Надежда Зорина, Николай Зорин

Сестра моя – смерть

Роман

Часть первая

Глава 1

Я

Цветы меня не испугали. Да и что в моем возрасте могло бы испугать? Разве что одиночество. Но его-то я как раз не боюсь – принимаю как должное.

Огромные белые гвоздики. Точно такой же букет я купила перед отъездом маме. Шесть штук – четное число, как и полагается дарить мертвым.

Цветов в вазе пять. Но все равно это те самые цветы, мамины цветы – я могу поклясться!

Цветы с кладбища вернулись ко мне в дом, свежие, будто только что купленные, а ведь прошло две недели. Но я не испугалась, я стала подыскивать реальное объяснение: кто-то хочет меня напугать. Розыгрыш, жестокая шутка.

Никто не может меня напугать, никому это не нужно – я одинокая заброшенная старуха, в двадцать лет скоропостижно состарившаяся, ни у кого нет ключа от моей квартиры: мама умерла, отец со мной разошелся, с мужем я разошлась сама, друзья остались далеко в молодости, у меня больше нет с ними общих интересов. Да у меня вообще нет больше никаких интересов! Учиться? В моем старческом возрасте слишком поздно. Работать в фирме мужа? Но я ведь с ним разошлась, и потом – мне давно пора на пенсию.

Старая, старая, даже бояться мне больше нечего. Каждый раз, когда я случайно наталкиваюсь на зеркало, очень удивляюсь, что кожа у меня молодая и упругая и нет старческих мешков под глазами. В зеркале мне все еще двадцать. Обман зрения, не больше. Или зеркало врет. Разве можно в двадцать лет так состариться?

Несоответствие отражения в зеркале и истинного положения вещей скоро пройдет – лет через пятьдесят или того меньше. Я буду лежать в нечистой постели, в нечистом белье (фланелевая рубаха под старческое горло) в нечистой комнате, пропахшей лекарствами, и дожидаться смерти в полном одиночестве – бездетная, безмужняя, бесхозная старуха.

И все же цветы. Как могли они здесь появиться? Белые, пышные гвоздики. Мне, старухе, они не к лицу. Впрочем, старухам любые цветы не к лицу. Разве что мертвым старухам.

Кто мог принести их сюда и поставить в вазу? Хорошо, я допускаю, что цветы не с кладбища, что это другой букет, хотя и в точности такой же, но кто мог это сделать и зачем? И главное, как? Ведь ключей, по причине моего одиночества, ни у кого, кроме меня, нет. Проверить запасную связку? Обязательно, но потом, позже.

Вру я все! Я не совсем одинокая, хоть и старуха. У меня все еще есть муж, я с ним только разошлась, но не развелась, и это дает ему право обо мне заботиться. Валерий почему-то все еще надеется вернуть меня в лоно семьи: регулярно звонит, приезжает два раза в месяц выдать мне деньги на жизнь – слишком много, старухе столько не истратить, нужды старухины невелики, – просит, умоляет, требует обращаться, «если что», за помощью. А две недели назад привез путевку в дом отдыха: Аленушка, тебе необходимо сменить обстановку. Я послушно поехала – не было ни сил, ни желания спорить. Но никакой особой обстановки не оказалось: жилой корпус, столовая, дорожки с проплешинами подтаявшего снега. По этим дорожкам я послушно ходила от корпуса в столовую и обратно почти две недели. А сегодня вдруг взбунтовалась против дорожек, села в автобус и приехала домой. На день раньше срока. Чтобы натолкнуться на кладбищенский букет у себя в квартире.

Букет. Свежие пышные гвоздики, и вода в вазе совсем свежая, даже пузырьки не пропали – воду, значит, налили недавно, может быть, какой-нибудь час назад. Я должна испугаться букета.

Наверное, я бы испугалась, если бы не была столь безнадежно старой. Я старая и мудрая, как черепаха Тортилла. Жизнь прожита, все, что могло со мной случиться, уже случилось. И в конце концов, что такое букет, даже и любой букет, при любых обстоятельствах? Букет – это просто красивая вещь. Не важно, как и зачем он здесь появился. Выбросить из головы и пойти в ванную, я очень замерзла в дороге: откуда-то снизу дуло, а на мне были легкие кроссовки и тонкие носки. Пенная горячая ванна – это как раз то, что мне сейчас надо. Согреться – и как знать, может, букет сам по себе исчезнет или перестанет требовать объяснений. Или объяснения найдутся без моих усилий.

Я прошла в ванную, пустила воду. Открыла шкаф, чтобы достать халат и полотенце, и вдруг поняла, что и старики могут пугаться. Нет, не поняла, просто испугалась. Я прекрасно помню, что перед отъездом и халат и полотенце, которыми до этого пользовалась, бросила в стирку, в шкафу оставались только синее полотенце и желтый махровый халат. Теперь их там не было, они висели на вешалке у ванны. И что самое необъяснимое – полотенце было влажное, словно им вытерлись не больше часа назад.

Одиннадцать часов утра. Кто-то, кто живет в моей квартире, встал в половине десятого, принял душ и ушел по своим делам. Нет, не так: принял душ, вышел купить цветы в переходе (все-таки буду думать, что купил в переходе, а не привез с кладбища) и только затем отправился по своим делам.

Кто живет в моей квартире?

Этим «кто» не может быть никто. Кроме меня. Но я не жила здесь почти две недели – без одного дня.

Я вывалилась из ванной, вода лилась бурным потоком – надо бы закрыть кран. Я закрою, но не сейчас, потом, и связку ключей проверю потом, потом. Все это надо как-то осмыслить.

Вон в прихожей у стенки стоит мой чемодан – я с ним приехала из дома отдыха, где дорожки, корпус и столовая. На кроссовках немного грязи – она еще не просохла.

О, черт, как и полотенце в ванной! Надо бы все-таки воду закрыть.

Значит, в моей квартире живу не я, значит, должно найтись обыкновенное объяснение, может, не очень простое, но вполне обыкновенное. Не страшное объяснение.

Выключить воду, сварить себе кофе, покурить и отыскать это объяснение. А если сама отыскать не смогу, позвоню Валерию, предоставлю ему возможность помочь – он так давно об этом мечтал.

А не он ли все и подстроил, чтобы я, наконец, обратилась к нему?

Нет, не он – у него нет ключей, и потом, он не знает, что я приеду сегодня. Об этом вообще никто не знает, я и сама до вчерашнего вечера не думала, что возьму и приеду, не дожив один день до окончания путевки. Получается, цветы и полотенце – не для того, чтобы меня напугать. Для чего же?

Кофе мне варить расхотелось, как только я пришла на кухню – на столе стояла чашка с недопитым чаем. И чайник был еще теплый. А на спинке стула висело мое домашнее платье.

Следы чужого присутствия, вероятно, можно обнаружить по всей квартире. Наверное, и на балконе отыщется что-нибудь эдакое.

Но самое ужасное заключается в том, что это не следы чужого присутствия, это следы моего присутствия.

Мне стало так страшно, что я совершенно забыла: древним одиноким Тортиллам бояться нечего. Меня просто затрясло от страха.

Меня затрясло еще больше, когда я обнаружила, что телефон стоит на тумбочке у кровати – никогда он там не стоял! Или, вернее, стоял – всегда именно на тумбочке у кровати – в моих представлениях о последнем дне жизни одинокой старухи Алены Озерской. О дне, который наступит через пятьдесят лет. Телефон на тумбочке у кровати, а рядом мутный стакан и чайная ложка со следами лекарства, яркое солнце светит в окно, весенние звуки, мокрые, черные верхушки деревьев – смерть придет ранней весной, в начале апреля. А телефон так и не зазвонит ни в этот день, ни на следующий.

Глупая, чего же я так испугалась? Телефон не на месте – не страшнее, чем цветы на столе. Или влажное полотенце в ванной. Просто кто-то почему-то живет в моей квартире. Возможно, этот кто-то воспользовался моим отсутствием, и, если бы я приехала завтра, никаких следов не обнаружила бы.

Позвонить Валерию. Позвонить Валерию. Позвонить Валерию! Он не должен отказать в помощи. Во всяком случае, когда он приедет, мне перестанет быть так страшно.

Я взяла с тумбочки телефон, опустилась на кровать, прямо на покрывало – настоящий китайский шелк, ему лет сто, не меньше, я никогда не сажусь на покрывало, слишком оно тонкое, легко мнется и к тому же ветхое. Любимое покрывало. Но сейчас мне было все равно. Набрала номер Валерия – мобильный, чтобы избавить себя от объяснений с его секретаршей.

Кажется, моему звонку он совсем не обрадовался – я оторвала его от чего-то более интересного и важного, чем мои страхи. Он даже на меня прикрикнул: «Не глупи, возьми себя в руки!», рассердился, что вернулась из дома отдыха, не дожив положенного срока, но приехать пообещал – часа через два, как получится.

Часа через два. Что мне делать эти два часа? Отыскивать новые следы чужого присутствия в своей квартире? Разбирать чемодан, убеждая себя, что я действительно две недели жила в доме отдыха, что следы в доме – чужие, не мои?

Следы в моей квартире – мои. Ни одной чужой вещи я не нашла, даже цветы в вазе – моей вазе! – те самые, которые лично я купила в переходе, чтобы отвезти их маме на кладбище.

Проверить запасные ключи – вот что мне нужно сделать. Если ключи пропали, тогда все просто: нужно звонить в милицию.

Ничего не просто, даже если ключи пропали. Милиция не поможет: цветы, влажное полотенце в ванной, недопитый чай на столе – не преступление с точки зрения органов.

Ключи оказались на месте. Но это тоже ничего не доказывало: возможно, их брали раньше, еще до моего отъезда, и сделали дубликат.

Я не хочу больше быть одинокой старухой! Чемодан разбирать не буду, наоборот – соберу еще один, уложу в него все свои вещи, необходимые для жизни, долгой жизни молодой замужней женщины, и вернусь к Валерию. Надеюсь, он меня примет.

Должен принять, он ведь сам так долго добивался моего возвращения. Никак не мог понять, почему я от него ушла. Сначала принесла себя в жертву ради него, а потом взяла – и ушла.

Я и сама не сразу в этом разобралась. Просто ушла. Состарилась и ушла. Не ушла, умерла. Сгорела на жертвенном алтаре. Обуглившаяся мертвая старуха в одинокой могиле…

Но больше я не хочу быть старухой – оказывается, это слишком страшно. Лучше уж вернуться к Валерию.

Вернуться. А ведь мы, по существу, и не жили никогда вместе, нормальной семьей. Сначала наш брак держался в огромной тайне – кроме нас двоих, об этом никто не знал. Отец ни за что не разрешил бы мне выйти замуж за Валерия, человека, который украл у него дело всей его жизни – фактически разорил его фирму. Мы даже не каждый день могли видеться. А потом, когда погибла мама… Это был просто несчастный случай, теперь-то я точно знаю, но тогда… Почему я сразу решила, что это убийство и что организовал его Валера? Неужели думала, что он на такое способен? Думала. И все-таки продолжала любить. И бросилась его спасать – взяла вину на себя. Безумие, самое настоящее безумие, затмение разума.

А потом я состарилась. И умерла. Да нет, просто впала в спячку.

Пора просыпаться! Пора собирать чемоданы. Пора возвращаться в жизнь. Мой сон стал кошмаром. Пора из него выходить.

Я сняла с антресолей большую сумку. Остановилась в прихожей, соображая, что взять из одежды сразу, а что оставить на потом: попросить Валерия, чтобы заехал как-нибудь. Зимняя одежда в ближайшее время мне не понадобится – на дворе апрель. Летняя пока тоже. Соответственно и с обувью. Значит, кожаный бежевый плащ, туфли и сумочку в тон… Слава богу, я начинаю мыслить не как старуха: сумочка в тон – очевидный прогресс. Вот только где она, моя бежевая сумочка? Я перерыла весь шкаф – безрезультатно. Поискала на антресолях, хотя понимала, что там ее никак не может быть. Заглянула в кладовку…

Сумка отыскалась в комнате – висела на спинке стула возле музыкального центра. Мне снова стало не по себе – не я ее туда повесила, я вообще ею не пользовалась с прошлой весны! Ей место в шкафу, в прихожей, там, где лежат вещи, которые в данный момент не носятся. Как же она могла оказаться?…

Точно так же, как и цветы, и недопитый чай.

С отвращением и страхом, словно это вовсе не моя сумка, я сняла ее со спинки стула. Испытывая стыд и неловкость, открыла ее.

Губная помада, пудреница, носовой платок – обычные вещи, нормальные вещи, нестрашные вещи – мои вещи. Смелее, все хорошо, я просто забыла, что перед отъездом… Я хотела взять ее с собой в дом отдыха, но раздумала… Я просто забыла ее на спинке стула с прошлой весны…

В маленьком отделении, которое застегивается на «молнию», я обнаружила паспорт. Меня затрясло: паспорт этот никак не мог быть моим. Потому что мой… Я ведь ездила в дом отдыха! Я помню, я оформляла путевку! Я помню, я помню! Стойка регистрации, а на ней мой паспорт. И сегодня утром, когда выписывалась… Паспорт мой лежит во внутреннем кармане куртки! Это можно проверить хоть сейчас! Я могу пойти в прихожую, снять с вешалки куртку и проверить! А этот паспорт – не мой, не мой, он не может быть моим!

Я открыла страницу паспорта – руки тряслись.

Это не я! Ну я так и думала! Слава богу – не я! Некрасивая смуглая девушка с черной, жесткой на вид копной неухоженных волос – не я. Кто-то живет в моей квартире – чужой человек, чужая девушка – не я. Кто она и почему здесь живет, можно выяснить, но слава богу, не я.

Да, не я, это главное. А кто она, можно выяснить прямо сейчас – паспорт-то вот он!

Озерская Алена Юлиановна… Нет! Не может этого быть! Но черными, четкими буквами прописано: Озерская.

Эта чужая черноволосая девушка, живущая в моей квартире, – Озерская Алена Юлиановна. Я не скоропостижно состарилась, а скоропостижно сошла с ума.

Место и дата рождения тоже совпали.

Совпала прописка. Совпал… Озерская Алена Юлиановна была зарегистрирована с моим мужем!

Я – Озерская Алена Юлиановна, я, а совсем не она, черноволосая, некрасивая, смуглая. Я – Алена…

С паспортом в руке я пошла в прихожую к зеркалу. Включила свет.

Светлые волосы, прямые и длинные – никакой цыганской копны, и кожа совсем не смуглая. Я – это я, а эта девушка на фотографии в паспорте с моими данными – попросту самозванка. Или зеркало опять врет?

Овал лица совпадает, да и форма носа, по большому счету. Я никогда не видела эту некрасивую девушку, но что-то в ее чертах мне знакомо, словно я знала когда-то другую, похожую на нее, но красивую. Я знала ее, но это не я, не я! Это точно не я!

Та, которую я знала, была старше. Но ведь и я старше, много старше своих двадцати.

Не такие уж и светлые у меня волосы, и глаза не такие уж большие. И кожа… Смуглая или просто загорелая – не очень поймешь, особенно по фотографии в паспорте. И вообще, фотография может быть затемнена. И тогда даже волосы – более темные, более светлые, будут выглядеть одинаково. Но главное – она похожа, на кого-то похожа. Может, и на меня.

Я и она… Или просто я? Только я? И нет никакой другой девушки?

Самой мне не решить, здесь нужен независимый арбитр. Валерий мог бы сказать наверняка. Но Валерий приедет часа через два – ему нет дела до моих страхов.

Я села на пуфик у зеркала, паспорт – чужой? свой? – закрыла и положила на колени. Буду ждать, самой мне этой задачи не решить. Сама я черт знает до чего могу додуматься. До того, например, что ни в какой дом отдыха не ездила, а жила эти две недели дома. Или до того, что никаких двух недель не было: я все еще живу в том дне, который минул две недели назад. Купила маме цветы, чтобы поехать на кладбище, и… Ну да, встала утром в половине десятого, приняла душ, выпила чаю, вышла купить цветы в переходе… Но почему я вернулась домой, почему не купила их по пути на кладбище? Ведь тогда, в тот день, я именно так и сделала? Вышла из дому, купила в переходе цветы и поехала на кладбище. Я ехала на маршрутке, потому что со дня маминой смерти не вожу больше машину. Я прекрасно помню, как ехала, помню, как ставила цветы в пол-литровую банку, воды набрала в колонке. На кладбище еще было полно снега, липкого и мокрого. Это было двадцать третьего марта. А на следующий день я поехала в дом отдыха с дорожками и корпусом… Не выдумала же я эти дорожки?!

И сегодня помню, вышла из автобуса, долго стояла на остановке, ноги замерзли. И чемодан – вот же он, чемодан, стоит неразобранный. Я набрала целую кучу тряпья, а проходила все две недели в одних джинсах и свитере. Утром, когда тащила чемодан по лестнице, все время об этом думала.

И гвоздик в вазе пять! А я покупала шесть.

Довод о гвоздиках мне показался самым убедительным, не знаю почему. Гвоздики меня успокоили совершенно. Я поднялась и пошла на кухню поставить чайник. Но не дошла. Потому что услышала, как открывают дверь: вставили ключ, щелкнул замок. Я подумала: это Валерий, – забыв, что ключа у него нет. И обрадовалась, что не пришлось ждать два часа.

Но это оказался не Валерий, совсем не Валерий. Дверь открылась, и в квартиру вошла девушка, спокойно, уверенно, как входят в собственный дом. Черные волосы неухоженной копной – та самая девушка. В руке у нее была пластиковая прозрачная коробка с тортом. Увидев меня, она вздрогнула и почему-то схватилась за ухо, словно ее ударили, но быстро оправилась.

Я пошла на нее, она пошла мне навстречу, она мне улыбалась, ведьма!

– Кто ты такая?! – Я сжала руку в кулак, я ужасно жалела, что не успела дойти до кухни и взять нож. Впрочем, не знаю, помог ли бы нож. – Что тебе здесь надо, черт возьми?! По какому праву?…

– Я… – Она продолжала улыбаться. – Здравствуй, Алена, – ласково так сказала, что у меня по телу побежали мурашки. И стало еще страшней.

– Кто ты? Кто? Я тебя не знаю и знать не хочу! Откуда ты здесь взялась? – Меня трясло, мне было так жутко: я не очень была уверена, что она, эта девушка, – настоящая, живая.

– Я… – Улыбка ее сделалась растерянной и жалкой. – Я думала, ты обрадуешься. Почему ты на меня кричишь? – Лицо ее жалобно сморщилось – вот-вот расплачется. – Я тебя представляла другой. Он мне говорил, я не верила.

– Кто он? Что говорил?… Почему тебе обо мне кто-то мог…

– Я думала, праздник. Я думала, мы вместе. Я купила торт. Я ему не поверила. – Девушка всхлипнула и замолчала. Стояла, низко опустив голову, и довольно долго молчала.

– Уходи, – несмело начала я – меня смутили ее слезы, – и никогда здесь больше не появляйся.

– Ты на самом деле плохая. – Она с вызовом посмотрела на меня. – Злая! И некрасивая, некрасивая! Мне казалось, красивая, а ты, оказывается, просто уродина! И никакая не умная. Умная бы поняла. И обрадовалась. Я вот была рада… Это ведь счастье…

– Пошла вон! – Я снова двинулась на нее, сжав кулаки. – Пошла вон! Убирайся!

– Вот что?! Ты меня в самом деле гонишь? Ты не хочешь, чтобы мы были вместе?

– Вместе? Мы вместе? С какой это стати? Господи! Кто ты такая?

Эта дикая ситуация сводила меня с ума, я совершенно не знала, что делать.

– Кто я такая? – Она зло рассмеялась. – Кто я такая?! Я – Алена Озерская. Если хочешь знать, это не ты, а я – Алена Озерская. Ты заняла мое место, ты живешь в моей квартире, носишь мою одежду, тратишь мои деньги. Но я не хотела ничего у тебя отбирать, пусть все так бы и осталось, я только хотела, чтобы вместе. Я целый месяц об этом мечтала, целый месяц мечтала! Я думала…

Что она такое несет?! Бред какой-то. Знать бы еще, чей это бред – ее или мой? Есть она или нет?

– Убирайся!

Я бросилась на нее. Это была жалкая попытка защититься – может быть, защититься от самой себя, от поразившей меня вдруг болезни. Но девушка – к счастью? несчастью? – оказалась реальной, совершенно реальной, и очень сильной. Она легко вывернулась, обхватила меня свободной рукой (в другой был торт), протащила по прихожей и втолкнула в комнату.

– Что ты делаешь, идиотка? – заорала я на нее, мне стало немного легче, когда я поняла, что она живая. – Я вызову милицию!

Говорить про милицию не следовало – надо было просто скорее бежать к телефону и вызывать, не предупреждая, тогда, может, удалось бы спастись. Но я растерялась. Угроза вызвать милицию ее совершенно взбесила. Она швырнула коробку с тортом на стол рядом с цветами, подбежала ко мне, размахнулась изо всей силы и ударила по лицу – я не удержалась на ногах, упала, стукнулась затылком об угол кровати.

– Ты не способна любить! – закричала она. Более нелепой фразы в данной ситуации и придумать было невозможно. Я попыталась подняться, но она снова меня ударила. – Ты жестокая, избалованная жизнью дрянь! Испугалась, что я займу твое место? Он так и говорил, что ты испугаешься, но я не верила, я думала, ты не такая! Но знай, я не собиралась занимать твое место! Хотя на самом деле это мое место, не твое, а мое. Но все равно я не хотела! Я только хотела любить и чтобы ты меня полюбила. Как сестру полюбила. Все осталось бы как есть. Но ты не способна, ты жестокая и глупая. И совсем некрасивая! Некрасивая! Дрянь паршивая, вот ты кто! Все испортила, все изгадила! Я думала – праздник… Я торт… Я цветы… Я думала – ангел, а ты… Но что же мне делать? Как мне теперь жить дальше? И он не отступится, а я не хочу того, что он говорит, мне ничего не надо, ни тряпки твои, ни квартира. Мне ведь другое нужно. Ты испортила! Ты все испортила! Любви не получится.

Я так и лежала на полу, не предпринимая новых попыток встать – боялась, что она снова меня ударит. Надежда была только на то, что Валерий приедет пораньше. О том, чтобы позвать на помощь и уж тем более вызвать милицию, не могло быть и речи. Девушка ходила взад-вперед по комнате, яростно размахивала руками и несла полный бред. Она так кричала! Я совершенно не могла понять, что ей от меня нужно. Потом она вдруг остановилась, замолчала и в упор уставилась на меня. И долго так стояла, невыносимо долго смотрела. Я тоже смотрела на нее, не могла оторваться, словно загипнотизированная.

– Ты меня обидела! – неожиданно жалобным голосом проговорила она и села рядом со мной на пол. – Очень обидела! – Она всхлипнула. – Я знаю, что теперь мне придется сделать. Ты пожалеешь, очень пожалеешь, что так меня обидела. То, что ты сделала со мной, хуже чем измена. Я не хочу и… боюсь, но что же мне делать? Жить, как раньше, больше не смогу, ты мне душу надорвала. А то, чего он хочет… Нет, это не по мне! Я лучше вот так!

Она вдруг вскочила на ноги, стянула с кровати покрывало, ухватилась двумя руками за края и с силой рванула – китайский старинный шелк не выдержал варварского натиска, покрывало разошлось на две половины.

Сумасшедшая! Что она делает? Когда же приедет Валерий? Может, попытаться позвать на помощь? Никто не услышит, разгар дня, все на работе. И… черт! Есть она или нет? Слишком уж все бредово!

Она не остановилась, пока не растерзала покрывало на тонкие полосы. Ну и ладно, ну и пусть, может, гнев ее нашел выход, и она сейчас успокоится?

Не тут-то было – безумная девушка разошлась еще больше.

– Праздника не будет! – завизжала она в исступлении. – Не будет праздника! Не будет! Не будет! Будет ужас! Будет кошмар! Смерть! – Голос сорвался, она закашлялась, прижала ладонь к уху, как будто своим криком оглушила саму себя. – С такой тяжестью на душе жить нельзя, – проговорила она хрипло, с ненавистью глядя на меня. – Ты будешь умолять простить, но я не прощу, так и знай! Я тебя не прощу! – Она снова закашлялась. – Вставай! Разлеглась тут! У, уродина! Вставай! Поднимайся!

Я послушно встала, я боялась ее до ужаса. Я себя боялась до ужаса. Она зачем-то выдвинула на середину комнаты кресло и заставила меня в него сесть. Что у нее на уме? А дверь-то осталась незапертой. Если закричать, если кто-нибудь услышит, меня легко можно спасти.

Жуткий удар обрушился на меня сзади – закричать я не успела.

… Вода привела меня в чувство – вода из вазы с кладбищенскими гвоздиками. Она выплеснула ее мне в лицо – я захлебнулась (не возродившееся до конца сознание ошибочно нарисовало картину: глубокое озеро, вода заполняет легкие, отяжелевшее тело тянет ко дну, но вот оно, раздумав тонуть, собирает все силы и выскакивает на поверхность), я рванулась, открыла глаза. Девушка стояла передо мной с опустевшей вазой в одной руке, в другой она держала букет.

– Ты это должна увидеть, – спокойно проговорила она, истерика ее, кажется, кончилась. Соображала я еще плохо, в сознании возникали какие-то смутные образы (например, мне казалось, что рот у меня плотно забит песком со дна озера, в котором я чуть не утонула), но я все равно сумела обрадоваться перемене ее настроения. А еще я поняла, что допустила ошибку: не нужно было разговаривать с ней в таком наступательном тоне, я ведь сразу начала на нее кричать, даже не разобравшись, кто она и что делает в моей квартире. Но сейчас ошибку можно исправить: поговорить с ней нормально, по-человечески, узнать, что ей нужно.

«Как вас зовут?» – так хотела я начать новый, мирный, разговор, но ничего не вышло: ил из озера мешал пошевелить языком и рот не открывался. Ил… Да какой к черту ил! Рот у меня был набит тряпками! И… черт, черт, черт! – руки и ноги привязаны к креслу! И плечи, и тело были привязаны! Обрывками моего китайского покрывала, скрученными в жгут! Шевелить можно было только головой, только она была свободна. Чтобы биться в отчаянии о спинку кресла дурной своей головой!

Я и забилась. И замычала – не знаю что: проклятия, мольбы, крики о помощи?

Она меня слушать не стала. Чуть-чуть откатила кресло, принесла зачем-то стул, забралась на него и стала делать что-то непонятное с люстрой – хрусталики возмущенно зазвенели.

Что она делает? Что она делает, эта сумасшедшая?

Я изо всех сил пыталась понять, но не понимала. Срывает с потолка люстру? Но зачем, зачем? Вряд ли ей это удастся – люстра повешена на совесть, да и потолок прочный.

Наверное, она это поняла, потому что оставила свои бесплодные попытки и слезла со стула. Скрылась у меня за спиной, ушла в другую, невидимую мне половину комнаты.

Сейчас подкрадется сзади, снова огреет по голове чем-нибудь тяжелым. Чем она меня тогда ударила? У меня в комнате нет никаких тяжелых предметов. Разве что… музыкальный центр, но не им же она меня ударила?

Подкрадываться и бить по голове она меня больше не стала. Она снова зачем-то полезла на стул, в руках у нее была самодельная веревка – все тот же несчастный китайский шелк, скрученный в жгут. Эту веревку девушка стала привязывать к люстре – к самому основанию. Роста ей не хватало, хоть была она совсем не низкая, скорее высокая. Она встала на цыпочки, вытянулась, высоко-высоко задрала голову. Что-то вдруг вылетело у нее из-под волос и с пластмассовым стуком упало на пол. Я присмотрелась, но не смогла понять, что это – какой-то небольшой белый предмет. Девушка схватилась за ухо, тряхнула головой, оглянулась на меня, нагнулась было, чтобы поднять, но раздумала, вернулась к своей трудной работе. Интересно, зачем она привязывает веревку? Что еще пришло ей в голову? И почему молчит? Лучше бы уж кричала, даже ее истерика не была такой жуткой, как то, что происходит сейчас: молчит и делает нечто совершенно непонятное.

Наконец ей удалось привязать веревку. Повернулась ко мне, усмехнулась жутко, а вернее, оскалилась.

– Думаешь, мне не страшно? – спросила и опять оскалилась, голос ее был севшим, хриплым, а в глазах ужас. Или мне только кажется, что ужас? – Страшно. Но еще страшнее будет тебе.

Замолчала. Постояла немного.

– Пора!

Конец веревки, который свободно свисал с люстры, она превратила в петлю, просунула в нее голову.

– Все! Меня зовут Люба. Я тебя никогда не прощу!

Толкнула ногой стул, он с грохотом отлетел в сторону, тело поехало вниз, руки вскинулись, ноги забились в воздухе в страшной пляске.

Я закрыла глаза, я завыла, голова моя забилась о кресло в такт ее пляшущим ногам. Я начала задыхаться, как задыхалась она. Я захрипела, как хрипела она. В голове что-то лопнуло. Все, кажется, смерть. Ее зовут Люба. Кто я?

* * *

Страшные звуки стихли, и эхо от них в голове моей стихло – стало легче дышать. Но глаза я открыть боялась. Сидела, дышала, сосредоточилась на вновь появившейся возможности дышать – наслаждалась дыханием, но глаза не открывала. Я выплыла на берег, на сушу, что будет дальше, не знаю. Позже, позже заберусь на дерево и осмотрюсь, обозрю окрестности. Остров, вероятно, необитаем, из всего экипажа в живых, скорее всего, я осталась одна, но пусть я узнаю об этом как можно позже. А пока – дышать, дышать, отдыхать и дышать, копить силы для новых испытаний, для новых открытий – страшных, разумеется.

Я долго так сидела. Так долго, что стало казаться: то, что со мной произошло, произойти не могло, и, значит, не открывать глаза – ошибка. Кошмар существует только у меня в голове. Нужно проснуться, и все закончится. А для того, чтобы проснуться, – нужно открыть глаза. Открыть глаза, откинуть одеяло.

Начать нужно с простого – одеяло.

Пошевелить рукой невозможно – руки привязаны.

Зачем я себя обманываю? Все было на самом деле! Ее зовут Люба. Она повесилась только что на моих глазах. А до этого жила в моей квартире. Пока я бродила по дорожкам в доме отдыха.

Кто она такая? Зачем жила? Зачем умерла?

Нет и не может быть никакой Любы! Сейчас я открою глаза и увижу, что ее нет.

Повела головой из стороны в сторону для проверки – ворсистая ткань! – по звуку ворсистая ткань – обивка кресла. Приоткрыла глаза – ноги в джинсах: я сижу, значит… Да я уже вижу! Хоть упорно стараюсь не смотреть туда, но вижу, вижу! Верхним зрением вижу. Это длинное, темное – ее зовут Люба. На полу маленький белый предмет – это выпало откуда-то из-под ее волос, из головы ее выпало. Ноги в туфлях, узкие, необыкновенно узкие щиколотки – запястья ног, край юбки, темно-зеленый край…

Хватит! Закрыть глаза и дождаться прихода Валерия.

Узкие бедра. Тонкая талия. Темно-зеленое кончилось. Выше нельзя! Не надо!

Кожаный черный пояс – граница между юбкой и блузкой, мне нельзя за границу. А лучше вообще закрыть глаза.

Промахнула блузку на спринтерской скорости, задержалась на секунду – на вздох – у края пропасти – и прыжком упала в безумие.

Я не смогу оторваться от ее лица. Я буду смотреть и смотреть. Пока меня кто-нибудь не спасет. Или не падет на меня слепота, как ночь.

Она, наверное, ослепла, прежде чем умереть. Ослепла, оглохла. Я умирала вместе с ней, но все еще вижу. И слышу: стучат часы. Да, на стене стучат часы, в той половине комнаты, сзади меня. Четко, размеренно стучат. У меня отличное зрение. Я вижу во всех подробностях, даже капельки слюны видны на воротнике ее кремовой блузки, они не успели высохнуть. Я вижу… Хоть бы легкая близорукость! Отвести взгляд невозможно.

Черные волосы неухоженной копной… Голова склонилась к левому плечу. И этот ужасный язык. Я не могу оторваться! Глаза… А если веревка не выдержит тяжести? Ветхое покрывало.

Если веревка не выдержит тяжести, возможно, меня спасут раньше. Будет страшный грохот, у соседей внизу закачается люстра, они захотят узнать, в чем дело, придут и спасут.

Хорошо бы, если бы не выдержала веревка – пока меня еще можно спасти.

Нельзя жить в одиночестве, опасно и страшно, и крайне нездорово: от этого можно сойти с ума. А Валерий сегодня, наверное, уже не придет. Все, на что я могу надеяться… Надеяться мне не на что!

Зачем она повесилась? Зачем жила в моей квартире, а потом взяла и повесилась? Купила цветы, а потом взяла и повесилась. Торт купила, а потом повесилась.

Если бы я могла заслониться от кошмара! Закрыть лицо руками и не видеть, не видеть. Но руки намертво привязаны к креслу. Зажмуриться! Ничего не выходит – глаза намертво привязаны к мертвому телу. Ее зовут Люба. Она мне сказала перед тем, как повеситься: «Меня зовут Люба». А до этого утверждала, что она – Алена Озерская. Она, а не я. И паспорт, найденный в бежевой сумке, подтверждал, что она – Алена Озерская. Кто тогда я?

Глазам больно. Как если бы я все это время смотрела на огонь. Моргаю, но легче не становится. Закрыть глаза, дать им покой. Не могу закрыть. Страшный синий язык и слюна на воротнике.

Алена она или Люба?

Отвести взгляд. Только отвести, раз не получается совсем не смотреть. Например, уставить его в пол, где лежит странный белый предмет и гвоздики разбросаны. Почему она купила именно эти цветы? Белые гвоздики с искусственным мертвым запахом? Они не предназначены живым, они предназначены мертвым – эти цветы для мертвых. Уж не себе ли она их купила, зная, что повесится? Зачем она повесилась? Может быть, определила свой срок сегодняшним днем? Вернее, не определила, а узнала, что срок ее кончается сегодня? Как в пьесе у Канетти?

Нет, умирать она не собиралась, она собиралась устроить праздник. И торт купила. В честь чего она собиралась устроить праздник? И почему в моей квартире?

О чем она еще говорила? О том, что я заняла ее место. Что за ерунда? Если кто и пытался занять чье-то место, так это она мое. «Я – Алена Озерская». Нет уж, Алена – я.

Темно-зеленая юбка, кремовая блузка, черные волосы, язык… Ее зовут Люба!

Тело мое затекло, в носу что-то распухло, трудно дышать, стук часов набегает волнами: то ударяет молотом, то отходит далеко – почти не слышно. Я помню, как билась в судорогах, я помню, как задыхалась, я помню, как умерла – в голове что-то лопнуло. Кто же тогда из нас Люба?

* * *

Звонок. Звонок в дверь. Наконец-то! Валера, милый, он пришел, он меня спасет!

Снова звонок – и тишина. Неужели ушел? Неужели не догадался толкнуть дверь – она не закрыта? Или догадался, вошел, сейчас будет в комнате?

Я напрягла слух до предела – ничего, тишина. Нет, вроде что-то… Шорох какой-то. Или мне только кажется? Мешают расслышать часы. Вскрик? Да, я явственно слышала вскрик. И кажется, половица скрипнула. Но где же он? Почему не торопится меня освободить?

Хлопнула дверь. Неужели ушел? Нет, этого просто не может быть! Или это не он, кто-нибудь из соседей? Не захотели связываться… Что же мне теперь делать?

Что мне делать, если это Валерий ушел? Если это Валерий не захотел связываться? Если решил, что в его обязанности, обязанности брошенного мужа, не входит спасать попавшую в беду жену?

Я-то его тогда тут же бросилась спасать. И он это знает, он об этом помнит.

Я бросилась, а он и тогда ничего не сделал, чтобы спасти меня. Принял как должное. Потом, конечно, благодарил, всячески восхвалял мою самоотверженность. Но по-моему, он больше гордился собой, чем мной: вот он какой бесценный субъект, ради него бросаются на амбразуру, ради него готовы на все. Потому я от него и ушла. А вовсе не из-за старости.

Тишина. Что же мне делать? Кромешная тишина, только часы стучат. Даже с улицы ни звука – в прошлом году мне поставили стеклопакеты на окна.

Это Валерий приходил, теперь я не сомневаюсь. Зашел, осторожно заглянул в комнату (на звонок его я не открыла, а дверь не заперта, значит, мало ли что?), увидел меня, увидел… Любу и поспешил уйти.

Но может, еще вернется?

Зеленая юбка, ужасное лицо, язык. Мы один на один проведем, вероятно, не один день. Если раньше я не задохнусь – нос дышит плохо, что-то там не в порядке, или я простудилась, бродя по дорожкам?

А если не задохнусь, сойду с ума. А если не сойду с ума (что маловероятно), останусь калекой – руки и ноги придется ампутировать. Очень хочется пить.

Неужели меня никто не спасет?

Мне вот что в голову пришло: эта девушка, Люба, – любовница Валерия. Наверное, она хотела выйти за него замуж, а он ей сказал, что мы не разведены и потому это невозможно. Может быть, она думала со мной договориться, а я стала на нее кричать. Вероятно, она его очень любила. Я ее понимаю – когда-то я и сама его очень любила. Несмотря ни на что.

Если она его любовница, это многое объясняет. Я в свое время на ее месте, возможно, тоже повесилась бы. Валерий – абсолютный эгоист, но во всем остальном он такой… Таких больше нет! Таких умных, таких интересных, таких талантливых людей, как он, больше нет на свете! Наши факультетские интеллектуалы по сравнению с ним просто недоумки. И так они гордятся своими мизерными знаниями, своими микроскопическими достижениями – смотреть противно. А Валерий… Он и во французской литературе разбирается лучше любого с нашего французского отделения. И нисколько этим не гордится, хотя он даже и не гуманитарий. И французский язык знает не хуже, а кроме того, у него еще в запасе английский и шведский. Да что там языки или литература, он во всем такой. К тому же фигура и внешность. А тут такая некрасивая, непрезентабельная Люба. Наверное, он ее совсем не любит. Мне, например, она ужасно не понравилась. Да и кому такая может понравиться? Эта ее зеленая юбка, дурацкая блузка, неухоженные цыганские волосы. Она совершенно за собой не следит. Ну может ли такая понравиться Валерию? Ну может ли он на такой жениться? Да она его будет позорить одним своим видом. К тому же истеричка и полная дура. Тут даже не будь меня, он все равно бы не женился. Зря надеялась. Никаких шансов у нее не было.

Никаких шансов. Но она зачем-то поселилась в моей квартире. И паспорт, как объяснить паспорт?

Паспорт никак объяснить невозможно.

Никакая она не любовница Валерия, тут что-то другое. Что?

Как же у меня болит все тело! Зачем она так сильно стянула веревки? Может быть, рассчитывала, что и я умру? Долго, мучительно буду умирать от ужаса, жажды и недостатка кислорода в крови. Кисти рук моих уже посинели, почти как ее лицо. Во рту пересохло. Я собиралась выпить кофе перед тем, как… но так и не выпила. Без воды и еды человек может продержаться довольно долго. Если, конечно, он не связанный человек. Если, конечно, перед глазами его не болтается труп.

Впрочем, к трупу я понемногу начала привыкать. Я закрываю глаза – теперь я могу их закрыть – и вспоминаю, вспоминаю, вспоминаю всю свою жизнь. Может быть, сама моя жизнь содержит ответ: что же такое со мной сегодня произошло? Мне становится совершенно ясно: произошло со мной, а не с этой странной девушкой Любой, кем бы она ни была.

Я вспоминаю… Детство – раннее, позднее. Зеленый двор, летний лагерь, слякотные тротуары, кусты у школы, занесенные снегом, ролики, санки, подружка Сима. В детстве моем никакого греха – обычное детство. Если бы это детство было не моим, я бы сказала: неинтересное, заурядное детство, даже нечего вспомнить. Разве что… Разве что пожар в школе. И чувство вины, которое до сих пор меня не оставляет. Пострадал пожарный, его увезли в больницу с тяжелыми ожогами. Я всегда считала, что произошло это из-за меня. Глупо было так считать, ужасно глупо. Школу я не поджигала. Я просто боялась опоздать. До звонка оставалось две минуты, а нужно было бежать еще целый квартал – успеть было невозможно. А первым уроком английский – опоздать нельзя, опоздание карается изгнанием из класса: длинные пустые коридоры, как катакомбы – школа большая и старая, построенная два века назад, – допрос уборщицы – вот сейчас доскользит ее тряпка, уткнется в мои ноги и начнется: опоздала? – и холодно от сквозняка, и некуда себя деть. Изгнание из класса как изгнание из племени, изгнание из рая. Я бежала и панически боялась опоздать, и понимала, что уже опоздала. И молила все силы, которые только существуют на свете, чтобы они вмешались, не допустили катастрофы, а я больше никогда, никогда… я буду вставать на полчаса раньше, я все, что угодно! А когда вбежала в школьный двор, увидела толпу – силы вмешались. Рассказывали, что произошло короткое замыкание в кабинете физики. Короткое замыкание – вот что они устроили, мои добрые силы. Мне стало так хорошо, так легко, так весело! А потом я узнала про пожарного.

Совесть опять заворочалась, заныла. Я открыла глаза, чтобы вырваться из воспоминаний, – и уткнулась в зеленую юбку. Боже мой, из-за чего я мучаюсь? Надуманная вина – вот теперь-то я действительно виновата.

Да в чем, в чем виновата? Я не знаю, кто эта девушка, нет моей вины в том, что она…

«Я хотела любить и думала, что ты меня тоже полюбишь. Как сестру» – так она говорила. А я на нее напустилась. Но почему, почему я должна была полюбить как сестру совершенно незнакомую мне девушку, незвано-непрошено поселившуюся в моей квартире?

Полюбить как сестру. А я не полюбила…

Вины моей здесь не больше, чем в школьном пожаре. В том, что произошло со мной сегодня, вины моей тоже нет. Ведь не из-за того же она повесилась, что поняла: я не смогу, никогда не смогу полюбить ее как сестру. Глупость какая-то! А тут преступление. Преступление, которое кто-то совершил. Если, конечно, эта Люба не сумасшедшая.

Кто у нас там спец по части преступлений? Над ответом долго голову ломать не придется – мой муж, бывший муж, брошенный муж, с которым я, однако, официально не разведена. Прошлое его преступление носило чисто экономический характер: путем мошеннических действий он разорял моего отца, теперь почти единовластно владеет фирмой. Но может, и в этом преступлении экономическая подоплека? Может, он хочет заполучить оставшиеся акции?

Да, но при чем здесь эта девушка? Как ее самоубийство могло повлиять?… Может, он хочет меня шантажировать?

Может, и хочет, только невозможно заставить человека кончить жизнь самоубийством – ни подкупить, ни вынудить пожертвовать собой до такой степени.

Пожертвовать собой до любой степени можно, это я по себе знаю. Тут уж смотря что поставлено на кон.

Что это? Снова хлопнула дверь? Или мне показалось? Не показалось! Я слышу: кто-то в квартире. Валерий вернулся, все-таки вернулся? Вскрикнул кто-то. По-моему, это не он. Но все равно! Помощь пришла, господи, как же, оказывается, я измучилась, как испугалась. Сейчас, когда помощь, наконец, пришла, я это поняла. Страшно кружится голова, тело совершенно ослабело. Если бы я не была привязана к креслу, если бы могла встать, я, наверное, не удержалась бы на ногах. Но сейчас кошмар кончится.

Странные звуки… Спасать меня не торопятся. Но что это за звуки? Это не в комнате, это в прихожей. Рыдает кто-то. Но почему?… Надо меня спасать, а не рыдать. Рыдать – это потом, рыдать – это после.

Этот кошмар никогда не кончится – в квартире я снова одна.

* * *

Сумерки. Я больше не вижу, что юбка ее темно-зеленого цвета, и лицо ее не так отчетливо видно. Скоро совсем стемнеет и вообще ничего будет невозможно различить. Но наступления темноты теперь я боюсь больше всего. Я не переживу этой ночи, ночи наедине с мертвой девушкой. В чем бы ни состояла моя вина, как бы она ни была велика, я не заслужила такого наказания.

Темнеет стремительно. Ужас нарастает еще стремительнее. Я борюсь, изо всех сил борюсь с подступающим безумием. Сосредоточиваю взгляд на ее туфлях и пытаюсь определить расстояние между ними и полом – есть полметра или нет? И понимаю, что безумие уже подступило. Но бороться не прекращаю, придумываю новое занятие, новый способ сохранить свой ум в здравии: представляю, как выглядела бы эта девушка в сорок лет.

Безумие не подступило, безумие меня поглотило! В сорок лет умерла моя мать. Почему я представила именно этот возраст? Я сошла с ума, уже сошла, окончательно сошла: я ясно увидела, что сорокалетняя Люба похожа на нее.

Меня охватывает такой ужас, что я уже ничего не соображаю, только бьюсь, бьюсь, бьюсь головой о спинку кресла. Если меня не спасут в ближайшие полчаса, я забью себя до смерти.

Истерика кончилась. Легче не стало, но, по крайней мере, я уже не бьюсь головой о кресло – принимаю ночь наедине с повесившейся как неизбежное зло. Никто не придет, меня не спасут, с этим нужно смириться.

Контуры ее тела уже почти не видны, скоро совсем растворятся во тьме. Можно представить, что нет там никакой Любы, что ночь – просто ночь, а тело мое затекло оттого, что сплю в неудобной позе, – такое бывает, когда едешь в экскурсионном автобусе долго и далеко, например, совершаешь тур по Европе. Представить можно, но не представляется, воображение в этом мирном направлении отказывается работать, мой запуганный мозг способен порождать только ужасы, еще ужаснее реальных.

Ночь наступила. Я пытаюсь себя убедить, что, значит, наступит и утро. Все, с кем я еще связана, знают, что я приеду завтра – может, кто-нибудь придет меня навестить. Нужно продержаться, всего несколько часов продержаться.

Я держусь. Закрываю глаза и держусь. Спокойной ночи, Люба, давай дождемся утра.

* * *

Это не сон! Я уже проснулась. Бессмысленно уговаривать себя, что это только страшный сон. Не сон, не сон. Пусть так не бывает, но это не сон. Труп взбесился, труп рвется с веревки – это действительно происходит. Где та грань ужаса, за которой наступает отторжение разума? Веревка непрочная, веревка не выдержит. Что будет, когда не выдержит веревка?

Она дожидалась ночи. Она не человек, я так и думала! Этим все объясняется. Все, все, абсолютно все! Кромешная темнота…

Рвется, рвется. Тяжело дышит и рвется – нелегкая работа. Но веревка не выдержит, точно не выдержит.

Не выдержала, оборвалась. Мертвая спрыгнула на пол. Я не вижу ее, я ее не вижу! Видит ли она меня? Дышит тяжело, со всхлипами. Что она будет делать? Бросится на меня? Почему она меня не убила, тогда не убила, днем? Дышит и дышит, дыхание ее похоже на рыдание. Или она действительно плачет? Оплакивает свою рано прервавшуюся жизнь? Она отомстит, но я не виновата. Я не виновата, но как ей это объяснить? Я ее даже не вижу и рот забит тряпками – китайское покрывало.

Где она? Сидит на полу, отдыхает после трудной работы перед еще более трудной – убийством? Я и сама умру – задохнусь ужасом, я и сама умру. О чем она плачет?

Любить как сестру, убить как сестру. Какая темная ночь! Встала, пошла, тяжело ступает, с огромным усилием – трудно ходить на мертвых ногах, мертвое тело – неподъемная ноша. Ужас сейчас обрушится – смерть. Остановилась. У меня есть минута – еще минута жизни, передышка перед смертью. А может, и нет минуты, может, уже вот сейчас…

Пошла, понесла свою тяжкую ношу, мертвое тело. Все. Зажмуриться. Не надо бояться…

Мимо прошла. Хочет напасть сзади, как днем? Почему она молчит, почему ничего не говорит? Идет и идет на непослушных ногах. Упала. И опять зарыдала. Ей жалко меня убивать? Скорей бы все кончилось!

Поползла, волоком перетаскивая свое тело. Нагнетает кошмар или в самом деле идти ногами ей трудно? Ползет и ползет, уползает все дальше – от меня дальше. Вот уже выползла в прихожую. Я не могу ее понять, я совсем не могу ее понять!

Дверь – входная дверь – хлопнула. Неужели ушла? Не может быть!

Ушла. Тишина, больше ни звука.

Да, ушла. Милосердная Люба.

Я в квартире одна. Только часы стучат, надрываются. Ужас отпускает, ужас уходит прочь. Я смеюсь, смеюсь, смеюсь, беззвучно смеюсь, ведь рот забит тряпками.

* * *

По моим расчетам было около двенадцати дня, когда позвонили в дверь. Никакой надежды на спасение этот звонок в меня не вселил – ну и что? Вчера тоже звонили. Не вдохновили меня и шаги в прихожей – шаги, что шаги? Вчера тоже входили в квартиру. Но сегодняшние шаги отличались от вчерашних – они не крались боязливо, они были полны решимости, они хотели знать, что же такое происходит: не открывают, а между тем дверь не заперта. Вот дошли они до комнаты и замерли – неужели спасуют, как вчерашние? – но замерли они лишь на секунду.

– Алена! Боже мой!

Александра, мамина подруга, или, как я привыкла называть ее с детства, тетя Саша, бросилась ко мне.

– Да что же это такое?! Бедная ты моя!

На вскрики и причитания у нее не ушло много времени, тетя Саша быстро сообразила, что делать, сбегала на кухню, принесла нож и меня освободила. Руки так затекли и онемели, что совершенно отказывались подчиняться, я пыталась вытащить кляп изо рта, но ничего не получалось.

– Сейчас, сейчас я тебе помогу. – Тетя Саша ловко вытащила склизкий мерзкий комок.

Во рту было отвратительное ощущение распирающей пустоты, язык – чужой и деревянный.

– Ну, как ты? – Тетя Саша озабоченно смотрела на меня.

Я хотела ответить, но не смогла – сухой, тяжелый язык не шевелился. Она и тут сообразила, что делать, – умная, решительная тетя Саша: принесла воды, напоила меня и даже умудрилась не облить.

– Ну как, получше?

Я провела языком по нёбу – ничего, вроде немного размок, слушается, может, и говорить сможет.

– Получше. Спасибо. – Улыбнуться не получилось: мышцы лица еще не пришли в норму, но в целом я действительно чувствовала себя лучше. Руки и ноги тоже потихоньку начали отходить, это причиняло боль, но я была рада, понимала, что раз болят, значит, не отсохли, будут действовать.

– Посиди пока. – Тетя Саша поцеловала меня и ласково-ласково погладила по голове, как, наверное, гладит перед сном свою дочку Машу (я вдруг испытала острый приступ зависти к Маше). – Пойду поставлю чайник, тебе сейчас хорошо выпить горячего сладкого чаю.

Ушла. Удивительная женщина! Любая другая на ее месте прежде всего учинила бы допрос, бросилась звонить в милицию, начала бестолково метаться по квартире и так замучила бы своей заботой, что я была бы, наверное, уже и не рада освобождению. А эта – «поставлю чайник»!

Все правильно, сначала мне нужно прийти в себя и собраться с мыслями. Как ей объяснить, что со мной произошло? Как объяснить это самой себе? Себе, пожалуй, еще сложнее, чем ей, чем кому бы то ни было. С люстры свисает обрывок самодельной веревки. Все утро, с тех пор как проснулась (в конце концов мне удалось уснуть), я смотрела на него и восстанавливала события вчерашнего дня и сегодняшней ночи: он убеждал меня в том, что события действительно произошли наяву. Но объяснения им, этим событиям, я так и не смогла найти. Если отбросить мистику (а мистику я, безусловно, отбросила сразу, как только смогла трезво мыслить), объяснений и нет. Ясно мне только одно: как и почему, не знаю, но в этом деле замешан мой муж – бывший муж. И это значит, обращаться в милицию нельзя. Он мне давно чужой человек, а с сегодняшней ночи стал чужим враждебным человеком, и даже по имени больше называть его не хочу, теперь для меня он будет только «он». Но все равно – сдавать милиции мужа, пусть даже бывшего мужа, мужа, превратившегося во врага, я не могу. Во всяком случае, сначала я должна сама с ним поговорить.

Что же тогда рассказать тете Саше? Наплести, что в квартиру ворвался грабитель? Как тогда объяснить свисающую с люстры веревку? Сейчас мне ее не снять, руки еще плохо работают, да, наверное, она ее и видела. Конечно, видела, не заметить ее трудно. Рассказать все как было, только не упоминать, что звонила «ему», а «он» не приехал ко мне на помощь?

Можно, только очень уж эта история дикая, трудно в нее поверить, лично я ни за что бы не поверила, решила бы, что у человека, который мне ее рассказал, не все в порядке с головой. Насчет своей головы я и сама сомневаюсь.

– Аленушка! – Тетя Саша вернулась, а я так и не решила, что стану ей рассказывать. – Чай готов. Принести сюда или сможешь сама дойти до кухни?

– Не знаю. – Я поднялась с кресла, держась за ручки, осторожно сделала шаг. – Попробую.

Дойти до кухни мне удалось вполне самостоятельно. Мы выпили чаю, я даже съела бутерброд. Бутерброд тетю Сашу обрадовал, она поняла, что я окончательно пришла в себя и можно приступить к расспросам.

– Ты должна мне все рассказать. – Она подчеркнула слово «все», и по выражению ее лица я поняла, что она о чем-то догадывается. Знает что-то, чего я не знаю, или тоже подозревает моего мужа? Она его на дух не переносит, и уж кто-кто, а тетя Саша с большой радостью сдаст его милиции. Надо быть с ней осторожней.

Я ей рассказала «все», нарочно выставляя на первый план мистическую сторону, и так, будто сама этой мистической стороне верю, чтобы отвести подозрения от «него». Но кажется, не отвела. Тетя Саша слушала меня спокойно, без охов и ахов – моя история была просто призвана охи и ахи вызывать даже в самом уравновешенном человеке, – а когда я закончила, вытащила телефон и стала набирать номер.

– Не надо! – Я чуть ли не вырвала у нее из рук телефон. – Не звоните в милицию.

– Ты чего это? – Она строго, почти грозно на меня посмотрела. – С ума, что ли, сошла? Успокойся. – Она забрала у меня телефон. – Ни в какую милицию я звонить не собираюсь, я хотела позвонить Илье и только посоветоваться.

– Илье? Бородину? – Да это все равно что сразу набрать 02, даже хуже: Илья Бородин, знакомый тети Саши, – милицейский майор. – Не надо ему звонить. Пожалуйста, не надо.

– Да почему?

– Не надо, и все, я прошу вас.

– Ты что, не понимаешь, что этого так оставлять нельзя? То, что произошло, – очень серьезно, и я не уверена, что на этом все закончится.

– Я тоже не уверена, – очень тихо, почти про себя, сказала я, но тетя Саша услышала.

– Вот-вот! А ты говоришь, не надо звонить Илье.

– Не надо, я сначала должна сама разобраться.

– Ты разберешься! – Тетя Саша презрительно фыркнула. – Однажды уже пыталась разобраться, и к чему это привело?

– Это другой случай.

– Я так не думаю.

Ну конечно, она подозревает «его»! Хотя кого и подозревать после всего, что он сделал?

Она долго хмуро молчала, что-то обдумывала, потом сказала:

– Хорошо! Не хочешь вмешивать милицию, не надо. Возможно, по-своему ты права. Но оставлять этого дела так тоже нельзя. У меня есть другой вариант: давай обратимся к Андрею Никитину, частному детективу. Он в той ситуации тебе тоже помог…

– Ага! Помог! Он помог меня арестовать!

– Это не так! Не злись, пожалуйста, ты прекрасно знаешь, что это не так. И потом…

– Я не хочу обращаться ни к какому Никитину!

Вот уж к кому точно никогда бы не обратилась, так это к нему! Змей подколодный! Влез мне в душу, а потом… Конечно, главную роль сыграл тогда Артур Генрихович, начальник службы безопасности папиной фирмы, но и этот Никитин хорош.

Впрочем, главную роль сыграла я сама. Если бы не бросилась спасать Валерия, если бы не сделала этого ужасного признания – лжепризнания, что маму… что несчастный случай подстроила… что я убийца собственной матери… никакой Генрихович и никакой Никитин не сделали бы того, что сделали. Ни при чем они здесь! Любой бы на их месте забросал меня камнями, любой бы на их месте предал бы мое имя анафеме, а они – всего лишь сдали милиции. И все-таки… Нет, к Никитину я точно не хочу обращаться!

– Послушай, Алена, что за капризы? Как маленькая, в самом деле! К Бородину не хочешь, к Никитину не хочешь. – Кажется, тетя Саша не на шутку рассердилась. – Что тогда ты предлагаешь?

– Я еще не знаю.

– Но надо же что-то делать!

Тетю Сашу всегда выводила из себя пассивность, деятельный она человек, моя тетя Саша. Только как мне теперь с ней быть? Зря, наверное, я ей все рассказала.

– Может быть, эта девушка Люба – обыкновенная сумасшедшая, – пошла я на попятный.

– Ну да! Или ты сумасшедшая.

– Или я, – согласилась я с ней. – Может, мне все это приснилось.

– Ага! Приехала домой, растерзала покрывало, от злости, что отдых не удался, хотела повеситься, да решила, что это все-таки перебор, привязала себя к креслу…

– Нет, но… Я и сама не знаю!

– А у меня есть кое-какие соображения. – Тетя Саша кивнула на окно, как будто виновник моих бед находился там, во дворе.

– Он ни в чем не виноват! – поспешно бросилась я на защиту: ясно, она имеет в виду моего мужа.

– А я разве что-то говорила о нем? – Она зло усмехнулась. – Что это ты так вскинулась?

– Какие тогда у вас соображения? Насчет кого?

– Не насчет кого, а насчет чего. Все, что ты мне рассказала… Пойми меня правильно, я тебе верю, то есть не думаю, что ты меня умышленно вводишь в заблуждение, но… Сама понимаешь, все это как-то… нереально, что ли…

– Но ведь было же!

– Было. Но, думаю, только отчасти.

– Что значит – отчасти?

– Некая девушка, Люба, или кто она на самом деле, действительно по какой-то причине (в причине-то все и дело, причина-то и есть преступление) жила в твоей квартире. Она не знала, что ты приедешь на день раньше срока (этого никто не знал), и потому была не готова к встрече с тобой – встреча, скорее всего, и не должна была состояться. Увидев тебя, растерялась – и потому поступила так, как поступила.

– Повесилась от растерянности?

– Нет. Привязала тебя к креслу и оглушила. А все остальное тебе… померещилось. Ты получила довольно значительную травму головы, у тебя там до сих пор шишка.

– Вы хотите сказать, что никто не вешался и ночью… ночью никто… не было того, что было ночью?

– Ну конечно! Да как же все это могло быть? Сама подумай!

Вполне логичное, здравое объяснение. Если бы все это произошло не со мной, я, наверное, придумала бы такое же. Вот только… Я точно знаю, что это не было галлюцинациями или сном! Я помню свои ощущения – слишком ясные, слишком настоящие, реальные ощущения: живые ощущения смерти. И… И ведь есть доказательство!

– А веревка? Веревка, свисающая с люстры? Она до сих пор свисает! Как ее можно объяснить в таком случае?

– Веревка. – Тетя Саша дернулась, изменилась в лице и даже, мне показалось, немного побледнела. – Веревка! Ангел-хранитель тебя уберег и эту девушку тоже – от преступления. Страшно подумать, что могло бы произойти и чуть не произошло! Да-да, ты была на волосок от гибели. Видимо, она хотела тебя убить, но одумалась. Убить и имитировать самоубийство. Такое объяснение устраивает?

– Не знаю.

– Да что тут знать?! – Тетя Саша опять начала сердиться, но тут же себя одернула: – Прости. – Чуткая, добрая, только излишне здравомыслящая женщина. – Сон разума… – Она улыбнулась и продолжила нараспев: – Порождает чудовищ. Но суть-то не в том. Налицо преступление, и, если оно пока не совершилось до конца, очень вероятно, что еще совершится. Тебе, Аленушка, нужна помощь. И не моя, от моей мало толку, тебе нужна помощь людей компетентных.

– Бородина и Никитина?

– Других-то ведь нет. – Она снова мне улыбнулась – ласково и чуть-чуть заискивающе. – А пускать это на самотек нельзя. Так что будем действовать.

Мне стало неприятно – тетя Саша стала мне неприятна, ее напористость, ее решительность. И улыбка ее неприятна. В голову закрались подлые мысли. Что, если она как-то связана с тем, что со мной произошло? Что, если… Невероятно. И все же…

Я встала, взяла с холодильника пачку сигарет, закурила – и даже форточку не удосужилась открыть – назло некурящей тете Саше: она стала меня до невозможности раздражать.

– Вы ко мне шли по какому-то делу? – сделала я вид, что перевожу разговор на другую тему – хотя мне просто нужно было узнать, случайно или нет она оказалась в моей квартире.

– По какому делу? – Тетя Саша насторожилась. Неужели я права, и она в самом деле связана с «ним», с моим мужем? Или мне показалось, что она насторожилась? – А, нет, никакого дела. Я тут рядом была, в центральной детской поликлинике, направления на Машкины анализы брала, решила зайти, навестить тебя, узнать, как отдохнула.

– Хорошо отдохнула. – Я пристально-пристально смотрела на нее, прямо в глаза, пыталась определить, врет или нет, и не могла понять. Я так на этом сосредоточилась, что случайно выпустила ей в лицо струю дыма – невольное хамство. Тетя Саша укоризненно кашлянула. – Простите. – Я замахала рукой, чтобы развеять дым.

– Бросала бы ты курить, Аленка. Дурная привычка – и больше ничего.

Ну вот, сейчас начнет пропихивать прописные истины здорового образа жизни. Сама-то она, гимнастка в прошлом, спортинструктор в фитнес-клубе в настоящем, ясное дело, никогда не курила.

– О себе не беспокоишься, подумай о здоровье своих будущих детей. Тебе же еще рожать и кормить.

Не знаю, не знаю, от кого могут завестись мои будущие дети. Не от «него», уж точно, а других кандидатов не предвидится.

– Я подумаю.

– Вот подумай, подумай! – Она засмеялась, легко засмеялась, естественно. Зря, наверное, я поспешила записать ее в злодеи, не похожа она на такую. И потом, мужа моего она всегда не переносила, с чего бы вдруг ей с ним сойтись? – Так кому будем звонить, Бородину или Никитину?

Вот ведь заклинило! Действительно обо мне беспокоится или все-таки в «деле»? Или обратный вариант: с «ним» она не связана, но что-то такое знает и хочет потопить его из личной неприязни?

– Никому не будем звонить! – отрезала я несколько грубо.

