещи, которых, как подозревал Хоно, ученые — и те не знали. А иногда — отмалчивался или отсылал к магистру с самыми простыми вопросами. Частенько вообще вел себя, как слабоумный. Сегодня едва узнал давнего знакомого, хотя рябого Кемана с разрезанной губой Хоно опознал бы за сто шагов — уж очень неприятно тот выглядел. Да как вообще можно было его не узнать?

«Не понимаю», — Хоно посмотрел на широкую спину, маячившую впереди.

И на едва различимый в сумерках след от тренировочной палки на плече жреца.

Когда Собачник вдруг согласился его немного подучить на стоянках, он удивился и обрадовался — тяжеловато вместо отдыха, но какие-никакие, а полезный опыт и развлечение. Хоно мало понимал в фехтовании, но на кулаках у него неплохо получалось драться — у старшего брата — да будет счастливым его перерождение! — всегда выигрывал, хоть тот и был тяжелее. Жрец, кроме того, был умел и силен, однако в шуточных поединках двигался как-то чудно… Далеко отступал от обманных ударов, упускал возможности для контратаки. Поэтому Хоно иногда — очень редко, но все же — его «доставал». Казалось бы, все объяснялось легко, тем, что жрец просто поддается… Но — нет: у кого-то Хоно такую чудную манеру двигаться уже видел, правда, не мог припомнить, где и когда.

— Приехали. Здесь озеро совсем близко от дороги. Выйдем на берег, последние мили проедем завтра. — Жрец спешился, дождался, пока то же самое сделают остальные и уверенно вошел в лес следом за собакой.

Здесь Гохно уже полностью вытеснили другие деревья.

«Близко? Да как, если даже лица не может запомнить, он ориентируется в безликом лесу?!» — Хоно догнал жреца.

— Господин Собачник, почему ты уверен, что озеро рядом? Хорошо знаешь эти места?

— Просто я чувствую воду, — уклончиво ответил жрец.

Ветер дул в спину, и никакой воды Хоно не «чувствовал». Может, от больших озер пахло иначе, чем от маленьких или от прудов в Валкане, однако будь здесь незнакомый запах, и он бы его заметил, разве нет?

Они брели через лес не больше четверти часа. Озеро появилось неожиданно. Впереди не было видно просвета — все закрывала плотная стена деревьев и кустарника. И вдруг, пробравшись через заросли, они оказались у воды.

Озеро было настолько огромным, что захватывало дух. Берега, с которых в воду спускалась высокая, почти в человеческий рост, трава, терялись в темноте. В мелкой ряби на воде дрожали точки отраженных звезд, а сама вода казалась — или в самом деле была — абсолютно черной.

«Верно, оно же и называется „Чёрным“», — отрешенно подумал Хоно. Где-то далеко над водой светились рыжие огоньки — должно быть, костры на другом берегу.

— Какое… оно… — У сестры не первый раз от восторгов отказывал язык, но сейчас Хоно мог ее понять.

— А еще в нем водится три десятка видов рыбы. Могу перечислить все, — над чем-то одному ему известным засмеялся магистр.

Подойдя ближе к воде, Хоно почувствовал ее запах: не особо приятный, но и не противный. Просто странный, и не слишком-то сильный.

— Видите огни? — негромко спросил Собачник.

— Какие еще огни?! — тут же с беспокойством откликнулся магистр.

— Обыкновенные. От костров.

— Ну да, вижу, а что?

— Да, в сущности, ничего, — усмехнулся Собачник. — На этой поляне хватит места. Давайте разбивать лагерь.

«Он сейчас соврал, — отрешенно подумал Хоно. — Вопрос про костры был важен. Почему? Почему…»

И тут Хоно наконец-то вспомнил, где видел похожу манеру двигаться в тренировочном бою!

«Но этого не может быть… Или может? Нет, в самом деле!»

— Что такое, Хо? — Подошедшая сестра толкнула его под локоть.

— Ная, он слепой! — воровато оглянувшись, прошептал Хоно. — Он ходит по звуку, или пес ему помогает, или хьорхи, тени знают, как. Но сам он не видит ничего… Оно и понятно, ты только посмотри на его глаза. Просто он так уверено двигается для незрячего, что это сбивает с толку.

— Для незрячего вообще невозможно /так/ двигаться, — отрезала Ная. — Не говори ерунды.

— А вот и нет! На что спорим?

— На что хочешь!

Ная ушла распаковывать еду, а Хоно задумался. Предположение нужно было проверить, вот только как? Поначалу задача казалась сложной, но решение, — для которого Наю все-таки пришлось просить помочь — нашлось быстро.

* * *

С едой было покончено, магистр чуть поодаль от стоянки выдраивал сухой травой котелок, а Собачник отошел до ветра.

Хоно шепотом окликнул сестру:

— Можешь достать из поклажи магистра книжку, по которой он учит тебя читать?

— Зачем тебе? Ты ж предпочитаешь махать палкой, — фыркнула Ная.

— Когда вы занимались, увидел кое-что. Хочу еще раз взглянуть.

— Ну… Ладно, Лин-гьон не обидится.

Любопытство сестры перевесило, на что Хоно и рассчитывал.

Книжка у магистра была с множеством пометок на полях и картинками — и именно картинки-то сейчас и были нужны. За пару минут Хоно долистал до замечательного, отчетливо пропечатанного на всю страницу рыбьего скелета.

— И что ж ты в этом нашел интересного? — протянула Ная.

— Кому как. Я ж, как ты сказала, палки всякие люблю…

Вернулся и уселся обратно к огню Собачник.

— Господин жрец, — Хоно подошел и вложил ему в руки раскрытую книгу. — Не расскажете, что это за дерево?

— Не знаю, — Собачник подождал несколько секунд и вернул книжку обратно. — Попробуй спросить у магистра.

— Настолько прямые и крепкие на вид ветки… — протянул Хоно. — Хорошо найти б такое.

— Лин-гьон наверняка знает, где оно растет, если от него может быть прок. Спроси.

По счастью, магистр все еще возился с посудой и ничего не слышал: вряд ли тому следовало знать новость.

— Спасибо за совет, — сказал Хоно. — так и сделаю.

Хоно возвращался к сестре не спеша. Пройдя несколько шагов, остановился, сделал вид, что поправляет дрова. Полюбовался на ошалело хлопающую глазами Наю. Удивление и недоумение боролось в его душе с торжеством: он оказался прав. «Господин Собачник» странновато, но ловко двигался, ориентировался на дороге, в лесу, в городах, неплохо орудовал кулаками и мечом, постоянно притворялся, что смотрит на собеседника — и при этом ничего не видел. Жрец был слеп.

* * *

Хоно все равно не мог полностью избавиться от сомнений: вдруг все это такая ловкая шутка, Собачник понял его задумку и решил подыграть? Но сестра поверила сразу. Разбудила до рассвета, увела в сторону от стоянки поговорить…

Они сидели на берегу, смотрели сквозь заросли травы на воду. Ветер сменился, и сквозь запах озера чувствовался дым от костров с бродяжьей стоянки.

— Он настолько хорошо притворяется, что даже не задумываешься… — вздохнула Ная. На вкус Хоно, думать теперь стоило о другом, но сестра была верна себе: сразу после удивления начала досадовать — как же это она не разобралась сама, первой. И прямо расспросить — каким образом обо всем догадался Хоно, гордость не позволяла.

— Ну, вообще-то, для слепого человека вести себя, как он — тоже невозможно, — сказал Хоно. — Но Собачник — жрец и мастер хьорхи… Много всякого умеет. Помнишь, в начале года приезжал в Ввалкан один тип, проповедовал чушь всякую, про «костры очищения». Его дядя Фара выгнал сразу, как увидел.

— Да, был ненормальный какой-то.

— Так он потом по улицам ходил, с завязанными глазами дрался со всеми на спор, вроде как, силу показывал. Я тогда убежал на пару часов, пока дядьки не было. Посмотреть хотел. Мужику конечно наваляли быстро, но вообще он нормально так бился. Прям как наш жрец, отскакивал от каждого замаха, но чуть противник ошибется — подсечку ставит, или с кулака в морду. Когда Собачник про костры ни с того, ни с сего спросил — я сразу про этого мужика вспомнил. По асцис. оссис..

— По ассоциации, — подсказала Ная.

— На да. Я еще пораскинул мозгами, ну и понял, что все сходится. Жрец приятеля своего на дороге узнал, только когда тот заговорил. Читать не может, по карте пальцами водит. И пес обычно рядом с ним, как поводырь…

— Силен ты рассуждать, братец, — Ная вздохнула. — Твоя взяла. И что будем делать?

— Это ты у нас умная и ученая: вот и подумай. Рассказывать ли магистру, самому Собачнику, что мы обо всем догадались?

— Не надою — Ная сразу помрачнела и даже как-то осунулась. — Я тебя за этим и разбудила — попросить, чтоб не болтал пока. Поговорить, может, и нужно будет, но потом.

— Почему? Думаешь, магистр натворит что-нибудь? — сам Хоно вполне допускал такую возможность, поэтому и провернул все, пока магистра не было рядом.

Ная помотала головой.

— Не думаю… Не теперь. Но, раз господин жрец считает нужным притворяться — пусть… Я, пожалуй, понимаю причины, — она замолчала. Хоно тоже не стал нарушать тишину. Опыт подсказывал — когда сестра говорила таким голосом, лучше не лезть.

Шумел ветер. Над озером сгущалась испарина тумана.

