Мария Метлицкая

Почти счастливые женщины

© Метлицкая М., 2020

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2020

* * *

В Алином взгляде читалось многое – смятение, оторопь и даже ужас. А еще – паника, смешанная с жалостью и недоумением. Она смотрела на дочь и старалась не закричать, не оскорбить, не выгнать, в конце концов.

А сделать все это хотелось. Но нельзя – воспитание и традиции не позволяли. Она никогда – никогда! – на дочь не повышала голоса. А уж про оскорбления говорить нечего – у них это не принято.

Она же педагог, причем с огромным стажем. Как же опуститься до того, чтобы оскорбить родную дочь? Нет, никогда.

Аня всхлипывала и шумно сморкалась. Мать морщилась, кривилась, а та продолжала тянуть что-то жалостливое, как ей казалось, пытаясь растрогать мать. Но, кажется, понимала, что сделать это почти невозможно. Мать никогда не поймет. Не тот она человек. Конечно, мама нежная, теплая, любящая. Но в чем-то непримиримая, бескомпромиссная, даже нетерпимая.

Аля посмотрела на часы – ничего себе, а? Полтора часа бреда, истерики, соплей и просьб понять, войти в положение. Полтора часа всей этой мерзости, пакости и – самое страшное – отчаянной глупости!

Нахмурившись, она пристукнула ладонью по столу:

– Все, Аня, все! Достаточно. Хватит. В конце концов, это невыносимо. Посмотри на себя в зеркало, во что ты превратилась! И все это ты называешь счастьем? Ну просто, ей-богу, смешно! Ты, Аня, взрослая женщина, мать и жена. И эти сопли, эти надуманные, абсолютно киношные страсти – все это пошлость, прости! Бразильская чушь какая-то, дешевое «мыло». – Она встала, резким движением одернула кофту и подошла к окну.

Притихшая и ошарашенная, дочь смотрела на такую знакомую фигуру – все еще стройную, подтянутую, с ровной спиной и гордой, высокомерно поднятой головой.

– Мама, – жалобно пролепетала она, – как же ты можешь? Ведь это моя жизнь. Господи, ну как же ты можешь? Ты же моя мать. И вообще… женщина. Кто поймет меня, если не ты? Кто пожалеет? – Закрыв заплаканное, опухшее лицо руками, Анна снова расплакалась. – А на гостиницы у него просто нет денег. Такое бывает, мам, ты просто забыла. Да и такое унижение – гостиница…

Аля отвернулась от окна.

– Мать, говоришь? Конечно, мать! Аня, я знаю про тебя все. И про твоего мужа, и про детей, моих, между прочим, внуков. И ты мне предлагаешь встать на твою сторону? Принять твою правду? Поддержать тебя в этом безумии? Войти с тобой, так сказать, в коалицию? В тайный сговор? Ты предлагаешь мне это? Ты, Аня, дура. Прости за резкость, но тебя занесло. Да, и еще: обо мне ты подумала? Ну как мне жить со всем этим? Знать и жить дальше? Как спать по ночам? Смотреть в глаза твоему мужу? Сидеть за общим семейным столом? Делать вид, что все хорошо, все по-прежнему? Ты предлагаешь мне стать сообщницей в преступлении? Уж прости за громкую фразу, но это так! Ты, как всегда, думаешь только о себе, Аня. Ты же у нас пуп земли и центр вселенной, не так ли?

Не поднимая головы, дочь крутила в руке легкую кофейную чашку с расплывшимися остатками кофе, словно пыталась разглядеть на тонких стенках послание свыше. Потом аккуратно поставила чашку на блюдце, откинула пышные кудрявые волосы, узкой изящной ладонью оттерла слезы и, медленно покачав головой, печально усмехнулась.

– Нет, мамуль. Уж чего я не ждала точно – так это поддержки. Точнее, нет, я ждала! Ты права. И да, я полная дура, раз ждала. Как я могла? Сама удивляюсь. Меня занесло, это верно. И тысячу раз прости, что предложила стать моей сообщницей. Посмела лишить тебя сна и покоя, нарушить твою размеренную жизнь. Ох, мама! Прости. Прости, если можешь! У меня и вправду поехала крыша. Знаешь, такое бывает. Случается с тетками. Особенно после тридцати. Крышу срывает. Не слышала, нет? С тобой не делились подруги? Господи, да о чем я? Какие подруги? – И дочь саркастически рассмеялась.

– Какая ты злая, Аня! А говорят, что счастливые злыми не бывают! Вот и задумайся о своей неземной любви. И вообще – что тут обсуждать? Я тебя прошу об одном – просто разберись, что самое главное. И если разберешься, значит, я правильно тебя воспитала.

Дочь расхохоталась.

– Мам, ты серьезно? Именно это тебя сегодня волнует? Правильно ли ты меня воспитала? Что упущено, да? Ну ладно, мам. Я поехала. Прости, что отняла у тебя столько времени.

Аля встрепенулась.

– Куда ты в такую погоду и в такое время, Аня? Пока доедешь, я сойду с ума! Уедешь рано утром, хоть выспишься на свежем воздухе! Иди к себе, выпей чего-нибудь успокаивающего, валерьянки, например. Прошу тебя, не уезжай.

Дочь на минуту остановилась.

– Нет, мам. Спасибо. Все же я поеду домой. Время позднее, минут за сорок доберусь. – Она стала натягивать кроссовки.

Растерянная, мать стояла на расстоянии вытянутой руки.

– Останься, Аня, – жалобно повторила она. – Ну куда в такую темень, ей-богу? Да и дождь моросит! Не упрямься, останься!

Дочь улыбнулась:

– Да ладно, о чем ты? Какой там дождь? Так, ерунда. Нет, я поеду. Прости. Хочу домой. Там сейчас никого нет, и это удача.

Мать дернулась и сжала губы.

– Ну как всегда, разумеется! Все как тебе удобно! Какой эгоизм, Аня! Всегда и во всем!

– Все, мам. Пока. Созвонимся. – У двери обернулась и усмехнулась: – Вот оно, мам! Издержки твоего воспитания. Упущения, так сказать – эгоистичная, равнодушная и непослушная дочь.

Аля ничего не ответила.

Через пару минут раздался звук двигателя. Она подошла к окну. Темный участок осветили автомобильные фары, открылись ворота. Машина выехала на улицу и, чуть переваливаясь, медленно поползла по поселку.

«Ну конечно, – раздраженно подумала Аля. – Закрыть ворота не удосужилась. Сто раз говори – и все без толку! Что за эгоизм? Впрочем, чему удивляться? Тряслась над ней, вот тебе и издержки!»

Накинув старую куртку и сунув ноги в кроксы, она вышла во двор. Трава после дождя сочно чавкала под ногами. Было тепло и сыро, пахло свежестью и мокрой землей. На минуту остановившись, Аля глубоко вдохнула свежие вечерние запахи – красота! Все, как она мечтала, – дача, лето, свобода. Все вечера были ее: балкон с видом на лес, на участок, уютная комната, удобная кровать. Старая бабушкина настольная лампа – синее стекло, бронзовая нога. Книга на тумбочке, стакан остывшего чая. И в блюдце крыжовник – любимое лакомство.

Правда, днем вожделенного уединения ей было не видать – внуки и няня, чужой человек. Но внуки радость и счастье, а няня тиха, как украинская ночь. На неделе ни дочь, ни зять не приезжали, оставались в Москве. Во-первых, неохота тащиться по пробкам. А во-вторых, им хотелось отдохнуть от детей. За них родители были спокойны – с ними и няня, и бабушка. Холодильник забит, в местном магазине есть все, можно спокойно работать. И она была спокойна за дочь и зятя. Пусть спокойно работают и отдыхают. Ходят в кино, в гости, в рестораны. Они заслужили.

Зато уж на выходные собирались компании. Приезжали друзья дочери и зятя, разумеется, с детьми – у всех было по двое или по трое. И как они все успевали, современные женщины? Все ведь работали – у кого бизнес, у кого служба. А, да! Няни! Сейчас все изменилось, не то что в ее молодости, когда весь расчет был на бабушек и дедушек.

Да, выходные всегда были шумными и многолюдными: шашлыки, плов, шурпа или лагман. Эти успешные молодые мужчины умели готовить! Точнее, так – сейчас было модно готовить! И зять Леня умел и любил.

И на тебе – все изменилось. У ее спокойной, разумной, послушной дочери, у ее тихушницы Аньки, примерной матери и верной жены, случился роман. В голове не укладывается. Этого Аля точно не ожидала – у дочери в семье все было прекрасно: достаток, успех. Никаких скандалов и передряг. Леня, зять, обожает Аньку. А какой он замечательный муж и отец!

Как было все хорошо! Казалось, так будет всегда, и ее дочь точно будет счастливой – первой счастливой женщиной в их семье. А сейчас на сердце тревога и беспокойство, душа ноет, болит. Да и с покоем, кажется, пришла пора распрощаться. Надолго или навсегда? Все обваливается, трещит по швам. Вот-вот – и руины.

Она выглянула на улицу, но там было темно. Включила уличное освещение. Дождь закончился, только с деревьев падали капли.

Спать, спать. Сегодня она очень устала.

Однако уснуть не получалось. Включила телевизор. Но на экране рябило, картинка, словно игрушечный калейдоскоп, распадалась на множество мелких деталей, и Аля с раздражением его выключила. Нет, все понятно, загород, дождь – но как же это осточертело! Читать не хотелось. Разве что послушать музыку? Приемник отлично ловил любимую радиостанцию «Орфей». Несколько минут Аля крутила колесико настройки, но приемник шипел и шуршал. Чертыхнувшись, она выключила и его. Помехи. Всю жизнь одни помехи.

Пытаясь все же уснуть, легла на спину, вытянула ноги и натянула одеяло до подбородка. Услышала, как снова забарабанил дождь. Ну вот! Посмотрела на часы – рано. Наверняка Анька еще не доехала. Позвонить? Да нет, не стоит. Во-первых, отвлекать водителя за рулем – полная глупость. А во-вторых, услышать опять ее раздражение? Нет уж, увольте. С нее хватит того, что она сегодня услышала.

И от кого? От самого близкого человека, от родной и единственной дочери. От жалости к себе Аля всхлипнула.

И тут снова вернулись раздражение и даже злость на дочь: «Нет, ну вы подумайте! Роман она завела!» Аля снова вздохнула – не усну. Определенно сегодня не усну.

Да уж, мать и дочь, вечный «Король Лир». С сыновьями проще, она в этом уверена. Сын больше жалеет мать. Нет вечного соперничества, сравнения: а я, а у меня, а у тебя. И все это полная чушь, что дочь лучше поймет, потому что женщина. Глупости. И как ей надоели эти высосанные из пальца драмы!

Все. Не думать, не думать. Не думать – и все. Иначе просто не выжить. Анька молодая, все переживет. А ей, Але, за пятьдесят.

И хватит с нее страданий, ей-богу, достаточно. Свою бочку дерьма она уже съела, выхлебала полной ложкой до самого дна.

Она закрыла глаза и почувствовала, что ее знобит. Не дай бог, простуда. Да нет, просто нервы. Еще бы не нервы – такой стресс. Она снова посмотрела на часы и набрала телефон дочери.

– Аня! Ты дома? – быстро выпалила она.

– Подъезжаю, – коротко, с обидой бросила дочь.

«Ну и бог с тобой, – подумала Аля. – Добралась – и слава богу. А все твои закидоны – тоже мне, новость».

Она погасила настольную лампу и отвернулась к стене. Дождь, развеселившись, весело и бодро тарабанил по подоконнику. Вдалеке забрехала собака. Моментально включились другие. Собачий брех продолжался минут десять, а затем постепенно смолк.

Она открыла глаза и уставилась в потолок. Ничего интересного.

Ах, Анька! Какая же ты дурочка, девочка! И как мне тебя, Анька, жаль!

* * *

В детстве Аля была наивна не по годам, и это сразу бросалось в глаза. Светло-серые, детской кукольной формы глаза распахнуты и открыты всему миру. В них не было испуга или страха перед огромной и незнакомой жизнью, в них читались восторг, любопытство, любознательность и – доверие. Так ее учила мама: «Хороших людей большинство, доченька! Их точно больше, чем нехороших!» Мама, наивная, чудесная мама! Светлый, несчастный человек, почему именно тебе такая судьба? Аля Добрынина не была хорошенькой в понимании этого слова – скорее, обыкновенной, но милой, приятной.

Жили они в Подмосковье, точнее в Клину, в городке, где творил великий Чайковский, и Аля очень гордилась своим земляком.

Алина мать, Анна Васильевна Добрынина, скромная, тихая учительница музыки в местной школе, мечтала сделать из девочки пианистку. Но увы, уже в четыре года она, опытный педагог, поняла, что занятие это бессмысленное и бесполезное – у девочки не было слуха. До такой степени, что напеть простейшую «В лесу родилась елочка» у нее не получалось. Конечно же, слух можно развить, как и циркового медведя научить кататься на коньках. Но стоит ли? Если бог не дает никаких подсказок, выходит, не стоит? Значит, у девочки другой путь. Да и пианино, стоящее в холодном помещении красного уголка, наводило на тихую девочку совсем не священный ужас. Аля просто пугалась черного полированного зубастого монстра.

Ах как жаль! Ведь музыка – это счастье, нескончаемая радость, восторг, упоение и отрада души!

Да, жаль… Но что поделать? Заставлять девочку барабанить по клавишам? Зубрить этюды и гаммы? Мучить ее? Никогда. И музыкальную тему Анна Васильевна просто закрыла.

Когда-то с пятимесячной дочерью на руках тихая и покорная Анечка сбежала от мужа-тирана. Сбежала в никуда, не раздумывая ни минуты, когда пьяный оборотень занес над ней огромный, с кирпич, кулак. С собой она прихватила авоську с тремя запасными пеленками, тремя же ползунками, парой теплых пинеток и шапочек. Девочка была укутана в одеяло – апрель.

Почему-то бросилась на вокзал. Уже на вокзале, присев на скамейку, заплакала – идти ей было некуда и не к кому. Ни родни, ни близких друзей у нее больше не было, мама умерла, а отец, не выдержав и года, сразу женился. Мачеха оказалась классическим персонажем из сказок – злой, жадной, ревнивой. Тихая и смирная Анечка ее раздражала. Жили они в небольшом подмосковном поселке в общежитии семейного типа – полторы комнаты и общая кухня. За что эта женщина ненавидела Анечку? Молчаливая девочка, умелая помощница. И суп сварит, и приберет. Покойница-мама всему научила. Знала, чувствовала, что долго не проживет, – сердцем страдала всю жизнь. Ей и рожать запрещали. Но родила – какая семья без дитя? А вот работать не работала – инвалидность. Работал один отец. В поселке под названием Труженик был небольшой заводик по производству гжельской керамики, где он и трудился оправщиком. У всех поселковых бело-синей керамики было полно – списанный брак: вазы, тарелки, чашки и плошечки. Фигурки животных, девиц и кавалеров не брали – зачем? Какая от них польза? Глупости для городских. С фигурками играла детвора – девица с длинной косой, удалой гармонист, спящие кошечки, свернувшиеся в клубок собачки. Это и были их куклы и основные игрушки.

Вся поселковая жизнь крутилась вокруг заводика. У всех были свои огороды и даже живность, скотина – а как выживать на селе? Но мама, простая женщина, светлая ей память, отдала девочку учиться музыке – в поселке жила замечательная старушка Евгения Николаевна. К ней Аня и бегала на занятия три раза в неделю. Да больше бы бегала – только Евгеше было тяжело, возраст.

А потом мама ушла… Ту жизнь, после мамы, вспоминать не хотелось. Мачеха жалела ей кусок хлеба и стакан молока. Слава богу, Анне тогда было почти пятнадцать. Решилась и, бросив недобрый родительский дом, уехала поступать в музыкальное училище в Москву.

Странное дело – поступила, сама не ожидала. Получила койку в общаге и зажила студенческой жизнью. Стипендии, правда, почти ни на что не хватало. А как хотелось попасть в Зал Чайковского и в консерваторию! Но студентам давали контрамарки. А вот на билеты в театр денег не хватало. Ее манило в театры, концертные залы, на выставки! Это же столица, Москва! Здесь столько всего! А недоступно.

Жили девчонки в общежитии дружно, в складчину. Выживали, потому что всем делились. Хорошее было время. Пока она не повстречала Сашу Добрынина, красавца и баловня судьбы, москвича, сына богатых и известных родителей. Влюбилась в него смертельно, до сердечной боли. Да и он, кажется, тоже – провинциалка, музыкант, сероглазая, русоволосая Анечка, тихая, нежная, пылко влюбленная, готовая на все. За ним – на край света!

Он все смеялся: «Ты с какой планеты, Анька? Таких больше нет!» Называл ее декабристкой.