– Но как же?

– Сделаем так: если еще что-то произойдет, я вызову милицию.

Никакую милицию на самом деле я вызывать не собиралась, просто хотела отделаться от нее, сбить с дурацкой идеи звонить Бородину и Никитину – сначала я должна была во всем разобраться сама.

– Ну ладно, – с большой неохотой наконец согласилась она. – Только смотри, будь осторожна, и если что…

– Да, я знаю.

– И мне тоже сразу звони.

– Хорошо, обязательно. – Я была готова согласиться на что угодно, лишь бы отделаться от ненужной опеки.

Тетя Саша еще немного посидела и стала собираться.

– Значит, действуем, как договорились, – сказала она на прощание и заговорщически подмигнула. Это ее подмигивание мне почему-то ужасно не понравилось, и опять вернулись сомнения на ее счет. А еще я подумала, что Бородин и Никитин тоже вполне могут быть задействованы в преступлении, раз уж она так за них ухватилась.

Как только тетя Саша ушла, я бросилась звонить мужу. Мобильный не отвечал, домашний тоже. По рабочему ответила секретарша. Она мне сказала, что Валерий Витальевич улетел по делам фирмы в Египет. Два дня назад.

* * *

Больше всего меня поразило, что улетел он именно в Египет – в этом было нечто безнадежно абсурдное. Египет, Египет – мурашки по коже, как, почему в Египет? Я, наверное, сошла с ума. Я вчера ему звонила около двенадцати дня, и он обещал приехать – часа через два. И приехал, вошел в квартиру – я слышала вскрик, – а тут говорят, Египет.

Хорошо, я готова согласиться с теорией тети Саши: вчерашние события имели место быть в реальности только наполовину, до того момента, как меня оглушили, все остальное – плод больного воображения. Но с Египтом я не согласна, категорически не согласна!

А может, я не так услышала, он улетел в какую-нибудь другую страну? Перезвонить, уточнить? Нет, нет, я ясно услышала: в Египет.

Как же мне теперь со всем этим быть? Как жить дальше? Теперь ни в чем нельзя быть уверенной. Ни в чем, ни в чем! Даже в самых простых, обыденных вещах. Возможно, если я сейчас выгляну в окно, там окажется вовсе не наш двор, а какой-нибудь горный ландшафт. А если в этот раз не окажется, все равно не исключено, что он возникнет завтра.

«Он» улетел в Египет. А «она» повесилась. Повесилась, а потом сорвалась с веревки и ушла прочь. Ушла прочь, ушла в ночь. Скажите на милость, зачем в таком случае было вешаться? Вешаться на моих глазах? Умышленно на моих глазах? Сводить суть своей смерти к тому, чтобы это произошло именно на моих глазах?

Египет. Черно-желтый Египет. Страна зверобогов. Шеол. Как мог он уехать в Египет? Что ему там делать? Секретарша сказала, по делам фирмы. Бред какой-то! Фирма занимается продажей офисной мебели. Не мебель же он поехал туда продавать! И как быть с тем, что вчера в двенадцать?… Ни о каком Египте вчера речи не шло.

Я сидела на полу, держала телефон на коленях и никак не могла прийти в себя. Может быть, зря отказалась от услуг тети Саши?

К услугам ее не поздно прибегнуть никогда, услужливый она человек. Только что-то очень уж услужливый. Да притом с такими козырями в рукаве, как Бородин, милицейский майор, и частный сыщик Никитин.

Я сама постараюсь во всем разобраться, пусть даже в ванной моей вдруг обнаружится морской пляж, а на кухне гончарный цех. Я сама пройду по мосту своей абсурдной жизни – абсурдной старости, – может быть, выйду на другой берег, а может быть, и нет.

Я отставила телефон в сторону, поднялась, огляделась вокруг: с чего начать разбираться? С цветов, разбросанных по полу? Они уже успели подвянуть. Пять белых несвежих гвоздик. Поставлю их снова в вазу.

С цветами в одной руке и вазой в другой я отправилась в ванную. Неплохо было бы и мне освежиться, но это потом, потом. Полотенце и халат все так же висят на вешалке – я теперь никогда не смогу ими воспользоваться. А может, наоборот, стану пользоваться только ими: сначала из протеста, а потом из любви к отвращению. Я себе старость придумала из любви к отвращению и жила в ней, и отвращалась до экстаза. Как знать, не выдумала ли я Любу, не подстроила ли все сама?

Мне больно. Египет застрял в голове: я все представляю, что еду в автобусе с плохо работающими кондиционерами в пустыню смотреть пирамиды. Впрочем, Египет тут ни при чем, мне просто больно.

Вышла из ванной, вернулась в комнату, поставила вазу на стол. Что дальше? Прибраться немного, Люба устроила страшный беспорядок. Снять веревку с люстры. Да, прежде всего веревку.

Я переставила вазу на подоконник – временно, – придвинула стол, забралась наверх – голова закружилась. Ну да, там все еще шишка. Постояла немного, привыкая, и приступила к работе. Хрусталики зазвенели жалобно, совсем как вчера. Узлы никак не развязывались, надо было сходить за ножом, да не хотелось спускаться.

Справилась, хоть и с большим трудом. Китайское покрывало пришло в полную негодность, любимое мое голубое покрывало. Вся жизнь моя пришла в негодность – не сшить, не отгладить. Мой муж уехал в Египет продавать офисную мебель местным бедуинам. А Люба повесилась. На голубом покрывале.

Я спрыгнула вниз, вернула на место стол, вернула на место вазу. Кресло придвинула к стене, сняла с него обрывки веревок. Села передохнуть. На глаза мне попался белый пластмассовый предмет – он вчера выпал из Любиной головы, и я все гадала, что это такое. Сейчас мне ничто не мешает поднять его и рассмотреть. Только вставать не хочется, и сегодня мне совсем не любопытно.

Я все-таки встала и подняла. Долго рассматривала, никак не могла понять, для чего он может быть предназначен. А когда, наконец, поняла, отбросила в ужасе. Слуховой аппарат, вот что это было такое. Слуховой аппарат, как искусственный глаз или протез руки, отдельно от человека вызывает ужас и отвращение. Калека не вызывает, а его причиндалы…

Оказывается, Люба была глухой. Некрасивая, неуравновешенная и глухая. Жизнь, наверное, у нее не задалась. Интересно, кто ее родители?

Преодолевая жуткую усталость, непонятно откуда вдруг взявшуюся, я прибрала в комнате и еще раз позвонила в офис. Не знаю, на что я надеялась, но надежды мои не оправдались – Египет остался в силе.

Что было потом, помню довольно смутно. Кажется, выпила чаю и покурила – уже при открытой форточке. А может, никакого чаю и не пила, покурила, дотащилась до разоренной кровати и легла спать. Во всяком случае, спать я точно легла и проспала до утра. До следующего утра.

* * *

Утро все изменило, я совершенно поправилась, ни боли, ни ужаса, ни отчаяния больше не испытывала. Наоборот, вдруг ощутила невероятную силу и решимость: нужно действовать, разыскать мужа, призвать его к ответу, а Египет – полная чушь. Скорее всего, муж сидит дома, а на телефонные звонки не отвечает. Туда прежде всего я и направлюсь. У меня есть ключ от его квартиры. Собственно, официально квартира эта и моя, я до сих пор там прописана. И охранник меня знает как жену Валерия, так что проникнуть туда не составит труда.

Я собралась, позавтракала, вызвала такси и минут через двадцать уже стояла у его дома.

В дверь звонить не стала, сразу открыла ключом – хотелось застать врасплох. Не знаю почему, но я была уверена, что он отсиживается дома: попросил секретаршу, чтобы врала про Египет, и заперся в квартире. Вот сейчас войду и выведу его на чистую воду. Довольно безрассудно с моей стороны, честно говоря, мало ли как могли повернуться события?

Но его не оказалось. Я обошла всю квартиру. На кухне на столе стояли чашки с засохшей кофейной гущей – две (интересно!). В спальне была разбросана одежда, постель не заправлена – аккуратностью мой муж не отличался. В гостиной вообще кавардак. В кабинете я задержалась несколько дольше: включила компьютер, произвела обыск в его столе. Не знаю, что я рассчитывала найти? Фотографию Любы с подписью на обороте: «Дорогому, любимому Валерочке»? Копию договора, скрепленного личной печатью моего прохвоста, о зачислении на должность камикадзе Любови такой-то? Или запасной слуховой аппарат, забытый однажды утром в пылу поспешных сборов? Цели у меня определенной не было, просто, раз уж пришла, нужно было попытаться хоть что-нибудь выяснить. Но ничего компрометирующего найти не удалось. Не было также и фактов, подтверждающих, что он улетел в Египет. Или, наоборот, не улетел. Ничего не было. Тогда я решила прослушать автоответчик.

Да-а, если секретарша врала про Египет, то не только мне: в курсе его поездки, оказывается, были все, во всяком случае, те, кто звонил вчера и сегодня, а может, и позавчера – записей накопилось много. А если она не врала, и он действительно в Египте? Но почему он мне об этом не сказал, почему пообещал приехать? Что вообще происходит?

Я стала слушать записи с автоответчика, и тут… Сначала я подумала, что просто ослышалась, но нет, все так и было: следующий, последний звонок предназначался мне! Да-да, сообщение на автоответчике было оставлено для меня. Но как такое может быть? Все знакомые и оставшиеся в живых родственники прекрасно знают, что я здесь не живу и что отношения с мужем у меня совершенно разладились, зачем же тогда звонить сюда? Впрочем, голос звонившей был совершенно незнакомый. Я снова прослушала запись. Да, совершено незнакомый голос, я не знаю эту женщину. И то, что она говорит, – бред какой-то! «Алена, мне обязательно нужно с вами встретиться. Это по поводу письма. Буду ждать вас сегодня с двенадцати до шести в сквере напротив ресторана «Скорпион». Не понимаю, о чем она говорит: почему ей нужно со мной встретиться? По поводу какого письма? Никаких писем я не получала!

Я долго сидела в полной растерянности – никаких объяснений этому звонку у меня не было. Почему она позвонила сюда, а не на мой домашний или, что было бы логичней всего, мобильный? Какое письмо имела в виду?

Я снова прослушала запись, мне необходимо было понять, что все это может значить. Но понять не смогла. Судя по голосу, этой женщине лет сорок. Кто она такая? Главная неясность в этом сообщении – письмо. И главная цель назначаемой встречи – письмо. Скорее всего, письмо послала эта женщина. Незнакомая женщина лет сорока.

Незнакомая женщина – может, в этом-то все дело? Она не знает, что я не живу в квартире мужа, потому и позвонила сюда. И письмо, которое я не получила, наверное, отправила тоже сюда. Интересно, какое это письмо, электронное или обыкновенное?

Я вернулась к компьютеру, открыла электронку – нет, мне ничего. Снова, очень внимательно, просмотрела бумаги, хранящиеся в столе, – никаких следов загадочного послания. Может, и было что-то, да муж уничтожил. Интересно, о чем она мне писала? Узнала что-то о темных делишках Валерия и хотела меня предупредить? Наверняка это как-то связано с появлением Любы. Но возможно, никакого письма и не было, меня просто хотят заманить в ловушку таким хитрым способом. За мной следили, видели, что я направляюсь к дому мужа, позвонили – и теперь рассчитывают, что я поспешу сунуть голову в пекло. На встречу с этой женщиной ни в коем случае идти нельзя…

На встречу я пойду обязательно – как иначе хоть что-нибудь прояснить в этом деле? Просто буду предельно осторожна. Разговаривать стану только на улице при большом скоплении народа. Сквер напротив «Скорпиона» – место в этом смысле вполне подходящее. Там и останемся. Только как я ее узнаю?

Женщина лет сорока, слегка полноватая, довольно высокая, светлые волосы накручивает на ночь на бигуди, ходит в темном просторном пальто и туфлях спортивного фасона, косметикой пользуется умеренно, в основном пудрой и губной помадой, с мужем отношения прохладные, дочь учится на первом курсе техникума или пединститута, квартира у них типовая двухкомнатная, не нуждаются, но и никаких перспектив на лучшую жизнь. Возможно, она шантажистка. Или шантажистка-перебежчица: что-то получила с Валерия и решила еще на мне подзаработать.

Глупости, глупости, дурацкие фантазии, скорее всего, она совсем не соответствует такой характеристике. Но как я ее узнаю?

Она сама меня узнает. Наверное, она меня видела.

Я посмотрела на часы – начало первого. Она меня уже ждет. До «Скорпиона» совсем недалеко, можно и пешком дойти, минут за пятнадцать неспешным шагом, так что не опоздаю. Впрочем, я и так не опоздаю: ждать она меня будет до шести. С двенадцати до шести – слишком большой интервал времени. Кто и зачем согласится торчать весь день в сквере, тем более на улице? Шантажист согласится. Преступник согласится. Человек в безвыходном положении согласится, если от этого будет зависеть разрешение его насущной проблемы. Из какой категории она, эта женщина?

Я вышла из квартиры, закрыла дверь. Вызвать такси или пойти на встречу пешком? Как безопасней? Если такси, придется довольно долго торчать у подъезда, на глазах у соседей, на глазах у охранника. Это не опасно, но неприятно. Зато водителя можно попросить подождать, и, если что-то пойдет не так, запрыгнуть в такси и уехать.

Если что-то пойдет не так, вряд ли я успею запрыгнуть. И вообще, ерунда это все, что мне может грозить среди бела дня на улице? Вряд ли это ловушка, к чему такие сложности? Хотели бы убить, убили бы и так. Пойду пешком, и все, пешком мне удобней.

Я вышла из подъезда, пересекла двор, оглянулась – никто вроде за мной не двинулся следом. Чего я боюсь, все хорошо! Обычный весенний день, ясный, солнечный, люди ходят… Пристроюсь-ка вон к той бабуське для пущей безопасности. Да нет, не для безопасности – для своего спокойствия.

Сумка старомодная – с двумя ручками, на защелке. Похожая была когда-то у моей бабушки, давно уже не использовалась, но и не выбрасывалась, висела в кладовке на гвоздике. Я любила щелкать застежкой. Звук получался такой смешной, чмокающий. Эту сумку потом мне бабушка отдала, увидела, как я «чмокаю», и подумала, что мне нравится сумка. А она мне совсем не нравилась, и я не знала, что стану с ней делать, но пришлось притвориться, что я очень рада. Мне в детстве часто приходилось притворяться, строить из себя этакую маленькую восторженную дурочку.

С бабуськой получается очень медленно, так я и до двух часов не доберусь. И по-моему, я ее смущаю: она на меня уже несколько раз оглядывалась, то ли с осуждением, то ли с опасением – может, думает, я хочу у нее сумку из руки вырвать, старомодную сумку на защелке?

Доковыляли до проспекта. Бабушка ринулась на другую сторону – наверное, от меня так резво дернула, надо было раньше от нее отцепиться. Боится: жизнь полна опасностей и людей с недобрыми намерениями. Я вот тоже боюсь. Боюсь и начинаю всерьез сомневаться, правильно ли делаю, что иду на эту сомнительную встречу.

Сомневаюсь, но все равно иду, никуда не сворачиваю, иду и иду. С каждым шагом сомневаюсь все больше, но иду и иду. Вот почти уже и дошла – ресторан «Скорпион»… Какая-то женщина идет мне навстречу, смотрит в упор. Ну да, лет сорока, в темном пальто, внешности вполне обыкновенной. Но мы же договорились в сквере! Да с чего я решила, что это она? Не отрываясь смотрит. Улыбнулась.

– Алена?

– Да, это вы?…

– Я знала, что вы придете!

Взяла меня под руку – мне это не очень понравилось, но я ничего не сказала: может, у нее просто манера такая, неприятная, но совершенно безопасная. Кажется, она мне обрадовалась, но тоже чего-то боится.

– Нам нужно поговорить, пойдемте куда-нибудь.

– Можно в сквер, – поспешно предложила я. – Или… Здесь при ресторане есть бар.

Главное – не садиться ни в какие машины!

– Не знаю, как лучше сделать. – Она растерянно посмотрела на меня, оглянулась. Боится, точно чего-то боится. Но значит ли это, что в таком случае мне ее опасаться не стоит?

– Давайте просто пойдем по улице. Разговаривать можно и на ходу.

– Да, да, да! Это самое разумное. – Она крепко сжала мою руку, я чуть-чуть отстранилась. – Вы ведь получили мое письмо?

– Нет, никакого письма я не получала.

– Не получали?! – Она так удивилась и одновременно так расстроилась, что мне стало ее жалко. – Но как же… Прошло десять дней, вы должны были получить.

– Не получила. – Я не стала объяснять ей, что не живу в квартире мужа, я вообще решила не спешить с объяснениями со своей стороны, сначала хотела послушать, что она мне скажет.

– Но почему тогда вы пришли?

– Вы же звонили, оставили сообщение на автоответчике.

– Получается, вы не в курсе… Боже мой, но почему не дошло письмо?!

– Вы по почте его отправили или электронкой?

– По почте. Я узнала ваш адрес в горсправке…

– Вот как! – Мне стало не по себе. Выходит, она, эта женщина, которую я вижу впервые в жизни, знает все мои «выходные данные». – Трудно, наверное, было раздобыть обо мне столько сведений? – Я насмешливо на нее посмотрела.

– Ну… – Она замялась.

– Ладно, не важно, – смилостивилась я. – О чем вы хотели со мной поговорить?

– Вот, вот, – женщина ужасно обрадовалась, – не важно, совсем не важно! Вы это сейчас поймете и простите меня. Я ведь из добрых побуждений. То есть сначала… Сначала сделала глупость, непростительную глупость, мне очень нужны были деньги, а потом поняла: да ведь это же преступление! И муж меня напугал, говорит: что же ты, дура, наделала? Вот я и стала исправлять. Узнала адрес, письмо написала. Жаль, что вы его не получили. Придется теперь все рассказывать сначала, а это так трудно!

Она вдруг вскрикнула и начала оседать, повисая на моей руке. Я не поняла, что произошло, по инерции прошла еще два шага, смутно раздражаясь на ее манеру ходить под руку и вот так вдруг повисать. Из-за этих-то моих двух шагов она упала не на спину, а ничком.

Как-то необыкновенно быстро вокруг нас собралась толпа, но я все не понимала, все пыталась ее поднять. И совсем выбилась из сил к тому моменту, когда приехала милиция. Меня оттеснили, куда-то повели. К милицейской машине – вот, оказывается, куда. Милицейскую машину мы уже проходили: это арест и старость. Сирена милицейской машины аккомпанирует признанию в убийстве. Нет, сначала следует признание – лжепризнание – и только потом… В любом случае милиция приезжает, когда происходит чья-то смерть – убийство или несчастный случай. Получается, эту женщину убили? Или опять это только несчастный случай? Не надо спешить делать признания, не надо спешить… Но вот меня уже сажают в машину, на меня смотрят таким же взглядом, как тогда Никитин. Я не виновата! Понимаете, я ни в чем не виновата. Я не убивала свою мать, я не причастна к смерти этой незнакомой мне женщины. Я…

Кто-то весь в белом – врач? – протиснулся к машине, открыл дверцу, оказался рядом со мной.

– Ей нужна помощь?

– Нам нужна! – грубо, раскатисто засмеялись рядом. – Приведите ее в чувство, и поскорее, нам нужно снять с нее показания, по горячим следам.

– Вы бы хоть не так откровенно… – интеллигентно-несмело возмутился врач.

– Что поделаешь, работа такая!

Мне дали таблетку и какую-то неизвестную успокоительную гадость в стаканчике. Врач ушел, машина поехала – сначала медленно, огибая толпу, а потом на нормальной скорости. Меня ни о чем не спрашивали, и я не решалась задать вопрос, что случилось с женщиной. А впрочем, это и так понятно, раз машина, – значит, смерть: убийство или несчастный случай, но при любом раскладе признают виновной меня.

Ехали мы не долго. Я думала, привезут в КПЗ, оказалось – в обычное отделение милиции. Может быть, она жива? Жива, несмотря ни на что? Под руку меня провели коридором – под руку! Не хватало только, чтобы опять… все повторилось. Голова закружилась. У меня там шишка и, возможно, сотрясение… Да, дело в этом. Или гадость в стаканчике оказалась слишком крепкой, в глазах все плывет… Я повисаю на чьей-то руке, я оседаю… Все повторяется, только мы поменялись местами: я оседаю, несчастный случай со мной.

– Сядьте.

К скамейке подвели и усадили, очень вовремя, иначе я бы упала… Ничком, если бы он не сразу понял, что происходит. Где-то внутри стало щекотно от смеха – все повторяется, – но я не могу рассмеяться. Мой проводник – или страж? – зачем-то достал из папки лист бумаги и теперь машет им у меня перед лицом.

– Ну как, вам получше?

Ах вот оно что, он меня в чувство приводит при помощи листка бумаги. Белая, писчая, формат А4, на ней минут через пять-десять – в зависимости от моего состояния – он начнет составлять протокол об убийстве или заставит меня писать чистосердечное признание. Ну что ж, это мы тоже уже проходили.

Засмеяться наконец получилось – и стало легче: я смогла вытолкнуть внутреннюю щекотку. Подошли еще двое. Смотрят на меня как на главное препятствие для своего счастья.

– Пройдемте в кабинет, – сказал один из вновь прибывших. – Алексеев, помогите девушке.

Алексеевым оказался тот, с грубым смехом, который меня сюда доставил. От его помощи я отказалась, самостоятельно встала, самостоятельно пошла. В кабинет мы вошли втроем.

И тут на меня опять накатило: в голове заплескались волны, ноги подкосились, и я рухнула на заботливо подставленный стул. Стул меня растрогал (я не видела, кто его подставил, но была очень благодарна этому человеку) и обрадовал: если позаботились, чтобы я не грохнулась на пол, значит, еще не исключили из общества. Впрочем, все впереди. Меня обвинят в убийстве этой женщины, можно не сомневаться. А ведь я даже не знаю, кто она такая, как ее зовут.

Смешно, тетя Саша вчера так настаивала, чтобы я обратилась в милицию – и вот я здесь. Только теперь не в качестве жертвы, а в качестве…

«Свидетель»! Нет, я не ослышалась – это слово действительно прозвучало. Неужели оно относилось ко мне? Ну да, в кабинете, кроме Алексеева и того, второго, подошедшего в коридоре, нет никого. Значит, ко мне. Но это совершенно меняет дело! Свидетель! Свидетелем я буду – с большим удовольствием, свидетелем – сколько угодно. Господи, неужели – свидетель?

– Имя, фамилия, отчество, – суровым голосом, чтобы несколько остудить мою радость, начал второй, не Алексеев. Кстати, почему он не представился? Это совершенно не по форме, он обязан был прежде всего назвать свое имя, а потом уже требовать мое.

– Озерская Алена Юлиановна, – произнесла я, тоже суровым голосом.

Я вдруг ужасно разозлилась – и на этого безымянного мента, и на молчаливого Алексеева, и на убитую женщину, из-за которой влипла в новую историю, и на себя, за то, что пошла на эту сомнительную встречу.

– А чего вы так нервничаете? – Он улыбнулся подлой улыбкой – ему нравилась ситуация, ему доставляло удовольствие меня мучить. – В сегодняшнем происшествии вы пока проходите как свидетель. – Он сделал акцент на слове «пока» и опять улыбнулся. – Конечно, заставляет задуматься то, что за полгода вы умудрились второй раз оказаться в нашем поле зрения…

– Послушайте, вы меня в чем-то обвиняете?

– Обвиняют в суде, а мое дело подозревать. Но пока – я повторяю, пока! – вы проходите как свидетель. Итак, Озерская Алена Юлиановна, скажите, вы хорошо знали Евгению Валентиновну Аристову?

– Я не знаю такой.

– Ну как же? Вы были с ней, когда она погибла.

– А, я не знала ее, совсем не знала. Она… – Я совершенно не подготовилась к вопросам и не представляла, что стану отвечать. Не рассказывать же им историю с Любой да и все остальное, с нею связанное? – Эта женщина подошла ко мне на улице, хотела узнать, как пройти на Прянишникова, я стала объяснять, и тут… Я даже не сразу поняла, что произошло. – Вот это действительно было правдой. Да я и сейчас не до конца понимаю. – Она погибла? Я имею в виду, она мертва?

– Да, мертва. – Он покивал – выражал сочувствие? Если так, то кому – ей или мне? – Хорошо, что у нее с собой был паспорт, мы смогли сразу установить личность. Аристова Евгения Валентиновна, сорок лет, проживает в городе Светлогорске…

– В Светлогорске?

– В Светлогорске. А что?

– Я там родилась и… – Ну кто меня тянул за язык? Теперь ведь точно не отстанет – я сама дала ему новую пищу для подозрений.

– И? – Он весь подался вперед, так заинтересовался.

– Там живет моя бабушка, – пришлось мне признаться, недосказанное «и» превращалось иначе в факт, который требует сокрытия, – преступный факт.

– Часто видитесь?

– С бабушкой? Нет, не часто. Это имеет какое-то отношение к… тому, что произошло?

– Как знать! Когда вы в последний раз были в Светлогорске?

– Не помню. Давно.

– Светлогорск – маленький город. – Он насмешливо посмотрел на меня. – Очень маленький город. Наверное, все жители знают друг друга в лицо. Аристова прожила там всю жизнь.

– Но я-то из Светлогорска уехала в раннем детстве.

– Ага! Вы понимаете, куда я клоню. Очень хорошо!

– Понимаю. Только еще раз повторяю: эту женщину я не знаю, никак с ней не связана, к ее смерти не причастна. Она просто подошла ко мне на улице… Как могла подойти к любому прохожему.

– Вы слышали выстрел? – внезапно перевел он разговор – наверное, в этой внезапности содержалась какая-то уловка.

Я задумалась, но не потому, что хотела понять, в чем состоит его хитрость и на чем он собирается меня подловить, просто действительно не помнила, слышала выстрел или нет.

Мы шли по улице, она держала меня под руку и рассказывала о том, что узнала мой адрес в горсправке, чтобы послать письмо, и тут вдруг стала оседать. Я не поняла, что происходит. А потом пыталась ее поднять, но так и не поняла… Нет, не слышала я никакого выстрела, иначе бы поняла. Хотя откуда мне знать, как звучит выстрел? Я никогда в реальной жизни не слышала выстрелов, только в кино, а это совсем другое дело. Наверное, он должен быть похож на новогоднюю петарду. Или на лопнувшую шину. Или на выхлоп газа в машине. Может, что-то такое было, да я не обратила внимания.

Нет, я слышала выстрелы в реальной жизни, просто забыла, потому что это было давно. Во дворе моего детства был тир – старый, ржавый, бесколесный автобус – оттуда постоянно доносились выстрелы. Я помню звук…

– Так что, вы слышали выстрел?

– Нет. Кажется, нет. – Звука из тира действительно не было.

– Странно. – Он немного помолчал, разглядывая меня с большим подозрением. – Ну ладно, рассказывайте, что слышали и видели. – Он покрутил ручку, готовясь записывать мои наблюдения. Их не очень-то много было, зря он так обнадежился.

– Эта женщина подошла ко мне на улице, спросила, как пройти на Прянишникова. – Я понимала, что повторяюсь, но ничего другого все равно рассказать не могла. – Я стала объяснять, и тут она упала.

– Что вы делали на улице?

– Я? Ничего.

– Шли по какому-нибудь делу?

– Да нет, просто шла. Гуляла.

– Вы работаете, учитесь?

– В данный момент нет, в академическом отпуске, по состоянию здоровья.

Это было не совсем так: академ я не оформляла, просто перестала ходить в университет, и все, но ему объяснять это было не обязательно.

– А что со здоровьем не так? На вид вы вполне цветущая девушка.

Он мне комплимент хотел сделать, кретин, или продолжает издеваться? Во всяком случае, я решила не отвечать, неопределенно пожала плечами.

– Ладно, к делу это не относится. Что еще вы можете рассказать по существу?

– Больше ничего.

– Хорошо подумайте. Может быть, вспомните что-нибудь важное.

Я сделала вид, что думаю, даже глаза прикрыла.

– Нет, ничего.

– В таком случае, – он тяжело вздохнул, – больше вас не задерживаю. Но у меня к вам просьба: не отлучайтесь пока никуда из города, можете нам понадобиться.

– Хотите взять подписку о невыезде?

– Нет, какая подписка? Просто личная просьба как к сознательной гражданке.

Как же, так я ему и поверила! Как к сознательной гражданке! Его бы воля, он тут же бы меня и арестовал, да только даже для подписки о невыезде у него нет оснований.

– До свидания, – сказала я сухо, а получилось враждебно.

– До свидания, – сказал он мне откровенно враждебно.

Я вышла из кабинета. Алексеев почему-то двинулся за мной.

– Я провожу, а то на проходной у вас могут возникнуть проблемы, вы ведь без пропуска.

Ему я тоже не поверила. Хочет проследить за мной, вот и все. Думает, наверное, во дворе их дурацкой милиции меня поджидают сообщники, вооруженные до зубов огнестрельным оружием.

Впрочем, проводил он меня действительно только до проходной.

На улице мне опять стало дурно: замутило, закружилась голова. Наверное, у меня сотрясение мозга, а не просто шишка. Хотя, когда утром выходила из дому, ничего подобного не было. Скорее всего, все еще действует эта неизвестная успокоительная гадость. Чем это, интересно, меня опоили?

Я подошла к обочине дороги, остановила такси и поехала домой. Детективная деятельность оказалась мне совершенно не по зубам. Детективная деятельность привела к смерти незнакомой мне женщины – я ведь понимала, что так или иначе погибла она из-за меня. Ну и все, ну и хватит, больше никаким расследованием заниматься не стану, закроюсь в квартире и буду тихо-тихо сидеть, сживаясь со своей старостью. Что произошло, то произошло, какая разница почему? Прошлое исправить я все равно не могу, а предотвратить новые беды возможно только одним способом: ни во что больше не вмешиваться.

Приехав домой, я решила прежде всего избавиться от следов пребывания в моей квартире Любы. Выбросила в ведро цветы, торт в коробке, слуховой аппарат, паспорт с ее фотографией и моими данными. Думала сразу же вынести мусор, но мне вдруг ужасно не захотелось выходить из квартиры и вообще стало так паскудно на душе, что хоть в голос вой. Я вернула ведро на место, включила дивидишник и поставила формановского «Амадея». Этот фильм был не только любимым, он вдохновлял меня жить дальше, хоть, если разобраться, ничего вдохновляющего в этом смысле в нем нет, скорее наоборот. Во всяком случае, я всегда его ставила, когда чувствовала: дошла до точки и без подпитки не продержаться.

* * *

Отзвучала Lakrimosa, яму засыпали толстым слоем извести, сумасшедшего Сальери провезли мимо убитого его рассказом священника – и тут в дверь зазвонили. Я не хотела открывать, оставались последние кадры, мне во что бы то ни стало нужно было их досмотреть. И я не открыла. А в дверь все звонили, звонили.

Фильм кончился. В дверь грохнули кулаком – раз, другой, третий – железным кулаком. Нет, это дверь у меня железная, а кулак, вероятно, простой, человеческий. Ну кому я могла понадобиться до такой степени? Соседи вызовут милицию, если этот грохот продлится еще немного. Может, пусть вызывают?

Милиция мне ни к чему. Особенно сегодня.

Я подошла к двери, заглянула в глазок. На площадке стоял мой отец. За эти полгода после смерти мамы он не пришел ко мне ни разу. Что могло его привести сегодня? В дверь снова грохнули кулаком. Он никогда так себя не вел. Мне стало страшно до дурноты, но дверь я открыла.

– Папа?!

Отец шагнул в квартиру, выглядел он просто ужасно, особенно глаза – совсем сумасшедшие, дикие какие-то глаза. Мне показалось, что сейчас он меня ударит, и я отпрянула в сторону. Он действительно поднял руку, сжал в кулак, но, рубанув ею воздух, опустил.

– Ты убила ее! – Отец всхлипнул, закрыл лицо руками и вдруг – о господи! – стал оседать. Этого я уже выдержать не могла. Я бросилась его поднимать.

– Папа! Что с тобой, папа?

Он оттолкнул меня, посмотрел злобно, с ненавистью, но, слава богу, оседать на пол перестал, выпрямился, снова рубанул воздух рукой, сжатой в кулак.

– Ты убила ее! – громко, отчаянно прокричал он. – Я хочу знать, как ты ее убила.

– Кого? – Я смотрела на него с ужасом, а он на меня все так же, с ненавистью.

– Ты знаешь кого.

Выстрел из тира, которого я не слышала, улица, милицейская машина, тошная гадость в стакане – меня замутило, и шишка на затылке запульсировала болью, и душа запульсировала болью. Я не убивала ее. Но почему, почему он знает уже про эту женщину, кто она такая, почему ее смерть так его беспокоит?

– Я тебе объясню.

– Почему ты ее убила, я знаю, мне интересно знать – как?

– На улице было много народу, – начала я по возможности спокойно – мне хотелось его убедить, что я ни при чем. – Ко мне подошла незнакомая женщина, спросила, как проехать на Прянишникова…

– Что ты несешь?! Она не могла подойти к тебе на улице. Ты убила ее и теперь врешь! Узнала – не представляю уж как, – заманила и убила.

– Я никого не убивала, папа!

– Папа? Я тебе не папа! Ты мне всю жизнь сломала, а теперь убила ее, мою девочку.

– Твою девочку? – Вот оно что! Значит, эта Аристова была его любовницей. Не долго же он скорбел по маме! Он вдруг мне стал до невозможности противен, просто отвратителен, так, что, кажется, сейчас я действительно способна была на убийство. – Пошел вон! – Я распахнула дверь и бросилась на него, выталкивая из квартиры.

– Ах ты дрянь! – Он все-таки меня ударил, я вскрикнула и отскочила в сторону. – Дрянь, тварь, гадина! Она – это все, что у меня было, а ты ее убила! Но знай, я добьюсь обвинения!

Он выскочил из квартиры, шибанув напоследок дверью. Я по стенке опустилась на пол – осела – с горящей щекой, с исковерканной душой. Что мне оставалось делать? Только умереть.

На полу в прихожей я просидела долго – не хотелось никуда перемещаться, даже шевелиться не хотелось. А потом замерзла и все же встала. А потом зазвонил телефон. Я поплелась в комнату, смутно надеясь, что отец одумался, снял с меня страшное обвинение и теперь звонит, чтобы попросить прощения. Но это оказался не он, а какая-то незнакомая женщина со скорбным голосом. Она мне не представилась – наверное, от горя забыла о приличиях, – она приглашала меня на похороны. Завтра, в двенадцать часов. Она так ласково со мной разговаривала, все время называла доченькой, что приглашение на похороны не показалось чем-то страшным, наоборот, захотелось туда пойти, чтобы быть рядом с этой доброй женщиной, поддержать ее в горе и, может быть, рассказать о своем. Женщина плакала, душа моя тоже плакала. Мне было неудобно спросить, кто умер, я только адрес узнала и записала в блокнот. Скорее всего, это кто-то из моих давно забытых друзей.

Я положила трубку и разрыдалась – бурно, сладко, с наслаждением. Моей тоске нужен был выход – выход нашелся: похороны. Но опять зазвонил телефон. Отец? Или эта добрая скорбящая женщина? Это оказалась тетя Саша.

– Аленушка, здравствуй, – заговорила она нарочито жизнерадостно. – Как ты там?

– Все хорошо. – Мне неприятна была ее жизнерадостность, ее навязчивая забота. – Вы не беспокойтесь.

– Новых гостей не было?

Вот ведь дура какая!

– Не было.

– Я завтра к тебе заеду.

– Завтра? Во сколько?

– Часиков в одиннадцать-двенадцать.

– В это время меня не будет, я уезжаю, – сказала я сухо.

– Куда это ты собралась? – Тетя Саша наигранно засмеялась, делая вид, что не замечает моего тона.

– По делу. – Про похороны мне не захотелось ей рассказывать.

– Жаль. Мы с Машкой идем в поликлинику, а заодно и тебя думали навестить.

Машка. Это единственный человек, которому я еще могу обрадоваться. Невероятно обаятельный ребенок. Только очень больная. Полгода назад ей сделали тяжелейшую операцию на сердце, теперь ей гораздо лучше, но все равно. Мы с ней иногда перезваниваемся – с Машкой можно разговаривать совершенно как со взрослой, хоть ей только недавно исполнилось двенадцать. Да она гораздо умнее любого взрослого. И интересней. Нет, Машке я была бы очень рада, даже тети-Сашину заботу как-нибудь ради нее перетерпела бы, да только я действительно завтра не могу.

– Мне тоже жаль. Машку давно не видела, соскучилась по ней, вы не представляете!

– Так сама к нам заезжай, как освободишься. Маша тоже по тебе скучает, вы ведь такие подружки!

– Может быть, и заеду. – Я это искренне сказала, честное слово, ужасно захотелось увидеться с Машкой. Да не может быть, точно заеду. Прямо с похорон. И привезу ей какой-нибудь подарок. Компьютерную игру или еще что. Нет, я куплю ей диск с фильмом «Амадей», ей должен понравиться.

– Хорошо, будем ждать. А что у тебя за дело, если не секрет? Ты там самостоятельное следствие, случаем, не затеваешь?

– Не затеваю.

– Что-то мне за тебя тревожно. – Тетя Саша вздохнула. – Может, ты действительно…

– Да нет, это другое. Меня попросили… У нас скоро встреча выпускников, – выкрутилась я. – Идет подготовка.

Мне казалось, что вранье мое звучит вполне правдоподобно, но тетю Сашу оно не убедило. По-моему, она мне совсем не поверила, насторожилась и еще минут десять изводила просьбами ни во что не влезать. Я клятвенно заверила ее, что ни во что влезать не собираюсь, и при этом совсем не покривила душой: с расследованиями действительно было покончено.

* * *

Где находится улица Февральская, куда меня пригласили на похороны, я не знала. Как оказалось, не знал и таксист. Он долго с озадаченным видом рассматривал карту города, качал головой, прищелкивал пальцами и наконец вынес вердикт:

– Такой улицы нет.

– Не может быть. – Я не хотела так быстро сдаваться. – Вы посмотрите получше.

– Да что вы мне голову морочите? – обозлился водитель. – Я не первый год езжу, город знаю, как свою квартиру. Нет у нас никакой Февральской.

Наверное, разумнее всего было поверить таксисту, заплатить ему за беспокойство и несостоявшийся вызов, вернуться домой. Очевидно, меня кто-то разыграл: нет никаких похорон, как нет и улицы Февральской. Да в самом деле, разве существуют улицы с таким названием? Улицы называют в честь кого-то или в честь чего-то, а что такого исторически важного произошло в феврале? Ну конечно, это просто глупый розыгрыш.

– Такая улица должна быть, – из какого-то непонятного мне самой упрямства сказала я. – Вот, у меня записано четко и ясно: Февральская, тридцать семь. – Я протянула водителю блокнот, где вчера записала адрес. – Просто тридцать семь, без квартиры, значит, это частный сектор.

– Тогда ищите сами. – Он перебросил мне карту. – Только поскорее.

Поскорее не получилось: в картах и схемах я разбираюсь плохо, с детства не переносила географию. И все же мне удалось ее отыскать, улицу Февральскую, правда, находилась она в такой дали, что я засомневалась, согласится ли туда поехать водитель.

К счастью, водитель согласился, хоть и без особого энтузиазма, и мы наконец сдвинулись с места. Времени уже полдвенадцатого, на похороны опаздывать неудобно, успеем ли? Надо было выйти из дому пораньше, но кто знал, что с этой Февральской возникнут такие проблемы?

Всю дорогу я пыталась сосредоточиться на предстоящем мероприятии, настроение у меня сегодня было почему-то совсем не похоронное, не то что вчера. Не понимаю, зачем я поехала? Я ведь даже не знаю, кто умер.

Женщина, которая звонила вчера, говорила: «Приходи проститься с моей девочкой». «Моя девочка» меня покоробила, потому что именно так назвал отец убитую Аристову – свою скороспелую до неприличия любовь – буквально за час до этого. Скорее всего, эта «девочка» – моя ровесница, потому что женщина – ее мать – говорила мне «доченька», так трогательно говорила. Меня сто лет не называли доченькой, а отец… Потому-то я и решила поехать.

Но кто это может быть? Моя одноклассница? Однокурсница? Когда-то у меня было много друзей. Но я так давно ни с кем не виделась. В чем-то это хорошо: я отвыкла от них, разлюбила, ничья смерть теперь не вызовет жестокой боли – боли я боюсь, болью я и так наполнена до основания. Я не хочу новой боли!

И все-таки кто же это?

Я стала перебирать всех своих бывших подруг. Вика Сливко? Она вполне могла разбиться на мотоцикле. В детстве мы с ней жили в одном дворе, в том самом, где тир, и активно дружили до восьмого класса, пока у нее не появилась эта дурацкая страсть – мотогонки. Она гоняла по двору на своем мотоцикле, без шлема, и ужасно вдруг загордилась. К десятому классу интересы наши разошлись окончательно. Вику мне было бы жалко меньше всех. Да, лучше бы Вика. Или Олька Самойлова. С ней мы всю школу просидели за одной партой, и все думали, что между нами смерть какая дружба, но только это была одна видимость: друг дружку мы не очень-то жаловали. Олька с год назад вышла замуж, могла умереть во время родов, такое ведь иногда случается. Только бы это не…

Нет, я хоть и давно от всех отошла, но не всех разлюбила. Сима. С ней мы поссорились, разругались в пух и прах, но… Мне всегда ее не хватало, я ужасно скучала по ней, мы ведь дружили лет с трех. Только бы не она! Мне будет больно, очень больно! Только бы не она.

А ведь это вполне вероятно, что именно Сима. У нее что-то было не так с легкими, кажется, даже чуть ли не туберкулез. Я ее столько лет не видела! Боже мой, это точно она!

Нет, нет, это Вика. Симу вылечили – туберкулез не такая болезнь, чтобы в наше время человек в двадцать лет умер. Если есть средства… Средств у Карташовых нет, всегда они жили бедно… Ну вот, они потому и на Февральскую, забытую богом улицу, переехали, чтобы средства добыть: поменяли свою квартиру с доплатой. И вылечили Симу.

Если они переехали на Февральскую… Если я еду на Февральскую к Симе… Боль моя будет страшной – на Февральской ведь похороны.

Это не Сима, не Сима! Это кто-нибудь из моих одногруппников. Или Вика. Не надо себя накручивать раньше времени – может, все еще обойдется.

Я посмотрела в окно – мы въехали уже в частный сектор, – потом на часы – без пяти двенадцать: успеем. Грязные, узкие переулки, какие-то кособокие дома, черные, нищие. А вот и Февральская! Пожалуй, самая худшая улица в этом худшем из районов. Наверное, зимой, в холода, здесь особенно жутко.

Автобус устаревшей конструкции – ПАЗ, траурная ленточка развевается на ветру, грузовик с открытым кузовом – дом тридцать семь. Но я не опоздала, не опоздала – грузовик пустой, и народу не видно. Кто же все-таки умер?

Я расплатилась с водителем и вышла из машины. У деревянного забора на каком-то обрубке вроде пенька сидел мужчина в черном костюме и плакал навзрыд. Лицо он закрыл руками – я не смогла понять, кто он такой. Муж Ольки? Брат Вики? Кто-нибудь из моих одногруппников? Или кто-то совсем незнакомый? У Симы нет брата, а как сложилась ее личная жизнь, я не знаю.

Я не стала к нему подходить, открыла калитку и шагнула через порог.

Двор был большой, но неуютный и мрачный. По правую сторону шли какие-то помещения вроде сараев – оттуда доносились страшные звуки: что-то живое, насильно запертое, билось, вздыхало, пыхтело и постанывало. Возле сараев громоздилась куча потемневших опилок – неопрятная куча. Посередине двора стояла будка, но собаки я не увидела. У крыльца толпился народ – странные люди, из какого-то другого, чужого мне мира: толстые, коротенькие женщины, все, как одна, до уродливости грудастые, неказистые низкорослые мужчины в костюмах и почему-то в резиновых сапогах. Все они были пожилые, ни одного моего ровесника.

Мне стало ясно: попала я сюда по ошибке, никто из моих знакомых ни жить, ни умереть в этом доме не мог. Надо уходить, пока эти люди не обратили на меня внимания.

Я стала медленно отходить к калитке, следя за толпой у крыльца, но налетела на какое-то ведро – раздался жуткий грохот. Толпа всколыхнулась, развернулась и в упор уставилась на меня. Конечно, теперь уйти было невозможно. Я двинулась к дому, независимой походкой вошла на крыльцо, делая вид, что меня нисколько не смущают эти брейгелевские уродцы, открыла дверь и оказалась в темных бревенчатых сенях. Пахло пылью и еще чем-то неприятным. Светлым пятном выделялась прислоненная к стене крышка гроба. Я нащупала ручку двери в жилое помещение, потянула на себя, вошла – назад пути все равно не было.

Большая, залитая светом комната была набита народом. Все они суетливо и как-то неуверенно передвигались, занятые непонятной мне деятельностью. Только группа музыкантов в потрепанных черных костюмах с инструментами на изготовку спокойно стояла у окна в скорбном ожидании. Мимо меня двое мужчин пронесли ковер, свернутый в трубку, я посторонилась, давая им дорогу. Женщина в углу что-то делала с венком, другая женщина, совсем старуха, растягивала в руках белое полотно.

Я не сразу увидела гроб. Он стоял в дальнем конце комнаты на трех деревянных стульях, составленных вместе, – белый гроб, густо закрытый тюлем. В изголовье гроба на табуретке сидела, ссутулившись, женщина. Лицо она закрыла руками и была чем-то неуловимо похожа на того плачущего мужчину, сидящего на деревянном обрубке у ворот. Очевидно, мать умершей, очевидно, та, которая звонила мне вчера. Меня она не видела, а я не могла, сколько ни силилась, рассмотреть лицо лежащей в гробу. Надо подойти поближе.

В комнате возникло какое-то новое шевеление, даже музыканты сдвинулись с места. Женщина у гроба вздрогнула, отняла от лица руки, сонным затуманенным взглядом огляделась вокруг. Взгляд ее остановился на мне и тут же прояснился, словно с него сорвали пелену. Она поднялась, улыбнулась, шагнула ко мне – я тоже сделала шаг ей навстречу.

– Доченька моя пришла! – воскликнула она в каком-то непонятном умилении, зарыдала и бросилась ко мне. Я не знала, что делать. Женщина, которую я видела первый раз в жизни, обнимала меня и крепко-крепко прижимала к груди. Мне было душно и жутко, а главное, я ничего не понимала. – Доченька, доченька, – причитала она сквозь рыдания, а я почувствовала, что сейчас упаду в обморок.

К гробу затеснились люди. Они что-то говорили – я не слышала что, наверное, пора было начинать похороны. Женщина все плакала и обнимала меня, не обращая на них внимания.

– Горе, горе какое! – заголосил кто-то сзади старушечьим голосом. – Девочка наша! Любушка наша! Что ж ты с собой наделала?

Любушка? Господи! Быть не может!

Я вырвалась из объятий женщины, бросилась к гробу, отдернула тюль. Черные жесткие волосы… Это была она! На посиневшее лицо наведен грубый румянец, губы ярко накрашены, глаза сильно подведены черным – в этой страшной размалеванной кукле узнать Любу было трудно, но это была она.

– Не надо, доченька, не тревожь ты ее, закрой. – Любина мать ласково, но настойчиво оттеснила меня от гроба и прикрыла дочь тюлем. – Как уж тебя Любушка любила! Как любила! Вот и не пережила…

Я в ужасе смотрела на нее. Я сошла с ума! Она сошла с ума! Весь мир сошел с ума!

– Да ведь я не виню тебя, что ты! – Женщина ласково погладила меня по руке. – Да ты и вправду не виновата, просто Любушка моя такая впечатлительная была и тебя любила больше жизни. Она столько намечтала себе… Мы обе намечтали. Как будем все друг друга любить, праздники отмечать вместе. Нам ничего и не нужно было, только это. А ты думала, она на твое место метит? Нет, доченька, нет. Все осталось бы по-прежнему, любви мы хотели, а больше ничего. Любушка, видно, не смогла тебе все хорошо объяснить, вот и вышло… Но я… – Женщина притянула меня к себе сильной рукой, зашептала на ухо: – Я милиции сказала, что она это дома. Поверили, так что не бойся, тебя не тронут. Я как пришла тогда, увидела, сразу все поняла: это она как в той статье из газеты сделала, в точности так. Вы, наверное, поссорились? А Любушка вспыльчивая – Любушка у меня больная. Расстроилась и наложила на себя руки.

– А вы разве… Вы приходили тогда? Вы видели?

– Приходила. Меня Люба позвала, по телефону позвонила, сказала: мама, приезжай скорее. Ну, я и поехала. Но разве я тогда знала, что она такое сделает? Я думала, праздник. Мы с ней так решили: ты с отдыха вернешься, и устроим праздник. А вот как все вышло. Любушка, Любушка, грешница моя великая! – Женщина снова заплакала.

– Зоя, родненькая, пора выносить. – Старуха, которая растягивала полотно, подошла к Любиной матери, обняла ее за плечи. – Пойдем, надо, проводим нашу Любушку.

– Да, да, пойдем, доченька. – Она взяла меня под руку и повела, почти волоком, к выходу. У двери я оглянулась: четверо мужчин поднимали гроб.

Мы вышли из комнаты, миновали сени, спустились с крыльца. В сарае завыло плененное животное. Мы дошли до ворот, все так же под руку. Вдруг створки разошлись в стороны, открылась улица. Возле автобуса толпился народ, музыканты подняли инструменты, собираясь заиграть по первому взмаху невидимой палочки невидимого дирижера. Взмахнул, заиграли, протяжно, тоскливо, фальшиво – дьявольский оркестр, собранный из чертей-неудачников, алкоголиков, не ставших виртуозами. Мы шли к машине – грузовику, кузов которого теперь был застелен пестрым старым ковром, обременен многочисленными венками из ядовито-ярких бумажных цветов, увенчан могильным крестом, – шли медленно и торжественно, сбиваясь на марш под музыку.

– Мы с тобой поедем в машине, возле Любушки, доченька.

Мы остановились возле грузовика, дожидаясь, когда внесут гроб. А оркестр все играл. Люди не садились в автобус. На деревянном обрубке у забора больше никто не сидел, не плакал. Он, этот мужчина, наверное, тоже поедет в машине возле Любы, как мы, ее самые близкие родственники.

Вот показались носильщики, гроб поплыл, чуть покачиваясь, в вышине. Зарыдала какая-то женщина – не Любина мать. К ней присоединилась другая, потом третья… Оркестр на секунду сделал паузу и грянул с новой силой, заглушая рыдания.

– Я не хотела заказывать оркестр, – зашептала мне на ухо Любина мать. – Любушка у нас ведь глухая была, музыку не слушала и не любила. Сестра настояла. Говорит, не по-людски без оркестра.

Гроб водрузили в кузов грузовика, помогли подняться нам с Любиной матерью. Мы сели прямо на пол, на ковер. Мужчины, который плакал, нигде не было видно. Машина медленно тронулась и поехала. Прямиком в ад.

– Здесь недалеко, – всхлипнув, сказала Любина мать, – мы живем почти рядом с кладбищем.

* * *

Кладбище было под стать Февральской улице – нищие могилы, большей частью неухоженные, без оград, никаких асфальтированных дорожек, сплошь земля и черная прошлогодняя трава. Оно совершенно не походило на то кладбище, где похоронена моя мама.

Машина доехала только до ворот, дальше гроб понесли на руках. Народ высыпал из автобуса, образовал стройную колонну, и мы двинулись под заунывные звуки оркестра.

А впрочем, я не могу поручиться за реальность того, что сейчас происходит. Возможно, таксист прав: Февральской улицы нет в нашем городе. И это значит… Возможно, права тетя Саша: Люба имела место быть только отчасти. Возможно, права была я: теперь ни за что нельзя поручиться, даже в самых простых вещах – выгляни в окно, и там окажется вовсе не то, чего ожидаешь. Возможно, я так и сделала: выглянула в окно и увидела кладбище, и нашу похоронную процессию, и этот оркестр. Белый гроб плывет над головами – ладья мертвой девственницы. Под ногами жирная черная грязь. Вот почему они все в сапогах. Разъезжаются ноги. Любина мать держит меня под руку крепко и ласкает сочувствием – в горе поддерживает, будто это мое горе, не ее. И плачет, и уговаривает:

– Поплачь, поплачь, доченька. Ей будет приятно, а тебе станет легче.

Я не хочу ее обманывать, а не обманывать не могу, ведь все, что сейчас происходит, – сплошной обман. Слишком черные кресты, слишком проржавевшие памятники, слишком неухоженные могилы, слишком фальшивит оркестр, слишком гротескно уродливы присутствующие – все здесь «слишком» для того, чтобы быть настоящим. И белый гроб. И много цветов, аляповато-искусственных. И эта женщина, Любина мать, утешающая меня, вместо того чтобы проклинать.

– Ты поплачь, ну поплачь, Аленушка, доченька, – снова просит она, уже почти требует. Почему она так настойчиво зовет меня «доченька»? Меня давно никто так не называл. Меня никогда никто так не называл. – Нельзя не плакать. Ты Любушку обидела, а она-то тебя так любила.

Музыка смолкла. Кто-то из толпы зарыдал-запричитал, выкликнул что-то обрядное. Может быть, они наняли плакальщицу? Где тот мужчина, который плакал у забора?

Дошли до разрытой могилы. Гроб поставили прямо на землю – белый гроб повенчанной со смертью невесты – прямо в жирную грязь.

Я чувствую холод, руки замерзли. Это оттого, что слишком долго сижу у раскрытого окна. Я думала, горный ландшафт, а оказались похороны.

Толпа столпилась у гроба, но мы с матерью Любы в первом ряду. Отдернули покрывало – тюлевую накидку, страшная мертвая кукла, раскрашенная, как привокзальная проститутка, издевается надо мной. Сейчас начнут говорить речи – во всяком случае, так полагается: на похоронах у мамы было много речей.

Заплакали, запричитали все разом – речей, очевидно, не будет. Я жестокая, я черствая! Пора закрывать окно.

– Попрощайся, доченька, с Любушкой. Поцелуй ее, нашу бедную девочку.

Я не могу заплакать. Надо сделать хоть что-то, как-то утешить, обласкать ее. И я нагибаюсь, прикасаюсь губами к страшному мертвому лбу – но мне не страшно: я закрою окно, и все кончится. Жесткие на вид волосы оказались на ощупь совсем не жесткими. Холодный лоб согревается от моего дыхания – я не могу оторвать губ, все целую, целую, целую.

– Доченька! Любушка! Аленушка! Доченьки мои милые, девочки любимые! – Ее тяжелое тело накрывает меня сверху, я не удерживаю равновесия и валюсь на мертвую Любу.

– На кого ты нас оставила? Зачем ушла? – причитает старуха сзади. Плакальщица затягивает свою арию. Толпа напирает, напирает, воздуха совсем не остается. Ее лоб пахнет тлением. Пора закрывать окно!

Я вырываюсь, разбрасываю в стороны навалившиеся тела, расталкиваю толпу и бегу прочь, прочь. Там, сзади, что-то происходит, но я не оборачиваюсь, я бегу, бегу. Я не знаю, как выбраться с кладбища, но, наверное, если долго бежать, не оглядываясь, выход найдется сам.

А вот и ворота. Машина, автобус. Там, дальше, дорога. На Февральскую улицу.

Лес и поле. До домов далеко. Это кладбище не принадлежит городу. Это кладбище – видение, фантастическое кладбище. Вырваться из плена видений – и все встанет на свои места. Бежать по дороге к домам.

Бежала я долго. Мимо проносились машины. Мне почему-то не пришло в голову остановить попутку. Наконец добралась до поселка. Но тут началось самое сложное – я запуталась в переулках и окончательно заблудилась. Мне показалось, что начало смеркаться. Но это просто солнце зашло за тучу. Пошел дождь. Я почувствовала, что смертельно устала. Сесть бы где-нибудь, передохнуть. Но в округе не было ни одной скамейки, только черные дома и заборы. Это не наш город. Как же отсюда выбраться?

Переулки, заборы, черные бревенчатые дома внезапно кончились – я вышла на обычную улицу. Невдалеке виднелся навес автобусной остановки. Слава богу, кошмар кончился.

На остановке стояли люди – обычные люди, такие, какие ходят по улицам и ездят в автобусах. Я присоединилась к ним – влилась в толпу живых. Они разговаривали, курили, улыбались, хмурились, шумно вздыхали, сплевывали в сторону. Как спокойно, как хорошо! Подъехал автобус, часть из них зашла, часть осталась. Я тоже осталась, потому что номер оказался совсем не подходящим. И вообще на автобусе мне ехать расхотелось – здесь, в живом мире, наверное, не проблема поймать такси.

У меня в кармане зазвонил телефон. Зазвони он немного раньше, там, в переулках, я, наверное, и отвечать бы не стала, восприняла бы его как нечто несуществующее. А теперь я спокойно извлекла телефон из кармана, нажала на связь.

– Алена?

Вот так так! Валерий! Кажется, жизнь окончательно возвращается в нормальную колею.

– Привет, Валера! Ты уже вернулся из Египта? – Я засмеялась, мне мой вопрос показался остроумным, потому что, конечно, ни в каком Египте он не был.

– Вернулся, – хмуро буркнул Валерий – моей шутки он не оценил. – Тут вот какое дело: нам нужно срочно встретиться. Это касается тебя. Ты можешь сейчас приехать?

– Могу-то могу. А что за срочность? – продолжала я играть в беззаботность.

– Тогда приезжай. Только я не дома. Я в квартире Кручевского.

– Кручевского? Это еще кто такой?

– Ты разве не знаешь? Адвокат, один из самых известных в нашем городе.

– Впервые слышу! И что, мне ехать к этому Кручевскому? Что за дичь?!

– Тебе понадобится адвокат, Алена, – значительно произнес муж, и мне стало отчего-то не по себе. – Мы сейчас как раз разговариваем по твоему делу. Обязательно приезжай.

– Ну… хорошо. Только я не понимаю.

– Записывай адрес.

Он продиктовал мне адрес и повесил трубку, не слушая никаких возражений. Как по заказу, сразу же к остановке подъехало такси.

* * *

Адвокат. Зачем адвокат? Адвокат требуется человеку, который совершил преступление. Но я ничего такого не совершала. Или мое преступление – это Люба? Я не виновата в ее смерти, совсем не виновата. Так и мать ее считает. Люба сама убила себя и тоже меня не винила, раз ушла, убралась восвояси, к себе на улицу Февральскую. Впрочем, с этим много неясностей.

Есть еще некая Аристова, любовница отца, убитая на моих глазах. В милиции отнеслись ко мне с большим подозрением – думаю, они вполне допускают, что я так или иначе участвовала в ее убийстве. А отец так прямо и сказал: ты убила мою девочку, я добьюсь обвинения. Вероятно, уже начал добиваться – тогда, конечно, адвокат мне просто необходим. Только как же об этом узнал Валерий, если был все это время в Египте или где там еще, куда дозвониться совершенно невозможно?

Да еду ли я в такси, или мне только кажется? В такси я сегодня уже ехала. На несуществующую улицу. Я вспомнила, в феврале была какая-то промежуточная революция! Может, тогда улица и существует. Конечно, существует, я ведь на ней была! И похороны…

Похороны – фантомны.

Но на этот раз, кажется, все действительно так и есть: таксист реален, улица реальна – он не стал удивляться, искать по карте, отрицать ее существование; и за окном вполне реальный пейзаж: город – наш город. Только голова у меня очень болит.

Как просто сойти с ума!

Она меня ударила по голове. После этого и начались странности. Нет, они начались до этого: цветы, полотенце с халатом, чашка – я отлично все помню! Но это были не главные странности, пустячные странности, главное стало происходить потом. Как знать, может, я и убила. И Любу убила, и Аристову. А Валерий узнал и бросился искать адвоката. В «Египет» отправился искать адвоката. И сейчас они сидят с ним на улице Зелинского, обсуждают мою проблему и ждут меня, чтобы продолжить обсуждение. Я убийца двух человек…

Вздор и бред! Я никого не убивала!

Мы заехали в удивительно зеленый район. Ну правильно, где же и быть улице Зелинского, как не в таком зеленом районе? Улицы, улицы. Как много новых улиц я сегодня узнала! Приятный двор. В таком дворе жить да радоваться. Этот адвокат, очевидно, рад. Как его там? Кручевский? Никогда о таком не слышала!

Нужная мне квартира отыскалась на пятом, последнем, этаже. Дверь была приоткрыта. Я остановилась, не зная, как это понимать и что в связи с соответствующим пониманием предпринимать. Может быть, необходимо соблюдать конспирацию – нельзя звонить, нельзя стучать, заходить, и все, ведь дверь не закрыта? Они на то и намекают незапертой дверью, Валерий и Кручевский? Но с другой стороны, в чужие дома так не входят. И вообще, неудобно. Но дверь не закрыта…

Я решительно, не позвонив, не постучав, толкнула незапертую дверь. Оказалась в прихожей, такой же темной, как сени на Февральской в доме покойной Любы. И что делать теперь? Позвать Валерия? Позвать Кручевского? Двигаться дальше, в лабиринт неизведанных комнат? Вернуться назад, за дверь, позвонить, дождаться приглашения: проходите, чувствуйте себя как дома, присаживайтесь в это кресло, здесь вам будет удобней, чаю, кофе, есть свежевыжатый апельсиновый сок? Интересно, этот Кручевский здесь живет или это неофициальный офис для конфиденциальных бесед с привилегированными клиентами? Я слышала, с адвокатами иногда расплачиваются квартирами, когда дела слишком плохи, а денег нет.

Так что же мне выбрать?

Прихожая так похожа на сени, что становится жутко. И даже там, в углу, что-то белеет – не крышка ли гроба?

Вздор, бред!

Как тихо, голосов не слышно. А ведь должны быть слышны голоса, если два человека в квартире, если они что-то там обсуждают.

Обсуждают не что-то, обсуждают мои дела. Так сказал мне Валерий. И я ему поверила. Наверное, поверила, раз приехала сюда. Приехала и вошла в квартиру. Ну а раз вошла, значит, надо идти дальше.

Пять дверей – которую из них выбрать? Две эти, слева, можно сразу сбросить со счета – больше всего они похожи на такие, которые ведут в ванную и в туалет. Та, с матовым стеклом, по коридору, очевидно, на кухню. Значит, одна из этих, деревянных.

Я выбрала двустворчатую, толкнула и замерла на пороге, не решаясь войти. Большая комната: кресла, диван, телевизор, столик – на столе телефон. Людей нет – ни Валерия, ни адвоката Кручевского. Скорее всего, их нет и в той, другой, комнате. Наверное, вышли – по моему делу. А дверь оставили приоткрытой, чтобы я смогла подождать: в кресле, а не на лестничной площадке.