Позади захрустели ветки.

— Вот вы где, — устало произнес магистр. — Я уже начал думать, случилось что. Не спится?

— Да… Тебе тоже, Лин-гьон? — спросила Ная.

Магистр — тот вряд ли что заметил, но Хоно хорошо знал сестру, и потому разобрал в ее обычной вежливости нотки беспокойства. Действительно, если присмотреться, выглядел магистр последнее время потрепанным и двигался с осторожностью, будто избегая тревожить ушибы.

Туман рассеивался; сквозь полупрозрачное марево проглядывало светлое пятно противоположного берега. Угольно-черная прогалина воды словно покрывалась серым пеплом.

— Не спится — можно и так сказать. — Магистр подошел мимо них к самой кромке воды. В руках у него была тисненая кожаная фляга. — Забери меня пламя — как же красиво! Черное озеро — знаменитое место. Не думал, что когда-нибудь попаду сюда сам…

— Но ты рад? — спросила Ная.

«Нужно радоваться тому, что есть — как же иначе?» — Хоно мысленно посочувствовал магистру. Сестра обожала такие вот бессмысленные расспросы, и отвязаться от нее, не ответив, не было никакой возможности.

— Не знаю. Честное слово — не знаю. — Магистр выдернул из фляги пробку и уронил в воду несколько багряных капель. Вода — сейчас уже было видно — была все же не черной, а темно-бурой. — А вы? Ная, Хоно?

— Да. Рада, — тихо ответила сестра.

— В таком случае, я рад за тебя. — Магистр вернулся назад и, чуть заметно поморщившись, сел на землю рядом с Наей. Отхлебнул из фляги, повертел в руках пробку.

— А ты, брат? — не унималась Ная.

— А я не люблю глупые вопросы, — хмыкнул Хоно.

Магистр тихо рассмеялся.

— К слову о глупых вопросах: не передумали? — Он щелкнул пальцем по фляге.

Дядя Фара не пил вина сам и запрещал другим, даже взрослым. Так как на стоянках воды всегда было в избытке, они как-то, по привычке, отказывались… Но когда-то нужно было отказываться и от привычек. Когда, как не теперь, потеряв любую связь с прошлым, на пороге новой жизни?

Хоно и Ная одновременно протянули руки.

Сестра сделала маленький, осторожный глоток.

— Кислое, — Ная поморщилась и передала ему фляжку.

Вино действительно оказалось кислым на вкус.

— Вероятно, уже завтра я оставлю вас под защитой бродяг, а сам отправлюсь назад. И мы не увидимся больше, — тихо сказал магистр. — Простите, если что вышло не так. Я хотел как лучше.

— Это ты нас прости, — горячо возразила Ная. — За то, что мы такие бестолковые, неумелые… Спасибо тебе.

— Тебе стоило бы выше себя ценить. — Магистр слабо улыбнулся. — Научи ее, Хо. У тебя получится.

Вино кислило на языке, над Черным озером вставало Солнце, и было во всем это что-то необъяснимо правильное.

Глава 21

Приозерье

* * *

Через полчаса после рассвета в лесу застучали топоры. Вскоре на озере показалась лодка. Первым заметил ее Хак — подбежал к воде, начал лаять и вилять хвостом. Мужчина с аккуратно остриженной длинной бородой и выбритыми висками, сидевший на корме, приветливо помахал в ответ.

«Знакомцы, значит. А этот у них за капитана», — равнодушно подумал Лин. Вино — последнее, из личных запасов — немного притупило все чувства, но спина все равно болела так, что хоть волком вой; он уже и не помнил, когда ему последний раз удавалось выспаться.

Лодка подошла к зарослям водного. Двое гребцов, сложив весла, остались сидеть, а «капитан» спрыгнул за борт и пошел к берегу, нимало не смущаясь, что вода заливается в сапоги. На вид «капитан»-бродяга был не старше лина, одет в простую рабочую куртку и штаны. В густой русой бороде застряло несколько рыбьих чешуек.

— Давно не виделись, блохастый! — добравшись до земли, бродяга первым делом принялся обниматься с Хаком. Тот с благосклонным видом сносил фамильярное обращение. — Здорово же наши дозорные перетрусили, когда вас увидели! Жрец, да еще с компанией…

— Витольд! Отпусти Хака — задушишь. — Жрец шутливо бродягу его кулаком в плечо. — А со мной здороваться что, уже не надо?

— А на кой с тобой любезничать? Брат как-то без этого обходится — и ничего, — вопреки сказанному, бродяга тотчас переключился с пса на хозяина. — Рад видеть живым и здоровым, Рик!

«Рик?» — Лин вздрогнул. Все-таки узнать имя спутника спустя месяц после начала путешествия — было в этом что-то… неправильное.

— Взаимно, друг мой! — Собачник, прежде чем отстраниться, на миг стиснул бродягу в медвежьих объятиях. — Все остальные, надеюсь, тоже в добром здравии?

— Да. Добро пожаловать на Черное озеро, господа! — Бродяга повернулся к Лину. — Я — Витольд Ранл из клана Тихого. Рад приветствовать вас. Друзья Рика-Собачника — наши друзья.

— Благодарю, да хранит вас Солнцеликий. Магистр Лин Валб, буду рад оказать любую посильную помощь в благодарность за ваше радушие. — Лин отвесил предписанный этикетом ордена поклон, и едва не потерял равновесие: в спину как раскаленный гвоздь. В юности, бывало, болело и сильнее, и чаще — но, бездна, это было давно!

Чтобы удержаться на ногах и выпрямиться, пришлось ухватиться за Наю, вовремя подставившую плечо.

— Извини. Похоже, перепил малость, — шепотом оправдался Лин.

Ная и Хоно по очереди представились, назвав вымышленный род, указанный в документах. Гребцы в лодке с любопытством наблюдали за происходящим.

— Рик-гьон, я спрошу прямо — с чем ты приехал? — бродяга Витольд улыбался, однако было заметно: вопрос дался ему непросто.

— Тебя сюда отправила Старшая, — сказал жрец.

— Да, — не стал отпираться Витольд. — Мать всегда рада тебя видеть, ты знаешь, и я тоже, но…

— Я понимаю, — перебил жрец. — С просьбой, Тольд, всего лишь с просьбой о гостеприимстве для кое-кого из моих друзей: надеюсь, это вас не сильно затруднит. Все не так-то просто, как может показаться на первый взгляд, но — никакой политики. Дела Иргиса — это его дела, а о делах Вэла ты знаешь наверняка больше моего.

— Хорошо, — чуть напряженно улыбнулся Витольд. — Возможно, кое о чем, недалеком от политики, придется нам просить тебя: все и впрямь стало довольно запутано… И серьезно. Но решать тебе; я рад слышать, что ты еще не выбрал, в каком кипящем котле утопиться. Сам бы ни выбирал, если б мог…Тогда — об остальном поговорим в лагере. Буду вас ждать.

— Спасибо! Четвертое правило не забудь. — Собачник весело оскалился.

— Четвертое… это… — Витольд растеряно нахмурился.

— «Даже Если мир катится к теням — баня, еда и выпивка остаются на месте».

Витольд рассмеялся, а следом за ним и гребцы.

— Все будет в лучшем виде. Ну, до встречи!

Бродяги отплыли, а «господин Собачник», которого, как оказалось, звали Риком, отдал команду сворачивать лагерь.

* * *

Лин за свою орденскую службу видел порядком бродяжьих стоянок — и летних, и зимних. Однажды, еще послушником, имел дело и с кланом Тихого: точнее, дела вел наставник, а Лин, пользуясь случаем, внимательно смотрел по сторонам. Тогда, десять лет назад, клан Тихого обычно останавливался на зиму в Нодабе. И нигде — ни в клане Тихого раньше, ни у других бродяг — не ставили частоколов. Даже в неспокойное время, когда по лесам сновали разбойничьи банды: те были слишком малы и слабы, чтобы представлять для крупной стоянки серьезную угрозу.

Но на Черном Озере был не только свежий частокол, но и ров — глубокий, с подведенной в него водой.

Вчера жрец под шквалом вопросов неугомонной Наи объяснял причины бродяжьего сотрудничества: обе группы были влиятельны, но приозерцам не хватало надежных связей с городами в центре острова, а группировке, объединившейся вокруг клана Тихого — не хватало людских ресурсов. И всех, без исключения, беспокоили обострившиеся конфликты в торговле и во власти. Старшие кланов приняли единственно верное, на их взгляд, решение: стать независимой силой, которая могла бы сама диктовать условия Первому Союзу и Желтым платкам, и защитить своих людей.

В прошлом такого невозможно было представить: если б даже сами кланы не перегрызлись из-за конкуренции, Торговые Союзы и знать нашли бы способ развалить опасное для себя объединение. Но сейчас… объединенная группировка Приозерцев и Тихого могла выставить достаточно крепких и вооруженных бойцов, чтобы отправить в бездну пару-тройку отрядов переподчиненной хьор-гвардии, привыкшей драться угрозами да кошельком.

С Приозерьем ссориться вышло бы себе дороже: едва ли не везде на Шине это понимали. Даже в прошлом году, когда северные части Галша охватил голод, сюда никто не совался. И бродяги в драку не лезли… Они объединялись не для нападения — для защиты.

«Великое пламя, что ж такое творится, а?» — Осторожно ступая, чтобы поменьше тревожить спину, Лин шел по стоянке.

