Екатерина Годвер

На пороге Белых Врат

— И все из-за какого-то каприза, — пробормотал Мартис Бран, тщетно пытаясь найти среди бочек и канатов место, куда можно было бы надежно пристроить сверток с погребальной урной. Старый бриг «Трепет» покачивался на волнах, палуба выгибалась дугой и норовила поставить подножку, желудок болтало туда-сюда. А чародей — мастер Суахим, раздери его дхервы — посмеиваясь, называл все это «славной погодкой»!

— Из-за одного лишь каприза мертвой взбалмошной бабы…

— Следи за языком, головастик, — немедленно отозвался Суахим Тарнак.

Голос из-под маски, скрывавшей лицо чародея, звучал сипло, но слух чародейский ослаб отнюдь не настолько сильно, насколько утверждал сам Суахим: что для его ушей не предназначалось — то чародей прекрасно слышал. Зато всего остального, якобы, не замечал, и достучаться до его совести — должна же быть и у чародеев хоть щепотка совести?! — оказалось не проще, чем призвать к порядку палубу: что взять с глухого? В другое время Мартис нашел бы эту придумку весьма ловкой, но сейчас обстоятельства не располагали.

— Прошу меня простить, мастер. — Мартис опрометчиво попытался изобразить поклон, отчего его едва не вывернуло.

Конечно, стоило следить за языком, а еще лучше было бы попросту придержать язык за зубами. Но проклятая болтанка сводила с ума, и слова выплескивались изо рта, будто сами собой.

— Премного виноват, мастер Суахим, но не изволите ли вы объяснить все же — зачем?! Какая ей разница, где и как ее пепел развеют! А мне пришлось… через все это… Зачем, скажите, неба ради? Она что, придавала значение всяким старинным суевериям? Так это же чушь! Или нет? Мастер!!!

Мартис мысленно застонал: мастер Суахим Тарнак, «Суахим, Обнимающий Ватер», Первый Страж Белых Врат двумя пальцами поправил маску, по обыкновению не удостоив его ответом. Или этот жест и был ответом? Что-нибудь вроде: «Нельзя быть таким идиотом, даже если ты головастик!»

Последний вопрос и впрямь звучал не слишком-то умно: как Мартис слышал от покойной ныне госпожи-наставницы, в прошлом — еще в ту пору, когда плавали на крохотных суденышках с парусами из листьев оджи — жители побережья верили, что в туманах за Белыми Вратами, исполинскими скалами на входе в бухту, лежат земли мертвых. Но сейчас карта пестрела названиями островов и континентов, населенных чудными в одеждах и речи, а, в остальном, почти что обыкновенными людьми, и это, безусловно, низводило старинные верования до страшных сказок для непослушной малышни. Однако Мартис уже не знал, что и думать. Он больше был не в силах ни над чем думать, он определенно сходил с ума — если, конечно, уже не потерял разум — и было, раздери все это дхервы, от чего! Солнце клонилось к закату и уже золотило воду, дул крепкий ветер, но все равно стояла жутчайшая жара — градусов сорок по шкале Хенера, или больше того. Искусственный человек, полуживой, вальяжно устроился на канатах, не замечая ни жары, ни качки; немертвые матросы работали складно и споро, шлепали по палубе босыми ступнями и щеголяли синющно-коричневыми торсами, радовали глаз рубцами смертельных ран. Немертвые! То есть, мертвые, но не совсем… И жару они замечали, и говорить могли самовольно — иногда. Когда-то немертвые тоже представлялись ему не более, чем сказкой, а полуживые — те казались таковой совсем недавно. Раз две сказочки сбылось, почему бы не сбыться третьей?

«Знай я, что все так обернется — из Сырьяжа бы ни ногой, небом клянусь!» — Мартис сильнее растянул ворот рубахи, утер взмокший лоб рукавом. Все тело зудело, то ли от пота, то ли от прикосновений невидимых глазу существ, именуемых в чародейских книгах дхервами — которые были везде, но которых, в то же время, и вовсе не было. Что дхервы могут одновременно и быть, и не быть, Мартис давно принял на веру, а почему их так много рядом с немертвыми и что эти немертвые вообще такое — этими вопросами он терзаться уже перестал: от раздумий только дурнота крепче скручивала, а расспрашивать Суахима было все равно, что самих немертвых. Если даже их удавалось на минуту-другую отвлечь от работы, они отделывались от Мартиса многозначительным мычанием или обидными шуточками. Бездельничали на палубе «Трепета» только трое: Суахим, приказы за которого на мостике отдавал «капитан Брэл», тощий немертвый в кожаном жилете на голое тело и с багровым рубцом от веревки на шее, сам Мартис и — да разверзнись над ним небеса! — полуживой Оглобля, не отстававший от него с той минуты, как он получил завещание. Ну и госпожу-наставницу Алгу, пожалуй, стоило посчитать. Теперь в том не было ее вины — пребывая горсткой пепла, занять себя она ничем полезным не могла — но и при жизни госпожа Алга Мараин, «Алга, Говорящая-с-Камнем» никогда не упустила бы случая побездельничать. Урна с прахом неприятно оттягивала руки.

— Видел бы ты себя со стороны, головастик, — просипел чародей. — Неужто не хочешь расставаться?

— Небом клянусь, дай мне волю, я бы!..

— Что — «ты бы»?..

— Ничего, — буркнул Мартис. — Извините, мастер.

Он готов был побиться об заклад — чародей, если у него еще оставались губы, ухмылялся сейчас шире, чем его маска. Смешно, что уж там: незадачливый подмастерье мечется по палубе, прижимая к груди спеленутый сверток с урной умершей наставницы, точно младенца. Мартис с превеликим удовольствием избавился бы от покойницы на первой же свалке — ну или не на свалке, так и быть, но на первом же пристойном кладбище — точно бы прикопал! — однако не складывалось как-то, к тому же, рядом все время ошивался Оглобля, сколь же надоедливой, столь же и бесполезный: не то что пожитки — даже треклятую урну заставить его нести было невозможно.

— Ты же не хочешь сказать, что предпочел бы высыпать мою бедную подругу на какую-нибудь клумбу, головастик? — не отставал чародей. В голосе его послышались незнакомые нотки, и Мартис, несмотря на жару, почувствовал, как по позвоночнику пробежал холодок. Суахим-«Обнимающий Ветер», в отличие от капитана Брэла и Оглобли, был пока еще в полной мере жив, но общество его было лишь немногим приятней общества его немертвой команды.

Чародей опирался на тяжелую трость темного дерева с рукоятью в форме рыбьей головы, и Мартис мог только гадать — издавна ли был он хром, или же хромота была еще одним следствием убивавшей его болезни. Несмотря на жару, парусиновые брюки чародея были заправлены в сапоги, куртка застегнута до ворота и шея, кроме того, обмотана платком, а кисти обтянуты перчатками. Из-под глухой маски из прессованной рыбьей кожи с вытравленным на ней ухмыляющимся лицом виднелись лишь черные с проседью пряди волос. «Бич некромантов» — так этот недуг называли кратко, а по-ученому — исходом клятвы или как-то вроде того. При инициации некромастера покрывали тело письменами древней клятвы Порога, отдавая немертвым за службу частицу своей жизни, но, если мастер-чародей не соблюдал осторожность или проявлял чрезмерную щедрость, то Клятва поглощала его жизнь. Или не клятва, а немертвые, или не поглощала, а просто вот так вот выходило… Или не так, а эдак, но, в конечном счете, чародей умирал, истлевая заживо — как брошенная на лавке книга под дождем и солнцем — но сохраняя до последних дней власть над немертвыми и физическую силу; или что-то одно из этого? Теперь разузнать точнее было не у кого, а когда еще была возможность, Мартис — на что теперь досадовал — мало интересовался подобным. Но в чем у него никаких сомнений не было, так это в том, что Суахим, если пожелает, расправится с ним безо всякого труда: на это нехитрое злодеяние остатков его могущества наверняка хватит.

— Что вы, какая клумба, как можно! Я никогда и не думал ни о чем подобном, — с видом оскорбленного достоинства заявил Мартис.

— Не верю! — Чародей грохнул тростью о палубу.

— Почему? — сдавленно пискнул Мартис, живо представляя себя болтающимся на рее. — Я бы никогда…

— Потому что знаю Алгу!

У Мартиса отлегло от сердца: то, что он сперва принял за угрозу, оказалось сдержанным смешком. Мастер Суахим изволил шутить, и веселье скрежетало в обезображенном болезнью голосе.

— Отчасти жаль, что ты не последовал этому неразумному порыву, головастик. — Чародей повернулся к нему. — Любопытно, что выросло бы с таким удобрением? Сходу на ум, кроме пустырной колючки, приходит лишь каюбала ядовитая…

Краем глаза Мартис с удовольствием отметил, как дернулся Оглобля: непочтительности в адрес госпожи-наставницы Алги полуживому не нравились.