Что ж, придется подождать. Преодолев неудобство, я шагнула в комнату. И тут у меня в кармане зазвонил телефон. Адвокат? Валерий? Номер был незнакомый.

– Да, я слушаю.

– Очень хорошо, слушай внимательно: не вздумай звонить в милицию. У нас Маша.

– Маша? У вас? У кого – у вас? И при чем здесь милиция?

– Не строй из себя идиотку! – В трубке грязно выругались. – Нам нужна статуэтка.

– Какая статуэтка? Я ничего не понимаю. Вы, вероятно, ошиблись номером.

– Не ошиблись, не надейся. Возле твоего мужа лежит статуэтка, разуй глаза, дура! Бери ее и тихо выходи из квартиры. Со двора направо, в Березовом переулке, «пежо» темно-серого цвета, там тебя будут ждать. Сделаешь лишнее движение – и Маше конец. Не забывай, что у нее больное сердце, а она и так уже очень напугана, так что поторопись. Времени у тебя пять минут.

Из всего этого разговора я поняла лишь то, что начался новый виток кошмара, абсурдного, несправедливого кошмара. Маше угрожает опасность, Маша, самый дорогой человек из оставшихся в живых, в заложниках у каких-то уродов. Им нужна какая-то статуэтка. Статуэтка, которая лежит возле мужа… Что за бред? Статуэтка лежит возле мужа – значит, и муж лежит? Мой муж лежит. Где-то там лежит.

Он здесь лежит, в этой квартире – они за мной следили, это несомненно. Лежит… Мертвый лежит! Его убили! Они убили его и взяли в заложники Машу. И у меня пять минут…

Он, может быть, только ранен.

– Валера!

Я закричала, заплакала, в этой комнате его не было. Значит, в той, в другой. Он не ранен, он мертвый, они его убили, им нужна статуэтка. У меня пять минут, а Маша…

С проломленной головой, в луже крови, он лежал на полу в соседней комнате, рядом в крови валялась статуэтка – бронзовый человек, наверное, какой-то бог – языческий бог в луже крови. Мертв, мертв, без сомнения мертв – ни дыхания, ни пульса. Я испачкалась кровью. Я давно его разлюбила, а теперь он мертв. Я когда-то его очень сильно любила, а он теперь мертв. Я легла на него, на мертвое бывшее любимое тело, обхватила руками окровавленную мертвую голову и зарыдала. Как рыдала старуха сегодня на кладбище.

Я лежала, рыдала, потом просто лежала, пока снова не зазвонил телефон. Не отвечать, не подниматься.

Подняться и ответить – у этих ублюдков Маша!

– Ты что там задумала? – Голос страшный, голос зверя – Маше не выжить, если я не потороплюсь.

– Я сейчас! Я все поняла! – выкрикнула в отчаянии. – Пожалуйста, ничего не делайте с Машей! Я принесу, я нашла! Я не звонила в милицию, честное слово!

– Ждем. Через минуту не явишься…

– Я уже выхожу!

Прости меня, Валерочка! Мне тоже страшно. Я никогда не оставила бы тебя одного, прости меня, прости.

Я поцеловала Валерия, подняла статуэтку и вышла из квартиры. Нет, не вышла, выбежала. По лестнице спускалась бегом. И из подъезда вылетела пулей – мне нужно было успеть спасти Машу. Выбежала со двора, завернула за угол – вот он, Березовый переулок, на табличке написано. Да можно было и не читать – там, чуть в отдалении, темно-серый «пежо» – значит, Березовый переулок, ни с чем не спутаешь. Они меня должны видеть, и статуэтку в руке тоже – с этого момента Маше не должно больше ничего грозить. Если они сдержат слово. Я надеюсь, что сдержат – надеяться больше не на что. Но почему никто не выходит из машины? Стекла тонированные. Там Маша или они ее держат в другом месте? Зачем им эта чертова статуэтка? Зачем они убили Валеру?

Никто не выходит. Что мне, стучать в стекло? Разнести машину этой дурацкой статуэткой?

Дверца щелкнула и приоткрылась. Я постаралась улыбнуться. Дверца распахнулась широко-широко, сильно запахло какими-то мужскими духами, ярко вспыхнул свет, но только на одно мгновение – вдруг стало темно и удушливо. И что-то в ушах… И что-то во мне… А потом вообще все пропало.

Глава 2

Она

Будь она хоть капельку обидчивой, давно запустила бы ему в голову тарелкой, встала и ушла. Любая бы на ее месте так и поступила. Пригласил в ресторан, а теперь оскорбляет. И глухая-то она, и больная, и одета не так, и живет в плохом доме, и работает всего-то на фабрике мягкой игрушки. На себя бы посмотрел! Тоже Ричард Гир выискался! И если уж она такая убогая, как он хочет представить, зачем тогда в ресторан приглашал? Выбрал бы себе не убогую. Или это он хочет сбить цену, рассчитывает, что после ресторана она согласится на… на то, что бывает после ресторана? Лично ее еще никто не приглашал, но девчонки с фабрики рассказывали, так что она в курсе. Но если так, зря понадеялся – ничего после ресторана ему не выгорит.

Нет, ну оскорбляет и оскорбляет! Теперь еще образование приплел: она, видите ли, не получила нормального образования.

– Что вам от меня надо?

Пора тарелку кидать, пора возмущаться. Есть, конечно, и другой способ: просто выключить аппарат, пусть тогда сидит себе и разговаривает с глухой стеной сколько хочет, она ни звука не услышит. Сто раз проделывала такой фокус, когда совсем доставали. Но сейчас не тот случай, пусть сначала объяснит, что ему нужно, зачем-то он ее пригласил.

– От вас мне ничего не нужно. Наоборот, я хочу вам помочь. Я представитель международного благотворительного общества.

Ага! Ну, акцент-то она сразу заметила – глухая не глухая, а слышит, что надо, не хуже других, если с аппаратом.

– Чем же вы мне можете помочь?

– Вот об этом и пойдет речь, это и есть суть нашего разговора, – улыбнулся во весь свой зубастый рот, подлил вина в бокалы. Ну что же, она готова его послушать, пусть говорит. – Ваша жизнь, Любовь Романовна, должна была быть совсем другой – счастливой, обеспеченной.

– Да я и так не жалуюсь. Что в моей жизни не так? Вроде зарабатываю неплохо, недавно на четвертый разряд сдала. А счастье? Все зависит от того, как ты сам себя ощущаешь.

– Это правильно, – отпил вина, поставил бокал, улыбнулся. – Вы чрезвычайно умная девушка, Любовь Романовна, мудрые мысли высказываете.

Да уж ясно, не дура!

– И это особенно обидно, что такая способная девушка, как вы, не получила ни образования приличного, ни достойного положения в обществе. А ведь должны были.

– После нашей спецшколы не сильно-то куда поступишь. Да я и не хотела, хотя, может, и могла.

Это в самом деле правда: физрук всегда ее хвалил, говорил, что из нее может выйти хорошая спортсменка, предлагал даже дать рекомендацию в спорттехникум, но она не захотела – фабрика игрушек ей сразу понравилась, их с классом водили на экскурсию.

– Мы с вами, Любовь Романовна, говорим о разных вещах. Вы не совсем меня понимаете.

Чего уж тут не понимать? Вот тоже сложность какая! А вообще приятно, что он ее по имени-отчеству называет – уважительно и красиво, – ее никто никогда так еще не называл.

– Выпейте вина, Любовь Романовна. Вы к своему бокалу даже не притронулись. И совсем не кушаете, попробуйте, это вкусно.

Может, и вкусно, только неизвестно, что это такое. Наешься непонятно чего и в больницу опять загремишь – с ее печенкой шутки плохи.

– Спасибо, я на диете. И не пью совсем.

– На диете? – Он рассмеялся. – Да у вас отличная фигура!

– Дело не в том. У меня печень больная.

– Ах да, да, да! Знаю! Извините, что не подумал об этом. Но можно исправить ошибку, заказать что-нибудь диетическое.

Он позвал официанта, заказал паровые биточки, белковый омлет с овощами и бутылку минеральной воды.

– Придется немного подождать, – посмотрел с сожалением, покачал головой. – Поешьте, пока не принесли заказ, салат из огурчиков, повредить он вам не может, – придвинул тарелку и опять головой качает. – Видите, как много в вашей жизни ограничений, а ведь и этого могло не быть. Если бы не случилось то, что случилось, вы стали бы вполне здоровым человеком. Здоровым, счастливым, образованным – за деньги все можно сделать, даже здоровье купить.

– А что такое случилось? – Ходит вокруг да около, будто хочет открыть ей бог знает какую тайну. А не хочет ли он завербовать ее в проститутки? Очень может быть, потому и про деньги говорит. Деньгами думает соблазнить, мол, сейчас ты вот какая, сейчас у тебя ничего нет, а пойдешь работать на меня проституткой, и все появится. Ничего у него не выйдет!

– Случилось то, что другой человек занял ваше место, Любовь Романовна.

– Как это?

– Думаете, вы – Любовь Романовна Иконина? И мать ваша – Зоя Федоровна Иконина? А отец ваш…

– Отца у меня никогда не было! Отец развелся с мамой перед самым моим рождением.

– Вот-вот! Но все не так. Ваши отец и мать – не ваши родители. И вы Любовь Романовна Иконина – только по несчастью, по недоразумению. На самом деле вы – Алена Юлиановна Озерская!

– Что за хренотень? С какой это радости я какая-то Алена Юлиановна? Мне мое имя нравится больше – Люба, Любовь. И фамилия моя красивее – Иконина. И что значит, мои родители – не мои родители? Вы-то сами кто такой?

– Член международной благотворительной организации, я уже объяснял. Мы занимаемся как раз такими случаями, как ваш, восстанавливаем справедливость…

Ну совсем ее за дуру держит! Справедливость они восстанавливают. Да нет таких организаций, жулик какой-то или еще кто похуже.

– Благотворительные организации консервы и старую одежду нищим раздают. А еще лекарства в отсталые страны привозят. Я не нищая и не отсталая. Если хотите помочь, помогите Тане Рубиной, у нее мать запивается.

– Тане Рубиной?

Удалось ей все-таки его поддеть! Глаза выпучил, рот открыл, словно перцу ему туда насыпали. Что теперь скажет, как отвертится?

– При чем здесь какая-то Таня? Речь идет о вас, Любовь Романовна, или, что будет вернее, Алена Юлиановна. Нам стало известно…

– Любовь Романовна!

– Хорошо, пусть будет так. До поры до времени. Думаю, что вы и сами потом захотите сменить свои инициалы. Когда узнаете, кто ваш настоящий отец и что это значит.

Принесли заказ, официант стал расставлять тарелки. Разговор пришлось прервать, а жаль, только-только дошли до чего-то интересного. Значит, у нее был какой-то другой отец? И выходит, какой-то богатый или знаменитый. Кто? Уж не этот ли? Нет, этот слишком молод для того, чтобы быть ее отцом. Хотя как знать, на вид ему лет тридцать пять, но, может, только на вид.

Наконец официант ушел.

– Так кто же мой отец? – Она постаралась сделать вид, что ее это не то чтобы уж очень волнует, равнодушно и небрежно так спросила. – Ротвейлер?

– Кто? – Он почему-то засмеялся, громко и насмешливо. – Вы хотели сказать, Рокфеллер?

– Ой, ну какая разница? – Люба смутилась – надо же было так ошибиться в слове, теперь он подумает, что она совсем дура, – и потому рассердилась. – Вы же поняли. Чего цепляться? Так кто мой отец?

– Юлиан Озерский. До недавнего времени очень состоятельный человек, да и сейчас совсем не бедный, смотря с чем сравнивать. А ваша мать… Ваша мать, к сожалению, погибла примерно полгода назад – несчастный случай.

– Я не понимаю. Как так, и отец и мать у меня другие? Меня что, они оставили в роддоме, а Зоя Федоровна Иконина, та, которую я всю жизнь считала родной своей мамой, удочерила? Так?

– Нет, не так. Ни Зоя Федоровна, ни Озерские ничего не знали о том, что произошло. И до сих пор никто не знает. У Озерских есть дочь, Алена, а у Зои Икониной есть вы. На самом деле Алена – дочь Зои, а вы – дочь Юлиана и Валерии Озерских.

– Как же так? Нас что, случайно подменили в роддоме?

Какой-то мексиканский сериал, честное слово! Они с мамой всегда смотрят, очень интересно, жаль, что в последнее время их показывают редко.

– Подменили, но не случайно. – Он снова отпил вина из бокала – уже раз в пятый, все пьет, пьет, подливает и пьет, наверное, какой-то алкаш! – В Светлогорске, где родились вы и Але… дочь Озерских, при роддоме существовало платное отделение. В те времена платная медицина еще была редкостью и находилась на нелегальном или полулегальном положении. Этот же кооператив, или что-то вроде того, был совершенно шарлатанским. Они утверждали, что разработали уникальную методику, следуя которой любая семейная пара могла зачать и родить абсолютно здорового ребенка того пола, которого желает. Если, конечно, эта пара вообще способна к зачатию. Они контролировали процесс зачатия и беременности, давали рекомендации, снабжали препаратами, воздействовали чудодейственным аппаратом, аналогов которому нет в мире. Но если зачатие уже состоялось не под их контролем, тоже не страшно, они и в этом случае помогали, только стоило дороже. В результате у женщины рождался здоровый сын или здоровая дочь, кому что угодно. На самом деле все это было сплошное надувательство. Рождалось то, что и должно было родиться, но, если ребенок оказывался нездоровым или не того пола, которого родители пожелали, его попросту подменяли. Для этого заранее подбирали женщину, чаще одинокую и без положения в обществе, с подходящей группой крови и соответствующим сроком беременности. Светлогорск – город небольшой, и потому довольно часто таких женщин направляли из нашего города, с якобы осложненными случаями, для безопасности родов, так как светлогорский роддом считался лучшим в области. Так получилось и с вашей матерью, вернее, с Зоей Икониной. Она стала своего рода донором для Озерской, сама не зная того. Обратились Озерские в это платное отделение, когда Валерия была на третьем месяце. Беременность протекала тяжело, сама пациентка находилась в депрессивном состоянии…

– Почему?

– Почему в депрессивном? – Он посмотрел на Любу как-то недобро впервые за время их разговора. Нет, даже не недобро, а сурово, что ли? Покачал головой, опять схватился за свой бокал. – Об этом пока вам не обязательно знать, может быть, узнаете позже. Но поверьте мне, причины для такой жестокой депрессии у Валерии имелись, и весьма веские причины.

– Она не хотела ребенка? – Лицо Любы жалобно сморщилось. – Она меня не хотела?

– Нет, дело не в этом. Ребенка она хотела. Но… В общем, этого я пока вам рассказывать не стану. Может быть, потом как-нибудь или… Если ваш отец захочет, расскажет сам.

– Отец?

– Ну да, Юлиан Озерский. – Он в задумчивости покрутил пустой бокал в пальцах. – Врач, который осматривал Валерию, сразу понял, что здоровый ребенок у нее родиться не может. Подбирать подходящую женщину стали заранее. У них было несколько гинекологов в поликлиниках этого города, те за плату направляли им доноров. Работали гинекологи вслепую, им не объясняли, для какой цели это нужно. Зоя Иконина подошла по всем показателям: разведенная, одинокая, простая продавщица – если что, заступиться за нее будет некому, да и вряд ли возникнет это «если что», потому как ей и в голову не придет в чем-то подозревать врачей: направили в Светлогорск? – значит, так и надо, им, врачам, виднее; говорят, что беременность проходит с осложнениями, а у нее при этом даже токсикоза не было и вообще она совершенно здоровый человек? – опять же доктора лучше знают что и как. Ну и так далее. Группа крови совпала, резус совпал, срок беременности совпадал идеально. Отличная кандидатура. А пол ребенка Озерских не интересовал, что упрощало задачу.

Родились вы с Аленой почти одновременно – с разницей в два часа. Но Иконина легко и быстро разрешилась здоровым младенцем, а у Озерской были трудные, мучительные роды, хотели пожертвовать ребенком, чтобы спасти женщину, – ей бы об этом, конечно, ничего не сказали. Но все обошлось – вы появились на свет, слабое дитя с множеством врожденных патологий.

– Замолчите!

Гнев подступал, подступал, как тошнота к горлу. Зачем она его слушала? Ведь хотела же еще тогда, вначале, отключить аппарат. Растоптал, растоптал, всю жизнь растоптал! Она жила и не знала, что с самого начала была отбросом, выкидышем: выживет – ладно, пусть мучается, не выживет – тоже ничего, подбросим безответной Зое Икониной. Уже в животе матери, неизвестной матери, она была больным, вредным наростом, как раковая опухоль, и чуть ее не убила. Мать не хотела ее, это ясно, оттого депрессия, а не отчего-то другого. Не хотела больной нарост, дитя с патологиями. И только тогда захотела, когда ей принесли вместо уродца здорового ребенка, захотела и обрадовалась, да так, что даже подмены не заметила, не поняла, что ребенок этот – не ее родное дитя.

– Вот так и получается, что вы – Алена Озерская…

– Замолчите! Замолчите! Я – Люба Иконина! Я – отброс и рвань, я уродина, от которой даже родная мать отказалась!

– Она не отказалась, Валерия ничего не знала.

Это она не знала, ничего не знала и жила спокойно и счастливо. Не знала, что отброс, не знала, что уродина. Да, глухая, да, вся больная насквозь, но с этим жить можно, если не знаешь… Глухота ее вообще не сильно трогала – что надо, слышит и говорит нормально, у многих в их школе со слухом было вообще никак, а у нее все-таки десять процентов. Временами ее жалели – посторонние люди, впервые с ней, с ее дефективностью столкнувшиеся: бедная девочка! Это было неприятно, но только неприятно, не страшно. С их глупой жалостью она не соглашалась: какая же она бедная, почему? Слышит плохо? Ну и что? Если бы она вдруг, внезапно, оглохла, было бы из-за чего расстраиваться, а так… Да она и не знает, как это – хорошо слышать? Никогда не испытывала такого ощущения – может, оно и приятное, но непонятное, непредставимое. А то, что больная… Ну да, печень болит, часто болит, нельзя есть жареную картошку, которую она так любит, и вообще во всем приходится себя ограничивать, но и это пережить можно. Можно, если не знать…

– Теперь вы понимаете?…

– Замолчите! Замолчите! Я вас ненавижу! Зачем вы пришли? Зачем вы мне все это рассказали?

– Я хочу вам помочь.

Гнев накатил, задушил. Вот сейчас будет то, что бывает, когда… Когда в раздевалке на фабрике они ее обступают и кричат, кричат… Глухая тетеря, глухая тетеря, у тебя даже никогда мужика не было, кто на такую польстится? На них иногда находит, и они кричат, кричат. Сами убогие, сами дефективные… Да она в ресторан с этим потому и пошла, чтобы они больше не кричали. Гнев задушил – аппарат отключать поздно, как в раздевалке, когда они уже успели сказать-прокричать. Гнев задушил – сейчас будет ужас.

Тарелка с паровыми биточками полетела на пол – хорошо еще, что не ему в голову! – бутылка, наполовину опорожненная, последовала за ней. Можно ведь просто сдернуть скатерть, одним рывком снести всю эту вражескую снедь.

Поздно! Подбежал официант, подбежал еще кто-то, схватили за руки, прижали к стулу. Смотрят с ненавистью, как все всегда на нее смотрят. С ненавистью и гадливой жалостью. Сами уроды, сами дефективные! Вырваться и головой в живот тому, который рассказал, растоптал. Вырваться и разнести к чертовой матери весь их долбаный ресторан. Все разгромить! У нее сильные руки и очень сильные ноги, из нее могла выйти отличная спортсменка. Там, в раздевалке, на фабрике, она справлялась легко.

А здесь справились с ней.

И – как же так получилось? – кончился ресторан, они идут по улице с тем, который все рассказал, растоптал, и гнев кончился. Темно, тусклым светом горят фонари, колючий снег в лицо и ветер. Холодно. Новая куртка совсем не греет – плохая куртка, купленная на китайском рынке, – и чего она, дура, радовалась, когда ее купила? Думала, красивая, модная, а скоро весна, не замерзнет. Но вот и март, а как холодно. Больше на фабрику она не пойдет – хватит, наработалась, паршивое место, и зарплата с гулькин хрен. Может быть, летом в самом деле поступит в спортивный техникум.

Он, который ее растоптал, теперь обнимает за плечи. Ну и пусть обнимает, она на него больше не сердится. Гнев прошел, гнев совсем прошел, только грустно как-то. Хорошо бы, если бы сейчас кто-нибудь с фабрики их увидел – подумали бы, что вот и у нее есть парень. Правда, он старый, но да в темноте не поймешь. Зато какой представительный. Взял бы он ее замуж, чего там, в самом деле.

– Успокоились, Любовь Романовна?

– Ага. Я извиняюсь, за ресторан и все такое.

– Ничего. Только вы больше не скандальте, ладно?

– На меня это редко находит.

– Вот и хорошо. – Обнял крепче, совсем прижал к себе, как будто он и вправду ее парень. – Мы можем продолжить наш разговор?

– Валяйте! – Люба подняла голову, улыбнулась ему весело, почти озорно. – А разве вы еще не все сказали?

– Не все?! – Он рассмеялся. – Да это было только предисловие! Главный разговор впереди. Я для чего вам все это рассказывал?

– Не знаю, но мне стало больно.

– Я рассказывал вам все для того, чтобы вы уяснили, какая произошла несправедливая вещь по отношению к вам.

– Судьба надо мной посмеялась.

– Ну, я бы не стал именно так выражаться, но в чем-то вы правы. Так что же теперь нужно сделать? Восстановить справедливость.

– Как же ее восстановишь? Я уже родилась. Какая вышла, такая есть, теперь не перекроишь.

– Да я не о том! – Он слегка рассердился, обнимать перестал, опустил руку. Без него опять стало холодно – на что он сердится?

– А о чем?

– Вы бы хотели вернуть статус-кво?

– Что вернуть?

– Стать тем, чем вы должны быть по праву.

– Это как?

– Занять свое место. – Он вздохнул, наверное досадуя на ее непонятливость. – Стать дочерью Юлиана Озерского. Юридически стать. Сместить ту, которая занимает это положение не по праву. Вы согласны?

Ну он и вопросики задает! Как же можно так – взять и сместить? Да это в голове не укладывается!

– Не согласна! Ни за что не согласна! Я лучше в спортивный техникум поступлю!

– В спортивный техникум? Зачем? При чем тут спортивный техникум? Да вас, с вашим здоровьем, туда никто не возьмет.

– Я очень сильная. У меня много силы в руках и ногах.

– Да уж, это я видел. – Он засмеялся, обидно засмеялся, насмешливо.

– Мне наш физрук в школе предлагал рекомендацию в спорттехникум, говорил, что я очень способная.

– Ну, не знаю, что он имел в виду. Может, просто хотел вас подбодрить? Во всяком случае, я вам предлагаю нечто гораздо лучше спортивного техникума. У вас будет все, что захотите, и здоровье в том числе – за деньги любые болезни лечатся. Юлиан Озерский – состоятельный человек. Соглашайтесь, зачем упускать свое счастье?

Может, и так, может, и стоит согласиться – в самом деле, зачем удачу из рук выпускать, когда она сама прилетела? Только есть в этом что-то не то, подлое что-то, нечистое. Пока непонятно, что это, но оно точно есть.

Мама – вот что! Мама, Зоя Иконина. Как же она от нее-то откажется? Она ее растила, любила, на ноги одна, без мужа, поставила, а теперь что, сказать ей: прощай, мамочка, ты мне больше никто, у меня другая семья? Нет уж, ни за что!

– Я не согласна! Я не хочу!

– Ну, не хотите, не надо! Настаивать не буду. Только стоит вам об этом подумать. Давайте договоримся так: наш разговор пусть пока останется в тайне, никому о нем не рассказывайте. Встретимся завтра и еще раз все обсудим.

Встретиться можно, отчего бы не встретиться? Это даже хорошо – снова встретиться.

– Подходите опять к проходной, как сегодня.

– Мне это не совсем удобно. – Он отчего-то занервничал.

Ну вот, у проходной как раз самое удобное – тогда их уж точно кто-нибудь да увидит вместе. Она так подведет, чтобы увидели. С Маринкой Зиминой выйдет со смены – Маринка сплетница, на следующий же день вся фабрика будет в курсе, что у нее такой представительный поклонник завелся. Самое удобное – у проходной.

– Мы встретимся возле кинотеатра «Матрица», на скамейке возле фонтана.

– Фонтаны еще не работают. – Люба тяжело вздохнула – всю игру ей испортил. – Ладно, если хотите, встретимся у «Матрицы».

– Значит, договорились.

Он проводил ее до остановки и тут же ушел, растворился в темноте, не стал дожидаться вместе с ней автобуса.

* * *

В салоне автобуса было тепло, но непереносимо пахло бензином. Люба прошла в самый конец, устроилась у окна на заднем сиденье. Автобус совсем пустой – выбирай любое место. И кондуктора почему-то нет. Она никогда еще не возвращалась с работы так поздно. Мама, наверное, беспокоится, куда это ее дочка подевалась? Сказать ей куда?

Разболелась печень, хотя в ресторане почти ничего не съела, – видно, от нервов. Мама всегда говорила: все болезни происходят от нервов, веселые люди никогда не болеют. Мама вот у нее веселая и здоровая, жалко, что она пошла не в нее.

Да ведь она – не ее родная мать! В этом все и дело. Теперь придется к этому привыкать – трудно будет привыкнуть. А как отнесется мама, когда узнает? Расстроится? Обрадуется, что у Любы появился богатый отец – и вообще отец? Откажется от своей больной, неудачной дочки, захочет взять себе ту, другую, здоровую, удачную, родную? Скажет: а я всегда чувствовала, что ты не моя дочь, только не понимала, почему это так, где моя доченька, где моя родненькая девочка, приведите ее ко мне, как я буду ее любить!

Не надо маме рассказывать об этом. И ни о чем не надо рассказывать!

Печень совсем разболелась. Дома есть таблетки, но ехать еще десять остановок, а потом по улицам идти полчаса – в нехорошем месте они живут. И дом плохой.

Трудно будет удержать в себе тайну. Они с мамой всегда все друг другу рассказывали, а тут такое важное событие в ее жизни – отец. Как же молчать? Как же удержаться и не рассказать?

Отец-то отец, но рассказать придется не только про это, и главное-то не это. Главное – что мать, Зоя Федоровна Иконина, – вовсе не мать. С этим-то как быть?

Это не только рассказать, это осознать очень трудно. Ей, Любе, трудно, а каково будет маме?

Мама не сможет от нее отказаться – глупость придумала! Но родную свою дочку увидеть захочет обязательно. Этого не надо, не надо, потому что та, другая, окажется лучше, и мама расстроится, что растила не ее.

Значит, придется ничего не рассказывать. Скрепиться и не рассказывать, хоть и очень хочется.

Выходить на следующей остановке. А на улице ветер и холодно, и нужно долго-долго идти в темноте. Но зато там дом и таблетки от печени. Таблетки от печени, но мама – с мамой сейчас совсем не хочется встречаться: потому что очень задержалась, а она волнуется и будет ругаться.

Двери захлопнулись за спиной, автобус уехал. Ветер задул за воротник – надо купить шарф, такой длинный, толстой вязки – тепло и красиво, куртка греет плохо, а сейчас всего только март. И на будущий год пригодится. Как печень болит! Надо было сразу купить вместе с курткой, да думала сэкономить, отложить в этом месяце побольше. У нее есть мечта: подарить маме стиральную машину. На эту мечту она уже четвертый месяц деньги откладывает, а теперь можно так не экономить, у отца попросить, он, наверное, даст, раз богатый.

Какой он, отец, Юлиан Озерский? Увидеть бы его поскорее. Только страшно немного: вдруг она ему не понравится? Такая глухая, больная и малообразованная. Не рассказал бы ему этот, из общества, что она сегодня в ресторане устроила. Да все равно: отец есть отец, родная кровь, родители любят своих детей любыми. Жалко, что мама ее умерла. Надо сходить к ней на кладбище, посидеть, поплакать на могилке. Вместе с отцом и сходят, и поплачут – обнимутся и поплачут.

У нее никогда не было отца. И никто еще не умирал. Кроме Мишки. Но Мишка – собака. Любимая собака, но только собака. Мишка умер недавно от старости. Теперь так тоскливо заходить во двор – пустая будка. По нему даже Машка, корова, плакала, когда он умер. Она первая и почувствовала.

На кладбище к маме они с отцом и маму Зою возьмут. И эту Алену, если захочет – только она вряд ли захочет, она, конечно, такая гордая и неприступная, что и не подойди. С Аленой они точно не сойдутся. Про эту Алену даже думать не стоит и в расчет принимать.

Фонари так тускло горят на их улице, темнота, не видно, куда ступаешь. Снег нападал на лед – скользко. И печень никак не отпускает, болит и болит, зараза! Эта Алена все настроение испортила. Она тоже станет ее дразнить, как эти, в раздевалке на фабрике. На себя бы посмотрела!

Собаки разорались за заборами, вот дуры! Мишка никогда попусту не лаял. Оказывается, двенадцать лет – для собаки глубокая старость, как для человека восемьдесят. Они его с мамой в огороде похоронили, за сараями. Теперь будка пустая.

Как грустно, как тошно! Упала. Больно ударила коленку. И колготки наверняка под джинсами порвались. Колготки старые, но все равно жалко. На всем ведь приходится экономить, чтобы машинку купить.

А эта Алена пусть не сильно воображает! Если думает, что у нее никого нет, ну, в смысле парня, то очень ошибается. У нее есть парень, да еще такой, что Алене и не снился. В ресторан ведь просто так не приглашают. Кажется, она ему понравилась, сам сказал, что у нее хорошая фигура. Тут уж что да, то да! Фигура у нее в самом деле что надо. Высокая, стройная, длинноногая девушка. И волосы густые, пышные. А аппарат и не виден под прической, если не знать, что она глухая, то и не догадаешься. Завтра они опять встретятся. Жаль только, что не возле проходной.

Плевать на Алену! Плюнуть и растереть! И голову забивать не надо!

Теперь у нее есть отец – папа. Они будут ездить к маме на кладбище и еще куда-нибудь ходить: в цирк или в кино. А если он набожный – в церковь. Она сама-то в церковь не ходит, но если он хочет… Она слышала, что все богатые верят в Бога. А еще они купят маме стиральную машину. Это будет сюрприз. Мама с работы вернется, а у них машина стоит, такая, которая сама воду подогревает и белье полощет и выжимает – вешай на веревку готовое!

А шарф завтра же можно купить. В обед заскочить на рынок – он как раз напротив их фабрики. Зеленый! С красной новой курткой будет очень красиво смотреться. Или лучше и шарф и шапку – комплектом, за пятьсот рублей. На свидание к «Матрице» уже во всем новом придет. Придет и скажет: я согласна, знакомьте меня с отцом.

Какой все же у них старый, неказистый дом! Даже в темноте видно, какой он убогий. Калитка на ржавых петлях скрипит так жалобно, словно плачет. Все неухоженное, сразу чувствуется, что в доме нет мужика. Но теперь-то будет: отец Юлиан Озерский починит и покрасит забор, во дворе наведет порядок, с огородом поможет, поставит теплицы. А собаку они новую заведут, породистую.

Как только маме обо всем этом сказать? И когда?

Не сегодня. Сначала надо ей самой с ним познакомиться. И сегодня мама, наверное, будет ругаться за то, что задержалась. И… ну, в общем, не сегодня.

А может, отец захочет на маме жениться? Он ведь теперь вдовец. Вот было бы счастье!

* * *

– Где ты была?!

Мама, Зоя Иконина, свирепо смотрела на нее и совсем не предчувствовала счастливых перемен в их жизни.

– Двенадцатый час давно! Где ты была?

– Не сердись, мамочка, я немного задержалась… – Люба заискивающе ей улыбнулась.

– Я тебя спрашиваю, где ты была?

Не сегодня, не сегодня, сегодня нельзя. Но как же ей тогда объяснить свою задержку?

– Я была в ресторане.

– Где?!

– Все хорошо. Со мной ничего не случилось, честное слово. – Люба сняла куртку, повесила у двери на гвоздик. – Меня пригласили в ресторан, что в этом плохого?

– Кто пригласил? – Мать схватила ее за плечо и развернула к себе лицом. – Говори! Все говори! Что было?

– Ничего не было. Я ходила на свидание. – Люба подергала плечом и улыбнулась кокетливо и даже немного гордо – ну в самом деле, есть же чем гордиться! – По-твоему, меня уж и на свидание не могли пригласить?

– Да кто, кто тебя пригласил?!

– Один человек. – Люба сладко потянулась. – Мужчина.

– Понятно, что не женщина! – Мать совсем рассвирепела. – Я спрашиваю, кто он такой?

– Просто мужчина. Я, может быть, замуж за него выйду, – неожиданно прибавила Люба. А с другой стороны, почему неожиданно? Может, все так и произойдет, и в самом деле выйдет она, Люба, по утверждению всяких дураков убогая калека, замуж за иностранца. И уедет с ним за границу. Жалко, что не спросила, из какой он страны. А вообще, какая разница? Наверное, из хорошей, благотворительные общества существуют только в развитых странах. И говорит по-русски он здорово, даже акцент почти не чувствуется – хорошую школу кончал. А хорошие школы только в богатых странах бывают.

– Замуж? – Мать посмотрела на нее как на сумасшедшую. – Он что, сам тебе предложил?

– Он иностранец. – Люба опять блаженно улыбнулась. – У нас скоро будет счастье, мамочка! Я пока не могу тебе рассказать… Завтра я снова на свидание пойду, так что ты меня не теряй. И шарф себе куплю, на нашем рынке, возле фабрики, я уже присмотрела.

– Шарф я могу тебе связать, зачем лишние деньги тратить? А со свиданием… Не знаю… Будь осторожнее, дочка. Домой к нему не ходи.

– Хорошо, я ведь понимаю. Мы, наверное, опять в ресторан пойдем. Да, – печень снова дала о себе знать болезненным толчком, – где у нас тут таблетки, мне что-то нехорошо.

Вечер прошел вполне мирно: мама успокоилась. Они выпили чаю и легли спать. Только было непонятно: отчего так быстро успокоилась мама? Неужели не поверила про свидание и про иностранца? Если так, это обидно, неужели и она думает, что у Любы нет и не может быть парня, что она совсем какая-то не такая и никому не нужна? А вообще-то, может, и правда не нужна. Но это не страшно, главное, теперь у нее есть отец, ему-то она точно нужна.

Алена все портит, Алену она боится и ненавидит заранее. Алена, конечно, подумает, что она захочет занять ее место, и будет мешать. И жаль, что мама, Зоя Иконина, – не ее родная мать. Она хорошая, добрая, самая лучшая мама на свете, хоть, наверное, не поверила про свидание и иностранца. Лучше было бы так: папа нашелся, а мама на самом деле ее родная, и Алены нет, умерла в детстве от какой-нибудь болезни, или под машину попала, или ее змея укусила.

* * *

Мама оказалась права: никакого свидания не было. То есть они, конечно, встретились на следующий день у «Матрицы», как и договаривались, но никакое это было не свидание. Он ее даже в ресторан не пригласил и не говорил больше, что у нее хорошая фигура. И на новый шарф не обратил внимания. Мог бы хоть ради приличия сказать комплимент.

Сначала Люба обиделась, но потом поняла, что он просто деловой человек и у него нет времени, чтобы терять его на всякие глупости. Он сразу приступил к делу, едва они успели поздороваться.

– Ну как, вы подумали? – спросил довольно сухо. – Надеюсь, за ночь ваш взгляд изменился?

Вопрос был задан не совсем понятно. Люба стояла, улыбалась, крутила кисточку от шарфа и не знала, что отвечать.

– Вы хотите, чтобы Юлиан Озерский признал вас своей дочерью? – спросил он напрямую.

– Да! Хочу! Конечно хочу! У меня никогда не было отца. Поедемте к нему прямо сейчас. Очень хочу его увидеть, познакомиться, поговорить. – Люба соскочила со скамейки, на которой они сидели. – Поедемте, я готова. Ну. – Она потянула его за руку.

– Мы сейчас поедем, и вы увидите отца, но насчет познакомиться и поговорить… Это пока преждевременно.

– Преждевременно? Почему преждевременно?

– Имеются некоторые сложности.

– Какие сложности? – Люба в нетерпении застучала пяткой по снегу. – Он – мой отец, я – его дочь, в чем сложности, не понимаю.

– Видите ли, Любовь Романовна, Юлиан Озерский – это не совсем ваш отец.

– То есть как это – не совсем? Вы же сами говорили! Вы что же, все наврали? И про роддом, и про подмену? Зачем же тогда вообще…

– Я вас не обманывал: и роддом, и подмена действительно имели место быть, но сложность заключается вот в чем: Юлиан Озерский – муж Валерии Озерской, но не родной отец Алены, а значит, и не ваш родной отец.

– А кто же тогда мой отец? – Люба опустилась на скамейку: ее обманули, это ясно, наврали с три короба, а она поверила, размечталась! Вот ведь дура!

– Помните, я вам вчера рассказывал, что у Валерии во время беременности была глубокая депрессия?

– Ну, помню. – Что толку помнить, не помнить? Какая теперь разница?

– Вчера я думал, что о ее причинах расскажет вам Юлиан, но теперь понял, что это должен сделать я, до того, как вы встретитесь. Видите ли, Валерия была беременной, когда выходила замуж за Юлиана. Беременной не от него. Он очень ее любил, очень, а она… Замуж Валерия вышла от безысходности. И кажется, так никогда и не смогла простить Юлиана за то, что он, можно сказать, воспользовался ее безысходностью, слишком вовремя подоспел. Так они и прожили всю жизнь: он ее боготворил, а она его не любила. Алену он всегда признавал своей родной дочерью – вплоть до недавнего времени. Теперь они в ссоре.

– Из-за чего? – И зачем она спросила? Какая теперь разница, если все рухнуло? Она-то думала: отец, – весь вечер, все утро мечтала, и даже ночью, а что теперь?

– Юлиан считает, что в смерти Валерии виновата Алена. Она не виновата, но… В общем, у них сейчас сложные отношения. Юлиан любил Валерию и очень переживает из-за ее гибели. Сейчас для вас самое благоприятное время: узнай Юлиан, что Алена – не родная дочь Валерии, он от нее совсем отречется, а вас с радостью удочерит – вы ведь для него как память о любимой женщине, ее продолжение, значит, в чем-то она сама.

– А он разве еще не знает?

– Пока нет.

– Ну так поедемте и все ему расскажем!

– Расскажем, но не сегодня. Действовать нужно постепенно. Юлиан сейчас в очень плохом душевном состоянии, ему даже сильная внезапная радость противопоказана. Да и на вас вдруг столько информации свалилось, сначала все это надо переварить, подготовиться. Сегодня вы его только увидите, издалека, тайно. – Он критически ее осмотрел. – Одеты вы только ярковато, как светофор, честное слово, в глаза очень бросаетесь. Но ничего, думаю, он нас не заметит.

– Зачем же мне на него смотреть, если тайно, если не разговаривать?

– А вам разве не интересно?

– Не знаю. Он же не мой отец, как оказалось. И… Нет, я передумала, не хочу, чтобы он меня удочерял. Я думала, родной, а так-то что? И вообще, я лучше домой пойду. Не хочу! Ничего не хочу! У меня голова разболелась. Не хочу! И вы больше не приходите.

Люба повернулась и бросилась бежать. Он ринулся за ней, поймал за конец шарфа. Так мама в детстве ловила, когда она падала, – шарф душил. Она постоянно падала, а ходить, говорят, научилась только к двум годам.

– Стойте! Куда вы?

– Не надо, пустите меня, я пойду.

Какой смысл? Какой теперь в этом смысл? Мечта разбилась, и больше ей ничего не нужно.

– Какая же вы нетерпеливая! Сядьте! – Он подтолкнул ее к скамейке. – Мы ведь еще не закончили разговор.

Люба села, на него она не смотрела – какой смысл смотреть: ждать от него больше нечего. Опустила голову, уставилась себе под ноги – снег липкий, весенний, измятый следами, скоро совсем растает. Весной ей всегда становится хуже. А когда все зацветет, вообще хоть из дому не выходи – такая аллергия начнется! Гнилая, насквозь гнилая. Таким и рождаться нельзя.

– Ну, что вы так расстроились? На вас смотреть больно.

Бессмысленно, все бессмысленно – мечта разбилась. Она думала, отец, а теперь оказывается, у нее ни отца, ни матери – круглая сирота.

– Как вас зовут?

– Забыли? – Он рассмеялся. – Федор Михайлович. Я же сразу представился.

– Не помню. Я думала, вы иностранец.

– Я русский.

– Жаль.

И тут мама оказалась права, не поверила про иностранца. Не поверила и успокоилась. Мама. Здоровая и веселая, потому что не верит всяким дуракам.

– Голова очень болит. – Люба ковырнула снег носком сапога.

– У вас, я так понимаю, постоянно что-то болит. – Он сказал это без всякого сочувствия, просто факт обозначил.

– Постоянно.

– Вам нужно лечиться.

– Я и лечусь.

– Не так. Вам нужно основательно лечиться, у хороших специалистов, в платных клиниках.

Какой смысл, какой смысл? Он опять о деньгах. Если отец оказался ненастоящим, какой смысл?

– Здоровье покупается, как и все остальное, поверьте мне, Любовь Романовна.

Ну вот, опять завел свою волынку!

– Я не могу понять, отчего вы так расстроились? Наш план остается в силе.

Наш план! Постеснялся бы говорить! Если у него там какие-то планы, она тут ни при чем. Отец – вот и весь ее план, а теперь-то что?

– Мы должны восстановить справедливость. Так или иначе, по рождению вы – Озерская. В семь он всегда ужинает в «Старой крепости», это такой ресторан.

– Кто ужинает?

– Ваш отец, Юлиан Озерский. Сегодня вы на него только посмотрите, издалека, а там решите, хотите быть его дочерью или нет.

– Мы пойдем в ресторан?

Как все грустно! И бессмысленно, бессмысленно. Голова болит, печенка опять болит, отец – не отец, мама ей не поверила и оказалась права. Да и мама – не мама. Отключить аппарат, лечь на скамейку, поджать ноги и лежать не шевелясь.

– Нет, сегодня в ресторан мы не пойдем. Мы подъедем к дому Озерского, у меня за углом машина. Да вы все увидите.

Что там видеть, зачем? Озерский – ей не отец, а дом его – что на него смотреть, вряд ли она станет ходить к Юлиану в гости.

* * *

Юлиан Озерский ей совсем не понравился – сердитый какой-то, угрюмый. Дом богатый, хороший, ничего не скажешь, с охраной, и машина у него иномарка. Наверное, денег у Озерского куры не клюют. Только ей-то, Любе, какое до всего этого дело? У такого, как он, денег на стиральную машину не попросишь. И разговаривать с ним не хочется. А на кладбище он, скорее всего, любит ездить в одиночестве. И не плачет на могиле, стоит в скорбной позе, шляпу держит в руке и молчит. Все прилично, но никакого чувства. С такими людьми вообще лучше не связываться.

– Ну, что скажете? – Федор Михайлович повернулся к Любе, когда Озерский скрылся в своей машине.

– Ничего. Отвезите меня к остановке, я поеду домой.

– Неужели не впечатлил? Такой монументальный мужчина!

– Чего это он должен меня впечатлять? Я за него не собираюсь замуж выходить. Я вообще ничего не собираюсь. Мне домой надо.

– Наша экскурсия не закончилась. У Юлиана Озерского есть еще загородный дом – вот уж на что стоит посмотреть! А кроме того, я хотел провезти вас, Любовь Романовна, по местам, так сказать, боевой славы Алены: показать школу, где она училась, университет, где учится сейчас, дом, где живет. Это могли быть ваши родные места. Вы увидите, чего лишились. Алене все это досталось по чистой случайности, не по праву, она этого вовсе и не заслуживает: пустая, избалованная жизнью девчонка, и больше ничего. Вы умнее, вы лучше, и, наконец, вы – Озерская. Вы, а не она.

Ему удалось ее уговорить, и вовсе не потому, что польстил – плевала она на его комплименты! Просто стало интересно. И потом, ведь в машине ехать – не пешком шлепать: тепло, комфортно, тебя везут, ты едешь и смотришь в окно. В самом деле, как на экскурсии!

Ну, посмотрела. Ничего особенного! Загородный дом – это, конечно, да! Как в фильме про богатых, не дом, а настоящая вилла. А все остальное – подумаешь! Не стоило и смотреть, время тратить.

– Отвезите меня к остановке, мне надо домой. Не хочу сегодня задерживаться, мама опять станет нервничать.

– Как хотите. – Он не стал ее уговаривать еще что-нибудь посмотреть – наверное, выполнил свою программу. – Поехали.

Федор Михайлович привез ее к той же самой остановке, до которой проводил вчера после ресторана, хотя ему было бы гораздо ближе подъехать к парфюмерному магазину «Нежность», да и ей там садиться на автобус удобнее. У нее создалось впечатление, что он не очень хорошо знает город. Не местный, что ли?

Не иностранец, как оказалось, но и не местный. Кто он все-таки такой? И зачем ему заниматься ее судьбой? Или ему за это платят в его благотворительном обществе?

А загородный домик действительно ничего! А как летом в нем, наверное, здорово: цветы кругом, бассейн, зеленая лужайка перед домом – можно постелить одеяло и загорать, не надо ездить на озеро.

… Мама встретила ее вся в слезах: глаза мокрые и красные, в руке носовой платок. Люба подумала: неужели опять ее потеряла? Она ведь предупредила, что идет на свидание. Но оказалось, мама плакала из-за статьи в газете.

– Любушка, доченька, что же это такое, а? – Мама всхлипнула и сморкнулась в платок. – Как же так можно-то? Что же с людьми-то сделалось? Вот, почитай. Несчастье какое! Бедная женщина!

Газета лежала на столе под лампой. Читать Любе сейчас ничего не хотелось, но мама так плакала! И когда читала, видно, плакала – вся страница в мокрых круглых пятнах.

Статья называлась «Самоубийство по-русски» и произвела на Любу очень сильное впечатление. В ней рассказывалось, как один человек, уличив свою жену в измене, привязал ее к стулу и повесился на ее глазах.

Весь оставшийся вечер они с мамой сидели обнявшись на диване и плакали. И когда Люба ложилась спать, ей было легко-легко, хорошо и светло: как будто вся чернота из души вымылась слезами.

А на следующий день она увидела Алену.

* * *

Выбор цветов был огромный, самые красивые – розы. Розы вообще больше всего подошли бы, чтобы украсить праздник – такой праздник. Но неизвестно, любит ли Алена розы. А вдруг они ей не нравятся, бывает же так? Во всяком случае, она тогда купила белые гвоздики – наверное, это ее любимые цветы. Ну что ж, гвоздики так гвоздики, тоже красиво. Пять белых пышных гвоздик.

Прекрасный букет. Только как же теперь с ним идти по магазинам, нужно ведь еще купить торт? Как же это она не подумала? Надо было зайти за цветами на обратном пути. Придется возвращаться домой, чтобы занести цветы, а то еще, не дай бог, сломаются или помнутся.

Возвращаться домой. Домой. Как приятно думать, что Аленин дом – ее, Любин, дом. И все у них теперь будет общее, а главное – общая жизнь. Они станут как сестры. Да ведь в чем-то они и есть сестры. Могла ли она когда-нибудь думать, что у нее появится такая сестра? И не мечтала даже и в самых счастливых снах не видела, а вот оказалось же!

Алену она полюбила с первой минуты, с первой секунды, как только увидела. Да и как ее было не полюбить? Эту прекрасную девушку, этого ангела? У нее такое лицо – таких лиц больше нет на свете: невероятно красивое и вместе с тем доброе, умное, и никакой гордости, никакой неприступности. Алена уж точно не стала бы над ней смеяться, как эти, с фабрики. Только очень она грустит. Но это ничего – грусть ее скоро кончится, они все будут счастливы: Алена, мама и Люба. А те, прочие, им вовсе и не нужны. Этот Юлиан – их отец-не отец – пусть катится куда подальше, и без него проживут прекрасно, и муж Аленушкин тоже. Они такие же подлые и злые, как девчонки с фабрики. Если уж отец – хоть и не родной – обвиняет свою дочь – да такую дочь! – в таком ужасном злодеянии, грош ему цена, паскудный он человечишко. И не нужен он им вовсе. А этот Федор Михайлович – дурак, ничего-то он не понимает, у него на уме одни деньги, как будто в них счастье. Говорит: «Вы, Любовь Романовна, так рассуждаете, потому что всегда жили в бедности и богатой жизни совсем не знаете, а вот появятся деньги, начнете тратить – и остановиться не сможете, поймете тогда, как это приятно». Можно подумать! Вот у нее сейчас целая куча денег (то, что четыре месяца на машинку откладывала, решила на праздник пустить), ну и что? Купила юбку, именно такую, какую захотела, а не ту, которая подешевле, купила нарядную блузку, купила красивый букет цветов в дорогом магазине, торт еще купит и тоже не поскупится, а дальше-то что? У Алены много разной одежды, они теперь все это смогут носить на двоих, по очереди.

Много денег не надо, разве что в банке на книжку откладывать на черный день. Но им теперь это и не понадобится, да и никакой черный день у них не настанет, если они будут вместе. Мама тоже так думает. Маме она про Алену давно рассказала, в тот же день, когда ее увидела, и полюбила, и представила, как они станут жить вместе, – не смогла удержать в себе счастья. Они вдвоем теперь мечтают об этом прекрасном времени. А в тот день…

Она была счастлива, счастлива, вся наполнилась счастьем до самых краев, но было в этом счастье что-то такое грустное, и в груди стало так больно, не передать! Отчего? Тогда она и сама не могла понять, вспоминались школа и фабрика, и слезы текли сами собой. А потом поняла: это прошлое из нее выходит по капельке, чтобы душа очистилась для новой жизни.

В школе ей было ни хорошо, ни плохо – в общем, нормально. Все были такие же, как она, глухие, а многие – больные. Никто ни с кем не дружил, но все были вместе. Можно было сказать: «мы» – имея в виду класс, или: «У нас с девчонками». Она, Люба, была заключена в это «мы» и не знала, как это здорово. А потом наступила фабрика – и «мы» стали они, а Любу из общего круга исключили. Они над ней постоянно смеялись, и, чтобы как-то сосуществовать с ними рядом, она придумала формулировки: «сами дуры» и «на себя посмотрите». И старалась не брать их насмешки в голову, гордо проходила мимо и делала вид, что ей глубоко наплевать, а они смеялись еще больше. Да что ж она, в конце концов, не понимала, над чем они смеются? Прекрасно понимала. И этот Федор Михайлович не открыл Америку, когда ее недостатки перечислял. Сама знает, что не такая, как все, сама знает, что калека убогая, но главное – жить не умеет, а они умеют, им это никаких усилий не стоит. Потому они и смеются, потому издеваются над ней. Жить не хочется, хочется умереть.

А тут вдруг Алена.

Он, этот Федор Михайлович, хоть и дурак и ничего, кроме денег, не понимает, но сделал одно прекрасное дело (по глупости сделал, но вышло прекрасно): дал ей возможность поселиться в Алениной квартире.

А началось все с паспорта. Однажды на очередном свидании (пусть их встречи называются свиданиями, в этом ведь нет ничего плохого, ну вот, она так и говорила: иду на свидание и загадочно улыбалась) он сказал: «Любовь Романовна, я приготовил вам сюрприз» – и подал ей паспорт. Она очень удивилась, раскрыла – а там – боже мой! – паспорт-то на имя Алены! С ее, Любиной, фотографией. Как будто это ее паспорт, как будто она уже стала Аленой Юлиановной Озерской. Он сказал, что паспорт не настоящий и никакого юридического значения не имеет (или что-то в этом роде, она точно не помнит, как Федор Михайлович выразился), но что так ей легче будет прочувствовать свое будущее положение, примерить на себя образ, как примеряют платье в магазине – оно еще не твое, но скоро станет твоим. А Люба тогда подумала: лучше бы там была фотография Алены, можно было бы смотреть, смотреть, сколько хочешь, ее Аленушка всегда жила бы с ней рядом. Так ему и сказала. Кажется, Федор Михайлович расстроился. У него ведь одно на уме: восстановить справедливость. Ну какая же это справедливость! Разве справедливо занять место другого человека? Да и не нужно ей вовсе это место, ей совсем другое нужно: любить, любить, любить без предела, и чтобы ее любили. И маме тоже.

Как же он все-таки Алену ненавидит! Что он про нее только не говорил! Его послушать, так Аленушка – просто какое-то исчадие ада. Но Люба его прощает, наперед за все прощает, потому что Федор Михайлович придумал в конце концов такое!..

Это было неделю назад. Он принес ей ключи от Алениной квартиры и предложил, пока она в доме отдыха, там пожить. Федор Михайлович все еще надеется подсадить ее на богатую жизнь – всеми способами добивается, чтобы она захотела занять Аленино место. Смешно, в самом деле!

Алена приедет завтра – неизвестно только, когда именно, утром или днем, – и они устроят праздник, самый веселый, самый радостный праздник на свете. Это мама придумала. Федор Михайлович ничего об этом не знает, Люба не стала ему рассказывать, она вообще в последнее время с ним мало чем делится: у него свой план, а у них с мамой – свой, его не касающийся. Хотя про встречу с Алениным мужем, может быть, и стоило рассказать. Мерзкий тип этот Валерий, понятно, почему Аленушка с ним не живет, Люба тоже с таким жить не стала бы. Она его сразу раскусила, только признаваться не хотела, решила посмотреть, как он себя дальше поведет, и вообще посмеяться над ним. Сел в калошу, ничего не скажешь! Он ей деньги стал предлагать, чтобы она от Аленушки отказалась. Чего захотел! «Двадцать тысяч, – говорит, – вас устроят?» Вот дурак-то! Да она от Алены за все богатства мира не откажется! Счастье ее, ее ангел, сестричка любимая. Жизнь стала райским блаженством с тех пор, как у нее появилась Алена.

Обнять, прижаться к ней и заплакать.

Завтра.

О таком она и не мечтала.

Завтра…

А сейчас нужно занести цветы и сходить купить торт. Вдруг Алена приедет с самого раннего утра? Она проснется, откроет глаза, а перед ней… Она тогда подумает: продолжение сна? Наяву такого счастья быть не может. А Аленушка ей улыбнется ласково-ласково и скажет: «Доброе утро, сестренка».

Нет, о том, что они сестры, Алена еще не знает, это еще предстоит объяснить.

А вдруг она не захочет? Вдруг Люба ей не понравится? Вдруг она тоже решит, что убогая, что не достойна быть ее сестрой? Что же тогда?

Этого не может быть! Такого произойти не может! Потому что тогда… Как же ей тогда жить? Без ангела жить, без счастья жить? Если ангел от нее откажется, ангела она возненавидит, божество свое возненавидит.

Нет, этого произойти не может! Уж она-то знает Аленушку. Целый месяц изучала, жила, дышала только ею одной. У нее есть тайна, страшная тайна от всех. Кроме них с мамой. Тогда, месяц назад, она украла у себя часть денег – ну из тех, что на машину откладывала, – и купила фотоаппарат-«мыльницу».

Взяла отпуск за свой счет, вдобавок к законному, на фабрике и стала фотографировать Алену, девочку свою ненаглядную. Это чтобы маме показывать, чтобы не одной в великом счастье жить. И еще для того, чтобы было с чем по вечерам оставаться. Дни-то были и так заняты Аленушкой. С самого утра подъезжала к ее дому и ждала, ждала. Почти каждый день ей удавалось дождаться – Аленушка выходила из дому: когда в магазин, когда так, гуляла. Один раз, перед самым отъездом, отправилась к своей маме на кладбище. Это для нее она белые гвоздики покупала.

Аленушка не может от нее отказаться! У нее такие глаза! Печальные, но добрые, добрые и мудрые глаза. Она не откажется, она полюбит ее всей душой, они будут все очень любить друг друга и жить вместе – счастливо жить.

Счастье начнется завтра. Завтра начнется с праздника. Аленушка приедет, и Люба сразу позвонит маме – так они договорились. Мама сегодня вечером поставит тесто и напечет пирогов с горбушей.

Нет, не откажется Аленушка от нее!

Цветы все-таки надо занести. Ветер колышет букет и шуршит целлофаном. В Аленушкиной куртке на меху тепло, потому что она Аленушкина, но отчего-то знобит. Наверное, это нервное. Недоверчивая дурочка! Как себя ни убеждает, а все равно побаивается за завтрашнюю встречу. Чего бояться-то? Аленушка – ангел, ангел и ангел, никто не сможет этого оспорить, а если захочет – пусть-ка попробует!

Все будет хорошо! Все будет прекрасно!

А еще она боится соседей – так и не научилась до конца считать эту квартиру своей. Тоже глупость!

Все думает, что она скажет, если спросят: «А вы что здесь, девушка, делаете?»

Подъезд. Вот сейчас заходить. Ну, смелее, к черту соседей! В конце концов, у нее в сумочке (сумочка тоже Аленушкина, очень красивая, кожаная, бежевая) паспорт с пропиской – тот самый паспорт, который ей подарил Федор Михайлович. Если прицепятся, она может показать штамп.

Кто-то спускается сверху… Ну и наплевать! Она законная сестра, эта квартира – ее по закону, она имеет право, она – Алена Озерская, если на то пошло!

Пронесло! Успела войти раньше, чем те спустились. Какой приятный запах в ее квартире, не то что у них, на Февральской, где живет мама.

В какую вазу поставить букет? Пожалуй, вот в эту, керамическую.

Красиво, очень красиво. В центре стола прекрасный букет. Да, Аленушка права: белые гвоздики – лучше любых роз.

А теперь за тортом. И ждать, ждать счастья. Оно уже не за горами: миг – и наступит завтра.

* * *

Кондитерский, как и цветочный, Люба выбрала самый дорогой, а торт купила с творожным кремом и свежей клубникой: модно, вкусно, и ей такой можно. Только вот достоит ли клубника до завтра? Сейчас она такая красивая, а вдруг к утру потемнеет? Будет жалко.

Когда расплачивалась, обнаружила, что забыла сумку. Она ее на спинку стула повесила, когда цветы в вазу ставила, и забыла. А там паспорт – если соседи в подъезде остановят и спросят, нечем будет доказать, что право имеет. Хорошо еще, кошелек оказался в кармане куртки.

Ладно, ничего, главное – торт такой замечательный, а с соседями как-нибудь разберется. Нужно идти уверенно, тогда поймут, что здесь она на законных основаниях. С чужими людьми как с собаками – мама в детстве ей объясняла: если убегать, если бояться, собака обязательно набросится. Пройти уверенно и гордо, и ничего не будет. Как хозяйка жизни, хозяйка своей судьбы. У нее есть Алена.

А на улице весна. Ветер не дует больше холодными порывами – не ветер, а ветерок. Солнышко греет так ласково, как Аленин взгляд. И люди вокруг красивые – никто не смеется над ней. Чего же она, дурочка, боится? Разве можно не верить в Аленушку?

Грустно. Счастливо, но грустно и больно в груди, как в тот день, когда она ее впервые увидела. И опять побежали картины – прошлая жизнь, полная обид, несправедливостей и несчастий. И знобит, и отчего-то страшно. А в голове звучит хриплый, какой-то каркающий, чужой голос. Что он ей говорит? Не разобрать, но каркает, каркает, словно беду накликает.

Страшно в подъезд заходить… Да она же имеет право! Нет, не в этом дело, страшно не оттого.

Хозяйка жизни… хозяйка сво… у нее есть Але…

Уж в нее-то она верит! Она верит в свое божество! Верит, верит, пусть они смеются, пусть все смеются, Алена…

Хозяйка… гордо… Вот так, расправить спину и уверенно шагать по ступенькам. Кивнуть: добрый день – именно добрый день, а не здравствуйте – если остановят. И в квартиру войти уверенно. Да уже и не важно – не остановили.

Вот и дома!

Люба прикрыла дверь, сняла куртку, повесила на вешалку – и тут…

Алена! Почему? Она ведь должна была приехать завтра! Это хорошо и счастье, только… Вот так, без подготовки, трудно. Сердце забилось страшно: а вдруг?… Неправда, неправда, Аленушка не может! Аленушка, ее ангел, не способен на…

Счастье, счастье, вот оно, счастье!

Грустная больше обычного и, кажется, чем-то напугана. Кто ее обидел, кто испугал?

Кровь стучит в голове – бухает, бухает, как молотком по доске. Что говорит Алена, невозможно из-за этого буханья услышать.

– Здравствуй, Алена. – Обласкать ее взглядом, подбодрить улыбкой и защитить, защитить. Хрупкая прекрасная девушка.

Почему она хмурится? Сжала руку в кулак и идет на нее. Неужели она ей не рада? Этого не может быть!

– Кто ты? Кто? Я тебя не знаю и знать не хочу! Откуда ты здесь взялась?

Вот что! Вот оно что! Она не рада, совсем не рада! Алена не рада, Алена не хочет ее знать! Жить без Алены, жить без счастья, жить без ангела. Она не сможет так жить! Голос каркал не зря – не послушалась голоса.

Кричит и кричит, да она совсем и не красивая, уродливая просто, эта Алена. И дура какая-то. И злая. Ничтожная. Чем гордится? А она еще не верила Федору Михайловичу! Как же он оказался прав!

– Я думала, праздник. Я думала, мы вместе. Я купила торт.

Да что ей объяснять! Все равно ведь не поймет. Уродка и дура! Она думала, ангел, а вот что оказалось.

Как?! Алена гонит ее из квартиры? Так, значит, действительно не хочет, чтобы они были вместе? Да как же она смеет гнать Любу из ее собственной квартиры?! Это ее квартира, по праву рождения ее. Потому что, если на то пошло, Алена Озерская – это она. И если эта дура думает, что Люба хочет занять ее место, очень ошибается, это она заняла ее место.

– Я целый месяц мечтала…

Зачем она ей об этом говорит, зачем, зачем, зачем? Не стоит, не поймет. А ведь действительно мечтала – любила и мечтала. Как же теперь жить?

– Убирайся! – завизжала Алена, отвратительно, мерзко, и бросилась на нее, совсем как те, в раздевалке на фабрике.

Дура! Люба и не с такими справлялась! А с этой-то малахольной – просто смешно! Она ее легко, одной рукой поборола, протащила по прихожей и втолкнула в комнату. Но Алена не унялась, стала кричать, что вызовет милицию. И тогда Люба ее ударила – изо всей силы своего бешенства. Малахольная, конечно, не удержалась и грохнулась на пол.

Милицию она вызовет! И такую-то Люба ангелом считала! Любила, любила, как никого еще в жизни, а она – милицию! Убогая, убогая!