Суматоха с торговцами и сектантами, слухи о беспомощности Предстоятеля Ордена и расколе в Верховном правительстве в Дакене, то, что клан Тихого предпочел оставить сытый и — вроде бы — благополучный Нодаб и уйти в Галш — все это было тревожными знаками. Лин слышал о многом и раньше, но на поверку оказалось, что слышать — и видеть своими глазами — разные вещи.

Сейчас, глядя на ощерившееся заостренными бревнами Приозерья, Лин впервые отчетливо почувствовал: привычный мир рушится… «Катится к теням», как наверняка выразился бы жрец. Чувство оказалось неожиданно неприятным и пугающим. Даже боли в спине как-то незаметно отступили на второй план.

К стоянке подошли по перекидному мосту. На воротах их встретил один из давешних гребцов, и, после формального обмена приветствиями, провел внутрь.

На стоянке на первый взгляд творилась неразбериха — но только на первый взгляд. В действительности бродяги, разбитые на небольшие группы, занимались каждая своим делом, бойко и слаженно, и быстро перераспределяли силы, если соседям была нужна помощь. Вместе с мужчинами работали и женщины, и дети постарше. Пока шли до центра стоянки, Лин насчитал вокруг больше сотни человек: на втором десятке второй сотни считать надоело. Учитывая, что еще кто-то работал в лесу, кто-то на озере, кто-то внутри уже готовых построек — всего людей в объединенной группировке было никак не меньше полутысячи. На процессию смотрели в основном, с любопытством: раз приезжих пропустили за ограду — значит, не враги, а дурных вестей здесь не боялись.

Впрочем, особой доброжелательности во взглядах тоже не чувствовалось: белый жрец — не добрый лесной дух, чтоб его любить. Но время от времени с Собачником кто-нибудь здоровался: похоже, в клане Тихого многие его знали, некоторые — очень хорошо.

Витольд, поджидавший у одного из срубов, торжественно и многословно всех поприветствовал, притворяясь, будто видит в первый раз. Он, судя по всему, был здесь персоной значительной и держался в подобающей манере. Сопровождавшая его молодая женщина — то ли жена, то ли сестра — на публике тоже вела себя солидно и спокойно, но, как только они вошли в дом — буквально повисла у жреца на шее.

— Рик, собачья твоя голова, где тебя носило все лето?!

Как выяснилось впоследствии — все-таки сестра, причем старшая, а Витольд был вторым сыном Тихого и его вдовы, нынешней Старейшей клана: сам Тихий, подорвавший здоровье на каторге, умер много лет назад. В доме, кроме Витольда с сестрой — ее звали Мирой — жило еще четверо детей от трех до семи лет: двое сыновей Миры, вскоре после рождения младшего овдовевшей, и двое девчонок-сирот. Все они вдесятером едва уместились за столом: Витольд начал выполнять «четвертое правило» с еды, не прерывая оживленного разговора. Обсуждали южную Бронзовую гряду, куда летом уезжал жрец, каких-то людей, живых и, гораздо чаще, умерших.

«Бродяги умирают молодыми, вынуждены жить, как сельди в бочке, и полагаться только на силу мышц и ума — и при этом ценят друг друга. Могут, невзирая на разногласия и неудобства, держаться вместе. Воспитывают чужих детей, как родных, — Лин отвел взгляд, чтобы не видеть, как Витольд возится с одной девчонками. — У оседлых есть искусство хьорхи и кров. Знать богата, служители свободны — но человек человеку — враг, помеха, пустое место… Или просто инструмент. Неужели, чтоб было иначе, нужно всю жизнь играть в догонялки со смертью под открытым небом? Ты не хочешь в это верить, магистр Валб, но сам сидишь тут, поскуливаешь от памятных меток папаши. Много лет как ты свободный человек, но от прошлого не избавиться».

Лин едва заставлял себя сидеть на месте и жевать. Усталость ли сказывалась, или спина довела, но слушать светскую болтовню соскучившихся приятелей и наблюдать мирный семейный быт оказалось невыносимо.

«Счастливый семейный быт за острым частоколом, всего на одну зиму, — подумал он, — или до тех пор, пока этот частокол не сожгут те, кому достаточно заплатят».

Злость — на себя, на жреца, на обстоятельства, — до недавнего времени поддерживавшая, куда-то исчезла. Остались только уколы боли вдоль позвоночника, обида, зависть и стыд за себя самого, граничащий с отвращением. Настолько паршиво он не чувствовал себя с того дня, как сжег второе родительское письмо.

Первое — пришедшее сразу после того, как он окончательно решил порвать с родительским домом — уничтожить было легко и просто. Второе — где на трех страницах матушка «выражала беспокойство молчанием» и спрашивала, как учеба, а на четвертой ненавязчиво перечисляла все, что требуется разузнать, «но если просят взятку за придумай что-нибудь, или папа будет сердиться — ты же знаешь, как важно во всем быть экономным!» — Лин до сих пор помнил дословно… И как сжигал его — без хьорхи, на свече. Огонь пожирал строчку за строчкой, но память стереть не мог.

С трудом проглотив последний кусок рыбы, Лин поблагодарил хозяев за еду — может быть, чуть менее любезно, чем стоило бы — и вышел из дома. Снаружи тоже были люди — соседи свежевали туши, коптили рыбу, точили инструменты, малышня возились в куче песка. Но, все же, дышалось чуть легче.

Лин опрокинул пинком как-той чурбан, сел и закрыл глаза, пытаясь успокоиться. Не получалось.

«Солнцеликий, неужели на все это — твоя воля? Зачем родился, за что умру я, этот человеческий муравейник вокруг? Нет. Нет никакой твоей воли. Тебе не до нас — и нам не до тебя, и все это будет продолжаться, пока мир не провалиться в бездну — возможно, не так уж и долго осталось ждать… Досточтимому Джонотану Валбу и обожаемой матушке не пригодятся их поминальные дровишки красного дерева. Эта детвора в песочной куче никогда не вырастет настолько, чтоб удержаться в седле. А еще до того сдохну в какой-нибудь канаве я, как и предрекала матушка. Что ж — невелика потеря!».

— Лин-гьон, что с тобой? — Ная встревоженно смотрела на него.

Он не заметил, когда она подошла; слишком шумно и многолюдно тут казалось после дороги…

Выглядел со стороны он, согнувшийся в три погибели, наверняка паршиво.

— То есть, что? — он, стиснув зубы, выпрямился и изобразил искреннее непонимание. — Вышел воздухом подышать. С чего такие странные вопросы?

Ная присела рядом на корточки.

— Ты сам не свой, все последние дни, и выглядишь больным, Лин-гьон. И утром сегодня — ты не был пьян… Если ты не перестанешь врать, придется поговорить с Собачником. Может он, если нужно, заставит тебя лечиться.

«Великое пламя, Ная, ну о чем ты думаешь?» — Он сдержал горький смешок. Поговорить с Собачником — это было что-то новое. Девушка действительно беспокоилась, и от этого было приятно и муторно одновременно; беспокоиться ей стоило бы о себе.

— Ты, конечно, вправе мне не верить, и говорить, с кем хочешь, — сказал Лин. — Но на жреца я бы не советовал рассчитывать. Ему мало дело до вас, и тем более нет дела до меня.

— Вот и посмотрим. — Ная упрямо сжала губы.

— Ладно… — Лин растерялся от такого напора. — Делай, что считаешь нужным. Но…

— Обидно, что ты мне… нам врешь, Лин-гьон. — Голос девушки дрогнул. — Даже ты.

Боль хлестнула по спине, сжалась пружиной где-то между лопаток.

«Слушай и запоминай, магистр. Даже тем, кто хочет помочь тебе, кому ты сам хочешь помочь, кто тебе… дорог, да, дорог, — ты делаешь только хуже».

Хотелось взвыть, но Лин как-то сдержался. Нужно было объясниться, исправить ситуацию — не зря же Солнцеликий приучил людей к полуправде.

— Великое пламя, Ная, да не вру я, — сказал он с преувеличенной обидой. — Ничего особенного не случилось. В детстве немного повредил спину, с тех пор она иногда ноет от сырости… Неприятно, но я привык; да и толку с жалоб. Ну что? Теперь ты мне веришь?

— Как скажешь, Лин-гьон.

— Ну, уже хоть что-то! А еще лучше будет, если ты все-таки начнешь звать меня просто по имени, — в этом пожелании Лин был совершенно искренен. Накушался за жизнь почтительности — век бы не слышать.

— Хорошо, — кивнула Ная. Она все равно выглядела подавленной — сидела, ссутулившись, смотрела прямо перед собой, в соседскую стену.

Лин молча обругал себя последними словами.

— Ная… Я что, правда сильно тебя обидел?

Она покачала головой:

— Нет, что ты! Любой имеет право на секреты. Просто… грустно. Мы дома никогда за столом вот так вместе с гостями не собирались. Тяжело смотреть.

Лин вздрогнул. Пружина внутри распрямилась, ударила в грудь — и исчезла, оставив после себя кошмарную, тянущую пустоту.

— Отчим Фарга не любил гостей. А теперь мы… — Ная помолчала. — Мы уже никогда больше не соберемся: умер старший брат, и отчем тоже умер, дом сгорел, нас с Хо несет куда-то, как ветром листья. Если бы не старик Далт, если бы не Собачник и не ты — давно отправились бы на перерождение, вслед за братом. Я понимаю, это нормально… Но все равно грустно.