— Но, мастер Суахим, раз вы так говорите… Зачем тогда вам себя утруждать из-за этой ее дурной шуточки? — осмелев, решил еще раз попытать счастья Мартис. — Какого дхерва мы не прохлаждаемся в теньке на берегу, а идем к Вратам?

Чародей пожал плечами и отвернулся к воде. В оранжевом свете заката пряжки на рукавах его куртки отливали золотом.

— Я правда не понимаю, мастер. Ни дхерва не понимаю. И вас не понимаю… — сказал Мартис ему в спину, на этот раз, ничуть не греша против истины.

Не только пышные проводы Алги, но вся история с «клятвой Порога» представлялась ему какой-то нелепицей; знания его в этом вопросе были исчезающе малы, поскольку он никогда и не стремился их получить. Клятвы, договоры, цены, обязательные к уплате — все это, по мнению Мартиса, годилось для примерных маменькиных сынков, да для торговцев, но отношения ни к тем, ни к другим он иметь не желал. Слишком много правил и непреложных истин, слишком мало неопределенности. Куда более по нраву Мартису был старый-добрый четырехкарточный ренк, игра, в которую в его родном Сырьяже резались все, от мала до велика, от старух до солдат. В ренк любой сосунок при должном везении мог обобрать отличного игрока, что добавляло остроты и что Мартис находил для себя весьма утешительным: шанс выкрутиться в ренке оставался всегда, как бы плох ни был первоначальный расклад; исход игры никогда не был предопределен заранее. Немного мастерства, наблюдательность и щепотка удачи — таков был, по мнению Мартиса Брана, верный рецепт жизни нескучной и счастливой. Им Мартис и руководствовался, полагая клятвы, договоры и тому подобное бумагомарательство прямой дорожкой к неприятностям. Но неопределенности на тропе чародейства оказалось слишком уж много. Одни дхервы, которые и были, и не были, чего стоили… Море — треклятое море! — треклятой неопределенности.

Мартис вздохнул, утирая лоб. Не меньше качки досаждала собственная беспомощность, выливавшаяся в совершеннейшую невозможность что-то изменить. Наблюдательность его всегда оставалась при нем, а умения — благодаря, между прочим, нешуточным усилиям! с годами множились и росли, но удача — удача в один несчастливый день отвернулась от него; в тот самый день, когда Оглобля принес письмо. Или еще раньше, когда его угораздило наняться в помощники к заезжей чародейке…

«Оглобля» — так Мартис прозвал высокого и нескладного полуживого сопровождающего, одной Алге ведомым образом продолжавшего расхаживать по земле после ее смерти и выполнять приказы. Мартис в последствии не раз пожалел, что не выдумал прозвища более звучного и обидного, но уж как вышло. Поначалу он даже пытался с полуживым сговориться — безо всякого толку. Оглобля не заламывал цену, не напоминал о долге, не возражал, даже не мычал в ответ — просто, когда Мартис пытался отложить опостылевшую необходимость ехать дальше на денек-другой, Оглобля догонял его, хватал за ворот и… О последующих событиях — повторявшихся не раз и не два — Мартис предпочитал не вспоминать.

Госпожа-наставница Алга в письме выразилась ясно: «В случае кончины моей господину Мартису Барну предписываю доставить прах мой к побережью Белого Камня, где прах мой должен быть развеян на выходе из бухты, на ветру промеж скал Белых Врат». В местечко, где вел — ладно, что уж там, едва-едва начал обустраивать — свою нехитрую чародейскую практику Мартис Бран, письмо и покрытую синей глазурью урну доставил Оглобля. В первую минуту Мартис принял нежданного гостя за ссохшегося от солнца немертвого, и только когда попытался избавиться от него, понял с огромным удивлением, с чем имеет дело. Ни чары упокоения, ни колдовской огонь Оглоблю не брали — тот лишь скалился безобразным ртом, источая вокруг себя отвратительный запах горелых лохмотьев, а сотворенная из глины плоть даже не растрескалась. О называемых полуживыми искусственных телах, наделенных душами нерожденных, Мартис слышал прежде, но никогда не предполагал, что подобное возможно взаправду и, тем более, что на нечто подобное способна его наставница. Простенькие глиняные куклы-чучела, мышиные или птичьи, с помощью которых чародеи следили друг за другом, ему уже приходилось видеть, но настоящие полуживые были для него мифом далекого материка Алракьер, где многие века назад коптил небо некто — то ли какой-то великий колдун, то ли полубог — прозванный Хозяином Камня за мастерство в сотворении каменных тел. Но потом Хозяин то ли умер, то ли, выйдя за границы познаваемого мира, забылся беспробудным сном, и вместе с ним исчезло и его великое искусство — если вообще, конечно, когда-нибудь существовало; Мартис в том сомневался, но возвышавшийся посреди комнаты Оглобля, уместный в ней не более, чем любая оглобля в жилой комнате, всякие сомнения развеял. Существовал когда-нибудь легендарный Хозяин или нет, но сотворенный Алгой полуживой существовал — здесь и сейчас, в несчастливой жизни Мартиса Брана, и его присутствие требовало внимания.

«Немертвые — те, кто не сумел принять смерть, полуживые — те, кто не сумел ее отринуть» — к этой неопределенной фразочке из старинной книги сводилось все, что Мартис знал о приставленном к нему создании, так что, в сущности, он не знал ничего. Но возненавидел полуживого так быстро и глубоко, как никого другого. Оглобля не говорил, даже нормального имени — такого, какое мог бы называть — не имел. Его заботило только то, чтоб Мартис вез урну по месту назначения без значительных задержек… Даже охранять урну — и то было заботой исключительно Мартиса! Хотя кулаками Оглобли можно было камни дробить — с него бы ни убыло. Однако полуживой безмолвно двигался за Мартисом след в след, наблюдал из-под прикрывающей оголенный череп повязки мутным взглядом и не позволял нигде задерживаться. Мартис несколько раз пытался избавиться от навязанного провожатого сам, нанимал знакомых и незнакомых встречных чародеев, один из которых даже принадлежал — или говорил, что принадлежал — к Кругу — но Оглобля был, казалось, неуязвим. Мартис клялся Оглобле памятью матушки и всей родни до седьмого колена выполнить поручение сам, без надзора — но где там…

Пятьсот тридцать шесть миль! Пешим, конным, с попутными лодками и фургонами, побывав в таких переделках, от одного воспоминания о которых до сих пор коленки тряслись. Пятьсот тридцать шесть треклятых миль до Рунлуна, главного порта Белой бухты — и он, Мартис Бран, прошел их все…

Только там ему, наконец, повезло: Первый Страж Врат, достославный Суахим Тарнак, как оказалось, когда-то с Алгой был знаком и согласился помочь с кораблем. Кроме того, чародей хоть и не уничтожил, но приструнил Оглоблю: истинным удовольствием было видеть, как тот — бесполезное, отвратительное недоживое создание! — надраивает полузаброшенный особняк Суахима наравне со слугами. Госпоже Алге подобное наверняка бы не понравилось… За это Суахиму можно было даже простить трехдневное ожидание, «головастика» и неуютное сосущее чувство, возникавшее под ребрами всякий раз, когда приходилось смотреть на него. Страх перед знаменитым чародеем смешивался со смущением, всегда охватывавшим Мартиса рядом с больными и увечными, и с неуместным любопытством: как-никак, Стражи были редчайшими из редких мастеров. Могущество их соединяло в себе несоединимое, сочетало отвратительное с прекрасным. Защищая проход в бухту, Стражи не только верховодили немертвыми, бесстрашными и неутомимыми бойцами, но и управляли погодой, силой голоса поднимая ветра или оборачивая их вспять. Сотни лет караваны торговых судов покидали бухту, сопровождаемые Песнями Стражей, а без дозволения и помощи Стражей вовсе не смели приблизиться к неприветливому побережью. Немертвая команда по-прежнему верно служила Суахиму — но голос, очевидно, уже изменил ему полностью или отчасти; чародей сипел и хрипел, будто в глотку ему засыпали песка, и три дня изводил Мартиса отговорками прежде, чем вывести «Трепет» в море: по-видимому, дожидался, пока наладится погода. Всех знаменитых чародеев титуловали разными красивыми нелепостями, и если Алга была «Говорящей-с-Камнем», то Суахима называли «Обнимающим Ветер»; говорили, что он необычайно силен даже для Стража. Он совсем не выглядел умирающим: облик и жесты его источали силу и угрозу, — но глубина постигшей его беды была столь очевидна, что Мартиса терялся, как держать себя с ним, стоит ли притворяться, будто все идет как должно, или уместней будет выразить сожаление. Суахим Тарнак в чем-то казался мертвее своих подчиненных. Светло-серые глаза в прорезях маски напоминали прибрежный камень, неживой, холодный, даже когда в сиплом голосе звучала насмешка. Мартис невольно сочувствовал ему, хотя манера чародея не слышать вопросов и обзываться «головастиком» доводила до белого каления. Это же надо было такое придумать! Пусть он, Мартис, был молод, неопытен и, что уж греха таить, большеголов — что с того? Большую голову он с полагал признаком немалого ума, и, в общем и целом, не предаваясь ложной скромности, почитал себя юношей весьма способным и недурным внешне, заслуживающим лучшей судьбы, чем до смерти вкалывать на стройках родного городишки… Что и сыграло с ним злую шутку.