– Ты не способна любить! – прокричала Люба в бешенстве. Убогая дернулась, хотела подняться, но Люба снова ее ударила. – Ты жестокая, избалованная жизнью дрянь! Испугалась, что я займу твое место?

Почему она не поверила Федору Михайловичу? Он ведь так и говорил, он предупреждал, что Алена – алчная, жестокая гадина. И надо было так по ней убиваться! Как могла она ее полюбить, как не разглядела в этой уродке и дуре ее истинную сущность? И почему она ей казалась красивой? Вовсе она не красивая! И взгляд тупой – дебилка какая-то! Все изгадила, уродина, мечту растоптала! Она-то думала, праздник! Она-то думала, счастье! Цветы купила. Торт купила. Но как же теперь жить дальше? Снова фабрика? Снова как раньше? Февральская, ветер, а Мишка-то умер. Машка плакала, когда умер Мишка. Машка – и та плакала. Эта бы не заплакала, эта бы…

Люба ходила взад-вперед по комнате, яростно размахивая руками, но вдруг резко остановилась – одна мысль поразила ее. Вернее, сначала это была не мысль, воспоминание – ощущение воспоминания: они с мамой сидят на диване обнявшись и так горько, так сладко плачут. Статья! «Самоубийство по-русски». Жена изменила мужу, а он отомстил – о, как он отомстил! Обиды не перенес и отомстил. Понял, что жить с изменницей не сможет, вообще больше жить не сможет, – и не стал больше жить, и отомстил. И подсказал ей, Любе, как поступить.

Как она на нее смотрит! Убила, растоптала, а теперь смотрит. Все-таки она очень красивая, Алена, – ангелочек, самый настоящий ангелочек. Но любви не получится, нет, не получится любви!

– Ты меня обидела! – жалобно произнесла Люба и опустилась на пол рядом с Аленой. Так захотелось ее обнять, но ведь Алена не хочет ее любви, она оттолкнет ее, отшвырнет от себя, как приблудную лишайную собаку, которая сдуру навязчиво ластится. Как страшно, как больно! – Очень обидела! – Слезы застили глаза – ангелочек расплылся. Господи, что же теперь делать? Она так мечтала, она думала, счастье и вместе. Какая жестокая жизнь! С жизнью пора сводить счеты, с ангелочком пора сводить счеты – наказать, страшно, ужасно наказать милого ангелочка. Обидела! Калеку обидела! Глухую, больную обидела! Ей не простится, не простится! Ей никогда не простится! Ни человек, ни Бог не в силах такое простить! Так пусть же живет непрощенной, всю жизнь непрощенной! Живет и мучается, живет и страдает – навеки проклята! А Люба знает, что ей теперь делать. Это страшно, но ведь так… То, что Алена с ней сделала, хуже чем измена. Она ей душу надорвала. И теперь ничего другого не остается, как только…

Только как это сделать? Алену нужно связать – чем ее связать? Может быть, на балконе есть бельевая веревка? Может быть, есть, а может быть, и нет. И на балкон выходить не стоит – Алена воспользуется ее отсутствием и позвонит в милицию или выбежит из квартиры. Как же тогда?…

Покрывало! Если разорвать на полоски, можно скрутить веревку. Для того, чтобы связать Алену и…

для того, другого. Ей так нравилось это покрывало – мягкое, нежное, небесно-голубое. Но теперь все равно! Теперь все равно! И хорошо, что именно это покрывало! Пусть именно это, пусть именно это!

Люба вскочила, одним рывком стянула с кровати покрывало – как тогда, в ресторане, скатерть. Ухватилась за края двумя руками и с силой рванула. Потом еще и еще, рвала до тех пор, пока покрывало не превратилось во множество шелковых лент – такими лентами украшают свадебные машины, а она украсит смерть. Потому что предательство, потому что она не простит!

– Праздника не будет! Не будет праздника! Будет ужас! Будет кошмар! Смерть!

Боже мой, боже мой, кто бы знал, как ей страшно! Но Алене будет еще страшней! Так что пусть! Так что так и надо! Она цветы купила! И торт купила! А мама поставила тесто! Но не будет теперь праздника, не будет, не будет! Летальный исход – так врачи называют смерть. Ее любовь получила летальный исход. Она не простит, никогда не простит! Эту никогда не простит! Растоптала, убила!

Все, пора! Привязать к креслу. А самой – на люстре, больше-то не на чем. Как же она ее ненавидит!

– Вставай! Разлеглась тут! У, уродина! Вставай! Поднимайся!

Встала! Послушная сделалась, уродина! Да она ее боится! Уродина Любы боится! Гордая дрянь боится бедной глухой девушки! А ведь это только начало, дрянь, это только предисловие. Как ты себя почувствуешь, когда все начнется? Умрешь от разрыва сердца? Сойдешь с ума от ужаса?

Люба выдвинула на середину комнаты кресло, заставила Алену в него сесть – получилось легко, бывший ангел стал покорным. И все-таки рассчитывать на то, что она безропотно даст себя связать, не стоит, лучше оглушить. Не хотелось бы ее бить, но что поделаешь?

Музыкальный центр для этой цели подойдет как нельзя лучше: подкрасться сзади и опустить ей на голову.

Ну вот, пожалуй, самое сложное сделано. Теперь-то привязать ее к креслу не составит труда. Скрутить свадебные ленты в веревки и привязать.

Личико какое бледное! Да дышит ли она? Не слышно, не слышно! Неужели она ее убила! Ангела убила, красавицу свою убила!..

Дышит. Надо спешить, пока не очнулась, пока не очухалась, дрянь, надо торопиться. Скрутить в несколько раз, а то порвутся непрочные ленты. Скрутить, скрутить! Вот так, отлично, не вырвется! Да, еще рот заткнуть. Обрывки сгодятся, вполне сгодятся…

Крепко связанный ангел. Неужели это не страшный сон? Мама всегда ее будила, когда снилось страшное. Мама не разбудит.

Мама ее толкнула на это, мама праздник придумала! Будет праздник, у всех теперь будет праздник! Пусть приезжает и поучаствует! Это ее дочь, ее дочь! Пусть посмотрит на свою дочь! Она, Люба, никому не нужна, пусть остается со своей Аленой, со своей любимой доченькой, пусть посмотрит, как она корчится в ужасе!

Люба бросилась к телефону, набрала свой домашний номер.

– Мама! Приезжай, Алена вернулась! – выкрикнула, задыхаясь от ярости, и положила трубку.

Ну вот, а теперь…

Алена так и не пришла в себя. Нет, она должна это увидеть! Люба схватила со стола вазу, вытащила букет и выплеснула воду в лицо девушки. Захлебнулась, дернулась, затрясла головой – очухалась ненавистная дрянь. Смотрит испуганно, хочет, наверное, что-то сказать – глупая тварь, ты у Любы в ловушке.

А теперь привязать к люстре веревку и ни о чем больше не думать – думать нельзя, думать страшно, можно ведь и передумать…

Высокий потолок, роста не хватает, как это трудно! Финтифлюшки хрустальные звенят, звенят… Перестали звенеть – тишина. Это аппарат вылетел. Поднять? Нет смысла, нет смысла: смерть – тишина, вечная тишина. Она знает, что такое тишина, не боится ее и любит, вот только сейчас…

– Ты думаешь, мне не страшно? – пожаловалась она Алене и не услышала своего голоса. А у той-то лицо исказилось, словно от боли, – ей тоже страшно, значит, все правильно, верный выбрала путь, справедливое наказание. – Страшно. Но еще страшнее будет тебе.

Решиться и шагнуть. Решиться и сделать… Как трудно, как страшно! Отменить нельзя. Нельзя, нельзя! Это не сон, и никто не разбудит.

– Пора!

Люба сделала петлю из свободного конца веревки, просунула голову.

– Все! Меня зовут Люба. Я тебя никогда не прощу!

Глава 3

Он

Он думал, что у него в запасе еще сутки. Не бог весть что, конечно, но все-таки. Он думал, что Алена приедет только завтра, и значит, есть еще немного времени для того, чтобы найти выход из положения. Он надеялся, что выход найдется, и, наверное, так бы и произошло, если бы Алена не приехала на целые сутки раньше.

Звонку ее он не очень удивился. Да что там не удивился – он его ждал. Только не сегодня, а завтра. Ждал и боялся. И вот она позвонила и попросила помочь, сказала, что в ее квартире творится нечто странное и что ей страшно.

Страшно! А ему не страшно! Нечто странное творится во всей его жизни. Но надо ехать спасать Алену. Кто его-то спасет?

С ее звонка прошел уже час – пора, давно пора заставить себя подняться с дивана, собраться и отправиться в путь – навстречу опасной неизвестности. Чужая квартира, в которой он спрятался, словно в норе, никак не хотела его отпускать. Уже три дня Валерий не выходил из дому. Все необходимое привозила ему Галина, его секретарша. Только она знала, что он в городе. Только она видела его дрожащим и жалким – для всех остальных он уехал в Египет. Египет придумала Галина, эту нору сняла ему тоже Галина. Надежная и своя – ей можно довериться, перед ней не стыдно. Да, главное – не стыдно. Перед Аленой было бы стыдно так бледнеть и вздрагивать от каждого шороха, а перед Галиной нисколько.

Галина поймет, Галина утешит, с Галиной можно совсем не церемониться. Он и не церемонился, он ей все рассказал. Приехал к ней домой избитый, дрожащий от только что пережитого ужаса и все рассказал.

Три дня назад его чуть не убили. Еще никогда он не испытывал такого страха за свою жизнь, не думал, что его вот так запросто могут убить, и потому считал себя человеком смелым – сильным, независимым и смелым. А оказалось, что могут, а оказалось, что запросто, и не поможет ни охрана, ни милиция: раз, два – и все: был Валерий и нет его. Во всяком случае, сильного, независимого человека Валерия теперь уж точно нет.

Но Алена об этом еще не знает, и никто не знает, кроме Галины. Очень не хотелось бы, чтобы узнали. Особенно Алена. Поэтому надо подняться, привести себя в порядок, сделать вид, что он все еще прежний, и броситься ее спасать. Скорее всего, этот героический бросок не приведет ни к чему хорошему: Алену он не спасет и сам погибнет. Очень возможно, что ее звонок – это ловушка.

Галина не потребовала бы от него такой жертвы, она вообще ничего не требует, только дает. Но Галина – не Алена, Галина – это так, от безнадежности. Да и не нужна она ему вовсе, разве что на такой вот несчастный случай. В качестве жилетки и спасительницы.

Спасительницы! Какая у него может быть спасительница? Разве что сиделка при дрожащем психопате. Спасти его ничто не может. Он это понял три дня назад, когда чудом уцелел – понял, что вовсе не спасся, а просто отсрочил свою гибель. Его убьют, все равно убьют – найдут и убьют. И нет никакого смысла прятаться.

Но он спрятался, залег в этой съемной квартире и принялся судорожно на что-то надеяться, на некое «вдруг»: вдруг обойдется, вдруг не найдут, вдруг он придумает что-то. По норе своей ходил на цыпочках, стараясь не производить лишнего шума, не раздергивал шторы на окнах, не включал свет – так и жил все эти три дня в полумраке и страхе, но с надеждой на «вдруг». А сегодня позвонила Алена – и надежда рухнула. Вот оно и настало. И чего ей в доме отдыха не сиделось? Украла день жизни и у себя, и у него.

Валерий поднялся, прошел на кухню. Вытряхнул из кастрюли в ведро, наверное, с полкило гущи – он варил себе кофе в кастрюле, потому что жил по-походному и потому что кофе теперь требовалось много. И сигарет много, и коньяка много. Раньше, в той, другой жизни, он почти не курил – одна-две сигареты в день, и кофе пил без кофеина, маленькими чашечками. В той, другой жизни он заботился о своем здоровье, ведь жить собирался долго. Теперь, после того как его чуть не убили, заботиться о здоровье стало глупо и смешно. Кой черт о нем заботиться, если в любой момент… Ополоснул кастрюлю под краном, насыпал из банки кофе, залил сырой водой, поставил на огонь. Если бы раньше при нем кто-нибудь вот так сварил кофе, он бы и пить не стал, посчитал бы, что это просто отрава. Вытащил сигарету из пачки, закурил. По лестнице прогрохотали шаги. К нему? Нашли уже? Во двор въехала машина, просигналила под окном. Сигарета обожгла пальцы, он и забыл, что закурил, стоял ни жив ни мертв, втянув голову в плечи, прислушивался.

Ну какой из него спаситель? С ума бы не сойти от страха. Может, не ехать?

Не ехать нельзя. Никак нельзя, черт возьми! Алена – не Галина, Алена не простит. Да он сам себя не простит, если не попытается хоть что-нибудь сделать…

Все началось с этого дурацкого письма. Если бы Валерий только мог предположить, чем все кончится!.. И зачем он полез в этот чертов почтовый ящик, он же месяцами туда не заглядывал? А тут… Шел по лестнице, потому что что-то случилось с лифтом (у них в доме такого не бывает, а в этот день, как назло, случилось), ему навстречу попалась соседка, Елена Петровна, из семнадцатой, с журналом в руке, и он вдруг представил, что сейчас откроет ящик, а там письмо от Алены из дома отдыха или хотя бы открытка – окончание блокады, которая длится вот уже полгода.

Письмо в почтовом ящике действительно было, только не от Алены. Он ужасно расстроился, обиделся на нее и рассердился на жизнь в целом. Сердился он все время, пока поднимался к своей квартире, открывал дверь, раздевался, мыл руки. А потом прочитал письмо (адресовано оно было почему-то Алене) и понял, что в руках у него главный козырь – и против Алены, и против Юлиана – против всех. А кроме всего прочего, у него уже тогда возникло предчувствие, что жизнь его теперь круто переменится – он еще не мог объяснить почему, просто почувствовал.

Переменилась, ничего не скажешь! Только совсем не так, как он предполагал. Он думал – удача, которая выпадает раз в жизни, да и то только счастливчикам, а оказалось – выпала смерть. Письмо принесло несчастье. Как когда-то принесла несчастье женитьба на Алене. А ведь поначалу получилось все как нельзя лучше. И любил он ее, честное слово, любил, дело было далеко не только в фирме ее отца – Алена была именно такой, какой и должна была быть его жена: красивая, стильная, хорошо образованная, достаточно умная, умеющая себя подать. О душевных качествах он не задумывался – и зря: именно эти самые душевные качества и сыграли главную роль – несчастную роль. Кто же мог знать, что Алена окажется такой непростой: такой жертвенной и в то же время непрощающей. Да просто дурой она оказалась, разрушила их совместно нажитую жизнь.

Если быть до конца откровенным, не с письма все началось, с их ссоры полгода назад. А если уж быть совсем откровенным, не Алена дура, а он подлец. И дурак. И слабый. И трус. И полюбить не сумел, так полюбить, как она. И потому даже не попытался спасти. Ее ведь тогда, полгода назад, спасать нужно было, а сейчас уже поздно, сейчас броситься на ее спасение – это просто отдать старый долг, отчитаться перед бухгалтером своей совести, счет закрыть, рассчитаться, а не прийти на помощь в беде. Он не жену, не любимую женщину идет спасать, он идет к кредитору. Все эти полгода он ненавидел Алену. Все эти полгода он ее яростно, до потемнения в глазах любил. И потому обзавелся Галиной. Чтобы не выть по ночам, не вгрызаться зубами в подушку. Чтобы в тюрьму не сесть. Потому что желание убить Алену – забить ее голыми руками, бить, бить, упоительно долго бить – подступало все чаще.

Она его не простила. А он-то ее простил? Как он мог простить то, что она с ним сделала?

Тогда, полгода назад, Алена решила, что он убил ее мать, и принесла себя в жертву: написала признание, что убила она. «У меня были только вы, – говорила Алена ему потом, – ты и мама. Я не могла потерять вас обоих, не могла остаться одна и потому решила: сохраню хоть тебя. Я никогда бы тебя не простила, я тебя бы возненавидела. Возненавидела и продолжала бы любить». Как вообще могла прийти ей в голову такая дикая мысль, что он, Валерий, – убийца? Убийца ее матери? Валерий убил Валерию, а она принесла себя в жертву – отличный расклад! Он женился на нормальной девушке, а оказалось, что она клиническая дура, да еще с нездоровыми фантазиями, да еще эгоистка: как он-то должен был жить, приняв от нее такую жертву, каким подлецом себя ощущать?

Он и есть подлец, что уж тут говорить, что оправдываться! Алена собой пожертвовала ради него, а он сразу поверил, что она и есть убийца, и отошел от нее. Испугался и поверил. И предал Алену. А потом, когда все разъяснилось…

Он привез ее домой прямо из следственного изолятора. Встретил, так сказать, у ворот тюрьмы. Думал ли он когда-нибудь, что станет встречать кого-то у ворот тюрьмы, да не просто кого-то, а собственную жену? А вот пришлось. Валерию было страшно стыдно. Больше всего он боялся, что его увидит кто-нибудь из знакомых, и оттого сердился на Алену, но не хотел показывать виду и что стыдится, и что сердится. Тогда-то, у ворот тюрьмы, ему и пришло в голову привезти Алену к себе, а вернее, в квартиру, которая должна наконец стать их общей – семейным гнездом. С его стороны это тоже была самая настоящая жертва: он ведь не знал еще, в чем там дело, почему Алена написала признание в убийстве, а то, что ее отпустили, – ну мало ли? Может, отец заплатил, и дело закрыли, а она и есть убийца. В таком случае жить с ней он, разумеется, не будет, постарается поскорее развестись, но сегодня она пусть об этом не знает, пусть думает, что все у них по-прежнему хорошо. Он подбодрить ее хотел и утешить, потому в свою квартиру привез – в «их» квартиру. А она не только не оценила жертвы, она…

Потом-то он понял почему, когда Алена ему все рассказала. Уж конечно, ее жертва была несоизмерима с его мелкой, незначительной жертвочкой, но ведь тогда-то он ничего не знал! Не знал и не мог предположить, что Алена ради него пошла на эшафот. И потому с самого начала выбрал неправильный тон и повел себя как дурак.

По дороге «домой» он завез ее в супермаркет, купил бутылку шампанского и цветы. Разговаривал он с ней шутливым покровительственно-развязным тоном, с такими же идиотскими шутками-прибаутками вручил Алене букет и не заметил, как изменилось ее лицо. Всю дорогу Валерий болтал не умолкая, а Алена молчала. Но он не обращал на это никакого внимания, он ничего не видел, совсем ничего. Дома Валерий первым делом усадил ее в кресло и разлил по бокалам шампанское. Он все еще ничего не знал, он все еще ощущал себя героем – благородным героем, который не погнушался заблудшей душой, чуть ли не святым, лобызающим язвы прокаженного. Подал бокал Алене, встал и шутливо-торжественно произнес тост:

– С возвращением, Алена.

Хотел с нею чокнуться, потянулся бокалом и вот тут-то натолкнулся на ее лицо, убитое, посеревшее, чужое лицо.

– Ты что, Аленка? – спросил удивленно, поставил бокал на стол, притянул Алену к себе. Он еще не смог оценить размеров бедствия, только удивился: совсем другое ожидал увидеть: радость, благодарность, восхищение его поступком. – Ты что, Аленка? – повторил он, не понимая, что же такое произошло. – Ты на свободе, все плохое уже позади, радуйся.

– Да, конечно, я радуюсь, – сказала она безжизненным отстраненным голосом. – Завтра маму хоронят, ты придешь?

Ну вот это уже такой эгоизм, что и понять невозможно! В такой момент – и о похоронах, могла бы подождать хоть полчаса.

– Что значит – придешь? Мы вместе пойдем.

– Вместе? – Алена усмехнулась. – Вместе мы уже никогда никуда не пойдем. Кончилось «вместе», Валера.

– Что кончилось? Почему? – Она его ужасно начала раздражать. – Как раз «вместе» у нас только начинается, по-настоящему вместе. Если ты объяснишь, что же произошло «на самом деле», – прибавил он неожиданно для себя – и поспешил, поспешил, нужно было не так, деликатно, постепенно. Но уж очень терзал его этот вопрос: виновата она или нет, убийца она или жертва произвола милиции? Разве могло ему прийти в голову, что Алена добровольно, безвинно-добровольно на себя такой крест взвалила? Да ни одному здравомыслящему человеку такое в голову бы не пришло!

И она объяснила. Подробно, не упуская ни одной детали, со всеми психологическими заморочками. Как сильно его любила, как боялась за него, как страдала, когда поняла, что никакой это не несчастный случай, а самое настоящее убийство, заказное убийство, и что заказчик – он, Валерий.

– Я – заказчик?! – возмутился Валерий. – Как могла ты такое подумать?! – Он просто задохнулся от возмущения. – Я заказал твою мать?! Зачем?! Дикость какая-то!

– Дикость. Дикостью было полюбить такого, как ты. Дикость и подлость. Совсем я обезумела, от любви свихнулась.

– Но ведь я не убивал!

– Тебе это просто не понадобилось. А возникла бы нужда, и убил бы. Так же спокойно, как разорил моего отца.

– Это разные вещи! Подумай, что ты говоришь! И потом, я не разорил, это… коммерческий… это борьба за выживание на коммерческом рынке…

– Если бы понадобилось, ты бы убил, – упрямо повторила она, тупо глядя в одну точку. – И нашел бы себе оправдание.

– Я не убийца! Это ты, ты написала признание! Еще неизвестно…

Вот тут он совсем перегнул палку, его понесло – слишком сильно она его оскорбила – и остановиться было уже невозможно. Он кричал, он тряс ее за плечи, он требовал объяснений, объяснений, объяснений, не до конца и сам понимая – каких.

– Если ты не виновата, то зачем, зачем, зачем ты написала это признание? И почему ты решила, что я ее заказал, должны же у тебя быть какие-то основания! Или их не было? Да конечно, не было, ведь я не убийца! Тогда с чего ты решила?… А главное, зачем признание-то было писать?

– Ты не поймешь. – Алена высвободилась, как-то безнадежно, устало вздохнула. – Нет смысла объяснять.

– А ты попробуй!

– Бессмысленно. Ты не поймешь.

– Нет, ты все-таки попытайся мне объяснить!

– Знаешь, Валера, я очень устала. И я бы, пожалуй, поехала домой.

Домой? Ну что за капризы?! Теперь придется ее уговаривать. И вранье это все, не хочет она никуда ехать, сама всегда тяготилась тем, что брак их как бы ненастоящий: законные муж и жена, а живут порознь и отношения держат ото всех в глубокой тайне. И вот теперь, когда, наконец, появилась возможность жить нормальной семейной жизнью, ни от кого не скрываясь, она, видите ли, от нее отказывается. Капризы и только, женские глупые капризы.

– Ален, ну что ты, в самом деле? Куда домой, зачем? Ты ведь дома. – Он склонился над ней, обнял за шею, лица их почти соприкасались – от Алены исходил какой-то чужой, незнакомый запах, ему стало не по себе.

– Нет, Валера, это я у тебя дома, а я хочу к себе.

– Это твой дом, – он улыбнулся, – каждый гражданин обязан жить по месту своей прописки.

Шутка не удалась, во всяком случае, Алена ее не оценила. И тогда до него вдруг дошло, на что она дуется. Дурак он, дурак! Она ждала от него благодарности за свое самопожертвование, а он даже спасибо не сказал. Да, конечно, все дело в этом. Надо срочно исправить ошибку.

– Ален, – он потерся щекой о ее серую щеку с чужим запахом, – не сердись. Ты, наверное, думаешь, что я не оценил твой подвиг…

– Подвиг Матросова! – Алена засмеялась. – Ничего я не думаю. Да и что тут оценивать? Эта моя жертва – сплошная истерическая глупость, и больше ничего. Никому она оказалась не нужна, да и вышла из глупости. Я только себя надорвала, все силы, которые были рассчитаны на целую жизнь, вдруг разом израсходовала. Ты знаешь, я ощущаю себя старухой, дряхлой древней старухой. Но не мудрой, а какой-то… Какой-то старой дурой! Да, да, старой дурой, у которой никогда уже ничего не будет – ни жизни, ни счастья, все, что ей остается, – дожидаться смерти.

– А я? – Валерий погладил ее по щеке – какой холодной на ощупь она оказалась! – У тебя есть я, и у нас с тобой вместе целая жизнь.

– Нет у нас ничего! Я это поняла там, в тюрьме. Ты был просто ошибкой, за которую я расплатилась сполна. Я не люблю тебя, Валера, больше не люблю.

– Но зачем же тогда…

– Не люблю! – зло выкрикнула Алена. – Вызови мне такси, я домой хочу.

Он отвез ее. Отпустил. Дал уйти. Потом, все эти полгода, Валерий себя проклинал за то, что тогда дал ей уйти. Он ей не поверил, думал, каприз, думал, перебесится – и сама к нему прибежит. Разозлился на нее ужасно, сам отвез.

В тот вечер он первый раз в жизни напился. К алкоголю Валерий всегда был равнодушен: бокал шампанского, рюмка коньяку, а тут заехал в какой-то непрезентабельный бар и целенаправленно напился. Там же, в баре, он подцепил потрепанную путану хорошо за тридцать, принялся поить ее шампанским и жаловаться на жизнь.

– А жена у меня старуха, – всхлипывая, говорил он ей, – старая-старая, шея морщинистая, грудь отвисла, кожа желтая и пахнет тлением. Я женился на ней из-за наследства, а теперь вот расплачиваюсь. На тумбочке в нашей спальне стоит стакан с водой, она туда на ночь кладет свою вставную челюсть. Старая-старая, представляешь? И никогда не умрет, потому что такие старухи живут вечно.

Путана дула шампанское и ничего не отвечала. В конце концов каким-то чудесным образом он оказался в своей квартире – каким, он совершенно не помнил и не представлял. А утром…

Валерий был уверен, что Алена позвонит. Лежал на диване, мучался похмельем и ждал: вот сейчас раздастся звонок, и он, проклиная жуткую головную боль, поднимется, добредет до телефона, бросит в трубку недовольное: «Да!» – а Алена робко-виновато поздоровается и станет просить у него прощения за вчерашнюю выходку, он, разумеется, простит и со смехом расскажет, как вчера первый раз в жизни напился и как ему сейчас тошно и паршиво. И Алена примчится к нему со всевозможными антипохмельными средствами и будет его жалеть и лечить, и все у них станет по-прежнему.

Так он лежал, потягивая тошнотворный ананасовый сок, и ждал. А Алена все не звонила и не звонила. И тут Валерий вдруг вспомнил, что сегодня похороны ее матери, вскочил, принялся судорожно собираться, недоумевая, как он мог об этом забыть.

На похороны он опоздал, на поминки не пошел. В тот день он с Аленой так и не увиделся – еще одна серьезная ошибка, из-за которой, вероятно, окончательно разрушились их отношения. Конечно, Алена расценила его отсутствие на похоронах как новое предательство. И конечно, она была по-своему права.

Фактически права, если не принимать во внимание его тогдашнее душевное состояние. В разброде он был полном, оттого и не приехал, оттого и… Ну да, оттого и к Галине отправился вечером.

Так получилось, что у Алены Валерий оказался только через неделю. Он очень нервничал и стыдился, что оставил ее одну в такой страшный для нее период, и не знал, как с ней встретится, как объяснит ей все.

Никаких объяснений не понадобилось. Алена встретила его так, как если бы сосед зашел за спичками – немного удивленно, но совершенно равнодушно. Она его не ждала. Она не обрадовалась его приходу. Но что самое ужасное – она на него не обиделась ни за похороны, ни за долгое отсутствие: вычеркнула из своей жизни и больше в расчет не принимала.

А впрочем, Алена не только его из своей жизни вычеркнула, она всех и вся вычеркнула, она себя из своей жизни вычеркнула. Равнодушная, отстраненная, она действительно напоминала старуху. Старуху, схоронившую своих детей, одинокую, самой себе ненужную. И тут он в первый раз по-настоящему испугался за Алену – не за их отношения, не за свое дальнейшее положение, а именно за Алену. Нужно было срочно что-то предпринимать, как-то выводить ее из этого состояния. Прежде всего он сходил в магазин, закупил продуктов, приготовил обед и попытался ее накормить. Алена не ела, он уговаривал, даже стал всерьез кормить ее с ложечки, а она улыбнулась – отстраненно-отстраненно! – и сказала:

– Ты прямо как какая-то деревенская бабушка, которая обеспокоена состоянием своей заболевшей внучки. Еще начни причитать: похудела-то как! Кожа да кости! Не надо, Валера, спасибо за заботу, но… Все это не то! Мне ничего не нужно, не приходи ко мне больше.

Не то, он и сам понимал. Нужны кардинальные меры. Валерий позвонил Юлиану, отцу Алены, стал объяснять ему, что нужно Алену спасать, но тот, не дослушав, бросил трубку. Тогда он позвонил Александре, близкой подруге матери Алены, но ее не оказалось в городе, уехала в Швейцарию, ее дочери требовалась срочная операция. Значит, помощи ждать было неоткуда, надо было что-то делать самому.

Что делать, он не знал, и пока просто приезжал к Алене, почти каждый вечер. А ночь проводил с Галиной. С ней было хорошо и удобно, ей ничего не нужно было доказывать, а главное, не нужно было церемониться: он – ее босс, она – его секретарша. И потом… Ну хорошо, Алена состарилась и умерла, но он-то, Валерий, нисколько не состарился и полон жизни со всеми вытекающими последствиями. Галина знала об их разладе с Аленой, он ничего от нее не скрывал. Но разговоров о разводе не заводила и, казалось, даже сочувствовала Алене. Во всяком случае, именно она подсказала Валерию обратиться к известному в их городе психоаналитику. Про этого ученого мужа ходили легенды, что он творит настоящие чудеса.

Валерий привез его к Алене однажды вечером, без всякого предупреждения. Думал, рассердится, – ничего: отнеслась вполне равнодушно, сама предложила сварить кофе, разговаривала и с ним, и с психоаналитиком совершенно без принуждения, но и без особого энтузиазма. Только все оказалось бесполезным: может, этот психоаналитик и творил чудеса, но в их случае никакого чуда не произошло. Не воскресил он Алену и к Валерию не приворожил.

Постепенно начал привыкать к своему положению. Время amo et odi[1] прошло. Валерий даже как-то успокоился и вошел в колею полусемейной-полухолостой жизни. Заезжал к Алене (теперь уже не чаще раза в неделю), натыкался на ее равнодушно-отстраненный взгляд. Это его удручало. Пробовал ее взбодрить – ничего не получалось. Тогда он с чувством исполненного долга возвращался к себе домой, по пути вызванивая Галину. Здесь было все в порядке: никакого тебе равнодушного тона, никаких сложностей.

Две недели назад он привез Алене путевку в дом отдыха – еще один терапевтический шаг и новая попытка примирения. Валерий боялся, что жена откажется ехать, ссылаясь на свою пресловутую старость, и втайне очень надеялся, что предложит поехать вместе. Но не произошло ни того ни другого: Алена согласилась и уехала одна. А ему стало так грустно, так обидно! В чем-то даже обиднее, чем в тот день, когда они разошлись и он напился в баре в обществе проститутки.

На этот раз Валерий напиваться не стал. И Галину не вызвонил, остался дома один и принялся перебирать все накопленные за полгода обиды. А когда та позвонила сама, напрашиваясь в гости, грубо оборвал ее сюсюкающее лепетание и объявил, что он занят, занят, занят! И дня три был сам не свой, а с Галиной даже на работе, насколько это возможно, не разговаривал.

Через неделю после Алениного отъезда он вдруг понял, что страшно по ней соскучился, и, когда возвращался с работы, представил, что Алена написала ему из дома отдыха. Валерий полез в свой почтовый ящик, нашел это чертово письмо, из-за которого теперь вся жизнь пошла кувырком и из-за которого он сидит в этой съемной квартире и умирает от страха, из-за которого их с Аленой теперь наверняка убьют.

* * *

И все-таки до конца он тогда не понял всю важность этого письма. Вернее, понял, но только одну сторону: он знает теперь Аленину тайну, да такую, о которой она сама даже не догадывается. А та, вторая сторона, главная, ускользала от него. Валерий перечитывал и перечитывал письмо, и какие-то смутные догадки на уровне подсознания не давали ему покоя, истины же он не ухватывал. Снова принимался читать, напряженно вдумываясь чуть ли не в каждое слово. Что-то такое тут было – что? С чем-то таким он уже встречался, совсем недавно – с чем? Тайна рождения Алены – важная тайна, полезная для него тайна, он это использует, обязательно использует, но потом, потом, не это сейчас главное. Но где оно, это главное? Информацию о ее рождении-происхождении надо пока выбросить из головы, это мешает сосредоточиться, мешает вспомнить… «Здравствуйте, Алена! Мне очень тяжело было решиться на это письмо…» Нет, не то, все не то!

Анонимное письмо, напечатанное на машинке, содержащее важную тайну, расшифровав которую он сможет… Что сможет, что? И как это расшифровать? Анонимное письмо… Аноним… Нет, аноним тут совершенно ни при чем, аноним только частность, аноним – личность, которая снабдила его этой информацией, – лицо совершенно нейтральное, суть ту, основную суть не понимающее. Тайна рождения, тайна роддома с двойным дном – вот и все, о чем знает этот аноним, вот и все, что считает он (вероятнее всего, она) важным. И в этом смысле он не опасен и не полезен. Значит, на анонима тоже не стоит отвлекаться. Истина не здесь, не здесь… Но где же она, черт возьми?

Неразрешимая задача. Но он ее разрешит, обязательно в конце концов разрешит. Потому что от этого будет зависеть вся его дальнейшая жизнь (почему он так решил, Валерий и сам не смог бы объяснить), и потому что не просто же так он что-то такое почувствовал, усмотрел в письме: вторую сторону, главную сторону.

Он снова и снова перечитывал письмо: «Здравствуйте, Алена!» Голова пухла от титанических усилий докопаться до истины, глаза начали слезиться от напряжения, и тут… Сквозь слезную муть проступила яркая обложка… Да, именно там. Этот полупроспект-полукаталог остался от той поездки. Он поехал туда случайно, и вот надо же!.. Два месяца назад он совершил трехдневную поездку. Он думал просто развеяться, отдохнуть, а оказалось, поездка была судьбоносной.

Валерий наконец все понял. Но информация эта требовала проверки, сложной и многоступенчатой. На это ушло два дня. Все подтвердилось. Теперь оставалось решить, как действовать дальше. Разумеется, действовать нужно было осторожно, но решительно и быстро, не расходуя силы на сомнения. Да и в чем сомневаться? Он все делает правильно. Да разве можно упускать такой шанс? Ни в коем случае нельзя! Ему судьба никогда не простит, и фортуна навсегда отвернется. А Алена? На нее у него теперь есть мощный рычаг давления. Не захочет добровольно – заставит силой. И потом, она ведь тоже внакладе не останется, прежде всего она и не останется. И еще… В голове застряла фраза: «Ну теперь-то они у меня попляшут!» Они – это Алена и этот сноб, ее папочка Юлиан. За эти полгода унижений и отчаяния они расплатятся, да он просто обязан заставить их плясать под свою дудку. Он, значит, подлец, а Алена – благородная, ну вот и посмотрим, посмотрим. Стерва она, а никакая не благородная, бросила его, топтала все эти полгода, а от денежек не отказывалась, брала, спокойно брала, он приносил, а она брала. Какое право после этого она имела так над ним издеваться? Но ничего, ничего, теперь все переменится.

Но это были злые мысли, очень быстро они улетучились бесследно. Теперь он думал только о том, как хорошо, как счастливо заживут они с Аленой. А Галину побоку, завтра же… нет, послезавтра… в самом ближайшем будущем он откажется от ее услуг. Ведь все это время, сколько Валерий себя ни убеждал, что Алену пора бросить, пора развестись с ней и начать новую жизнь, любить он ее не переставал ни на минуту. Да что там, не переставал любить! С каждым днем он любил ее все больше и больше. Он так ее любит, как никого и никогда не смог бы полюбить.

В конце концов Валерий убедил себя, что вступает в эту игру только и исключительно ради Алены, ради их – главным образом, ее – счастливого будущего. Разве мог он предположить, что игра эта в самом скором времени загонит его в эту чужую квартиру и подвергнет смертельной опасности его и Аленину жизни?

После того как Валерий окончательно для себя все прояснил, он решил встретиться с истинной дочкой Валерии, чтобы посмотреть на нее и понять, сможет ли она как-то помешать его планам.

* * *

«Случайно» познакомиться с Любой Икониной и пригласить в кафе на чашечку кофе оказалось проще простого. Если бы и все остальное прошло так же гладко!

Люба поразила его какой-то вызывающей убогостью. И что самое неприятное, она очень походила на свою родную мать, Валерию, только была она как бы умышленно изуродованным ее портретом, словно кто-то решил посмеяться и, используя компьютерную графику, исказил черты Валерии. Тот же овал лица, только у Валерии он был благородно утончен, а у Любы уродливо заострен. Глаза той же формы, того же цвета, но какие-то глупо-бессмысленные. Лоб, скулы – все то же, да не то. А в результате вместо красавицы Валерии получился вот этот уродец. Только на двадцать лет моложе. Впрочем, даже молодость не давала ей никакого шанса: убогая – она и есть убогая, в любом возрасте.

Валерий вдруг представил, что было бы, если бы не произошло обмена, если бы Люба Иконина осталась Аленой Озерской, дочерью Юлиана. Ведь тогда тайно жениться ему пришлось бы на ней. И вот эта убогая уродина ходит по его квартире, спит в его постели… Омерзительно! Да здравствует тот, кому пришла в голову гениальная идея обмена.

А вообще, то, что она такая убогая, ему на руку: справиться с такой не составит труда. Предложить денег и выслать куда подальше из города на пару месяцев, крупную по ее меркам сумму предложить. Десять штук баксами, например. Для нее это целое состояние, сможет осуществить все свои убогие мечты. Так и объяснить ей, что с ее… характером в такое дело лезть не стоит – затопчут, а тут наличные деньги и сразу – и ей хорошо, и все счастливы.

Хватит ли десяти? Может, не рисковать, предложить сразу пятнадцать? Или даже двадцать?

Ладно, начнем с десяти, а там как получится.

Что это она все руку к левому уху прикладывает и по волосам себя гладит? Думает, что это сексуально, заигрывает с ним? Надо бы и ему проявить к ней мужской интерес, комплимент сказать какой-нибудь или еще что. Любой комплимент будет звучать как насмешка, как издевательство: уродина, в чистом виде уродина!

Улыбнулась. Обезьяний оскал, а не улыбка! Но пора начинать разговор. Ладно, обойдется без комплимента – все равно ничего в голову не приходит. Деньги будут ей лучшим комплиментом. Начнем с десяти, учитывая повышенную ее убогость.

– Знаете, Люба, вы будете очень удивлены, когда узнаете, зачем я вас сюда пригласил, – начал Валерий.

Люба напряглась и стала выглядеть еще более отталкивающе.

Или все-таки не рисковать, предложить сразу пятнадцать?

– Дело в том, что я…

– Кто вы, я знаю, – перебила она его. – Вы – муж Алены.

Вот так сюрприз! Она, оказывается, знает. Но откуда? Даже если предположить, что аноним и ей написал письмо и посвятил в тайну, как о нем-то, о Валерии, она могла узнать, эта убогая? Ему и то выяснить определенные обстоятельства было совсем не просто. Неужели люди, которые стоят за всем этим, уже вышли на нее? Что же тогда делать? А если она уже и с Аленой встречалась?

– Откуда вы знаете, кто я?

– Да так. – Она жеманно повела плечами. – Знаю.

Десятью штуками, ясное дело, теперь не обойдешься, и даже пятнадцатью, и даже двадцатью.

– А что вы еще знаете? – Валерий решил ей подыграть, подстроиться под ее тон.

– Много чего.

– Например?

– Вас Алена не любит.

Убогая совсем не проста! Получается, она в курсе всего? И даже таких подробностей, как их отношения с Аленой? Да мало того что в курсе, нисколько этого не скрывает – что это может значить? Зачем так прямо, так откровенно высказывается? Может, у нее тоже… какие-нибудь свои планы?

– Вам Алена об этом сказала?

– Нет. – Люба отчего-то горестно вздохнула. – Алена обо мне не знает. И… никто не знает. – Она как-то многозначительно покивала.

Ну что ж, уже легче!

– А кто вам сказал?

– Не ваше собачье дело! – оскалилась вдруг она. Воспитанная девушка, ничего не скажешь.

– Не хотите говорить? – Валерий льстиво улыбнулся.

– Не хочу! – Она упрямо дернула головой и снова схватилась за ухо – дикий какой-то жест, ужасно раздражает! И сама она его ужасно раздражает. И кто бы мог подумать, что эта убогая… Да она явно умственно отсталая! И нате вам – в курсе всего, даже, может быть, побольше его в курсе. Знает ли она о главном? Если так, откупиться не удастся: сколько бы он ни предложил, поймет, даже если совсем идиотка, что ее надувают. Попробовать поговорить с ней откровенно и напугать?

– Ну хорошо, вам все известно, в таком случае нам будет проще понять друг друга. Поговорим напрямую.

– Нам не о чем говорить!

– Но… – Валерий даже опешил от такого резкого отпора. – Но вы же согласились зачем-то пойти со мной в кафе, понимали, значит, что я от вас чего-то хочу…

– Да просто поглядеть на тебя хотела! – с вызовом выкрикнула она.

Ну да, все правильно: он на нее хотел посмотреть, чтобы определить степень опасности, а она на него с той же целью.

– Теперь понимаю, почему тебя Алена не любит, мне ты тоже не нравишься. Самовлюбленный павлин! Гордый, самовлюбленный павлин!

– О чем вы, Люба? – Он снова льстиво улыбнулся, ссориться с ней было нельзя.

– Не нравишься! – Она топнула под столом ногой. – Ты злой и некрасивый, а воображаешь, что лучше всех!

– Давайте оставим в покое мои качества и поговорим как деловые люди. Я предлагаю вам двадцать тысяч долларов. Прямо сейчас, то есть завтра. Согласитесь, это очень неплохие деньги. Ну как, идет?

Люба смотрела на него насмешливо и ничего не отвечала. Цену набивает или все-таки понимает, что ее хотят объегорить?

– Я вам даю двадцать тысяч, но с тем условием, что вы сразу же уедете и не появитесь в нашем городе три месяца.

Оскалилась обезьяньей улыбкой и молчит. И опять что-то с ухом делает, всю руку под волосы запустила и возится, чешется, что ли?

– Я не хочу с тобой разговаривать, я тебя не слышу! – пронзительно громко вдруг прокричала она. – Не слышу! Не слышу!

За соседними столиками стали оборачиваться. Вот ведь идиотка ненормальная!

– Послушайте, Люба, давайте поговорим спокойно. Главное, не кричите. Если вы думаете, что в конце концов получите больше, так ведь это еще как сказать. Может, выйдет больше, а может, и… Я не советовал бы вам ввязываться в это дело, можно ведь и головой поплатиться. Нет, серьезно, я не шучу.

– Не слышу! Не слышу! Говори что хочешь, я тебя все равно не услышу!

– Да успокойтесь вы! Черт!

– Не слышу! Не слышу! Не слышу!

Она резко вскочила, чуть не перевернула на него стол с чашками и бросилась к выходу. Валерий так растерялся, что не успел ничего предпринять, а Люба уже выбежала из кафе.

Да и что тут можно было предпринять? Побежать за ней? Она, эта ненормальная, и так его опозорила на все кафе. Сцена вышла крайне неприличной и шумной. Не понял бы чего кто из посетителей. Вообще, вряд ли, что из ее истерических криков можно было понять? Он и сам не понял, чего она вдруг так взбеленилась, и это сразу после того, как он ей предложил денег. Неужели посчитала, что мало? Да она, судя по ее виду, вряд ли тысячу баксов в руках когда-нибудь держала, а тут он ей сразу предложил двадцать. Или над ней кто-то уже поработал, растолковал, что к чему?

Вот идиотка, черт! И что теперь делать? На новую встречу она теперь явно не согласится. И запугать такую трудно, она ведь ничего не слушает, никаких разумных доводов.

В любом случае как-то с ней надо решать: Люба не просто препятствие, а, как оказалось, очень трудное и опасное препятствие. Ну не может же он допустить, чтобы из-за какой-то идиотки загибло такое дело!

Устранить ее нужно.

Черт! Как ее устранишь, если от денег отказывается? Не убивать же ее! Хотя это было бы самым лучшим решением и самым надежным. Вот только одна неувязка получается: он, Валерий, не убийца. Несмотря на то что Алена его в таковые с легкостью записала. Что она там еще говорила по этому поводу?

Что он не убил потому, что это ему не понадобилось, а если бы возникла такая необходимость, спокойно убил бы. Ну, не своими руками, разумеется, нанял бы человека.

Черт! Положение у него сейчас действительно безвыходное. А если в самом деле?… Это надо обдумать.

Нельзя этого обдумывать! Что же тогда получится: Алена права, он убийца? Он не убийца!

Но положение безвыходное. Любу необходимо устранить… Вот ведь попал так попал! Никогда не думал, что ему придется… Чертова идиотка! Ну зачем ей столько денег? Она их и потратить-то толком не сумеет, куда ей? Тупая жадность идиотки. Ума все равно ни за какие деньги не купишь.

Но что же все-таки ему делать? Надо срочно придумать какой-то план – разумный и по возможности не кровожадный. Или кровожадный, но не очень. Или, на худой конец, очень кровожадный, но для него безопасный, без последствий. Иногородний киллер вполне подошел бы. Только где такого взять?

Можно подумать, он знает, где взять городского!

Валерий расплатился и вышел из кафе в глубокой задумчивости. А минут через пять…

В первый момент он даже не испугался, потому что подумал: Люба, выбежав из кафе, встретила на улице знакомых ребят – по фабрике, где она работала, или по ПТУ, где, вероятно, когда-то училась, – и попросила их разобраться с обидчиком, то есть с ним, Валерием. Их было двое – всего двое, – и выглядели они не так чтобы очень. В подростковом возрасте Валерий занимался классической борьбой, и весьма успешно (где-то в шкафу до сих пор пылились его грамоты). Справиться с такими, как эти, конечно, не составило бы труда. Да не то что с двумя – с тремя! И потому ситуация его нисколько не испугала, скорее развеселила. Ну, сейчас он им начистит рожи, подумал Валерий, и… сломался пополам от незаметного тычка в печень. Но еще не понял до конца, не успел испугаться, примериваясь, куда нанести удар, выбросил руку – и задохнулся от боли. Он чуть не потерял сознание, но все-таки и сейчас не оценил обстановку, понял только, что эти из ПТУ или с фабрики – весьма подготовленные ребята, выставил блок, сообразив, что третьего удара ему не перенести, что с наступлением пока нужно повременить до более благоприятного момента…

Очнулся Валерий во дворе какого-то полузаброшенного дома. На шею давило что-то холодное и твердое. Он скосил взгляд – пистолет. Понял, что бить его больше не будут, что его, собственно, и не били, а доводили тело до нужной кондиции – послушной бесчувственности. И еще он понял, что эти двое – никакие не фабрично-пэтэушные ребята, а самые что ни на есть профессиональные профессионалы, нанятые теми людьми, в чью игру он влез, которых самонадеянно решил переиграть. Кажется, его партия закончилась. Закончится через несколько минут, здесь, в этом грязном, загаженном голубями дворе. Как только он выдаст всю интересующую их информацию.

Интересовала их главным образом Люба: зачем он с ней встречался, о чем говорил, что она отвечала, какими вообще сведениями он располагает. Играть дурачка было бессмысленно, он прекрасно это знал. Убьют его, конечно, в любом случае, спастись не удастся, а мертвому никакие секреты не понадобятся. Надеяться на чудо вроде того, что какая-нибудь пенсионная бездельница, наблюдая сцену насилия из окна, вызовет милицию, тоже не приходилось: дом, судя по виду, необитаем. Оставалось только тянуть время, чтобы не сейчас, чтобы еще чуть-чуть, хоть на минуту удлинить жизнь. Он шел на различные ухищрения: растягивал слова, повторялся, и тогда пистолет сильнее давил на горло. Он пытался осознать, что вот это соприкосновение пистолета с его плотью – последнее живое ощущение, что пока давит, он еще живет. И свыкся, сроднился с этим давлением так, что оно его перестало пугать, он хотел теперь только одного: чтобы это давление продлилось подольше.

И жутко испугался, когда оно вдруг исчезло. Зажмурился в судорожном ожидании немедленной смерти: сейчас грянет выстрел, и его не станет. Но выстрела все не было и не было. Или он что-то пропустил, не услышал? Может быть, смерть – это просто отсутствие всего, всяческих ощущений, и если ты умираешь мгновенно, то и не успеваешь почувствовать боли? Но продолжаешь мыслить…

Валерий открыл глаза: он все в том же дворе, и не лежит, а стоит, прижавшись спиной к стене, тех двоих рядом нет, у подъезда дома – «скорая помощь». Вот, значит, в чем дело! «Скорая помощь»! «Скорая помощь» их испугала. Значит, чудо случилось, значит, не зря он тянул свой рассказ, выгадывая секунды, значит, он жив. «Скорая помощь»! Его душу спасла эта «скорая помощь», ангелом-хранителем вызванная, не иначе. Потому как кто может жить и болеть в этом заброшенном доме?

Из подъезда вынесли носилки и погрузили в машину. Валерий медленно пошел со двора, «скорая помощь» завелась и поехала. В голове мелькнула шальная мысль: остановить и попросить, чтобы его отсюда увезли, но он с собой справился и тормозить «скорую» не стал. Вышел на улицу, поймал такси и, сам не понимая почему, назвал Галинин адрес.

Все правильно, все логично: в таком состоянии приезжают либо к тем, кого больше всего любят, либо к тем, кого совершенно не стесняются. К Алене Валерий поехать не мог хотя бы потому, что ее не было в городе, и значит, поехал к Галине. Она поможет, она утешит, перед ней можно сколько угодно биться в истерике, стыдно не будет.

Он ей сразу, почти с порога, все рассказал. Ну, не все, а только то, что его чуть не убили, не объясняя почему. Наверное, она решила, что это кто-нибудь из конкурентов. Впрочем, не все ли равно, что она там решила? Главное, теперь можно хоть ненадолго расслабиться и переложить часть забот на нее. Прежде всего ему нужно снять квартиру – домой возвращаться нельзя, там его будут искать в первую очередь. И там, в той снятой квартире, нужно чем-то питаться, не выходя из дому. И потом, ему сейчас просто необходим человек, который бы не только о нем заботился, но любил бы его, не доставляя никаких хлопот и не требуя ответной любви – ни на какую любовь, ни на какую отдачу у него нет сил, – человек, который ходил бы за ним как за больным ребенком, баловал, терпел его капризы и хамские выходки, на которого можно было бы при случае накричать, которого в любой момент можно прогнать, который придет, прибежит, прилетит по первому же зову. Таким человеком и была Галина. Она выполнила все, чего он от нее ждал: внимательно выслушала, время от времени прерывая его рассказ восклицаниями, пожалела, напоила какой-то немецкой успокоительной микстурой, уложила спать, а когда он утром проснулся, сказала, что сняла квартиру, заехала в офис и сообщила всем, что Валерий срочно уехал в Египет в командировку. Потом они позавтракали, Галина вызвала такси и – по его просьбе, а по существу, приказу – первой спустилась вниз, чтобы разведать обстановку. Во дворе все было тихо (Валерий подглядывал в щелку задернутых штор): какой-то великовозрастный балбес раскачивался на детских качелях, старушка с палочкой прохаживалась по дорожке взад-вперед, собачник выгуливал своего спаниеля – и все, никаких подозрительных движений. Галина махнула рукой, и Валерий с большими предосторожностями вышел из квартиры.

Временное жилище, куда привезла его Галина, ему очень не понравилось, хотя это была вполне приличная квартира из двух комнат. Обрадовало его одно: наличие плотных штор на окнах. Он сразу же их и задернул, отгородился от опасного внешнего мира. Галина навела в квартире порядок, сходила в ближайший магазин, закупила продуктов, приобрела бутылку коньяка – для успокоения нервов, как она объяснила. Ее заботы Валерий воспринимал как должное, а вот за коньяк действительно был благодарен. Нашел в хозяйском шкафу рюмку – она стояла среди чашек, одинокая, потускневшая стеклянная рюмка, чужая и нелепая в этой чайной компании, – тут же наполнил коньяком и осушил одним глотком. И снова наполнил. Галине предложить не догадался и, кажется, этим ее обидел. Ну и ладно, ну и пусть, пообижается и перестанет, нет у него сил, чтобы соблюдать этикет. Посидев у него еще с полчаса, она уехала на фирму.

Приезжала к нему каждый день, вечером после работы, готовила еду, убиралась в квартире, рассказывала новости. Все сотрудники отнеслись к тому, что их боссу срочно понадобилось лететь в Египет, вполне нормально, никому и в голову не пришло усомниться. Знали бы они, где на самом деле он находится, как выглядит его «Египет», видели бы они сейчас своего босса, небритого, умирающего от страха, поглощающего литрами кофе, бутылками коньяк, утопающего в табачном дыму.

Все эти дни он жил ожиданием: ждал, что его найдут и убьют, ждал, что чудесным образом придет спасение. Ждал и дождался новой катастрофы: от него самого потребовали, чтобы он стал спасителем. Теперь он обязан был выбираться из своей норы на полную опасностей улицу и ехать к Алене. Наверное, эти люди добрались и до нее. Правда, она говорила совсем не об этом, о спасении вообще речи не шло, Алена просто попросила приехать, потому что, как ей показалось, в ее квартире кто-то живет. Чушь собачья, кто может жить в ее квартире? Скорее всего, новый каприз. А может, это просто хитрость: хочет наконец помириться, но прямо сказать гордость не позволяет? Хорошо, если так. Время не самое подходящее, и радости сейчас ему это не доставит, но, по крайней мере, не опасно. А вдруг это ловушка? Алену заставили позвонить и попросить приехать. Слышал он о таких вещах, кажется, вполне распространенный прием, чтобы выманить человека. Что тогда он станет делать? Вряд ли второй раз произойдет чудо и ему снова удастся избежать неминуемой смерти. И Алене ничем помочь не сможет, и сам погибнет.

Нельзя туда ехать. И не ехать нельзя. Пора отдавать долги. И… ее ведь могут и не убить, если он не приедет, она будет жить и считать, что он, Валерий, – последняя мразь, трус и подонок, и уж тогда точно никогда его не простит.

Господи, о чем он думает? Не все ли теперь равно, что будет считать Алена и простит его или не простит, когда жить-то осталось, может быть, от силы пару часов?

И все-таки не ехать нельзя, и все-таки он поедет. Потому что не мразь, не трус, не подонок. Потому что, несмотря на эти страшные три дня, он все-таки остался человеком. Потому что, что бы там ни говорила Алена, человек он порядочный, хороший человек.

Но осторожность соблюдать надо. Если что-то пойдет не так, он это поймет, и тогда… Может, он и в квартиру заходить не будет. По лицу Алены, когда она ему откроет, станет ясно, одна она или нет.

Валерий сварил себе кофе и стал собираться.

* * *

Он был совершенно уверен, что, стоит ему нажать на звонок, ему немедленно откроют. В любом случае здесь его ждут, и ждут с нетерпением. И потому был очень удивлен, когда даже после второго звонка не последовало никакой реакции.

Валерий осторожно приник к двери, прислушался – тишина. Это было так несправедливо и жестоко по отношению к нему, что от обиды на какой-то момент он даже забыл об осторожности, схватился за дверную ручку и в раздражении дернул. Дверь поддалась, приоткрылась узкая щель. Валерий замер, тупо уставившись в эту темную щель, не понимая, что это может значить. К незапертой двери он был не готов, он не так все себе представлял. Думал: позвонит, Алена откроет, по ее лицу он поймет, как дальше действовать. Но что ему делать сейчас, в такой ситуации? Войти или бежать без оглядки, пока не поздно?

Разумеется, это какая-то ловушка. Он войдет, а на него набросятся и убьют. На это и рассчитывали. Но ведь он может и не войти. Не могли же они не понимать, что он скорее всего не войдет? Только дурак может войти. А он не дурак. И совесть его будет чиста, если он повернется и уйдет. И Алена не сможет предъявить ему никаких претензий. В конце концов, он приехал, позвонил, она не открыла. Откуда ему было знать, что дверь не заперта? За ручку он дернул чисто случайно, мог и не дернуть.

Если это ловушка, то глупая и ненадежная, а значит, наверняка не ловушка. Что же тогда означает незапертая дверь?

Разное может означать. Например, то, что Алену убили. Кто-то вошел к ней в квартиру, убил и сбежал и, ясное дело, дверь оставил незапертой. В таком случае ему входить не опасно, но совершенно бессмысленно: Алене уже ничем не поможешь, а подозрения в ее убийстве падут на него. Но может быть, она только ранена и еще жива? Тогда он просто обязан войти и помочь. Если не подонок и не трус.

Валерий опустился на корточки, прислонился спиной к стене, закрыл глаза, замер. Он так измучился за эти дни, так устал. У него нет больше сил доказывать себе и Алене, что он нормальный, порядочный человек. Хочет считать его подлецом и трусом – пусть считает, ему все равно, он сейчас встанет и уйдет. Ловушка там или нет – в любом случае он в ловушке. И в эту ловушку заманила его Алена своей идиотской жертвой. Он обязан стать ее спасителем. Обязан заплатить по счету.

Валерий поднялся, придвинулся к щели, опять послушал – из квартиры не доносилось ни звука. Да может, там и нет никого? Напридумывал себе страхов, а Алена просто вышла на минутку и дверь оставила для него незапертой. Вот будет смеху, если она вернется и застанет его, дрожащего, умирающего от страха, у своей двери. Смеху и новой серии издевательств. Вот уж чего нельзя допустить!

Валерий набрал в грудь побольше воздуха, расправил плечи и с решительным видом широко распахнул дверь. Шагнул в квартиру, остановился, напряженно вслушиваясь в тишину, – ничего, можно двигаться дальше. Только в какую сторону двигаться? К кухне? К комнате? Проверить, нет ли чего подозрительного в ванной?

Дверь комнаты была открыта нараспашку, можно было даже не входить, просто заглянуть, прячась за косяк. Значит, безопаснее всего двигаться к комнате.

Валерий на цыпочках пересек прихожую. Остановился, немного постоял, изо всех сил прислушиваясь, копя силы на новый рывок. Что он сейчас увидит в комнате? Скорее всего, ничего. Ничего страшного с Аленой не произошло, она просто вышла из дому – и все. Скоро вернется. Вернется и застанет его в кресле с каким-нибудь журналом в руках: привет, Аленка, давно не виделись – все обыденно просто и совсем не страшно; она не узнает, что ему пришлось пережить здесь, в ее прихожей.

Перегнувшись через косяк (осторожность в любом случае не помешает), Валерий заглянул в комнату.

Длинное, длинное, словно человек на ходулях или воспаривший над полом человек – он не сразу понял, что человек этот повешенный. И не сразу узнал ее, эту странную девушку, Любу Иконину. И не сразу увидел Алену – высокая спинка кресла загораживала. А когда всех узнал и все осознал, что-то в мозгу его повернулось: он даже не попытался выяснить, жива Алена или нет, он даже в комнату не вошел, он просто повернулся, тихонько, стараясь не произвести ни единого звука, выкрался из квартиры. Прикрыл дверь, носовым платком протер ручку и спокойно спустился с лестницы. Все это были логичные, но не до конца осознанные действия, словно им кто-то руководил, какая-то сила извне. Он не подлец и не трус, просто с ним что-то случилось, вроде болезни. Он не подлец и не трус, просто того, что он там увидел, любой бы не выдержал. Он не подлец и не трус, он не сбежал, просто…

Сейчас главное – поскорее добраться до дому, до своего временного убежища. Алена, конечно, мертва, все равно бы он ей уже не помог. Не надо было вообще приезжать, глупостью было приезжать. Они до нее добрались. Они ее убили и Любу убили. И его бы убили, если бы он приехал раньше. Они, конечно, заставили Алену позвонить, чтобы его выманить. А потом всех убили. Их, наверное, опять что-то спугнуло, потому его не дождались.

Дурак он, дурак! За ним же наверняка следят. Сейчас, в этот момент, следят. Дома не нашли, на работе не нашли, у Алены их что-то спугнуло, и теперь следят. Он ведет их к своему убежищу. И выведет, если срочно не предпримет… Что предпринять? Обратиться в милицию, попросить помощи? Нельзя, нельзя! Придется тогда рассказать о том, что он только что увидел и… все рассказать. Нельзя в милицию. Вызвать свою охрану? Тоже нельзя, не охранит его никакая охрана, от этих не охранит. Спрятаться. В одиночку спрятаться, залечь в логово. След запутать и залечь. Больше подошла бы какая-нибудь необитаемая пещера или землянка в глухом лесу.

Валерий долго петлял по городу, пешком и на транспорте. В своей съемной квартире появился только под вечер. Открыл дверь – и столкнулся с Галиной. Жутко испугался в первое мгновение: не узнал ее, в упор не узнал. Она что-то быстро-быстро ему говорила и почему-то всхлипывала. Он не слышал что, не вслушивался в ее слова, не мог вслушиваться – не до нее ему было. Молча прошел на кухню, отодвинув ее в сторону, когда она стала хватать его за рукав. На столе стояла бутылка вина, лежало множество разнообразных пакетов с едой. Вино – это то, что ему сейчас нужно, вино спасет, вино притупит, вино вернет к жизни. Вино и одиночество: спастись можно только в одиночку, в одиночку можно придумать план, в одиночку вообще можно думать. А она все говорит и говорит, раздражает, совершенно не дает сосредоточиться.

Валерий достал из ящика в столе нож, сорвал фольгу, варварски раскупорил бутылку – пробка раскрошилась, – приник к горлышку. Он пил и пил, вливал в себя благотворную жидкость и никак не мог перестать. Галина все это время находилась рядом, как-то нелепо подпрыгивала, хватала его за руку и кричала, кричала, но уже возмущенно. Наверное, ей жалко вина, наверное, она хочет отнять у него бутылку. Он купит потом другую, но пусть она сейчас замолчит. Вино ему нужно, вино ему необходимо, у него нельзя сейчас отбирать вино.

Бутылка опустела. Валерий опустился на табуретку. Галина на минутку замолчала, потом опять принялась за свое: ухватила его за рукав и запричитала. Вино помогло – теперь он смог разобрать, о чем она говорит.

– Не молчи! Не молчи! Объясни хоть что-нибудь! Что случилось? Где ты был? Я с ума сходила, я не знала, что подумать. Пришла, а тебя нет. Где ты был? Зачем ты ушел? Да объясни же хоть что-нибудь!

Вино помогло, а Галина раздражала. Да она всегда его раздражала! Он никогда ее не любил. Безмозглая дура, как же она ему надоела!