«Волей Солнцеликого, замолчи! — взмолился про себя Лин. — „Нормально“? Что ты такое говоришь?!»

— У Витольда хорошо, но… Не хочу пока возвращаться в дом. — Ная взглянула просительно. — Если я тебе не мешаю, можно я еще тут побуду, Лин-гьон… Лин.

Она = улыбалась — спокойно, тепло и горько. Глаза влажно поблескивали на худом лице.

— Если я помешала, извини, я…

Лин обнял ее — осторожно, страшась напугать, навредить, совсем расстроить:

— Нет ничего нормального в том, что вы с Хоно потеряли родной дом, — прошептал он. К горлу подступил жгучий комок. — В том, что вы жили дома, как чужие люди — ничего нормального нет! Но у тебя есть настоящее. Есть будущее. Тут, в Приозерье, хорошие люди… Они помогут. Вы не останетесь одни.

Ная не отстранилась, не расплакалась — только перехватила его ладонь на плече и крепко сжала пальцы.

— Спасибо, что поехал с нами… Пусть мне иногда сложно тебя понять, но ты тоже хороший человек, Лин. Без тебя нам с братом было бы гораздо тяжелее. Не хочу думать, что ты скоро уедешь.

Лин крепче обнял ее. Слова застревали в горле, но это было и к лучшему — иначе он мог бы наболтать лишнего.

* * *

Гостеприимство бродяг заставляло скрипеть зубами. На очереди была баня, и избежать этого не было никакой возможности. Вымыться хотелось, и боли от пара обычно уменьшались — но если б только можно было, как в Ордене, уехать под каким-нибудь естественным предлогом на полдня-на день и после попасть в парилку одному!

Да тени с ней, с парилкой, сошло бы и озеро. Однако такого предлога Лин придумать не смог, а просто отказаться не решился: еще сочтут за ненормального.

Несколько счастливых мгновений он надеялся, что обойдется — внутри бани было темно, как в колодце: свет через затянутое бычьим пузырем единственно окошко почти не проникал. Но Витольд, пожелавший составить гостям компанию, все надежды сразу же развеял:

— Магистр Валб, вас не затруднит сделать какой-нибудь светильник? Я-то привык, но на свету всяко удобней будет.

Первым порывом было соврать, что, увы, затруднит, но Собачник и Хоно в такую чушь бы ни за что не поверили…

Лин сотворил слабое хьорхи. Закрепил его подальше от людей, над раскаленными камнями — и все равно вокруг стало слишком много света.

Хоно был слишком поглощен самим собой, а жрец неожиданно оказался достаточно тактичен для того, чтобы промолчать. Но еще оставался, тени его забери, Витольд, и он с нескрываемым удивлением искоса разглядывал исчерченную глубокими шрамами спину.

«Давай, спроси у меня, зачем я каждый раз ложился спать на позорную скамью, — зло подумал Лин. — Или за что отбывал каторгу. Вымачивали розги в соли, или свезло. Пошути, что у меня крепкая спина, раз надсмотрщику пришлось взяться за кнут…».

В Ордене Лин выкручивался, как мог, чтобы не оказываться без рубахи на виду, но в дальних поездках это удавалось не всегда, потому он знал, как обычно реагируют люди на его шрамы. Врал он всегда одно и то же — влип по юности в глупую историю с жандармской дочкой; люди сочувственно посмеивались, даже верили — но все равно это было унизительно. Как унизительными были и сами шрамы.

Но Витольд расспрашивать не стал, просто заметил:

— Сильно тебя досталось.

Лин запоздало сообразил, что для Витольда такое привычно — в клане Тихого хватало бывших каторжан.

«Уверен, что много в этом понимаешь, бродяга? „Сильно“ было тростью, — подумал он. — Простой тростью из гохно с железным сердечником. Следов на коже почти нет, а разбитые позвонки жить не дают до сих пор».

Продолжения разговора не последовало: жрец выплеснул новое ведро воды на камни, так что отвлекся, к радости Лина, и Витольд.

* * *

Днем Собачник и Витольд куда-то ушли. Лин по просьбе Миры сперва помогал чинить сети рыбакам, затем вместе с ними поехал их ставить и снимать те, что растянули на рассвете. На холодном ветру спина, отошедшая после бани, снова начала ныть, но он почти не обращал на это внимания — когда занят делом, не до того.

Книжка про рыбоводство не врала и даже не очень-то устарела: рыбы в Черном озере водилась тьма. Улов, чтоб не портился, вытряхивали в мелкие лужи-запруды, отгороженные от озера. Оттуда уже рыбу вылавливала — голыми руками, необычайно ловко — приозерская детвора, и разделывала для варки, жарки, вяленья и копчения.

Потом был обед. Некоторые дома строили вокруг старых, почерневших от пожаров каменных печей, но таких было немного, потому еду на весь лагерь готовили под открытым небом в пяти огромных оловянных котлах. Наю с Хоно Мира отправила помогать поварам. Кто-то ел прямо у кухни, кто-то разносил еду по времянкам, как Мира утром.

Ближе к вечеру все «гости», кроме жреца, под присмотром одной старшей дочери Миры пошли осматривать стоянку. Навыки бродяг поражали. За короткий срок поставить столько — около половины от нужного числа! — укрытий, и это почти безо всякого хьорхи: оно у бродяг худо-бедно стабилизировалось только после пару десятков дней на одном месте.

На удивление, в Приозерье было немало железного инструмента, и даже собственная маленькая кузня, где инструмент чинили и переплавляли гнутые и почерневшие от пожаров гвозди для тех, кому они были необходимы; но металл был плохой, мягкий. Зимние укрытия бродяг — сколько их видел Лин — обычно не блистали разнообразием, но Приозерье отличилось и в этом: кроме привычных конусовидных шалашей в семь шагов, и немногочисленных срубов, в которых жили вперемешку наиболее слабые и наиболее уважаемые и влиятельные бродяги, Лин насчитал еще с полдесятка разных времянок. Кроме того, на стоянки было необыкновенно много оружия: постоянно навстречу попадался кто-нибудь то с луком, то с окованным копьем, не говоря уже о топорах, которые годились не только для рубки леса.

Вскоре Лин научился различать людей Тихого и коренных приозерцев, которых было большинство: бродяги работали вместе, но приозерцы немного отличались внешне, более смуглой кожей и темными волосами: сказывалось родство с икменцами и ирдакийцами.

Были на стоянке и животные: собаки, ослы, лошади, среди которых за частоколом паслась сейчас Рыжая. В небольшом загоне обнаружилось несколько коз, среди которых величественно расхаживал карликовый однорогий козел.

— А я думала, они выдуманные… — Ная, увидев его, растерялась.

Козел был что надо: по пояс в холке, но мохнатый, с чисто окрашенным черным рогом в полторы ладони, точно посередь лба.

— Диких таких на Шине нет — их разводят на Ардже и морем привозят сюда, — сказал Лин. — Там на равнинах их, говорят, много, на крупных особях даже ездят верхом. Хотя не понимаю, как их можно приучить — шкодливые и агрессивные животные. У нас был один в резиденции, какие-то шутники подарили смотрителю.

— Завозят… Зачем?

Лин вздохнул. Ная должна была про это хотя бы мелком слышать — раз уж отчим занимался шерстью и тканями. Но неуважаемый господин Фара Орто, похоже, мало внимания уделял не только приемным детям, но и своему основному предприятию.

— С Арджа завозят мужских особей — чтобы они крыли обычных коз, — объяснил Лин. — Выживают только детеныши-самки с нормальными рогами, зато с хорошей шерстью, и дают много молока.

— У нас козы не должны были остаться, продать не смогли, — подала голос провожатая-девчушка. Ей было лет семь, и она от всей души недоумевала — в чем интерес разглядывать и обсуждать каких-то там коз.

— Понятно, — с серьезным видом кивнула Ная. — Лин, ты же у себя, в резиденции, животными занимался?

— В основном, да.

— Много существует таких, которых нет на Шине, но есть еще где-то в мире?

— Да сколько угодно. На Ирдакие разводили летающих хорьков — крылхов — и пытались использовать почти так, как мы сйортов. Но это не птицы, а летающие зверьки. Черно-коричневые, с вытянутой тушкой и кожистыми крыльями, и мордочкой, как у хорька — только уши больше и оттопыренные. Крылхов приходилось подолгу специально обучать, приучать с самого рождения к рукам — сразу по нескольку детенышей. Тогда они, если увезти их вместе, обычно возвращались к гнезду за сорок-пятьдесят миль. Это гораздо меньшее расстояние, чем покрывают сйорты, и летали крылхи только по ночам. К тому же, они все равно часто терялись — поэтому на Шине мало кто пытался разводить.

— Удивительно…

— А я слышала про крылхов, — важно сказала маленькая провожатая. — Когда в ночь Катастрофы почти все люди на Ирдакии погибли, крылхи поднялись высоко в воздух. Те, что не задохлись от пепла и выжили, носились над развалинами и кричали. Это долго продолжалось. Почти все они умерли от голода, но некоторые стали дикими.

Девочка рассказывала это с таинственными паузами, как страшную, но забавную сказку.

Лин вздрогнул: «Вот какие они, дети, для которых Катастрофа стала привычным фактом…»

Самому ему эта история, выдумка или быль, — он слышал ее раньше — казалась чудовищной: тысячи верещащих перепуганных зверьков, ищущих своми гнезда на изуродованной земле, в которой погребены их хозяева…

Ная и Хоно родились уже после Катастрофы, но мало что знали о мире кроме того, что видели сами, а видели они всего ничего — потому сказочка им тоже интересной не показалась; оба они спали с лица.