При воспоминании о покойной госпоже-наставнице Мартиса охватывала целая буря чувств. Госпожа Алга Мараин, Алга, «Говорящая-с-Камнем» — взбалмошная, придирчивая, капризная баба! Кара небесная, а не баба! Миловидная — хотя ей минуло сотню, если не две — кто их разберет, этих чародеек — и сулившая плату знаниями, благодаря которым, по ее словам, монеты прям-таки сами в кошельке заводятся… Ага, как же! Мартис сотни раз проклял день, когда нанялся в помощники к чародейке, раскапывавшей какие-то руины в центре его родного Сырьяжа.

Начиналось все неплохо: Мартис рыл землю и таскал камни, аккуратно выбирал из отвалов всякие железки, бережно расчищал специальными щетками напольные узоры-мозаики — одним словам, делал почти привычную работу. Госпожа-наставница Алга вечерами объясняла, что к чему, и в конце каждых десяти дней давала монеты «на расходы»: мелочь, однако за игорным столом порой удавалась недурно ее преумножить. Но однажды на рассвете раскоп тройным кольцом окружила гвардия. А в ночь в подземелье что-то рвануло. Так рвануло, что ближайший дом наполовину ушел под землю, а в мэрии Сырьяжа потрескались все витражи, и Мартис с Алгой загнали три пары лошадей, удирая из города. Чародейка отмалчивалась — мол, я не я, и вина не моя — но, припомнив все рассказы Алги и сложив их с теми крохами, что сумел приметить сам, Мартис понял, что к чему. Что бы такое не выискивала Алга в развалинах — оружие, наверное, что еще могло устроить такой переполох? — делиться с королевским наместником она этим не пожелала. «Нужно выдать ее властям», — в тот же вечер сговорился сам с собой Мартис. — «Заодно в кошеле обещанные монеты появятся». Но на следующий день, когда их с чародейкой догнали гвардейцы, почему-то пустил в ход свои скудные силенки и даже старый кремниевый пистолет, добывая им обоим свободу.

Когда они наконец-то перебрались через границу, Мартис твердо решил — хватит с него, больше никогда! Он найдет надежную работу, снимет пристойную комнатушку у какой-нибудь одинокой бабульки, всласть нагуляется с пышногрудыми красотками, а потом… Но в ближайшем заслуживающем внимания городке — «Бариче» или «Бервиче», дхервы знают, как это местечко следовало называть — тоже нашлись какие-то замшелые развалины. «Чрезвычайно интересно!» — заявила Алга и взялась за своего незадачливого помощника всерьез; он и заметить не успел, как попал в оборот. Работал как вол, лишь изредка выкраивая время перекинуться вечерком в картишки, а, когда попытался сбежать на пару деньков развеяться — госпожа-наставница, переждав день, парой обольстительных улыбок вызволила его из тюремной ямы, голодного и побитого: все монеты в кошельке почему-то обернулись фальшивками. Хотя он готов был поклясться — еще накануне там было настоящее серебро! Когда Мартис, отложил очередное «наиважнейшее» полуночное поручение до утра, провел славную ночку с кухаркой из трактира напротив — на рассвете он обнаружил рядом с собой огромную и склизкую двухвостую ящерицу. Витые рыжие хвосты чудища подозрительно напоминали косы… У Мартиса ушла три дня на то, чтоб вернуть несчастной девице нормальный вид, а госпожа-наставница, сожри ее дхервы, еще и заставила его заплатить хозяину гостиницы за испорченную постель. Все это чародейка проделывала с милой улыбкой, в которой было что-то от матушки, мир ее праху, а что-то от проказливой младшей племяшки, дай небо терпения ее мужу. «А на эту… на эту никакого терпения не хватит!» — негодавал Мартис, пробираясь в пургу с какой-то посылкой, которую нужно было доставить адресату непременно минута в минуту — будто она сгореть в руках могла. И ведь могла! И сгорела, едва адресат что-то сделал с той статуэткой, которая лежала внутри — и попортила искрами Мартису новую куртку. Попортила бы и шкуру, если б он не сообразил отскочить. Хвала небу, он сообразил.

Стоило отдать Алге должное: иногда, отрываясь от безделья, вина, развалин и стеклянной призмы, через которую ночами шепталась с кем-то далеким — чародейка все-таки учила его. И кое-чему дельному научила: он теперь слету понимал, какой новехонький домишко без починки за три года развалится, а какая развалюха еще век простоит. Чуял, где лучше прокладывать стоки, как крепить склоны, выучил кое-какие простые наговоры — чтоб кости лучше срастались и тому подобное. Но сутки напролет проводить по уши в грязи, падая от усталости, а потом корпеть над книгами и бегать у бездельничающей чародейки на посылках, да еще терпеть всякие ее шуточки — такая жизнь Мартиса совсем не прельщала. К тому же Алга явно занималась чем-то, за что совсем несложно было оказаться на виселице… Но даже более всего это его тревожила изысканная переговорная призма. Из слушков и оговорок Мартис знал: где призма — там замешан Круг чародеев, а от сообществ чародейских точно ничего хорошего ждать не следовало. «Хуже обычной бабы — только баба-чародейка, хуже бабы-чародейки — только чародейка из Круга» — проговаривая про себя эту мысль, десять раз Мартис собирался навести на Алгу королевских ищеек. И десять раз отказывался от своих планов. «Дурак потому что», — шепотом плакался он потом зеркалу. Зеркалу — потому как больше было некому, а шепотом — на всякий случай, мало ли, что это за зеркало такое?

Когда Алга одним погожим днем заявила вдруг, что у нее какие-то срочные дела, распрощалась и была такова — Мартис едва не пустился в пляс от счастья. Перебрался из Бариче — или все-таки Бервиче? — где на него странно косились, в небольшой приграничный городок. Стал обустраиваться там понемногу. Иногда — что уж перед собой-то юлить — становилось скучновато, а порой и досадно — никак, сочла его чародейка полным бездарем, раз отделалась, не прощаясь. Но: «От дурной головы это все» — заявлял тогда Мартис в полный голос, уже без всякой опаски. Жил в свое удовольствие, обвыкся. Даже присмотрел себе девицу…. И тут явился Оглобля.

Явился — и погнал вперед, не давая продыху.

К середине пути Мартис выяснил путем проб и ошибок небольшую хитрость — задержаться в городской гостинице Оглобля не давал, но где-нибудь в пригороде — у живописного озерца, к примеру — можно было пару дней перевести дух, в сырости и холоде, но отоспаться. Открытие это обрадовало Мартиса чрезвычайно: иначе б он, пожалуй, еще в Орикерне от усталости ноги протянул.

Как погибла наставница Алга, Мартис не знал и узнать не пытался. Хоть и гадал порой, чародейские секреты ее подвели или королевские убийцы достали, но за любопытство недолго было и самому головы лишиться, потому Мартис посчитал, что довольно с него и пятисот тридцати шести миль до Белой бухты. Пятисот сорока шести! Еще десять миль насчитывалось от берега до Врат…На последнее обстоятельство он досадовал более всего.

«Что я здесь-то забыл, а?!» — Мартис вцепился в перила, чтобы не упасть. Письмо не обязывало его участвовать в погребении, Оглобля не принуждал, Суахим не звал — но он, Мартис Бран — дурень, как есть, дурень! — сам зачем-то попросился на борт. И теперь ждал, что случится раньше — треклятая посудина дотащится до Белых Ворот, вывернется на изнанку желудок, или же он, Мартис Бран, просто сдохнет тут — от запаха гнилых водорослей, от тоски, или от соленой сырости и жары — как самый настоящий пресноводный головастик, если его бросить в море. Мартис не мог объяснить себе, что заставило его повернуться спиной к затененной веранде и ступить с надежного, не норовящего вильнуть в бок при каждом шаге берега на палубу «Трепета». Желание с должным уважением проститься с, какой бы она ни была при жизни, умершей наставницей? Сочувствие к умирающему чародею, за несчастных три дня вымотавшего его немногим хуже, чем Алга за все три года?