– Ну что ты от меня хочешь? – Валерий брезгливо отбросил ее руку.

– Я должна знать! Ты обязан мне объяснить! Я имею право знать!

– Да ни на что ты не имеешь права! Оставь меня, я очень устал.

– Как?! – Галина даже задохнулась от возмущения. – Это я не имею права?… Как тебе не совестно такое говорить?

Как раздражает, как мучает! Нет у него сил на нее. Она завелась от безнадежности, он ее никогда не любил, а сейчас просто ненавидит. Глупая, ничтожная бабенка! Для ублажения тела – от безысходности. Сейчас ему нужно одиночество. Она мешает, ужасно мешает.

– Я за тобой хожу, как за малым ребенком, а ты вместо благодарности…

– Господи, как же ты мне надоела!

Галина дернулась, как будто ее ударили, замерла на секунду, а потом размахнулась и сама ударила его. Этого уже Валерий стерпеть не мог. Он вскочил, сгреб ее в охапку, протащил по коридору, открыл дверь и вышвырнул из квартиры. Кажется, она ударилась о перила, во всяком случае, по звуку было на то похоже. Он нисколько не пожалел, наоборот, испытал удовлетворение.

Заперев дверь на замок, пошел в спальню, бросился на кровать и почти тут же заснул.

* * *

Галина обиделась на него всерьез: не приезжала и не звонила. А вернее, не так: использовала обиду, чтобы бросить его на произвол судьбы. Он был ей нужен, пока преуспевал, дарил подарки, водил в дорогие рестораны, а как попал в беду – стал обузой, от которой нужно срочно избавляться. Она и избавилась.

Впрочем, ни в какие дорогие рестораны он ее не водил и подарками не особо баловал, ничем не скреплял их негласный союз. А она, вероятно, ждала. И может быть, теперь поспешила избавиться, потому что никогда не видела в нем большого проку.

Нет, прок все-таки был. Были совместные праздники. Была перспектива того, что однажды он не выдержит, разведется с Аленой и женится на ней. Да и так, пока не доставлял хлопот, иметь с ним дело было приятно: молодой, красивый, богатый. При другом раскладе Галине такой точно бы не обломился.

И все-таки зря он с ней так поступил: без Галины ему сейчас просто никак. Одиночество – вещь хорошая, но сигареты уже кончаются, вслед за ними подойдут к концу продукты, и как тогда быть?

Но с другой стороны, подло бросать его в таком положении. Ну, сорвался, с кем не бывает, могла бы понять и простить. Что ему теперь делать?

Валерий все-таки надеялся, что Галина забудет обиду и придет, он ждал. Лежал целыми днями на кровати в спальне и ждал. Периодически звонил мобильный – он хватал трубку, но высвечивался не Галинин номер, и он не отвечал. Чаще всего звонили с Алениного телефона. Первый раз Валерий чуть было не попался, хотел ответить, потому что обрадовался, что она жива, но вовремя одумался: нельзя ему себя обнаруживать, это, конечно, ловушка. Впрочем, до него они все равно доберутся, это вопрос времени.

Но пока он жив, ему нужны сигареты и пища, забота и утешение. Сволочь все-таки Галина! Не звонит и не звонит. Знает ведь прекрасно, что сам позвонить он не может.

Так прошло два дня, а на третий… На третий все кончилось. Валерий услышал, как щелкнул замок, и сразу все понял: это пришли они. Не Галина, не квартирная хозяйка, не вор-домушник, а именно они. Он столько раз за это время представлял, как это произойдет, что нисколько не усомнился: они. Нашли и пришли, сейчас откроют отмычкой дверь, войдут – и на этот раз спасения не будет. Валерий сел на кровати, сжал колени руками – в коридоре послышались шаги. Мелькнула мысль, что, если вскочить, схватить стул, швырнуть его в оконное стекло и выпрыгнуть вниз, возможно, надежда на спасение будет, несмотря на пятый этаж. Но не вскочил, даже не пошевелился: как сидел, так и продолжал сидеть, когда они вошли в комнату.

Это были старые знакомые, которые его чуть не убили в полузаброшенном дворе. А он-то думал, что пришлют других, раз эти не справились. Все произошло как тогда, только бить его не стали, сразу приставили к горлу пистолет. Один из них приставил, а другой сунул в руки мобильник.

– Вызови сюда жену. Лепи что хочешь, но только чтобы она ни о чем не догадалась.

Вот, значит, как: Алена жива! И теперь ему снова придется предавать ее. Наверное, ей удалось от них как-то сбежать, и теперь он должен заманить ее в ловушку. Он не сделает этого! Он никогда…

Пистолет с силой вдавился в горло. От боли и ужаса Валерий зажмурился. Перед глазами почему-то возникло хохочущее лицо адвоката Кручевского. Неделю назад, в той, счастливой жизни они с ним обсуждали…

– Ты будешь звонить?

– Буду!

Руки дрожали, но номер Валерий набрал самостоятельно. Может, есть еще надежда спастись? Если он выполнит все их требования, может, его не тронут? Он от всего откажется, от всего, от всего! Жизнь дороже…

Руки дрожали, с голосом он справился – Алена не заметила подвоха, Алена согласилась приехать – сразу согласилась. Вопрос еще – приедет ли? Если не приедет, если предаст, то его…

Пистолет отодвинулся, а потом и совсем исчез – как тогда, во дворе. Тогда, во дворе, он спасся, может, и сейчас…

– Поднимайся!

Не исчез пистолет, зря успокоился! Не исчез пистолет, просто переместился – теперь он упирался в спину. Куда его поведут? Зачем его куда-то вести?

До двери спальни он не дошел – мощный удар опрокинул на пол. Сразу, без всякого перерыва, последовал второй удар – по голове. Страшная боль расколола череп, хлынула кровь. Но умер он не сразу, с минуту, а то и больше жил, страдал, боялся смерти, надеялся спастись. Рядом с ним лежала бронзовая статуэтка. Валерий смотрел, как кровь, растекаясь, приближается к ней.

Часть вторая

Глава 1

Расследование частного детектива Андрея Никитина

Андрей знал, что Александра на дух не переносит табачного дыма, но все-таки не выдержал и закурил. Он совершенно не мог думать без сигареты. За дело, которое пыталась навязать ему Александра, Андрей категорически не желал браться, и вот теперь нужно было придумать, как бы это ей помягче объяснить. Обижать ее тоже не хотелось.

Они договорились встретиться в кафе напротив его дома. Паршивая кафешка, почти забегаловка, но удобная по расположению. Ему часто назначали там встречи – и потенциальные клиенты, и деловые знакомые. Собственным офисом Андрей пока не обзавелся. Вот и Александра, видимо боясь утруждать его перемещением на более длинную дистанцию, предложила встретиться там.

Если бы она по телефону объяснила, о ком пойдет речь, он бы сразу отказался. Ну не хотел Андрей иметь дело с Озерскими! Ни с одним из всего этого святого семейства. Не желал снова лезть в их дрязги и склоки, ему вполне хватило прошлого раза, до сих пор оставался неприятный осадок на душе. Но как объяснить все это Александре?

– Послушай, Саша…

– Нет, это ты послушай! – перебила Александра. – Я знаю, что ты хочешь сказать. Не отказывайся, прошу тебя. Понимаешь, Алена совсем одна, некому ей помочь. На это ведь подонок и рассчитывает!

– Это ты о ком? – Андрей улыбнулся.

– О муже ее, Валерии, о ком же еще! Я уверена, это его рук дело. Затеял какую-то новую подонскую операцию, а она его опять покрывает. Потому ни в милицию, ни к тебе не хочет обращаться.

– А, так и Алена не хочет, чтобы я занимался этим? Значит, наши желания совпадают. Вот и прекрасно! – Андрей затушил сигарету, помахал рукой, разгоняя дым. – Как же я могу что-то сделать, если клиент против?

– Клиент твой я, а не она! Это я тебя нанимаю. Плачу вперед! – выдвинула она последний козырь. – Да, да, ты не сомневайся, – с жаром проговорила женщина, – у меня есть деньги.

Андрей расхохотался: его рассмешила горячность Александры.

– При чем здесь это? Дело совсем не в оплате, просто… Да я ведь и не знаю, чем смогу помочь. То, что ты рассказала… Детский сад какой-то! Повесившаяся девушка, сбежавший с веревки труп. Ну как я могу ко всему этому относиться серьезно? И потом…

– И потом, – передразнила его Александра, – ты просто не хочешь заниматься Аленой Озерской.

Только потому, что это Алена Озерская, именно Алена Озерская, а не какой-то другой человек. Дело в этом, да, Андрей?

– Ну не то чтобы… а… Как бы это сказать…

– Так и скажи! Нечего мямлить! – рассердилась Александра. – Значит, отказываешься? – Она решительно поднялась. – Отказываешься?

– Отказываюсь. – Андрей тоже поднялся.

– В таком случае я сама.

– Что сама?

– Сама ей помогу. – Александра смотрела на него с неприязнью, ему даже показалось, с презрением: испугался? А вот я нисколько не боюсь! – Ты не видел ее, а я видела. Думаешь, Алена сочинила всю эту историю или сошла с ума от горя и переживаний, которые ей выпали за эти страшные для нее полгода? Так вот что я тебе скажу: Алена совершенно нормальна! И ничего сочинять не стала бы. И потом, кто-то ведь привязал ее к креслу. И по голове ударил – там шишка здоровенная. Все это серьезно, очень серьезно.

– И труп? Повисел-повисел, спрыгнул и убежал?

– Трупа не было! – Александра опять начала горячиться, стараясь изо всех сил его убедить. – Трупа не было, а все остальное было. Я думаю, здесь имел место либо гипноз, либо кошмар, обморочный кошмар, что-то вроде сна в обмороке, со мной такое однажды было, еще в детстве, когда я с брусьев сверзилась вниз головой: я была без сознания и видела сон. Тогда я даже не поняла, что была в обмороке. Андрей, ну пожалуйста, помоги ей, я очень тебя прошу.

Андрей тяжело вздохнул, вернулся за столик, вытащил из пачки новую сигарету.

– Хорошо. Садись. Обсудим детали. Что от меня требуется?

– Спасибо, Андрюша! – Александра так обрадовалась, что придвинула ему пепельницу. – Я верила, что ты согласишься! А требуется от тебя не так уж много: просто последи за Аленой, тайно, чтобы она об этом не знала, ей ведь сейчас скорее охранник нужен, защитник. Ну и постарайся выяснить, кто и что против нее затеял. Но вообще я уверена, что виновник всего – Валерий.

* * *

Они сошлись на трех днях: если за это время с Аленой ничего экстраординарного не произойдет и ему не удастся прояснить ситуацию, он может считать себя свободным от обещания, данного Александре. Он был уверен, что так и произойдет. Вряд ли там есть что вообще прояснять. Вероятнее всего, эта девушка, Люба, или кто она там, обыкновенная воровка, которую навели на квартиру, зная, что хозяйка уехала. Открыла дверь отмычкой или ключом, сделанным по слепку, зашла, а Алена дома. Вот она ее и оглушила, привязала к креслу, чтобы та не смогла вызвать милицию. Теперь ее, конечно, найти невозможно, да и искать не стоит: неудачливая воровка напугалась сама не меньше хозяйки и в эту квартиру больше не сунется. А тайно следить за Аленой даже для нее самой унизительно и нечестно. И все-таки Андрей согласился взяться за эту работу. Ради Александры, исключительно для ее спокойствия, и чтобы сама ни во что не ввязалась, не влезла в какую-нибудь историю – в таком случае ему пришлось бы спасать уже Александру.

К своей новой работе Андрей приступил сразу, как только они расстались. Позвонил Бородину, хорошему знакомому, майору милиции, попросил пробить по своим каналам, не попадала ли в поле зрения органов квартирная воровка с такими-то приметами, соответствующими приемами и стилем поведения. Оказалось, что не попадала. Тем не менее версию о воровке он сбрасывать со счетов не стал. Но высказал самому себе и другое предположение: не является ли эта девушка любовницей мужа Алены? В таком случае может иметь место естественная личная неприязнь или месть. Алена, как рассказала Александра, с Валерием уже полгода не живет, но почему-то и не разводится. Любовница могла попытаться ее убить или просто очень сильно напугать. Это предположение еще больше укрепилось, когда Андрей узнал, что Валерий улетел в Египет: время для нелицеприятных действий по отношению к его жене самое благоприятное. Но даже если это и любовница действовала, опасности для Алены нет никакой, та тоже второй раз не сунется.

Андрей был уверен, что попусту теряет время, и все же с самого утра на следующий день прибыл к дому Озерской наблюдать-охранять. Около двенадцати к подъезду подъехало такси, минуты через две появилась Алена, села в машину. Андрей незаметно двинулся за такси.

Приехали к Валерию. Видимо, Алена решила произвести шмон в его квартире, пока он беззаботно загорал в Египте. Что, интересно, она надеялась там найти? Пробыла недолго, с полчаса, не больше, но вышла в какой-то растерянности. Неужто нашла какой-нибудь уличающий документ? Нет, если уж расстался с женой, позаботься, чтобы она вот так запросто не проникла в твое жилище, а то не оберешься хлопот, усмехнулся Андрей и пошел пешком за Аленой – она направлялась в сторону центра, медленно и словно бы неуверенно. У него создалось впечатление, что она чего-то боится. В переулке Алена пристроилась к одинокой старушке – ну точно боится! Знала бы, что ее охраняют и что опасаться ей совершенно нечего! Если что, ее безмолвный таинственный страж придет на помощь, только вряд ли произойдет это «если что». А нервы у нее расшатаны. Скорее всего, в этом-то все и дело, и никаких удавленников на люстре.

Возле ресторана «Скорпион» какая-то женщина подошла к Алене и взяла ее под руку. Случайная встреча или назначенное свидание? Что может быть общего между ней и Аленой? Эта женщина по возрасту ей в матери годится. А может, она и есть мать какой-нибудь ее подруги? Подойти бы поближе, узнать, о чем они разговаривают, подумал Андрей, ускорил шаг, но приблизиться к ним не успел: раздался негромкий хлопок (он не сообразил в тот момент, что это выстрел), женщина споткнулась, обмякла и повисла на руке Алены. Та, не понимая, что произошло, протащила ее еще несколько шагов, из-за чего женщина упала лицом вниз. Но Алена и тут не поняла, принялась ее поднимать.

Очень быстро собралась толпа и загородила от него Озерскую. Что она там делает? Может, пора выходить из подполья и спешить ей на помощь? Подъехала милицейская машина. Толпа заволновалась и расступилась, и Андрей опять смог увидеть Алену. Она все еще пыталась поднять женщину. Один из подъехавших милиционеров крепко взял ее за руку и повел к машине. «Убийство», – разноголосо, нестройно покатилось в толпе, и следом пронзительное женское соло: «Убийца!»

Убийство. А он все проморгал, просмотрел. Хреновый из него охранник. И детектив хреновый. Как теперь он будет смотреть в глаза Александре? Все дело завалил, Алену не уберег: «Убийца!» – это, конечно, о ней.

Ну нет, от подозрения в убийстве он ее спасти сможет. Он все видел, он отличный свидетель.

Милицейская машина, в которую посадили Алену, тронулась. Андрей поехал за ней.

Обнаруживать себя рано, сначала хорошо бы выяснить, подозревают Озерскую или нет. И узнать, кто эта убитая женщина.

* * *

Андрею повезло: Алену привезли в двадцать пятое отделение милиции, где работал его хороший знакомый Витька Кривчанский, который к тому же был ему обязан. В свое время Андрей помог Кривчанскому выбраться из одной весьма сомнительной ситуации. Главное, чтобы тот оказался на месте.

Андрей набрал номер. Трубка тут же отозвалась бравым голосом Витьки:

– Оперуполномоченный Кривчанский слушает!

Вторая удача. Никитин изложил свою просьбу, тот с радостной, даже какой-то восторженной готовностью, удивившей Андрея, сразу же согласился помочь, а через час они уже сидели в баре.

– Долг платежом красен, – вместо приветствия рявкнул Витька. – Собрал всю информацию, какую только смог, и даже больше, чем ты просил, на всякий случай, авось пригодится. Итак, слушай. Убитая – Аристова Евгения Валентиновна, сорок лет, проживает в городе Светлогорске, тут у меня адрес записан. – Он подал клочок бумаги Андрею. – Работает в роддоме, главврач. Замужем, но муж… Тут у них прям какой-то пукиревский брак получается, неравный в смысле: она главврач, а он шоферюга при овощной базе.

– Так, может, он ее и хлопнул на почве социального неравноправия? – Андрей засмеялся. Распечатал бутылку «Золотого фазана», придвинул Витьке. – Угощайся, Витек.

– Не-а, не он. Спасибо. – Кривчанский глотнул из бутылки. – Шлепнули ее грамотно, профессионал поработал.

Профессионал. Ну слава богу, Озерскую не подозревают. Во всяком случае, можно надеяться, что у нашей доблестной хватит ума не записать Алену в профессионалы киллеры.

– И кто же этот профессионал?

– Да кто ж его знает? Профессионал на то и профессионал, чтобы работать профессионально и не попадаться. – Кривчанский гоготнул и отхлебнул еще пива. – Одного не могу понять, кому эта главврачиха из полудеревенского Светлогорска так насолила, чтобы киллера нанимать.

– Слушай, а может, стреляли не в нее, а в ту девушку, которую вы задержали?

– В девушку! – Кривчанский усмехнулся. – Не держи меня за дурака, Андрюха, и сам дураком не прикидывайся. Тебе отлично известно, кто эта самая девушка. Алена Юлиановна Озерская, та самая, которая полгода назад… Ты ведь тогда это дело распутывал и сейчас оказался возле нее не случайно. Скажешь, нет? И интересует тебя убитая исключительно из-за этой самой девушки. Или я не прав?

– Прав, прав! – Андрей шутливо поднял руки вверх и потряс ими в воздухе. – И все-таки могли в нее стрелять, но промахнуться – или нет?

– Вряд ли. Выстрел был произведен прямо в сердце, знаешь, не видел я никогда, чтобы так метко промахивались.

– Ну, если так, конечно. А вообще какие-то мысли у вас по поводу этого убийства есть?

– Никаких, веришь? Пока нам видится совершенный глухарь. Будем копать, разумеется, но, по-моему, дело гиблое. Да, Озерская утверждает, что женщину эту не знает и не имеет к ней никакого отношения. Так это или нет?

– Не в курсе.

– А где ты сам-то был в момент выстрела?

– Ты что, меня подозреваешь? – Андрей в шутку сделал вид, что испугался. – Не виноватая я, он сам ко мне пришел! – Он прикрыл грудь руками.

– Никто тебя не винит, красотка! – Кривчанский рассмеялся. – Просто органам милиции было бы небесполезно знать, врет Озерская или нет, знает Аристову или случайно оказалась рядом. Если ты отирался возле места преступления, не мог не заметить, разговаривали они как знакомые или как случайные люди. Да может, ты и разговор слышал?

– Ничего я не слышал, и это истинная правда.

– Уклоняемся от сотрудничества, а? – Витька скорчил «милицейскую» грозную рожу. – Не пожалейте потом, гражданин Никитин. А если серьезно, может, поделишься какой-никакой информацией. В качестве культурного обмена? А я тебя тоже пивом угощу.

– Не подхалимствуй, Витек, не поможет. Пива я и сам себе могу купить. Но суть не в том, я действительно ничего по этому делу не знаю, ну ни-че-го, честное слово! Я просто приглядывал за Аленой, с целью ее безопасности, с ней до этого неприятность произошла: квартиру ограбили и ей по голове настучали. А ее знакомая испугалась, попросила приглядеть. Так, на всякий случай. Мне и в голову не могло прийти, что нарвусь на стрельбу и на труп.

– Ой, темнишь ты, Никитин! – Кривчанский погрозил пальцем. – Ну да ладно, сейчас я тебе долг отдавал, так что пользуйся информацией задаром, без взаимного обмена.

Кривчанский допил пиво и стал выбираться из-за столика.

– Кстати, забыл сказать! Мы мужа Аристовой пригласили на опознание к десяти утра завтра, может, захочешь с ним встретиться?

– Вы ему уже сообщили о смерти жены? Успели?

– Ну да, долго ли? Он как раз дома оказался.

– Может, и встречусь. Спасибо.

– Кушайте на здоровье. Ладно, бывай, Андрюха.

– Пока.

Они расстались на выходе из бара. Кривчанский отправился на работу. Андрей решил, не дожидаясь завтрашнего утра, встретиться с мужем убитой Аристовой. Потому как, рассудил он, если и можно у человека чего-нибудь выведать, то только по горячим следам, до его разговора с милицией. Из личного опыта Андрей знал, до какой степени наш обыватель после беседы с органами замыкается, уходит в себя или бросается в другую крайность – начинает безбожно врать, рассказывать то, чего не было, лишь бы не молчать, лишь бы его не заподозрили в нежелании сотрудничать.

Андрей сел в машину, развернул карту области – до Светлогорска было не больше восьмидесяти километров.

* * *

Трасса была, как ни странно, практически пустой, поэтому домчался Андрей минут за сорок. Светлогорск оказался очень уютным, чистеньким городком с аккуратными улицами, многочисленными скверами и парками. Как, должно быть, здесь красиво летом, подумал Андрей, и воздух такой свежий, чистый, не надышишься. В таких городках хорошо жить с маленькими детьми – в смысле здоровья и безопасности. И в старости хорошо. Да что там, он бы и сам с большим удовольствием здесь поселился. А если действительно снять дом? Насте было бы полезно пожить в таком экологически чистом городе, в сентябре ей рожать.

Идея эта ему так понравилась, что он даже подошел к киоску «Роспечати», купить местную газету с объявлениями, но киоск оказался закрыт. Минутный порыв прошел. Андрей вернулся в машину, достал бумажку с адресом, который дал ему Витька Кривчанский, и поехал разыскивать улицу Патриса Лумумбы, на которой проживали Аристовы.

Нашел он ее довольно быстро. Припарковавшись в уютном дворике, Андрей решил перекурить и продумать предстоящий разговор с мужем Евгении. Он прекрасно понимал, что являться к человеку, которому каких-нибудь три часа назад сообщили о смерти жены, и приставать к нему с расспросами не очень-то и тактично, но делать было нечего. В конце концов, этот Аристов не его клиент, не за его душевное состояние он отвечает, а за безопасность Алены. «Дело есть дело, и нам просто некогда болеть», – вспомнилась не к месту вбитая телевизором реклама. В любом случае надо бы с ним как-то помягче, посочувственнее. Может, водки купить? Идея хорошая, только вдруг он совсем не пьет? Вообще вряд ли: непьющий шофер овощной базы – это нонсенс.

Андрей вспомнил, что на повороте улицы видел магазин. Съездил, купил бутылку «Гжелки» – вполне демократично, и Венька, главный его помощник и компьютерный гений, утверждает, что пить ее можно без особого риска умереть.

Квартира Аристовых находилась на втором этаже. Андрей позвонил одиночным ненавязчивым звонком и прислушался к звукам за дверью. Что-то грохнуло, словно, резко вскочив, перевернули табуретку. В коридоре заметались испуганные шаги. Потом все затихло, замерло. Прошла минута или больше – ни звука. Андрей, уже не церемонясь, позвонил долгим настойчивым звонком. Дверь открывать ему, кажется, не собирались. Но не возвращаться же несолоно хлебавши? Он, проклиная свою хамскую работу, снова нажал на звонок и не отпускал палец долго-долго: нельзя ему так уезжать.

Тихо скрипнула половица, к двери осторожно, может быть на цыпочках, подкрались.

– Кто? – вопросил испуганный, изо всех сил старающийся казаться грозным голос.

Ну и свинья же он, частный детектив Андрей Никитин! У человека такое горе, а он приперся со своими дурацкими вопросами да еще и напугал.

– Аристов Олег Константинович? – Угрызения совести сыграли с ним злую шутку: вопрос прозвучал по-милицейски грозно.

За дверью опять все стихло. Потом возник какой-то странный звук: то ли всхлип, то ли приглушенный стон. Замок щелкнул – и дверь наконец распахнулась. Перед Андреем возник покачивающийся пьяный, сильно чем-то испуганный мужик.

– Аристов? – уточнил Андрей. Раз уж начал так, придется продолжать в том же официально-милицейском духе.

– Он самый. – Мужик покаянно склонил голову. Бедный, наверное, решил, что его пришли арестовывать, подозревая в убийстве жены.

– Я могу зайти? – Андрей втянул в себя воздух: водочный перегар просто сбивал с ног. Судя по всему, этот Аристов не три часа назад начал возлияния, узнав о смерти жены, а возливал по крайней мере с утра. А может, и вообще в многодневном запое пребывает. Но чего он так боится?

– Да ты уже зашел. Только зря, я ничего не знаю! – Мужик повернулся к Андрею спиной и, пошатываясь, пошел на кухню, Андрей двинулся за ним.

На столе стояла наполовину выпитая бутылка водки, еще одна, пустая, валялась на полу, у плиты.

– Не думал я, что так быстро за мной придете. Надеялся, хоть сегодняшний день дадите дожить. – Аристов тяжело плюхнулся на табурет у окна, налил полный стакан водки, посмотрел на Андрея затравленно-зло, усмехнулся. – Можешь себе тоже плеснуть. За упокой моей души. – Выпил залпом, не отрываясь. – Женька, Женька, сама погибла и меня затянула.

– Вы думаете, что я из милиции? – Андрей с сочувствием посмотрел на Аристова.

– Нисколько я так не думаю! Прекрасно понял, кто ты такой. Женьку убили, теперь мой черед. Только не знаю я ничего! А что знаю, не растреплю. Не веришь?

– Что не растреплешь?

Аристов явно принимал его за кого-то. Понять бы за кого. Можно было бы этим воспользоваться и выудить информацию. А информация, судя по его реакции, была. Во всяком случае, он был в курсе того, кто и за что убил его жену, и теперь не столько скорбел по поводу ее смерти, сколько дрожал за свою жизнь.

– Ничего не растреплю. Да мне и некому. Да и понимаю. Это бабы языком метут, удержаться не могут. Во мне умрет… Я не в том смысле! – испугался собственных слов Аристов. – Я… Не скажу! Никому и никогда! И про то, что вы Женьку шлепнули, ни слова, ни полсловечка! А убивать меня вам даже невыгодно! Меня на завтра менты вызвали в город, на опознание. Подозрительным им покажется, если не явлюсь, искать станут, факты сопоставлять, на вас выйдут. – Он хитро прищурился. – Нельзя меня убивать.

– Нельзя, говоришь? – Андрей в задумчивости смотрел на Аристова, не зная, как лучше повести разговор. Тот его явно отчего-то боялся, и это было на руку, но и перегибать палку нельзя – вдруг запугается так, что последнего рассудка лишится? – Ну это мы еще посмотрим, нельзя или льзя. Все будет зависеть от тебя.

– Да что я-то, что я? Я никому ничего не скажу!

– Никому и не надо, а вот мне ты сейчас все-все подробненько изложишь.

Аристов затравленно уставился на Андрея, весь как-то съежился, рука снова потянулась к бутылке, но на полпути замерла.

– А вы кто? С чьей стороны? Со стороны иностранца или…

– Я со своей собственной стороны, а значит, с самой опасной для тебя, если не захочешь быть со мной откровенным. – Андрей зловеще усмехнулся.

– Да я что? Я захочу. Я всегда готов, – залепетал Аристов. – Вы спрашивайте, что вас интересует. Водочки не хотите?

– Не хочу! И тебе пока пить не советую. Ты мне нужен трезвым и умным.

– Да, да, конечно. Я ведь так, только чуть-чуть выпил с утра, с горя и со страху. Как Женька уехала, понял: кранты. И ей, и мне крышка. Это она, дура, думала, что Озерская ей поможет, а я знал: не вернется Женька, шлепнут ее в городе. Вот и шлепнули.

– Кто и за что ее убил?

– За болтливый язык поплатилась, за жадность. А кто убил – те или эти, не знаю. Это вы лучше у Пельмана спросите, он, змей, ее продал, зуб даю, что он.

– Кто такой Пельман?

– Главврач бывший этого их хренового роддома. При нем все начиналось. Только он да Женька моя в городе и остались, остальные поразъехались кто куда. Он на Женю стукнул, больше некому. Иностранцу с той, другой стороной не выгодно было делиться информацией, значит, он, старый хрыч, поделился. Да Женя и сама говорила, что он. Это уже после письма было. Видно, письмо еще большую кашу заварило. Но про письмо она только мне рассказала, тому, с той стороны, которая не с иностранцем, ни полсловечка про письмо. Все рассказала и все документы отдала, а про письмо умолчала. Очень потом она на Озерскую надеялась, думала, если в ноги к ней бросится и прощения попросит, та ей поможет выпутаться. Ну дура баба, что с нее взять? А я сразу понял, когда тот, второй хрен-то приехал, чем все кончится. Бежать нам надо было и ни на какую Озерскую не надеяться. А Женька моя заладила: я мать ее и бабушку знала, хорошие люди, и Алена не должна отказать. А что там мать и бабушка! Ведь не мать и не бабушка они ей, не родные. Втолковываю ей, а она и слушать не хочет, уперлась – и все.

– Так! – Андрей тряхнул головой: бредовый поток, который вылил на него Аристов, просто оглушил, аж в ушах зазвенело. – А теперь с самого начала и подробно: все причины и следствия. Пока я ничего не понимаю. – О непонимании следовало бы умолчать, это вырвалось помимо воли, но Аристов, к счастью, ничего не заметил, слишком был пьян и напуган и очень хотел услужить, чтобы заработать жизнь. И потому нисколько не усомнился в том, что Андрей представляет грозную и опасную для него силу, начал рассказывать подробно и почти связно.

Корни сегодняшней ситуации уходили в глубокое прошлое, в хорошо организованное преступление двадцатилетней давности. При местном роддоме существовало платное отделение, которым заведовал Пельман. Считалось, что он разработал методику, следуя которой любая женщина, даже с сильной патологией, может родить здорового ребенка, причем того пола, которого пожелает. На будущих матерей воздействовали различными аппаратами, кормили пилюлями, подбирали индивидуальную диету. Все это была чистая фикция. Единственным настоящим было УЗИ. Развитие ребенка находилось под строгим контролем, и, если что-то шло не так, подбирали донора, то есть здоровую женщину с подходящей группой крови и соответствующим сроком беременности. Ей, в свою очередь, говорили, что у нее возникли осложнения, требуется госпитализация, и направляли в Светлогорск, якобы там как раз есть специализированное отделение для таких случаев. У Валерии Озерской, которая также воспользовалась услугами платно-шарлатанской медицины, осложнения возникли очень серьезные, врачи опасались, что ребенок может родиться мертвым, а если и выживет, то очень больным и слабым. Подсуетились и нашли подходящего донора – Зою Иконину, молодую, здоровую мать-одиночку. Детей поменяли. Зое достался больной ребенок Валерии, а Валерии здоровая, крепкая дочь Зои. Родители, естественно, об этом не знали, ни с той ни с другой стороны. Вообще, деятельность отделения держалась в большом секрете. Этот секрет сохранился бы и по сей день, если бы не Евгения.

Тогда, двадцать лет назад, Евгения работала медсестрой в платном отделении. Она только что закончила медучилище. Устроил ее туда двоюродный дядя, дальний родственник Пельмана. О том, какие там творятся дела, Евгения сначала ничего не знала, а когда поняла, куда попала, бросилась к дяде, но тот объяснил, что пути назад нет, что лично ей, если будет молчать, опасаться нечего, а зарплата в два раза выше, чем у обычной медсестры, так что пусть благодарит его за хорошее место. Евгения все-таки не успокоилась и решила вести нечто вроде картотеки подменышей: подробно записывала, какой ребенок от кого был рожден в действительности и кому передан. Она по наивности полагала, что обман рано или поздно раскроется и тогда при помощи ее записей можно будет вернуть родителям их настоящих детей.

Года через три это шарлатанское отделение прикрылось. Евгения поступила в мединститут, закончила его и вернулась в родной город по распределению. Работала сначала врачом-педиатром при роддоме, потом стала заведующей. И долго еще надеялась, что преступная деятельность шарлатанского отделения раскроется, и потому хранила свои записи. Но все было тихо.

Примерно месяц назад, когда она уже и думать забыла о прошлом, к ней обратился один человек, судя по акценту, легкому, но все-таки заметному, иностранец – может быть, русского происхождения. Он разыскивал ребенка Зои Икониной и хотел знать, точно ли она родила, а не взяла чужого младенца. Для чего это ему было нужно, он не объяснил, Евгения решила, что это, видимо, отец ребенка. Ее поразил тот факт, что иностранец, или кто он там, настойчиво добивался сведений именно о родном ребенке Икониной, как будто что-то знал о шарлатанской деятельности роддома, как будто с самого начала подозревал, что в их роддоме возможна была подмена. Но вел он себя мирно, не скандалил, не требовал, обещал хорошо оплатить услугу. И тогда Евгения решилась. Решилась рассказать ему правду. Но теперь, рассказывая правду, руководствовалась не благими намерениями, а материальной выгодой, юный пыл давно прошел, а деньги были нужны.

Иностранец щедро заплатил за сведения, которые Аристова ему выдала, и уехал. Но тут вдруг Евгения испугалась, не могла ли она как-то повредить Алене Озерской. Саму Алену она никогда не видела, но неплохо знала Валерию – они учились в одной школе. Несколько дней ходила и мучилась, потом решила рассказать все мужу. Он обругал ее, сказал, что навредила Алене наверняка и вообще – зря язык распустила, деньги, которые она взяла, ей еще боком выйдут. Тогда Евгения решила написать Алене письмо, чтобы снять грех с совести и предупредить дочь своей бывшей знакомой о возможной нежелательной встрече с родным отцом. Поехала в город, в горсправке нашла адрес, по которому та была прописана, отправила анонимное послание и успокоилась. Но оказалось, что расслабляться рано – неприятности только начинались. Дней через десять после этого на улице, когда Евгения возвращалась с работы, к ней подошел человек – не иностранец, другой, русский, – затолкнул ее в машину и куда-то повез. Она так испугалась, что совершенно ничего не могла сообразить и не сразу поняла, что привезли ее на квартиру к старику Пельману. Разговор последовал крайне для нее неприятный. Евгения рассказала об иностранце и отдала остальные сведения о подменышах (они заехали в роддом, где в личном сейфе она хранила картотеку), но о письме Алене умолчала.

Все эти дни провела в жутком страхе, а сегодня утром решилась попросить помощи и защиты у Алены Озерской. Об отношениях Алены с отцом и мужем Евгения ничего не знала и думала, что, если та замолвит за нее словечко, такие богатые и влиятельные (на ее взгляд) люди смогут ей помочь.

Финал трагедии произошел у Андрея на глазах. Судя по всему, Евгения не успела ничего рассказать Озерской. Видимо, за ней следили. А может, приставили Пельмана, он и стукнул, что Евгения едет в город таким-то рейсовым автобусом.

Но кто мог за всем этим стоять? Судя по всему, иностранец и тот, другой человек – из разных коалиций. Иностранец, возможно, действительно отец ребенка Икониной. А второй?…

Евгения написала письмо Алене, рассказала о подмене и, возможно, о деятельности роддома в целом. Но письмо послала по адресу, по которому Озерская была прописана. Прописана она у мужа, с которым не живет уже полгода. Значит… Значит, письмо не получила, попало оно в руки к Валерию. Тот, второй, который терроризировал Евгению, – очевидно, муж Алены. Опять все сходится на нем!

Андрей с искренней теплотой пожал руку Аристову: такого кладезя полезной информации он никак не ожидал найти в этом пьяном, дрожащем от страха мужичке. Посоветовал вести себя осторожно, не вступать ни с кем ни в какие откровенные разговоры, а в качестве компенсации морального ущерба презентовал бутылку «Гжелки».

На подозрительный роддом он решил натравить Бородина – пусть милиция здесь разбирается, а заодно и постарается уберечь Аристова от негативных воздействий мафии социалистического прошлого, – а сам отправился к Веньке.

* * *

Вениамин Балаклав, а попросту Венька, был информационной палочкой-выручалочкой Андрея, дорогостоящей, но зато весьма эффективной. Для него не существовало никаких секретных баз, никаких закрытых доступов. «Если информация есть в Сети, значит, она есть у меня», – хвастливо говорил Венька. Имелось у Вениамина и еще одно бесценное качество: он почти всегда был дома. Работал преимущественно по ночам, днем отсыпался. Сейчас, в восьмом часу вечера, когда приехал Андрей, для него было самое начало рабочего дня.

Балаклав встретил его с какой-то неправдоподобно большой кружкой в руке.

– Привет! – бодро поприветствовал Андрея и отхлебнул из кружки. Поймав заинтересованный взгляд, с гордостью объяснил: – Подарок благодарного клиента, вернее, клиентки. Вмещает семьсот грамм. К ней еще и специальный коврик прилагается, с подогревом. Удобная вещь! Ставишь на коврик, и у тебя постоянно горячий кофе. Германия. Высший класс.

– Ага, высший класс, лучше не бывает, – засмеялся Андрей – к чудесам технического прогресса он был равнодушен. – А мои клиенты и клиентки мне, кроме проблем, ничего не презентуют. Ни тебе чашек с ковриками, ни самоваров с термосами. Еще счастье, если трупом не одарят.

– А что, опять все так плохо? – Венька с сочувствием посмотрел на Андрея.

– Как сказать. – Андрей неопределенно повел головой. – В общем, я к тебе опять с просьбой. Мне нужна информация о Зое Федоровне Икониной. Двадцать лет назад она была прописана в нашем городе, где сейчас, не знаю. Сможешь помочь?

– Ну, – Вениамин горделиво выпятил грудь, – если информация есть в Сети…

– Да, да, я знаю.

– Тогда присядь. – Венька кивнул на заваленное журналами и газетами кресло. – Можешь прессу почитать. Как ты говоришь, Иконина? Зоя Федоровна?

Андрей кивнул и принялся разбирать газетно-журнальные завалы, чтобы расчистить себе место. Вениамин сразу сел за компьютер и с большим воодушевлением включился в работу, из чего Андрей вывел, что наличность у него в полном дефиците.

Кресло было огромным, как Вениаминова чашка, – мини-диван, а не кресло – и таким усыпляющее мягким, что, как только он туда опустился, почувствовал, до какой степени устал. Глаза стали сами собой закрываться, мысли вдруг разбежались, остались одни образы: Аристов тянется дрожащей рукой к бутылке, но почему-то никак не может дотянуться, Евгения берет под руку Алену Озерскую, но тут же падает как подкошенная, у светлогорского киоска «Роспечать» собирается толпа – привезли свежую прессу… «Надо бы позвонить Насте, – уже совсем засыпая, подумал Андрей, – предупредить, что задержусь», – но с места не сдвинулся.

– Вставайте, граф, рассвет уже полощется! – гаркнули вдруг над ухом. Андрей открыл глаза – перед ним стоял компьютерный проныра Венька и довольно бесцеремонно тряс его за плечо.

– Черт! Как это я?… – Андрей испуганно вскочил. – Который час?

– Скоро десять.

– Утра?! – Он в ужасе заметался глазами по комнате, с перепугу, что так проспал, и спросонья никак не мог отыскать окно.

– Вечера! – Венька засмеялся.

– А что же ты… рассвет?

– Это я так, образно. Кофе хочешь?

– Фу, черт! Как ты меня напугал! – Андрей снова опустился в кресло. – Кофе хочу.

– Ну, идем тогда на кухню, заодно перекурим.

Вениамин включил электрический чайник, достал из шкафа банку «Нескафе», придвинул к Андрею чашку и сахарницу.

– Самообслуживайся!

– Как наши дела? – Никитин соорудил кофейный напиток. – Нарыл что-нибудь?

– А то! Только информации не так чтобы очень много, да и ничего интересного. Сейчас!

Вениамин поставил на стол свою бездонную кружку, с которой, видимо, так и не расставался все это время, как обжора младенец с молочной бутылочкой, сходил в комнату и принес распечатку.

– Вот, тут у меня все досье. Итак, Зоя Федоровна Иконина, сорок пять лет, проживает на улице Февральской, в доме тридцать семь – не знаю, где в нашем городе Февральская, никогда даже не слышал о такой. Иконина – фамилия по мужу, в девичестве – Решетова. Пробыла замужем недолго, меньше года, потом развелась. Имеется дочь двадцати лет, Любовь Романовна Иконина.

– Любовь?! Интересно! О муже Зои есть какие-то сведения?

– Да почти никаких. Роман Михайлович Иконин, сорок семь лет, после развода женился вторично, причем сразу, меньше чем через месяц – как это ему удалось? В апреле того же года отбыл во Францию.

– Отбыл во Францию? Иностранец, значит? Ну, это уже совсем интересно. А когда они развелись?

– Десятого февраля восемьдесят пятого года.

– То есть получается… – Андрей подсчитал в уме. – Он уехал за четыре месяца до рождения дочери. В марте Иконин женился вторично и отбыл во Францию, значит, если отношения с прежней женой не поддерживал, ребенка своего не видел. А теперь вот решил увидеть. В принципе ничего противозаконного нет. Вот только вопрос, встретился ли он с ней. Александре она ничего такого не рассказывала.

– О чем это ты? – Вениамин с удивлением на него уставился.

– Да так, пытаюсь логически мыслить.

– И как, получается?

– Не знаю еще. Слушай, а ты не мог бы пробить, жива Любовь Иконина или нет. Не знаю, как быстрее, по ментовской базе или через ЗАГС.

– Сделаем.

– Если она погибла, то позавчера. Наверное, через ментов будет проще.

– Разберусь. Подожди пару минут.

Вениамин ушел в комнату, Андрей сделал себе еще кофе.

Если Любовь Иконина – та самая девушка, которая бесчинствовала в квартире Алены, то что она от нее хотела? И как о ней узнала? Получается, папочка-иностранец связался сначала с ней? Зачем? Он искал своего родного ребенка, и ему объяснили, что вышла подмена и дочь Зои Икониной – вовсе не его дочь. Для чего тогда встречаться с Любой?

Размышления его были прерваны радостным возгласом Вениамина:

– Мертва! Еще как мертва! – Он вбежал в кухню, потрясая новой распечаткой. – Самоубийство. Я по ментам пробил. Повесилась в собственном доме. Обнаружила мать, Зоя Иконина.

– Повесилась в собственном доме? – Андрей присвистнул. – Ты ничего не путаешь?

– Сам читай, вот милицейская сводка. И не свисти в моей квартире, денег не будет.

– У тебя их и так никогда нет.

– Бедность не порок. А с вас, господин детектив, пятьдесят баксов.

Андрей вытащил деньги, расплатился с Вениамином, взял у него распечатку, прочитал: ну да, все правильно, в собственном доме (там почему-то так и было написано – «в собственном»). Как же тогда понимать Аленину историю, которую пересказала ему Александра? Сбежавший труп действительно имел место быть, да к тому же переповесился в собственном доме? Абсурд какой-то! Совершенно необъяснимая ситуация.

Андрей попрощался с Вениамином и поехал домой, к Насте. С Икониными он начнет разбираться завтра, с самого утра, а на сегодня с него хватит. Ну да, съездит на эту Февральскую, поговорит с Зоей Федоровной, и ситуация прояснится. Если Люба узнала об Алене, не исключено, что и мать ее была в курсе.

Но планам его не суждено было исполниться. Только Андрей вошел в квартиру, позвонила Александра. Она была расстроена, напугана и вообще взвинченна до предела. Трагическим шепотом (наверное, чтобы не слышали домашние) поведала, что завтра Алена собирается на какую-то подозрительную встречу, видимо, решила предпринять собственное расследование, что допустить этого ни в коем случае нельзя, а запретить невозможно, и потому Андрей с самого утра должен заступить на свой пост у подъезда Озерской, проследить, с кем она станет встречаться, и прийти на помощь.

* * *

Он был готов к любому повороту событий, к любым неожиданностям. Если бы в Алену при выходе из подъезда начали стрелять или такси, в которое она села, разлетелось вдребезги от взрыва, Андрей нисколько бы не удивился. Но того, что они окажутся на улице Февральской в доме номер тридцать семь и угодят прямиком на похороны, предположить не мог. Сначала он очень разозлился и на Александру за ее дурацкую конспирацию, и на Алену, которая явно водила Александру за нос, и на себя, за то, что ввязался в это нечистоплотное дело. Озерская, думал Андрей, прекрасно знает, что делает, никакая опасность ей не угрожает, Александру просто использовала в каких-то преступных целях. О Любе ей все известно, и вполне возможно, что к ее гибели она приложила руку. Довела до самоубийства, а теперь приехала посмотреть на результат. Но потом понял, что на ее счет очень ошибался: Алену заманивают в какую-то страшную ловушку. Но понял он это, когда было уже поздно, когда ни вмешаться, ни изменить что-либо было невозможно.

Все вышло из-за оскорбленных амбиций: не хотел он быть ничьим охранником, тем более Алениным, тем более тайным охранником. С самого утра, как и обещал Александре, Андрей караулил Алену у подъезда.

Караулил и злился и нисколько не верил, что делает нечто действительно необходимое: его дело расследовать, а не охранять. А когда поехал вслед за Алениным такси и оказался на Февральской, злость достигла апогея. Если бы он так не злился, мог бы заметить, что странности начались с самых первых шагов: слишком долго такси не двигалось с места, слишком долго потом блуждало в переулках – не была здесь раньше Алена. И лицо у нее, когда она вышла из машины, было удивленное и вместе с тем какое-то потерянное – случайно она сюда попала и не понимала до конца, куда именно попала. На пеньке у забора сидел мужчина и горько плакал, прикрыв лицо руками. Алена открыла калитку, вошла во двор. Мужчина тут же бросил плакать, поднялся и через щель забора стал наблюдать. За кем? Ясное дело, за Аленой. Значит, не плакал он вовсе, а просто прикрыл лицо, чтобы его не увидела Озерская. Вот тут-то у Андрея и закрались первые тревожные мысли. Мужчину он сфотографировал, достав из бардачка цифровик. Но расстояние было довольно большое, и вышло плохо – лицо нечеткое, узнать трудно, тем более что мужчина стоял повернувшись к нему боком. Андрей хотел подъехать ближе, но тут вдруг откуда-то вынырнула женщина в черном платке и бросилась к его машине.

– Фотограф? – надрывно-визгливым голосом прокричала она. – Похороны приехали снимать? Так этого не надо. Кто вас пригласил?

– Я не фотограф, я… – Андрей задумался, как бы ему объяснить свое присутствие и вместе с тем сохранить инкогнито.

– Значит, с фабрики? Вы Любушкин начальник?

– Вот-вот. – Она сама за него нашла объяснение.

– Что же в дом не заходите, раз проститься с Любой приехали? Или страшно? Это я понимаю, мне самой жутко, так жутко, сердце надорвалось. И жутко, и жалко. Как Зоя переживет, не представляю. А что уже пришлось ей пережить! Она ведь ее и нашла. Это ночью случилось. Вышла в сени, а там – боже мой! Любушка в сенях повесилась. Как она, Зоя-то, закричит, завоет! Вся улица проснулась. Конечно, матери такое горе не по силам – единственного ребенка потерять. Одна ведь она у нее была. Зоя ее без мужа вырастила, на ноги подняла. И кто мог ожидать, что Любушка такое над собой сделает? Молодая, живи да живи. Это на фабрике вашей ее заклевали. – Женщина посмотрела на него с укором, покачала головой. – Что же вы, начальник, не вмешались? Обижали Любу, все обижали. Глухая, калека, вся больная насквозь. Вот и не выдержала. Я и то Зое сколько раз говорила: забери ты ее с этой фабрики, не может она в коллективе, пусть надомницей устроится. Не послушала.

– Вы думаете, Люба из-за этого? Из-за того, что ее обижали?

– А из-за чего?

– Мало ли?

– Ничего не мало ли! Издевались над ней сильно, сколько раз в слезах с работы прибегала. У нее даже парня не было. И подружек не было.

– Вы это точно знаете?

– Я ж самая ближняя соседка, с рождения Любушку знаю. Жалко как ее, не могу! – Женщина всхлипнула. – И жалко, и жутко.

Распахнулась калитка. По очереди стали выходить музыканты, за ними потянулся другой народ. Автобус с траурной лентой быстро стал заполняться.

– Пойду я, сейчас выносить будут. А вы так и не зайдете в дом, на кладбище проститесь?

– Да, на кладбище.

– Ну смотрите. Своим ходом поедете, на машине?

– На машине.

Женщина кивнула Андрею и медленно побрела к автобусу. У него остался неприятный осадок от разговора. Зачем эта женщина подходила? Может быть, она не так проста, как хотела показаться, и совсем не соседка Икониных? Мужчины, который сидел на пеньке в горестной позе, а потом наблюдал за Озерской, нигде не видно. Может, он послал женщину, чтобы отвлечь внимание?

Оркестр заиграл, заунывно, фальшиво. Распахнулись створки ворот – на улицу, скорбно-торжественно ступая, вышла Алена, под руку ее держала какая-то женщина. Андрей в мистическом ужасе смотрел на нее: точно так же вчера, примерно в это же самое время, Озерская шла под руку с Евгенией Аристовой, та ей что-то возбужденно говорила, он никак не мог расслышать что, а через минуту Аристовой не стало. Сейчас у Алены было точно такое лицо, как тогда, – расстроенное и по-детски напуганное, и женщина тоже что-то говорила, а он опять не мог расслышать.

Андрей вышел из машины, приблизился к странной паре. Он и сам не мог бы сказать, зачем он вышел из своего укрытия: то ли чтобы помешать новому убийству, закрыть женщину своим телом от выстрела, то ли чтобы расслышать, о чем она говорит.

– Мы с тобой поедем в машине, возле Любушки, доченька.

Доченька? Андрей дернулся, словно ему причинили внезапную сильную боль. Вот оно что! Доченька! Значит, эта женщина – Зоя Иконина. Значит, Алена все-таки в курсе. Но зачем тогда она рассказала Александре эту фантастическую историю? Что вообще происходит, черт возьми?!

Гроб установили на машине, помогли забраться в кузов Икониной и Озерской. Они сели прямо на пол, застеленный ковром. Алена выглядела так, как будто вот-вот потеряет сознание. Зачем она сюда пришла? Что все-таки и до какой степени ей известно?

Грузовик дернулся, Иконина крепко сжала Аленину руку, погладила по плечу, ласково, утешающе. Почему она ее утешает? А Озерская так и сидит, бледная, отрешенная, на грани обморока. Не похоже это на какую-то злокозненность, совсем не похоже. Да Алена вообще хорошая девочка! Тогда, полгода назад, когда он увидел ее первый раз, такую же подавленную и несчастную, ему ужасно захотелось ее защитить, срочно, немедленно что-то сделать для нее, такое, чтобы раз и навсегда прошли все ее несчастья. Она ему напомнила Настю, только на несколько лет моложе. Что же потом произошло? Почему он так враждебно стал к ней относиться?

То и произошло, что не смог защитить. Да мало того, помог этому подлецу Генриховичу, начальнику службы безопасности ее отца, Алену арестовать. Угрызения совести его мучают, неискупаемая вина, оттого и злится на Алену, оттого и относился к ней враждебно. Да ведь он подспудно хочет, чтобы Алена оказалась виновата, оказалась преступницей, совершила подлость. А она ни в чем не виновата, ну разве не видно это по ее лицу?

Грузовик тронулся, автобус завелся и тоже поехал. Андрей сел в машину и двинулся за похоронным эскортом.

… Никто не знал, почему это кладбище называют в городе Польским. Никогда никаких польских поселений в округе не было. И хоронили здесь вовсе не по национальному признаку, а просто неимущий люд. Скорее его можно было бы назвать кладбищем для бедных. Огромная территория, огороженная забором, простые кресты на неухоженных могилах или металлические памятники, большей частью заржавевшие, незаасфальтированные дорожки. Всюду запустение, пренебрежительное отношение к смерти. Даже деревьев почти нет, хотя кладбище старое.

Грузовик со скорбным грузом остановился у ворот, на территорию заезжать не стал. Гроб подняли и понесли четверо мужчин в черных костюмах и резиновых сапогах. Снова пьяно, нестройно заиграл оркестр. Похоронная процессия двинулась за кладбищенские ворота.

Андрей остался в машине, рассудил, что на похоронах ему присутствовать совсем не обязательно и что на кладбище с Аленой ничего случиться не может. На душе было тоскливо – эти странные, нищие похороны его расстроили. И Алену отчего-то стало невыносимо жалко, совсем как тогда, в первую их встречу, полгода назад.

Андрей откинулся на спинку сиденья и приготовился к долгому ожиданию. Сколько времени займет похоронный ритуал? Минут сорок, наверное, не меньше. Он представил, как Алена идет под руку с Икониной по раскисшей кладбищенской дорожке. О чем она думает? Понимает ли, что происходит? Вот дошли до места. Разрытая могила пахнет жирной землей. Страшно, тоскливо. Заунывно играет оркестр. Что ему делать? Может быть, стоит поговорить с ней откровенно? Громко, разъяренно каркнула ворона, будто злая баба прикрикнула на своего непутевого пьяницу мужа. Кладбища Андрей никогда не любил, а это было даже и не кладбище, а место для утилизации мертвой человечины: закопал, вбил крест, словно кол, и забыл. Вряд ли здесь мертвых навещают родственники. Зоя Иконина, наверное, точно не станет навещать свою Любу. Зачем ей мертвая дочь, которая даже не дочь, когда у нее теперь есть настоящая, живая?

Подлые мысли надо гнать прочь, ну чего он опять заводится? Алена – просто его новое задание, и совсем не важно, как он к ней относится. Да, отношения сложные, противоречивые, но нужно через это как-то переступить. Позвонить, что ли, Насте, чтобы отвлечься?

Андрей достал телефон, стал набирать Настин номер, но тут увидел Озерскую. Она выбежала из кладбищенских ворот, в состоянии явно невменяемом, огляделась и направилась к дороге. Ну что там, на кладбище-то, могло еще случиться? Догнать, расспросить? Выйти наконец из подполья? Эта дурацкая игра в прятки начинает серьезно действовать на нервы.

Алена быстро шла вдоль дороги. Андрей немного подождал и медленно двинулся за ней – обнаруживать себя сейчас нельзя, она в таком состоянии, что наверняка не захочет с ним откровенничать, лучше проследить, куда и зачем Алена направляется, и быть начеку. В конце концов, вмешаться он всегда успеет.

Так он думал, пока они двигались по прямой, но вот начались дома, Алена вдруг резко взяла в сторону и вбежала в какой-то узкий переулок. Тут ему не проехать. Андрей остановился, вышел из машины, решил преследовать ее пешком. Но пока он все это проделывал, потерял девушку из виду. Бросился искать – бесполезно: ни в этом переулке, ни в соседних ее не было. Поплутав некоторое время, Андрей вернулся к машине. Здесь ее не найти, надежда одна: подождать возле автобусной остановки – благо здесь она только одна, – рано или поздно Алена должна к ней выйти, потому что никаким другим образом в город ей не выбраться. Разве что такси вызовет. Но это проблематично: для этого нужно назвать адрес, а какой адрес она назовет? Если Алена сбежала с кладбища, вряд ли последует к дому Икониных.

Расчет оказался верным: минут через десять Алена появилась на остановке. Выглядела она уже не такой испуганной. Подошел автобус, но Озерская в него не села. У Андрея опять возникло желание расконспирироваться, поговорить с ней начистоту и отвезти домой, и опять это желание он в себе поборол: сейчас не время, здесь он ее не потеряет, все вокруг прекрасно просматривается.

Зазвонил мобильный. Алена достала телефон, Андрей напрягся, стараясь услышать, о чем она станет говорить. Но проезжающий мимо транспорт совершенно заглушал ее слова, до него долетела только одна фраза: «Ты уже вернулся из Египта?» Ага, значит, это она с мужем – вернулся и сам позвонил. Подъехало такси. Алена сунула мобильник в карман и поспешила к машине.

Район, в котором они оказались, напоминал городок Светлогорск, а улица Зелинского была родной сестрой светлогорской улицы Патриса Лумумбы, где проживали Аристовы. Алена вышла из такси, осмотрелась, приблизилась к дому, постояла с минуту у первого подъезда, но не зашла, а направилась к соседнему. Андрей понял, что здесь она впервые, приехала по адресу, который ей продиктовали. Вот теперь-то нужно быть начеку – очень возможно, что это ловушка. Звонил Валерий, а от него можно ждать любых гадостей.

Озерская скрылась в подъезде, Андрей, выждав несколько секунд, осторожно двинулся за ней. Он слышал ее шаги наверху. Третий этаж, четвертый… На пятом, последнем, она остановилась. Андрей перегнулся через перила и со своего, четвертого, увидел, что стоит Алена возле сорок пятой квартиры и чего-то ждет. Простояв так в нерешительности некоторое время, она вдруг толкнула дверь и вошла в квартиру – не заперто, значит. Плохо. И вообще все плохо. Может быть, не только ловушка, может быть…

Андрей поднялся к сорок пятой квартире, прижался ухом к двери, прислушался. Пока все тихо – ни криков, ни звуков борьбы. Голосов, правда, тоже не слышно, словно там никого нет. Войти или еще подождать? «Поспешишь – людей насмешишь» – почему-то вспомнилась дурацкая пословица, ее любила к месту и не к месту повторять их первая учительница.

Андрей спустился на этаж ниже и стал ждать дальнейшего развития событий.

Дверь наверху вдруг резко распахнулась, по лестнице побежали быстрые шаги. Андрей бросился вниз и едва успел спрятаться за какой-то железной будкой, как из подъезда вылетела Алена. Выглядела она ужасно: хуже, чем на похоронах, хуже, чем когда сбегала с кладбища – если тогда лицо у нее было как за минуту до обморока, сейчас казалось, что она внутри обморока. К груди она прижимала какой-то довольно массивный предмет – то ли подсвечник, то ли еще что-то в этом роде. Алена быстро огляделась по сторонам, быстро пошла, почти побежала за угол дома. Здесь был тихий переулок, ответвление от основной улицы. Андрей машинально посмотрел на табличку – Березовый переулок.

Видно, что-то на него нашло, что-то случилось с головой – нормально соображать она перестала. Потому что, вместо того чтобы окликнуть Алену, вмешаться, наконец, он продолжал играть в конспирацию: крадучись следовал за ней на довольно большом расстоянии, боясь обнаружить себя, и ничего не предпринимал.

Алена подошла к темно-серому «пежо», единственной машине в этом тихом переулке, остановилась, постучала в стекло… Андрей тоже остановился, замер, ожидая, что будет дальше. Дверца распахнулась, мелькнули две больших сильных мужских руки – и Алену втянули в машину. «Пежо», скрипнув тормозами, тут же взял с места.

Ощущая себя последним идиотом, Андрей бросился за ней. Сообразил, что это совершенно бессмысленно, метнулся в сторону двора, где осталась его машина, понял, что и это ничего не даст: двор далеко, «пежо» он тем временем потеряет. Бросился на соседнюю, проездную улицу, надеясь поймать такси и прикидывая, что «пежо» не может миновать проспекта Космонавтов, в какую бы сторону ни следовал.

С такси не повезло – поймать удалось только через пять минут: в любом случае Алениных похитителей он уже потерял. Но Андрей по инерции сел в машину, словно бежал с горы и не сразу смог затормозить.

– Куда едем? – спросил водитель.

– На проспект Космонавтов, – все так же по инерции ответил Андрей и хотел уже протянуть таксисту пятьдесят долларов, чтобы стимулировать скоростные возможности, как придумал до этого, но вдруг понял, что никуда ему больше спешить не нужно.

– Куда именно на Космонавтов?

– К кинотеатру «Москва».

Но тут он очнулся окончательно, попросил таксиста остановиться и вылез из машины. Таксист явно решил, что к нему сел какой-то сдвинутый.

Андрей медленно шел по улице. Алену он упустил, просмотрел, прохлопал, и что теперь делать, было совершенно неизвестно. Обратиться в милицию? Попросить Бородина устроить перехват? Номер «пежо» он запомнил, но что это даст? Пока он свяжется с ментами, пока они объявят постам, Алениных похитителей, конечно, и след простынет. Наверняка они уже пересели в другую машину, а если еще не пересели, к тому времени пересядут обязательно, а «пежо» окажется угнанным у какого-нибудь добропорядочного гражданина, который никакого отношения к этому делу не имеет. Куда ее увезли, кто и зачем? Алена разговаривала по телефону с мужем и приехала на Зелинского, судя по всему, по его приглашению. Значит, и увезли ее люди Валерия или даже он сам. Но зачем, зачем – вот вопрос. И чем это может ей грозить? Этот Валерий – такой подлый, такой нечистоплотный тип, что ожидать от него можно чего угодно. Но ему-то, Андрею, как поступить в этой ситуации? Проверить сначала, что там, в сорок пятой квартире, или сразу обратиться в милицию, не теряя времени?

Андрей, все так же медленно, побрел во двор на Зелинского, где осталась его машина. Но тут услышал милицейскую сирену и ускорил шаг.

Нехорошие предчувствия оправдались: у подъезда, куда заходила Алена, стоял синий газик. Из-за угла выворачивала милицейская «Волга».

Дверь «Волги» распахнулась, и из нее выбрался Илья Бородин. Андрей бросился к нему:

– Илья!

– Никитин? – Бородин неопределенно хмыкнул. – Ну конечно! Слетается воронье. Сейчас и пресса пожалует. Ты ведь уже стукнул своей журналистской золовке?

– Ничего я не стучал. Что ты имеешь в виду, на что слетается воронье?

– А на что оно обычно слетается? – Бородин зло усмехнулся. – На труп, конечно.

– Труп? – растерянно пробормотал Андрей. – Труп…

– Труп! Он самый.

– В сорок пятой квартире? – тихо, почти про себя, и скорее у самого себя, чем у Бородина, спросил Андрей.

– Ну, я вижу, ты в курсе. Не зря, значит, здесь околачивался.

– Подожди! Чей труп? – Андрей в волнении схватил Бородина за рукав.

– Валерия Ковалова, мужа нашей общей знакомой, Алены Озерской. Что ты глаза выпучил? Не ожидал?

– Не ожидал. Но… Как такое возможно… Нет, это невозможно! Это совершенно невозможно! А ты ничего не путаешь, труп Ковалова?

– Не путаю. Позвонила его любовница.

– Любовница? Но почему любовница? Нет, это невозможно, здесь какая-то путаница. При чем вообще здесь какая-то любовница? Ничего не понимаю!

– А мне кажется, понимаешь побольше моего. – Бородин внимательно посмотрел на Андрея. – Ведь так? – Он хитро прищурился.

– Нет, не так!

– Ладно, пойдем пока, – Илья примирительно похлопал его по плечу, – потом поговорим.