«Беру свои слова назад: единичные плюсы в манере воспитания господина Фара Орто, все же, были. — Лин скривился от прострела в пояснице. — Да что ж за день сегодня такой!».

— Ладно, на живность посмотрели — пойдемте дальше, — прервал он неловкую паузу. С любовью взглянул через забор загона на Рыжую: молодую кобылу он выторговал у валканских торговцев всего год назад, но успел к ней сильно привязаться. После спокойного пожилого коня ее живость, подвижность, игривый характер подкупали — он даже толком сердиться на Рыжую не мог, хотя поводов она давала предостаточно.

Не было бы преувеличением сказать, что до недавнего времени для него не было никого, роднее нее…

Магистр Дьяр, окажись он в Приозерье, наверняка подметил бы много интересных деталей: клейма на ящиках и бочонках с провизией на стоянке отличались большим разнообразием. Кое-что из правианта — если верить тем клеймам — должно было отправиться на Раагу и Ардж, но, в большинстве своем — покоиться в закромах у лорда Галшанского. Это обстоятельство было странным, не сказать — удивительным; но вопросов Лин благоразумно задавать не стал.

Глава 22

Прошлое и настоящее

Маленькая провожатая еще немного поводила гостей по стоянке, а когда стемнело, привела на «площадь» — большую свободную поляну. По вечерам здесь репетировали, чтобы не потерять форму, акробаты и актеры, и заодно развлекали всех желающих. Которых находилось не много, но и не мало.

— Помнишь, ты огорчалась, что никогда не видела бродячего театра? — шепнул Лин Нае. — Вот он самый, да еще какой!

Для освещения по краям поляны горели факела, что смотрелось гораздо лучше, чем дирижабли с осветительным хьорхи, обыкновенно висевшие над городскими сценами. И отрабатывали программу бродяги с огоньком — как подозревал Лин, в том числе и ради гостей. Хоно пришел в полный восторг от номера со стоянием на голове, Нае, судя по лицу, нравилось все без исключения.

— Со Старейшей разговаривать будете завтра, сегодня отдых. на одном дыхании выпалил невесть откуда взявшийся Витольд. — Ну, как вам наши чудотворцы, нравится? То-то же! Это вам не Нодаб, где все за серебро!

«Да им, к твоему сведению, не с чем сравнивать, — зло подумал Лин. — А меня больше интересует то, о чем вряд ли стоит спрашивать…»

Эта умелая приозерская труппа наверняка должна была сейчас выступать на Фестивале технологий в Нодабе, и тем зарабатывать для себя и своих собратьев деньги. Так бы оно наверняка и было: если б не угроза, возможная или реальная, поставившая бродяг в осадное положение…

Лин не до конца понимал, чего и кого опасаются на Черном озере — но почти не сомневался: если сил на стоянке станет не хватать, причина для опасений не замедлит возникнуть на подступах. Скорее оседлый разберет свой дом на дрова, чем бродяга из-за мелочного беспокойства упустит прибыль.

«Что быстрее покончит с Шином — людские дрязги или стихия? Да хоть бы и все вместе, какая разница — конец все равно один». — Лин, как мог, изображал веселье, чтоб не портить настроение другим — но смотреть представление не хотелось. К тому же, сидеть на скамье оказалось еще хуже, чем на земле — в лесу хоть можно было спиной к дереву прислониться.

— Ничего, если я вас тут ненадолго оставлю? — для приличия спросил он у Наи с Хоно.

Ная взглянула недоуменно:

— Но господин Витольд сказал, что со Старейшей встреча только завтра…

«Если б он заодно сказал, что будет на этой встрече — цены б ему не было», — усмехнулся Лин про себя.

— Просто хочу еще кое-что посмотреть в моем рыбьем справочнике, — сказал Лин. — Ну, раз уж нас занесло на Черное озеро.

На это у Наи возражений не нашлось, и Лин побрел к гостеприимному жилищу Витольда и Миры. Где осталась поклажа, и где им предстояло разместиться — точнее сказать, каким-то чудом уместиться — на ночлег.

«Всю жизнь мечтал изучать рыбоводство!» — сейчас насчет справочника Лин, конечно, соврал, хотя в пути от скуки и бессонницы иногда открывал книжку. Он много, все подряд, читал в детстве — у родителей были дома сотни книг, «потому что так положено». И уехав в Орден, читать стал только по необходимости… Хотя сейчас от хорошей книжки — голову занять — он бы, пожалуй, не отказался. Но рыбный томик под такое определение точно не подходил.

В той части стоянки, где располагался шалаш Витольда, подготовка к зиме еще только начиналась; кое-где бродяги спали — а некоторые из них уже спали — в телегах или прямо на земле.

— Господин магистр, не поможешь воды принести? — окликнули Лина низким голосом от одного из недостроенных шалашей.

Что раздражало — и в тоже время ему нравилось в бродягах — так это их непосредственность. Лин подошел. Женщина в годах сокрушенно развела руками — мол, ни минуты покоя нет, хоть разорвись: мальчишка лет трех, требуя внимания, отчаянно дергал ее за штанину, в срубе голосил младенец, а сама она чистила какие-то овощи.

— Хорошо, я принесу, — преодолев неохоту, согласился Лин. — Только подскажи, как до мостков пройти, и дай, во что набирать…

* * *

Воду здесь обычно набирали в ручье, впадавшем в озеро.

«Принесу — если пополам по дороге не разломлюсь». - короткий путь к воротам Лин нашел без труда, но два массивных деревянных ушата на коротком коромысле давили на плечи и пустыми, а уж каково будет тащить их обратно — он предпочел заранее не думать. Оказалось, зря: с водой он еле смог идти…

Тени бы с ней, с болью, если б при этом от каждого неосторожно движения он едва не терял равновесие.

«Позорище!».

Лин остановился передохнуть. Попробовал взяться за ушаты руками — оказалось не легче, даже хуже…

Дыхание облачками пара висело в воздухе.

Насекомые уже исчезли, над озером перекрикивались последние стаи диких уток.

«Скоро улетят и они, — отрешенно подумал Лин, — и в лесах Шина наступит тишина». Многие животные впадали в спячку или мигрировали в южные предгорья. Или на побережье западнее Железной бухты, где проходило теплое течение.

Озера и реки на севере и в центре острова замерзали, хотя зимы на Шине, в сравнении с Арджем, считались не слишком суровыми. Снега выпадало немного. Последний раз очень сильные снегопады были в начале зимы после Катастрофы — сутками напролет с неба валил грязно-серый снег, таял, но продолжал сыпать…

Частокол бродяжьей стоянки все еще был неразличим за рядами безликих гохно.

Лин взялся за коромысло, переложил его на другое плечо, но не прошел и двух десятков шагов. Нога зацепилась за ветку, и он, чтобы не упасть, дернулся вперед и в бок. Вода плеснула на землю, от резкого движения в позвоночник будто вбили сразу десяток гвоздей.

«В-великое пламя! До чего ж ты все-таки бесполезен, магистр», — Лин замер, обливаясь потом и не решаясь идти дальше. — «От рыбного томика — и то больше проку. Да так бродяги раньше спать лягут, чем ты дотащишь эту клятую воду! Хватит прохлаждаться». — Он шагнул вперед. В глазах потемнело от боли.

«В-великое пламя, бездна, да что ж это за…» — через силу он сделал следующий шаг.

Тяжесть с плеча вдруг исчезла, коромысло рванулось вверх и выскользнуло из ладони. Лин потерял равновесие и повалился на колени лицом в землю, едва успев опереться на руки.

— Ты совсем головой повредился? — спросили сверху.

Лин узнал голос жреца.

— Собачник. Что тебе нужно? — просипел Лин. Сил встать не было, как и гадать — когда жрец успел здесь появиться.

— Гав! — откуда-то сбоку высказался Хак.

Плеснула вода, стукнули деревянные ручки — жрец поставил ушаты на землю.

— Мне — ничего не нужно, — сказал Собачник. — А тебе?

— Мне?! Что за чушь….

— Чушь — это то, что ты вытворяешь, магистр Лин Валб, — сказал жрец. — Сам встать сможешь?

«Не уверен». — Лин сделал несколько глубоких вдохов. Спину чуть отпустило, но двигаться было страшно — а ну как скрутит еще хлеще.

Прошуршали шаги: жрец подошел и наклонился к нему, очевидно, намереваясь поднять.

— Не трогай!

— Как скажешь. — Жрец остановился.

Перед глазами оказались носки его сапог: Лин видел их необыкновенно отчетливо — каждую царапину, каждую трещину на коже, налипшие на них комки грязи и крупинки песка.

«Великое пламя, до чего ж я докатился… — Лин стиснул зубы, готовясь к худшему, и осторожно, по чуть-чуть передвигая руки, отполз за край тропинки и сел на землю, откинувшись на дерево. — Жалкое зрелище. Зато господина попутчика повеселил, ну, хоть кому-то радость…»

Он запрокинул голову и взглянул на жреца. Однако на лице у того не было привычной идиотской улыбки.

— Я плохо разбираюсь в людях, — сказал Собачник, — но даже мне заметно — ты малость не в себе, магистр. Я слышал твой разговор с девушкой во дворе… Не удивляйся — у меня очень хороший слух.