Одна мысль была противней другой, и от этих мыслей тошнило все сильнее. И от мутного взгляда Оглобли, следившего за ним, как кошка за мышью… От ходивших туда-сюда немертвых. Все тут было бессмысленно, неправильно, нелепо.

— Неправильно. Не могу больше, раздери меня дх-херв, дх-х… — Мартис, не выдержав, перегнулся через борт. Его выворачивало, как с прокисшего вина, но легче не становилось. В перекличке команды чудились смешки.

— Не переживай, головастик.

Мартис вздрогнул, когда пальцы Суахима сжали ему виски. Дурнота разом отступила. Хотя Мартис знал, что «бич некромантов» не заразен, и ему ничего не грозило бы, даже дотронься чародей до него голыми руками — все равно от прикосновения шершавой кожи перчаток сделалось не по себе.

— Тебе ведь не случалось прежде практиковаться… в управлении телом на воде, — с усилием проговорил чародей, чуть сжав пальцы перед тем, как убрать руки. — Это несложно. Даже для земноводных. Захочешь — научишься. А пока старайся смотреть на горизонт: так будет меньше укачивать.

— Да… Премного благодарен, мастер Саухим, — смущенно пробормотал Мартис, запоздало сообразив, что чародей только что как-то использовал на нем силу — оттого и полегчало.

— Ты вспомнил легенду Белых Врат, — негромко продолжил чародей. — В давние времена всякий, кто считал себя умнее ежа, верил, что за ними — земля мертвых. Но уже три века назад карта дополнилась Хавбагскими Островами и Алракьером. Люди строили корабли, поднимали паруса и уходили через Врата. Как думаешь, что они искали? Землю мертвых — или новые земли для живых?

— Раз вы спрашиваете — наверное, это важно, мастер Суахим. Но мне б понять хоть чего попроще. Госпожа Алга ведь, по вашим словам, даже не жила никогда в этих краях, — попытался Мартис вновь вернуться к куда более занимавшему его вопросу. — Проделав такой путь невесть почему, я чувствую себя еще большим дураком, чем я есть. Зачем ей все это было нужно?

Умом Мартис понимал, что задавать подобные вопросы Обнимающему Ветер бессмысленно: Суахим-то здесь причем? Бессмысленно, а, может, и невежливо. Покойная чародейка в письме не обмолвилось о Страже ни словом: вконец издержавшийся и вымотавшийся Мартис, у которого денег даже лодку нанять бы не хватило, сам сообразил, что если кто и поможет выполнить такое дурацкое поручение, так это кто-нибудь из морских чародеев. И рискнул явиться в Адмиралтейство, где и столкнулся с Суахимом. Услышав о смерти «Говорящей-с-Камнем», горя тот не выказал — но, все же, когда-то, по его словам, она была ему подругой. Может, в те времена она не растеряла еще остатки благоразумия… Не полезла бы в пекло, как наивная девчонка, одна — или Мартис в ее глазах вообще ни на что не годился?! — или хоть намек бы оставила, что делать, если не выгорит, кому…

«…кому мстить?!» — Мартис широко распахнутыми глазами уставился на сер-фиолетовую дымку, в которой скрылось солнце. — «Да что за чушь лезет в голову?! Какое мне дело до ее делишек. Но ведь раз я… Раз все так… Я же имею право знать, разве нет?»

Внутри уже который день ворочалась обида. На себя, ввязавшегося во все это, на неизвестно как сгинувшую госпожу-наставницу Алгу, из-за которой он сам — дхервы знают почему, но сам! — превратил свою жизнь в утомительное недоразумение. На буравящего взглядом спину Оглоблю — будто бы он, Мартис, в самом деле наплевал бы на письмо, не приглядывай за ним это чудище! На молчаливого Суахима Тарнака, сочетавшего насмешки с заботой и ведшего себя так, будто все происходит, как должно, и будто бы он сам не стоит на пороге Белых Врат уже не как Страж, но как простой смертный. На треклятую качку, на жару, на усталость, на все, ровным счетом на все, на всю эту бессмыслицу, от которой он давным-давно мечтал куда-нибудь, хоть куда, деться, но почему-то всякий раз поступал иначе….

— Госпоже-наставнице зачем-то же нужно было меня сюда отправить, да, мастер Суахим? — Мартис твердо вознамерился не отставать от чародея, пока не выяснит все, что возможно. — Она была той еще взбал… выдумщицей, простите, но ведь она ничего не делала просто так. Вы должны знать причину, мастер Суахим!

* * *

«Вы должны знать, мастер Суахим! А что еще я должен?» — Первый Страж Белых Врат Суахим Тарнак понял, что опять бездумно водит пальцем по краю маски. Головастик Мартис, не переставая канючить, так пристально всматривался в нее, точно не он, Суахим, а эта самая маска должна была ему ответить. Или же он просто-напросто гадал — осталось ли еще что-то там, под маской, и не свалится ли Страж без сил в следующую минуту, оставив бедного головастика наедине с немертвой командой….

Суахим поморщился, досадуя на себя. Подобные оценивающие взгляды мерещились ему отовсюду, и Мартис Бран был в том ничем не повинен. Отощавший крепыш с подвижным лицом, принимавшим каждую минуту выражение то нахальное, то плаксивое, и упрямой искрой в глазах — он нравился Суахиму; явный талант вляпываться в неприятности будил что-то, опасно похожее на ностальгию. Мартису хватило сообразительности сразу же по приезду в город, видом напоминая худших из портовых оборванцев, заявиться в Адмиралтейство, и — одному небу ведомо, как ему это удалось! — попасть на прием к помощнику Второго Стража, Чендеру-«Низвергающему Бурю». Неплохому, в сущности, парню, но — увы! — манеры которого порядком подпортили годы ожидания счастливого дня, когда Обнимающий Ветер, наконец, навсегда сойдет на берег и и Чендер сможет в дополнение к обязанностям Стража надеть почетный знак. Мартис наверняка до сих пор понятия не имел, насколько ему повезло, что Суахим появился прежде, чем Чендер низверг бурю на его большую, но бестолковую голову. Поддразнивать мальчишку было забавно и куда проще, чем выразить приязнь, не боясь показаться глупым сентиментальным стариком. Давно уже минули те годы, когда Суахим Тарнак беспокоился о том, чтобы не выставить себя дураком перед посторонними, но у головастика Мартиса был удивительный талант переставать быть посторонним в считанные часы.

«Вопросы, вопросы… Эх ты, головастик! Мог бы и сам сообразить, если б задумался…» — Суахим, придерживая двумя пальцами трость, оперся на перила рядом с Мартисом. Раздробленная ядром годы назад кость больше не болела; уже давно не болела. Для других он, может быть, и выглядел немощным больным, но сам чувствовал в теле силу и легкость, словно в юности. Приноси разложение боль — терпеть было бы проще, но приходилось терпеть, как есть. Постоянно приходилось что-нибудь терпеть…

— Зачем Алга так поступила, хочешь знать? — Суахим скосил глаза, убеждаясь, что Мартис по-прежнему в состоянии слушать, и указал на багровый треугольный шрам на скуле. — Тогда скажи, где ты заполучил эту безделицу?

— Бездилицу?! — Мальчишка дернулся, будто схлопотал пощечину. — Да стреляй те сволочи, меня б уже и не было на свете, как… — он прокашлялся, и голос его окреп. — Это случилось в Орикане, мастер Суахим. Наместник налог поднял, бунты… Вместе с беженцами через границу прорывались. Тогда и зацепило.

— Тот, которого больше нет на свете. Кем он был?

— Столяром. Но делал справные пики. Какая вам разница, мастер?! Я не хочу об этом вспоминать.

— Не хочешь. Однако будешь. Но мне можешь не рассказывать… Орикан, значит. Значит, после ты ехал через Виншу. И как тебе знаменитые зеленые хоромы?

— Столько камня в пустую перевели, на три квартала бы хватило. Зря только крюк делал. Этот урод меня потом чуть не…. — Мартис с опаской оглянулся на то, что называл «Оглоблей», и тут же, вцепившись в перила, снова уставился на горизонт.

— Зря, говоришь, камень перевели… Молод ты пока врать, головастик. Бока в толпе крепко намяли, пока глазел?

— Намяли. Чуть кошель не срезали, — помедлив, буркнул Мартис. — Вам серебра моего, что ли, жалко? Тогда отсыпьте горсточку — век благодарен буду.