Столичные девицы, яркие, языкатые и нахальные, как на подбор, ему давно надоели.

Как хорошо все начиналось. Ах как хорошо! Правда, через четыре месяца она забеременела, неопытная дура, деревня! Как он кричал! Но потом успокоился – на удивление быстро – и предложил пожениться. Аня удивилась. Потом, спустя время, поняла – сделал он это назло матери, с которой у него было сложно, и отцу. Правда, тому, кажется, было все равно, он жил своей жизнью. А вот свекровь ее сразу не приняла. Смотрела презрительно, как на беспородную, шелудивую, приблудную собаку. И презрения своего не скрывала. Сразу предупредила:

– Думаешь, принца на белом коне отхватила? Богатого москвича? Дура. Дерьмо он, мой сын. Дерьмо, пьяница и гуляка. Впрочем, скоро сама узнаешь. Ладно, дело твое. Но тебя и твоего ребенка, – она кивнула на выпирающий Анин живот, – я ни за что не пропишу, поняла?

Аня покорно кивнула. Зачем она так, эта строгая женщина, суровая и красивая, увешанная кольцами и браслетами? Что Аня сделала ей плохого? И, кстати, она ни на что не рассчитывает! Просто она любит мужа. Очень любит, и все.

Но свекровь оказалась права: Саша пил. Пил и гулял. Поднимал на нее руку. Свекровь в их отношения не встревала – кажется, просто ждала, когда Аня исчезнет. Правда, сыну бросала: «Сволочь!» Но на этом защита заканчивалась. Свекор вступался, если был дома. Но случалось это редко, жену с сыном он, кажется, избегал.

Когда родилась Алечка, ничего не изменилось. Свекровь к ним в комнату не заглядывала и девочкой не интересовалась. Саша по-прежнему пил и гулял, пропадал на несколько дней, а вернувшись, мог и ударить.

В общем, выдержала Аня почти год, а потом убежала. Не было сил и мочи терпеть.

Когда случился тот, последний скандал, свекровь была дома. Услышав крики, усилила звук телевизора – так она поступала всегда.

Аня не знала, слышала ли свекровь стук входной двери, когда она убегала, ее слезы, крик пьяного мужа, плач девочки. Ей было все равно – надо было спасаться. Выскочив из подъезда, на пару минут остановилась. Может, свекровь догонит, остановит? Или Саша? Но нет. Никто ее не догнал. Идти ей было не к кому и некуда. Совсем.

И вот она на вокзале. Зареванная, промерзшая, несчастная и одинокая. Одна на всем белом свете. Нет, не одна – у нее Алька, ее девочка, ее дочка! Только куда бежать? В поселок к отцу и мачехе? Нет, ни за что!

Сидела и плакала. Проходившие мимо люди опасливо косились на молодую женщину с грудным ребенком. Милиционер, стоявший поодаль, посматривал на нее с плохо скрываемой тоской: вот только подойди – и начнется!

Решил подождать. Но Аня почему-то его испугалась, подумала вдруг: «А если отнимут ребенка, заберут в приют, а меня в тюрьму? Да, эти могут. Нет, надо бежать!» И, подхватив дочку, выскочила на перрон. Тут и вспомнила про дальнюю родственницу, живущую в Клину, – мамину тетку или троюродную сестру тетю Липу. Точно, Олимпиада Петровна Гузик, мама писала ей письма. Такую смешную фамилию запомнить было легко, а имя и того проще – Олимпиада. Олимпиада Гузик вряд ли имела полных тезок, и найти ее в маленьком городке будет совсем не сложно.

Аня, обрадовавшись, подхватилась и бросилась к кассе. В поезде они с дочерью уснули.

Олимпиада Гузик и вправду нашлась очень быстро. Тетка оказалась важной птицей – начальницей почты. Туда, на почту, Аня с ребенком, тихо хныкавшим в мокрых пеленках, тут же и отправилась.

Тетка оказалась настоящей бой-бабой: высоченная, полная, не женщина – танк, настоящая великанша из сказки. Встретишь такую на улице – отойдешь в сторону или прижмешься к стене. Не выпуская изо рта изжеванную «беломорину», она разговаривала угрожающим басом.

Увидев тощую, бледную, измученную молодую женщину, сурово свела брови, молча выслушала ее, чиркнула спичками, подожгла потухшую папиросу и хлопнула огромной ладонью по столу:

– И чего раньше не сбежала? Чего терпела, дура? Ребенок! И еще – любила? Ну а теперь что? Налюбилась, достаточно? Ну тогда двигай по адресу. – И Олимпиада размашистым почерком черканула адрес на обратной стороне конверта. – Вот, ступай! Ключ под ковриком на крыльце. Располагайся. Суп там же, на крыльце, хлеб в кухне. Постель в гардеробе найдешь. Не найдешь – ляжешь так. Я приду через, – она глянула на большие часы, висящие на стене, – через два часа. В общем, разберешься! А сумку свою оставь – я притащу! Куда тебе еще сумку?

Растерянная и счастливая, Аня, отирая слезы, мелко кивала. Голодная девочка разразилась рыданиями.

Аня вышла на улицу, вдохнула прохладный свежий воздух, уловила запах костра, приближающейся весны и тепла и, счастливо улыбнувшись, побрела по улице – тетка сказала, что до дома недалеко, минут семь. Нещадно болели руки – дочка, хоть и мелкая, худенькая, почти невесомая, казалась теперь тяжеленной.

Домик нашелся быстро – и оказался маленьким, будто игрушечным, словно насмешка над великаншей Олимпиадой: две малюсенькие комнатки с картонными стенками и кухонька метров пять. Половину пространства кухни занимала крутобокая печка.

Аня осторожно положила уснувшую дочку на кровать и на цыпочках, чтобы не скрипеть половицами, прошлась по дому. Убранство никак не вязалось с хозяйкой. Казалось, в таком домишке должна жить маленькая, кукольных размеров женщина, а не громкоголосая великанша, бой-баба.

Занавески в рюшечках, кружевные накидушки на кровати и креслах, вышитый подзор, фиалки и герань в горшках, украшенных витиевато вырезанными из белой бумаги передничками, вязанные крючком салфеточки и скатерки, статуэтки животных с игриво поднятыми лапками, картиночки на стенах, бесконечные вазочки и открыточки, парочка плюшевых мишек, сидящих в обнимку на кресле.

Аня счастливо улыбнулась и наконец выдохнула.

В доме было тепло, огромная печка не успела остыть, и нежданная гостья робко прижалась к ней озябшей спиной.

Потом она вспомнила, что голодна, поставила чайник, принесла с крыльца огромную кастрюлю щей, открыла крышку и жадно вдохнула аромат густого, наваристого супа.

В кастрюльке поменьше нашелся и хлеб, мягкий и свежий, и Аня отрезала себе большущий ломоть. Устроившись у окна, она жадно, громко прихлебывая, начала есть обжигающий суп.

Только теперь, отогревшись и наконец наевшись, она поняла, как круто и бесповоротно она, нерешительная, робкая и пугливая, изменила свою жизнь. Свою и своего ребенка.

Как она смогла уйти из того дома? Из той семьи, от законного мужа? Как у нее хватило смелости? А что теперь? Уживутся ли они с суровой теткой, ведь совершенно чужие, незнакомые друг другу люди. Что она знает про Олимпиаду? И для чего Олимпиаде, одинокой и бессемейной, Аня и ее дочь?

А если ее найдет муж? С него станется, подаст в милицию, объявят в розыск. Нет, это вряд ли – они с Алей ему не нужны. А свекровь наверняка счастлива, что избавилась от обеих.

А работа? Нужно искать работу, кормить себя и дочь. «Господи, что я наделала…» И Аня заплакала.

В комнате запищала дочка. Аня немедленно вытерла слезы и побежала к ребенку. Помыв малышку под рукомойником, поменяла пеленки, покормила ее и прилегла на кровать.

Скоро придет хозяйка. Какой она человек, эта Олимпиада, тетка Липа? Вдруг одумалась и выставит их вон? Тогда точно придется ехать обратно и возвращаться в дом мужа.

Аня всхлипнула: «Никогда. Доченьку в детский дом, а сама утоплюсь. Вот самое простое и верное решение. А Алю вырастит государство. Не бросит же в беде».

Сытая дочка болтала ножками и гулила. А молодая мать скоро уснула – сказались тяжелые дни.

Разбудил ее приход хозяйки. Хлопнула дверь, потянуло холодком, и раздались тяжелые, грузные шаги – ну просто появление статуи Командора. И тут Аня услышала громогласный, басовитый голос:

– Ах ты, моя маленькая! Ах ты, сладенькая! Куколка какая! Красавица! Внучечка моя драгоценная!

Очумевшая от этих слов и еще не пришедшая в себя от сна, Аня сидела на кровати и хлопала глазами. А великанша, повторяя ласковые слова, качала на огромных руках обалдевшую девочку.

И тут растерянная и ошеломленная Аня поняла: сегодня она обрела дом и родную душу. И никто их с дочерью отсюда не выгонит, а совсем наоборот – их будут любить, холить, лелеять, оберегать и охранять. И никто их теперь не обидит. Попробуй обидеть Олимпиаду Петровну Гузик – мало не покажется.

Так все и вышло. Тетка обожала их обеих, и малышку и племянницу, тетешкалась с девочкой, как не тетешкаются родные бабки, летела с работы, чтобы поскорее взять девочку на руки, по утрам варила кашу и протирала творожок, покупала вещички и важно выгуливала ее в коляске, низкой, приземистой, кремово-сливочного цвета, добытой по страшному блату в местном универмаге.

Тетка оказалась человеком редкой, кристальной, светлой души, невероятной душевной теплоты, доброты и сердечности, страшно одинокой и в общем несчастной. Были в ее жизни и трагическая любовь, и предательство, и полное одиночество. Кому повезло больше? А повезло всем – и Анюте, как звала ее тетка, и ей, Липе. И уж точно Алечке, которая звала Липу бабушкой и которую она обожала. Прижавшись носом к оконному стеклу, ждала ее с работы, бросалась к ней в объятия, а по утрам прибегала к ней в кровать и, уткнувшись в мягкий горячий бок, моментально засыпала.

Спустя год совестливая Анюта устроилась в детский садик музыкальным работником. Туда же устроила и Алечку – и сыты, и дочка под присмотром.

Хозяйство вели сообща. Да какое там хозяйство – две женщины и ребенок. Жили дружно, не ссорились и не цеплялись друг к другу. Через полтора года Аня успокоилась и поняла, что бывший муж и не думает их искать, наверняка давно забыл и устроил свою жизнь. Ну и бог ему судья.

Их тихая женская жизнь протекала спокойно и мирно.

Аля росла спокойным, уступчивым, беспроблемным и милым ребенком. Если бы ее спросили, кого она любит больше, свою тихую и печальную мать или большую и громогласную бабушку, она бы призадумалась. Нет, она очень любила обеих. Но с бабушкой было веселее, живее, с ней можно было играть, смеяться, пугаться страшных историй, нашептывать по вечерам сказки, петь смешные куплетики, учить наизусть стихи, печь на кухне оладьи, пышные и высокие, собирать с земли желуди и делать из них смешных человечков, шить куклам платья, вязать пинетки и кофточки, покупать потихоньку от мамы коричневые пачечки сладкого гематогена и кисленькие желтенькие – витаминки-драже. Еще можно было клянчить мороженое и трубочки с кремом, ходить в кино на детские сеансы, самые ранние, в девять утра, по воскресеньям, когда мама еще спала.

Бабушка – это вечный праздник и радость, шумные, звонкие поцелуи, запах леденцов, духов «Красная Москва» и папирос «Беломорканал». Бабушка – это смешные черные усики под верхней губой: «Ба, ты же не дедушка, почему у тебя усы?»

Бабушка – это сладкая пшенная каша с изюмом, маленькие сережки с красными камушками, влажная шея и нежные руки, самые нежные и родные, горячие: «Ба, подержи ручку на лобике! Головка болит».

А с мамой они гуляли в усадьбах любимого композитора. Больше всего любила Майданово, двухэтажный дом на высоком берегу реки Сестры. Бывали и во Фроловском, любовались бесконечными просторами, лесами, полями и речкой Жерновкой. Как интересно рассказывала мама о жизни и творчестве композиторов! Аля слушала ее, затаив дыхание. Увлеченная рассказом, мама розовела и оживлялась, становилась совсем молодой.

Анна Васильевна заболела, когда Аля училась в пятом классе. Стала еще грустнее, еще печальнее, еще тише. На работу она почти не ходила, сидела дома на вечных больничных или лежала в больнице. Домой приходила врачиха из поликлиники, тощая, темная, похожая на засохшую ветку. Длинными, сухими темными пальцами хмуро и нервно писала рецепты, бросая тяжелые взгляды на больную и ее родню, тоненькую перепуганную девочку с узкими косицами и большую толстенную усатую старуху в темном широком платье.

Врачиха все понимала. Жизнь молодой и печальной женщины подходила к концу. По слухам, бабка девочке не родная. Что будет с ребенком? Какая судьба ждет эту милую напуганную девочку? Надо непременно позвонить в детскую поликлинику своей коллеге-педиатру и выяснить, что да как. Возможно, есть другие родственники, поближе? Надо сделать все, чтобы этот ребенок не попал в детский дом – там она пропадет. Такие девочки, как эта, в таких местах не выживают.

Бедная Анюта болела неожиданно долго, хотя и анализы были ужасными, и прогнозы врачей не оставляли надежд, и кормили ее принудительно, а она все жила. Последний месяц она провела в больнице. Медсестры шепотом обсуждали участь несчастной, совсем молодой женщины, ее странную родню: огромную усатую тетушку с красными от непрекращающихся слез глазами, крепко держащую за тоненькую, словно прутик, ручку насмерть перепуганную, растерянную девочку. Девочку жаль было больше, чем мать.

Та уже пребывала между землей и небом, в зыбком, затуманенном, неизвестном мире, приходя в себя на пару минут, только когда девочка еле слышно шептала «мама».

Картина была невыносимой.

Медсестры тайком утирали слезы – какое несчастье!

Похороны Ани были печальными. Впрочем, процедура эта веселой не бывает, но здесь все выглядело совсем удручающе – дешевый гроб, оббитый малиновым ситцем, ужасное ноябрьское утро, темное, дождливое, мрачное. Размытая, утопающая в рыжей глине дорога на кладбище, рыдающая старуха, укутанная в черный платок и держащая за руку девочку, серую от страха и горя.

Из провожающих были две женщины, работницы почты: полудебильная уборщица Клава и почтальон Лена, грубая, хмурая, молчаливая, одинокая баба. Обе пришли по просьбе начальницы.

После кладбища поехали к Олимпиаде. Там и помянули несчастную, тихо и скромно, но как положено, селедкой с картошкой, винегретом и поминальными блинами с кутьей. Кутью принесла Клава.

После долгих уговоров Аля молча сжевала холодный блин и ушла в комнату. Не зажигая света и не раздеваясь, легла на кровать и закрыла глаза. Что теперь будет? Теперь она совершенно одна. Мамы нет. Есть бабушка, но она им не родная, и потому ее, скорее всего, заберут в детский дом, она уже взрослая и все понимает. К тому же она прекрасно слышит все разговоры. Вряд ли бабушке удастся ее «отстоять»: возраст не тот, здоровье подводит. Правда, Аля слышала, как бабушка Липа сказала врачихе, что будет биться до последнего. А та ответила, что шансов мало, даже почти нет. И еще что надо отыскать Алиного отца. Вот он-то точно имеет право на девочку.

Отца. Аля его совсем не помнила. Мама от него сбежала, когда она была грудным младенцем. Отец много пил и распускал руки. Мама говорила, что она спасалась и спасала дочь. Оставаться в том доме было нельзя. Сбежала в никуда, «наобум Лазаря», как она говорила.

Но теперь мамы нет, бабушка старенькая и больная, ходит плохо, дышит тяжело, жалуется на сердце и на все остальное. И бабушка она не родная. По всему получается, что дорога у Али одна – в приют.

Было страшно. Ах как было страшно: больше нет мамы, а скоро не будет и бабушки. Страшно было уходить из родного дома, где она выросла. Страшно было представить другую, незнакомую жизнь. Но было понятно одно – та, другая, новая жизнь уж точно не будет лучше прежней, старой.

Скорее всего, она окажется ужасно тяжелой, страшной, как и само слово «приют».

Через пару дней пришли какие-то люди. Они внимательно рассматривали девочку и задавали чудны́е и смешные вопросы: не голодает ли она и что, например, она ела сегодня на завтрак и чем ужинала вчера, справляется ли она с уроками и кто их проверяет, кто стирает ей платьица, трусики и колготки? Вопросы были странные, девочка терялась и пугалась этих дотошных чужих людей, бросала взгляды на растерянную бабушку, но та, кажется, боялась не меньше ее.