«Ну да, и тебе никак не надоест этим хвастаться. Или ты покрываешь Наю, которая все-таки на меня пожаловалась», — подумал Лин. Последнее предположение было обидным, но не слишком: сам ведь разрешил, дурак.

— Если слышал, то в чем тогда вопрос? — сказал он вслух.

— Почему ты не пользуешься лекарствами?

— Откуда я их возьму — сварю из дорожной пыли?

— Из сумки своей! Соображаешь ты тоже туго, — вздохнул жрец. — Видел ведь — я, скажем прямо, сам собачьей породы. Так что чую не хуже, чем слышу. Лечебных концентратов у тебя хватает для того, чтоб они воняли через кожу и лошадиный пот. Но ты не только не лечишься, еще и пытаешься воду таскать, как здоровый. И даже ползая в грязи на карачках думаешь: лекарства стоит поберечь. Вдруг потом пригодятся для кого-нибудь поважнее. Для попутчиков, для лошади… Так ведь?

— Не твое дело, — сказал Лин. Жрец был не просто прав, он, неведомо как, попал в самую точку.

— Я встречал одного такого умника, — продолжил жрец. — Но тот считал себя гораздо сильнее остальных, а ты вряд ли склонен к таким заблуждениям. Вот я и спрашиваю — почему ты не используешь лекарства?

— Это тебя не касается! — рявкнул Лин.

Сердце колотилось от растерянности, страха, стыда, злости. Еще давно он взял за правило не рыться у себя в голове: ничем хорошим такое самокопание не заканчивалось. А тут — жрец со своей догадливостью… от которого нужно было как-то отделаться.

— Давай договоримся так, — со вздохом сказал Собачник. — Ты покажешь, куда отнести воду, после я отведу тебя к местному лекарю, которого ты будешь слушаться — и все, меня ничего касается.

— К теням лекарей!

— Почему?

— Это не лечится; и это не ревматизм: не помру… не сейчас.

— Магистр Валб, — сказал Собачник с укоризной. — Я понимаю вашу недоверчивость, и неприязнь ко мне — понимаю; но вы мне не враг, чтобы я с удовольствием слушал, как вы скрипите зубами от боли. Уверен, девушка и ее брат, и Мира с Витольдом скажут то же самое; так что сделайте одолжение: не будьте упрямым, как осел. Я не знаю, что за болезни или раны вас мучают, но зачем им мучить еще и нас?

— В этом есть смысл… Ладно, лекарь так лекарь, — пробормотал Лин, опешивший от сменившегося тона жреца и окончательно растерявшийся. Боль притихла, однако на ее место пришла какая-то тошнотворная слабость.

Пока он примеривался, как бы половчее встать, Собачник протянул ему руку, и Лин безотчетно за нее схватился. Жрец поднял его плавно и легко, как котенка. Лин пошатнулся, но устоял на ногах.

— Совсем хреново? — сочувственно спросил Собачник, все еще придерживая его за локоть.

— Только не надо делать вид, что тебя сильно это беспокоит, — выдохнул Лин.

— Гав! — сердито тявкнул Хак, убежавший вперед.

— Даже моя собака считает, что вы плохо воспитаны, Лин-гьон. — Жрец одной рукой без труда поднял злосчастное коромысло. — Но пойдемте: тут явно неподходящее место для разговоров.

«Воспитан?! Ха! Вот воспитан я как раз очень хорошо…» — Лин криво ухмыльнулся.

* * *

— Простите, заплутал немного по дороге, — возвращая воду, извинился перед женщиной Лин. К его радости, оказалось, она за домашними делами о нем и не вспоминала: вода нужна была на утро, подготовить глину для промазки шалашей.

Пока дошли до дома Миры, боли почти утихли, но сил спорить со жрецом не было.

Та же бойкая ушастая девчонка, что и днем, вызвалась указать им знахарскую избу. Лошадей уже пригнали с пастбища, и Лин по дороге заглянул проверить их. Вьючная лошаденка рядом равнодушно жевала сено, а Рыжая… Рыжая была в полном порядке, сыта и напоена, игриво мотала головой из стороны в сторону и норовила куснуть за руку.

— Дальше сами дойдете. Во-о-он туда. — Маленькая провожатая, которой стало скучно ждать, указала на большой сруб с закопченной печной трубой и убежала по своим делам.

Возможности и методы лечения у бродяг существенно отличались от таковых у оседлых. Бродяжья медицина больше напоминала врачевание скота: поскольку животные не всегда нормально реагировали на контакт с хьорхи, для них использовали обыкновенные мази, отвары и порошки. Лин во всем этом неплохо разбирался: часто приходилось лечить скотину вместе с главным орденским коновалом или вместо него.

Из двух опасений оправдалось одно: знахарь оказался человеком сведущим, но, увы, разговорчивым. И, конечно же, первым вопросом, который он задал, было извечное: «Где ж тебя так изувечили?»

— Было где. Не напоминай, а?

— Ладно, ладно. Тут у всех свои тайны. — Знахарь недвусмысленно махнул на дверь, в которую минуту назад вышел жрец. — Говорят, твой спутник летом поднимался в горы на юге. Что там?

— Сильные разрушения после подземных толчков: кое-где земля поглотила даже руины. Но, по правде, я не очень-то вслушивался в его рассказы — своих проблем хватает.

— Вот как… — Знахарь покачал головой. — Одно лишь знаю точно: люди продолжат калечить и убивать друг друга, даже если мир вверх дном перевернется.

В этом с болтливым знахарем сложно было не согласиться.

Следующая четверть часа оказалась сущим кошмаром — спину знахарь разминал умело и жестко. Поначалу Лину казалось — еще чуть-чуть, и он раскрошит друг об друга зубы или отломит пальцами кусок лавки. Но, все же, обошлось. А после знахарь, втерев еще одну мазь, с сильным травянистым запахом, небрежно накинул сверху шерстяное одеяло и ушел:

— Надо проведать кое-кого; до моего прихода — с лавки не вставать, вам ясно, господин магистр? А чтоб не скучали, позову вашего приятеля…

Как оказалось, жрец не вернулся к Мире и Витольду, а ждал снаружи.

— Вроде мы договаривались насчет «не касается», — проворчал Лин, скорее для порядка, чем потому, что действительно разозлился.

— Ты мне, конечно, не поверишь, — осклабился жрец. — Но я побоялся заблудиться.

— Какая смешная шутка.

— Ага… — Он прошел через комнату, дважды едва не опрокинув какие-то глиняные горшки, и сел на лавку напротив. Сруб, не такой уж и тесный, казался для него слишком маленьким; к тому же, непривычно было видеть его без собаки: Хак, когда заходили к Мире, удрал обхаживать соседскую суку, и жрец не стал его отзывать.

У дальней стены стояли, нагроможденные друг на друга и связанные веревками, дощатые нары, на которых по зиме в избе размещали тяжелых больных. Тепло от растопленной печи, плотный запах прокипяченной ткани и сушеных трав, флаконы и бутыли — многое здесь напоминало о Валканской резиденции. О службе… Или, вернее было бы сказать, о доме, но назвать так резиденцию язык не поворачивался, хоть и прожил там больше десяти лет. Вспоминать Валкан не хотелось, как и, по правде, возвращаться назад. Зануда Далт терял хватку и, очевидно, был болен, но он не искал помощи и никогда не принял бы ее; не от кого-нибудь вроде незадачливого магистра-коновала. Не ради же выпивки с Бонаром или посиделок за чаем в Розовом доме ему было возвращаться?

«Да уж, не сложилось у тебя с домом, магистр». — Лин горько усмехнулся.

Время текло медленно.

В какой-то момент он безо всякого удивления заметил, что впервые за последние пятнадцать дней ничего не болит — после вправки позвонков и прогрева другого ожидать и не приходилось. И ничего от этого, в сущности, не изменилось.

«Надломленные вещи однажды ломаются до конца — это ненормально, это плохо; но, в то же время — обыденно и закономерно», — отрешенно подумал Лин. В перерождения он не верил и в бездну попасть не торопился, но…

Жрец раскурил трубку.

— Магистр Лин, не будет невежливым спросить, что тебе сказал знахарь?

— Ничего такого, кроме того, что я знаю и сам, — сказал Лин.

— И все же?

Вопрос повис в воздухе.

Табачная вонь ужом вползала в воспоминания, искажая и разламывая их границы. Второй раз за день Лину безудержно захотелось выговориться. Плакаться о судьбе Нае было бы стыдно и глупо, потакать праздному любопытному бродяги-лекаря — вдвойне глупо, а Собачник…

Жрец, с его лживостью, скрытностью, нечеловеческой силой — временами раздражал до колик, но в то же время за десятки дней дороги стал в какой-то мере «своим». Вряд ли его волновало чужое прошлое, и, тем более, вряд ли он был способен распускать сочувственные сопли. Сейчас Собачник казался вполне подходящим собеседником.

— Видел отметины у меня на спине? — спросил Лин.

— Нет.

— Да будет тебе изображать тактичность! Ты на тропе сказал что-то про мое воспитание — так вот оно, мое воспитание! Отец хотел вырастить из меня «достойного человека» и преемника и, чтобы пресечь зло в зародыше каждый день бил, чем под руку подвернется. Мать говорила, что это на пользу. Однажды ему подарили новую трость, потяжелее старой: он не рассчитал силу и повредил мне пару позвонков. Оттого и боли. Если не перегружать и не застужать спину — ничего опасного.

— Если.