— После Орикана серебра у тебя в кошеле не было: готов поспорить, ты его вытряхнул там до последней монеты. А потом расстался и с тем, что было припрятано в одежде. — Суахим указал на аккуратно зашитый нитками в тон, едва приметный разрез на брючине: сам бы головастик ни за что так ловко не управился бы с иголкой. — Горячая, небось, попалась девица, а? Фигуристая, рукастая, жаль только — воровка…

— Да вам-то какое дело?! — Щеки Мартиса заалели.

— Помню, когда я впервые оказался у зеленых хором, приятелям пришлось волочь меня до гостиницы на плечах. Я перед тем как раз решил промочить горло — да так обалдел, что хлебал, пока не выхлебал весь бурдюк.

— Да? Сочувствую вашим приятелям. Но я все равно не понимаю, — ворчливо сказал Мартис. — К чему это вы вспомнили?

«К тому, что я и сейчас не отказался бы от пары глотков», — Суахим подавил новый приступ раздражения. Трижды он пытался зайти в каюту, чтобы снять маску и глотнуть вина, но трижды головастик Мартис, боясь остаться один рядом с немертвыми, увязывался следом. А снимать маску при нем до поры, до времени не хотелось — в его глубоко посаженных глазах и так плескалось отвратительно много сочувствия; проще уж было перетерпеть жажду. В сравнении с неведением, которое приходилось терпеть последние дни, это была не заслуживающая внимания малость, но и она могла стать той каплей в трюме, что пускает судно ко дну…

Суахим на миг прикрыл глаза. Чем меньше оставалось ждать, тем тяжелее давалось ожидание, и он много раз отступился бы уже от глупого маскарада, если бы не огонек стыда и страха внутри, сковывающий волю. Мартис Бран топтался рядом, требуя ответов, и если и было что-то подходящее моменту в его навязчивых расспросах, так это то, что они не давали задуматься о том, о чем задумываться совсем не хотелось…

— Ты проехал через три государства. Встретил по пути стольких людей, сколько не наберется во всем твоем родном городишке, — неторопливо заговорил Суахим, стараясь придать голосу, искаженному болезнью и огрубевшему за годы, проведенные на воде, всю теплоту и мягкость, на какую только был способен. — Ты видел чудеса и беды, пересек великую реку, добрался до Белой бухты. И все еще спрашиваешь меня, зачем Алга велела тебе доставить сюда ее прах?

— Я не понимаю…

— Ты не понимаешь, а я не могу знать наверняка. Но, думаю, Алга хотела, чтоб ты получше узнал жизнь. Чтобы лучше разглядел сушу, увидел море.

— Море, да?! И, непременно, весь тот мусор, что плещется в этой огромной луже?

— От которой ты час не мог оторвать взгляда, когда я вчера привез тебя на Лисий мыс.

— Я… я тогда всего лишь задумался, — буркнул Мартис, но уже безо всякой уверенности в голосе. — Так вы говорите… За этим?

— Верно, головастик. Именно за этим.

«И еще кое за чем — но это ты поймешь позже». — Суахим поправил маску. В синих сумерках вырисовывались очертания Врат. — «Если поймешь. А не поймешь — так тоже неплохо…».

— Я подумаю над вашими словами, мастер, — буркнул Мартис. Размышлять над чем-либо было определенно не самым любимым его занятием.

— Подумай. А пока оглядись.

Из сумеречной дымки с обеих сторон «Трепета» выступали серо-белые исполины скал. Будто рама вокруг картины, будто железный обод вокруг стакана, будто гигантские пенистые буруны над волнами — любое сравнение было верным и неверным одновременно. Таковы были скалы Белых Врат, за которыми открывалась свинцово-серая, вечно подвижная, равнина Хладова моря.

«Белые Врата». Рукотворные или нет — знала, может быть, только Алга Мараин; если и знала, то молчала.

Суахим постоял с минуту, вглядываясь в скалы — терпение, Страж, терпение! — и лишь после того забрал у онемевшего Мартиса сверток с урной и отдал матросу, спешащему к носовой пушке. На море опускалась ночь; в темнеющем небе зажигались первые звезды.

— Ломкий, небось, камень… Только на поглядеть и годен, — ворчливо сказал Мартис, рассматривая Врата — будто сам, еще минуту назад, не любовался ими в немом восхищении.

— Редкий пловец доплывет до этих скал, — думая о своем, заметил Суахим, и с удивлением заметил, как в глазах Мартиса мелькнул азартный огонек. Головостик, вопреки прозвищу, вряд ли хорошо умел держаться на воде, и Врата были ему совершенно без надобности — но, по-видимому, всякий вызов казался ему привлекательным.

Команда сворачивала паруса и заряжала пушки: всякий знал, что делать, хотя Суахим даже не притронулся к тяжелой звезде змеиного хрусталя, висевшей на груди. Хорошая команда, отличная команда — лучшая из всех, что ему доводилось собирать… И корабль — немного потрепанный долгой службой, но лучший из всех, что он выводил в море.

«Трепет» лег в дрейф. По обоим бортам матросы подняли сигнальные флажки.

«Наконец-то!» — Суахим подхватил трость и пошел на нос.

— А Оглобля… то есть, этот полуживой… он после этого исчезнет? — канючил тащившийся рядом Мартис. «Оглобля» шел на шаг позади, ничуть не замечая качки.

— Увидишь. Приоткрой рот и ухватись за что-нибудь.

От орудия с поклоном отступил широкоплечий канонир. Суахим невольно усмехнулся. Поклон вышел не слишком-то почтительным: при жизни малый подвизался в команде удачливых головорезов и однажды отправил на дно шлюп самого Обнимающего Ветер. Прежде Суахим иногда задавался вопросом — не этот ли малый пустил ядро, искалечившее ему ногу. Но ответа немертвый не знал. Да и не имело это значения…

Суахим вскинул трость, пробуждая к жизни наложенные часом раньше чары. Огонь никогда не было его сильной стороной — но чародей его ранга слабых сторон позволить себе не мог. На лакированном дереве заплясало зеленоватое пламя.

— Правый борт — огонь!

— Левый борт — огонь!

— На исходную!

«Трепет» сотрясался от отдачи.

— Это называется фейерверк, — крикнул Суахим на ухо оглушенному Мартису.

Грохочущее небо цвело огненными цветами — золотыми, синими, серебряными.

— В добрый путь, Говорящая с Камнем! — Суахим, сплетя вокруг пушки щит из воздуха, загнал пылающую трость в запальное отверстие.

— Правый борт — огонь!

— Левый борт — огонь!

Грохнула носовая пушка; щит, погасив отдачу, рассеялся. В пылающем небе исчезли пепел и осколки — а «Оглобля», сбросив на палубу полуистлевший плащ, с легкостью акробата пробежал по бушприту и, раскинув руки, спрыгну в море. Светлая спина мелькала среди волн в разноцветных всполохах — все реже и все дальше от корабля.

— На исходную!

Три залпа. Алга Мараин, «Говорящая-с-Камнем», занимала третье кресло в Малом Кругу.

Суахим украдкой оглянулся на Мартиса. Тот стоял, едва дыша, вцепившись обеими руками в удерживающие спасательный круг канаты. Головастику явно было нехорошо — но он всеми силами старался не испортить церемонию, и, кажется, проникся ею даже больше, чем стоило ожидать.

— Левый борт — огонь!

— Правый борт — огонь!

Грохот стихал, искры в небе гасли, оставляя после себя едкую пороховую гарь — но и ту ветер сносил к гавани.

— Вот и все, — Суахим подошел к Мартису и положил руку на плечо. — Все закончилось.

— Скажите, мастер… — одними губами прошептал Мартис. Вряд ли он осознавал, что его круглые мальчишеские глаза сейчас влажны от слез. — Почему… так вышло? Это был ее долг… перед Кругом?

— У нас есть только один долг, сынок, — вкрадчиво сказал Суахим, поймав его взгляд. — Только один. — Ступая бесшумно и осторожно, Суахим увлек Мартиса за собой к загодя подготовленной шлюпке. — Долг перед нашей силой, перед людьми… перед самой жизнью. Тот, о котором мы чаще всего забываем.

— Какой, мастер? Долг…

Глаза Мартиса Брана закрывались, но он все еще сопротивлялся гипнозу, неумело, но упорно.

— Долг бороться до конца, — Суахим бережно опустил обмякшее тело в шлюпку на сложенный старый парус. — Отдыхай, головастик. Пусть тебе снится теплое спокойное море.

Мартис задышал глубоко и ровно. Суахим Тарнак выпрямился, размял плечи — все же, весу в мальчишке было немало — и уверенной походкой направился к борту. Обгорелые обломки трости валялись где-то на палубе, и не было больше нужды притворяться хромым, как прежде. Впрочем, ее давно уже не было — так, привычка…

Суахим остановился у перил, в десяти шагах от брошенного на воду каната. И принялся ждать, вглядываясь в темные волны.