– Уроки, – тихо отвечала Аля, – мне проверять не надо. Я учусь хорошо. Белье, – произнести при незнакомых людях слово «трусики» ей было неловко, – я стираю сама. Мама меня приучила. А на завтрак мы ели овсяную кашу. И бутерброды с сыром.

Дотошные тетки переглянулись и ушли. Все оставалось по-прежнему: Аля жила с бабушкой, ходила в школу, делала уроки и по ночам плакала по маме.

В зимние каникулы случилось неожиданное – снова пришли незнакомые люди и, попросив девочку выйти из комнаты, долго говорили о чем-то с бабушкой. Девочка чувствовала: происходит что-то неладное, страшное, непонятное, то, что непременно повлечет за собой перемены. И эти перемены точно будут ужасными.

Дрожа как осиновый лист, она сидела в своей комнатке, смиренно положив руки на колени: она давно со всем смирилась и любые неприятности, любые новости воспримет как должное. Да и кто спросит ее мнения, кому оно интересно?

После ухода комиссии – так назвала теток баба Липа – ее опять не забрали. А вот бабушка долго плакала. Аля вопросов не задавала. Но и в январе ее не забрали, а после Нового года, грустного и очень тихого, баба Липа слегла с давлением. Три раза за сутки приезжала неотложка, каждый день приходил врач из поликлиники, дом пропах лекарствами и болезнью. Баба Липа плакала и обещала девочке, что никому ее не отдаст, никому и никогда, даже если придется лечь на рельсы. При чем тут рельсы, Аля не поняла, но переспрашивать не решилась. Каждый вечер приходила почтальонша Лена, ни слова не говоря, выносила за бабушкой ведро, перестилала ее постель, подметала дом и вставала к плите. Готовила Лена невкусно, просто, по-деревенски, по-холостяцки, по ее же словам. Аля, привыкшая к бабушкиным оладьям и сырникам, к вкусным супам и тефтелям, с трудом проглатывала подгоревшую гречневую кашу и сыроватую, плохо прожаренную картошку.

После зимних каникул, в первый учебный день, Алю Добрынину вызвали к директору. В кабинете сидела нарядная дама в красивом ярко-фиолетовом костюме и с пышной высокой прической-башней. На очень ухоженных, холеных, с красивым ярким маникюром руках важной дамы сверкали золотые кольца с цветными камнями. Сильно пахло духами.

Директриса, скромная женщина в строгом черном костюме, страдающая мигренями и не признающая косметики и украшательств, страдальчески морщила брови и кривила рот. По всему было видно, что ее вечная мука, головная боль, сегодня опять была рядом.

Испуганной девочке предложили присесть, и важная дама с участливым вздохом принялась задавать ей уже знакомые дурацкие и странные вопросы. Все повторялось сначала.

«Как тебе живется с Олимпиадой Петровной? Кто готовит еду? Кто стирает?» И так далее.

Аля, опустив глаза, отвечала тихо и ровно, заученно и монотонно.

Девочка видела, как по-прежнему страдальчески морщится директриса, и уловила в ее глазах сочувствие и даже жалость. Она уговаривала себя не заплакать, потому что плакать перед фиолетовой ей не хотелось. Та наклонилась к ней и, обдавая ее горячим и сладким дыханием, надев на гладкое и безразличное лицо маску сочувствия, с придыханием сказала:

– Милая Алевтиночка! Мне очень жаль, но складывается все не лучшим образом. Поверь, мы очень хотели тебе помочь! Очень! – Она кинула взгляд на молчавшую директрису, ожидая ее поддержки. Та молчала, и тетка, недовольно нахмурив брови, сладко улыбаясь, продолжила: – Дело в том, что мы искали твою московскую родню. Твоего папу и, возможно, других родственников. Но наши поиски не увенчались успехом, увы. Твой отец, – снова короткий, но выразительный взгляд на директрису, – твой отец… Словом, его больше нет. Он умер. Точнее, погиб.

Директриса нахмурилась и кашлянула, фиолетовая запнулась, но тут же вновь заговорила:

– Но не все так уж плохо! У тебя в Москве живет бабушка. Женщина она пожилая, но полная сил. Правда, – скорбный взгляд, – взять тебя к себе, Аля, она еще не готова.

Аля молча смотрела в окно. А фиолетовая все ворковала:

– Но ты не волнуйся! Мы ведем с ней беседы, уговариваем ее, убеждаем, что ты хорошая и спокойная девочка, умница и отличница. И мне кажется, что она согласится. А пока, Алечка, тебе, милая, придется пожить в детском учреждении.

– Зачем ее уговаривать? – не поднимая глаз и теребя край школьного фартука, еле слышно спросила девочка. – Зачем ее убеждать? У меня есть бабушка, с которой я живу всю свою жизнь. Я ее люблю, и она любит меня. И ее, мою бабушку, не надо уговаривать оставить меня.

– Все так! – оживилась фиолетовая. – Только вот бабушка твоя, как ты ее называешь, вовсе тебе и не бабушка. Да и тебе самой это известно. По документам она вообще тебе никто, понимаешь? И усыновление здесь невозможно. Никто ей этого не разрешит! К тому же человек она пожилой и очень больной.

– А та моя бабушка? – так же тихо спросила девочка. – Она что, молодая?

Дама недовольно скривилась и заерзала на стуле.

– Нет, не молодая. Она тоже на пенсии. Но она твоя бабушка, твоя родная бабушка. И она… Она имеет право. К тому же женщина она обеспеченная!

– Никакая мне она не родная, – неожиданно с вызовом ответила девочка. – И упрашивать ее не надо. Я все равно к ней не поеду.

Молчавшая, словно застывшая, директриса дернулась и, уронив карандаш, испуганно глянула на даму с прической.

Та была крайне недовольна всем происходящим и еле держала себя в руках. Она театрально развела руками, всем своим видом показывая, что сделала все, что можно, и, разведя руками, произнесла:

– Тогда одна дорога, моя дорогая, в детский дом!

Побелев от страха и ужаса, заполнивших ее маленькое детское сердце, Аля вздрогнула, вскинула голову и молча кивнула.

Не прощаясь, на ватных ногах она еле-еле вышла из кабинета, думая о том, что ее сильно, очень сильно тошнит.

Дошла до туалета, и там ее вырвало. Но легче, кажется, не стало.

В тот день ее отпустили домой. Шла она медленно, поддевая носками ботинок свежий снежок. Почему не торопилась? А потому, что было страшно рассказать о сегодняшней встрече бабушке. Рассказать о том, что скоро они разлучатся. Вернее, их разлучат. И никто, ни один человек на свете им не поможет, никто за них не заступится – нет у них заступников. Мамы нет, и скоро не будет и бабушки.

Еле сдерживая рыдания, Аля добежала до дома.

Дверь была не заперта. Девочка вбежала в дом и громко крикнула:

– Ба!

Ей никто не ответил. В бабушкиной комнате было пусто, растерзанная постель, разбросанные вещи, в блюдце осколки от ампул, ведро, куда ходила баба Липа, стояло полным. Пахло мочой, спиртом, лекарствами и страхом.

Впервые Аля поняла, что одна на всем белом свете. И никто, никто ей не может помочь!

От горя, отчаяния и животного страха она разрыдалась.

Но через пару минут встрепенулась, подскочила, схватила пальтишко и шапку и бросилась на улицу.

Наверняка бабушку увезли в больницу! Конечно, в больницу, куда же еще? Сейчас она туда добежит, найдет бабу Липу и обнимет ее! И они обязательно что-нибудь да придумают! Обязательно придумают! И не расстанутся. Никто не сможет их разлучить! А может, им убежать? Собрать самое необходимое, какие-то вещи, бабушкины лекарства, Алину любимую куклу Марину, мамины фотографии и убежать? Страна большая, где-нибудь да пристроятся! И кто-то им непременно поможет. На свете так много добрых людей – так говорила ей мамочка. Найдется, кто их пожалеет, заберет к себе. Как когда-то их с мамой пожалела и забрала к себе бабушка Липа.

Аля обрадовалась такому простому решению и припустилась бегом. Бежала так резво, что стало жарко, и она сорвала с головы шапку. Конечно, есть выход! И она его нашла! Ведь не бывает, чтобы не было выхода! Мамочка всегда говорила: «Даже в самые страшные минуты отчаяния нельзя падать духом! Я убежала с тобой, совсем крошкой, без вещей и денег. А видишь, как все обернулось? Как мы все счастливы? А если бы испугалась? Наверное, уже давно бы лежала в могиле. А что бы было с тобой?»

Мама не испугалась, и она, Аля, не испугается. Мамочка отвечала за нее, а она отвечает за бабушку. Потому что уже взрослая. Конечно, взрослая. Одиннадцать лет – вполне солидный возраст.

Коридор второго этажа больницы был темным, узким и пустым. В самом конце его стоял стол, за которым сидела медсестра и увлеченно что-то читала, подчеркивая в пухлой книге, видимо, учебнике, слова и целые абзацы. С сильно колотящимся сердцем Аля подошла к столу, постояла, пару раз кашлянула в надежде, что та обратит на нее внимание.

Наконец сестра оторвалась от книги и хмуро уставилась на незваную гостью.

– Тебе чего? И вообще – кто тебя пропустил?

Перепуганная девочка забормотала, что пришла к бабушке, Олимпиаде Петровне:

– Она тут, у вас! Пришла, потому… потому что больше у меня никого нет. Мама умерла, и мы с бабушкой остались вдвоем. Бабушка заболела, а меня хотят забрать в детский дом. А я туда не хочу. Я домой хочу, на Лесную. Там у нас дом и маленький садик. Там у нас хорошо, честное слово! И я пришла сюда за бабушкой. Заберу ее домой, и мы снова будем жить вместе. Буду ухаживать за бабушкой, я умею! У меня мама долго болела, я всему научилась – и судно выносить, и постель менять. И с ложки кормить, и поить из поильника! У нас и поильник есть, еще мамочкин, с носиком такой, и с надписью «Привет из Кисловодска». Соседка привезла, тетя Надя. – Аля выдохлась и замолчала.

Медсестра разглядывала ее и ничего не говорила.

– Вы меня слышите? – с отчаянием спросила Аля.

Медсестра одернула халат, надела лежавший на столе мятый колпак.

– Да слышу я тебя, не глухая! Только ты что думаешь, я здесь главная? Эх, малая! Я сама здесь на птичьих правах. Да и кто меня слушает? В детский дом, говоришь? Да уж… Хреново. Я сама детдомовская, хлебнула по полной. Правда, у меня, в отличие от тебя, и мамка была, и папка. Только это ничего не меняло. Пили они. Напивались, а потом зверьми становились. Ну и разобрали нас, детей. Сестру с братом усыновили, а мне не повезло, я в приюте осталась. Не пришлась никому. – Она грустно и недобро скривила рот. – Да и ладно, что уж теперь! Видишь – выросла, профессию получила. И ничего, не пропала, не сдохла. Но ты, малая, в детский дом не спеши, слышишь? Бабка твоя выздоровеет или нет – все равно не спеши! Лучше у какой-никакой родни, чем в приюте, ты меня поняла?

Аля кивнула.

– А к бабушке можно?

Медсестра нахмурилась.

– Сегодня посещений нет, у нас с этим строго. Завтра приходи, слышишь? А сейчас домой иди. И бабушку беспокоить не надо, раз только сегодня ее к нам привезли. Усекла, малая? Иди, девочка. У тебя хоть дом есть, есть куда идти. А у меня и этого не было.

Аля развернулась и побрела по коридору.

– Эй! – окликнула ее медсестра. – Ты небось голодная? Пошли чай пить. У меня шоколадка есть, бутерброды с сыром. Пошли, не дрейфь! А то что ты сейчас в пустой дом!

На больничной кухне – медсестра Леля называла ее буфетной – пахло хозяйственным мылом, хлоркой и подгоревшей кашей. На полках стояла посуда – серая, грубая, с неровными краями. На потолке нестерпимым голубоватым резким светом горели, жужжа, лампы дневного света.

Леля открыла холодильник, достала сыр и масло, поставила на плиту огромный алюминиевый чайник и вытащила из шкафа целый батон. Ловко нарезав бутерброды, она налила чай и поломала шоколадку «Аленка».

Аля почувствовала, как сильно проголодалась, – еще бы, ела она сегодня только с утра, да и то не еда – холодный сырник в школьной столовке и ореховый коржик.

Чай был крепкий и сладкий, хлеб мягкий, слой масла толстенный, так же, как и куски сыра.

Наевшись, Аля почувствовала, как нестерпимо хочется спать. Голова клонилась к столу, глаза закрывались. А Леля все болтала. Рассказывала про детский дом, про драки и тычки от воспитателей, про полуголодное существование, про то, как завхоз зажимала конфеты, печенье и вафли к праздникам, как воровали повара, унося домой огромные сумки, как повезло ее сестре и брату, попавшим в семьи и имевшим нормальное, сытое детство.

Расспрашивала Алю – где отец и семья отца, от чего умерла мама, узнала, что бабушка им не родная.

Посочувствовала:

– Ну вряд ли бабке Олимпиаде тебя отдадут, на это ты не рассчитывай. По документам ты ей никто, и им наплевать, что она тебе бабушка. А про московскую бабку ты зря! Зря к ней не хочешь! Может, вполне нормальная бабка, полюбит тебя. Баловать будет. Говоришь, она обеспеченная? Вот и мотай туда, к той родне! Москва все-таки, столица. Квартира своя. Езжай и не думай, слышишь, малая? Ты меня, опытного человека, послушай. Лучше любая бабка, чем детский дом! Езжай и не сомневайся! И черт с ней, с обидой. Нам с тобой не до гордости. Делай так, как удобно! Ну, усекла?

Борясь с наваливающимся сном, Аля послушно кивала и думала: «Ни в какую Москву я не поеду. И ни к какой бабушке тоже. И квартира ее мне не нужна, и богатства. И наплевать, что она мне родная по крови. Какая она мне родная? Баба Липа – вот кто мне родня, и другой родни мне не надо.

Завтра с утра увижу ее, расскажу ей про свой план, и мы уедем! Тю-тю город Клин и Лесная улица. Страна большая, нам места хватит.

У бабушки есть пенсия, у меня тоже, за маму. Как-нибудь проживем. А потом я пойду работать. Подрабатывать. И прокормлю и бабушку, и себя. Нам много не надо».

Леля, видя, что девочка засыпает, потрепала ее по плечу.

– Иди домой, малая! Оставить здесь тебя не могу. Может проверка прийти – не дай бог. Сразу с работы попрут, здесь с этим строго. А мне только комнату в общежитии дали, знаешь, как я за нее держусь? Иди, тебе же тут близко?

Разморенная девочка натянула капор и застегнула пальто.

– Ты уж прости меня, – извинялась Леля, – ну правда не могу, честно! Добежишь, а?

На улице было сыро и ветрено. Сунув руки в карманы, Аля припустилась к дому. Добежала быстро, минут за десять. Увидела темные окна и расплакалась.

Зашла в дом. Он остыл, и было зябко. Девочка улеглась в постель, накрывшись двумя одеялами. Второе было бабушкино и пахло бабушкой – родной и бесконечно любимый, знакомый запах. Запах детства, которое в эти дни у нее, кажется, кончилось…

Утром побежала в больницу: главное – увидеть бабушку и все ей рассказать. Наверняка настроение у нее отвратительное – болеет и переживает за внучку. На часах было восемь утра. Больница снова пахнула на нее запахами хлорки, лекарств, мочи и столовской еды. По коридорам сновали быстрые медсестры и важные врачи со стетоскопами на груди. Санитарка гремела ведром. Буфетчица толкала тележку с котлом, из котла вырывался пар и запах молочной вермишели. Из огромного чайника пахло какао и пенками.

На посту вчерашней Лели не было – вместо нее сидела и что-то писала полная женщина средних лет в высоком, сильно накрахмаленном, в синеву, колпаке.

Увидев девочку, нахмурилась:

– Тебе чего? Посещения с двенадцати! Давай отсюда!

Аля упрямо и твердо, безо всяких сомнений, сказала:

– Я к бабушке. К бабе Липе. К Олимпиаде Петровне. Мне необходимо ее увидеть. Прямо сейчас.

Удивившись ее напору, медсестра посмотрела в журнал, нахмурилась, покраснела и подняла глаза:

– Девочка, – тихо сказала она, – иди, милая, домой. К родителям. Пусть они придут, слышишь? А ты иди. Иди, милая. Здесь взрослым надо, поняла?

Аля ничего не поняла. Стояла молча, как истукан. Сил пошевелиться не было. И голос, казалось, пропал. В горле пересохло – не проглотить. Да и нечего было глотать – слюна тоже исчезла.