В сорок пятой квартире, куда они поднялись с Бородиным, было полно народу: с озабоченными лицами сновали оперативники и эксперты, фотограф щелкал фотоаппаратом, заплаканная девушка лет двадцати пяти сидела на диване в большой комнате и, видимо, давала показания, молодой сержант в форме, примостившись у небольшого столика, записывал ее слова.

– Я не ожидала, никак не ожидала, что она нас выследит! – Девушка на диване закрыла лицо руками и разрыдалась – не очень искренне, как показалось Андрею, да, видимо, и сержанту так показалось, потому что сухо, без всякого сочувствия, он сказал:

– Успокойтесь, пожалуйста, Галина Александровна.

– Секретарша Ковалова, она же его любовница, – шепнул на ухо Андрею Бородин. – Наш главный свидетель.

– Да, да, да, простите. – Девушка вытащила платок, вытерла нос и глаза, всхлипнула. – Все произошло так неожиданно! Об этой квартире никто не знал, и о нашей связи никто не знал. Мы и предположить не могли, что Алена вдруг явится сюда. Явится и… – Губы девушки снова скривились в плаче, но она взяла себя в руки. – Валера только сегодня утром прилетел из Египта. Мы несколько дней не виделись. Ну и решили отметить… Когда в дверь позвонили, мы подумали, квартирная хозяйка. Эту квартиру сняла я, потому и разговаривать с хозяйкой пошла я. Но оказалось… Я открыла дверь и увидела Алену. И так растерялась, так испугалась! Если бы я так не растерялась, я бы ее не впустила. Да я и не впускала, сейчас вспомнила! Она меня оттолкнула и вошла. Да, да, оттолкнула и бросилась в комнату, в спальню. Валера сидел на кровати. Потому что… Потому что… Понятно почему! – Галина с вызовом посмотрела на сержанта. – Я задержалась в коридоре, не хотелось присутствовать при семейной ссоре, но все видела в открытую дверь. Алена вдруг как закричит, так страшно, так жутко она закричала! А потом кинулась к шкафу – там, в той комнате, шкаф – схватила статуэтку – и на Валеру. Ударила его по голове. Он упал. Я хотела вмешаться, хотела ее образумить – а она на меня. Видели бы вы ее лицо! Это же сумасшедшая, бешеная какая-то! И окровавленная статуэтка у нее в руке. Не знаю, как мне удалось убежать. Надо было позвать на помощь, но я растерялась. Я сбежала по лестнице, не помня себя, мне все казалось, что Алена за мной гонится. – Галина закрыла лицо руками и опять разрыдалась. Сержант с какой-то брезгливостью смотрел на нее, не успокаивал, но и вопросов не задавал, видно, решил не мешать ей плакать. – Я была как без сознания, все бежала, бежала по улице, в домашних тапках, без плаща. Не знаю, сколько времени прошло. Потом я кое-как успокоилась и вернулась сюда. Валера был уже мертв.

Галина замолчала. Сержант с Бородиным стали задавать ей вопросы, она отвечала, нервно, порываясь снова удариться в слезы.

Андрей понимал: все, что рассказала Галина, – полная неправда, от первого слова до последнего. Сначала он хотел вмешаться в допрос, опровергнуть ее показания, но потом передумал: торопиться не стоит – он ведь пока не знает, какая тут затевается игра. То, что Озерскую подставили, – это ясно, но кто и для чего? Если Валерия убила Галина и просто решила свалить свою вину на Алену – один вопрос, а если за ней стоят вполне серьезные люди, если сыграть свою роль ее заставили, что тогда? Может быть, жизнь Алены зависит от того, поверит милиция Галине или нет. Н-да, хорошо, что он не бросился звонить в милицию, когда Алену увезли. Рассказывать им об этом ни в коем случае нельзя. Разве что Бородину.

Бородину не разве что, Бородину обязательно нужно рассказать – одному ему здесь не справиться. Справится ли вместе с Бородиным?

Илью позвали в другую комнату. Андрей устроился в кресле, сбоку и чуть позади Галины, и стал за ней наблюдать. Вела она себя неестественно, но на вопросы в основном отвечала связно – хорошо подготовилась. Или кто-то ее подготовил. Кто? До этого он во всех Алениных бедах подозревал Валерия, но вот он сам лежит в соседней комнате с проломленной головой.

В размышления Андрея вторгся с обычной своей ментовской бесцеремонностью Бородин.

– Андрюха, тут у меня работы минут на сорок, подождешь в машине, а?

– Да мне, в общем, и здесь неплохо.

– Это-то ясно, но, понимаешь, присутствие посторонних… – Илья наклонил голову и пощелкал пальцами. – Я и так позволил больше, чем мог. Да и что тебе теперь? Показания свидетельницы выслушал, а остальное…

– Ладно, понял. – Андрей встал и направился в прихожую. – Только смотри не задерживайся, уеду, – шутливо пригрозил он.

– Постараюсь. – Бородин улыбнулся. – Мне самому неинтересно потерять второго важного свидетеля. Ты ведь, как я понял, тоже свидетель?

– Свидетель. – Андрей понизил голос, чтобы никто, кроме Ильи, не мог услышать. – Единственный в этом деле, на чьи слова можно положиться. Только официально никаких показаний давать не буду. Пока не буду.

Бородина опять позвали.

– Ладно, потом поговорим. Дождись меня обязательно.

… Бородин освободился только через полтора часа, запрыгнул к Андрею в машину и, не обращая внимания на его хмурый вид, весело скомандовал:

– А теперь отдыхать! Устал, сил нет. С меня штраф за задержку, так что приглашаю тебя в одно миленькое заведеньице.

– Что за миленькое заведеньице, публичный дом, что ли? – проворчал Андрей.

– Нет, – Илья рассмеялся, – всего-навсего кафе, «Аленушка» называется. Пельмени там потрясающие, водка чудесная, а цены – цены по своей дешевизне просто фантастические.

– Ну, если по дешевизне фантастические, представляю, что это за дрянная кафешка. – Андрей весьма был раздосадован, что пришлось так долго проторчать в машине, ожидая Илью.

– Нормальная, нормальная, рули давай. Это на проспекте Космонавтов, недалеко. Там отдельные кабинки, для разговоров вроде нашего, секретных то есть, самое подходящее место.

* * *

– Так о чем ты мне жаждал поведать? – спросил Илья, когда сделал заказ.

– А ты уверен, что поведать жаждал я, а не ты хотел разузнать у меня кое о чем?

– Уверен, – Бородин хитро прищурился, – иначе не стал бы ждать меня столько времени. А вообще, в чем-то ты, Андрюха, прав: мы оба друг другу сейчас необходимы как взаимовыгодные информаторы. Ты, кстати, на кого работаешь, на Озерскую или на Ковалова?

– Ни на того ни на другую. Меня, собственно, наняла Александра Новикова. Помнишь такую?

– Еще бы!

– Ну вот, я должен был охранять Алену Озерскую, втайне от нее самой. С задачей своей я, как видишь, не справился.

– Вижу. – Бородин усмехнулся. – Не уследил, грохнула муженька.

– Никого она не грохнула! – возмутился Андрей. – Еще неизвестно, жива ли сама.

– Озерскую объявили в федеральный розыск, уже, – Илья посмотрел на часы, – уже с час. Против нее крепкие свидетельские показания.

– Ничего эти показания не стоят. И свидетель эта Галина липовый. Врет она все! Я следил за Озерской с одиннадцати утра, ни на шаг от нее не отходил. На Зелинского ее вызвал муж, я слышал ее разговор по телефону. – Андрей не стал вдаваться в подробности. – Я видел, как она вошла в квартиру. Дверь была не заперта. Пробыла она там не больше десяти минут.

– Это не доказательство ее невиновности. Устроить скандал и убить человека можно и за куда меньший срок.

– Не было никакого скандала! Я же слушал, стоял у самой двери. Вообще ни звука не было. Алена пробыла в квартире совсем недолго и выбежала в ужасном состоянии.

– Вот-вот! – непонятно чему обрадовался Бородин.

– Да не убивала она никого, как ты не понимаешь? – рассердился Андрей. – Помнишь, что рассказала Галина? Алена вошла, устроила скандал, бросилась на Валерия, а когда та попыталась вмешаться – на нее. Галине якобы еле удалось сбежать. Помнишь, да? Получается, по ее рассказу, Галина сбежала, а Алена еще там, в квартире, оставалась. Так вот что я тебе скажу: не было там никакой Галины, она должна была пробежать мимо меня – не пробегала! Все вранье чистой воды. Не исключено, что сама Галина и замочила Ковалова. Алену подставляют, уже в который раз за эти несколько дней подставляют.

– Орудие убийства не было найдено, – задумчиво проговорил Бородин.

– Орудие убийства заставили Алену прихватить с собой, я это понял, когда Галина про статуэтку рассказывала. Тут, видишь ли, какая штука получается: они инсценировали убийство из ревности, и очень подозрительно, если на орудии не будет Алениных отпечатков – не могла же она, прежде чем ударить, перчатки надеть в таком состоянии. Я видел, как она несла какой-то предмет, тогда не разглядел толком, что это такое, потом понял, статуэтка эта пресловутая. Ее заставили…

– Кто заставил? И как?

– Не знаю. Может, Галина в квартире была… Может, позвонили по телефону. А заставить человека по-разному можно. Запугали ее как-то.

– Да кто, кто запугал, кто заставил? Кому и для чего это нужно? Ты говоришь, ее уже несколько дней по-всякому подставляют?

– Ну да. Сначала я думал, что это Валерий воду мутит, а теперь…

– Да уж, у него теперь самое крепкое алиби. – Илья усмехнулся. – Нет крепче свидетеля твоей невиновности, чем собственный раскуроченный череп и лужа крови под ним.

– Это ты тонко подметил. Вот слушай, я тебе сейчас кое-что расскажу, а ты вникай и делай выводы.

И Андрей подробно рассказал Илье все, что узнал сам за эти дни о приключениях Алены Озерской, о мошенниках из светлогорского роддома и последствиях их прошлой деятельности.

– Ну, роддомом я завтра же займусь вплотную. – Бородин ковырнул вилкой остывший пельмень, налил себе из графинчика стопку водки. – А вот где искать Алену, ума не приложу.

– Вот и я не приложу. – Андрей тоже налил водки. – Надеюсь, не за упокой, – пробормотал он и выпил. – То, что вы ее в розыск объявили, это хорошо. Думаю, они, те, кто все организовал, на это и рассчитывали. До тех пор, пока вы подозреваете Озерскую в убийстве, она будет жива. Во всяком случае, я только на это надеюсь. Им, судя по всему, нужно, чтобы вы Озерскую отловили и упекли за убийство. Зачем, не знаю, может, чтобы от себя подозрения отвести, может, чтобы ее подставить раз и навсегда.

– Похоже на то. – Илья озабоченно покачал головой. – И что мы с тобой будем делать?

– Прежде всего молчать. Никому не рассказывай о нашем разговоре. Галина пока пусть идет свидетелем. А вообще, я буду искать Алену, а ты по мере надобности станешь мне помогать. Не откажешь ведь? – Андрей улыбнулся.

– В первый раз, что ли? Не откажу, не боись! – Илья похлопал его по плечу. – А как ты собираешься ее искать?

– Да появились у меня кое-какие мыслишки на этот счет. Боюсь только, что дело затянется.

– Может, ее раньше твоего наши федералы найдут и арестуют?

– А это было бы лучше всего, – серьезно сказал Андрей. – Тюрьма для нее сейчас – самое безопасное место. Да ей Бог поскорее туда попасть.

Глава 2

Алена Озерская

Неправдоподобно огромная жаба с лицом и фигурой актера Владимира Басова в зеленой юбке стояла на перилах Аничкова моста и в скорбной задумчивости смотрела вниз, на темную, холодную воду Невы. Собравшаяся на мосту толпа тревожно переговаривалась вполголоса, но никто не решался хоть что-то предпринять.

– Да что же вы?! Она сейчас бросится! – в испуге выкрикнула какая-то женщина. – Звоните в службу спасения.

– А ты поплачь, поплачь, поплачь, доченька! – предложила старуха в черном платке. – Поплачь – тебе облегчение, а ей-то как понравится. Я знаю, сама только что с похорон.

– Да ведь она жива еще, чего ж раньше времени оплакивать? – Женщина сердито посмотрела на старуху, покачала головой и, что-то бормоча себе под нос, пошла своей дорогой. За ней стали расходиться и остальные – сначала нерешительно, оглядываясь то и дело на безумицу, потом, подбадриваемые друг другом, смелее.

Вскоре мост опустел. Жаба-самоубийца, видно устав стоять, уселась на перила, свесив ноги вниз. Откуда-то рядом с ней появилась женская сумочка – бежевая, очень знакомая. Она открыла ее и, немного покопавшись, достала маленький пластмассовый белый предмет неясного назначения. Покрутила в руках, словно не зная, что с ним делать, потом прикрепила к уху. Слуховой аппарат – вот что это такое. Жаба-Басов, очевидно, была глухая.

Теперь, когда искусственный слух был восстановлен, жаба, наконец, решилась. Она снова поднялась на ноги, взмахнула руками и бросилась вниз, с моста, в холодную невскую воду. А может, не то что решилась – все решено у нее было давно, – просто вдруг вспомнила, что забыла про аппарат. Крестная заказала оркестр, музыканты уже собрались во дворе, ничего отменить нельзя. И значит, без слуха никак: не пропадать же зря музыке.

Внезапно поднялся сильный ветер, стало невыносимо холодно. Да ведь холодно уже давно – у воды всегда холодно, просто до этого терпеть было можно, а теперь пробрало до костей.

Ветер, ветер. Темно-серое небо. Кажется, вот-вот посыплется снег, такой же серый, как небо. Подходящая погода для самоубийства. А жабу не жалко. Потому что никакой жабы не было: актер Басов сыграл еще одну роль, только и всего.

И все-таки ветер… Мост совсем обледенел – лежать на нем становится невыносимо. Шумит внизу вода, и от этого еще холоднее. Народ разошелся, актер в одиночестве сыграл свою роль – пора уходить.

Руки примерзли, ноги примерзли, тело примерзло – не встать. Позвать на помощь? Нет никого.

Ветер. Это не вода шумит, а деревья. Откуда здесь, на мосту, деревья?

Я открыла глаза. Темно-серое хмурое небо. Мой петербургский сон ушел, а небо осталось таким же. Шумели действительно деревья – здесь всюду были деревья. Я не проснулась, а перебралась в другой, новый сон? В самом деле, спать очень хочется. Только холодно жутко. Отключили отопление? У меня есть стеганое шерстяное одеяло.

Я села, потрясла головой – деревья не отступили. Лес, кругом лес. Я спала на голой земле, оттого и замерзла. Но, несмотря на холод, мне еще хочется спать. Голова совсем не соображает, я никак не могу понять, что я здесь делаю и как сюда попала. Лес… В лесу мне делать совершенно нечего, в лесу я никак не могла оказаться. Невероятная, какая-то фантастическая ситуация, а между тем все так и есть: лес мне не снится, лес окружает меня в действительности. И значит, нужно предпринять какие-то действительные, реальные шаги – в прямом смысле этого слова: попросту вышагать отсюда, убраться поскорее из этого леса, из нереальной ситуации.

Я поднялась, встала на ноги. А с шагами, оказывается, большие проблемы: ноги подгибаются в коленях, не желают удерживать тело и, конечно, тем более не захотят его передвигать.

Ну, так и есть! Я с трудом доковыляла до ближайшего дерева, обхватила ствол, чтобы не упасть. Состояние мое напоминало последнюю стадию опьянения или ощущения человека при сильной качке на корабле. Или и то и другое вместе: человек наклюкался в корабельном баре, а тут, как назло, разразился шторм, ему во что бы то ни стало нужно добрести до своей каюты, но сделать это весьма проблематично. Лучший совет, какой можно ему дать в такой ситуации, – это сесть, где стоит, ухватившись за ближайшую рею, и переждать: в конце концов либо шторм стихнет, либо в голове его прояснится и ноги начнут подчиняться протрезвевшему мозгу.

Я последовала совету и опустилась, не выпуская из рук ствол, на землю. Шторм не стихнет – мой шторм не стихнет, но голову есть надежда привести в порядок, хотя бы относительный. Прежде всего надо постараться восстановить события и понять, как я здесь оказалась.

Что я помню? «Доченька» – неприятно, настойчиво: доченька. Это было на похоронах. На похоронах той, которая повесилась в моей квартире. Похороны. На Февральской, где ветер, как на петербургском мосту, где все абсурд, где нет места реальности. Похороны… Похороны я помню. Жесткие волосы оказались на ощупь вовсе не жесткими, оркестр заунывно фальшивил: поплачь, поплачь, ей станет приятно; белый гроб, будка без собаки, брейгелевские уродцы, пыльный, старый ковер и опять – доченька, доченька. С похорон я сбежала, когда поняла про волосы… Нет, потом, когда все они на меня навалились. Выбралась из-под них и сбежала. Небо потемнело, я думала, ночь наступает, а это просто пошел дождь. Автобусная остановка – как выход в реальную жизнь из мира фантастического. И вот тут-то… Был какой-то переломный момент, который привел меня в этот лес. Я чувствую, что искать нужно здесь. Чувствую, но не могу вспомнить.

Зазвонил телефон! Вот оно, поймала! Валерий мне позвонил и пригласил… на какую-то улицу. Не могу вспомнить, как она называлась. Не важно, не важно, я другое вспомнила: Валерия убили. Боже мой, боже мой! И еще… Я вспомнила, что еще произошло: меня выманили… затем… У них Маша в заложницах – вот что самое главное!

Они обещали ее отпустить, если я выполню все их требования. Боже мой, боже мой, как же мне узнать, отпустили они ее или нет?

Телефон! У меня был с собой мобильник! В кармане куртки. Но наверняка они его…

Я сунула руку в карман – и не поверила удаче: мобильник они не забрали!

Однако радость моя была преждевременной: ни домашний, ни сотовый тети Саши не отвечали, просто она не брала трубку, и все.

Мне надо отсюда выбираться, во что бы то ни стало, не ради себя, ради Маши, заставить проклятые ноги ходить. Если они не сдержали обещания, если Машка у них все еще в заложницах… К Бородину, к Никитину – к кому угодно, на все наплевать, раз у этих уродов Машка! Я всех на ноги подниму! Даже к Артуру Генриховичу обращусь, если понадобится, и попрошу помочь. Да я к отцу обращусь, не то что к Генриховичу!

Но сначала нужно до них добраться. Почему же не отвечает тетя Саша? Неужели и с ней что-то случилось? Позвонить отцу? Попросить разузнать, как у Новиковых дела, и если что, пусть сразу начинает действовать? Ужасно не хочется с ним объясняться, но ничего не поделаешь.

Папины телефоны тоже почему-то стабильно не отзывались. Да что же такое происходит?

Надо идти, подняться и идти, поскорее добраться до города. Дома есть номера телефонов Бородина и Никитина, в какой-то старой записной книжке. Надеюсь, я ее не выбросила. Да нет, не должна была. Но сейчас главное – выбраться из этого чертова леса.

Я поднялась, держась за дерево, сделала неуверенный шаг. Чем это меня накачали? Ноги совсем не держат. Следующие несколько шагов дались мне с огромным трудом – подгибаются колени, и все тут! Телу нужна опора. Мне бы какую-нибудь палку.

Я огляделась вокруг. У пятого, если считать от меня, дерева лежала толстая суковатая ветка – превосходный материал для клюки. Но дойти до нее будет нелегко – слишком она далеко. Я опустилась на четвереньки и добралась до своей цели ползком.

Ветка была что надо. Я обломала сучья – получился отличный костыль. Поднялась и, опираясь на него, стала потихоньку передвигаться.

Лес оказался совсем невелик. Довольно скоро я выбралась на открытое пространство – луг не луг, поле не поле, пустырь не пустырь. Впереди, не больше чем в километре, виднелись дома. Недалеко же меня завезли! Я поковыляла по тропинке в город.

Задача была не из легких. Я совершенно выбилась из сил, пока добралась до первых городских строений, несколько раз присаживалась отдохнуть прямо на землю. Меня постоянно одолевало желание встать на четвереньки, как там, в лесу, и ползти. Ноги совсем не держали, с головой творилось что-то странное, глаза слипались, хотелось спать. Если бы не Маша, плюнула бы на все, легла и уснула бы под каким-нибудь кусточком.

В этом районе я никогда не была – все совершенно незнакомое. Как много в нашем городе, оказывается, мест, в которых я не бывала, хоть прожила здесь всю свою жизнь. Впрочем, это всего лишь окраина, что-то наподобие Февральской. Надо найти остановку и выбраться в центр.

Сориентировавшись, в какую сторону лучше двигаться, я поковыляла вдоль дороги. Навстречу шел парнишка лет пятнадцати – единственный прохожий на этой пустынной улице. Я хотела остановить его и спросить, где остановка, но он так удивленно на меня посмотрел, что я не решилась.

Костыль, а вернее, попросту суковатая палка – вот что его удивило. Придется по городу передвигаться без подпорки, а то заберут еще в сумасшедший дом. С большим сожалением я отбросила костыль в сторону. Идти стало совсем тяжело.

В конце концов мне удалось добрести до остановки. Это был просто железный столб с табличкой номеров проходивших здесь автобусов – ни навеса, ни скамейки. Доковыляв, я ухватилась за этот столб и фактически повисла на нем. Примут за пьяную, не иначе, если увидят. Правда, пока видеть некому – остановка, как и улица, словно вымерла, ни одной живой души. Ходит ли здесь транспорт?

Довольно часто мне снится сон, будто я заблудилась в чужом городе, мечусь в панике по улицам и никак не могу выйти на знакомое место. Примерно такое же состояние меня охватило сейчас. Представилось, что город – не мой город, и стало страшно.

Никакая я не старуха, я одинокое сиротливое дитя. Кто спасет меня, кто выведет за руку из этого незнакомого фантастического города? Кто пожалеет, кто приласкает? Я не могу жить одна, я не готова. Я ужасно хочу, чтобы меня любили, заботились обо мне, баловали и ублажали, исполняли все прихоти. Я ужасно хочу закричать, затопать ногами, повалиться на землю, забиться в истерике и потребовать любви, заботы и счастья.

Автобуса все нет. И наверное, никогда не будет. Руки, вцепившиеся в железный столб, закоченели. Что мне делать, Господи! Что мне делать? По этой дурацкой дороге даже машины не ездят. А другой мне не найти – просто не хватит сил. Я здесь пропаду, пропаду. Никто не спасет – спасать меня некому.

Я впала в такое отчаяние, что опустилась на землю и разрыдалась. Но внезапно несчастья мои закончились: искаженный мир, в который попала я, бедное заблудившееся дитя, наконец сжалился и послал мне спасение. На дороге показалась машина. Опираясь на столб, я вытянула свое тело, поднялась и бешено замахала рукой. Машина остановилась, передняя дверца гостеприимно распахнулась, перегнувшись через сиденье, выглянул водитель.

– Садитесь! – весело прокричал он, но, всмотревшись в меня внимательнее, вдруг спросил: – Вам помочь?

– Да, да! Помогите! – От внезапно свалившегося на меня счастья ноги совсем ослабели, я почувствовала, что самостоятельно до машины мне не добраться.

Он довел меня, заботливо усадил на сиденье.

– С вами что-то произошло?

– Произошло. – От слабости я опять разрыдалась. – Я очень хочу домой.

– Ну, это не беда! – засмеялся водитель. – Я думал, что-то серьезней. Успокойтесь, чего же вы плачете? Домой я вас сейчас мигом доставлю, называйте адрес.

– Мира, семьдесят пять, – сказала я, всхлипнув, до того родным, но недостижимым показался мне мой дом. Что-то подобное со мной происходило в детстве, когда меня отправили в лагерь. Мне там было тоскливо и плохо, а дом и родной город с самого первого дня стали восприниматься как безвозвратно утраченный рай.

– Получается, мы с вами соседи! – обрадовался водитель. – Я тоже живу на Мира, в доме, где магазин «Румба», знаете?

Никакой «Румбы» я не знала, но зачем-то кивнула:

– Знаю.

– Минут через десять будете дома. Что же с вами все-таки произошло? – Он обернулся ко мне, забыл следить за дорогой. Впрочем, рисковал он не сильно: дорога была практически пустой.

Мне не хотелось ничего рассказывать, да и можно ли вообще рассказать кому-то о том, что со мной приключилось?

– Да так, ничего особенного. На меня напали, наверное, хотели ограбить, но все обошлось.

Он опять обернулся и посмотрел на меня внимательно – кажется, не поверил, ну да и черт с ним.

– Как это обошлось? Кто-то спугнул?

– У меня был газовый баллончик, – соврала я и обрадовалась своей находчивости: если ему вздумается ко мне приставать, пусть знает, что защитить себя смогу.

Ехали мы никаких не десять минут, а гораздо дольше, и все какими-то незнакомыми улицами. Чем дальше, тем больше это начинало меня беспокоить – я совершенно не узнавала города.

– Ну вот и приехали! – Водитель завернул во двор какого-то чужого дома. – Мира, семьдесят пять, как заказывали.

Он морочит меня! Он меня морочит. Он просто шутник. Ничего страшного не происходит. Спокойно выйти из машины, не подавая виду, что что-то не так. Расплатиться и выйти.

Я сунула руку в карман, на секунду испугавшись, что денег там не окажется. Слава богу, все в порядке: стольник и еще пятьдесят рублей. Но за свои шутовские услуги водитель категорически отказался брать плату.

– Что вы, я ведь не извозчик! Тем более мне почти по пути, я и не отклонился от курса.

Не извозчик, что и говорить! Я вывалилась из машины – с ногами было все так же плохо.

– Вам помочь?

– Нет уж, спасибо. Вы и так уже помогли.

Он почему-то не трогался с места. Не обращая больше на него внимания, я поковыляла по дворовой дорожке. Надо было выйти на улицу, сориентироваться, где я нахожусь, и в соответствии с этим вызвать такси.

… Если бы я знала, какое страшное открытие меня ожидает, осталась бы, где была, не тратила силы, бросилась бы на асфальт и не сдвинулась с места. Улица, на которую завез меня водитель, была улицей Мира. Дом, к которому он меня доставил, был домом семьдесят пять. Мира, семьдесят пять – мой адрес. Это Мира, семьдесят пять, я вижу впервые в жизни.

Я сошла с ума? Или все еще сплю: в лесу под деревьями, в кресле в соседстве с повешенной, в машине своих похитителей? Мир разрушился, мир потерял голову, я не узнаю этого обезумевшего мира. А бороться с ним мне не по силам. Искать выход мне не по силам. Да элементарно передвигаться мне больше не по силам.

И все же останавливаться нельзя. Я буду двигаться вперед – все идти и идти по незнакомой, чужой улице Мира, пока не упаду. Жаль, поспешила избавиться от своего лесного костыля, с ним идти было бы легче.

Я шла как во сне или в тяжелой болезни. Сознание то и дело давало сбои. Время от времени я совершенно забывалась, только механически переставляла ноги. Куда я иду, зачем? Не знаю, не знаю, но это не важно, не нужно задавать себе мудреных вопросов и уж тем более нельзя искать на них ответы: я иду низачем и никуда, я иду для того, чтобы идти. Я иду потому, что никогда в жизни не верила, что линия горизонта – воображаемая линия, я всегда твердо знала, что там другой мир, лучше и интереснее нашего. В тот, другой, мир мне и нужно попасть: тот, другой, мир – потерянный рай моей жизни.

* * *

Я проснулась в постели, над головой – потолок, под пуховым одеялом тепло и приятно. Кошмар кончился. Я вернулась к себе – это главное. Можно снова уснуть, можно встать, сварить кофе. Оказывается, все эти полгода несчастной моей жизни я была счастлива. Нужна была основательная встряска, чтобы это понять. Теперь поняла и излечилась. Я молодая, здоровая, красивая женщина, только круглая дура – лишь дура могла жить так, как жила я эти полгода: не жила, а спала, неудивительно, что в конце концов доспалась до кошмара. Этот кошмар мне был дан в назидание.

Я сладко потянулась, перекатилась на бок, откинула одеяло. Я спала одетой? А брюки-то какие грязные! Как я могла завалиться в постель в грязных брюках?

Настроение сразу испортилось, уверенность в том, что все благополучно закончилось, стала стремительно улетучиваться.

Она улетучилась окончательно, когда я подняла голову и осмотрелась: квартира, в которой я находилась, была не моей квартирой.

Чужая квартира в чужом городе – логическое продолжение кошмара, зрелая стадия болезни – моей или мира. Бессмысленно восстанавливать цепочку событий, которые привели меня сюда – ничего это не даст, по опыту знаю. Что со мной происходит, все равно не понять. Придется приспосабливаться к новой своей ипостаси.

Только страшно очень. Страшно не понимать.

Ничего, приспособлюсь!

Окончательный диагноз, впрочем, ставить рано. Как знать, может, все еще не так и плохо, может, у этой квартиры найдется хозяин, который объяснит, как я здесь оказалась, и объяснения эти будут вполне приемлемы. Надо просто подняться и разыскать хозяина. Возможно, он на кухне, варит кофе, ожидая моего пробуждения.

Я поднялась, постояла, ноги держат. Сделала шаг, другой – я отлично могу ходить. Вышла из комнаты в прихожую, прикинула, где может быть кухня. Квартира однокомнатная, вроде моей.

На кухне никого не оказалось. Во всей квартире никого не оказалось. Хозяина нет. В прихожей на вешалке висит моя куртка – вся в грязи, как и брюки. Под порогом стоят мои туфли, тоже грязные. А хозяина нет.

Я проснулась в чужой квартире. Я живу в чужой квартире. Я чей-то чужой кошмар, вроде Любы.

Зеркало! Мне нужно зеркало!

Зеркало нашлось в ванной – огромное, во всю стену. Зеркало отразило меня, Алену Озерскую, какой я себя помню, только очень грязную и испуганную. Вымыться, успокоиться – и буду как прежде. Не знаю, имею ли я право воспользоваться ванной? Наверное, имею, раз здесь живу.

Возможно, так думала и Люба, когда брала мой халат и мое полотенце. Она была права, я просто тогда не понимала: вещи, среди которых ты поселился, – твои вещи.

И все-таки ванну принимать я не стала, хоть и очень хотелось, наскоро вымылась под душем, вороватым движением выдавила на ладонь немного шампуня – я не сделалась еще вполне чужим призраком, мне все казалось, что совершаю нечто незаконное. Но преодолеть отвращение к грязной своей одежде не смогла, завернулась в хозяйский халат, он висел рядом с полотенцем, на вешалке.

Ну что? Пора идти за цветами?

Я начинаю понимать Любу. Вполне, вполне начинаю понимать. Я тоже хочу подружиться с хозяином – хозяйкой – и чтобы кошмар закончился праздником.

Как просто стать тенью!

В чужом халате мне было уютно. Нравился запах, исходящий от него, – стирального порошка и какой-то незнакомой туалетной воды – скорее мужской, а впрочем, может, и женской. По туалетным принадлежностям тоже невозможно было определить, мужчина здесь живет или женщина. Бритвенный станок, крем до и после бритья, помазок, безусловно, указывали на присутствие мужчины, но, возможно, это приходящий мужчина.

Я прошла на кухню. Нашла кофе, нашла сигареты, включила электрический чайник. Открыла форточку, закурила. А здесь, в этой чужой квартире, мне совсем неплохо. Во всяком случае, лучше, чем в лесу. Что ощущала Люба, когда обнаружила себя в моей квартире? Тоже, наверное, сначала испугалась, а потом потихоньку освоилась.

Чайник закипел. Я сделала кофе, закурила новую сигарету. Прижалась боком к батарее – успокаивающее тепло заструилось по телу. Давно мне не было так хорошо, так покойно. Все сидела бы и сидела на этой чужой кухне. Мне нужен отдых, я его заслужила. Немного тревожно оттого, что неизвестно, как примет меня хозяин, но хорошо. Так хорошо, что не хочется думать, как и почему я здесь оказалась.

Кофе почему-то подействовал на меня как снотворное. Пригревшись у батареи, я сидела, расслабленная. Мысли текли медленно и лениво – не мысли, а какие-то клочки ассоциаций. Люба, смерть, похороны – все это, если разобраться, совсем не страшные вещи. И гибель Валерия не страшна. И даже если бы мне, лично мне, сейчас, в эту минуту, угрожала смертельная опасность, я бы не испугалась. Потому что смерти в любом ее проявлении не стоит бояться. Все взаимозаменяемо, и все взаимозаменяемы. Я вот заменила же Любу. А до этого она заменяла меня. Может быть, мне предстоит умереть очень скоро – сегодняшним вечером, когда вернется хозяин (хозяйка). Но не страшно, совсем не страшно. Мне не страшно и не больно, и сожаления нет. Только хочется спать и греться, греться. Сделать, что ли, себе еще кофе? Чайник горячий…

Я все же заставила себя встать. С чашкой в руке пошла по квартире, на ходу прихлебывая кофе. Я даже не знаю, на каком этаже нахожусь и возможно ли отсюда выбраться. Люба могла выходить из моей квартиры, когда пожелает. Наверное, и я смогу.

Нет, мне это будет сложно: с этой стороны дверь без ключа не открыть, такой конструкции замок – дурацкой конструкции! Ключ никто не позаботился оставить. Окна довольно высоко от земли – этаж шестой или седьмой. Ну, нельзя так нельзя, мне и здесь неплохо.

С какой беззаботностью я об этом подумала! С удивительной беззаботностью, с несвойственной мне беззаботностью. Это оттого, наверное, что очень хочется спать – я просто на ходу засыпаю. И ноги опять начали заплетаться, как язык у пьяного. В таком состоянии я, если бы и хотела, никуда убежать не смогла бы. Надо поспать, немного поспать, а там, глядишь, все само собой образуется.

Я легла на кровать, с которой встала не больше часа назад, и с наслаждением завернулась в одеяло.

… Мне снились тревожные черно-белые сны: сырые улицы, хмурое небо, средневековые дома – город, где я никогда не была, город, где я не хочу оказаться ни при каких обстоятельствах. Проснулась с ощущением какой-то неясной нависшей надо мной угрозы. Открыла глаза – чужая комната.

Ничего не изменилось, абсурд не стал сном, не растворился в нем, как в щелочи. Все так и есть: я в чужой квартире. Это в чем-то пострашнее, чем в лесу, пострашнее, чем на похоронах у Любы.

Что происходит? Что происходит? Что происходит?

За окнами сумерки. И в комнате сумерки. А когда я в первый раз проснулась, ярко светило солнце. Я прожила в чужой квартире весь день, а может, и больше – ни за что теперь нельзя поручиться: ни за свои ощущения, ни за память – сколько раз в последнее время они меня подводили! И все же нужно постараться, и вспомнить, и связать в цепь последовательность событий. Нелегкая задача: все последние события были крайне непоследовательны. Непоследовательны и нелогичны, и большей частью состояли из различных смертей: Люба, женщина на улице, Валерий.

Маша! Они выкрали Машу и сделали своей заложницей. Я ведь спешила спасти Машку, изо всех сил торопилась выбраться из леса и поднять на ноги милицию. Торопилась, торопилась, а потом совсем о ней забыла. Надо срочно отсюда уходить, срочно ехать…

Как я оказалась в этой квартире? Может, они и меня взяли в заложницы?

Вспомнила! Водитель привез меня на фальшивую улицу Мира. Он наверняка с ними заодно. Надо отсюда выбираться.

Я бросилась в прихожую. Дверь. Замок мощный, с этой стороны ни за что не открыть. Они меня взяли в заложницы и заперли.

Нет, не в заложницы, а чтобы я Машку не смогла спасти.

Телефон! Я сорвала с вешалки куртку. Телефон был на месте.

Значит, тут что-то не то. Если человека насильно запирают, телефон ему не оставляют, это уж точно! Да и вообще приставляют охранника. Кто мог поручиться, что я просплю весь день, что я, как последняя дура, сумасшедшая дура, приму свое пребывание в чужой квартире за фантастический бред и не предприму попытки сбежать, поднять на ноги всех соседей? Любая бы на моем месте стала кричать и стучать в стены.

Нет, здесь что-то не то, не то.

Но что бы это ни было, нужно отсюда выбираться. Раз есть телефон, значит, я смогу позвонить и позвать на помощь.

Ни по одному телефону из тех, которые были в записной книжке, никто не отозвался, а других я не помнила. Я собралась звонить 02, как вдруг услышала за дверью шаги. Заскрежетал в замке ключ – дверь открылась. В квартиру вошла девушка – черноволосая, смуглая, она мне улыбнулась. От ужаса я попятилась, от ужаса я закричала.

– Боже мой, я вас напугала? – Девушка покачала головой и опять улыбнулась мне, приветливо, ласково. – Не бойтесь, я Любина сестра.

Глава 3

Расследование частного детектива Андрея Никитина

Чего Андрей боялся больше всего, то и произошло: дело действительно затягивалось. Сутки ушли впустую. Из «Аленушки», где они разговаривали с Бородиным, он направился на Зелинского, дождался, когда выйдет Галина, – к счастью, допрос затянулся, он поспел вовремя, – и проводил ее до дома. Андрей был уверен, что она встретится с теми, кто ее нанял, именно в этот день, и таким образом он сможет выйти на похитителей Алены. Но ни в этот день, ни на следующий Галина ни с кем не встречалась и вела себя так, будто действительно была только жертвой бандитского нападения и честной свидетельницей для следствия. Вечером, не дождавшись никаких видимых результатов и не имея возможности больше тратить время, Андрей попросил Илью навестить Галину, якобы для уточнения некоторых деталей, и незаметно поставить «жучок» на ее телефон. Утром он отправился к Зое Икониной. Он не сомневался, что похищение Алены и странное самоубийство Любы связаны и что Зоя что-то об этом знает.

Может, и знала Зоя Иконина, может, и очень многое знала, да только, видно, решила скорее умереть, чем с кем-либо поделиться своей ценной информацией. Такое создалось у него первое впечатление. А еще Андрей понял, что она чего-то боится.

На столе в траурной рамке стояла фотография Любы. Сама Зоя была одета во все черное и не переставая плакала – или пыталась загородиться от него этими слезами, чтобы он не задавал ей вопросов, на которые она не желала отвечать.

– Девочки так дружили, так дружили, – бормотала она, всхлипывая, – сразу полюбили друг дружку как сестрички. Такие нежные отношения редко встретишь, особенно в наше время. Аленушка даже предложила пожить у нее, пока была в санатории, последить за квартирой, цветы поливать – вот как доверяла.

Андрей понимал, что Зоя его обманывает, только никак не мог усмотреть смысла.

– Аленушка никогда Любу не обижала. Все ведь ее всегда обижали, а она нет.

Она выгораживает Алену, вот что! Только зачем? Или есть на это причина? Алену она любит явно больше покойной своей Любы. И когда так успела полюбить?

– Вы давно знаете Алену?

– Аленушка – дочка моя родная, – с какой-то неопределимой интонацией – то ли с вызовом, то ли с гордостью – сказала Зоя. – Теперь-то я могу открыто в этом признаться.

– Я знаю.

– Знаете? – Зоя покачала головой. – А кто вам сказал?

– Выяснил. Работа у меня такая – выяснять, – улыбнулся Андрей.

– Ты и ко мне приехал выяснять? Я все в милиции тогда рассказала. Правду рассказала, – ощетинилась вдруг Зоя. – Люба сама повесилась! Сама! Потому что заклевали. Ее все клевали, все кому не лень! Вот и не выдержала.

– Повесилась. Сама. Никто в этом и не сомневается, – медленно, с расстановкой, словно отвечая на давние свои мысли, которые высказал сейчас вслух первый раз, проговорил Андрей, – вот только вопрос: где она повесилась?

– Здесь! – Зоя яростно засверкала глазами. – Здесь, в родном своем доме Любушка повесилась, где же еще?

– Вот именно, где же? Видите ли, Зоя Федоровна, – проговорил Андрей проникновенным голосом и взял ее за руки, успокаивая, – все, что вы мне рассказали, неправда, и я не то что вам не верю, я точно знаю, что все было не так. Вы что-то пытаетесь скрыть, выгораживая Алену, ну и скрывайте – от милиции, от посторонних людей, но мне, я очень вас прошу, расскажите правду. Алена в серьезной опасности…

– Аленушка в опасности? – Зоя всплеснула руками. – Ну, я так и предчувствовала! Где она, что с ней?

– Алену подозревают в убийстве мужа…

– Аленушка не могла никого убить!

– Она и не убивала. Я это точно знаю. Но дела это не меняет. Алену подозревают, разыскивают. Люди, которые ее подставили, похитили ее. Я думаю, они хотят представить это так: Алена убила мужа и потому сбежала. Мне необходимо ее найти раньше, чем с ней что-то произойдет, а без вашей помощи, боюсь, сделать это будет невозможно. Я частный детектив, не милиция, ну чего вы боитесь? Мне вполне можно доверять.

– Доверять? – Зоя горько усмехнулась, поднялась, отошла к окну, долго смотрела на свой неухоженный, сиротский двор. – Любушка вот доверилась, а что вышло?

– Кому доверилась? – Андрей насторожился.

– Ладно! – Зоя резко повернулась к нему. – Самой мне Аленушку не спасти и обратиться не к кому, придется тебе поверить. Я расскажу тебе, – женщина судорожно вздохнула, словно всхлипнула, – все расскажу. Только если предашь, знай, грех на тебе будет несмываемый. Только потому и рассказываю, что положение мое безвыходное. Не воспользуйся безвыходным положением несчастной матери, во зло Аленушке не обрати мою откровенность.

Высокий стиль ее последних слов покоробил Андрея, но он не подал виду: чувствовалось, что говорит она искренне и готова наконец рассказать все, что знает, не только готова, но теперь и сама этого хочет.

Зоя тяжело, со всего размаха опустилась на стул, в какой-то обреченной безнадежности уронила руки на колени и тихо заговорила:

– Все началось немногим больше месяца назад, в начале марта. Любу пригласил в ресторан один человек и рассказал, что она дочь Озерских, что отец ее очень богат и что ее место занимает другая девушка, Алена. Ей он объяснил, что является членом международного благотворительного общества – их организация занимается как раз такими случаями. Говорил он с небольшим акцентом, и Люба подумала, что он иностранец.

– Иностранец? Этот человек – иностранец?

– Русский. – Зоя презрительно скривила губы. – Федор Михайлович его зовут, он во вторую встречу Любе соизволил представиться. Наверное, специально себе акцент сочинил, чтобы солидней смотреться.

– А как он выглядит, этот Федор Михайлович? – Андрею почему-то вдруг вспомнился фальшивый плакальщик у забора на похоронах, и появилось чувство, да нет, уверенность, что след почти взят, он даже подобрался, готовясь сию минуту броситься в погоню за дичью, как гончая.

– Не знаю, – охладила его пыл Зоя, – я его никогда не видела. Он Любе звонил по мобильному – у нее был мобильный телефон, – добавила она с какой-то непонятной гордостью, – и назначал свидание. Встречались в городе.

– Может быть, Люба его описывала? Какой он из себя? Какого возраста?

– Говорила, солидный такой, представительный мужчина, лет тридцати-тридцати пяти. Небедный! – Зоя усмехнулась. – Машина у него иномарка, шика-арная.

– Люба, случайно, марку не называла? Или, может быть, цвет?

– Ничего не называла. Он Любу деньгами хотел заманить в семью Озерских, все показывал, как она могла бы жить, рассказывал, чего лишилась, и против Алены настраивал. Нашел чем соблазнять мою Любушку! Сроду корыстной она у меня не была! Она поначалу отцу обрадовалась, думала, что Озерский – отец ее родной, и хотела с ним встретиться. А как узнала, что не отец… Эх, да что говорить! Никогда бы Любушка ничью семью разрушать не стала, ни за какие деньги, ни за какие блага мира. А Аленушку полюбила, как сестру полюбила. И я ее сразу полюбила и своей дочкой признала – сердце почувствовало родную кровь. Где-то она сейчас, моя доченька, кровинушка моя? – Зоя всхлипнула.

– Вы встречались с Аленой? – удивился Андрей.

– До похорон Любушкиных ни разу не видела, только на фотографиях, ее Любушка фотографировала и мне показывала. Специально для этого фотоаппарат купила. Да я вам сейчас покажу! – Зоя вскочила и быстро, почти бегом, вышла из комнаты. Вернулась она не больше чем через минуту с довольно большой стопкой фотографий. – Смотрите, – она растроганно улыбнулась, – какая красавица моя доченька. И как Любушка хорошо научилась фотографировать! А с какой любовью сделаны снимки!

На фотографиях весьма посредственного качества в самых различных ракурсах была снята Алена Озерская: вот она входит в магазин, вот сидит в каком-то сквере на скамейке, вот с букетом цветов – каких, разобрать невозможно, – стоит на остановке, вот разговаривает с Валерием – похоже, они ссорятся. Судя по обилию снимков, вся Аленина жизнь весь месяц проходила под неусыпным контролем семьи Икониных.

– А зачем Люба фотографировала Алену?

– Ну как же? – Зоя с недоумением и даже с какой-то обидой посмотрела на него. – Мы жили одной Аленушкой с тех пор, как она у нас появилась.

– То есть с тех пор, как вы узнали о том, что она ваша дочь?

– Ну да. Мы мечтали, как станем жить все вместе, мы любили ее, больше жизни любили. Но открыться ей все как-то не решались. Вечером намечтаем, совсем уже Любушка соберется Аленушке открыться, а утром боязно становится: как она отнесется, вдруг не захочет нас принять? А потом, как этот змей-искуситель Федор Михайлович предложил пожить Любе в Алениной квартире, пока она в санатории, мы окончательно решились. Вот приедет, думаем, мы ей все и расскажем, праздник устроим, не может наша девочка от нас отказаться.

– Люба жила в Алениной квартире? А как она туда смогла попасть?

– Федор Михайлович ключи дал. Любушка так обрадовалась! Хоть и сомневалась сначала, хорошо ли это, без разрешения Алены. Я же ее и подтолкнула, говорю, живи, не бойся, это судьба нам указывает путь, значит, время пришло, значит, пора. Разве могла я подумать, что такое несчастье выйдет? Никак я от Любушки такого не ожидала! Я как будто уснула, никакой беды не чувствовала. Вот и не предотвратила, вот и не уберегла! Наложила на себя руки Любушка и Аленушку, доченьку мою, напугала. Связала ее, бедную, да на глазах ее и повесилась, как в той статье.

– В какой статье?

– Да читали мы с Любой статью в газете, как муж повесился на глазах жены, очень она нас поразила.

– Значит, Люба все-таки повесилась в квартире Алены?

– У Алены. – Зоя вздохнула.

– А как же тогда…

– Я ее перевезла сюда, мою бедную девочку, что было делать? Ведь Аленушку бы по судам затаскали. А то бы еще и посадить могли, им-то разве объяснишь, им лишь бы человека засудить. Разве могла я такое допустить? Одну не уберегла и другую не спасла? Нет! – Зоя помотала головой со злым отчаянием. – Не могла! И права не имела. Думаете, просто мне это далось? Думаете, душа моя не обливалась кровью, когда Любушку, которую двадцать лет своей дочерью считала, из петли вынимала, а потом… Страшно вспомнить, что пришлось мне сделать потом!

Зоя замолчала, закрыла лицо руками, словно загораживаясь от кошмара воспоминаний. Андрей подумал, что больше она ничего не расскажет, и хотел тихонько уйти, не мучить бедную женщину, но она заговорила снова.

– Люба мне позвонила, – каким-то мертвенным голосом начала она, – сказала, что Алена вернулась и чтобы я приезжала. Я удивилась, обрадовалась, страшно заволновалась и одновременно расстроилась: тесто на пирог в кастрюле стоит, горбуша просаливается – ничего не готово, Аленушка на следующий день только должна была приехать. Стою посреди комнаты, не знаю, что делать: и теста жалко, пропадет, и праздник без пирогов – какой же праздник? И задерживаться не хочу. Ладно, думаю, по дороге заеду в кулинарию, куплю пирог. Кастрюлю с тестом в сени выставила, чтобы не перекисло, быстро собралась и поехала. – Зоя всхлипнула, лицо ее исказилось, но она удержалась, не заплакала. Вздохнула тяжело и стала рассказывать дальше: – Захожу, значит, в квартиру – дверь открыта была, и тут на меня вдруг страх напал: что-то доченьки мои молчат, тихо у них. Иду по коридору, а меня прямо всю колотит – не нравится мне эта тишина. Дошла до двери в комнату, встала – нейдут ноги дальше, сердце колотится как бешеное, грудь зажало, дышать не могу. Поняла я тогда, у двери, что беда пришла, страшная беда. Стою, боюсь войти в комнату и знаю, что это там, там. Любушкин голос в голове звучит: приезжай, мама, Алена вернулась; Аленушкино личико стоит перед глазами, то, с фотографии, где она на скамейке, – и понимаю, счастье наше сгинуло, может, к другим людям ушло, может, совсем заблудилось, да только у нас его никогда больше не будет.

Алену я не сразу увидела – я увидела Любу. – Голос Зои опять омертвел, лицо сделалось землисто-серым, словно изнуренным тяжелой болезнью или непосильной работой. – Я не удивилась, совсем не удивилась: я уже знала, что увижу. Это она из статьи взяла! Это как в статье она сделала! А ведь эту проклятую статью я ей дала прочитать. – Женщина покачала головой, горестно вздохнула. – Не приняла, значит, Аленушка нас, не захотела таких родственников, отказала Любушке в любви. Или Любушка не смогла хорошо объяснить. Или не поняли они друг дружку. Люба ведь у меня такая… Пылкая душа, но больная, больная и обидчивая до ужаса. Я ведь тоже ее сколько раз обижала, не хотела, да обижала. Не подумавши скажешь ей слово, вот она уж и разобиделась, мечется, плачет, кричит. И тут, видно, на Аленушку рассердилась, да только обида на этот раз была непустячная, настоящая, и горе велико: всех надежд разом лишилась. Смотрю я, значит, на дочку мою мертвую – душа криком кричит, воем воет, а в голове одна только мысль колотится: эту не уберегла, надо другую спасать. Аленушка в кресле сидит привязанная, меня не видит, но а мне-то ее видать: личико бледненькое, испуганное, головой из стороны в сторону водит, видно, почувствовала, что в комнате кто-то есть, хочет на помощь позвать, да не может, потому как рот Любушка ей тряпками заткнула. Смотрела я на них, смотрела – то на одну, то на другую, что делать, не знаю, как дальше жить, ума не приложу. Одно поняла: Любу надо отсюда увезти, потихоньку увезти, так, чтобы никто не увидел. Лучше бы всего на пустырь какой-нибудь увезти, да там и оставить, на Алену тогда никто бы не подумал, но ведь Люба-то дочь мне, пусть не родная, но дочь. Не могу я так, не по-человечески. И решила тогда домой ее доставить и всем сказать потом, что это она в сенях. Поверить-то не трудно было, обиженная она у меня, Люба. Обиженная и больная, жизнь несладкая ей на долю выпала, такому человеку долго ли до петли?

Вышла я от них, вернулась домой и стала дожидаться темноты. У нас «запорожец» есть старенький, мы на нем с Любушкой на поле по картошку ездили. На нем я и решила доставить дочку свою. Вот только все боялась, как бы в квартиру к Алене кто раньше не зашел, не увидел все это. Ведь не догадаются следы скрыть, Аленушку под монастырь подведут.

Но все обошлось. Как ночь наступила, вывела я машину из гаража за ворота. У нас спать рано ложатся, как в деревне, так что никто из соседей не видел, как я на машине выезжала. Дверь в квартиру все так же была не заперта, я вошла. Свет включать остереглась, хоть темнота стояла кромешная, ничего не разобрать. На ощупь дошла до комнаты, на ощупь Любушку нашла. Нашарила стул, залезла. Ножницы у меня были припасены.

Нелегкое это дело – мертвого из петли доставать, ох нелегкое! – Зоя посмотрела на Андрея странным каким-то взглядом – на секунду ему показалось, что в глазах ее мелькнула какая-то отчаянно веселая искорка, и он подумал, что она сошла с ума. – А дочь из петли? В темноте, втайне, как будто скрываешь следы своего преступления? А тут, рядом, сидит другая дочь. Как душа моя выдержала, не знаю, как сердце не разорвалось?

Веревка никак не хотела перерезаться, намучилась я, не представляете. А потом… Я и не думала, что Любушка моя такой тяжелой окажется, худенькая она была. Не удержала я тела, грянулись мы с ней об пол. Лежу, дух перевожу и слышу: Алена зашевелилась. Замерла я, Любу прижала к себе, боюсь, вдруг ей удастся тряпки изо рта вытолкнуть, закричит, соседи сбегутся, ужас что будет!

Не знаю, сколько я так пролежала, Алена вроде затихла. Подняла я Любушку на руки, понесла, но опять не удержалась, упала. Пришлось дальше волоком ее тащить, девочку мою бедную. А как из квартиры вышли, совсем трудно стало. И страшно: вдруг кто-нибудь из соседей попадется навстречу.

Повезло мне – никто не попался, да ведь была уже поздняя ночь, около трех часов. Усадила я ее в машину и повезла. А как домой приехали, загнала «запорожец» в гараж, привязала веревку к поперечнику в сенях, петлю сделала, надела доченьке своей на шею. Второй раз она у меня повесилась. Потом обрезала веревку, сняла тело – и в крик. Долго у меня этот крик в душе копился, ох как долго! Кричала я, выла, Любушку свою обнимая, пока не сбежались все ближайшие соседи… Милиция сразу мне поверила, что Любушка в сенях, дома повесилась, да они особо и не проверяли ничего.

– Почему же вы Алену не отвязали?

– Дак ведь боялась я, что испугается еще больше, кричать начнет. И потом, хоть и спасала я Алену, в тот момент об удобствах ее не думала, я Любу из петли вытаскивала, я Любу домой уносила, о Любушке своей скорбела. И обида на Алену тогда у меня была страшная: не признала она нас, погубила мою Любушку.

– Зачем же в таком случае вы ее на похороны пригласили? Это ведь вы ее пригласили?

– Я, конечно, кто же еще? А пригласила затем, чтобы с Любушкой моей она попрощалась, чтобы Любушке радость доставить. И потом, Аленушка ведь дочка моя родная. Я и на девятый день ее хочу пригласить, и на сороковой, и на годовщины, и на все дни рождения Любы теперь буду всегда приглашать: хочет она нас знать или не хочет, а Любушку, которая из-за нее умерла, должна помнить. Да и не сержусь я на нее больше, давно простила. Как увидела ее тогда на похоронах, сразу простила. И опять полюбила всей душой – кровинушка родная, что тут сделаешь? А теперь и вовсе, как вы сказали, что такое несчастье с ней приключилось, всю себя до последней косточки готова отдать, только бы спасти ее, мою деточку.

Зоя замолчала. Сидела, обхватив себя крест-накрест руками так, что пальцы от напряжения побелели, и молчала. Лицо ее помертвело, как до этого голос – лучше бы плакала, лучше бы билась в истерике, и ему, и ей было бы легче. А так Андрей просто не знал, что делать, как утешать, как успокаивать – и надо ли утешать-успокаивать?

– Да есть ли надежда? – вдруг выкрикнула она в отчаянии и с мольбой посмотрела на Андрея. – Скажите, есть ли надежда, не таите ничего, мать ведь я, нельзя мать обманывать! Грех – мать обманывать! Скажите, скажите! Мне лучше знать, лучше знать! Что угодно, но лучше знать! Мне правда нужна!

Что он мог ей сказать? Надежды на то, что удастся разыскать и спасти Алену, было мало. Но этого, естественно, говорить нельзя. Зоя, хоть и требует правды, по существу, услышать хочет искренние заверения, подтвержденные твердыми гарантиями, что все с Аленой будет хорошо. Никаких таких гарантий он дать не может и заверять искренне тоже не может, а Зоя почувствует фальшь сразу же – вон как вся напряглась, впилась в него взглядом: не пройдет фальшь, никак не пройдет.

– Зоя Федоровна, – начал он и запнулся, не зная, как продолжить. Встал, прошелся по комнате, подыскивая подходящие слова, но никаких таких слов не было, просто не было, и все тут! – Зоя Федоровна, – он неловко положил руку ей на плечо, слегка сжал, – Зоя Федоровна, вы успокойтесь, пожалуйста. Давайте я вам накапаю какого-нибудь успокоительного. Где у вас лекарства?

Она смотрела на него невыносимым, страдающим взглядом и ничего не отвечала.

– Корвалол или там, может быть, пустырник? Вам нужно хоть немного успокоиться и поспать. Да, лучше всего поспать! Я постараюсь сделать все, чтобы спасти Алену. А вы успокойтесь. Выпейте капелек, поспите, а потом…

Что делать Зое потом, Андрей никак не мог придумать, и потому пошел по новому кругу:

– Корвалол, или пустырник, или, может быть, валерьянка? Спиртное тоже подошло бы. Коньяк? У вас есть коньяк? Хорошее красное вино отлично действует…

Понимая, что несет несусветный бред, Андрей остановился. Ну не знал он, что делать с Зоей, с ее молчанием, с ее отчаянием. Он искренне сочувствовал ей, но больше всего ему хотелось бежать отсюда без оглядки. Ее страшный рассказ поразил его. Да нет, поразил – не то слово, душу перевернул, повредил в ней что-то, и теперь она болела, как вывихнутый сустав, нестерпимо болела. Ему самому как-то нужно было успокоиться, какой из него сейчас утешитель? Многое он видел, многое слышал, со многим сталкивался на своем веку частного детектива, но с таким… Эта добрая, хорошая, несчастная женщина – страшная женщина, поступки ее – страшные поступки, преступные поступки, чувства ее – страшные чувства, уродливые, извращенные чувства. Не может он ее понять, не в состоянии. И хоть сочувствует изо всех сил, она ему просто отвратительна – нечто вроде прокаженной. И дом этот отвратителен, и Люба отвратительна, и даже как будто на Алену частично распространилась эта зараза. И на него самого распространилась. Сбежать отсюда, вымыться, напиться вдрабадан, бросить к чертовой матери это проклятое дело и никогда больше не ввязываться ни в какие сомнительные истории. Но сбежать он так просто не мог, понимал, что оставлять Зою нельзя, в таком состоянии она способна отмочить что угодно. Вот возьмет и повесится, как ее дочь Люба. Явится к какой-нибудь соседке, свяжет ее и повесится.

– Я найду Алену, обязательно найду, а вам бы прилечь, отдохнуть, – завел он свою волынку. Но тут в кармане у него зазвонил телефон – Андрей обрадовался ему, как спасению, как передышке, как приличному поводу отвлечься хоть на минуту от Зои.

– Андрюха, ты где? – Голос Бородина, возбужденно-злой, ударил в ухо и подействовал, как стопка чистого спирта: тепло разлилось по телу, больная душа обезболилась – голос из его мира, нормального мира, населенного нормальными людьми, вывел из кошмара.

– Илья, привет! – Андрей нервно хихикнул. – Я… – Как объяснить Илье, где он? В мертвом доме той половины света, о котором мы с тобой, Илюха, понятия до сих пор не имели? – Я у свидетеля.

– Ладно, не важно! Закругляйся и подъезжай, я тебе сейчас адрес продиктую. Похоже, что мы ее нашли.

– Кого нашли? – От радости он туго соображал.

– Кого-кого, Озерскую, конечно! – рассердился на его непонятливость Бородин. – Только она… того, не успели, не спасли, повесилась наша Алена. Я приехать сейчас туда не могу, назначили экстренное совещание в главке.

– По поводу Озе… – Андрей воровато оглянулся на Зою: услышала или нет? Она смотрела на него застывшим взглядом: наверняка слышала, наверняка поняла, о чем идет речь. – По поводу нее совещание?

– Нет, конечно. Ты записывай адрес. Готов писать? Машиностроителей, пять, квартира двадцать девять. Туда Валеев выехал, я его предупредил, что ты будешь, он все объяснит, без проблем. Ты и опознаешь, если…

– Но почему ты думаешь, что это… – Андрей опять оглянулся на Зою, – что это она?

– Приметы совпадают, и квартира, в которой обнаружили труп, – довольно темная квартирка, там никто постоянно не живет, сдают ее внаем на сутки, на несколько дней, на неделю сомнительным личностям. Ладно, Андрюха, я очень спешу. Пока.

Бородин отключился. Андрей убрал телефон и подошел к Зое, вплотную подошел: с ней творилось что-то странное: губы искривились в зловещей улыбке, рот приоткрылся, как будто она собиралась захохотать, пальцы судорожно бегали по столу, выбивая дробь, словно она играла на воображаемом рояле.

– Алена, доченька! – выдохнула она и повалилась на Андрея.

* * *

Он все-таки сбежал оттуда, сбежал, сбежал. Вызвал скорую, дождался ее приезда, а сам сбежал. Ну и что, теперь он имеет на это полное право: Зоя в надежных руках отечественной медицины, ему больше там делать нечего.

Алена. Конечно, это ее нашли: приметы совпадают, и квартира вполне для таких целей подходящая. Это она, можно не сомневаться. Повторила путь Любы – сознательно или нет, узнают позже. Не спас, не уберег, теперь уж все кончено. Ну и пусть, ну и пусть, он не виноват, что так вышло. Или виноват… Но все равно! Это его последнее в жизни дело, закончилось – и хорошо. Приедет, опознает Озерскую – и все, баста! К чертовой матери эту детективную работу, устроится охранником… Нет, вахтером, сторожем в какое-нибудь тихое место, например в детский сад «Ласточка», который недавно построили возле их дома, целыми днями будет попивать кофеек из термоса и почитывать газеты. А Алена… Забыть, забыть! Сделать последний рывок и закрыть предприятие. Опознать, дать отчет Александре – и во всенощный запой, а потом в сторожа.

Дать отчет Александре. Вот ведь черт! Его вдруг как по голове ударило внезапно возникшей мыслью, он даже сбавил скорость: Александра! Александра его наняла, и по этой причине он ее напрочь сбрасывал со счета как причастную к преступлению. Но ведь Александра… Черт, черт, черт! Почему он не подумал, что главным организатором преступления может быть она? На ней многое сходится. Она знает семью Озерских как никто другой, много лет знает, ближе всех находится к Алене. Вполне логично допустить, что иностранец, или кто он там есть, вышел на нее. Да это совсем не сложно, особенно если учитывать, что муж Александры Степан работает в фирме Валерия. Кстати, она вполне может знать и секретаршу-любовницу Галину, легко может с ней скооперироваться.

Все на ней сходится. Именно она попросила его следить за Аленой тайно и до поры до времени ни во что не вмешиваться. Доневмешивался! Получается, она его нанимала для того, чтобы он был свидетелем, неусыпным, неустанным свидетелем инсценированного ею преступления. И еще направляла, куда ему поехать, где в какой момент оказаться.