«Терпение, Страж, терпение…» — от подвижной черноты воды резало глаза. Шли минуты. Очень долгие минуты. На скалах затихли потревоженные чайки. — «Пожалуйста, Алга… Или ты решила иначе?»

Сперва мелькнувшая вдалеке белая точка показалась ему пенным буруном. Но она приближалась, все быстрее, все ближе — чтобы, наконец, взяться за канат.

— Твои шутки стали жестоки, Говорящая-с-Камнем, — выдохнул Суахим. Подать чародейке руку он не решился. — Я уже начал думать, что ты не вернешься… И весь этот спектакль. Что, если бы новости добрались до меня раньше? Если бы я сразу тебя не узнал?! Эй, полегче! — он не успел отскочить, когда Алга Мараин, взобравшись на палубу, обрушила на него водопад брызг.

— Это тебе за теплый прием, Суахим! Подумать только — велеть мне мыть полы! Не узнать ты меня не мог — ты же не головастик…

— Так уж и не мог. Круг ведь тебе удалось ввести в заблуждение? — Суахим тяжело оперся на перила, почувствовав себя вдруг бесконечно усталым. По иссохшей коже под маской текла вода. Пожалуй, принуждать Алгу надраивать его дом в самом деле было чересчур… Чересчур подлой шуткой. С наивным расчетом — кто сказал, что годы избавляют от наивности? — на то, что вспыльчивая чародейка немедленно сбросит чужую личину, и ему не придется ждать еще три наполненных тревогой дня. Он уверен был в своей догадке, но все равно боялся ошибиться, так как не имел больше достаточного доверия к собственным ощущениям — как знать, не исказила ли их уже болезнь? Долго — в тысячи раз дольше, чем жалкие три дня — он ждал этого свидания, но когда встреча стала возможна и близка, понял, что страшится ее не многим меньше, чем того, что она никогда не состоится. Ему невыносимо было от мысли о том, что Алга видит все, что с ним сталось, видит его насквозь, он стыдился своей слабости и — еще больше — своих неумелых попыток ее скрыть.

— Круг я обвела вокруг пальца. И всех остальных. Но не тебя, Суахим. — Алга пристально разглядывала его.

Алге-«Говорящей-с-Камнем», как и ему, давно минул век, но по человеческой мерке ей можно было дать и двадцать лет, и тридцать, и сорок, и нельзя было называть ни худой, ни полной, ни высокой, ни низкой: переменчивая, как море, крепкая, как камень. Глиняная корка, удерживавшая иллюзию полуживого, исчезла в море; лохмотья, маскировавшие облик, сплелись с тиной и превратились в свободное сер-зеленое платье. От облика «Оглобли» — не мог головастик выдумать прозвище поумнее?! — не осталось и следа. В сумерках невозможно оказалось разглядеть, действительно ли длинные темные пряди, разметавшиеся по открытой спине, тронула седина — или то были лишь запутавшиеся волосах стебли морского остролиста…

Немертвая команда безмолвно вычищала жерла пушек, а Суахим любовался чародейкой, тонкими струями воды, сбегавшими с ее волос на палубу. Как не раз и не два любовался прежде — но никогда его еще не переполняло такое счастье и такая горечь.

— Столько лет прошло, Алга. Люди меняются, меняемся мы… Я думал, ты давно забыла меня.

* * *

«Стоило бы влепить тебе пощечину», — Алга со свистом выдохнула сквозь сжатые зубы. Стоило бы, безусловно. Но не поднималась рука.

— Твой ум — самая большая твоя беда, Суахим — тихо сказала Алга, овладев собой. — Всегда ты о чем-нибудь думаешь. И всегда о чем-нибудь не том.

— Но не гвозди же мне головой забивать? — неловко отшутился он.

— Почему бы и нет? Раз уж мне пришлось драить в твоей конуре полы… — Алга остановилась в шаге от него. Он не отступил вопреки обыкновению последних дней, но крепче сжал перила. — Я ничего не знала, Суахим. Только летом до меня дошел слух, что «Трепет» все реже выходит в море, и все чаще — без тебя на борту… Кругу не с руки болтать о том, что Первый Страж теряет силу — даже среди своих. Треклятые… Не хочу о них даже вспоминать. — Алга в последний миг сдержала готовое сорваться с губ ругательство, которое непременно заставило бы Мартиса Брана, будь он в сознании, покраснеть. — Как там, кстати, мой бывший подопечный? — Она искоса взглянула на шлюпку.

— Я погрузил его в сон на пару часов. — Суахим тоже оглянулся. — Ты не против, я надеюсь? — быстро добавил он.

— Зачем спрашиваешь, раз сам все уже решил?

— Ну…

Алга сосредоточилась на ноющей боли в суставах. Смена облика всегда давалось непросто, и сейчас это пришлось весьма кстати: боль позволяла удерживать себя в руках. Просто стоять и говорить. Им нужно было поговорить — пусть время для разговоров прошло, не наступив.

— Ты узнал меня, Суахим. Но я тебя не узнаю… Поговаривают, ты каждый вечер сидишь на вышке и чистишь ружье, к которому растерял все, кроме одного, патроны. Благодарение небесам, хоть вчера ты про это забыл.

— Я просто не хотел, чтоб мальчишка заметил, — быстро буркнул Суахим. Соврал — что не могло не радовать. — Почему ты сама им не займешься? А насчет ружь… насчет этого… — он запнулся, не решившись прямо назвать черное — черным. — Насчет этого… Я до сих пор этого не сделал, Алга. Значит, и дальше не сделаю. Так что в твоем большеголовом подарке нет нужды.

— Мне показалось, Мартис тебе понравился.

— Он забавный. Но, ты сама знаешь — я неважный учитель. Особенно, — Суахим провел ладонью по горлу, — теперь, когда времени у меня даже меньше, чем сил.

— Для него ты учитель намного лучший, чем я. Хоть полвека назад, хоть теперь. Это не подарок. Это просьба, Обнимающий Ветер.

— Лучший? С чего бы вдруг? Ты всегда была техничней меня. Неужели случилось что-то серьезное, и?.. — В его сиплом голосе послышалась тревога.

— Всегда что-то случается, и всегда что-то серьезное. Но опять ты думаешь не о том.

— Рад слышать. И в чем же тогда дело?

Алга невольно улыбнулась, встретившись с ним взглядом. Тень уходящей тревоги, облегчение — и любопытство, легкое, едва заметное, но теплое, живое. Вокруг чародея по-прежнему перешептывались на своем наречии бесплотные морские дхервы, пусть сам он больше и не мог их слышать. Мельтешили и другие странные создания, для большинства из которых Алга не знала даже имен… Суахим всегда притягивал их, чуждых людям, как воздух — камню, опасных или дружелюбных, осторожных или любопытных, но вечно ищущих что-то — свое, непонятное, неуловимое… Также он притягивал и «ал-ар-дарен», «непринявших смерть», немертвых. Когда-то мастера-наставники недоумевали — почему способный выбирать из сотен дорог молодой чародей связал себя Клятвой Порога. Алга удивлялась лишь, почему он не сделал этого раньше. Он ни в чем не знал удержу — и бич связанных клятвой настиг его, потому как не мог не настигнуть… Но какую бы он не причинял ему боль, как бы ни калечил тело и ни ломал волю — болезнь не могла затронуть его суть. Его едва можно было узнать — и все же Суахим Тарнак оставался собой, так или иначе.

— Я не могу ничего сделать для этого болвана, Суахим. Проходя через Эрвенков лес, он прежде всего думает о стертых ногах, а глядя в небо — о затекшей шее… Мартис далеко не худший из них, но и с ним сладить — выше моих сил. Представь себе, оказавшись на полдня в синих садах — он три часа потратил на поиски, где бы подешевле набить брюхо, а еще три часа — и три дня потом — ныл, что жаркое было переперчено! Я чуть его не….

— Могу себе представить.

— Научи его смотреть и слушать, Суахим. Мне это не под силу, и мало кому под силу, если только выпороть и подвесить вниз головой не называется — «научить». Временами мне кажется, в чем-то нынешние молодые похожи на твоих немертвых. Головастик Мартис — еще из лучших… Я не жду от будущего ничего хорошего. Но если наше искусство выродится в ремесло? Это будет…

— Понимаю тебя, — перебил Суахим. — Но, честно сказать, вынужден усомниться, что в твоих словах много истины. Всегда ты видишь все хуже, чем есть.

— Поверь: сейчас я не преувеличиваю, а, скорее, преуменьшаю.

— Не будем спорить. Признаю, последние годы… я мало следил, что происходит вне бухты, и не могу судить об этом. — Суахим едва заметно нахмурился.