Спустя минуту она все поняла. Больше нет бабы Липы…

Хоронили Олимпиаду Петровну через три дня. Похоронами занимались соседи и почтальонша Лена. Под матрасом нашли деньги – похоронные, как сказала Лена. Тонкая пачечка, завернутая в газету и перетянутая черной аптечной резинкой. Там же, под матрасом, лежали и бабушкины богатства – золотые сережки с красными камушками, часики на браслетике и цепочка с крестиком.

– Твое, – кивнула Лена. – Забирай. Память о бабке.

– Мне не надо. Себе возьмите. А бабушку я и так не забуду.

Удивленно вскинув брови, Лена сказала:

– Ну тогда по-честному: мне сережки, тебе крестик. Ты, чай, крещеная?

– Кажется, нет – ответила Аля. – Я не знаю.

– Все равно забирай. Пригодится.

На кладбище Аля не плакала. Не было слез. Стояла как каменная, застывшая. Громче всех рыдала Клава, страшно, с подвываниями, как волчица. Аля морщилась, словно от зубной боли, – вряд ли дебильная женщина понимает, что произошло. Впрочем, какая разница. Похоронили бабушку в одной могиле с мамой.

И все повторилось – несколько человек, включая соседей, почтальонша Лена и больная уборщица Клава пришли к ним домой на поминки. На кухне стояли миски с винегретом, картошкой и блинами. Соседка Михална принесла селедку и миску с холодцом – хорошо, что сварила. Как чуяла!

После ее слов Аля впервые заплакала.

После поминок Лена осталась с Алей:

– Пока с тобой разберутся, побуду здесь. А то ведь в приют увезут.

Рано утром Лена, надев ватник и резиновые сапоги и подхватив черную, потертую, огромную сумку, уходила на почту. Аля укутывалась в одеяло и отворачивалась к стене.

В школу она не ходила. После занятий приходила классная, уговаривала пойти в школу, говорила, что так будет легче, да и вообще надо учиться и жить дальше, жизнь, она ведь продолжается.

Аля не слушала, затыкала уши, отворачивалась и мертвым голосом, монотонно, обещала прийти завтра, точно зная, что не придет.

Через два дня явились женщины из опеки, уже знакомая Але инспекторша с башней на голове и в фиолетовом костюме и еще одна, молчаливая, хмурая, болезненного вида, с очень бледным, словно сырое тесто, рыхлым, отечным лицом.

Фиолетовая дама радостно доложила, что московская бабушка отозвалась.

– Ты даже не понимаешь, Аля, какое это счастье! Бабушка обещала приехать сюда через пару дней. Поедешь в Москву, счастливица! Эх, меня бы кто в столицу забрал! – пошутила она, но, поймав взгляд девочки, быстро умолкла. – А пока, Алечка, детка, придется в приют!

Весь разговор Лена стояла, молча прислонившись спиной к печке. На фиолетовую смотрела с ненавистью. Потом процедила:

– Пока я здесь с ней поживу. Здесь, дома. – И вышла в сени.

Фиолетовая, кажется, растерялась. Но странное дело – не возразила.

Московская бабушка действительно появилась через три дня. Рядом с ней радостно щебетала разрумянившаяся фиолетовая инспекторша.

– Девочка замечательная! – тараторила фиолетовая в сенях. – Вам очень повезло! Скромная, тихая, прилежная. Учится на «отлично», успевает по всем предметам, без исключения, поет в школьном хоре, записана в библиотеку. Опрятная и спокойная, не очень контактная, но вполне дружелюбная. Знаете, ведь ей тоже досталось! Не дай бог, как досталось! Ну, вы понимаете.

Аля сидела на аккуратно заправленной кровати у себя в комнате и глядела в стену, удивляясь собственному безразличию. Накануне фиолетовая инспекторша уговаривала ее надеть самое нарядное платье, повязать белые банты, чтобы произвести на московскую бабушку впечатление.

– Ты должна ей понравиться, – говорила она. – По одежке, как говорится, встречают! Ну и вообще. Будь начеку. Ведь в Москву едешь, Алечка! Хватит тебе тут с этой Леной, тупой деревенщиной, жить.

И платье, и белые банты Аля проигнорировала. Сидела в своем домашнем застиранном сереньком байковом платьице.

Дверь отворилась, и раздался сладкий голос инспекторши:

– Алечка, детка! Посмотри, кто за тобой приехал!

Аля медленно повернула голову и увидела худощавую пожилую даму с гладко причесанными темными волосами и ярко накрашенными губами. В ушах у нее были длинные серьги, пальцы унизаны кольцами. На тонких, иссохших запястьях позвякивали браслеты. Одета она была в строгий, но очень красивый костюм из синего джерси. Из-под пиджака виднелась красивая, яркая полосатая блузка. По комнате поплыл запах французских духов.

Дама стояла в проеме и пристально, с прищуром разглядывала девочку. Под ее строгим взглядом Але стало неловко.

– Ну здравствуй, Алевтина! – хрипловатым голосом произнесла московская дама. – Будем знакомы. Я Софья Павловна, твоя родная бабка. Ну же, Аля. Будем знакомы?

В Москву они уехали через три дня. Новая опекунша подписала бумаги – а их было море, – потом забрали документы из старой школы и собрали нехитрые Алины вещи.

Софья Павловна приговаривала:

– Господи, ну какое же старье! Куда это в Москву, Аля?

Аля хватала небрежно отброшенные вещи и принималась рыдать.

– Это мама купила, – кричала она. – А это мне подарила бабушка!

Софья Павловна смотрела на нее с сожалением. Именно так – не с жалостью, а с сожалением.

– Хорошо, – наконец сказала она. – Бери что хочешь. Набивай чемодан. Только зря, поверь. В Москве такое не носят. А все, что тебе нужно, я в состоянии купить.

Накануне отъезда поднялся страшный, пронизывающий ветер и началась густая метель.

Аля собиралась на кладбище, попрощаться с мамой и бабушкой. Софья Павловна, зябко ежась и кутаясь в платок, идти отказалась.

– Да и тебя не пущу! – решительно заявила она. – Глянь в окно. Ты что, сошла с ума?

Девочка упрямо надевала рейтузы.

– Я не пойду, – ровным голосом повторила Софья Павловна, – и тебе не советую! Ну раз уж ты такая ослица, иди с этой, твоей… письмоношей! Ну теткой этой странной, в кирзе и в ватнике. А одну я тебя не пущу, ты меня слышишь?

Аля молча натягивала валенки.

– Алевтина! – Софья Павловна вышла в сени и пыхнула голубоватым дымом. – Ты что, оглохла?

– Слышу, – тихо ответила девочка. – Я не глухая. А за Леной зайду. Она тут, рядом, через три дома.

– Не дерзи, Аля, – посоветовала Софья Павловна. – Ни к чему нам ссориться. Поверь, ни к чему.

Ничего не ответив, Аля выскочила на улицу. Сердце стучало от ярости. «Никогда ее не полюблю, никогда! Потому что я ее ненавижу!»

Три часа дня, а серо, темно. Небо низкое, тяжелое, вот-вот рухнет на голову. Ветер воет страшно, по-шакальи. Густой снег метет в лицо, залепляет глаза, нос и рот. Дышать трудно, слезы из глаз.

Добрела до Лениного дома, постучала в окно. Та выглянула, удивилась, выскочила на крыльцо. Испугалась:

– Как на кладбище? Сейчас? Ты что, девка? Как дойдем-то? А там? Как проберемся?

– Тогда я одна, – твердо сказала Аля и развернулась в сторону калитки.

– Погоди ты, чокнутая! – выкрикнула Лена и через минуту догнала Алю на улице.

Кое-как добрались. Наломали еловых веток, положили на могилу. Аля не плакала – слезы закончились. Их и так было много. Может, все выплакала? Да и слова тоже… закончились. Хотела прошептать что-то, а горло словно заледенело, будто туда засунули кусок острого, колкого льда.

Попрощалась про себя, мама и бабушка все равно услышат.

Лена проводила ее до дома, неловко чмокнула в ледяную щеку, провела ладонью по голове.

– Давай, девка, бывай! Ты здесь того, не волнуйся, за могилками я послежу! Сама знаешь, Петровна для меня была заместо матери! А ты не дрейфь! И столицы не бойся! Подумаешь! Везде люди живут. Эх! А эта твоя… ну в смысле бабка. Может, и ничего окажется, а?

Отвернувшись, Аля промолчала.

Хотелось прижаться к Лениному потертому бушлату, пахнувшему дымом и старьем, к ее рукам, грубым, шершавым, со стесанными от работы ногтями. Прижаться и упросить Лену оставить ее, не отдавать. Потому что не хочет она ни в какую Москву, ни в какую отдельную квартиру, пусть даже с центральным отоплением и горячей водой. И к бабушке этой родной она тоже не хочет. Пусть та красивая и похожа на даму из фильма, и кольца у нее красивые, и шуба. И пахнет от нее хорошо. Только она ей чужая, чужая!

Вслух она ничего не сказала – понимала, что бесполезно. Лене ее не отдадут. Да и вообще все решено. И завтра они с Софьей Павловной уедут в Москву.

В электричке Аля уснула и проспала почти до самой Москвы.

На вокзале было шумно и суетно, повсюду сновали толпы – люди с вещами и без, носильщики с лязгающими металлическими тележками, милиционеры со свистками, толпа золотозубых, орущих цыганок в пышных разноцветных юбках, пьяные с фингалами и отекшими лицами – не только мужчины, но и женщины.

В здании вокзала пахло кофе и выпечкой, Аля сглотнула слюну и посмотрела на бабушку.

– Что ты! – брезгливо сморщилась Софья. – Есть на вокзале? Чтобы потом загреметь в больницу? Нет уж, потерпи. Приедем домой, бросим вещи и пойдем в нормальное место. Туда, где проверено.

Про «нормальное место» Аля не поняла. Но переспрашивать не стала.

Очень хотелось в метро. Удивилась, когда Софья Павловна решительно направилась на стоянку такси. Разочарованная, она шла сзади.

– В метро? – нахмурилась Софья Павловна, услышав ее робкий вопрос. – С вещами в метро? Нет, дорогая. Годы у меня не те. А метро, Аля, поверь, тебе еще надоест. – И она, хитро подмигнув, добавила: – Ты же теперь москвичка.

Аля оглядывалась по сторонам и удивлялась. Всему удивлялась: и бесконечному, непрекращающемуся, как полноводная река, потоку спешащего, бегущего народа, и высоченным зданиям, и широким улицам, и резким сигналам машин, и свисткам милиционеров. Нет, ей не нравится эта Москва.

«Как все громко, – подумала она. – И как ко всему этому можно привыкнуть?» Вспомнился родной городок, тихая Лесная улочка, палисадник у дома, бабы-Липины астры. В глазах закипели слезы. Все чужое. И город чужой, и звуки. И запахи. И эта красивая старуха в широкой каракулевой шубе и в кольцах – тоже чужая. И никогда Аля ее не полюбит. Никогда.

Такси остановилось в узком переулке, у красивого шестиэтажного дома с выпуклыми полукруглыми окнами.

Софья Павловна рассчиталась с водителем, и, почтительно поклонившись, он донес чемодан до дверей подъезда.

– До лифта, голубчик! – Софья Павловна вскинула голову.

И тот, как ни странно, мелко и радостно закивал.

«Какие все вежливые, – подумала Аля. – Даже шоферы такси».

Подъезд с мраморными, слегка щербатыми ступеньками и высоченным сводом и лепниной на потолке Алю потряс. Чугунные витые перила с гладкими, отполированными, блестящими деревяшками, высоченные, метра в три, темные квадратные двери квартир, солидные, с латунными кнопками звонков и такими же ручками. И лифт – уютная коробочка с потрескавшимся зеркалом и затертым донельзя красным ковриком.

Шофер почтительно поставил чемодан в лифт, чуть поклонился бабушке и, как военные, смешно отдал честь.

– Нажимай третий, – скомандовала Софья Павловна, и Аля осторожно нажала на кнопку.

Лифт ехал медленно, чуть постанывая и покрякивая, как древний старик. Впрочем, и был он возраста очень почтенного.

Софья Павловна достала связку ключей, провернула один, потом другой. С усилием толкнула тяжелую дверь.

– Ну, Аля, заходи. Мы дома.

Аля осторожно зашла вслед за хозяйкой.

Вспыхнул свет, теплый, неяркий, желтоватый, и осветил широкую, просторную прихожую. Аля застыла, оглядываясь по сторонам. Ну и потолки! Таких она еще не видела. Вешалка-рогатка с бронзовыми крюками, тяжеленная даже на вид. На ней несколько вещей и две шляпы. Сундук с резной крышкой, узкое длинное зеркало над такой же узкой, в размер, тумбочкой. На тумбочке телефон и пара длинных перчаток.

И пол – темно-коричневый, из деревянных планок, местами потертый, с растрескавшимися швами, поскрипывает и постанывает – странный пол, чудной! «Кажется, это называется паркет», – вспомнила Аля.

– Раздевайся, что ты застыла? – Софья Павловна сбросила шубу и платок, присела на сундук с коваными углами и стала снимать сапоги.

Аля сняла пальто и потянулась к крюку. Еле достала. Сняла ботинки и аккуратно поставила их к двери, чтобы не так бросались в глаза. Ботинки были сиротские, коричневые, потертые. Из детского магазина. Но ехать в валенках было куда хуже – совсем стыдоба.

Софья окликнула ее откуда-то из глубины квартиры.

– Аля, ну где ты застряла? Иди сюда! Покажу тебе наше хозяйство.

В квартире оказалось четыре комнаты. Гостиная, спальня Софьи Павловны и бывший кабинет Алиного деда, известного драматурга. Ну и так, четвертая.

– Там сейчас, – Софья Павловна запнулась, – там сейчас ничего.

Аля потом поняла, что та, четвертая, и была комнатой ее отца. И именно туда, в эту комнату, ее принесли из роддома.

– Здесь ты и устроишься, у деда, – сказала бабушка, распахнув перед Алей тяжелую дверь.

Аля стояла на пороге и молчала.

Комната была узкой и удлиненной. Тот же темный, паркетный пол, книжные шкафы вдоль стены, диван с подушками, тумбочка у дивана, настольная лампа, застывший будильник.

Но главное – стол. Огромный письменный стол у окна. Массивный, широкий, со столешницей в зеленом сукне.

На столе аккуратно разложены книги и блокноты, в зеленом стакане карандаши и ручки, чернильница с остатками засохших чернил.

– Остатки прежней роскоши, – проговорила Софья Павловна. – Здесь работал твой дед, Лев Николаевич. Почти как Толстой, – усмехнулась она, – но не Толстой! И зачастую здесь ночевал. Пока все не закончилось. Ну, что замерла? Ничего, освоишься. Давай тащи сюда свои манатки. И пошли дальше.

Комната Софьи Павловны оказалась напротив – кровать с высоченной деревянной спинкой, шелковое, царское, покрывало, две тумбочки, на одной настольная лампа с молочно-синим стеклом. Верхний светильник с синими хрустальными подвесками, изящное кресло в шелковой цветочной обивке, коврик у кровати, темно-вишневые шторы. «Как в замке, – подумала девочка. – Красиво и полутемно».

Гостиная оказалась совсем волшебной – диван на гнутых ножках и парные кресла, полукруглое окно, золотистые легкие шторы, огромная хрустальная люстра с мутноватыми подвесками, большой полукруглый ковер с немного стертым рисунком, комод – нет, буфет, – набитый посудой. На комоде-буфете две высокие узкие вазы с затейливыми птицами и картины на стене. Разглядывать их было неловко.

«Еще успею, – подумала потрясенная Аля. – Неужели это мой дом и я буду здесь жить? Нет, не верится. Нет, не мой. Мой дом там, в Клину, а здесь я всегда буду гостьей. К тому же – незваной. И вовсе мне не повезло. Совсем. И зря мне завидовали девочки в классе. Подумаешь – Москва! Я сюда не стремилась».

Кухня оказалась маленькой, обычной, запущенной и довольно обшарпанной. Большой деревянный буфет, старая плита, старый холодильник. Обшарпанные стулья и шаткий стол.

– Ох, ты же голодная! – вспомнила Софья Павловна. – А холодильник у нас пустой.

На всякий случай она открыла холодильник и убедилась, что права, – там было пусто.

– Ну что? В ресторан? – спросила она.

Аля не знала, что сказать, и промолчала.

– А может, сейчас просто чаю с печеньем и отдохнем? Я очень устала. А после можно и в ресторан. Как думаешь?

Аля кивнула. Чувствовала, что и сама не прочь отдохнуть.

Печенье нашлось, варенье тоже. Чайник закипел быстро, Аля едва успела переодеться и вымыть руки.

Выпили чаю и разошлись по своим комнатам.

По своим! У Али есть своя комната. Странно, правда? И очень чудно́.