— Тогда мне было семь лет. Сейчас двадцать семь. Я привык. Привык, понимаешь? — Лина прорвало. — Болит или нет — какая, к теням, разница. Так у родителей было принято. У них много всякого «было принято». Чтобы кого-то сделал что-то для тебя — его нужно принудить, купить или обмануть. Иначе не выгорит. В жизни есть только одно дело: семейная торговая компания. Чем ловчее ты используешь другого — тем лучше. Главные добродетели — терпение и изворотливость, единственная ценность в мире — семейный капитал. Папаша так драл меня не ради развлечения. Когда он брался за розги, у него всегда было такое выражение лицо… Скучающе-брезгливое. Это было для-него чем-то вроде очинки плохого пера. Родители были богатыми людьми, я — их единственным сыном. Мне твердили с пеленок — якобы, мать после тяжелых родов больше не может иметь детей. Оказалось, врали, «чтоб я лучше чувствовал ответственность». Мать проболталась: они с отцом решили, что выгодней ограничиться одним. Немного рискованно, но рожать больше — сплошные затраты, и, мало ли — еще развалят потомки семейное дело или запятнают репутацию семьи братоубийством. Для родителей это было неприемлемо: хочешь верь, хочешь нет — мы считались очень дружной семьей: в этом было, кроме денег, наше второе превосходство над родовитыми тунеядцами.

— Отчего же не верить? Нередко бывает — прекрасное снаружи гниет изнутри. — Исполосованное лицо жреца оставалось непроницаемым.

— Ты второй человек, которому я это рассказываю. Первым был Зануда Уво и сказал он почти в точности то же самое. После того, как я не ответил на очередное письмо, родители написали ему, и Зануда вызвал меня к себе для разбирательства… Я не смог придумать убедительной отговорки. Объяснил, как есть — почему порвал с родными. В чем мне крупно повезло, так это в том, что в погоне за успехом мне дали хорошее образование: я рано усомнился — стоят ли папашины брезгливые побои и нравоучения матери того, что за них предлагают? При этом, вынужден признать — родители все же обладали недюжинной силой убеждения. Я сбежал, да, но в сути своей так и остался торговцем. Зачем чинить телегу, если польза от ремонта не покрывает затрат? Это важно может быть важно для товара на продажу — репутация, тому подобное, — но для себя сгодится и так. А я та самая телега… Уво Далт за похожее сравнение тогда обещал выдрать меня сам, если еще раз услышит подобное. Видел бы ты тогда мое лицо! Я очень не сразу понял, что он шутит… Зануда — спасибо ему — не стал меня стыдить, предложил после магистерских испытаний выбрать должность по душе, кое-что разъяснил и, видимо, что-то ответил папаше — после этого письма от родителей перестали приходить. Смотритель упростил мне жизнь, помог приспособиться. Но суть не изменишь. Так зачем чинить телегу, жрец?

Собачник молчал, белые глаза омертвело смотрели в стену. На меченых тенями скулах играли желваки.

— Понимаю, это был глупый вопрос от глупого магистра, — Лин криво усмехнулся. — Ты ведь жрец: ты из другого теста, у тебя другая судьба… И у здешних бродяг — другая. Мир, как ты говоришь, «катится к теням», но вы сидите за одним столом и обмениваетесь словами, будто родня. Для меня это большее диво, чем птица халь для Наи. Умом я могу понять, но… Моя телега давным-давно поехала другой дорогой. Понимаешь, о чем я?

Жрец пожал плечами:

— Ты прав, магистр — у меня другая судьба. Твой отец был если не негодяем, то дураком. Розг для ума стоило бы отмерять ему.

— Я сотни раз мечтал об этом, после каждой порки. А потом, знаешь — перестал. Ненависть ушла: осталось пустое место. Чужие люди, от которых я, волей Солнцеликого, унаследовал родовое имя… Они растили сына так, как считали лучшем для себя и для него — не за это же их винить?

— Винить никого не нужно — ни их, ни себя, — сказал Собачник. — И ничему ты от них не научился. Телега, говоришь… Прав был Зануда, что тебя за это отчитал. Ты относишься так только к себе. Зачем чинят чужие телеги — ты прекрасно знаешь. Ты свободный человек и можешь делать, что хочешь. И для себя самого тоже.

— Я ничего не хочу, — сказал Лин. — Особенно возиться с ненужной телегой, которая еще и сломана. А ты бы стал? На моем месте?

— Я на своем собственном месте, магистр Лин Валб, — сказал Собачник. — Оно не хорошее и не плохое: то есть, я не знаю, какое оно, потому как сам его и выбрал однажды. Но может статься так, что скоро этого места для меня не останется, и придется делать новый выбор. Что-то менять… Подумай об этом и ты.

Глава 23

Выбор

Утром Лин проснулся поздно, и до заката провалялся в праздном безделье. В голове было пусто, как в погребе по весне.

События прошедшего вечера Лин помнил ясно, но так, будто все было не вчера, а несколько дней назад.

Разговор со жрецом прервал вернувшийся знахарь, однако ушли они из сруба далеко не сразу. Жрец согласился рассказать о горах, знахарь предложил приправить рассказ каким-то галшанским пойлом, оказавшимся крепким и горьким. В отличие от утренних застольных бесед, ночной неторопливый треп о дальних дорогах и городах пришелся Лину по душе: вскоре он и сам вклинился в разговор, рассказал пару историй о тех местах, где вырос. Вернулся к Витольду и Мире он почти умиротворенным и, устроившись на гостеприимно предоставленном тюфяке, сразу же провалился в сон.

Перекусив сухой лепешкой, Лин поболтал с Витольдом, перекинулся несколькими словами с добрым десятком бродяг, заходившими в дом по самым разным вопросам. Через час после полудня на пороге появился знахарь: повторил лечение, оставил банку с вонючей смоляной мазью и не велел до вечера вставать. Снадобья помогали хорошо: искушение поступить по своему и еще разок пройтись по стоянке, чтобы осмотреться получше, было велико, но все же Лин сдержался. Гостеприимные хозяева могли не одобрить подобного самоуправства.

Когда стало совсем скучно, Лин взялся за рыболовный томик, и неожиданно обнаружил нечто интересное. Раньше он, как нормальный человек, всегда раскрывал книгу с начала, а сейчас случайно — как ухватился — открыл вверх ногами и с конца. Оказалось, что поля последнего десятка страниц были покрыты рукописными карандашными пометками… даже, скорее, не пометками, а каким-то самостоятельным текстом. К сожалению, очень неразборчивым: при слабом освещении Лин смог прочитать только отдельные слова. Привлекать внимание и создавать яркий светильник сейчас не хотелось, так что, промучившись с четверть часа, Лин отложил расшифровку записей на потом и следующий час честно пытался разобраться, в чем достоинства и недостатки разных типов садков для выращивания прудовых карпов. К обеду вернулись Ная и Хоно, а на закате пришел жрец и объявил, что пора на прием к Старейшей.

* * *

Дом оказался почти таким же, как у Миры с Витольдом — только вдвое просторней. В нем жили: пахло едой, у печи сушились полотенца. И все же чувствовалось внутри что-то… Что-то неприятное, что объединяло его с кабинетом смотрителя Далта, Валканской канцелярий Порядка, и другими приемными власть придержащих.

Лин задумался: раньше он считал, что все дело в дорогой обстановке, документах, сургучных печатях и каменных чернильницах, но здесь ничего такого не было — а ощущение в воздухе висело тоже самое. За длинным узким столом сидели трое: мужчина и женщина лет пятидесяти, с суровыми лицами, светлокожие, но черноволосые — Старейшие клана Приозерских бродяг. И Старейшая клана Тихого.

На вид ей было никак не меньше шести десятков лет: сейчас она выглядела почти старухой, седой, морщинистой и грузной — и все равно Лин на мгновение пожалел, что не побывал на приеме у нее десяток-другой лет назад. На востоке Шина говорили: «У пустоцветов красота с возрастом меркнет, у благородных цветов — приносит плоды достоинства». Нынешней Старейшей клана Тихого эта поговорка подходила, как никому другому. В облике и манерах старухи не было ни аристократической изысканности, ни разбойничьей грубости — и в то же время невозможно было усомниться в том, что власть принадлежит ей по праву.

Старуха благосклонно кивнула, и они сели на низкую, меньше ладони от пола, доску-скамью напротив стола. Сидеть на ней было возможно, только скрестив и пожав ноги, но — сидеть. Оседлые на официальных приемах стояли перед высшими чинами или опускались прямо на пол, на колени. Бродяги ни перед кем колен не склоняли: «Ноги нужны затем, чтобы ходить по дорогам».

— Наша благодарность, Тольд, — обратилась старуха к сопровождавшему их Витольду. — Теперь — выйди. Так, чтоб дверь случайно не прищемила твой любопытный нос.

Судя по тому, как порозовели щеки бродяги, он действительно не отказался бы подслушать разговор. Приозерские Старейшины сдержанно улыбались, сам Витольд был смущен, но не обижен — похоже, такие шутки здесь были в порядке вещей.

— Представь нам своих спутников, Рик, — обратилась она к жрецу после того, как Витольд вышел. — Это формальность, но все же.

Жрец по очереди назвал имена.

— Мы рады приветствовать вас на Черном Озере, идущие и ищущие. — Старуха величественным жестом приложила ладонь к груди. — Я — Старейшая клана Тихого, Саная Ранл.

— Траген Тарми, Старейший содружества Приозерья, — назвался бродяга с суровым лицом.