— Тебе бы это зрелище не добавило радости. — Алга невольно усмехнулась: радости бы не добавило, но поверить, что все меньше молодых стремятся к чему-то, кроме как набить желудок и кошелек — все равно не заставило бы, таким уж тот был человеком.

— Чем сейчас занят Круг?

— Создает видимость.

— Войны или мира?

— Попеременно. Он и сам давным-давно видимость — ты был прав, Суахим, когда расколотил призму о стол и послал все это к дхервам. Нынче Круг вздумал копаться в реликтах эпохи великих войн, не зная даже, что ищет — большей власти, большей силы, большего богатства? Без разницы, чего, лишь бы — побольше!

Суахим понимающе кивнул.

— Последний поднятый мной артефакт, по замыслу, якобы, безобидный талисман удачи, мог высосать до капли полгорода, успей наложить на него лапы местный казнокрад прежде, чем я разобралась, что это за чудо ювелирного искусства, — Алга поморщилась, вспоминая поспешный побег. Неприятно было вспоминать как погоню, так и то, что без головастика Мартиса ей тогда, пожалуй, пришлось бы худо. — Любопытная была вещица, но пришлось ее уничтожить: передать на хранение по нынешним временам — и то некуда. То, что они пытались скрыть от меня, что с тобой случилось — это стало последней каплей. Хватит с меня Круга и его грызни.

— Куда ты теперь? — помедлив, спросил Суахим. — На Алракьер?

— Откуда ты знаешь?

— Я знаю тебя.

— Ты просто угадал! Да, туда. Вроде как, в пещерах у побережья отыскали нечто чрезвычайно странное — и занимается раскопками этим никто иной, как сам Хозяин Камня, вышедший из летаргии.

— Слыхал. Чушь, как по мне… Но чем дхервы не шутят.

— Да.

— Значит, я верно рассудил, что тебя это заинтересует, — Суахим с снял с шеи цепь с зелено-синим кристаллом — контрольную звезду немертвых. — «Трепет» и его команда будут рады послужить Говорящей-с-Камнем: готов поспорить, ты не разучилась управляться с этой штукой. Судно в полном порядке, припасов в трюме до Алракьера хватит с запасом — я эти три дня зря времени не терял. — Маска на его лице самодовольно ухмылялась. — Ну как, годится моя голова для чего-нибудь, кроме гвоздей?

— Ты же не думаешь, что я ради того, чтоб раздобыть корабль… Нет. Не думаешь, благодарение небесам. И на том спасибо, — с облегчением выдохнула Алга, с опозданием распознав в сиплом голосе обыкновенное глупое, мужское бахвальство. Впервые в жизни она была рада слышать подобное, и впервые в жизни на ум не шла ни одна приличествующая случаю отповедь. Алге казалось, будто в сердце ворочается тупая игла. — Суахим. На Алракьере лучшие в мире целители. А если Хозяин действительно вернулся, он, согласно старым записям, способен создавать новые тела, и…

— Не стоит беспокоиться, Алга, — перебил Суахим, вложив звезду ей в ладонь.

Алга сжала амулет. Она не приносила клятвы и неспособна была поднять немертвых сама, но управляться со своими подопечными Суахим однажды ее научил — и кристалл сверкнул изнутри, откликаясь на касание ее силы. Немертвая команда ни на миг не оторвалась от дел, но теперь каждый из них знал, кто на судне старше капитана. И она знала каждого из них. Это было неприятное чувство; но куда хуже был скрытый смысл вот так, походя, сказанных слов.

— Лучше выпей со мной. Полдня как глотка пылью забита, — Суахим с показной небрежностью сдвинул маску на затылок. Болезнь почти не изменила некогда красивое лицо: отслоившиеся полосы кожи на щеках были аккуратно подрезаны, губы сохранили свои очертания, и лишь черная с проседью бородка росла неаккуратными клоками, обходя омертвевшие пятна. Иной, переживший оспу, издали выглядел бы хуже. Но там, где с лица отслоилась живая кожа, уже проступала черная вязь клятвы — старинные письмена, которыми при инициации покрывали тело связавшие себя с Порогом.

Оба они знали, что это значило.

— Небо! Я надеялась, осталось хотя бы полдюжины лет, — прошептала Алга, больше не пытаясь скрыть дрожь в голосе.

Ухмыляющаяся маска притягивала и страшила ее еще со дня приезда в город, с той самой минуты, как она увидела Суахима в кабинете Чендера. Пожалуй, только маска и заставила ее доиграть проедставление до самого конца, не отступая от роли «Оглобли». Всякий раз, намереваясь прямо заговорить с чародеем, избавить его и себя от ожидания, узнать, как он, Алга принуждала себя молчать — предчувствуя, что увидит, желая видеть, но не уверенная в том, сумеет ли это вынести.

— Провались все это, я подозревала, что дело плохо, но надеялась ошибиться…

Суахим покачал головой.

— Год, самое большее, два; но, скорее всего — меньше… Так как насчет вина?

Лишь огромным усилием воли ей удалось вновь овладеть собой.

— Досадно было бы упустить случай выпить на своих похоронах. Бадэйское крепленое найдется?

— Конечно: не так уж много вин, за которые меня чуть не отправили в казематы. Помнишь? — Суахим жестом отдал приказ команде, и отиравшийся неподалеку толстощекий матрос, хоть и не был больше связан с чародеем силой, поспешил в трюм.

— Как не помнить: мне еще тогда пришлось здорово расстараться, чтоб охмурить сержанта: иначе б он ни в жизнь не поверил, что ты в том погребе искал сбежавшего щенка, а не наполнял бурдюки из бочонков.

— Так уж и пришлось: если мне не изменяет память, вы разошлись весьма довольные друг другом.

— Кому уж точно свезло, так это щенку: твой дядька, мир его праху, так до смерти и не дознался, что это не бадэйская гончая, а блохастый отпрыск дворянской породы… Кстати. Спасибо за пекрасные проводы: если серьезно, всегда мечтала о чем-то подобном…

— Я надеялся, что тебе понравится. — Суахим улыбнулся уголками губ. — Фейерверк был виден издали. Я позаботился о том, чтобы повод узнали Чендер с приятелями; уж они-то растреплют по всей бухте. А слухи о том, что как прощальную жертву я затопил «Трепет», разойдутся и того дальше — думаю, этого вполне достаточно, чтобы каждый, кто сомневался в твоей смерти, с сегодняшнего дня уверился в ней.

— Я-то собиралась одолжить у тебя шлюпку и на выходе из Врат взять на абордаж какого-нибудь торговца. — Алга покачала головой. — Что-то внутри говорит мне, что такие подарки — это слишком… Но спасибо тебе еще раз; так, конечно, гораздо проще.

— Не слишком: в самый раз.

Толстощекий матрос явился с запечатанным кувшином и парой серебряных бокалов. Алга через амулет чувствовала его неуверенность — кому услужить первому: старому хозяину или новой, наемной госпоже? Когда-то этот малый был недурным корабельным коком, но буря уравняла его с пьяницей-рулевым и лентяем-капитаном — как и всю команду.

— Пока мастер над ветром на борту — он здесь старший, — приказала Алга, подмечая одновременно радость матроса и неудовольствие Суахима. Дхервы вокруг головы чародея сердито свистели, пока матрос откупоривал бутылку.

— К слову о том сержанте. — Алга разглядывала чародея поверх бокала: Суахим пил маленькими долгими глотками, пытаясь прочувствовать вкус. Должно быть, теперь для него это было непросто, если вообще возможно. — Он сейчас генерал-майор в Викене, и мне еще раз довелось мельком поболтать с ним: Далрей впутал его в свое предприятие.

— Далрей? А-а, припоминаю… Тот смешной парень, который клялся перегнать «Трепет», когда достроит свою чудовищную махину на пару, да? Мы, вроде как, с ним смертельные враги.

— Верно, Далрей Диг. Представь себе: он ее достроил. Она взорвалась, но он построил следующую, затем еще одну, и еще. Последний макет, который я видела, может приводить в движение лодку, хотя до «Трепета» ей пока, как блохе до гончей. Этот смешной парень не знает ничего в точности, но как-то пронюхал, что с тобой неладно. И горюет об этом едва ли не до слез. Для него невыносимо думать, что ты можешь и не увидеть его триумфа.

— Бедолага. А я его едва смог вспомнить. Позор на мои седины, да?

— Еще какой.

— Но пока существуют такие люди, как уважаемый господин Далрей — нам не о чем беспокоиться, Алга: мир будет стоять крепко, — Суахим пригубил вино. — Долгой жизни этому чудаку. И счастливой.

— Мне всегда казалось, у нас впереди море времени… У нас у всех. — Алга одним глотком осушила бокал, но ком в горле стал только больше. — Прости меня. Прости, если сможешь.