Чемодан разбирать на хотелось, и она прилегла на диван, накрылась пледом, выданным бабушкой, и закрыла глаза.

Началась новая жизнь. Какой она будет? Страха, кажется, не было. Софья Павловна оказалась невредной и с юмором.

Но Аля заплакала, сама не понимая почему. Все вроде бы складывалось удачно. Но почему на сердце такая тоска?

Вечером собрались в ресторан. Отдохнувшая Софья Павловна оживленно примеряла наряды.

Все ее наряды были прекрасными, но немного старомодными, что ли. Как будто их достали из костюмерного цеха.

Перехватив внучкин взгляд, она усмехнулась.

– Вот-вот. Каков поп, таков и приход. Реликвия, да? И мои наряды, и я сама. Верно, Аля?

Аля смутилась и покраснела как рак.

«Да, парочка из нас! – подумала девочка. – Софья Павловна в доисторических нарядах и я, бедная сиротка из глухой провинции в платье из местного «Детского мира». А про ботинки и говорить нечего. Не ботинки – позор. Есть охота, а в ресторан страшно, потому что неловко. Может, нажарить картошки и уговорить Софью Павловну остаться дома?»

Предложить Софье Павловне остаться дома она не решилась, и они пошли в ресторан, находившийся неподалеку. Усатый, важный охранник, швейцар, как сказала бабушка, галантно поклонился им и приложил руку к козырьку.

– Добро пожаловать, Софья Павловна!

Ничего себе, а? Выходит, она здесь завсегдатай?

Так же почтенно и вежливо их сопроводили до столика, стоящего в дальнем углу, – самого уютного, как показалось Але.

Софья разрумянилась и оживилась, даже помолодела.

«А она ничего, – подумала Аля, – красивая. А в молодости, наверное, вообще была красавицей».

Вежливый официант осведомился:

– Меню или как всегда, Софья Павловна?

Вальяжно откинувшись в кресле, она закурила и небрежно махнула рукой:

– Как всегда, разумеется! Вкусы мои ты, Антон, знаешь. А вот юной леди, – бабушка посмотрела на красную Алю, – меню. Что будешь, Аля?

Впавшая в ступор Аля молчала.

– Ничего, попривыкнет, – улыбнулась Софья Павловна. – Неси девушке бульон с пирожком, котлету по-киевски и на десерт самое большое мороженое.

Аля не поднимала глаз от стола. Ну хорошо, бульон с пирожком – это понятно. Сто раз она ела и бульоны, и пирожки. Бабушка Липа пекла пирожки с чем угодно – и с капустой, и с повидлом, и с картошкой, и с рисом, и с зеленым луком. За луком на огород бегала Аля. Липины пирожки были огромными, с тарелку, плотные и неровные, даже кривые. Да и начинки в них было немного.

«Еда бедных, – грустно говорила мама. – Сытно, и ладно». Почему для бедных, Аля не понимала: очень ведь вкусно!

А вот что такое за зверь котлета по-киевски? Котлеты давали в школе: серые, в подгоревших сухарях, твердые, словно каменные. После них долго оставался неприятный привкус прогорклого жира – хотелось прополоскать рот. И тут, в ресторане, тоже котлеты? Разве это праздничная еда? По-киевски… Ну ладно, увидим. Наверняка в Киеве едят обычные котлеты, почти такие же, как везде.

На маленькую эстраду вышла молодая женщина в очень узком серебристом переливающемся платье-чешуе. Позади нее встал мужчина с гитарой. Софья Павловна вытянула шею, чуть привстала и помахала певице, та послала ей воздушный поцелуй.

– Слушай, – сказала Софья Павловна Але. – Лилька поет бесподобно! Сейчас получишь такое удовольствие!

Аля послушно кивнула.

Певица долго настраивала микрофон, что-то говорила, обернувшись к гитаристу, кажется, они даже о чем-то поспорили, но наконец заиграла музыка, и она запела.

Аля застыла от неожиданности и захватившего ее восторга – такого она еще не слышала. Голос звучал хрипловато, приглушенно, завораживающе. Это была песня на иностранном языке, Аля догадалась, что на французском.

Раньше она слышала звонкие, сильные голоса. Например, у Зыкиной или Воронец. Или вот Шульженко – мама ее любила. Еще Аля слыхала, как поют Лев Барашков, Майя Кристалинская, Эдита Пьеха. Но это было не то. Эта Лиля… вроде и не поет, а нашептывает. И голоса звонкого нет. Микрофон она обнимала как мужчину, глаза ее были прикрыты. Она слегка покачивала бедрами, чуть поводила плечами, иногда вскидывала белую полноватую обнаженную руку, закрывала глаза, опускала голову. Это был целый спектакль, разыгранный необыкновенным, очень талантливым актером. И ничего, что Аля не знала французский, – все было понятно и так. Молодая женщина любила, страдала, скорее всего, ее покинул возлюбленный, и она пыталась жить со своим горем, но у нее, кажется, не получалось.

Песня закончилась, и Лиля немного небрежно поклонилась публике. Раздались аплодисменты, яростные, громкие, послышались крики «браво».

– Ну как тебе, а? – спросила бабушка. – Фантастика, правда? Лилька – огромный талант! А ведь представь – нигде не училась. Да и при чем тут учеба – талант либо есть, либо нет. Но ее никуда не берут – никто этого не понимает. Говорят, «что вы там шепчете?». Идиоты. За границей ее бы рвали на части – была бы миллионершей. А здесь нужны песни другие, увы. Хорошая она девка, только дурная, – добавила Софья Павловна и, будто спохватившись, не стала продолжать: – Ну да ладно, ее жизнь.

Официант принес заказ. Бульон был обычный, ничего особенного. Правда, подали его не в тарелке, а в маленькой круглой мисочке с двумя ручками. Мисочка стояла на тарелке, а сбоку на салфетке лежал пирожок, маленький, с небольшой огурчик, смуглый, румяный, вытянутый и очень ровный. «Не пирожок, а смех, – подумала Аля и осторожно надкусила. Пирожок таял во рту, растворяясь божественным вкусом. Нежнейший, чуть хрустящий – одна сплошная начинка. Но… на один укус! Аля чуть не заплакала – таких пирожков она умяла бы штук двадцать, не меньше! Мальчик-с-пальчик, а не пирожок. Но просить еще было неловко.

Бульон был обычный, только пах укропом и еще какой-то травкой.

Софья Павловна резала ножом огромный кусок еще шипящего мяса. Поймав недоуменный взгляд внучки, она усмехнулась:

– Знаю, что вредно, но иногда, – она подмигнула, – надо баловать себя, запомни! Доставлять себе удовольствие.

Аля нерешительно кивнула.

А вот котлета по-киевски оказалась совсем не котлетой! В сооружении золотистого цвета, похожем на небольшую ракету, торчала палочка с кружевной салфеткой-бумажкой.

Аля не могла понять – взять котлету за кружевную ножку и надкусить? Или разрезать ножом? Ведь не зря на стол был положен нож?

В растерянности она посмотрела на Софью Павловну.

– А, – сообразила та, – учись! Ножом, ножом. Только крайне осторожно – внутри горячее масло! Тихонько режь, плавно и нежно. Давай, не робей! Но осторожно, – повторила она.

Осторожно не получилось, горячее масло брызнуло на платье. Аля расстроилась до слез.

– Не ты одна, – улыбнулась Софья Павловна. – Лиха беда начало. А платье твое все равно на помойку! Ешь и не обращай внимания.

Аля осторожно попробовала. Ах какой нежный вкус!

Котлету съела до последней капельки, запивая клюквенным морсом.

Софья Павловна управилась с мясом, допила остатки коньяка и, откинувшись на спинку стула, блаженно закурила.

– Хорошо, – улыбнулась она. – Вот теперь хорошо. Понравилось? Вкусно?

Аля выставила большой палец.

– Еще как! Ну и вообще, – она оглянулась и кивнула на певицу, – здорово!

Певица Лиля продолжала петь. Все песни были на иностранных языках, и все печальные, даже немного тоскливые.

– Вы понимаете, о чем она поет? – спросила Аля.

– Кое-что. По-французски почти все, по-английски частично. А вот итальянского я не знаю, увы. И, Аля! – Софья нахмурилась. – Хватит мне выкать!

Ничего себе! По-французски все, по-английски частично.

Аля с восторгом и уважением посмотрела на Софью Павловну.

После очередной песни и объявленного перерыва певица Лиля подошла к их столику. Бабушка предложила ей присесть.

Аля жадно разглядывала певицу. Вблизи она оказалась не такой молодой, как на сцене. Морщинки под глазами, грустная складка у губ. Усталые и грустные глаза.

Лиля выпила рюмку и закурила.

– Ну как ты? – спросила бабушка. – Впрочем, и так вижу.

– Все так же, тетя Соня. Все так же. И ничего, ни-че-го не изменится!

Софья Павловна строго на нее посмотрела:

– Все зависит только от тебя, девочка. И ты это знаешь.

Лиля ничего не ответила, загасила сигарету, усмехнулась, встала, одернула узкое платье.

– Ладно, тетя Соня. И вы, и я все понимаем.

И, чуть покачивая бедрами, направилась к сцене.

Аля сидела как завороженная. Ничего себе, а? Ее родная бабушка знакома с известной певицей, и эта певица называет ее тетя Соня. И бабушка знает про нее что-то такое… Ах как все интересно и как хочется об этом спросить! Но неловко, Софья Павловна подумает, что Аля слишком любопытная.

Вышли на улицу. Под фонарями плясал мелкий снежок. Было тепло, и Аля стянула шапку.

Бабушка глянула коротко.

– Зря. Простудишься. Чай не лето. Лучше надень. Давай пройдемся, а? Такой чудный вечер!

«Да с радостью!» – хотела выкрикнуть Аля. Пройтись по Москве! По вечерней Москве, по самому центру! Под светом фонарей и реклам, под звуки проезжающих машин. По Москве! Неужели это все происходит с ней, с Алей Добрыниной, простой провинциальной девчонкой, сиротой, которая чуть не попала в детдом?

И идет она рядом с родной бабушкой Софьей Павловной Добрыниной и держит ее под руку, чтобы та не упала. Бабушка пожилая, но странно так ее называть – она еще очень бодра, у нее ярко накрашены губы, ходит она на каблучках, пусть небольших, но все-таки. И пахнет от нее не хозяйственным мылом, а французскими духами. И на шее у нее модный шарфик из голубоватого шелка. И маникюр. И довольно длинные ногти. А на пальцах столько колец! Еще у нее стройные ноги и очень прямая спина. Да и вообще она не похожа на бабушку. К тому же она знает французский, понимает по-английски и знакома с настоящей певицей. Выходит, Але страшно повезло?

Аля рассматривала близстоящие дома, а Софья рассказывала ей про Москву. Родилась она до революции, в девятом году. Была коренной москвичкой, в третьем поколении, из когда-то большой и небедной семьи. Старый дом на Ордынке, где прошло ее детство, Софья помнила плохо. Родителей потеряла рано, в молодости. Гимназию окончить не успела, революция. В семнадцать окончила курсы секретарей, работала при важном начальнике. Потом сошлась с ним.

Сошлась? Что это значит? Аля не понимала, но ей казалось, что догадывалась. Спросить она не решилась.

Роман был тяжелым, но, по счастью, недолгим. Потом встретила Алиного деда, Льва Добрынина.

Добрынин был старше ее на пять лет и работал корреспондентом в газетах, а по ночам писал пьесы, мечтая стать известным драматургом.

Он влюбился в Софью Павловну, тогда она была ого-го, и женился. Довольно скоро мечта деда сбылась, и его пьесы гремели в театрах молодой Советской республики. Появились деньги, знакомства, богемный круг и – развлечения. Жили они богато и весело: большие компании, премьеры, санатории, рестораны. Через несколько лет у них родился сын Саша, Александр, Алин отец.

– И вскоре веселье закончилось. Навсегда.

Они дошли до дома.

– Все, отдыхать, Аля. Все остальное оставим на другой раз. Сразу всего не расскажешь. Такая большая жизнь, девочка. – Софья горестно махнула рукой. – Завтра у нас много дел, – раздеваясь, объявила она. – Привести в порядок твою комнату, чтобы тебе было удобно. Отнести документы в новую школу. Съездить на рынок – у нас с тобой пусто. Кстати, вызвать Машу! Это домработница, подробности не сейчас.

Аля послушно кивала. Софья Павловна пошла к себе – спокойной ночи.

– Да, – она обернулась, – и обязательно Стефу. Да-да, Стефу. И как я забыла? Такой суматошный день, – бормотала она. – Стефе позвонить с самого утра! Иначе сбежит, я ее знаю!

– А кто это – Стефа? – осторожно спросила Аля.

– Стефа? – удивилась Софья Павловна. – Портниха! Будет тебе собирать гардероб. Стефка обшивает весь бомонд. Вернее, обшивала. Ну не в «Детский мир» же нам ехать, правда?

Аля растерянно и смущенно промолчала. Ей все было непонятно. Все, вся эта новая жизнь! И певица Лиля, бабушкина знакомая. Похоже, хорошая знакомая. И домработница Маша. Домработница? Кажется, домработницы есть только у очень богатых и важных людей. А бабушка Софья сама про себя говорит, что она – «обломок красивой жизни, как старые декорации, древний интерьер, антиквариат». Но она же пенсионерка и живет на пенсию? Разве можно держать работницу на пенсию и ходить в рестораны? И кажется, бабушка там завсегдатай. И портниха Стефа, обшивающая бомонд, будет собирать гардероб ей, какой-то провинциальной девчонке?

Ничего Аля не понимает, ничего. И неловко спросить. Ну и ладно, все как-нибудь встанет на свои места, она разберется.

Самое главное – ее новая бабушка, Софья Павловна Добрынина, человек не злой и невредный. И с ней, кажется, можно ужиться. Главное – что ей уже не так страшно. Так, совсем чуть-чуть, на четверть мизинца, как говорила бабушка Липа. А четверть мизинца – это вообще чепуха.

Спать не хотелось. Удивилась – так устала, такой длинный день! Но диван был жестким и неудобным, одеяло слишком тяжелым, в комнате было душновато, а окно открыть не получилось Да еще уличный фонарь светил прямо в глаза.

Аля ворочалась, вставала, ходила на кухню попить, заглядывала в гостиную, в ванную и туалет, немного посидела на кухне. В трубах журчала вода, и, подрагивая, гудел холодильник. «Странно все, – думала Аля. – Холодильник такой древний, даже у них на Лесной был современнее. И плита ужасная, ободранная и совсем старая. Как будто кухня Софью Павловну совсем не интересует. А в гостиной и в спальне красота».

Все здесь чужое. Все. И вряд ли станет родным. Или она не права?

А назавтра закрутили дела. Софья Павловна развела бурную деятельность «по внедрению Алевтины в столичную жизнь». С самого утра она сидела на телефоне, давала указания, говорила елейным, просящим голосом, острила, переходила на трагический шепот, громко смеялась и тяжело выдыхала, закончив разговор.

В полдень появилась Маша, помощница и бывшая «домоправительница». Как позже поняла Аля, постоянная Машина служба давно закончилась, приходила она нечасто, раз-два в неделю, как сама говорила, «по надобности».

– А как ее, Софью, бросить? – хмурилась Маша. – С голоду вспухнет! Ведь все по ресторанам, по ресторанам привыкшая! А на что теперь рестораны? А? Вот и я говорю – хорошая-то жизнь давно кончилась. А она все никак не может смириться, – с осуждением говорила она.

В Машины обязанности входила несложная, поверхностная и довольно халтурная уборка – смахивание пыли с поверхностей, возня со сто лет не стиранной половой тряпкой, от которой и без того запущенный пол не становился чище.

– А раньше был Мишка, – продолжала ворчать Маша, – полотер. Приходил в месяц раз и гарцевал, как конь, на площади. Ногой раз, раз – и все блестит, как во дворце!

Судя по всему, Мишки давно не было.

Еще Маша готовила обед. Это была ее собственная инициатива, Софья Павловна об этом ее не просила.

Когда Маша заступала на кухню, хозяйка брезгливо морщилась и старалась уйти из дома. Повариха из Маши и вправду была никакая. Простейший бульон непременно перекипал и превращался в мутную, неаппетитную серую субстанцию, есть которую не хотелось. Тушеная капуста напоминала столовскую, котлеты были жесткими и подгоревшими, но Маша искренне считала, что спасает хозяйку от голодной смерти.

После Машиного ухода Софья Павловна, воровато оглядываясь, словно ее могли застать за непристойным занятием, немедленно выбрасывала в помойку Машины «шедевры».

Спустя несколько лет, когда Маша попала в больницу и Софья Павловна делала все, чтобы ей помочь, Аля осмелилась спросить, зачем же они держали такую бестолковую домработницу?