И ведь это она обнаружила Алену, сделала вид, что не до конца поверила ее рассказу. Ну конечно, все так и было задумано, только как же он-то этого не увидел?

Впрочем, Люба повесилась сама, никто ее гибель не организовывал. Но… Но использовать ситуацию Александра вполне могла – довести Алену до самоубийства или сымитировать самоубийство, прикрыв им убийство. В этом случае он опять ей был необходим как свидетель: она рассказала ему, что произошло с Аленой, вернее, что та ей поведала, и вот все в точности повторяется, только наоборот: в этот раз погибает Алена. На дурачка рассчитывала, на то, что он, Андрей, подтвердит, что Озерская уже несколько дней не в себе, зациклилась на идее самоубийства, галлюцинации у нее и нездоровые фантазии.

Ну уж нет! Ничего такого подтверждать он не будет! Он ее выведет на чистую воду…

Странно, что Бородин не выехал на место преступления, а вызвонил его, да еще попросил, чтобы он опознал труп. Неужели Илья тоже в сговоре? В таком случае какой же он, Андрей, дурак! Он ведь доверился Бородину. Хотя если тот тоже в деле, то и сам все знал. Слушал тогда, в «Аленушке», его откровения и смеялся, радуясь, что все у них с Александрой идет по плану, что дурака удалось обмануть.

Впрочем, нет! Бородин ни при чем. Подозревать Бородина в каком-то преступном сговоре – перебор даже для его расстроенного последними событиями воображения. Бородин – проверенный парень, честный мент и человек хороший, да он сто лет его знает! Бородин ни при чем, а Александра… Александра совсем другое дело. Вот только вопрос: для чего это ей могло понадобиться?

Ну, мало ли для чего. Может, этот иностранец хорошо оплатил ее услуги. Или пообещал хорошо оплатить. А может, Александра сама в этом заинтересована. Что же ему теперь делать? Начать следить за Александрой? Она его наняла, она его клиентка – с чего и, главное, для чего ему за ней следить, ради чего выводить на чистую воду? Работать против своего заказчика – это даже неэтично. Но с другой стороны…

Но с другой стороны, не может же он продолжать лить воду на ее мельницу, быть соучастником преступления.

Ничего ему больше делать не надо – все уже сделано: Алена погибла. А с Александрой пусть разбирается милиция, с Александрой и всеми прочими. Опознать труп – и в охранники, а вернее, в сторожа.

У дома номер пять на Машиностроительной он припарковался рядом с милицейским газиком – кроме скучающего водителя, в нем не было никого. Он почему-то представлял, что приедет на место преступления одновременно с милицией или почти одновременно, в тот момент, когда Валеев со всегдашней своей тяжеловесной суетливостью станет выбираться из машины. И в двадцать девятую квартиру они поднимутся вместе, а по дороге успеют поговорить. Так было бы проще, он мог бы вообразить себя одним из них, членом группы, выехавшей на место преступления, и опознание трупа превратилось бы просто в работу, неприятную, немного тягостную, но в общем рутинную. И перед Зоей тогда не пришлось бы оправдываться, ей Валеев позвонил бы. А теперь ему самому, в одиночку, придется подниматься, разыскивать нужный этаж, объясняться с лейтенантом, который, наверное, стоит на посту у двери, ограждая место преступления от посторонних. А потом… Черт! Рутины не получится, совсем не получится: опознавать он будет труп близкого человека, погибшего по его вине.

И ведь даже толпы любопытствующих у подъезда нет вопреки всем законам жанра – не у кого спросить, где эта чертова квартира двадцать девять!

Отыскалась она на восьмом этаже. Дверь была приоткрыта. Лейтенанта не оказалось. Андрей вошел в квартиру и в прихожей столкнулся с Валеевым. Ну, хоть в чем-то ему повезло!

– Здорово! – Валеев протянул руку. – Бородин меня предупредил. Проходи в комнату, она там, только… Ну да проходи!

Тело уже успели снять. Длинное, словно по струнке вытянутое, оно лежало на полу. Короткая юбка с блестками, ноги, обтянутые черными колготками, неестественно большая грудь, синяк под глазом. Как пошло, как просто, как банально! И никакого сходства. Обыкновенная проститутка. Проститутка, удавленная в сомнительной квартире, снятой на ночь.

– Насильственная, – с профессиональным пренебрежением к чужой смерти равнодушно-презрительно приговорил эксперт Сашка Стариков, – ребенку ясно. Хозяйка-то что говорит? – повернулся он к Валееву.

– Юлит и хнычет! – Валеев закатил глаза. – Та еще оторва. Не знает, говорит, кто она такая, эта девушка, приличному человеку, говорит, сдала квартиру на три дня, командированному. Паспорта, говорит, у него не спросила, потому что у нее не гостиница, ей формальности не нужны, а что человек он приличный, и так понятно. Бордель развела здесь, а теперь отмазывается.

– Это не Озерская, – проговорил Андрей напряженными губами: ему еле-еле удавалось сдержать смех, глупый, счастливый и совершенно неуместный смех. – Это не она.

– Да мы уж поняли. – Валеев усмехнулся. – Это Юрков, участковый, всех с толку сбил, шороху навел. Хозяйка, как труп обнаружила, почему-то не 02 стала звонить, а к участковому побежала. Ну а тот то ли от излишнего служебного рвения, то ли от глупости всех на ноги поднял. А скорее всего, просто перестраховаться хотел. Иначе понять не могу, с какого бодуна ему померещилось, что эта, – Валеев кивнул в сторону мертвой, – на Озерскую похожа. Тут, мне так видится, обыкновенная бытовуха: «приличный» человек снял на ночь проститутку, что-то у них не срослось: может, она его грабануть хотела, может, у него какие садистско-маньяческие наклонности, может, характерами не сошлись, в общем, укокошил он ее и к трубе привесил – грубая инсценировка самоубийства, – а сам поскорее смылся. Но мы найдем этого деятеля, думаю, это не составит особого труда. Найдем и привлечем. – Он весело подмигнул Андрею, его аж передернуло от такого цинизма. – Так что общественность может быть спокойна. – Он засмеялся. – А Бородин-то как убивался, что сам выехать не может! Ладно, сейчас я ему позвоню и отрапортую, пусть успокоится. Так что, Андрей Львович, можете быть свободны, не пригодились ваши услуги. Или, может, вы ее знаете? – Валеев опять ему подмигнул. – А что, девочка была что надо, какая грудь, какие ножки! Я бы с такой тоже не отказался… на одну ночку, да только где мне, доходы наши не те, это у вас, частников… Ну что ты на меня таким волком смотришь, шучу, шучу! Я ведь не говорю, что ты ее обязательно должен знать, мало ли в городе проституток?

Андрею ужасно хотелось дать ему в рожу, но он сдержался: не устраивать же драку в присутствии мертвой с этим тупым ментом. Он только махнул рукой и поспешил уйти. Проходя по коридору, заглянул на кухню. В открытую дверь было видно, как квартирная хозяйка, молодая, разбитная и что-то уж очень потасканная бабенка, дает показания и притворно хнычет, жалуясь на несправедливость жизни. Дожидаться, когда ее отпустят, и разговаривать с ней не имело смысла: ситуация действительно предельно ясна и никакого отношения к Алене Озерской иметь не может.

Андрей вышел из квартиры и спустился на лифте вниз. В газике все так же скучал шофер, во дворе так и не собралась толпа любопытных. Он сел в свою машину, выехал на улицу и только тогда позвонил Бородину – почему-то ему неприятно было разговаривать с ним рядом с этим домом.

* * *

С Бородиным они договорились встретиться вечером, а пока Андрей решил нанести визит Юлиану Озерскому. Погибшая оказалась не Аленой, и значит, рано ему в сторожа, представление продолжается. Непонятно только, на кого он сейчас работает – все еще на Александру или уже на свою совесть против этой самой Александры. Возможно, заподозрил он ее в преступных замыслах тогда сгоряча и она ни в чем не виновата, но все же доверять до конца ей нельзя и посвящать в свои планы тоже. И вообще, неплохо бы за ней проследить, но пока это, к сожалению, невозможно: не может же он разорваться на части. Жаль, нет у него помощника. Кстати, об этом давно пора подумать. Не закрываться ему надо, а расширяться. И офис неплохо было бы завести, а то все переговоры приходится вести в различных кафешках и барах – неудобно и несолидно. Фирма его называется «Инкогнито», а какое уж тут в баре инкогнито?

К дому Юлиана Андрей подъехал в приподнятом настроении – мысли о расширении и благоустройстве фирмы настроили на оптимистический лад. Дверь открыл Артур Генрихович, придворный пес Озерского, бывший начальник службы безопасности – неприятный сюрприз: Андрей был уверен, что с распадом фирмы распался и Артур Генрихович. Отношения у них с самого начала, с первой их встречи, сложились до крайности натянутые, если не сказать – враждебные.

Холодно поздоровавшись, Артур Генрихович проводил его в комнату и сам уселся на стуле у двери – видно, решил присутствовать при их с Юлианом разговоре. Собачья верность старому хозяину – или он все еще у Озерского на службе?

Юлиан сидел в кресле, низко опустив голову и закрыв лицо руками, казалось, он и не заметил прихода Андрея.

– Юлиан Сергеевич, – осторожно позвал Андрей, – здравствуйте.

Юлиан никак не прореагировал на его приветствие, даже не пошевелился и рук от лица не отнял.

– Я вам звонил сегодня.

Никакой реакции.

– Это по поводу вашей дочери…

– Моя дочь мертва, – глухо произнес Озерский, но так и не пошевелился.

– Мертва? – забеспокоился Андрей. Неужели Бородин и ему позвонил по поводу убитой девушки на Машиностроителей? – Нет, нет, у вас неверные сведения, произошла ошибка. Это не Але…

– Моя дочь мертва, – упрямо повторил Озерский. – Зачем вы пришли?

– Видите ли, Юлиан Сергеевич, я частный детектив, Никитин, вы меня помните?

– Помню. Вы – тот человек, который приносит в мой дом несчастья. Прекрасно вас помню. – Юлиан наконец отнял от лица руки и посмотрел на Андрея мутным взглядом. Как же он изменился за эти полгода! Осунувшееся посеревшее лицо, воспаленные глаза, глубокие морщины. Да он постарел лет на десять!

– Я расследую дело…

– Меня это не касается! – грубо отрезал Озерский. – Расследуйте без меня. Зачем вы пришли?

Странно, по телефону он разговаривал вполне здраво и сам согласился на встречу, что же с ним произошло за эти сорок минут? Или, может, он не с Озерским разговаривал, дошло до Андрея, а с Генриховичем? Ну да, скорее всего, так.

– Я вам звонил минут сорок назад, – решил проверить свою догадку Андрей, – вы сказали…

– Я с вами не разговаривал!

Ну да, ну да, так и есть! Значит, Генрихович переквалифицировался в личного секретаря Озерского.

– Это я с вами разговаривал, – подал голос Артур Генрихович.

Что же тогда он не предупредил хозяина о встрече? Или у него какая-то цель? У него конечно же какая-нибудь да цель, у него всегда есть цель. Андрей с неприязнью посмотрел на бывшего начальника службы безопасности.

– Впрочем, это не важно. Очень жаль, что вы не предупреждены о моем визите, но… Юлиан Сергеевич, выслушайте меня, пожалуйста, внимательно, мне нужна ваша помощь. Вернее, ваша помощь нужна Алене.

– Я ничего не хочу знать об этой твари! – в ярости прокричал Юлиан. Землистое лицо пошло багровыми пятнами, рука сжалась в кулак и завибрировала в воздухе.

Ну и как это понимать? Только что убивался о безвременной кончине, а теперь вдруг знать не хочет.

– Юлиан Сергеевич, Алена…

– Убийца! Не хочу о ней слышать, не хочу, не хочу! – Озерский затрясся.

Артур Генрихович резво вскочил со стула и побежал к хозяину. На ходу он оглянулся и одарил Андрея таким взглядом, что ему стало не по себе, ему даже показалось, что Генрихович оскалился и тихонько, но грозно рыкнул, совсем как опасная сторожевая собака.

– Юлиан Сергеевич, – замолол он перед Озерским хвостом, – не нужно так волноваться, Юлиан Сергеевич. Принести вам коньячку?

– Не надо, Артур, спасибо, – скорбно проговорил Озерский. – А с вами, молодой человек, – обратился он к Андрею, – говорить нам решительно не о чем. Так что… – Он величаво повел рукой в сторону двери. – Всего доброго.

– Ну уж нет, Юлиан Сергеевич, – возмутился Андрей, – я никуда не уйду, пока мы не поговорим. Алена в страшной, может быть, смертельной опасности, почему вы не хотите этого понять?

– Она убийца, она мою дочь убила, самое дорогое, что у меня оставалось, единственное, что у меня оставалось.

– Алена убила вашу дочь? – Андрей в изумлении уставился на Юлиана: издерганный, замученный свалившимися на него несчастьями человек, но на сумасшедшего вроде не похож. – Какую вашу дочь? Разве у вас была еще какая-то дочь? Мне казалось, Алена – единственный ваш ребенок.

– Алена не мой ребенок, – Юлиан болезненно сморщился, – вы знаете всю эту грязную историю. Но дело не в том. Она, как недавно выяснилось, даже не ребенок Валерии. Ее настоящую дочь, нашу настоящую дочь, зовут Люба.

Вот так поворотец! Значит, Юлиан в курсе. Кто, интересно, его просветил?

– Э-э… – Андрей замялся. – Я знаю эту историю, но…

– Знаете? – Юлиан оживился. – Вы знаете? Откуда вы узнали? И… как вы могли узнать? Или ты рассказал? – повернулся он к Генриховичу. – Ты нанял его, чтобы он разыскал?…

– Нет, я Андрея Львовича не нанимал. – Генрихович впился в Андрея взглядом, кажется, он тоже был чем-то поражен. – Я собирал информацию по своим каналам и в основном самостоятельно.

– Тогда как же?…

– У меня свои источники, – объяснил Андрей, – раскрывать которые я не хотел бы до поры до времени.

– Но, по крайней мере, скажите, это правда, что моя дочь… что дочь Валерии не Алена?

– А вы в этом сами не уверены?

– Я уверен… Я не знаю… Она очень похожа на Лерочку, Люба. И… он, этот человек, сказал, что есть неопровержимые доказательства… У меня ведь больше нет никого! – Последнюю фразу Юлиан почти прорыдал. Андрею стало его жалко. – Артур меня убеждает, что это невозможно, что никакой такой подмены не бывает и в нашем случае, конечно, тоже не было.

– Ну, безусловно, не было, – проворчал Генрихович. – Я все хорошо проверил. Мошенники!

– Но фотография, фотография! – вскинулся Юлиан. – Она похожа, очень похожа на Леру в том же возрасте. Мы с ней познакомились и поженились, как раз когда ей было двадцать лет, ты знаешь. На этой фотографии у Любы такое же лицо: те же беззащитность и невероятное очарование – очарование беззащитности. Как же можно сомневаться, что она ее дочь? И пусть мне приводят какие угодно доводы, никогда я в это не поверю! – Он сердито посмотрел на Генриховича, потом с непонятной ему теплотой и надеждой на Андрея.

– Так вы никогда с Любой не встречались, только на фотографии видели?

– Да как же бы я встречался? Я не смог ее разыскать. Вернее, вот Артур так и не смог ее разыскать. Мы даже не смогли узнать ее фамилии.

– А откуда вы вообще о ее существовании узнали?

– Откуда? – Юлиан откинулся на спинку кресла и опять прикрыл лицо руками, как в самом начале встречи. – Я получил письмо, анонимное, а потом были звонки, тоже анонимные. Этот человек, аноним, звонил мне чуть ли не через день и все рассказывал, рассказывал о моей дочери. Бедная больная девочка, почти совсем глухая, я так полюбил ее, так хотел встретиться, так хотел помочь. У меня ведь нет никого, я одинокий старик, а тут вдруг появляется дочь.

– У вас есть Алена, – жестко, с нажимом произнес Андрей.

– У меня ее нет! Она Любу убила. Сначала Лерочку, а теперь Любу.

– Она никого не убивала. Ей самой сейчас грозит…

– Меня совершенно не интересует, что ей грозит! – взвизгнул Юлиан.

– Прекратите истерику! – прикрикнул Андрей. – Возьмите себя в руки и перестаньте вопить!

– Что вы себе позволяете?! – рыкнул сторожевой пес, заступаясь за хозяина.

– Ладно, – примирительно улыбнулся Андрей, – всем нам надо успокоиться и держать себя в руках. Продолжайте, Юлиан Сергеевич. Вам звонили и рассказывали о Любе…

– Да, о Любе, – Юлиан улыбнулся какой-то расслабленной просветленной улыбкой, – о Любе, о моей настоящей дочке. – Андрею стало неприятно и ужасно обидно за Алену. – Я стал ждать этих звонков, с нетерпением ждать, хоть он, мой анонимный собеседник, надо мной просто издевался. Ни на один мой вопрос он не дал ответа. Я его спрашиваю: как ее разыскать? – смеется и бросает трубку. Я спрашиваю: как ее фамилия? – говорит, время узнать еще не настало, смеется и отключается. Я спрашиваю: зачем вам понадобилось сообщать мне о Любе, может, вы денег хотите за информацию? Нет, говорит, не надо, смеется и пропадает. Я рассказал все Артуру – не сразу, недели через три после того, как объявился аноним. Он пытался отследить звонки – ничего не вышло. Разыскать мою дочь он тоже не смог. – Юлиан укоризненно посмотрел на Генриховича и покачал головой. – Потерял ты, брат, квалификацию, стареешь.

– Я сделал что мог, – возразил Артур Генрихович, – но найти то, чего нет, невозможно. Никакой Любы нет.

– Вы так думаете? – Андрей усмехнулся.

– Безусловно! Этот аноним – самый обыкновенный мошенник.

– Ну вот, – продолжал Юлиан, – а несколько дней назад мне снова позвонили и сообщили, что Люба погибла и что убила ее Алена.

– И вы, конечно, сразу этому поверили?

– Поверил! Почему я должен был не поверить? – Юлиан с вызовом уставился на Андрея. – На Аленин счет я давно уже не заблуждаюсь, отдаю себе отчет, что вырастил чудовище. Но, – Озерский поднял вверх указательный палец, – сомнения некоторые все же оставались, я не стал обвинять огульно, решил сначала убедиться, так ли это, посмотреть ей в глаза. И что бы вы думали? Все подтвердилось!

– Что, что подтвердилось?

– А то и подтвердилось, что она убийца. Глаза ее преступные мне об этом сказали, голос лживый, преступный, трусливо дрожащий, подтвердил. Артур не видел и не слышал ее, он остался внизу, в машине, я к ней поднялся один, и потому, только потому он мне не поверил. Артур не верит, что Алена убийца!

– Не верю. – Генрихович важно кивнул. – Алена не убивала Любу, потому что никакой Любы не было.

– Вот так он мне и твердит! – пожаловался Юлиан. – Не было, не убийца, а я, видите ли, жертва мошенника, который якобы воспользовался моим положением…

– Разумеется, это так. Кто-то, кто знал о вашем несчастье, о ваших семейных обстоятельствах, воспользовался этим в своих преступных целях. Сначала я думал, что этот человек хочет, чтобы вы признали своей дочерью эту самую Любу, чтобы она унаследовала то, что у вас еще осталось. А когда сообщили о ее гибели, понял, что никакой девушки Любы в природе не существовало, фикция эта Люба, просто кому-то для чего-то нужно окончательно поссорить вас с Аленой.

– Не поссорить, – вмешался Андрей, – дела обстоят гораздо хуже: Алену подставляют. Вы знаете, что она сейчас находится в федеральном розыске?

– Да. – Генрихович болезненно сморщился. Юлиан промолчал.

– Ее подозревают в убийстве Валерия, ее мужа.

– Мы в курсе. – Генрихович едва заметно помотал головой, указывая глазами на Юлиана: не надо развивать тему, тревожить его еще этим. Андрей усмехнулся: что-то не видно, чтобы он особо тревожился из-за Алены.

– Считается, что Алена убила мужа из ревности, а потом сбежала.

– Так, вероятно, и было, – сказал Юлиан со злорадством.

– Нет, не так. Я был рядом с Аленой и знаю: она не убивала и не сбегала, ее подставили и похитили.

Андрей рассказал, как его наняла Александра и как он следил за Аленой – кратко, без подробностей, опуская свои расследования и не выдавая версий. Он скрыл свой разговор с Бородиным, ничего не рассказал ни о своей поездке в Светлогорск, ни о лжесвидетельстве секретарши Галины. Утаил он и факт своего знакомства с Зоей Икониной. Зато поведал о том, как убили Аристову, представив дело так, что Алену и тогда хотели подставить.

На Генриховича рассказ Андрея произвел очень сильное впечатление, несколько раз он менялся в лице и как-то нелепо подергивался. Юлиан же слушал равнодушно. Интересовало его только одно: как он, Андрей Никитин, считает, может ли Люба действительно быть его дочерью или нет? На это Андрей никакого утвердительного ответа не дал. Юлиан стал настаивать, чем совершенно вывел его из себя.

– Да очнитесь вы, наконец! – прикрикнул Андрей на Озерского. – Ваша дочь пропала, неизвестно, где она и что с ней, а вы… Какая Люба?! При чем здесь вообще какая-то Люба? Вам об Алене нужно думать, как ей помочь.

– А как я могу ей помочь? – уныло проговорил Юлиан.

– Ну хотя бы не считать ее убийцей, не воспринимать ее своим врагом. А реально помочь вы ей можете вот чем: если она вам позвонит, не сообщайте об этом в милицию, свяжитесь сразу со мной. Если на вас выйдут люди, которые ее похитили – я все-таки не исключаю до конца шантаж, – постарайтесь с ними договориться, принимайте любые их условия и обращайтесь ко мне. Если она сама у вас появится – как знать, в конце концов, все может произойти, – помогите ей, укройте у себя и немедленно вызовите меня.

– Я вам позвоню, если что, можете не беспокоиться. – В голосе Озерского не чувствовалось никакого энтузиазма. – Но ко мне она вряд ли обратится – не те у нас отношения.

– Уродливые у вас отношения! – не сдержался Андрей.

– Не я в этом виноват.

– Вы, только вы. Может, если бы вы не рассорились с Аленой, не оттолкнули ее от себя, не случилось бы сейчас с ней такого. И с вами бы не случилось. Ладно, не я вам судья. Об одном прошу, обязательно со мной свяжитесь, если от Алены поступит хоть что-то. – Андрей поднялся. – Всего доброго, Юлиан Сергеевич. Значит, мы с вами договорились?

Озерский кивнул и пробормотал нечто невразумительное. Генрихович встал, намереваясь проводить Никитина. Андрею показалось, что он хочет с ним поговорить наедине.

Они вышли в прихожую.

– Мы могли бы с вами встретиться? – прошептал Артур Генрихович, наклонившись к Андрею.

– Ну, в принципе…

– Сегодня в шесть вас устроит?

– Вполне.

– Подъезжайте тогда к «Арлекино».

* * *

Бар «Арлекино» располагался на тихой улочке старого центра. Андрей подъехал туда ровно к шести. Припарковался, открыл дверцу, но выйти из машины так и не успел: Артур Генрихович, появившийся внезапно и неизвестно откуда, словно материализовавшись из воздуха, втолкнул его обратно, приставил к боку пистолет и, запрыгнув в машину, приказал ехать. Все произошло так быстро, что Андрей не успел ничего предпринять.

Такого поворота событий он не ожидал. Он был готов к чему угодно: к тому, что Генрихович связан с людьми, похитившими Алену, к тому, что он сам организовал это похищение, к тому, что Алене удалось сбежать, она обратилась к Артуру Генриховичу за помощью, и теперь он знает ее местонахождение, но хочет использовать это в своих целях, – но о том, что его самого возьмут в заложники, Андрей даже подумать не мог. Не мог подумать и потому совершенно не подготовился.

Как только он договорился о встрече с бывшим начальником охраны Озерского, позвонил Бородину, изложил ему все свои предположения и попросил помочь: дело могло обернуться как угодно. Тот согласился с большим энтузиазмом, пообещал, что подъедет к «Арлекино» с парой надежных ребят – на случай, если в конце концов придется отбивать Алену, – поддержал его в том, что, возможно, это единственный способ выйти на Озерскую и нужно соглашаться на все условия, выдвинутые Генриховичем. Андрей тщательно продумал линию поведения в разговоре, подготовился к различным вариантам, но о личной безопасности совершенно не позаботился. Оставалось уповать на то, что бородинские ребята все видели и постараются прийти к нему на помощь. А пока он послушно выполнял инструкции Генриховича: ехал вперед, не нарушая правил дорожного движения, не дергаясь и не превышая скорости, чтобы не остановили гаишники. Пистолет, который уперся ему в бок, ужасно нервировал, взгляд Генриховича, который уперся ему в лицо, нервировал еще больше. Его оружие лежало в бардачке, и добраться до него не представлялось никакой возможности. Андрей посмотрел в зеркало – как там Бородин со своими ребятами, едет, не едет? – но не смог определить – машины шли сплошным потоком, как легко здесь затеряться, да наверняка они его уже и потеряли.

– Ну и куда мы едем, Артур Генрихович, позвольте узнать?

– Сворачивай на Космонавтов, – буркнул бывший начальник охраны.

– На Космонавтов-то это ясно, свернуть здесь все равно больше некуда, но хотелось бы узнать, какова конечная цель нашей экстравагантной поездки?

– Есть разговор. Конфиденциальный.

– Разговор? – Андрей усмехнулся. – Чего ж тогда в «Арлекино» не пошли, там вести разговоры удобнее.

– Кому как! – Генрихович тоже усмехнулся и с силой ткнул Андрея пистолетом в бок.

– Ну, Артур Генрихович, это уже не разговор, – Андрей кивнул на пистолет, – это уже боевые действия. Чем же я заслужил такое обращение? Кажется, вас я ничем не обидел…

– Не надо было совать свой нос куда не следует! – взорвался Генрихович.

– А куда не следовало? – Андрей насторожился – разговор принимал интересный оборот. Незаметным движением руки он включил диктофон во внутреннем кармане куртки, он у него всегда был наготове. Включил и посмеялся над самим собой: лучше бы пистолет у него был всегда наготове, сейчас бы ему это больше пригодилось.

– Туда, куда ты влез! – Артур Генрихович уже не просто ткнул, а фактически ударил Андрея пистолетом под ребра – он явно испытывал от этого удовольствие.

– Так работа у меня такая – влезать. За то и деньги получаю. А вы как думали? – Андрей чуть отодвинулся от напиравшего на него пистолета. – Вы бы, Артур Генрихович, не очень-то пушкой орудовали. Во-первых, ребра мне переломаете, а во-вторых, выстрелить невзначай можете, вон как руки у вас ходуном ходят, авария, не дай бог, приключится.

– Не волнуйся, раньше времени не выстрелю. Сворачивай здесь! – приказал он.

Они выехали из города по окружной, полуразбитой дороге, которой практически уже никто не пользовался – ясное дело, чтобы миновать пост ГАИ. Здесь Генрихович немного расслабился, взгляд его стал не таким напряженным. Андрей, наоборот, сгруппировался, приготовился к нападению: опасно, конечно, на ходу, но рискнуть можно, если выпадет удобный момент. Надо отвлечь Генриховича разговором. А лучше не отвлечь, а увлечь. Андрей судорожно начал обдумывать, с чего бы начать такой увлекающий разговор, но Генрихович начал его сам:

– Так что ты накопал про Светлогорск?

Светлогорск! Вот оно что! А он-то, дурак, совсем в другом направлении думал. Он-то полагал, что все дело в Алене – так или иначе в Алене, а оказывается, – Светлогорск. Роддом с двойным дном – вот к чему причастен Генрихович. Их было двое, причастных: один – иностранец, другой – русский, если верить мужу Евгении Аристовой. Русский, надо думать, это Генрихович и есть. И это значит… И это значит, что наверняка – почти наверняка – он убил Аристову. Эту тему неплохо бы развить.

– Много чего накопал. – Андрей усмехнулся. – Роддомом, кстати, уже занимается милиция. – Генрихович дернулся, словно его ударили – значит, он, Андрей, на правильном пути, только бы у того от нервного потрясения пистолет не выстрелил. – Аристову, конечно, вы убили?

– А что мне оставалось делать?! – сорвался на крик Артур Генрихович. – Что еще с этой дурой было делать? Столько лет прошло, все давным-давно быльем поросло – и на тебе! – вылезло. Мало того что все это время она хранила данные на всех рожениц и подменышей, мало того что продала сведения этому хрену иностранному, так еще и Алену разыскала и собралась ей все сообщить. Какой скандал мог выйти!

– Вы ведь и организовали этот роддом, правда? – ласково спросил Андрей.

– Да, моя идея, – самодовольно улыбнулся Генрихович. – Я придумал, я организовал, я персонал подобрал (вполне надежных и умных людей, как мне тогда казалось), я охранял свое детище…

– Вы основной доход получали, – подсказал Андрей насмешливо.

– А как же иначе? – возмутился Генрихович.

– Ну да, никак. Кстати, этого иностранного хрена, как вы остроумно выразились, вы тоже в расход пустили?

– Если бы! Не мог я на него выйти. Думал, через Аристову получится, он сам на нее снова выйдет, для того и охрану к ней приставил, о каждом шаге ее мне сообщали – ничего не получилось. Не понимаю, откуда он вообще взялся? Столько лет все было спокойно – и на тебе! – снова стал сокрушаться Артур Генрихович.

Они уже минут пять пробирались по проселочной дороге, совершенно пустынной. Сзади тоже никто не ехал – потеряли их бородинские ребята, надо было выкручиваться самому. Диктофон в кармане еле слышно щелкнул – кончилась пленка, а впрочем, это уже и не важно: главное Генрихович рассказал. Да и пригодится ли кому-то вообще эта пленка? А если пригодится, он, Андрей, вряд ли об этом узнает.

Узнает! И пригодится! Надо только все хорошо рассчитать. Вон там, впереди, маячит лесок – наверняка Генрихович именно туда его и везет. Выходить из машины нельзя, надо действовать здесь, надо действовать на ходу, надо действовать сейчас. Да, да, прямо сейчас!

Андрей чуть отодвинулся от Генриховича, освобождая себе место для размаха, сжал свободную от руля руку в кулак. Отвлечь разговором – и…

– Мы ведь, Артур Генрихович, можем и договориться. Например, денежно…

Андрей размахнулся, нанес короткий, резкий удар по руке, сжимающей пистолет. Генрихович вскрикнул, пистолет выстрелил – в обшивку сиденья. Бросившись на противника всем телом, Андрей повалил его на пол и, исхитрившись, нанес второй удар – по голове.

Потом они долго, изнурительно долго, безвременно долго избивали друг друга. Пистолет отлетел в сторону, завалился за сиденье с той стороны, никто из них не мог до него добраться, как ни старался. А потом вдруг стало оглушительно шумно – Андрей не понял, откуда такой нестерпимый шум, голова болела, все тело болело, противник никак не желал побеждаться. Шум раздражал, от шума тошнило. Но вдруг шум приобрел осмысленность и рациональность – разделился на фразы, а еще через мгновение фразы стали понятны: эти фразы – приказы. Кто-то с таким знакомым, с таким родным, с таким спасительным голосом приказывал им выйти из машины и сдаться. Нет, не им, а его так до конца и не побежденному противнику.

Андрей поднял голову – Бородин. Ну конечно же Бородин, Илья, Илюха и двое его ребят. Они подхватили все еще сопротивляющегося Генриховича под руки и выволокли из машины.

– Ну как ты, Андрюха? – Бородин озабоченно на него смотрел. – Не ранен?

– Кажется, нет. – Андрей поднялся, опробовал ноги, ощупал избитое тело. – Да нет, все в порядке.

– Ехать сам сможешь?

– Смогу.

– Тогда я, пожалуй, пойду. Посмотрю, как там с нашим гавриком. А ты давай за нами. – Бородин повернулся, пошел.

– Подожди! – окликнул его Андрей. – У меня тут для тебя небольшой подарочек. – Он достал из кармана диктофон, вытащил кассету, подал ее Илье. – Чистосердечное признание Артура Генриховича в убийстве Евгении Аристовой. Думаю, тебе пригодится.

– Пригодится, еще бы! С этой штукой, – Илья помахал кассетой, – он у нас теперь и под протокол все расскажет. Спасибо. Как тебе это удалось?

– Да так вот и удалось. – Андрей улыбнулся. – С профессионалом дело имеете, товарищ майор.

– А у меня тоже есть для тебя кое-что интересное. Нашлась свидетельница, которая видела убийцу Аристовой.

– Вот как? Где же она раньше была?

– Да это старуха, безногая, одинокая и немного не в себе. Сегодня ее дальняя родственница, которая ходит за ней ухаживать, позвонила. Мы подъехали, а потом старушку к нам привезли фоторобот составлять.

– И что фоторобот, на кого похож?

– А сам-то как думаешь? Так что мы бы и без твоего признания, – Илья снова потряс кассетой, – справились.

– Ну, – Андрей изобразил обиду – в шутку, – я старался. И потом, там не только об убийстве, Генрихович еще много чего интересного рассказал. Светлогорский роддом – его рук дело. Надо бы бывшего главврача хорошенько потрясти.

– Потрясем. Про роддом мы тоже уже кое-что накопали и с бывшим главным встречались, только он пока в полной несознанке. Ну ничего, признается, куда денется. Генриховичем его припрем, очную ставку организуем.

– Все это хорошо. – Андрей достал пачку сигарет из кармана. – Черт, сломались. Все до одной.

– Возьми. – Илья протянул ему свою пачку. Закурили.

– Так вот, все это хорошо, да только к Алене нас это ни на шаг не приблизило. Где и как ее искать, как не знали, так и не знаем, Генрихович не в курсе, он к ее похищению никакого отношения не имеет.

– Значит, остается одно: надавить на Галину, дальше тянуть невозможно.

– Невозможно, согласен. – Андрей задумался.

Бородин с беспокойством оглянулся на свою машину: как там дела у ребят? Они посадили Артура Генриховича на переднее сиденье, приковали наручниками к дверце.

– Ладно, я пойду.

– Подожди еще минутку! – Андрей словно очнулся от накатившей на него внезапно задумчивости. – У меня возник план, как расколоть нашу секретаршу-любовницу. Только он несколько… Ты сразу его не отвергай, подумай вначале. – И Андрей изложил ему свой план.

Илья сначала категорически отказался участвовать в этой авантюре, кричал (шепотом, чтобы не слышно было в соседней машине), что он не шпана подзаборная, а служитель закона, что такие игры совершенно не по нему, но в конце концов Андрею удалось его убедить.

– Значит, договорились?

– Договорились, – тяжело вздохнув, согласился Илья. – Встречаемся через три часа, уже на месте. Успеешь?

– Успею.

* * *

Фонари не горели. Место было глухим, а в ночное время совсем небезопасным. Местные жители, видно, об этом знали и обходили сквер стороной. Во всяком случае, за те полчаса, которые Андрей с Бородиным просидели в засаде, здесь не появилось ни одной живой души: ни тебе влюбленной парочки, ищущей уединения и оттого ничего не страшащейся, кроме любопытных глаз, ни запоздалого собачника – никого.

– Бессмысленно ждать, не придет она. – Бородин поднялся и, выпрямившись во весь рост, уже совершенно не таясь, стал выбираться из зарослей кустарников. Достал сигареты, хотел закурить, но Андрей ему не дал, возмущенно ткнул его в бок и зло прошипел:

– Ты что, охренел?

– Не придет она, говорю тебе, – стал оправдывать свои неразумные действия Бородин, но пачку все-таки убрал. – Да и какая здравомыслящая женщина отважилась бы явиться ночью в такое мрачное место?

– А какая здравомыслящая женщина отважилась бы ввязаться в такое мрачное дело? – парировал Андрей.

– Ну, не знаю. В любом случае…

– Подожди-ка! – Андрей схватил Бородина за руку и втянул обратно в кусты. – Шаги. Слышишь? Женские. Каблуки цокают.

Оба замерли, прислушиваясь. Цоканье каблуков раздавалось теперь совершенно отчетливо и очень близко от того места, где они засели. Вот шаги на секунду замерли, словно в замешательстве, потом проследовали дальше. Андрей осторожно выглянул.

– Это она.

Галина шла по дорожке, неуверенно, словно крадучись, нервно озираясь по сторонам. Вот она опять остановилась, посмотрела на часы – и вдруг откуда-то из темноты на нее выскочила фигура. Девушка отшатнулась, слабо вскрикнув, начала терять равновесие. Она упала бы, если бы напавший на нее не удержал ее, накинув на шею удавку.

– Быстро! – скомандовал Бородин, и они бросились девушке на помощь.

Андрей добежал первым, сделал подсечку, повалил преступника на землю, осторожно, стараясь все рассчитать так, чтобы он не увлек за собой Галину. Тут подоспел Илья. Но преступник каким-то непостижимым образом вывернулся, оттолкнул Бородина и скрылся в темноте. Андрей было ринулся за ним, но тот как сквозь землю провалился.

Галина в ужасе переводила взгляд с Бородина на Андрея, тряслась и шумно, часто дышала.

– Галина Александровна! – Андрей взял ее за плечи и слегка встряхнул. – Успокойтесь, все кончилось. Ну же!

– Все прошло, все кончилось! – вступил и Бородин. – Все разрешилось благополучно. Пойдемте, мы вас проводим.

Проводить ее удалось только до ближайшей скамейки. Галина как подкошенная рухнула на нее и разрыдалась.

Рыдала она долго и бурно. Илья маялся в сторонке, Андрей пытался ее привести в чувство, но безуспешно.

– Я… Вы… Если бы не вы, – бормотала она, – если бы не вы… Я не знаю.

– Но все ведь прошло, все кончилось. – Андрей погладил ее по плечу. – Успокойтесь, все хорошо.

– Если бы не вы…

– Да! – произнес Илья жестко и подошел к скамейке – видимо, ему надоели эти бесконечные рыдания. – Совершенно верно, если бы нас не оказалось поблизости, завтрашние сводки пополнились бы еще одним несчастным случаем. Теперь вы понимаете, в какое опасное дело ввязались?

– По-понимаю. – Галина мучительно всхлипнула. – Я давно поняла.

– За каким тогда чертом шляетесь по ночам?

– Он позвонил… он сказал… встречу назначил…

– Да вас просто выманили! Выманили, чтобы убить!

– Выманили, – эхом отозвалась Галина. – Если бы не вы… – И она снова разрыдалась.

– Ну все! Хватит плакать! – прикрикнул на нее Илья. – Пойдемте, мы доведем вас до дому, и вы нам все расскажете.

– Пойдемте. – Галина поднялась со скамейки и, пошатнувшись на высоких каблуках, сделала несколько неуверенных шагов по дорожке. Андрей подхватил ее под руку – ему показалось, что самостоятельно, без поддержки, она просто не дойдет. – Я живу недалеко… Да вы, – она посмотрела на Бородина, – знаете.

– Знаю. И он вот, – Бородин ткнул в Андрея, – знает. Вы думаете, мы случайно здесь оказались? Нет, дорогая моя, мы за вами следили. Уже третий день следим, – прибавил он значительно и в упор посмотрел на Галину. Та в испуге отшатнулась. – Да, да, да, следим.

– Но… но зачем?

– Зачем? – Илья издал губами какой-то смешной звук, он мог означать что угодно: возмущение, удивление ее непонятливостью, презрение, «не держите нас за лохов» и много еще различных смыслов и оттенков. – А затем, что с тех пор, как вы впутались в это нелицеприятное дело, стали интересны одновременно двум сторонам: тем, с кем вы связались, то есть бандитам, и нам, то есть органам правопорядка. Те рано или поздно постарались бы вас убить – как сегодня. Ну а мы пытались выявить ваши связи и защитить, когда такая надобность возникнет.

– Боже мой! – Галина всплеснула руками. – Но я ни во что не ввязывалась. Вы же знаете, я…

– В том-то и дело, что знаю.

– Но вы ведь сами мне говорили… Вы… Разве я виновата, что Алена убила… Я не виновата!

– Алена никого не убивала, – вмешался Андрей, – и вам это очень хорошо известно.

– А главное, это известно нам, – важно проговорил Бородин. – С самого начала было известно. Свою роль вы сыграли совсем неплохо, особенно если учитывать, что это ваш дебют – это ведь ваш дебют, да? – но беда в том, что у Озерской на тот момент было прекрасное алиби: Алена не могла убить и не убивала, и тому есть свидетель.

– Боже мой, как я запуталась! – горестно воскликнула Галина. Ноги у нее опять подкосились, она попыталась повалиться на скамейку, но Бородин ей не дал. Они уже дошли до ее подъезда.

– Запутались, что и говорить! Вашей жизни до сих пор угрожает опасность. Бандиты наверняка предпримут новую попытку вас убить, и эта попытка может оказаться удачной – для них, разумеется, удачной. Это может произойти в вашей квартире, в магазине, на улице – где угодно, и еще не факт, что мы и в следующий раз успеем прийти вам на помощь.

– Да-да, я понимаю, – пробормотала Галина в растерянности. – Но что же мне делать?

– Рассказать все нам.

Они поднялись на третий этаж, где жила Галина. Она открыла дверь, зажгла в прихожей свет.

– Проходите.

Прихожая была маленькой и очень тесной, одежный шкаф заполонял собой практически все пространство. Втроем им было здесь просто не повернуться. Раздеваться пришлось по очереди.

– Я не знаю куда… – проговорила Галина убитым голосом. – В комнату? На кухню? В комнате у меня не курят, а у нас разговор… Да теперь все равно, – безнадежно махнула она рукой, – идемте в комнату. Я только пепельницу принесу. И… у меня есть вино. Хорошее.

– Вина не надо, – решительно отказался Бородин.

– Тогда, может, чаю?

– Галина Александровна, вы что, не понимаете? Мы ведь к вам не в гости пришли.

– Да, да, конечно. Я понимаю. Я… я и сама не знаю!

– Несите пепельницу и давайте начнем.

Наконец все устроились: Бородин с Андреем на диване, Галина – на краешке стула напротив (стул она принесла с кухни, хотя в комнате были кресла), она вообще стала вести себя приниженно, как только они вошли в ее квартиру. Андрей с Ильей сразу же закурили, одновременно, как по команде. Галина дернулась было открыть балконную дверь, но опять безнадежно махнула рукой, пробормотав: «Теперь все равно», – и закурила сама.

– Я не смерти боюсь, – начала она, – просто все это мне осточертело. Я так запуталась! Там, в сквере, я, конечно, испугалась, но… Смерть страшна уже тем, что предстает всегда неожиданно…

– Галина Александровна, давайте-ка опустим философские рассуждения, – не очень вежливо перебил ее Бородин, – и перейдем прямо к делу.

– Да, да, разумеется! Я только хотела сказать, что не из-за страха, не из-за того, что меня могут убить, вам собираюсь все рассказать, я не помощи у вас прошу, а… Я, может быть, и так бы… Я и хотела пойти в милицию, но…

– Но почему-то же не пошли?

– Не так это и просто. Я поступила ужасно! Мне очень стыдно, и на душе так муторно, не передать. А вы меня спасли, и я вам благодарна, хоть смерти и не боюсь. Я не боюсь смерти! Не боюсь! – прокричала она почти в истерике. – Не верите?

– Ну почему же, верим, – пробормотал Андрей – ему отчего-то стало неловко.

– Верим, – с чувством проговорил Илья и с нежностью посмотрел на Галину. – Вы ведь на это пошли из-за денег? – душевным тоном спросил он.

– Из-за денег?! – Галина вспыхнула. – Деньги тут ни при чем, совершенно ни при чем!

– Но ведь вам же обещали заплатить?

– Обещали, но… Но я согласилась не из-за денег. Я… Это была обида, страшная обида, непрощаемая обида! Вы не представляете, как он меня обидел!

– Валерий?

– Да. Он со мной так обошелся!.. Я на все была для него готова, я и делала все и ничего, ничего не просила взамен, а он… Я любила его, по-настоящему любила, а он мною пользовался, как вещью. Но я терпела, все терпела. Все эти полгода терпела! Он совсем со мной не церемонился, он меня в грош не ставил, а я терпела, терпела. Он к Алене уезжал, прощение у нее вымаливать, заботиться о ней, на коленках ползать – а я терпела. Я ему даже однажды психоаналитика для Алены посоветовала, думала, откажется, неудобно ему станет передо мной, – ничего, воспользовался, не поморщился, вот до чего не уважал меня, вот до чего я ему была безразлична. Да он меня вряд ли и за человека-то считал! Но я терпела, все терпела, ничем не показывала, как мне больно. А мне было больно! Очень больно! Вы не представляете, как больно! Выть хотелось! А я улыбалась. Строила из себя этакую беззаботную дурочку. Мужики любят беззаботных дурочек. – Она со злостью посмотрела на Андрея, Бородина, видно в силу его немолодого возраста, не принимала в расчет как мужчину. – Еще бы! С дурочкой проще, с дурочкой приятней, с дурочкой можно не церемониться, с дурочкой можно и самому быть дураком. Да только Валерий и этого не оценил. Пользовался мною то как нянькой, то как девочкой по вызову. Он мог устроить при мне любую истерику. Он плакал, честное слово, плакал при мне, и совсем этого не стеснялся. А какие вещи рассказывал про себя – боже мой! И не стыдно, не стыдно ему было. Нужно выговориться, вот и выговаривался, и наплевать, что мне, может быть, противно слушать. Такого никому не рассказывают! Такого психоаналитику не рассказывают, а он мне рассказывал. Рассказывал, рыдал, по полу в истерике катался, руки кусал. А я утешала. А я убаюкивала, в постельку укладывала, по головке гладила. Я его любила. Такого вот подонка любила. И любила бы до сих пор.

Галина замолчала, затушила окурок в пепельнице, нервно выбила новую сигарету из пачки и жадно закурила.

– Он сам меня прогнал. Сам! Просто взял и вышвырнул. И вот тут… Я не боюсь смерти! Думаете, испугалась, что убьют, и потому признаться во всех своих грехах решила, чтобы защиты попросить? Ничего подобного! Я тогда и сама убить себя хотела. Я серьезно думала жизнь самоубийством кончить, когда Валерий меня из квартиры вышвырнул. Я и сейчас жить не хочу. Что толку жить, когда… Нет у меня больше ничего, и никогда не будет.

– Это вы убили Валерия? – как-то уж очень неуместно сочувственно спросил Бородин. Андрей бросил на него сердитый взгляд: издевается он над Галиной, что ли? Ему ее было по-настоящему жалко.

– Нет, не я. Но и я могла бы. И даже с большим удовольствием. И его, и Алену. Как же я их возненавидела! Впрочем, Алену я всегда ненавидела. Он к ней тогда ходил, когда меня из квартиры вышвырнул, я знаю, что к ней! Эту квартиру я ему сняла, на свои деньги, между прочим, а он меня вышвырнул. Я о нем заботилась, я его спрятала, когда у него неприятности начались, а он меня вышвырнул.

– Неприятности? – заинтересовался Андрей. – Какие неприятности?

– Напали на него и чуть не убили.

– Кто напал и почему?

– Валерий мне тогда ничего не объяснил. Я и подумала, что это связано с его работой: конкуренты там, или еще что-то в этом роде. Но потом… Он попросил меня съездить к нему домой, это когда уже жил в той, снятой мною квартире. Сам ехать боялся, а меня послал. – Галина усмехнулась. – Мне нужно было привезти ему кое-какие вещи и папку с бумагами. В бумаги я заглянула. Ну да, из глупого женского любопытства. – Она опять сердито посмотрела на Андрея, а Бородина проигнорировала. – Ничего интересного на первый взгляд там не оказалось: пустой почтовый конверт без обратного адреса и французский проспект. Валерий пару месяцев назад ездил во Францию. Один. Я сначала думала, что с Аленой, но оказалось, действительно один. Проспект я пролистала, недоумевая, зачем он ему мог понадобиться – проспект как проспект. И тут увидела: черным маркером, жирно, обведено – сеть ресторанов «Иконин»…

– Что? – одновременно воскликнули Бородин и Андрей. – Иконин? Сеть ресторанов «Иконин»?

– Ну да, «Иконин», – кивнула Галина спокойно, равнодушно, как бы и не замечая их волнения. – А рядом приписан номер телефона, шариковой ручкой. Французский номер, это я позже узнала. Валерию я, конечно, не сказала, что рылась в его вещах, отдала, и все, а он тут же стал звонить и говорил по-французски. Он, кстати, отлично говорил по-французски. Он вообще все отлично делал!

– Муж Зои Икониной уехал во Францию, – шепнул на ухо Бородину Андрей. Он ужасно разволновался, просто еле удерживался, чтобы не вскочить, не замахать руками, не кинуться обнимать Галину или не расцеловать Илью. – Двадцать лет назад уехал, мне Венька нарыл данные.

– Потом поговорим, – нетерпеливо отмахнулся от него Илья. – Так что звонок? – обратился он к Галине.

– Звонок его этот, видно, очень расстроил. Да нет, не расстроил, взбесил. Он швырнул телефон и на меня напустился, как будто я была виновата в его неудачах. А еще я поняла, что звонил он туда уже второй раз, если не третий, и что все его проблемы связаны именно с Францией. Может, я и ошибаюсь.

– Не ошибаетесь. – Андрей радостно улыбнулся. – Вероятней всего, не ошибаетесь.

– Да. Во всяком случае, у этого человека, который со мной встречался, акцент был французский. Легкий такой, едва заметный акцент, но точно французский, я в этом немного разбираюсь. И одет он был во все французское – а уж в этом я разбираюсь прекрасно. То есть полностью во все французское, с ног до головы.

– Посмотрите, пожалуйста, – Андрей вытащил из нагрудного кармана и протянул Галине фотографию фальшивого плакальщика, сделанную им на похоронах Любы Икониной и доведенную до ума Вениамином, – это он, тот человек, который с вами встречался?

Галина долго, внимательно рассматривала.

– Во всяком случае, похож на того. Тут плохо видно, и стоит он как-то боком, но мне кажется, он.

– Отлично! – возликовал Андрей. – Как его зовут, он вам не сказал?

– Не сказал, да я и не спрашивала, какое мне дело? Он мне позвонил на мобильный – не знаю, откуда узнал номер, – и предложил встретиться, сказал, что это касается Валерия. Я ответила, что эта сволочь меня больше не интересует, а он засмеялся и сказал, что в таком случае меня должно еще больше заинтересовать его предложение. В общем, мы встретились и обо всем договорились.

– Заложили любимого, выдали его место пребывания? – Бородин нехорошо улыбнулся.

– Это самое малое из того, что я сделала. – Галина ответила ему точно такой же улыбкой.

– Валерия убил он?

– Не знаю, я при этом не присутствовала, но вообще вряд ли, он не похож на человека, который сам станет марать руки, скорее всего, нанял кого-нибудь. Моя задача состояла в том, чтобы, как только Алена выйдет из подъезда, войти незаметно в квартиру и вызвать милицию, ну и разыграть всю сцену – вы ее видели, что пересказывать. – Она опять безнадежно махнула рукой. – Может, все-таки выпьем чего-нибудь? Тошно мне, сил нет.

– Не выпьем. – Бородин сурово на нее посмотрел. – Продолжайте.

– Да что продолжать? Я все уже рассказала.

– Вы знаете, где теперь Алена? – спросил Андрей.

– Не знаю. По плану ее должны были завезти куда-то подальше от нашего города и там оставить – инсценировка побега. Предполагалось, что рано или поздно ее возьмет милиция. Убийство повесят на нее, доказать она ничего не сможет. И чем дольше Озерская пробудет в бегах, тем меньше у нее шансов выпутаться. Да не было вообще у нее никаких шансов!

– Но почему увоз – инсценированный побег, к чему такие сложности?

– А к тому, – Галина осклабилась, – что если бы Алену сразу же, предположим, через час, через два задержали и поставили передо мной, как по-вашему, смогла бы я сыграть свою роль искренне, так, чтобы мне поверили? Не смогла, сорвалась бы! Врать в глаза – это, знаете ли… Ну и экспертиза могла определить по свежим следам, что Алена не убивала. А так, убила, сбежала – что потом-то, через три-четыре дня докажешь?

– Почему через три-четыре дня? – забеспокоился Андрей. – Ее ведь милиция могла задержать и раньше.

– Раньше чем через три дня не задержала бы в любом случае. Ее ведь… – Галина нахмурилась. – Ее ведь трое суток на наркотиках продержали, только после этого… Во всяком случае, мне так сказали.

– А где ее держали, вы знаете?

– Нет. Но точно не здесь, не в городе. В целях безопасности.

– А сейчас? Где она сейчас?

– Сейчас, наверное, выпустили. – Галина пожала плечами. – По идее должны были выпустить.

– Черт! Черт! – Андрей яростно стукнул кулаком по колену. – Что же вы молчали все это время? Вы хоть понимаете, что вы наделали? Она ведь могла умереть от передозировки, ее, в конце концов, могли убить!

– Нет, убить ее не могли в любом случае, на кого тогда убийство спихнуть? Да ничего с ней не случилось, не беспокойтесь! С такой, как она, никогда ничего не случится, такие на свет рождаются счастливыми, защищенными от всяческих бед.

– Да? Что-то я не заметил особого счастья у Алены Озерской. – Андрей иронически улыбнулся.

– Валерий ее так любил! Меня никто никогда так не любил. А она рожу воротила.

– Ваш Валерий – подонок. Кроме несчастья и страданий, он ей ничего не принес.

– Он и мне ничего, кроме страданий, не принес, но это разные вещи. Если бы меня так любили… Ах, да что говорить! Я…

– Хорошо! – резко прервал ее Бородин. – Алену, как мы поняли из вашего рассказа, собирались подставить. Для чего? Только ли для того, чтобы повесить на нее убийство Валерия, или была еще какая-то цель?

– Не знаю… Я не задумывалась. Наверное, была. Хотя… Не знаю. Валерия им точно нужно было убить, а насчет Алены…

– Но ведь могли бы точно так же подставить и вас, если бы дело было только в том, чтобы отвести от себя подозрение в убийстве. Какая разница, кто убил его из ревности – жена или любовница?

– Да не знаю я!

– Вы можете позвонить или каким-то другим способом связаться с этим человеком?

– С французом-то? Нет, не могу, он мне своих координат не оставлял. – Галина усмехнулась. – Сказал, что сам со мной свяжется, да вот уже третий день ни звука.

– А сегодня вы куда пошли, когда мы вас в сквере спасли?

– Позвонил человек, не он, но сказал, что… В общем, я поняла, что от него. Расплатиться обещал. Но вы не подумайте, я не из-за денег!

– Ну да, мы поняли, из личной неприязни.

– Вот-вот! Точно! Из личной неприязни. – Галина расхохоталась. – Отличная формулировка, лучше не скажешь. – Она все никак не могла остановиться, смех просто распирал ее, истерический больной смех.

– Но от денег, значит, вы тоже не желали отказываться?

– А чего ж свое терять? Конечно не желала!

– Сколько, если не секрет, вам пообещали заплатить?

– Не секрет, не секрет! Мы сошлись на штуке баксов. Неплохая сумма, как вы считаете, а? – истерически веселилась Галина. – Или я продешевила? Я ведь девушка неопытная, не знаю расценок. А может, меня облапошить хотели?

– Да вас так и так облапошили. Вы хоть понимаете, что стали соучастником преступления, соучастником убийства?

– Я никого не убивала! Валерия и без меня убили бы. А Озерская… Ну, с ней-то, думаю, все в порядке, скоро объявится. Ваши ее возьмут, или сама в милицию притащится.

– В любом случае вы понесете уголовную ответственность.

– Да я понимаю. – Галина внезапно перестала смеяться и сразу как-то обмякла, растеклась по стулу мягкой массой. – Да, понимаю. Сейчас и повезете?

– Нет, пока дома оставим. Вы должны играть свою роль, пока не найдется Алена. Но для вашей безопасности и нашего спокойствия у вас в квартире поживет наш сотрудник. Вам нельзя будет никуда выходить, продуктами и всем необходимым мы вас обеспечим.

– Да есть у меня продукты! – Галина совсем скисла. – И сколько этот ваш сотрудник у меня будет жить?

– Пока не арестуем преступника.

– Француза? Ну да, понимаю. А потом что? Потом вы меня арестуете?

– Потом будет видно. Только поймите, в ваших же интересах нам помочь, вы не меньше нашего заинтересованы в том, чтобы мы скорее его нашли. Вы точно не знаете, как с ним связаться?

– Зачем мне обманывать?

– Сотрудничество со следствием вам зачтется. И искреннее ваше раскаяние тоже.

– Да с чего вы взяли, что я раскаиваюсь? Нисколько я не раскаиваюсь!

– Вы этого только на суде не говорите, – насмешливо посоветовал Бородин.

– Да хоть и на суде! – запальчиво выкрикнула Галина. – Не раскаиваюсь я, с чего бы это мне раскаиваться? Не раскаиваюсь и не боюсь!

– В сквере вы чувствовали себя по-другому. – Бородин покачал головой. – Ну ладно, не суть. У меня к вам еще вот какой вопрос: как Алену удалось заставить спокойно выйти из квартиры, прихватив с собой орудие убийства, и не позвонить в милицию? И кто ее заставил? В квартире в тот момент кто-то находился?

– Нет, никого там не было, ей позвонили по телефону и сказали, что у них в заложниках ребенок Александры, подруги ее матери.

– Маша в заложницах?! – всполошился Андрей. – Я ничего об этом не знал! Да как же…

– Да нет, не было никакой заложницы, это они так, чтобы Алену выманить, сказали.

– Вы точно знаете, что Маша…

– Совершенно точно.

– Я все же проверю. – Андрей достал телефон и принялся звонить Александре, совершенно не подумав, что время позднее и что своим звонком он может напугать всю семью, скорее всего уже мирно почивающую. К счастью, Александра еще не спала и тут же взяла трубку.

– Саша? Здравствуй, это Андрей.

– Андрей? – разочарованно проговорила она, видно, ждала другого звонка. – А я подумала… Ну что, есть новости?

– Нет пока. У вас все в порядке?

– У нас? – Александра удивилась. – А что у нас может быть не в порядке?

– Как Маша себя чувствует?

– Да нормально. Спит. А что такое, почему ты спрашиваешь? Случилось еще что-нибудь?

– Нет, не случилось. Извини, что побеспокоил. Если что-нибудь узнаю, позвоню. Спокойной ночи.

Андрей нажал на отбой, сунул телефон в карман и огляделся. Галина все так же сидела на стуле, Бородин вышел в прихожую и тоже разговаривал с кем-то по телефону.

– Я вызвал Юрку, – объяснил он, когда вернулся в комнату, – оперативника нашего, ты его знаешь. Должен через пару минут подъехать. Подождем немного и пойдем, здесь мы все уже выяснили. – Он говорил так, словно в комнате находились только они вдвоем с Андреем, не было никакой Галины. Или он уже не принимал ее в расчет как человеческую личность? Это было странно: обычно Бородин вел себя гораздо мягче даже по отношению к настоящим преступникам, пытался найти им оправдание (в узких милицейских кругах за эту особенность его прозвали Адвокатом), а тут и не преступник вовсе, а несчастная, доведенная до отчаяния женщина. «А впрочем, – подумал Андрей, – может, он и прав: чудовище эта Галина, и оправдывать ее совершенно нечего».

Как только приехал оперативник Юра, Бородин с Андреем ушли – Илья даже «до свидания» ей не сказал, что было уже элементарно невежливо.

Во дворе, на лавочке, их дожидался Вениамин.

– Что это вы так долго? Замерз как собака, не лето все-таки, – проворчал он.

– А тебя никто и не просил нас дожидаться.

– Как же не дожидаться? Мне ведь интересно, чем все кончилось. Получилось у нас или нет?

– Получилось. Пойдемте в машину, здесь разговаривать неудобно.

– Да уж, неудобно. А главное, холодно. – Вениамин поежился. – Мой бандитский прикид совсем не греет.

Они вышли на улицу, двинулись в сторону сквера, где Андрей оставил свой «опель».

– Ну, забирайтесь. – Андрей гостеприимно распахнул дверцы. – Я сейчас печку включу.

– Так как все прошло? – Вениамин устроился рядом с Никитиным, на переднем сиденье. – Честно говоря, я совсем не верил в успех нашего предприятия. Сначала думал, что ни за что она не выманится – какая нормальная женщина потащится среди ночи в такое стремное место, пусть даже за деньгами? Потом…

– А она ненормальная, – проворчал Илья. – И как утверждает, не боится смерти.

– Ну да, не боится! Еще как боится! Когда я ее душил, – Вениамин кровожадно ухмыльнулся, – чуть богу душу от страха не отдала. Я даже подумал, не ослабить ли хватку, а то вдруг какой неприличный казус с ней приключится, да вы же сами просили, чтобы все выглядело натурально.

– Все выглядело натурально. – Андрей засмеялся. – Ты, Венчик, прирожденный душитель. Может, тебе в маньяки податься?

– Может быть. Я подумаю, – серьезно проговорил Вениамин, но не выдержал и тоже засмеялся.

Андрей завел мотор, и они тронулись с места. Печка быстро нагревала салон, Вениамин перестал наконец дрожать, блаженно вытянулся на сиденье.

– Куда едем? – Андрей повернулся к Бородину.

– Давай к нашей конторе. Я хотел бы прямо сегодня дать запрос французской полиции на Иконина, очень меня заинтересовала эта тема. А заодно и фотографию твоего похоронного гаврика перешлю. С французами у нас неплохие контакты, уверен, они не откажутся нам помочь. Может, уже завтра часам к двенадцати какой-нибудь ответ получим.

– Я могу в Интернете покопаться, – тут же предложил свои услуги Вениамин. – А в чем там дело-то?

– Покопайся, – согласился Андрей. – Тут вот какая штука получается: мы с Ильей сильно подозреваем, что этот самый Иконин – отец Любы, то есть на самом деле Алены Озерской, и из-за него разгорелся весь сыр-бор.

– А кто он такой вообще? Что за птица?

– Владелец сети ресторанов во Франции, из чего можно предположить, что человек очень небедный. Но это надо бы прояснить.

– И вы думаете, этот ресторанный владелец… Любу до кондрашки довел, Валерия убил, Алену подставил и похитил… – Вениамин с сомнением покачал головой. – Да на хрена ему это понадобилось?

– А вот на хрена – это и предстоит выяснить. Может, понадобилось все это не ему, а кому-то из-за него. Бродят у меня в голове разные предположения, но сначала все-таки неплохо было бы о самом Иконине узнать побольше.

– Узнаю, – пообещал Вениамин. – Все, что смогу, а могу я…

– Мы в курсе!

– Интернет вверх дном переверну, сведения добуду. Это дело мне привычней, чем бандита-душителя изображать. – Вениамин протянул ноги поближе к печке. – Так что там все-таки с Галиной, вы так и не рассказали.