— Лучше «Трепету» выйти за Врата до рассвета, — продолжил Суахим, как ни в чем не бывало. — Раз уж ты поручила мне распоряжаться… Второй шлюп на воду!

Немертвые матросы засуетились у лебедки и крепежей. Шлюпув со спящим Мартисом поднялась, нависла над бортом и поползла к воде.

— Суахим.

— Что?

Он отшатнулся, когда Алга шагнула к нему, но она крепко обвила его шею, вдохнула всей грудью соленый, пахнущий смертью воздух, приникла к растрескавшимся, в черных шрамах, губам. На вкус они были, как пропитанная вином бумага. Алга закрыла глаза. Суахим обнимал ее бережно и мягко, будто боясь сломать, и отвернулся сразу, лишь только она позволила.

— Ну, и каково это? — шепотом спросил он, нерешительно и в то же время нетерпеливо. Пахнущее вином дыхание чуть грело висок.

— Ничего особенного, Обнимающий Ветер, — соврала Алга, сдерживая слезы. — Не слишком отличается от того, что было раньше.

— Что говорит камень Врат? Ты ведь плавала сегодня туда…

— Камень смеется, Суахим. Смеется — и ничего больше.

Он промолчал.

— Тот вопрос, который ты задал головастику Мартису. По-твоему, ради чего древние из века в век пытались пробраться за Врата?

— Не знаю, Алга. Может быть, их просто влекло море…

Суахим смотрел куда-то поверх ее плеча, и н сложно было догадаться, о чем он думает. Жизнь в пораженных бичом некромантов поддерживала почва — будь то суша или морское дно — где лежали отторгнутые части останков подвластных им немертвых. Болезнь уже развилась слишком сильно, чтобы Суахим Тарнак мог оставить Белую Бухту и добраться живым до Алракьера. Но искушение окончить жизнь на воде было велико.

— Почему ты не уехал, не попытался спасти себя, пока еще мог? Почему за столько лет сам не написал мне ни строчки? И как только небо терпит таких гордецов! — Алга гладила ладонями его широкую спину, чувствуя через ткань незаживающие раны. Где-то во тьме скрывался берег, неухоженный, но уютный дом. Алракьер мог подождать. Мог. Год, два года? Если судить здраво, два мучительных для обоих года, но по сравнение с минутой — вечность…

— Береги себя, Говорящая-с-Камнем.

Суахим вдруг коснулся на миг, ее губ, рывком отстранился — и в следующую секунду, перемахнув через борт, уже стоял в спущенной на воду шлюпке. Та едва покачнулась. Повинуясь последнему приказу чародея, толстощекий матрос сбросил в шлюпку отвязанный канат.

— Там, где рождается ветер —

Холодное солнце.

В поступи снежных собак

Скрип отпираемой двери,

Там, где холодное солнце.

Через долины и горы

К бликам на листьях опавших…

Сиплый голос чародея с каждым словом набирал силу — и ветер с берега с каждой секундой все уверенней нагонял волну, трепал края свернутых парусов. Десятки раз Алге доводилось слышать песни Стражей, и каждая казалась не похожа на предыдущую; но эта была особенно необычна — и кровь от нее закипала в жилах.

— Суахим! Времени нет, но я все же попробую… — Алга стискивала пустой бокал, не замечая, как мягкое серебро поддается под ее пальцами. — Выжму из твоей посудины все, на что она способна, найду этого клятого Хозяина и заставлю нам помочь… Или отыщу еще какой-нибудь способ… Ты только не делай глупостей. Жди. Постарайся дождаться, слышишь? Суахим!

Суахим Тарнак, не прерывая песни, зажег на носу шлюпки фонарь и махнул рукой: «Слышу». Он улыбался с какой-то веселой обреченностью, но, кажется, готов был ждать. Ей очень хотелось так думать…

— Кх-хех.

Алга вздрогнула, когда немертвый с рубцом от веревки на шее — мужчина по имени Брэл, капитан, привлек ее внимание тихим покашливанием. Команда ждала ее распоряжений.

— Чем отличается повинность от долга? — тихо спросила Алга. — Пытка напрасной надеждой от борьбы?

Немертвые редко вступали в разговоры, если к ним не обращались напрямую. Даже в бухте многие полагали, что некромастера способны обратить в немертвого всякого по своему желанию — и заблуждались. Люди, умирая, возрождались вновь, все, кроме «ал-ар-дарен» — тех, кто не желал принять смерть. Только они, если им случалась встретить мастера до того, как небытие полностью разрушало их дух, связывали себя Клятвой и становились немертвыми. Все называли их просто — «немертвые», но все же они были немертвыми людьми. У каждого из них была на то своя причина — и она редко располагала к пустым разговорам… И к честным разговорам. Суахим когда-то говорил, что неприятие перерождения — та глупость, которой даже он никогда не сделает. Однако Алга сомневалась в его искренности.

— Если мне будет позволено заметить — это все одна и та же лохань, госпожа, — хрипло сказал вдруг Брэл. — Зад…то есть, простите корма — без нее никуда, и веревка, так ее раз эдак, для всякого наготове. А вся разница — куда дует ветер, да куда смотрит нос.

— Думаю, ты прав, капитан Брэл, — Алга сквозь застилающие глаза слезы улыбнулась немертвому. — Делай, что должно. Курс по ветру. На Алракьер, к южному нарьяжскому порту.

Воздух заполнился окриками и топотом, грохотом такелажа. Ветер печали и надежды наполнял паруса. Алга Мараин, «Говорящая-с-Камнем», бросила последний взгляд на исчезающий в темноте огонек и поднялась на капитанский мостик, встав рядом с Брэлом. В руках она все еще сжимала смятый бокал.

«Трепет» уходил через Белые Врата.

* * *

— Это вы меня раньше времени разбудили, мастер? Или оно само так вышло? — Мартис Бран сел, покрутил головой, разминая затекшую шею. Лежать неподвижно, притворяясь спящим, оказалось той еще задачкой. А уж когда Суахим, раздери его дхервы, вдруг прыгнул в шлюпку… Сапог чародея опустился лишь на полпальца левее виска «спящего» Мартиса, и Мартис не мог взять в толк — каким чудом он не подскочил с воплем в тот же миг. Очнулся он давно — с полчаса назад — и слышал половину разговора, если не все. Но не решался дать о себе знать, пока огни «Трепета» не превратились в далекие точки.

Суахим Тарнак сидел на дне шлюпки, скрестив ноги. Маска лежала рядом.

— Так я сам или это все-таки вы? Готов побиться об заклад — вы. Но зачем? Зачем, мастер? — переспросил Мартис, неуверенный, что тот его слышал. — И тогда, то, что вы сказали — ну, насчет долга… Я, кажется, не вполне понял…

Суахим улыбнулся, разведя руками — мол, понимаю, слышу, но ничего поделать не могу — и тронул ладонью горло.

— Вы не можете говорить?

Суахим кивнул.

— Вот оно что… Простите, — Мартис проглотил ругательство. Очевидно, с последней Песней чародей потерял голос. И, возможно, надолго, что сулило некоторые неудобства. Впрочем, отвечать на вопросы Суахим Тарнак и так был не любитель…

Светало. И нельзя было не заметить, что волны постепенно сносят лодку к западу от Врат, все дальше и дальше от порта. Мартис почувствовал, как у него заныли плечи. От лирического благодушия не осталось и следа.

— Небеса, ну почему опять… — обреченно простонал Мартис.

Подслушанная история его в чем-то тронула — не каменный же он, в самом деле? Шансы были плохи, хуже не куда, но он был не прочь раскинуть карты. Что б как-нибудь — если сыщется такой способ — подтолкнуть дело к счастливому концу… Но не подобным же образом!

— Совести у вас нет, господин-наставник! Еще меньше, чем у Алги, чтоб ее качка заела… Надо ж было такое выдумать, а? И теперь, после всего этого… Ну ладно я, я привычный уже, а как с вами, чудаками, простые люди ладят? Ох-хо, чует мое сердце, то ли еще будет… Чародеи! От силы большой всякая совесть у вас пропадает — или с возрастом?

За тысячу миль от Белых Врат, на далеком Алракьере человек, которого называли Хозяином Камня, ни с того, ни с сего поперхнулся вином; но Мартис, конечно, ничего не мог об этом знать. Суахим Тарнак улыбнулся чуть шире, демонстративно прикрыв ладонями уши, и откинулся спиной на скамью. Носки сапог чародея будто случайно указывали на уключины. Весь его вид говорил о том, что прежде, чем заводить речь о долге и будущем, кому-то — и Мартис ничуть не сомневался, кому именно — придется порядком поработать веслами…

27.03.2015I.V.

Ред. 17.03.2016

Content

Екатерина Годвер
На пороге Белых Врат