Софья рассказала, что Маша была дальней родственницей деда, из деревни приехала совсем молодой, взяли ее из жалости, а потом из жалости не выгоняли, хотя толку от нее было как от козла молока.

Много лет она жила при них, в чулане за кухней, где после ее ухода хранилось всякое тряпье и старье, детские лыжи Алиного отца, его же огромный катушечный магнитофон, гигантская скороварка, бак для выварки белья и деревянные щипцы для кипячения, детская ванночка – Алина или ее отца, бабушка так и не вспомнила, – ну и все остальное, то, что давно пора было выкинуть, да все недосуг. Раньше Маша не позволяла, а после было не до того.

Спустя много лет дед выбил Маше комнату где-то за Калужской заставой, и та, обретя независимость, стала дерзкой и окончательно неуправляемой. Ну а когда дед перестал жить дома, вовсе ушла. Работала уборщицей в продуктовом, таскала оттуда какие-то продукты и с жестом миллионерши выкладывала эти продукты на стол бывшей хозяйке. Продукты, как правило, были просроченными. Софья Павловна, не заглянув в кульки, все тут же выбрасывала.

Портниха Стефа заболела и не приехала. Правда, обещала на следующей неделе.

– Ну ладно, успеем, – решила Софья Павловна.

Идти в новую школу Аля боялась. Пусть Софья Павловна сто раз объяснила, что школа прекрасная, со своими традициями, учителя как на подбор, директриса – большая умница и ее знакомая, а уж девочки и говорить нечего – все из прекрасных, интеллигентных семей.

Так все и было. Учителя были хорошими, доброжелательными, в класс ее привела сама директриса Антонина Семеновна, высокая, статная дама со строгим лицом и тяжелой, закрученной в здоровенный бублик косой.

– Ничего не бойся, – сказала она, мягко подтолкнув перепуганную Алю в спину. – Ну иди. Вперед и с богом.

С богом? Ничего себе! Или Але послышалось?

Чуть не споткнувшись на пороге, она вошла в класс.

Воцарилось молчание.

Не поднимая глаз, Аля села за парту. Ее соседом оказался пухлый мальчик с надменным лицом.

На первой же перемене ее обступили девочки. Рассматривали с неподдельным интересом и удивлением, но Аля заметила, что взгляды их были недоуменными и насмешливыми – откуда взялось это чудо? Ну и, конечно, закидывали вопросами: «Откуда ты взялась?», «Где живешь?», «Кто твои родители?» и еще сто вопросов, от которых Аля совсем растерялась.

Говорить правду? Что отец спился, а мама умерла от тяжелой болезни? Рассказать, что когда-то ее мама сбежала от отца, прихватив грудную дочь? Что приютила их, по сути, чужая старуха, а родная бабушка даже их не искала? А вот теперь, когда умерла мама, родная бабка пожалела ее, как брошенного щенка, смилостивилась и забрала к себе? Рассказать о том, что ее, Алю Добрынину, собирались забрать в детский дом? Нет, невозможно! Она сойдет с ума от стыда и позора.

– Родители погибли. – Короткий ответ исключал подробности. Девочки участливо смотрели на нее – прошелестело: «Бедная! Кошмар».

Выдохнула. Зато объявила, кто ее дед. Похвасталась. Девочки удивленно переглянулись.

Одна из них, красивая, полноватая, пышногрудая брюнетка, явная лидерша, презрительно усмехнулась:

– Твой дед известный драматург, а ты жила в провинции? А чего не в Москве? – И, скривив нижнюю губу, победно оглядела притихшую стайку девчонок, она кивнула на Алины ботинки: – А чего ты такая ободранная? Дед скупится? Или бабка денег жалеет? Ботики твои – вообще мрак! А колготы? А передник, господи! Откуда ты его выудила? Место покажешь? Такой деревни у нас еще не было! – И она рассмеялась.

Воцарилось молчание. Было слышно, как на окне жужжит муха.

Девочки растерялись и жалко улыбались. Але хотелось броситься прочь, чтобы они не увидели ее слез. Чуть поодаль, наблюдая за ними, стояла высокая девочка с выпуклыми светло-голубыми, почти прозрачными, льдистыми глазами и с очень красивыми пепельными волосами, распущенными по плечам и схваченными бархатным обручем.

И тут раздался ее голос:

– Ты на себя посмотри, Волкова! Ты у нас модная, да? Еще бы! Мамаша твоя на складе ворует, а папаша? Папаша на продуктовой базе грузчиком, я не ошиблась? Надо же! – с усмешкой продолжала она. – Вот удивительно, правда? Товаровед и грузчик, всего-то! А Наташа Волкова первая модница! Кстати, Волкова, где тебе лифчики достают? Дашь адресок? У меня домработница Дашка тоже сисястая! Прям беда с этим делом!

Красная и вспотевшая, Волкова быстро ретировалась. Девочки растерянно смотрели ей вслед.

У Али перехватило дыхание. Что сейчас будет! Но точно ясно было одно – в эту школу она ни ногой.

– И так будет с каждой! Ясно? – проговорила блондинка. – Суки вы, вот кто! Человек, – она яростно сверкнула глазами, – сирота, без родителей! А вы, гадины? Рассматриваете ее как мартышку в зоопарке! И посмеиваетесь. И дуре этой, кобыле Волковой, подпеваете!

– Пойдем! – велела она Але.

В эту секунду раздался спасительный звонок. Девочки потянулись в класс. Блондинка почти втащила Алю за руку.

Алин сосед, толстяк с оттопыренной губой, уже сидел на своем месте.

Блондинка подошла к нему.

– Никольников, брысь, и побыстрее!

Никольников, подхватив свой портфель, тут же исчез.

– Чего стоишь? – Блондинка посмотрела на Алю. – Садись! Ну и я, если не возражаешь!

Ошарашенная, Аля медленно опустилась за парту. Обернулась – бледная Волкова сидела на месте и что-то сосредоточенно писала в тетради. Что писала? Странно. Был урок биологии, задания еще не дали, и пока писать было нечего.

После школы Оля – так звали блондинку – ждала ее на улице.

– Ну что, пошли?

Аля кивнула.

По дороге купили мороженое. Оля рассказывала ей про свою жизнь. Выяснилось, что Олин папа – музыкант, играет на баяне, а мама – танцовщица, балерина, работают они в знаменитом ансамбле «Березка».

Оля рассказывала, что родителей почти никогда не бывает дома – гастроли. Живет она с няней Дашей, да и слава богу. По родителям, конечно, скучает, но без них тише и спокойнее – никто не контролирует уроки и не приказывает, когда возвращаться с прогулок. А Дашку всегда можно уговорить. В выходные Оля предложила сходить в зоопарк, а после посидеть в кафе-мороженом.

«Кажется, у меня появилась подружка», – с восторгом подумала Аля, надеясь, что Софья Павловна отпустит ее в выходной.

Но, придя домой и вспомнив свое сегодняшнее унижение, отказалась от обеда и пошла к себе. Легла и заплакала. Оля – это, конечно, здорово! Спасибо ей пребольшое! Но все равно она здесь чужая. И всегда будет чужой – сиротой, тихой провинциалкой, да что там – деревенщиной! И никогда она не будет своей. Такой, как эти шустрые, говорливые и смелые девочки. Она, Аля, другая.

Постучавшись, заглянула растерянная и обеспокоенная Софья Павловна.

– Аля, в чем дело?

Громко всхлипнув, Аля ответила, что все хорошо.

– Ты плачешь? Тебя кто-то обидел?

Ничего не ответив, Аля расплакалась еще пуще.

Софья Павловна присела на край кровати.

– Так, давай все по порядку. И ничего не скрывай, поняла?

И Аля все рассказала. И про «ободранную», и про «жалеют», и про «деревню, которой тут не было». Все.

– Все правильно, – неожиданно заключила Софья Павловна. – Это я виновата. Не реви, девочка, мы все исправим – я тебе обещаю.

К вечеру появилась Стефа, яркая женщина непонятного возраста – то ли тридцать, то ли пятьдесят. Потом оказалось, что ей хорошо к шестидесяти.

Стефа была некрасивой, но очень фигуристой. Одета она была потрясающе. Не выпуская из тонких, узких губ длинную черную тонкую сигарету и надев на запястье бархатную подушечку, утыканную иголками, Стефа крутилась вокруг Али, подкалывая ткань, и не переставала болтать.

Алю ни о чем не спрашивали, словно она была бессловесным манекеном, Стефа отдавала короткие команды:

– Повернись, встань ровно, выпрями спину.

А Софья Павловна строго смотрела на внучку и молча кивала: мол, слушайся Стефу!

Уставшая, Аля ни о чем не спрашивала. Ей вдруг стало все равно: ведь жизнью ее распорядились без всяких вопросов. Жизнью! И что говорить про одежду? Безразличие и равнодушие накрыло ее тяжелой волной, и захотелось уйти к себе, лечь, закутаться одеялом и никого не слышать, никого!

Хотя никто ничего ей плохого не делал – даже наоборот.

Совсем поздно, когда ушла болтливая сплетница Стефа, почти в одиннадцать вечера, в дверь раздался звонок.

Уставшая, обессиленная Софья Павловна простонала:

– Господи! Ну кого еще черт принес? – И выкрикнула слабым, дрожавшим голосом: – Аля, открой!

На пороге стоял молодой мужчина в ярко-рыжей дубленке. На каждой руке, как на ветке, были навешаны обувные коробки.

У ног стоял чемодан.

– Сонечка дома? – осведомился он, окинув удивленным взглядом девочку. – Позови! – И, не дожидаясь ответа, отодвинув Алю, он решительно зашел в квартиру. – Соня! – немного визгливо, с обидой выкрикнул он. – Хорошо же ты встречаешь гостей!

Появилась, бормоча извинения, Софья Павловна.

– Пашуля! – изображая радость, произнесла она. – А я тебя, дружок, уже и ждать перестала!

– Соня, – с укоризной отозвался он. – Ну если я обещал!

Скинув роскошную дубленку, гость рухнул в кресло, прикрыл глаза и капризно и театрально, словно неважный актер, проговорил:

– День был – кошмар! Ты даже не можешь представить!

Софья Павловна принялась сочувствовать и горячо благодарить за то, что Пашуля соизволил заехать. Бросилась варить кофе, вспорола большущую коробку каких-то заморских конфет, и Аля поняла, что гость важный, не то что Стефа и уж тем более Маша.

Выпив кофе и съев почти все конфеты – у Али глаза полезли на лоб, – Пашуля лениво принялся открывать коробки.

Там была обувь. Не просто обувь – сказочная обувь! Лаковые туфельки с бантиком, замшевые туфли с золотой пряжкой, голубые босоножки с тонкими ремешками, зимние полусапожки на молнии, демисезонные с кнопками сбоку.

Невиданная красота и элегантность.

– Чего застыла? – небрежно спросил Пашуля. – Меряй, внученька! – и захохотал тоненьким голосом. Смех его был одновременно похож и на детский плач, и на куриное кудахтанье.

Аля с испугом посмотрела на Софью Павловну.

Та одобряюще положила руку ей на плечо:

– Конечно, меряй!

Все пришлось впору. Немножко жали замшевые туфли с пряжкой, но Аля смолчала.

Отказываться от этой красоты, от этого невозможного счастья было выше ее сил. Хотя и было неловко.

– Все не потяну, – объявила Софья Павловна. – Берем черный лак, они практичнее, чем замша, и босоножки берем – впереди лето. Ну и сапоги – куда деваться?

– А верх, Пашуля! Принес?

Пашуля молча ткнул носком ботинка в чемодан.

– Аля! Открывай! – приказала Софья Павловна.

Аля, красная от смущения и возбуждения, щелкнула замком чемодана.

Там лежала дубленка. Нет, не так – там лежало чудо. Чудо было бежевым, нежным, как кофейная пенка. Замшевое чудо, отороченное коричневым мехом.

– Ну что застыла? Надевай! – приказала Софья Павловна.

Аля надела. Дубленка была чуть великовата в груди и длинновата в рукавах.

Аля до смерти перепугалась, что Софья Павловна от нее откажется.

Но пронесло – выручил манерный Пашуля.

– В самый раз, – пропел он, – меньше не надо, растет ведь еще. Не каждый же год покупать.

– Не каждый, – согласилась Софья Павловна. – Иди, Аля, к себе. Мы сами тут разберемся.

В комнате Аля села на диван и задумалась. Теперь понятно. Павлуша этот спекулянт, торговец. Вещи вынес из-под полы. В Клину на их улице жила Тамара, спекулянтка. Она ездила в Москву и привозила оттуда вещи, а потом продавала «втридорога», как говорила бабушка Липа.

Тамару презирали, осуждали, но мечтали с ней подружиться. Все было сплошным дефицитом – и детские колготки, и нижнее белье, и мужские рубашки, и косметика.

Мама Тамару не осуждала, говорила, что хлеб у нее не дай бог: собрать денег, ранним утром, шестичасовым, поехать в Москву, целый день душиться в очередях, тащить это все на себе. А дальше продать и не попасться милиции. Впрочем, и милиция тоже одевалась у Тамары, жена участкового тоже с ней дружила.

Но все равно работа опасная – не дай бог, и тюрьма.

А баба Липа ворчала и возражала маме:

– Всех ты, Анютка, жалеешь! Сволочь Томка твоя! Сволочь и спикуль – дерет три шкуры, а эти дуры и рады последние деньги ей нести.

Павлуша – тоже спекулянт, но вещи у него потрясающие. У Тамары таких не было. Но все наверняка страшно дорого. Особенно дубленка. Скорее всего, дубленку бабушка не возьмет. И правильно сделает – куда Але дубленка? Что она, дочь космонавта или балерины Большого театра?

Дубленку она переживет, походит в своем старом пальто. Главное, чтобы Софья Павловна не отказалась от лаковых туфель и зимних ботинок.

Но та ни от чего не отказалась. Хлопнула входная дверь, и она позвала Алю в комнату. Пашули уже не было, а вот коробки с обувью остались, и дубленка тоже. Вальяжно и беззастенчиво она раскинулась на спинке кресла, словно ожидая новую хозяйку.

Аля пожирала глазами дубленку – поверить в это было невозможно.

– Все взяла, – устало проговорила Софья Павловна. – Денег, конечно немерено. Пашка жулик, но куда деваться? Видишь, со всем уважением – с доставкой на дом! Да ладно, выкрутимся, не впервой! – беспечно заключила она.

Аля с трудом сглотнула.

– Спасибо. Большое спасибо. – Она запнулась, не зная, что сказать.

– Не переживай. Пришло время отдавать долги. Меня и так не было слишком долго.

Платья, пошитые Стефой, оказались немного чудными, но бесспорно красивыми. Их было четыре – два летних, пестрых и ярких, одно теплое, из сиреневого джерси, отороченное кремовым кружевом, – «Это в театр», – оценив, строго сказала Софья Павловна, – и одно из плотной, немного жестковатой ткани – весна-осень, как объяснила Стефа. На голубом, нежном фоне расцветали крохотные подснежники. Плиссированная юбка и белый лаковый поясок – это какое-то чудо!

– Деньги отдам в следующем месяце, – сказала Софья Павловна. – Как раз придут. Ну ты знаешь!

– Конечно, Соня, конечно! Даже не думай и не беспокойся, не о чем говорить.

Платья лежали на спинке дивана и кресла. Аля ходила вокруг, осторожно трогала их руками, нежно гладила, снова отходила на шаг назад, принимаясь любоваться. Ей казалось, что все это сказка и это все происходит не с ней. Это какой-то сон, непонятный, странный и красивый. И, как все сны, он точно скоро закончится, потому что так не бывает. От возбуждения ее потряхивало.

Софья Павловна пощупала лоб:

– Не заболела? Иди, Аля, поешь! Что-то ты на себя не похожа!

– Поем, только попозже. Сейчас не могу, извините.

Два дня Аля просидела дома. Софья не возражала.

А через два дня, надев новую форму, купленную в фирменном магазине «Машенька» – юбка-плиссе и фартук с узкими лямками, – дубленку и сапожки, снова отправилась в школу.

Новая жизнь была совершенно другой, не похожей на прежнюю, провинциальную, донельзя скромную и, если по правде, невозможно скучную. Конечно, по маме и бабушке Липе Аля очень тосковала. Но спустя полгода поймала себя на мысли, что думает о них не так часто, как раньше. Раньше, к примеру, она вспоминала их по сто раз на дню. А теперь раз в три дня, не чаще. Это, конечно, ужасно. Но разве это зависит от нее? Просто та ее жизнь осталась за чертой. А эта, новая, – вот она! И, если признаться, не такой уж она оказалась плохой.

Отношения с Софьей Павловной стали другими – она к ней привыкала. Теперь это была не просто чужая, незнакомая женщина. Это была, нет, не бабушка, но и не чужой человек. Наверное, так.