– А что с Галиной? Призналась во всех своих злодеяниях, с готовностью призналась, как я и предсказывал. – Андрей самодовольно улыбнулся. – Великая вещь – психологический фактор. Испугалась – а испугалась Галина именно за свою грешную жизнь, что бы она ни говорила – и все рассказала. Правда, главного она, как выяснилось, не знает: ни где Алена, ни как связаться с человеком, который все это организовал. Но по фотографии она его опознала.

– И что теперь будете делать? Ну, кроме того, что на Иконина собирать досье?

– Да не знаю! – Андрей беспомощно пожал плечами, лицо у него сделалось каким-то по-детски беззащитным.

– Значит, наша операция не удалась, – заключил Вениамин, он тоже очень расстроился. – Я так и думал. Не надо было рисковать. Теперь неизвестно, что с ней будет. А если убьют? Узнают, что Галина все рассказала, и…

– Да как было не рисковать? Что нам оставалось делать?

– Никто и не рисковал, – подал голос с заднего сиденья Илья. – Я знал, когда соглашался на эту авантюру, что Озерская в безопасности. Ну, не то что совсем в безопасности, что с ней и где она – я не знаю, но она не в заложниках.

– Откуда ты мог знать? Об этом нам только что Галина сказала. Да это еще не факт, что так и есть: Галина может быть и не в курсе.

– Это тебе Галина сказала, а я и до этого знал. То есть часов за пять до этого. Нашли мы твой «пежо». На котором Озерскую увезли. И не пустым, бесхозно стоящим на обочине лесной дороги, как можно было ожидать, а спокойно рассекающим по главному проспекту города. – Бородин ухмыльнулся.

– Так ясное дело, машина была в угоне, а теперь вернулась к своему хозяину. Я не понимаю, к чему ты клонишь.

– В том-то и дело, что ни к какому хозяину она не вернулась, сидел в ней один из подельников нашего француза. Тот ему приказал машину после дела бросить, и он вроде бросил, а потом пожалел, решил, чего такому добру пропадать, вернулся и присвоил себе.

– Он что, совсем дебил?

– Совсем. Но это не мешает ему быть довольно известной личностью, в бандитской, разумеется, среде. Шип его кличка, а по паспорту – Вячеслав Шипицын. Потряс я его маленько, припугнул, он мне все и выложил. Увезли нашу Алену в город Северск, три дня продержали на съемной хате на наркотиках, а потом завезли в лесок в окрестностях Северска и там оставили. Где она сейчас, он и сам не знает. Галина, кстати, полностью подтвердила его информацию. В северскую милицию я уже дал ориентировки на Озерскую, ищут ее, прочесывают весь город и его окрестности.

– Подожди! Но почему ты мне об этом раньше не сказал?

– Не успел. Ты мне когда насчет Генриховича позвонил, я только-только с Шипом разговорился, пришлось сорваться и броситься на твою защиту, потом его ребята дорабатывали, то есть к моменту нашей с тобой знаменательной встречи я не располагал полной информацией.

– И все-таки мог хоть намекнуть, – сердито проговорил Андрей. – Я ведь думал, рискуем Алениной жизнью, волновался, а ты… Свинство это с твоей стороны.

– Да ладно, чего ты? – Бородин примирительно похлопал его по плечу.

– Ну чего вы, ребята, в самом деле, – возмутился Вениамин, – сейчас еще поссоритесь.

– Зачем тогда вообще все это было затевать с Галиной, если ты и так был в курсе…

– Да в том-то и дело, что ничего толкового я не узнал, только про Алену. У Шипа тоже связь с французом односторонняя, нет никаких выходов, я и подумал, может, у Галины есть. И потом, мы у нее полезной информацией разжились благодаря твоему психологическому методу. – Бородин улыбнулся. – Нет, ты не прав, затеяли мы все это совсем не зря.

Между тем они доехали до бородинского отделения милиции. Илья поклялся никогда в жизни больше не утаивать от Андрея информации, пообещал, если что узнает, сразу ему звонить, попрощался и вышел из машины.

Глава 4

Чужой город

– Я не сделаю вам ничего плохого, успокойтесь, пожалуйста.

Черноволосая смуглая девушка осторожно продвигалась ко мне. Шаг, еще шаг – расстояние между нами все уменьшалось, секунда, другая – и его совсем не останется, она прикоснется ко мне, и тогда… Мне не придется вешаться на люстре, я просто умру от ужаса.

– Господи, как вы напуганы! Чем же вы так напуганы?

Она, конечно, пришла отомстить за Любину смерть. Как ей объяснить, что я не виновата? Я не смогу объяснить!

– Ну успокойтесь.

Я не смогу успокоиться.

– Перестаньте кричать.

Я не смогу перестать. Она приближается. Закрыть глаза… Я не смогу их закрыть, я буду смотреть и смотреть на нее, как тогда смотрела на Любу. У Любы сестра, она пришла отомстить. Скорей бы все кончилось!

Мне удалось зажмуриться, но от кошмара это меня не спасло: она приблизилась ко мне, она до меня дотронулась, она меня обняла. Неужели я не умру, сейчас, сию же секунду? Я забилась, словно в эпилептическом припадке, в ее ужасных объятиях.

– Тише, тише, тише, – ласково стала она меня уговаривать. – Ну что вы, моя хорошая, не бойтесь. Я сестра Любина, я не сделаю вам ничего плохого. Я ваш друг, а не враг. Он просил меня о вас позаботиться.

Позаботиться? Купить торт и цветы – устроить праздник. Они, значит, все еще не отказались от этой идеи, Люба передала ее по эстафете своим родственникам. Сколько их, знать бы?

– Кто просил позаботиться? – еле слышно проговорила я. Она меня не выпускала, ни за что не хотела выпускать, боялась, наверное, что я повторю подвиг Любы: брошусь на нее, свяжу и повешусь, и опять праздник сорвется.

– Так брат мой, Любен.

– Ваш брат? Любин брат?

Значит, их трое. Нет, четверо, есть еще мать: доченька, доченька.

– Нет. – Она засмеялась. – Брат мой. Зовут его Любен, не Любин, а Лю-бен. Любен Караджов. Я его сестра.

– А Люба?

– Люба тут совершенно ни при чем. Да я и не знаю никакой Любы. Любен, его зовут Любен, имя такое, болгарское. А я Каролина.

Люба и Любен. И еще Каролина. Нет, Каролина не в счет, вероятно, она только посыльный, курьер – курьер смерти, посыльный мести, черная тамада на празднике. Сейчас ничего не случится, надо дождаться Любена.

– Его зовут Любен? – Я произнесла его имя на французский манер – так мне казалось правильней.

– Ударение на первый слог, – поправила она меня и опять засмеялась. – Звучит действительно как Любин. Вы что, его не помните?

– А я должна его помнить?

– Ну как же? Он вас подвозил на машине сегодня утром. Вспомнили? Вы сказали, что очень хотите домой, назвали адрес: Мира, семьдесят пять, он мне рассказывал. А потом как-то странно себя повели, словно дома своего не узнаете, и куда-то пошли. Любен подумал, что вы не в себе, и двинулся за вами. Вы шли, шли, а потом вдруг рухнули как подкошенная. Он подумал, потеряли сознание, а вы просто заснули.

– Водитель? Так его зовут Любен? Вот оно что! – Простое объяснение, которое я так жаждала услышать, нашлось. Мне стало легче, и девушка уже не так пугала. Реальный мир, привычный мир возвращался. Я знала, я верила: стоит только зайти за линию горизонта, попадешь в новый, сказочный мир. Мой сказочный мир – реальность, давно и, казалось, безвозвратно утерянная реальность. – Как же я здесь оказалась?

Пусть подтвердит мою догадку про горизонт, пусть окончательно утвердит меня в реальности.

– А это надо знать нашего Любчу. Мы его Любчей зовем, – прибавила она и расхохоталась – страшная хохотунья, удивительно, до чего смешлива. Но она мне вдруг понравилась и с каждой секундой нравилась все больше и больше. – Другой бы на его месте прошел мимо и не стал связываться или, в крайнем случае, вызвал скорую и руки умыл, а Любен, он не такой. Вы отключились в двух шагах от его дома, вот он и решил вас к себе перенести и за Пономаревым съездить.

– За Пономаревым?

– Сережа Пономарев – его одноклассник, очень хороший врач. Сейчас как раз в отпуске, сидит дома. А так знаете какая к нему очередь? Он в областной больнице работает, так к нему за месяц вперед талон не достанешь. Молодой, а такой популярный доктор. – Девушка гордо откинула голову – в прямом смысле слова задрала нос, – как будто успехи одноклассника ее брата распространялись и на нее. – Но до Сережи Любен не доехал. Представляете, в аварию попал! И это – первый раз в жизни, столько лет ездит – и ничего, а тут как нарочно. – Она печально на меня посмотрела, словно искала сочувствия. Да я ей сочувствовала и брату ее сочувствовала. Сочувствовала и была благодарна за возвращение в реальность. – Перелом ноги и сотрясение мозга, такие вот дела! В шоковом состоянии его доставили в больницу. А я об этом только два часа назад узнала! Брат позвонил сразу, как в себя пришел, и мне все рассказал про вас, он очень беспокоился, как вы тут. Но я сначала в больницу поехала, сами понимаете – брат, мне нужно было своими глазами увидеть, что с ним. А ничего страшного не оказалось. Он неплохо сейчас себя чувствует, только за вас волнуется и ругает себя, что запер в своей квартире вместо того, чтобы скорую вызвать. Но он же не знал, что все так получится! Разве мог он подумать, что в аварию угодит? Вы на него не сердитесь?

– Нет, – я ей улыбнулась, – совсем нет, я ему благодарна, он правильно поступил.

– А на меня не сердитесь?

– За что?

– Ну, я вас так напугала. И не сразу сюда поехала, а сначала к брату в больницу.

– Что вы, совсем не сержусь!

Мне было легко и хорошо и девушка Каролина очень нравилась. Любен – не Любин брат, просто болгарское имя. И черные волосы и смуглая кожа Каролины – просто болгарская внешность. Никакой она не курьер смерти, она посыльный радости. Можно спокойно выпить с ней чаю, поболтать немного, оставить свой адрес, пригласить заходить в гости и пойти домой. Моя улица Мира, конечно, тоже исправилась, перестала быть чужой, незнакомой.

– Как вас зовут?

– Алена Озерская. – Я с наслаждением произнесла свое имя – оно вернулось ко мне вместе с реальностью, теперь оно только мое, единолично мое, и больше меня не подведет.

– Пойдемте, Алена, на кухню, я что-нибудь приготовлю и покормлю вас, вы ведь, наверное, весь день ничего не ели.

Я огляделась: мы, оказывается, все это время просидели на полу в прихожей, а я и не заметила. Царапнуло какое-то воспоминание, но я не поняла – какое. Прихожая, я сижу на полу – совсем недавно со мной уже было такое, но с чем это связано? Прихожая, пол… Нет, не могу вспомнить!

– Пойдемте, вам нужно покушать. – Каролина легонько потянула меня за руку. – Я купила по дороге кое-каких продуктов – в основном мясо. Вы любите мясо? Я обожаю, без мяса совсем не могу. И Любча любит. Мы с вами сейчас поджарим свиные отбивные, мне достались отличные куски. Пойдемте.

Я с трудом заставила себя встать: воспоминание билось в голове и никак не давалось в руки, я так сосредоточилась на том, чтобы его поймать, что совершенно обессилела: прихожая, пол – вспомнить нужно обязательно, от этого зависит… Что, черт возьми, от этого зависит?

Каролина усадила меня за стол и принялась хлопотать – чувствовалось, что это доставляет ей удовольствие: отбила мясо, вымыла овощи. Надо бы ей предложить свою помощь…

Прихожая, я сижу на полу. Это моя прихожая. Почему я сижу на полу?

Отец! Это был мой отец! Он обвинил меня в убийстве той женщины, кажется, Аристовой. Обвинил, ударил и ушел, напоследок грохнул дверью. А до этого стучал железным кулаком. Я фильм смотрела и не хотела открывать. Я «Амадея» смотрела…

«Амадея» я хотела подарить Маше Новиковой.

Как же я опять забыла?! Маша в заложницах, я шла ее спасать. Почему я все время об этом забываю?

Я шла спасать Машку, а оказалась в этой квартире. Мне нужно срочно позвонить тете Саше!

Я сорвалась с места и метнулась в прихожую. Каролина что-то испуганно прокричала мне вслед. Телефон никак не отыскивался. Куда я его дела? Я ведь уже пыталась звонить, но пришла Каролина – и реальность, хотя бы относительная, от меня опять ускользнула. Я пыталась дозвониться, я вытащила телефон из кармана куртки и…

Да вот же он, на полу! Наверное, выронила, когда появилась Каролина. Не дай бог, сломался!

Телефон работал, но тети-Сашин номер так и не отвечал, ни домашний, ни сотовый.

Мне нужно ехать к ней, срочно ехать! Нет, сначала зайти домой, найти телефоны Бородина и Никитина, позвонить, а потом ехать к тете Саше. Да я ведь и шла домой, я ведь так и собиралась сделать.

Совершенно забыв о Каролине, я схватила с вешалки куртку и начала одеваться. Ужасно грязная куртка, и туфли не лучше.

– Куда вы, Алена?! – Каролина стояла в проеме кухни и с испугом смотрела на меня. – А как же ужин?

– Мне нужно идти, у меня несчастье. Я забыла, а теперь вспомнила. Простите, пожалуйста, мне действительно нужно.

– Я вас провожу. – Она решительно сорвала с себя фартук, бросилась на кухню – наверное, чтобы выключить газ, – и тут же вернулась. – Мне кажется, вы все еще неважно себя чувствуете.

– Да нет, все в порядке, я сама прекрасно дойду.

– Я за вас отвечаю перед братом, так что, извините, но я все-таки доведу вас до дома. Вы одна живете или с родственниками?

– Одна, но честное слово, не стоит, – запротестовала я, но она уже надевала плащ.

– Идемте.

Мы вышли из квартиры, спустились на лифте вниз. Уже совсем стемнело, горели фонари.

– Мира, семьдесят пять, я правильно запомнила? – Каролина взяла меня под руку.

– Правильно.

– Это совсем близко, через три дома. Как странно, – Каролина засмеялась, – вы с Любеном живете бок о бок, в одни и те же магазины ходите, наверняка не раз стояли в одной очереди и не обращали внимания друг на друга, разве кто-нибудь из вас мог предположить, что однажды ваши пути пересекутся?

– Да, действительно странно, – пробормотала я подавленно.

Странно было совсем не это. Мы вышли на улицу Мира – улицу я не узнала, чужая, незнакомая была улица, не моя родная Мира, опять не моя. Город не мой, чужой город. Ничего не изменилось! Ничего не изменилось, реальность не вернулась ко мне. Мир продолжает пребывать в сумасшествии, я никогда не найду дорогу домой. И телефон тети Саши молчит. Да он потому и молчит! Из этого чужого, больного мира нельзя дозвониться.

– Вам плохо? – Каролина с участливым беспокойством всматривалась в мое лицо. Кто она, эта Каролина? Призрак другого мира или все-таки я – чей-то призрак? Я не знаю, что со мной произошло. Меня увезли, затолкнули в машину и увезли – куда меня увезли? Есть я или нет? – Послушайте, Алена, я вижу, вам совсем плохо, давайте вернемся.

Вернемся! Ей легко говорить! Она-то в этом мире чувствует себя прекрасно, Каролина – старожил этого мира, вернуться куда угодно ей ничего не стоит, а как вернуться мне?

– Господи! Да вы сейчас сознание потеряете! Что я тогда буду делать? Я не Любен, мне вас не донести.

Чужие фонари так ярко горят, освещая чужую улицу, выставляя напоказ погрешности моего сознания. Сознание мое давно дает сбои, чего она так волнуется?

– Точно сейчас упадет в обморок! – Каролина крепко обхватила меня двумя руками, оберегая от падения. Наивная девочка! Обморок морочит меня давно, удержать меня уже никому не удастся.

– Пустите! – Я попыталась освободиться, но она не отпускала, совсем как тогда, в прихожей ее призрачной квартиры. Вернее, призрачной квартиры ее призрачного брата Любена. – Да пустите же! Не бойтесь, сознания я не потеряю, терять больше нечего!

– Вам надо к врачу.

– Мне надо домой, только это, как выяснилось, совершенно невозможно.

– Почему невозможно? – Она так по-детски доверчиво это спросила, что мне даже жалко ее стало. И в то же время я ей позавидовала: с ней-то уж точно никогда ничего подобного не произойдет.

– Да потому что город этот – не мой город.

– Не ваш? Вы разве не здесь, не в Северске, живете?

– В Северске? При чем здесь Северск?

– Как при чем? – Каролина совсем растерялась. – Это Северск. Наш город – Северск.

– Северск?

Я еще не до конца осознала то, что услышала, но блаженство накрыло меня как теплое, мягчайшее пуховое одеяло – можно кутаться, кутаться, отогревать замерзшую насмерть душу. Я еще не до конца осознала, но страстно, до сладкой боли, полюбила эту почти незнакомую девушку Каролину. Мне плакать хотелось и ее целовать – зацеловать до полусмерти. И этот чужой город Северск я полюбила, и улицу Мира – побратим моей улицы Мира, и брата Каролины, Любена, полюбила и за что-то, не до конца осознанное, почувствовала к нему благодарность, великую благодарность, такую, что захотелось немедленно сделать что-то для него очень важное и делать потом это важное всю оставшуюся жизнь – религиозные люди в таких случая поминают человека в своих молитвах и ставят свечки в церкви за его здоровье. Я еще не до конца осознала, но поняла, что все плохое кончилось, впереди теперь только хорошее – счастье, счастье без границ, молодость и красота на всю оставшуюся жизнь, любовь, которой ни у кого никогда не было, семья и дети, много, целая куча детей, умных, красивых, любимых. Не знаю, почему я об этом подумала, не могу объяснить, не было никакой связи с тем, что я наконец осознала: этот город не мой город, потому что он Северск. Меня завезли в этот самый Северск, только и всего. А Любен подобрал, а Каролина… И впереди – безграничное счастье.

– Пойдемте домой, Каролиночка, – я сама взяла ее под руку, хотя вообще-то не люблю так ходить, – вы приготовили замечательный ужин. – Я ей улыбнулась, я засмеялась, я хохотала, как сумасшедшая, всю дорогу. Как это просто: Северск.

* * *

Если я когда-нибудь снова состарюсь, умереть в одиночестве мне не даст Каролина. Стоит только протянуть руку к трубке (прикроватная тумбочка, а на ней телефон), набрать ее номер, и она сразу приедет. И спасет: сменит нечистое белье, уберет в комнате, ослабит хватку глухого ворота фланелевой рубахи – и одиночество отступит, спасует, убежит, поджав хвост. Прирожденная сестра милосердия, моя девочка Каролина. Она-то никогда не состарится.

Я ни разу в жизни не встречала такой по-детски прекрасно наивной, такой открытой души и такого стремления помочь во что бы то ни стало. Я ей все рассказала – полгода своих мытарств и несчастий, включая последние события. Как она слушала мой рассказ, как трогательно ужасалась, как сопереживала, как смешно возмущалась поступкам Валерия! Но что странно: мне Каролина очень сочувствовала, просто душой изболелась, но Любе она сочувствовала больше, тут ее просто проняло до слез.

– Бедная, бедная, как она мучилась! – всхлипывая, приговаривала она. – Зря ты на нее напустилась. – Мы перешли с Каролиной на «ты» еще во время ужина.

– Да понимаешь, я была ужасно напугана, я совершено не понимала, кто она такая и что делает в моей квартире. А тут еще этот паспорт.

– Понимаю, конечно, понимаю. Ты не виновата. И все же не стоило… Теперь уже ничего не исправишь.

Мне стало обидно, что она так убивается по Любе, я ведь не Каролина, я обычный человек, и значит, эгоистка. Мне хотелось единоличного сострадания, любви и сочувствия, тем более что эта девушка мне очень, очень нравилась. Я нуждалась в близком человеке. Раньше у меня было много друзей, но во-первых, я их давно растеряла, а во-вторых, это были друзья вообще, скорее знакомые – одноклассники, однокурсники – люди для совместных развлечений и праздников, но совершенно не для души.

– Что же мне теперь делать? – потянула я одеяло на себя, но Каролина снова вернулась к Любе:

– Навещай ее мать, представляю, как ей невыносимо. Помогай ей, вместе ходите на кладбище. Может быть, ты ей отчасти заменишь погибшую дочь. Но главное, нужно узнать, что же все-таки случилось с Любой, почему она так поступила. Господи, как мне ее жалко! И маму ее жалко. Не оставляй ее, ладно?

– Не оставлю, – пообещала я вполне искренне: я и сама, когда все закончится, думала съездить на Февральскую, а может, и к Любе заглянуть, принести ей цветы, посидеть на могиле, попросить прощения.

А потом мой рассказ дошел до самых последних событий – убийство Валерия, Маша, мое похищение, ужас неузнавания города, в котором я прожила всю жизнь, – и Каролина, наконец, отвлеклась от Любы.

– И вот я никак не могу ни до кого дозвониться, – заключила я, – а главное, до тети Саши. Боюсь, с ней тоже что-нибудь случилось.

– Не знаю. – Каролина грустно покачала головой – я ее совсем расстроила. – Завтра с самого утра мы поедем в больницу к Любену, я уверена, он обязательно что-нибудь придумает.

– Да что тут можно придумать?

– Ты просто не знаешь нашего Любчу! – Каролина вытерла слезы ладонью, по-детски шмыгнула носом и легко рассмеялась. – Он что-нибудь да придумает.

– Нет, – покачала я головой, – мне нужно ехать домой, и чем скорее, тем лучше. Маша…

– Если с ней что-то плохое произошло, ты ей все равно уже не поможешь. А ехать вот так тебе просто нельзя. Неужели ты не понимаешь, что тебя могут убить, ну и… да что угодно может произойти! Тебе помощь нужна, тебе защита нужна. И одной тебе больше быть нельзя.

– А я больше не одна, ты ведь мне не позволишь уйти в одиночество, да, Каролинка? – шутя спросила я, но я нисколько не шутила, я действительно очень хотела этого.

– Конечно! – совершенно серьезно заверила она меня. – Конечно не позволю. – Милая, наивная девочка!

– Знаешь, я так устала! – пожаловалась я – мне ужасно хотелось ей жаловаться, жаловаться, жаловаться, плакать на ее плече, и чтобы она меня утешала – никогда и никто меня не утешал и не жалел, разве что мама, да и то не так, совсем не так, не страдая изо всех сил душой, а так, будто я сильно ударила коленку.

– Я знаю. – Она погладила меня по голове – удивительно ласково, удивительно нежно. – Это пройдет. Все будет хорошо, все будет просто замечательно.

Да, я знаю: возрождение молодости, любовь, семья и много детишек – я сегодня все это уже увидела. А теперь вот еще и Каролина прибавилась.

– Пойдем-ка спать, ты ужасно измучилась, а уже очень поздно, глубокая ночь.

– Пойдем, – с удовольствием согласилась я – мне была так приятна ее забота.

– Ты ляжешь на кровать, а себе я постелю на диване. Надеюсь, у Любчи найдется запасной комплект белья.

– А тебя дома не потеряют? – вдруг озаботилась я.

– Нет, родители уехали в отпуск, вернутся только через десять дней. Это хорошо, а то бы мама с ума сошла из-за Любена, а папа с ума сошел бы из-за нее.

Вот-вот, именно такая семья у меня будет. Мы все по цепочке сойдем с ума, даже если кто-то из нас всего лишь ударит коленку.

У Любена оказался не один запасной комплект, а целая стопка – аккуратно сложенная стопка чистого, отглаженного белья – удивительная хозяйственность для одинокого мужчины. Каролина постелила себе на диване, воровато оглянулась на меня, отчего-то смутилась, извинилась и выключила свет – наверное, стеснялась при мне раздеваться, смешная девочка. А она, как выяснилось, на три года старше меня, никогда бы не подумала, на вид Каролине не дашь и восемнадцати.

В темноте мы разделись и улеглись. Мне казалось, усну сразу же, как только завернусь в одеяло – не тут-то было! Сон не шел и не шел. Наверное, оттого, что я и так слишком много проспала. Каролинка тоже ворочалась на своем диване и тихонько всхлипывала. Переживала Любину смерть? Или из-за меня так расстроилась? Мне хотелось ее утешить, подойти, погладить по голове, как она меня гладила, но я отчего-то не решалась.

Уснули мы с ней уже утром, когда совсем рассвело, загалдели воробьи и энергично захлопали дверцы лифта – в доме Любена, видно, встают спозаранку: надо много успеть – постирать и погладить белье, сложить его в шкаф аккуратными стопками, отыскать одиноко бредущую девушку, заблудившуюся в чужом мире, привести ее в дом, прислать к ней сестру милосердия…

Сестра. Сестра брата, не Любина сестра. Полюбить как сестру, она так мечтала, но ничего из этого не вышло – сестры у Любы нет и никогда уже не будет. Полюбить как сестру – Каролину. Полюбить как сестру – и в семью, где все сходят с ума от любви друг к другу.

Я проснулась в слезах. Глаза Каролины опухли. Зеркальное отражение – сестры. Я ей улыбнулась, она тоже мне улыбнулась.

– Доброе утро, Каролинка!

– Доброе утро, Аленка!

Осталось только поцеловаться. Но целоваться мы, разумеется, не стали. Синхронно сели каждая в своей постели, синхронно посмотрели на часы.

– Ого! Двенадцатый час! – Каролина вскочила, забыв, что надо стесняться, и стала одеваться. – Мне к двум на работу, а я хотела еще к Любену в больницу заехать.

– Мы же собирались поехать в больницу вместе.

– Вместе и поедем. – Каролина замерла, недозастегнув джинсы, задумалась. – На работу я не пойду, позвоню, отпрошусь.

– А где ты работаешь?

– В Центре охраны материнства.

Подходящая для нее работа!

– Я вот что вспомнила! Ночью никак не могла уснуть и все думала, думала, и мне в голову пришла одна мысль. Это может быть очень важно! Ты пыталась дозвониться только со своего мобильника?

– Ну да.

– А с другого телефона не пробовала?

– Нет, а что?

– А как ты звонила? Набирала номер или по записной книжке?

– По книжке, у меня память на цифры плохая, номера запоминаю туго, все важные телефоны внесла, а остальные…

– Вот-вот! – Каролина непонятно чему обрадовалась. – Очень возможно, подтверждается моя теория. Давай-ка попробуем с моего телефона позвонить. Ты хоть какой-нибудь номер помнишь, ну хоть один?

– Не знаю. – Я стала судорожно вспоминать. Сначала ничего не получалось, а потом вдруг сам собой всплыл домашний телефон тети Саши. – Один помню, и, кажется, самый важный. А в чем дело? Думаешь, мой телефон не работает? Так вроде гудок нормально проходит.

– Не в этом дело. Телефон твой работает, но дозвониться ты не можешь не поэтому. Любен рассказывал, что они однажды так над одним парнем подшутили. Поехали компанией за город на шашлыки, а он всех достал, каждые полчаса звонил жене и отчитывался, чем в данный момент занимается, подробно так объяснял. Ребята его подпоили, телефончик изъяли и переправили номер. Нажимает он «Люда», а его соединяет со скорой помощью. И его номер тоже заблокировали, так что и жена дозвониться не могла. Так вот, я подумала, может, и с твоим телефоном проделали нечто подобное.

– Но ведь я ни в какое другое место не попадаю, я просто не могу дозвониться: идут гудки, как будто никто не отвечает. По всем номерам так.

– Ну и что! Переправили на несуществующие номера, вот и все.

– Тогда бы шло: номер не значится.

– Может, эти номера в принципе существуют или, скажем, один номер, но хозяин его не берет трубку, они знали, что не возьмет, – например, один из них и есть хозяин. Можно сделать по-всякому, тут много разных хитростей имеется. В любом случае попробуй позвонить с моего телефона.

– Попробую, – сказала я не очень уверенно – Каролинина теория меня не убедила. А впрочем, почему бы не попробовать?

Трубку сняли сразу, после первого же гудка – не сняли, нетерпеливо сорвали. Но даже когда я услышала голос тети Саши – взвинченный до предела – я не смогла поверить такой удаче.

– Тетя Саша? – недоверчиво переспросила я. – Александра Новикова? – зачем-то еще уточнила.

– Кто это? – Она меня тоже не узнала. Или боялась, что ошибается?

– Алена. Алена Озерская. – Голос у меня был чужим и каким-то официально холодным – я очень волновалась.

– Алена?! Господи! Аленка? – Тетя Саша как-то подозрительно задышала. Неужели заплакала? Не может быть, никогда не плачет моя тетя Саша. – Аленушка! Где ты? С тобой все в порядке?

– Да. Что с Машей?

– С Машей все нормально. Они, эти люди, тебя обманули, Машку никто не выкрадывал, она все время была дома.

Трубка выпала у меня из руки и грохнулась на пол. Я не смогла ее поднять. Нагнулась и бессмысленно шарила по полу. Каролина ее взяла и стала сама разговаривать с тетей Сашей. Новость про Машу меня просто раздавила, я даже обрадоваться была не в силах. Что-то случилось со слухом, что-то случилось с глазами, невыносимо затошнило. Ярко-красная Каролина на черном траурном бархате…

* * *

Невесомое тело. Мне так хорошо – эйфория легкости. Ласковый теплый воздух. Щеке тепло, душе блаженно. А у Каролинки убитое лицо, совсем убитое. Из-за чего она переживает, дурочка?

– Алена! – Наклонилась надо мной еще ниже. Хочет поцеловать? Я ее с удовольствием поцелую. Полюбить как сестру – явно из этой оперы. – Как ты меня напугала!

– Значит, мы с тобой квиты. – Я ей улыбнулась. – Помнишь, началось все с того, что ты меня напугала?

– Я не знаю… О чем ты? Этот твой обморок… Ты очень больна. Они тебя довели. Довели, довели. – Каролина судорожно вздохнула, лицо ее исказилось. Да она сейчас заплачет!

– Ну, что ты! – Я протянула к ней руку – невесомую руку, погладила по щеке, нежной теплой щеке. – Я совершенно здорова. – Села на полу. А она, оказывается, мне под голову подушку подложила, успела подложить, хоть и растерялась – смешная заботливая моя сестра милосердия. Сестра, сестра. Любимая сестричка. Как же мне повезло! А с Машей все хорошо, эти ублюдки меня обманули. Теперь уж точно только радость и счастье. – Машка дома, – поделилась я радостью со своей сестричкой, – они ее и не думали брать в заложницы.

– Я знаю, – Каролина кивнула, – я ведь разговаривала с твоей тетей Сашей. Представляешь, – она вдруг рассмеялась, легко и весело рассмеялась, совсем как вчера смеялась, когда ничего еще не знала о моих приключениях, – я ведь ее так и называла – тетя Саша. От растерянности, наверное.

Все правильно, все так и должно быть: моя тетя Саша – теперь, конечно, ее тетя Саша, раз мы сестры, все у нас теперь общее.

– Она сказала, что приедет за тобой, вот сейчас сразу же и выедет, и просила обязательно ее дождаться, никуда не уходить, на этом она просто настаивала. Она жутко за тебя переживает! И так обрадовалась, что ты нашлась! По-моему, тетя Саша тебя очень любит. Она твоя родная тетка?

– Ага. Родная. Мамина сестра, – невольно соврала я – в моем блаженном состоянии мне очень хотелось, чтобы все были сестрами. А может, просто синдром сироты. Сироты, внезапно обретшей родственников.

– Ну вот, а говорила, что у тебя совсем никого нет! – Каролина опять рассмеялась.

– Это я так, прибеднялась, чтобы ты меня больше жалела. – Я подмигнула Каролинке и тоже рассмеялась.

– Как ты себя чувствуешь? – Она озабоченно посмотрела на меня, вся ее веселость в момент улетучилась. – Получше?

– Не то что получше, прекрасно. Настолько прекрасно, что начинаю замечать голодные позывы в желудке. Как там у нас, еще осталось мясо?

– Осталось, осталось!

– Тогда пойдем завтракать.

Есть на самом деле мне не очень хотелось, но я не знала, как по-другому показать Каролине, что я абсолютно здорова и умирать по моему поводу не стоит. Мы ели и болтали о том о сем, без всяких тем, просто так – сто лет я ни с кем так не болтала. А потом Каролина уехала к брату в больницу, пообещав вернуться не позже чем через час и взяв с меня торжественное обещание обязательно ее дождаться, даже если тетя Саша прибудет раньше.

Я почистила свою грязную одежду, приняла душ, заправила постели. В книжном шкафу Любена нашлась «Иностранка» – все журналы за последние десять лет. Вытащила наугад три, отправилась с ними на кухню, сварила кофе, закурила и стала просматривать оглавление. Оказалось, с выбором я ошиблась – ни в одном из журналов не нашлось ничего интересного. Я уже собралась вернуться в комнату и взять другие, но не успела – в дверь позвонили.

Я бросилась открывать, совершенно почему-то уверенная, что приехала тетя Саша, хотя для нее было еще слишком рано. На пороге стояли два милиционера в форме.

– Озерская Алена Юлиановна? – грозно вопросил один, а другой, даже не дождавшись моего ответа, схватил меня за руку повыше локтя, крепко схватил – и захочешь, не вырвешься.

– Да, я Озерская. А в чем дело?

– Пройдемте с нами.

Они ничего не захотели мне объяснять и слушать не стали мои растерянные лепетания на тему того, что здесь я в гостях, квартира не моя, мне нечем закрыть дверь, а хозяйка у брата в больнице и вернется только через час. Грубо втолкнули в лифт, вывели под руки, посадили в машину и повезли.

Вслед нам отчаянно лаяла пятнистая дворовая собака.

* * *

Мне так ничего и не объяснили, не предъявили никаких обвинений, привели в комнату с зарешеченным окном и заперли. Объяснения мне предоставили искать самой. Этим-то я и занялась. Опустилась на один из многочисленных стульев – вдоль стен в ряд стояли стулья, скрепленные для чего-то между собой, – и стала искать объяснения.

Нет, не так! Кого я хочу обмануть? «Опустилась на стул и стала искать объяснения» – притворство перед самой собой, вот что это такое. Да, я пыталась сыграть роль этакой рассудочной женщины, которая ни при каких обстоятельствах не теряет самообладания и способна думать, анализировать. Зачем я стала играть роль, совершенно мне не свойственную? Зачем, зачем? Меня трясло – я даже дрожь побороть не смогла! – а мысли… какие там к черту мысли, все мысли мои трусливо пустились в бега.

Я правильно сделала, что взяла на себя такую роль. Пусть эта роль – только роль, она мне поможет. Слишком уж в последнее время часто я от малейшего недоразумения теряла рассудок и поддавалась панике. Теперь я панике не поддамся, теперь я постараюсь найти…

Как же здесь холодно! Они совсем не заботятся о здоровье своих арестантов. Тут можно замерзнуть насмерть. Куда это они меня привели? Это не камера – уж как выглядит камера, я хорошо знаю! – это скорее какой-то тюремный зал ожидания. Стулья в ряд – множество одинаковых стульев – и больше ничего. Деревянные, гладкие, ужасно холодные стулья. Вот я и снова в тюрьме. А тюрьма – это старость. Это старость и одиночество. Такое одиночество, от которого даже Каролина не сможет спасти.

Каролина! Первая связная мысль! Меня арестовали в квартире ее брата. Меня арестовали, когда она ушла. В больницу ушла, к брату. Она ушла, а они пришли.

Нет! Только не Каролина! Пусть уж лучше меня приговорят к расстрелу. Если Каролина… Нет, нет! Каролина тут совершено ни при чем, она к брату ушла, она сестра милосердия – моя сестра.

Как же здесь холодно! Я не успела надеть куртку. Вычистила, но надеть не успела. Только Каролина и брат ее Любен знали, где я нахожусь. А больше никто не знал, никто не знал…

Тетя Саша! Каролина дала ей адрес. Она не знала, не думала, не могла предположить, моя наивная девочка Каролина, моя доверчивая девочка из семьи, где все сходят с ума друг по другу, где царит только любовь, где о подлости не имеют понятия. Откуда ей знать? Откуда ей знать, если я и сама не знала?

Тетя Саша. Итак, тетя Саша. Обидно и больно, но почему-то ее я предпочитаю Каролине, ею я еще могу пожертвовать, пусть уж лучше будет тетя Саша.

Ну да, тетя Саша. На ней все сходится. Она участвовала с самого начала. А ведь я ее еще тогда заподозрила… Но потом она так искренне, так искренне… Приняла живое участие и развеяла подозрения. Тетю Сашу я тоже любила, с детства любила, всегда любила. Я верила ей. Да, главное – верила.

А теперь вот все на ней замыкается. «Но круг замкнулся, и в сыром подъезде…» Что это, что? Откуда это выплыло? Я не хочу, не хочу, не хочу вспоминать! Я знать не знаю, откуда выскочила эта строчка!

Я помню, я знаю: эта строчка из первого стихотворения Валерия, которое он мне посвятил. Он мне много посвящал стихов! Он постоянно мне посвящал стихи! Он только и делал, что писал и посвящал мне стихи, когда мы только с ним познакомились. А потом он предал меня…

Я не хочу вспоминать!

А потом его убили.

Не хочу, не хочу!

Убила его тетя Саша. То есть наняла людей, и они его убили. Они его убили, а меня завезли в город Северск, выманив из квартиры Машей. Это она, тетя Саша, придумала, что Машку взяли в заложники, это она, она! Какая же тварь!

Но зачем ей все это понадобилось? Я не вижу никакого смысла, не вижу, не вижу! Хоть ты тресни, а смысла нет! Ну, допустим, она решила убить Валерия и подставить меня. Какая ей-то от этого выгода?

Скорее всего, об этом я никогда не узнаю. А впрочем, так ли это важно? Не все ли равно, почему именно она так поступила, важно лишь знать, что она так поступила.

Лучше вообще ничего не знать! Не знать и не думать. Закрыть глаза, отключить мозг и вернуться в блаженную нереальность. Зачем я так стремилась из нее выбраться? Реальность-то хуже. Подлее и гаже. Реальность вообще перенести невозможно.

За дверью то и дело раздаются шаги. Мне все кажется, что это за мной, но шаги проходят дальше. Но за мной все равно придут, здесь не оставят, перевезут в наш город, подальше от Каролины, чтобы уж точно никто не смог спасти. Что она подумает, когда придет из больницы и увидит: дверь открыта, а меня нет? Испугается? Расстроится? Как бы ей сообщить, что я здесь, что я не предавала ее, что меня саму предали?

Никак. Позвонить мне не дадут, это точно. Да если бы и дали, телефона ее я все равно не знаю.

Снова шаги – и снова мимо. Отключиться, не слушать.

Я закрыла ладонями уши, зажмурилась и долго-долго так сидела, пока руки не затекли на весу. Я думала, успокоюсь, но стало еще тревожней, стало еще страшней. В зарешеченное окно бьет яркий апрельский день. Почему же здесь так холодно? Скорей бы уж пришли за мной, скорей бы уж повезли, скорей бы уж предъявили обвинение, скорей бы уж хоть что-нибудь произошло. Холод убивает, неизвестность убивает, ожидание убивает. Время длится и длится, и нет ему конца…

Ну вот и дождалась – это, кажется, за мной! В коридоре целое шествие. И голоса – множество голосов, все звучат одновременно: мужские, женские – сумасшедшая разноголосица. И что-то еще, тревожно-страшное: ток-ток-ток, словно кто-то бежит на костылях. Это за мной, это за мной! Сейчас дверь откроется – и они все ворвутся сюда. Неотвратимость, оказывается, хуже неизвестности.

Но не нужно показывать им, как мне страшно. Тот, кто боится, – конечно же виноват. Сделать независимое лицо, встретить с достоинством.

Лязгнул замок. Дверь распахнулась.

Первой влетела тетя Саша и бросилась ко мне. А я растерялась, а я так обрадовалась, я совершенно забыла, что она предательница и враг.

– Аленушка! – Она обняла меня, а я крепко-крепко прижалась к ее груди, изо всех сил ощущая родство и тепло. – Я чуть с ума не сошла! Думала, уже никогда… А ты позвонила… А эти болваны… Но слава богу, все кончилось!

У двери томились остальные – Каролина с моей курткой в руках, Илья Бородин, чем-то ужасно рассерженный, Андрей Никитин, совершенно измученный, какой-то смутно знакомый парень на костылях… Да это же Любен! Я осторожно высвободилась из тети-Сашиных объятий и подошла к ним. Каролинка мне улыбнулась и стала озабоченно надевать на меня куртку.

– Представляешь, – затараторила она, смеясь своим легким жизнерадостным детским смехом, – мы приехали с Любеном, а тебя нет! Его из больницы выпустили всего на два часа, а тут такое! Я думала, тебя снова похитили, не знала, что делать! Хорошо, что тетя Саша позвонила. Мы здесь у самого входа все и встретились!

Любен улыбался совсем как его сестра – они вообще были очень похожи.

– Я за вас беспокоился. Так потом себя проклинал, что вас к себе затащил, запер и бросил. Эта авария! Ну мог ли я предположить, что все так паскудно выйдет? Простите меня, хорошо?

– Ну что вы! Наоборот, большое вам спасибо.

Вышло сухо и холодно, а ведь я действительно была ему благодарна, но как выразить, не знала.

– Спасибо, – еще раз сказала я, так и не придумав ничего другого.

– Да в общем-то не за что! – Любен рассмеялся – совершенно по-каролинински. – Если что, всегда обращайтесь.

– Обязательно! – Я тоже попробовала вот так рассмеяться, но, по-моему, у меня это не очень получилось.

– Ладно, граждане, – вмешался необыкновенно раздосадованный чем-то Бородин, – давайте на выход. Здесь вести разговоры не очень-то удобно.

– Мне тоже можно на выход? – Я уже прекрасно понимала, что можно. – Я ведь вроде как арестована? – Я уже прекрасно понимала, что нисколько не арестована.

– Это недоразумение, – буркнул Бородин и еще больше раздосадовался, а я так хотела, чтобы он тоже принял участие в нашем веселье. – Эти идиоты все перепутали. Испорченный телефон получился. Я позвонил начальнику областного ОВД, когда Александра мне сообщила, где вы, чтобы к вам охрану приставили и сдали мне с рук на руки, а тот передал по цепочке, и, пока до низов дошло, информация исказилась. До этого ведь вас в федеральный розыск объявляли по подозрению в убийстве мужа, вот они и решили, что это в связи с этим. Хорошо, хоть не сподобились в камеру вас затолкать! С вами, Алена Юлиановна, обращались грубо? Можно ведь и жалобу на них написать.

– Не грубо! – Я засмеялась, все подражая фамильному смеху Караджовых, брата и сестры. – Они со мной вообще никак не обращались: привезли сюда, заперли без всяких объяснений.

Мы вышли из здания милиции. Никто нас больше не задерживал, даже никаких расписок писать не пришлось.

– Ну и куда теперь? – Андрей Никитин распахнул все четыре дверцы своей машины.

– Домой? – Тетя Саша обняла меня за плечи. – Бедная моя девочка, как ты измучилась!

– Как, вы уже уезжаете? – расстроилась Каролина. – Я думала…

– А поехали в ресторан, – предложил Любен – конечно, из-за Каролинки. – Это дело нужно отметить, и потом, нам ведь с сестрой тоже интересно услышать, чем там все кончилось. Имеем право, между прочим, мы тоже приняли участие и повлияли на ход событий.

– Еще как повлияли! – развеселился наконец Илья Бородин. – Предложение принимается. Только я не знаю, как вы, мой покалеченный друг, вам ведь, наверное, пора возвращаться в больницу?

– Ничего, все нормально. В больницу я позвоню, чтобы меня не потеряли.

– Тогда поехали!

– Но мы здесь все не поместимся, – забеспокоилась Каролина. – Тем более Любен с костылями…

– Займет места за двоих? – засмеялся ее брат. – Не волнуйся, сестренка, мы с тобой возьмем такси. А кстати, вон там, на остановке, что-то такое маячит. Едем в «Аэлиту», это очень приличное заведение. Давайте следом за нами, вы ведь не знаете города.

Довольно долго все препирались, кому ехать на такси, а кому на никитинском «опеле». Бородин, горячась, доказывал, что Любену с его перебитыми членами до остановки дойти будет трудно. Тетя Саша ни за что не хотела отпускать меня от себя, а Каролина металась между братом и мной, не зная, кому сейчас больше нужна ее забота. В конце концов ее разлучили и с тем и с другой, решив, что лучше отправить на такси их с Бородиным, а пострадавших, морально и физически, доверить Андрею. Уходя, она бросила на нас такой тоскующий, такой страдающий взгляд, что мы все рассмеялись.

– Ну что ты, Каролинка, мы через десять минут снова все воссоединимся, – сказала я ей, чтобы оправдать наш глупый смех. – Не обижайся, хорошо?

Она и не обиделась, она по-настоящему страдала, наивная моя девочка. А нам отчего-то все было смешно, так смешно, что остановиться никак невозможно. Мы и смеялись всю дорогу до ресторана, а потом в ресторане, пока рассаживались и заказывали блюда, а потом…

– Слово предоставляется частному детективу Андрею Никитину, он вчера ночью прибыл из Парижу, – все еще шутовски ломаясь, объявил Бородин, но все разом, как по команде, перестали смеяться.

– Ты так пышно меня объявил, – Андрей устало улыбнулся, повернулся к Илье, – что я буду вынужден толкать свою речь стоя.

– Да ладно, чего там, сиди, – разрешил Бородин. – Набегался, налетался, наездился. Шутка ли, за сутки такое дело провернуть!

Андрей покивал задумчиво, соглашаясь: не шутка, не шутка, напряженно посмотрел на меня, словно хотел сообщить ужасную новость, но не был уверен, выдержу ли, опустил глаза, нацелился вилкой на горку овощей в тарелке, воткнул ее в самую середину, будто вилы в стог сена, откашлялся и сказал:

– История, в которую все мы так или иначе оказались замешаны, довольно некрасивая.

– Некрасивая! – Бородин хмыкнул. – Ну ты и выразил! Тут преступление, а он – некрасивая!

– Да суть-то не в том! – Андрей нетерпеливо махнул рукой на Бородина. – Некрасивая история или преступление – какая разница, как назвать? Тем более что изначально никакого преступления и не задумывалось. Это было просто издевательство над семьей, замаскированное под раскаяние и восстановление справедливости. Согласен, члены этой семьи не очень достойные люди, но то состояние, до которого довел их Роман Иконин, многое объясняет.

– Еще скажи, оправдывает! – фыркнул Илья.

– Я этого не говорил и не скажу. Оправдать их нельзя, и они понесут наказание – уголовное и моральное. Мария, жена Иконина, и сейчас уже раскаивается. Сын Филипп… Он вообще не очень-то при делах был. Он, конечно, тот еще типус, но… Буду рассказывать с самого начала, в хронологическом, так сказать, порядке, иначе трудно понять. В общем, так. Немногим больше двадцати лет назад Роман Иконин решил уехать за границу, женившись на француженке Марии Гюбер. Но дело осложнялось тем, что он уже был женат и жена его, Зоя, ждала ребенка. Марии он об этом не сказал, разыгрывал великую любовь. У нее были связи в консульстве, с разрешением на отъезд проблем не возникло бы, но оставалась Зоя. Если бы она уперлась рогом, развода Роману ни за что бы не получить, но с ней сладилось на удивление легко и быстро: Зоя отпустила его на все четыре стороны и даже компенсации не потребовала – гордая женщина и со своими принципами! – Андрей усмехнулся. – Уехал, значит, наш Роман во Францию, завел свое дело – открыл русскую блинную (у новой его жены было немного денег, то есть по их понятиям – немного, по нашим – нормально) и постепенно раскрутился. И как раскрутился! Теперь у него обширная сеть русских ресторанов по всей Франции. Человек он не просто обеспеченный – о-очень обеспеченный. Я бы даже сказал: богатства его несметны. Но насколько ему везло в бизнесе, настолько же не повезло с семьей. Его девятнадцатилетний сын Филипп уже дважды был судим, причем первый раз его осудили в четырнадцать лет за изнасилование и попытку убийства. Жена занята исключительно собой и своими романами: изменять она ему начала чуть ли не в первый год их брака.

Около года назад Роман Иконин заболел. Заподозрили рак. Весь этот год он попросту измывался над женой и сыном, вдруг вспомнил, что в России у него остался ребенок, изображал раскаяние, рыдал, проклинал себя и свою семью, за обедом устраивал спектакли – якобы у него кусок в горло не лезет, потому что его сын – настоящий сын, а не этот ублюдок – или дочь (он и не знал, кто у Зои родился), может быть, в эту минуту голодает. Но это была только прелюдия. Добивать Иконин их стал завещанием. Он говорил, что, конечно, они ждут не дождутся его смерти, но пусть не очень рассчитывают получить от него хоть копейку: все состояние он завещал своему русскому ребенку. Марии удалось подкупить нотариуса, и он сообщил ей текст завещания. Да, действительно, Иконин все оставил ребенку первой жены Зои Федоровны Икониной, но имелись два важных уточнения: если он, этот ребенок, окажется несудимым и если подтвердится кровное родство.

И тогда у Марии родился план: разыскать этого ребенка и запятнать его репутацию. Для этого она наняла Франца Тронша, двоюродного брата Иконина, которого он перевез во Францию восемь лет назад. На самом деле никакой он не Франц и тем более не Тронш – самый заурядный офранцузившийся Федор Трошин, авантюрист и человек с довольно темным прошлым.

Тронш (или Трошин) отправляется в Россию. Узнает, что у Зои Икониной двадцать лет назад родилась дочь. Но его смущает тот факт, что Зоя рожала в Светлогорске, а не в том городе, где жила. Может быть, это вовсе не ее родной ребенок? Насчет своей беременности она вполне могла ввести Иконина в заблуждение, как знать, может быть, сама она вообще не способна иметь детей? Потом, когда они развелись и Иконин уехал, решила свою лжебеременность продолжить, уже для родственников и знакомых, и лжеродить. В провинциальном роддоме договориться насчет таких вещей проще, потому и Светлогорск. Все это нужно было во что бы то ни стало проверить. Потому как если этот ребенок не Зои, то и не Романа, значит, и делать ничего больше не нужно, ситуация разрешается сама собой.

Франц (а вернее, Федор) едет в Светлогорск, встречается с заведующей роддомом Евгенией Валентиновной Аристовой.

Андрей замолчал, тронул пальцем вилку, опять напряженно посмотрел на меня: готова я выслушать страшную новость или еще нет? Готова, готова, давай, не томи, все равно ведь придется узнать, да я, кажется, уже и догадалась.

Я кивнула ему, подбадривая, Андрей продолжал.

– Аристова рассказала Троншу, что Зоя Иконина действительно родила дочь, но… Алена, – Андрей взял меня за руку, слегка ее сжал – да чего он так волнуется? – Алена, то, что я сейчас скажу… Вам будет трудно, вам будет больно…

– Да говорите же!

– На самом деле вы – дочь Зои Икониной, родная ее дочь, а Люба…

Нет, этого я не ожидала! Никак не ожидала! Мне действительно стало не по себе. Я совсем не о том думала, я об Аристовой думала, мне казалось, он хочет сказать, кто и почему убил любовницу моего отца. А к этому я не была готова!

– Зоя Иконина – ваша мать.

Зоя Иконина – «доченька, доченька». Вот оно что!

– А Роман Иконин – ваш родной отец.

С отцом у меня всегда были сложности. До недавнего времени я считала, что отец мой – Юлиан, но потом выяснилось, что отец – не отец. Теперь получается, и мама – не мама?

Зоя Иконина – «доченька, доченька». Осознать невозможно. Но как же так, как же так?

Андрей между тем рассказывал историю светлогорского роддома с двойным дном. Я не очень поняла, мне было не до того, чтобы вникать во что-то. Уяснила лишь, что нас с Любой поменяли местами.

Вот оно что, вот оно что! «На самом деле я – Алена Озерская» – так Люба мне тогда говорила. Ну да, ну да, Алена Озерская – она, по рождению она. А я…

Февральская улица, хмурое небо – вечный вечер, брейгелевские уродцы – друзья, знакомые, родственники, необитаемая собачья будка, плененное животное в сарае – не прожитая по недоразумению мною жизнь. А ведь все это мое, мое. Я – Люба Иконина.

– Франц заочно знакомится с вами и с Любой, – рассказывал Никитин, и голос его меня мучил, – разузнает все ваши семейные обстоятельства и тайны. У него начинает созревать план: произвести обратный обмен. Ситуация складывается самым благоприятным для него образом: Юлиан Озерский скорбит по погибшей жене, обвиняет в ее смерти вас, Алена, и потому отношения между вами, мягко говоря, натянутые. Если сейчас ему открыть, что вы вовсе не дочь Валерии, и предъявить настоящую дочь, то есть Любу, он с радостью ее удочерит. Тем временем Тронш накручивает Любу и Юлиана. До удочерения дело бы не дошло, не успело бы дойти, да ему и не нужно было никакое удочерение. Суть заключалась в другом: во-первых, предъявить вас как родную дочь Романа Иконина, а во-вторых, и это главное, Тронш полагал, что, как только вы узнаете о том, что некая Люба метит на ваше место, захотите от нее избавиться. Навсегда избавиться, а не откупиться. Убийство, безусловно, раскроют, вас посадят, и таким образом условия, при которых вам по завещанию достается наследство, будут нарушены.

– Да я бы ее в любом случае не стала убивать! Что за дичь!

– Такой вариант Тронш тоже предусмотрел. Если бы вы ее не убили, он бы сам сделал дело, а вас подставил. Мотив налицо, а улики он бы подбил. Но планам его не суждено было сбыться. Всю игру поломала Люба. Ни с того ни с сего она вдруг сама покончила жизнь самоубийством (Тронш так и не узнал, что повесилась Люба в вашей квартире). Зоя Иконина рассказала всем, что нашла ее в сенях. У милиции не было никаких оснований сомневаться в этом: больная девушка-инвалид, которую к тому же постоянно травят на работе, самоубийство для нее – ужасный, но вполне, по их мнению, естественный выход.

Но что же делать теперь Троншу? Возвращаться во Францию, так и не выполнив задания, нельзя. Он приходит на похороны, чтобы разведать обстановку: можно ли все-таки как-то подстроить, чтобы на вас пало подозрение в убийстве?

– Он был на похоронах? – Мне стало не по себе: запоздалая реакция на не распознанную вовремя опасность.

– Был. Я даже успел его сфотографировать. Снимок получился не очень, но нам он помог.

– Как! И вы там тоже были?

– Я все время был рядом с вами, до самого похищения, которое, кстати, тоже произошло на моих глазах, я только не успел ничего предпринять, потому что не ожидал. Меня наняла Александра.

– Тетя Саша? – Я посмотрела на нее с укором. – Как же так, почему вы мне ничего не сказали?

– Ты же категорически отказалась привлекать Бородина и Никитина, чуть ли не истерику мне закатила. Что я, по-твоему, должна была делать? Пустить все на самотек?

– Но без моего ведома… – начала я возмущенно, но Андрей меня перебил:

– Обиды свои выскажете друг другу потом, а сейчас дайте мне договорить. – Он отпил из стакана минеральной воды, как лектор в сельском клубе, и продолжил: – Так вот, на похоронах Тронш окончательно убедился, что свалить на вас Любину смерть не удастся. И тогда у него родился другой план: свалить на вас убийство вашего мужа. От Валерия так и так пришлось бы избавляться – он вмешался в дело и успел предпринять ряд опасных шагов: познакомился с Любой, раздобыл каким-то образом домашний телефон французских Икониных и даже позвонил, но трубку тогда взяла Мария.

– Но как он узнал, Валерий?

– Валерий получил письмо, которое предназначалось вам. Аристова вдруг испугалась, что допустила непоправимую ошибку, продав сведения о вашем рождении иностранцу (его все почему-то упорно принимали за иностранца), и написала вам письмо, но она не знала, что с мужем вы не живете, и послала его на тот адрес.

– Да, она мне говорила о каком-то письме и очень убивалась, что я его не получила.

– Три месяца назад Валерий ездил во Францию отдыхать. У него остался проспект от поездки – видимо, совершенно случайно, не мог он тогда ничего такого предполагать. Возможно, Валерий посетил один из ресторанов Иконина, может, еще как-то запомнил эту фамилию. Во всяком случае, ему удалось сопоставить факты из письма и фамилию французского владельца ресторанов. Он понял, что вы, Алена, можете стать очень богатой наследницей, и начал действовать. Тем самым ваш муж подписал себе приговор.

Мне нужно, Алена, сказать вам еще одну вещь, неприятную для вас. – Андрей как-то робко, словно извиняясь, на меня посмотрел. – Валерий… В общем, у него была любовница.

– Да мне все равно, – соврала я. – Мы же с ним уже полгода в фактическом разводе.

Мне действительно стало неприятно и отчего-то больно, странно, странно, я ведь сто лет как его разлюбила!

– Это хорошо, – бодро сказал он и тоже соврал: он мне совсем не поверил. – Так вот, Галина Ермакова…

– Его секретарша? – Я была поражена: такой банальщины от Валерия никак не ожидала.

– Да, секретарша. С Галиной у Валерия произошла крупная ссора. Он ее не любил и постоянно унижал, а тут оскорбил смертельно. Троншу опять повезло: он попал на благоприятную почву, с Галиной ему легко было договориться – Валерия секретарша своими руками готова была убить, в прямом смысле слова, ну а вас ненавидела всегда. Новый план был таков: Валерия убивают, Ермакова вызывает милицию и разыгрывает сцену с рыданиями и заламыванием рук, рассказывает, что вы ворвались, застали их вместе, бросились на Валерия, ударили его по голове тяжелой статуэткой…

– Статуэткой? Это которой… Вот оно что! А я думала, что статуэтка нужна им сама по себе. Они ведь заставили меня принести статуэтку.

– Да, я знаю. Статуэтка – орудие убийства. Если бы на ней не обнаружили ваших отпечатков пальцев, история о невменяемой ревности дала бы трещину.

– Зачем они меня увезли в таком случае? Я не понимаю. Они со мной ничего плохого не сделали, просто вывезли из нашего города и оставили в лесу.

– Инсценировали побег. Вы убили и сбежали, все очень просто. Три дня вас продержали в наркотическом сне…

– Три дня?! Я думала… Какое сегодня число? Я ничего не помню.

– Четырнадцатое апреля. Да, да, из вашей жизни выпало целых три дня. В общем-то я все рассказал. – Андрей улыбнулся. – Есть какие-нибудь вопросы?

– Есть! Аристова – любовница моего отца? Я имею в виду, Юлиана.

– Да нет, что вы! С чего вам такое пришло в голову?

– Он приходил ко мне вечером, после того как ее убили. Заявил, что это я виновата в ее смерти.

– А! – Андрей засмеялся, хотя, на мой взгляд, смеяться было совершенно не над чем. – Вы его не так поняли, Юлиан обвинил вас в убийстве Любы. Тронш все-таки сделал попытку свалить на вас ее гибель и позвонил Юлиану.

– А отец, конечно, сразу поверил! Это в его духе!

– Он очень переживает, – попробовал примирить меня с Юлианом Андрей.

– Только не за меня! – зло отрубила я. – Ну и ладно, ну и пусть. А что с этим Троншем, вы его арестовали?

– Арестовали. Сегодня утром, в аэропорту. Марию французская полиция вынудила связаться с Троншем и отозвать его в Париж. Она во всем призналась, раскаялась, активно помогает следствию. Очень боится попасть в тюрьму. Впрочем, у нее отличный адвокат, думаю, выкрутится. Подельников Тронша взяли тремя часами позже. Обыкновенные, я бы даже сказал, самые заурядные бандиты. Один из них – одноклассник Трошина.

– А Иконин?

– Он ваш отец! – укоризненно произнес Бородин, до сих пор хмуро молчавший.

– Это вы уже говорили.

– Роман Иконин очень хочет с вами, Алена, встретиться, – заступился за него и Андрей. – С вами и с вашей матерью.

– С моей матерью?

– С Зоей Федоровной.

– Ну да, ну да, – я тяжело вздохнула, – с матерью. – Новый отец, новая мать – осознать это было трудно.

– Он очень раскаивается, – вылез Бородин.

– Да, я поняла: и все они раскаиваются! – Я расхохоталась – мне было ужасно грустно.

Каролина поднялась, подошла ко мне и обняла за плечи. Тетя Саша прильнула с другого бока. И тут я не выдержала и разрыдалась, бурно, в голос, в ресторане, при скоплении публики, наплевав на всех и никого не стесняясь.

– Он сказал, что не станет переписывать завещание, – произнес Андрей тихим, проникновенным голосом, и тогда Каролина и тетя Саша крепче прижались ко мне и тоже отчего-то заплакали.

Эпилог

Весь день шел дождь. А когда зазвонил телефон – долгим, междугородным звонком, полило так, что от треска капель по железному подоконнику заложило уши, словно при взлете самолета. Это нам еще предстоит, подумала я по-французски, настраиваясь на разговор.

Мама стояла рядом с растерянным видом, напряженно всматривалась в мое лицо и изо всех сил пыталась понять, о чем идет речь – по-французски она не понимала ни слова.

– Ну что? – спросила тревожно, когда я повесила трубку.

– Объяснил, где нам лучше встретиться, чтобы не потеряться, и описал, во что будет одет, чтобы мы его сразу узнали.

– А! – Она с облегчением вздохнула. – Вещи я уже собрала, а все остальное…

– Все остальное купим на месте.

– Кто бы мог подумать, боже мой, кто бы мог подумать, что вот так… – Мама всхлипнула, я приласкалась к ней, поцеловала в теплую мягкую щеку. – Доченька моя, милая моя доченька! – Она обняла меня за шею и притянула к себе. – Я его никогда ни в чем не винила. А теперь… Сама не знаю, горько и страшно.

– Ничего, как-нибудь. – Я погладила ее по лицу, стирая ладонью слезы.

Я не знала, как ее утешить, что сказать. Постелила постель, укрыла одеялом, завела будильник, выключила свет и легла.

Дождь стучал и стучал о подоконник, не давая уснуть. Завтра утром мы улетаем в Париж. К отцу. На похороны. Мама страшно волнуется: после стольких лет разлуки – как-то они встретятся?

Примечания

1

Люблю и ненавижу (лат.).

Content

Надежда Зорина, Николай Зорин
Сестра моя – смерть
Роман

Часть первая

Глава 1 Я

Глава 2 Она

Глава 3 Он

Часть вторая

Глава 1 Расследование частного детектива Андрея Никитина

Глава 2 Алена Озерская

Глава 3 Расследование частного детектива Андрея Никитина

Глава 4 Чужой город

Эпилог

Примечания