— Нтала Тарми, Старейшая содружества Приозерья, — представилась женщина.

— Мы трое — совет вольного братства Черного Озера, — Саная Ранл взмахнула рукой; застучали деревянные браслеты. — Только представь, Рик! Я день и ночь разъясняла Трагену — громко звучат только глупые названия. И вот результат!

— Какое тебе дело до названия, Сана? Названия нужны для тех, кто не понимает других слов, — не остался в долгу Траген Приозерский. — Если мы будем торговать с расчетом на то, что у каждого покупателя твой ум — умрем голодными.

— Простите, Саная-гьоно, но сейчас я скорее соглашусь с господином Трагеном, — склонил голову жрец, пряча улыбку. — Глупость часто идет на пользу делу.

— А что ж тогда ты не родился дураком, как Волшебник? — Старуха усмехнулась. — Ну да хватит шуток. Говори, Траг.

— Да, — взгляд Трагена Приозерского остановился на Хоно и Нае. — Девушка и юноша, Совет знает, кто вы, и почему были вынуждены бежать из Валкана; ваш отец — ваш родной отец, Зах Орто, — был другом свободных людей Шина. От лица Братства Черного озера Совет рад предложить вам убежище. Но…

«Но?..» — Лин с изумлением взглянул на Старейших, на жреца: тот был мрачен, но спокоен.

— Но, хотя я не вправе раскрывать все подробности — есть кое-что, о чем вам, раз вы теперь свободные люди, следует знать, — продолжил Траген. — Мы не можем гарантировать вам безопасность. В округе Галш и по всему Шину неспокойно. Возможно, совсем скоро до сюда дотянется власть Нодаба: тогда вы — и не только вы — вновь станете преступниками. А затем окажетесь в жерновах войны. Возможно, скоро на Шине вовсе не станет безопасных мест.

— Мне сообщили несколько больше подробностей, и я могу подтвердить: Траген-гьон не преувеличивает, а преуменьшает, — сказал жрец. — Вы и сами видели удирающего из Сантена Кемана, и убитых во времянке… Дела тут принимают скверный оборот.

— Пусть так… Но какой у нас выбор? — Ная растеряно взглянула на Старейших.

— Выбор есть. — Старейшая клана Тихого, Саная Ранл, улыбнулась уголками губ. — Это опасный выбор, он требует недюжинной смелости; согласишься ли ты на него — решать тебе.

— Я не хочу быть преступницей или жертвой и полагаться только на чужую защиту. — Ная встала, глядя прямо на Старейшую; та не одернула ее. — Если этот выбор даст мне шанс стать кем-то большим, чем та, кто я есть сейчас — я согласна.

— Даже не спрашивая, о чем речь? — улыбка Старейшей стала чуть заметнее. — И не советуясь с братом?

— Мой брат не давал мне поводов в нем сомневаться, — сказала Ная.

— А из девушки может выйти толк, — громким шепотом обратился Траген Приозерский к Нтале Приозерской. — Она не дает поводов в этом сомневаться.

Лин мысленно с ним согласился.

— Все так, — подал голос Хоно, тоже встав с места. — Сестра сказала все верно.

— Присядьте! — Старуха властно — не переставая, впрочем, улыбаться, — указала на скамью. — И позвольте, я все же поясню. Витольд, под чьи кровом вы провели прошедшую ночь — мой младший сын: именно ему предстоит заботиться о вас, если вы решите остаться… Но не все бродяги идут по следам своих Старейших. Мой старший сын — ученик и друг вашего отца: он служит смотрителем в Железной Бухте, в Райнберге — городе притягательном и опасным. Вэл, без сомнения, будет рад вам. Если интриги и война не перемелют его прежде — он выправит вам настоящие документы и сможет принять в Орден, если вы, конечно, пройдете испытания. Но любой путь до Райнберга сейчас тяжел и полон опасностей; и мы не можем сказать, что сейчас происходит в городе, — закончила она с нотками грусти в голосе.

— Так или иначе, мне нужно попасть в Райнбергов и передать Вэлу нечто такое, что нельзя доверить сйорту или простому гонуц, — сказал жрец. — Но в Галше начинаются беспорядки, а в Икмене они и не прекращались: дороги полны грабителей и солдат, встреча с которыми сейчас нежелательна ни для вас, ни для меня… Поэтому идти придется напрямик. Через Икменские топи. Они считаются непроходимыми, но я несколько раз проделывал этот путь прежде, и думаю, что смогу провести вас.

— Вы довели нас сюда, Рик-гьон — доведете и в Райнберг. — Ная улыбнулась жрецу. — Если вы позволите — мы пойдем с вами.

— Буду рад вновь разделить с вами дорогу, — сказал Собачник. — Но это будет нелегкий путь. Еду и одеяла придется тащить на себе.

— Мы понимаем…

Жрец покачал головой:

— Заранее всех сложностей не представляю даже я. Но — теперь уместно об этом вспомнить — Зах Орто был и моим учителем; он дорожил миром и выбрал для себя спокойную жизнь. Но раз привычный порядок вещей уже нарушен — уверен, он не захотел бы, чтобы его дети губили свои способности, скрываясь в придорожных кустах от патрулей.

«Нелегкий путь для тех, кто способен его пройти. — Лин с преувеличенным интересом разглядывал земляной пол. — Ну а я — обуза… Спасибо и на том, что подлечили прежде, чем отправить назад. Проку с меня в Райнберге, все одно, никакого. Да и вообще, какой и когда с меня был прок?»

Разговор шел без него; его роль, в сущности, закончилась, когда они ступили на земли Приозерцев — и от этого почему-то ныло и кололо в груди. Гораздо сильнее, чем в позвоночнике. Но это было разумно.

— Удачи вам, — заставил себя сказать Лин. — Это рискованный, но достойный выбор.

— Спасибо, Лин-гьон, — степенно сказал Хоно.

— Спасибо, Лин, — улыбнулась Ная. — Без тебя мы бы не добрались сюда.

«Ну вот и все, — подумал Лин. — Пожалуйста. Рад был помочь, не поминайте лихом…»

— Ну, а ты что скажешь, магистр?

Лин настолько ушел в свои невеселые мысли, что не сразу понял — жрец обращается к нему.

— Я?..

— А тут есть другой магистр? Я поговорил со знахарем: он разрешил тебе отправиться с нами, но поначалу придется идти почти налегке, и — не спорить по этому поводу, — сказал Собачник. — Или можешь подлечиться и отправиться назад в Валкан; или — перезимовать тут: Витольд не против.

— Я с вами, — сказал Лин. Он боялся, что голос сорвется, но обошлось: прозвучало спокойно и твердо. — Налегке, так налегке: знахарю виднее.

Оставить непутевого магистра Валба было бы разумней и проще — и все же жрец не стал его здесь бросать. Почему? Да какая, к теням, разница! Главное — не стал… Такого облегчения Лин не чувствовал с той поры, как сдал вступительные испытания в Орден.

«Смотри-ка, да ты почти счастлив, магистр! И отчего? От того, что тебе предстоит купание в гнилой воде непроходимых Икменских топей… — Он усмехнулся про себя. — Правы бродяги: хьорхи помогает жить, но дорога творит чудеса».

— Значит, решили, — улыбнулась Саная Ранл. — Тогда — доброй дороги, Рик-Собачник. И передай моему слишком умному сыну: если он еще раз попытается прислать денег, я вышлю в ответ бочку отменного навоза.

— Вэл скорее найдет, куда девать навоз, чем лишние деньги, — засмеялся жрец.

Когда вышли из дома совета, сумерки снаружи уже перешли в ночь. Лин запрокинул голову. В небе над озером белым серебром горели яркие звезды.

«Волею твоей, Солнцеликий. Пусть все будет благополучно. Благодарю тебя…»

Далеко на юго-востоке в то же небо вглядывались смотритель Вэл Ранл, инспектор Дихан Чед и Патриарх Руд Недобитый; далеко на западе — командор Иргис Саен, леди Анна Нодаб, и великий «Икменский Хромой» Найл Неман — и каждый думал о своем.

А всего в тридцати милях к северу лорд Винсар Сэрв Галшанский писал письмо, уже третье за вечер; первые два лежали порванными в мусорной корзине, и третьему вскоре предстояло к ним присоединиться. Глубокая тень скрывала имя адресата, который — к счастью или к сожалению для себя — в тот час знал о происходящем в Галше даже меньше, чем магистр Лин Валб — и гораздо меньше, чем Рик-Собачник.

Черное Озеро безмолвно отражало далекие и прекрасные звезды….

* * *

К топям отправились с рассветом.

Content

Екатерина Годвер
Закон шагов
Книга первая

Пролог Пятнадцать лет назад

Глава 1 Беглецы

Глава 2 Книга

Глава 3 Райнберг

Глава 4 Хиу-до-Хоу

Глава 5 Господин Собачник

Глава 6 Встреча

Глава 7 Между днем и ночью

Глава 8 По тонкому краю

Глава 9 Командор Саен

Глава 10 Прием

Глава 11 Случайности и закономерности

Глава 12 Валкан

Глава 13 Дорога

Глава 14 На старом тракте

Глава 15 Люди и тени

Глава 16 Нодаб

Глава 17 Тайное и явное

Глава 18 Живые и мертвые

Глава 19 Получите и распишитесь

Глава 20 Секрет

Глава 21 Приозерье

Глава 22 Прошлое и настоящее

Глава 23 Выбор