Часто ходили в театры. Пару раз в месяц в ресторан, послушать Лилю и побаловать себя вкусненьким.

Гуляли по улицам, и Софья рассказывала Але про Москву.

Иногда Софью кидало в воспоминания, и она была откровенна, что-то рассказывала про свою жизнь. А Аля любила слушать. Софья рассказывала интересно, совсем не нудно, с откровенными подробностями, совершенно не стесняясь внучки.

Про деда она говорила так:

– Пьесы твой дед писал дерьмовые, все про советскую власть. Поэтому и стал знаменитым. Писал бы про другое – ты ж понимаешь! Я никогда не стеснялась и лепила ему правду-матку. Он злился, кричал, мы страшно ругались. Упрекал меня, что всеми благами я пользуюсь, а труд его ни в грош не ставлю. И был, разумеется, прав! А я, вредная, колючая, все время подначивала. Поначалу мне было его немного жаль – талант был, но он его, как говорится, продал. Продался. Хитрым был, по-своему умным – знал, к кому и какой нужен подход, с кем подружиться, кому выразить восхищение. А я была гордой и за это его презирала! Хотя его можно было понять, а вот меня – вряд ли. Правда, если ты такая гордая – откажись! Если презираешь – уйди и не пользуйся! А я пользовалась, всем пользовалась. Насмехалась над ним и ни от чего не отказывалась!

Жили мы весело, бурно, такой бесконечный праздник, шумный и бестолковый, но спасительный – не было времени задуматься. Бесконечные гости, премьеры, курорты, заграничные поездки, морские круизы. Ты можешь себе представить – в шестьдесят пятом году своими глазами увидеть Рим и Париж? А круиз по Дунаю? Магазины, тряпки, обувь, украшения. Рестораны! Красивая жизнь, да?

Про быт я не думала – какое! Кружилась по жизни, как в вальсе, иногда переходя на фокстрот.

Мы подходили друг другу – ему нравилось, что его сопровождала красивая, умная и остроумная жена, а мне… Мне нравилось все остальное. Ну и как такая легкая и чудесная жизнь могла быть не по нраву? – Софья Павловна замолчала, задумалась. – Нет, ты не думай, что все было безоговорочно прекрасно. Дед твой любил красивых баб и заводил романы. Я быстренько наводила справки. Как правило, все было довольно безопасно: замужние женщины, жены успешных мужчин. Романчики легкие и необременительные, так, для «развлечься».

Я успокаивалась – сто раз такое бывало, пройдет и в сто первый. И никуда он не денется – вот кому это точно не надо! Но пару раз испугалась.

Отпраздновали его пятидесятилетний юбилей, и он как с цепи сорвался – в этом возрасте такое бывает. Увидев его избранницу, я удивилась – все его прежние дамы были женщинами яркими, броскими, с бурным прошлым.

А здесь? Здесь была скромная врачиха из литфондовской поликлиники – тридцатипятилетняя серая мышь. Вернее, мышка. Маленькая, худенькая, с узким и бесцветным личиком. Если приглядеться и включить всю доброжелательность, довольно милая, но очень неброская, знаешь, как говорится, вызывающе скромная.

Врачиха была вдовой и растила сына одна. Жила где-то у Кольцевой, в маленькой квартирке, с пожилой мамой.

Ну и представь – тут такой экземпляр! Известный, богатый да к тому же и очень фактурный мужчина! Смешно упустить подобный шанс.

Сначала я наблюдала. Встречи по выходным, мне было забавно наблюдать за неверным муженьком – собирался он с особенной тщательностью: новый костюм, итальянские ботинки, белая рубашка. Поливался одеколоном так, что приходилось проветривать. Видела, что нервничает, и это меня удивляло.

Два раза в неделю он встречал свою пассию после работы – наивный! Мне тут же докладывали! Медсестра из поликлиники, билетная кассирша, моя старинная приятельница, – мой муженек брал у нее билеты в театр.

Ну и просто знакомые, случайно встречавшие наших влюбленных.

А я все посмеивалась: седина в голову – бес в ребро. Ничего, перебесится! Сколько раз такое бывало. Но приятно, как понимаешь, мне не было.

А один звонок окончательно вывел из равновесия. Мне позвонила моя знакомая, жена одного киносценариста. И предложила встретиться – по очень важному делу. Я долго раздумывала – сплетни в нашем кругу крутились давно, я все знала и выслушивать чьи-то советы совсем не хотела.

Но на встречу все же пошла.

Ирина – так звали ту женщину – была очень серьезна.

– Софья, милая, – сказала она, – поверь, что здесь все непросто! Лева так смотрит на эту! Я видела их в ресторане и обалдела! Здесь, извини, любовь, я уверена.

Не могу сказать, что я испугалась, но взяла под контроль.

А через два месяца твой дед сообщил, что в Варшаву едет один, без меня. Такого еще не было, мы всегда ездили вместе. Ну я и узнала – он едет с врачихой, с этой бледной немощью. И это, признаться, меня испугало.

Надо было действовать. Но как? Идти в партийную организацию? Нет, это был не мой метод. Попробовать его испугать?

И я сказала, что все знаю и иду с заявлением в парторганизацию. Ему-то ничего особенного не грозило – ну влепят выговор, пожурят да и отпустят. А вот его пассия однозначно потеряет работу – вылетит как миленькая, там такие шутки не проходят.

Именно этого он испугался. Он вообще был трусом, впрочем, как и все мужики. Умолял меня этого не делать, пожалеть ее и его.

Но их мне точно жалко не было. К тому же моя жизнь терпела крах – твой отец окончательно сорвался с катушек, пропадал по неделям и месяцам, превращаясь в окончательного бомжа. Потом пару недель «отмокал», отсыпался, мылся, брился, отъедался и приходил в себя. А дальше как по сценарию – придя в себя, он крал из дома какую-то вещь и пропадал.

Разумеется, я убирала все драгоценности и деньги хранила у Маши. Всякую чепуху вроде вазочек или посуды мне было не жаль – да и всего было полно, твой дед постарался.

Но мой милый сынок умудрялся выносить что угодно – постельное белье, отцовскую шапку, часы, картины, книги – все, что можно было продать и пропить.

С этим я давно смирилась. Если с подобным можно было смириться… Лечить его было нельзя – он отовсюду сбегал и от всего отказывался. Боялась я одного – чтобы он не привел в дом сожительницу. Такое бывало, приходилось привлекать милицию.

К тому же я серьезно заболела – обнаружилась опухоль в груди. Все объяснимо – переживания не проходят даром.

Мне сделали операцию, все оказалось плохо, однако не смертельно – опухоль удалили вместе с частью груди. Но метастазов не было, я могла жить.

Итак. Мне сорок семь. Что я имею? Язву желудка на нервной почве. Полторы сиськи (к слову, вскоре после смерти сына отрезали и вторую). Ненавидящего меня мужа – страх и ненависть читались в его глазах. И совершенно пропащего сына – алкоголика, наркомана и вора.

И все это я получила по заслугам. Так я считала.

А потом он привел в дом твою мать. Нет, я ничего не имела против. Хорошая, скромная девочка, таких у него не было – даже странно, как ему такая попалась. Только зачем она ему? В то время он пил, но законченным алкоголиком все-таки не был – пока только пьяницей. Работать не хотел, но все же работал – вяло, слабо, но на работу ходил. Правда, увольнялся быстро, максимум через пару месяцев. А то и недель. Куда только мы его не пристраивали! Но я еще на что-то надеялась. Итак, жена, семья.

Я видела, что твоя мать страдает. Говорила ей, что с ним надо строже, что только ее он послушается. – Софья Павловна махнула рукой. – Какое! Но твоя мать – извини! – умела только плакать и страдать. Он тут же это понял и стал плевать и на нее. Ни в грош ее не ставил, делал, что хотел. Пил, гулял, приходил выпачканный в помаде, телефон обрывали девицы, а она все рыдала. Умоляла его одуматься, подумать о семье. Да не о чем говорить, я давно поняла – его не исправить. А потом родилась ты. Я была в своих проблемах: наркоман и пьяница сын, гулящий муж, ну и моя непростая болезнь и вторая операция.

Все развалилось как карточный домик: была счастливая жизнь – и тю-тю! Нет, не счастливая – беззаботная, легкая и веселая. И я посредине этого землетрясения и кошмара – стою и не понимаю, как дальше жить. Просто не понимаю. А за стеной рыдает чужая несчастная женщина и орет грудной младенец. А мне не до них, я сама еле жива. Я не оправдываюсь перед тобой, Аля! Просто объясняю, почему так все сложилось.

Аля смутилась – она не знала, что сказать. Она была совершенным ребенком, наивным, провинциальным, с трудом способным привыкнуть к новой, непонятной и незнакомой жизни, привыкнуть к чужому, по сути, человеку, внезапно ставшему ей единственно родным и на деле спасшему ее от ужасного будущего. Она не привыкла к подобным разговорам, но ценила, что Софья Павловна разговаривает с ней как со взрослой.

Чувства к Софье Павловне – а про себя она по-прежнему называла ее именно так – были разными: и благодарность, и страх, что вдруг та передумает, устанет от чужого ребенка и отдаст ее обратно. Она переживала оттого, что Софье Павловне приходится с ней столько возиться и столько на нее тратиться. И осталась обида, конечно, осталась – за маму, которую Софья Павловна не защитила или не захотела защитить. Обида за себя – как она могла их не искать? Ей было жалко ее и одновременно не жалко. Ведь как выходило – единственного сына Софья Павловна упустила. Мужем не дорожила, жила себе как стрекоза, а лето красное закончилось. Кого в этом винить? Правда, все это она признавала и никого не обвиняла в несложившейся жизни. И ей опять становилось жаль Софью. Но иногда жалость и сочувствие сменялись злостью – а нечего было!

И отыскать она их могла, и помочь. А вот теперь, на старости лет, почему бы не заполучить готовенькую и вполне приличную внучку? А что, удобно! Будет кому скрасить одиночество. И тут же стеснялась этих неправильных мыслей – нет, все не так. И Софья Павловна абсолютно бескорыстна, какие глупости! Просто так сложилась жизнь, вот и все!

Была еще одна сложность – как обращаться к ней? По имени-отчеству? Глупо. Но назвать ее бабушкой не получалось, и все, хоть ты тресни. Обращалась Аля к ней то на «ты», то на «вы», без имени, без отчества и безо всякой там «бабушки».

Софья Павловна усмехалась, но ничего не комментировала.

А спустя полгода сказала:

– Аля, ты не мучайся! Я же все вижу! Называй меня Софья! Ну или Соня! Что, подходит? А там разберемся.

Аля покраснела как рак:

– Так не смогу, извините! – И быстро вышла из комнаты.

Все оставалось по-прежнему.

Але очень хотелось посмотреть фото отца. Но попросить стеснялась – вдруг Софье будет больно?

Однажды, когда той не было дома, решилась. На кухне шуровала Маша, которая, по ее собственному мнению, спасала Алю с Софьей.

Маша бестолково тыкала шваброй в углы, как всегда, бормотала что-то непонятное, за что-то ругала хозяйку, ворчала, роняла кастрюли и очень мешала делать уроки.

– Маша! – Аля вышла из своей комнаты. – Вы не могли бы дать мне альбом с фотографиями? Хочется посмотреть.

Маша глянула на нее как на врага народа:

– Сама, что ли, взять не можешь? Руки отсохли? – Но кивнула на комод в гостиной: – Тама возьми! А что Сонька? Не дает?

– Я не просила.

В нижнем ящике комода лежали два тяжеленных бархатных фотоальбома, темно-синий и темно-зеленый. Еле вытащила и плюхнула на стол.

Открыла. Маша выглянула из кухни, решив присоединиться.

Обтерла о фартук руки и с тяжелым вздохом присела рядом.

Аля пододвинулась и открыла альбом.

Софья Павловна, бабушка. Родная бабушка, но пока еще чужой человек.

Софья – девушка, стройная, высокая, чуть сутулится, стесняясь высокого роста. Но взгляд дерзкий, открытый, решительный и пронзительный. Длинные темные волосы заплетены в слегка распустившуюся косу, небрежно перекинутую на грудь. Узкая ладонь придерживает на груди шаль. Платье расшито кружевом – по подолу, по рукавам, по груди, стоечкой воротничок, тоже из кружев.

Тонкая длинная девическая шея. Тончайшая талия, маленькая, но пышная грудь. Вся – изящество, грациозность, статность и элегантность. Совсем молода, а в глазах бесенята. Ботиночки по щиколотку, острые мыски, пряжечка сбоку. Стоит, опершись на стул с высокой резной спинкой. Фотография студийная, постановочная. Сепия на твердом картоне, в углу золотой вязью название фотоателье.

Аля перевернула фотографию – витиеватым девичьим почерком очень кокетливо: «Сашеньке от Сонечки».

Кто этот Сашенька? Интересно.

Фотографии каких-то пожилых солидных людей в длинных платьях, сюртуках, шляпах и шляпках.

Фотография девочки лет пяти, сидящей в кресле, – кружевные панталончики, бантики, рюшечки, ленточка в кудрявых волосах, капризно поджатые губки. Пригляделась – Сонечка. Будущая Софья Павловна. Какой милый ребенок!

Софья Павловна-девица, с подругами, четыре девушки стоят в обнимку. Нежные милые молодые лица, взгляды, полные надежд. Что с ними стало, как распорядилась суровая жизнь? Революция, войны. Где эти девочки, теперь уже старухи? Все ли дожили до старости?

Фотографии молодого человека, статного, серьезного, в простой просторной блузе с пояском, в галифе и сапогах. Густые волнистые волосы, орлиный нос, строгий, даже суровый, пронзительный взгляд. Поняла – дед Лев, известный драматург. Долго вглядывалась в его лицо, пытаясь отыскать хоть какое-то сходство. Не нашла.

Потом фотографии совместные, семейные, в путешествиях и поездках. На берегу моря, у ворот санаториев, групповые и нет.

Дед величавый, выше почти всех, голова гордо откинута, прекрасные волосы, орлиный профиль и строгий взгляд.

Софья по-прежнему стройна, прекрасно одета и все норовит похвастаться длинными, пышными волосами – и так перекинет косу, и эдак. То соберет в пучок, то невзначай распустит, то небрежно заколет. Везде улыбка – широкая, радостная, во весь рот. Чудесные зубы. Длинные, немного цыганские серьги, всегда разные, густые нитки бус.

Обратила внимание, что та любила платки и шали, то на плечах, то на голове, а то искусно и ловко повязанные вокруг талии. Всегда на каблуках, любительница пышных и ярких юбок. А может, мода тех лет. Но никаких пиджаков, узких юбок и светлых блузок.

Рим, Париж, Монте-Карло. Лондон, Мадрид. Столы, покрытые белыми скатертями, поднятые бокалы. Заморские блюда. Кто мог позволить себе все это? Единицы, сливки общества. Дед с бабкой как раз и были этими самыми сливками.

Пока Аля с мамой, полуголодные и почти раздетые, нищие и обездоленные, дрожа от страха, скрывались в крохотном городке у чужого, по сути, человека, считая каждую копейку и экономя на всем, дед с бабкой наслаждались красивой жизнью. И если бы не бабушка Липа, они бы просто погибли.

Аля почувствовала, как у нее сжалось сердце. Какие же они дураки! Бедная мама боялась, что их будут искать и, не дай бог, отнимут ребенка! А они, эти «сливки», о них ни разу не вспомнили. Сплошной карнавал, карусель удовольствий и житейских радостей. Наряды, украшения, курорты, путешествия. И крошечный, латаный-перелатаный домик в Клину, на Лесной, пустая каша на ужин, сто раз перешитые платья и чиненая обувь.

И никто не вспомнил о них – ни веселая и красивая, всегда нарядная бабушка, ни строгий и важный дед. Как будто Али с мамой и вовсе не было на этом свете. Деду и бабке, праздным, нарядным и сытым, было не до единственной внучки.

Аля захлопнула альбом и медленно вышла из комнаты.

Вот и получи за свое любопытство! Вот и получи.

Легла на диван, отвернулась к стене и заплакала. Вспоминала жизнь на Лесной, нищету и убожество их скромнейшего быта, но там было другое – любовь! Там все было пропитано нежностью, заботой, любовью. «Мамочка, бабушка, мои дорогие, родные! Как же мне плохо без вас! Нет, я не променяла вас на дубленку и сапоги. Я не забыла вас, и я по вам очень скучаю. Просто разве я виновата, что все так получилось? Разве я виновата, что вы оставили меня и что она забрала меня к себе? Я ничего у нее не просила, это она сама так решила. И никогда ни о чем не попрошу! Потому что она мне чужая и никогда не будет родной».

А фотографии отца Аля так и не нашла, хотя очень хотелось. Да просто так, из обычного интереса. Просто посмотреть, похожа ли она на него, ну хоть немножко. Хотя совсем не хотелось быть похожей ни на него, ни на всех них!

Через полчаса в дверь постучала Маша:

– Чего легла среди дня? Давай пить чай.

Пошла, не хотелось ее обижать. Маша такая – обидится на пустяк и будет молчать пару недель. А Маша тут ни при чем.

Чай пили молча, вприкуску, как говорила Маша, размачивая в стакане сухую баранку и грызя карамель.

– Насмотрелась, – усмехнулась она, – ну, на фотки эти? Налюбовалась?

– Да я фотографии отца хотела найти. Но не нашла.

– И не найдешь! – в момент подхватила Маша. – Сонька все изничтожила! Прямо после его смерти. Порвала все – и в ведро! Я парочку выцепила, из рук прямо вынула! Ну чтоб на память. И ее, Соньку, понять можно. Сколько крови Сашка у них высосал – чистый вампир! А мне все же жалко папашу твоего беспутного. Хоть и дурной он был, прости господи, а все одно жалко. Жопу ведь ему мыла, нос вытирала. Я ж ему нянькой была. Все остальные-то не задерживались – сбегали: то с Сонькой поругаются, то малый достанет. А я всегда на месте. И швец, и жнец. И жалела его, и ненавидела. А злилась как, знаешь? Ну все у тебя, гаденыш, есть, то, что другие не видели. А ты? – Маша налила себе еще чаю, с удовольствием отхлебнула. – И деньги он у меня воровал, и матом крыл – всякое было.

А все равно жалко. Неприкаянный он был и, если по-честному, никому не нужный. Мать-то с отцом все по путешествиям и курортам, а он? Почитай, со мной и вырос. Какие они родители? Одно название. Я до сих пор Сашка́ вспоминаю и плачу… Красивый был и умный, но такой бестолковый! А все равно жалко – человек. И ушел таким молодым. – Маша хрустнула баранкой, всхлипнула и махнула рукой.

– А маму мою вы помните? – не поднимая глаз, спросила Аля.

– А что ж не помнить? Помню, конечно. Тихая такая девочка, скромная. Беленькая, тоненькая, большеглазая. Скромная – кушать стеснялась. Отломит кусочек и клюет, как воробей. Я Соньке сразу сказала – не уживутся! Заморит он ее, бедную! Заморит как есть. Слишком тихая она, ни слова поперек. А ему, дураку, не такая нужна. Ему бой-баба нужна, чтоб если что – по башке, по кумполу! А эта? И рот открыть не может. Он орет, пьяный, а она плачет. И ни слова в ответ. А когда ты родилась, так вообще охренел! Ребенок орет, жена плачет. Он и разоряется: ненавижу, достали! Зачем ему ребенок? Докука одна. А ей, бедной сироте, и уйти некуда. Вот и терпела, покуда руки не стал поднимать.

Врать не буду – Сонька его ругала, орала как резаная: сволочь, подонок! Милицией грозила. Да разве на собственного сына милицию позовешь – посадют! Да и стыд какой – такая семья, такой папаша, а тут сын алкоголик и драчун. Позор. Вот и скрывали. А если б не скрывали, тогда б, может, и спасли. Хотя кто знает… Бесноватый он был, Сашка. Как Сонька говорила, не-у-пра-вля-е-мый. Черт был, а не человек. Если по правде, скотина. Никого не жалел, ни мать, ни отца. Ни тебя. В меня чашки пулял, орал «отвали!». Да и женился он назло. Назло им, своим! Все пугал: вот приведу в дом невестку – поплачете! А плакала твоя мать. Да и вообще не знаю: любил ли он кого-нибудь? Мне кажется, нет. Есть такие люди – без сердца.

– Неужели, – почти прошептала Аля, – ничего в нем не было хорошего? Совсем ничего, ни капли?

– А кто его знает? Может, и было. Мать-то твоя за что-то его полюбила? Выходит, что было. А фотографию его я тебе принесу. Хочешь? Полюбуешься на своего папашу.

Аля кивнула. Снова было стыдно. Как будто воровка, потихоньку от Софьи, через Машу. А если та расскажет? Нехорошо.

Маша сдержала обещание и фотографии принесла. Всего две, больше она не спасла. Но и этих было достаточно. Одна совсем выцветшая, размытая: компания на берегу речки, расстеленное полотенце в полоску, разбросанная колода карт, бутылки с пивом. И несколько юношей вкруг. Среди них Саша Добрынин, Алин отец. Смотрит в камеру и усмехается. «Красивый, – подумала Аля. – Мокрый, взъерошенный, а все равно ничего. Большие глаза, хорошие волосы. Красивый, широкий подбородок с ямочкой – как у любимого актера Жана Маре. Руки красивые, крупные. Да, симпатичный, и даже очень. Маму можно понять. Но взгляд – странный взгляд, в никуда. И глаза отрешенные, пустые. Безжалостные глаза, жестокие».

Аля вглядывалась и никаких своих черт не находила. Хотя нет, что-то есть. Кажется, брови, разрез глаз. Но больше она похожа на маму. Та была миловидной. Тихая среднерусская красота, как однажды сказала Софья. На первый взгляд ничего примечательного, а приглядишься – и хочется смотреть и смотреть. Как свежей воды напиться.

На языке вертелся вопрос к Софье: а что же ты не смотрела?

Но ничего не сказала, трусиха.

Но, если по правде, Але было не на что жаловаться. В школе все складывалось, преподаватели были доброжелательны, девочки к ней не приставали и даже опасливо сторонились, а потом и вовсе потеряли к ней интерес – молчаливая, вещь в себе, ничего интересного. Да и ей был никто не нужен – у нее была Оля. Правда, все время точила мысль: а не бросит ли она ее, не откажется ли от нее, такой серой, скучной, неинтересной? Яркая, смелая, отчаянная и нахальная Оля – зачем ей такая, как Аля? Может, только потому, что им по дороге, они соседи?

Но однажды Аля поняла, что и у Оли нет близкой подруги – выходит, они просто нашли друг друга.

Оля частенько зазывала ее в гости. Кажется, по родителям она не очень скучала, всем была очень довольна. Или притворялась? К домработнице Даше она относилась с нескрываемым пренебрежением – что с нее взять, с деревенской дуры? Тупая как пробка.

Квартира Олиных родителей была странной – множество красивых и явно дорогих вещей, но все как-то в кучу, по углам. Словно люди готовятся к переезду. Склад, а не квартира. Например, посреди гостиной стояла огромная нераспакованная коробка. Оля небрежно сказала, что в ней сервиз, Катя притащила из Англии. Волокла как ишак, а разобрать времени так и не нашлось, не доходят руки. Возвращаясь из очередной командировки, мать отлеживается, отдыхает.

– Так и стоит заморская красота уже два года, ты представляешь? – и Оля недовольно кривилась.

На диване лежал пыльный сверток.

– Что? Да занавески! – отмахнулась Оля. – Приперли из Италии, а пошить и повесить времени нет! Ну ты представляешь? – Она презрительно хмыкала. – Мещане! Все тащат, тащат, прут отовсюду, а толку! Катя все приговаривает: «Вот когда уйду на пенсию…»

Ты представляешь? На пенсию! Через сто лет! А пока это все будет лежать и потихоньку гнить! И Валера такой же – прет всякое дерьмо, полные чемоданы. А кому это все нужно? Ведь дома их почти не бывает. До чертей все надоело! Но как только представлю, что они выйдут на пенсию… Вот тут вообще мрак, понимаешь?

– Ты по ним вообще не скучаешь? – осторожно спросила Аля.

– Я от них отвыкла. Вернее, я к ним не успела привыкнуть. Сколько себя помню, их не было. Вырастила меня Даша, она мне и мать, и отец, и воинский начальник. Да и потом, мне с ней свобода. А когда эти приезжают, сплошные окрики: «Ольга, это нельзя, туда не ходи, это не бери!» Ну и как ты думаешь? Мне это в кайф?

Странная семья. И Оля странно их называет – не мама и папа, а Катя и Валера.

В загроможденной, захламленной и, кажется, никогда не убиравшейся квартире был вечный бардак. Домработница Даша смотрела телевизор или сидела на лавочке у подъезда, щелкая семечки. Обедами здесь тоже не заморачивались – Даша попеременно жарила картошку или варила макароны. И то, и другое ели с сосисками.

Оля покрикивала на Дашу, дескать, та совсем распустилась, совсем обленилась и выжила из ума.

Но, по большому счету, всех все устраивало, обе давно привыкли и к беспорядку, и к безалаберности, и к полной, неограниченной свободе.

По вечерам Аля приходила к Оле «делать уроки». На деле никаких уроков не было и в помине – девочки садились на кухне и прямо со сковородки ели картошку с сосисками, и ничего вкуснее на свете не было. На широченном подоконнике горела настольная лампа, разливаясь неярким, теплым и приглушенным сиреневым светом. Даша им не мешала – смотрела в своей комнате телевизор.

А девочки говорили о жизни.

Очень скоро Аля поняла – у них с Олей куча общего. По сути, обе сироты, правда, Оля при живых родителях. Но им она не очень нужна. Судьбы, конечно, у них были разные. Но многое их сближало.

Однажды у Оли нечаянно вырвалось:

– Если бы у меня была такая бабка, как твоя Софья!

Аля смутилась и промолчала. Выходит, Оля ей позавидовала? Хотя у Али ни матери, ни отца.

Говорили о школе, о ребятах, учителях. Оля рассказывала про родителей. Аля почти ничего не рассказывала – про маму и бабушку было больно, про нищету неудобно, а уж про отца и его семью – стыдно. Впрочем, Оля не особенно и расспрашивала – она была не из любопытных.

Но иногда, когда все же у Али что-то вырывалось, Оля с удивлением и состраданием смотрела на нее:

– Сколько тебе пришлось пережить! А я тут еще что-то вякаю.

«У меня все хорошо, – как мантру, повторяла Аля. – У меня есть дом, своя комната. Я живу с бабушкой, а не в детдоме. У меня есть подружка! Да, у меня все отлично!» Но именно в этот момент становилось горше всего и почему-то всегда чесался нос. И она еле сдерживалась, чтобы не разреветься. Иногда не получалось, тогда она давала волю слезам.

И очень хотелось в Клин, к маме и к бабушке. Страдала три дня и наконец решилась, попросила Софью поехать навестить своих.

Та удивилась, на секунду поморщилась и кивнула в окно:

– Аля, посмотри на улицу! Погода адская! Дождь, ветер! Какая поездка, какое кладбище, о чем ты? – И, внимательно посмотрев на расстроенную и потухшую внучку, мягко добавила: – Потерпи до лета. Погода выправится – и поедем. Поверь, так будет лучше.

Аля молча кивнула – а что еще оставалось? Но обиду на Софью затаила. Думала о том, чтобы поехать самой. Страшновато, конечно, да и без спроса… Но почему-то захотелось сделать назло.

Поделилась с Олей. Та удивилась:

– Конечно, поедем! И наплевать на старуху. Тоже мне, царица полей! Поедем – и все. Точка. В конце концов, это твое личное дело! И твоя мама. И не Софье решать, когда тебе к ней ехать. Пусть вообще спасибо скажет, что ты здесь. Она-то грехи замаливает, с ней все понятно.

От Олиной решительности и резких, хотя и правдивых слов Алю коробило. Оля никому не подчиняется, на Дашу ей наплевать, Олины решения не обсуждаются. Но уехать без спроса и разрешения? Так самовольничать? Хватит ли у нее сил?

И все же решилась. Ехать собрались в воскресенье, с самого утра. По воскресеньям Маша не приходила, а Софья Павловна вставала не раньше десяти.

В шесть Аля проснулась и выглянула в окно. Софья была права – погодка стояла кошмарная. Середина апреля, а весной и не пахло. Темно-серое небо, казалось, лежало на голых кронах деревьев. Сыпал мелкий, колкий дождь. Кружа над помойкой, как ястребы над добычей, громко орали огромные черные вороны. Под деревьями грязными черными опавшими кляксами еще лежал черный спрессованный снег.

На градуснике было плюс два.

Аля поежилась и вздохнула. Отменить поездку, позвонить Оле?

«Ну вот еще, ни за что! Пусть даже Оля откажется, а я все равно поеду! – подумала она. – Не сахарная, не растаю! Просто потеплее оденусь».

Не позавтракала, боялась разбудить Софью. Взяла с собой два бутерброда с сыром и два яблока. «Горячий чай купим на станции. Или выпьем у Лены». Надела резиновые сапоги, теплую юбку и дубленку. Подумала и переоделась в куртку – на улице дождь, дубленку можно испортить.

На цыпочках подошла к двери Софьиной спальни. Тишина.

Уже на улице вспомнила, что забыла оставить записку. Но возвращаться не стала. Обойдется.

Олю ждала минут двадцать. Наверняка та проспала. А может, и вовсе передумала. С Олей такое запросто, человек она не очень надежный. Наконец Оля появилась – хмурая, недовольная, невыспавшаяся. Молча кивнула и пошла вперед.

Аля пошла за ней. На вокзале было шумно и суетно, сновали нагруженные сумками люди, носильщики кричали вечное «поберегись», зычно гудели поезда, и вкусно пахло углем и жареными пирожками.

Сели в электричку. Красные, замерзшие пальцы не сгибались. Но в электричке было тепло. Оля плюхнулась на сиденье у окна и отвернулась. Было видно, что о поездке она жалеет, но Аля ни о чем ее не спрашивала, не до того. Молчит, и пусть молчит. Аля закрыла глаза и задремала.

На сердце было черно. Она ехала в свой родной городок, где выросла и прожила больший отрезок жизни с любимыми и дорогими людьми, где было много счастья и много горя. А теперь она ехала на свидание с прежней жизнью. Станет ли ей легче? Или будет еще горше и тяжелее?

На станции выпили горячего чаю с пирожками, и Оля немного пришла в себя. На кладбище доехали на автобусе. Автобус трясся на кочках, подпрыгивал и переваливался с боку на бок.

Оля недовольно хмурилась. При подъезде к кладбищу дождь окончательно обнаглел и полил как из ведра. Оля накинула капюшон и сунула руки в карманы.

Дорожка из рыжей глины размокла и расползлась.

До места не шли – ползли. Оля что-то бурчала, а Аля не отвечала. Не до того.

– Долго еще? – раздраженно буркнула Оля.

– Не долго, – коротко ответила Аля и подумала: «Если так злишься, зачем поехала? Я бы и без тебя обошлась».

На могиле валялся старый венок – пластиковые цветы выцвели, проволока заржавела, а размокшая земля была усыпана бурыми листьями и обломанными ветками.

Покосившийся, мокрый от дождя темный крест накренился.

Фотография мамы размокла, и изображение было нечетким и неопрятным, как размокшая, блеклая переводная картинка.

Аля поправила крест, протерла фотографию, обернутую целлофаном, и вытащила из кармана маленький пластмассовый букетик голубых незабудок, заранее купленных в универмаге.

– Венок на помойку, – сказала Оля.

Аля, погруженная в свои мысли, ничего не ответила и не тронулась с места. Оля решительно взялась за венок. Аля растерянно смотрела на нее.

– Жду тебя у входа, – буркнула Оля. – А ты тут сама. – И, ухватив мокрый, тяжелый венок, поплелась к выходу.

«Надо же, – подумала Аля, – а мне казалось, что Оля не тот человек. А оказалось, что нет. Дала мне побыть наедине с моими. Поняла, что сейчас мне лучше одной».

Аля погладила мамину фотографию, поговорила с мамой и бабушкой Липой, рассказала о своей новой жизни, поплакала и попрощалась, пообещав приехать скоро, максимум через два месяца.

Оля стояла у ворот кладбища и смотрела на небо. Оно было по-прежнему темным и хмурым, правда, дождь чуть ослабел, сдался. Но было все так же сыро, промозгло и холодно.

– Все нормально? – хмуро спросила Оля.

Аля молча кивнула. Говорить ни о чем не хотелось. Молча доехали до Лесной, Аля не могла не навестить Лену.

Дождь снова припустил, и девочки шмыгали красными носами.

Лена открыла дверь и от неожиданности охнула. Усадила девчонок пить чай. На стол поставила каменные пряники и засахаренное крыжовенное варенье.

Оля с нескрываемым ужасом оглядывала кухоньку и сени.

Было видно, что она потрясена до глубины души. И самой хозяйкой – грубой, мужеподобной и хмурой, – и убранством хилой избушки, да и самим угощением.

На Ленино извинение: «Зарплата, девки, только послезавтра, угостить вас нечем, сама на одной картошке да кислой капусте, вы уж не обижайтесь!» – Оля выпучила глаза и с испугом глянула на Алю. Во взгляде читалось: «А так бывает?» Аля тихо вздохнула. Счастливая Оля. Бывает и хуже. Она, Аля, это знает, а Оля едва ли.

Лена с нескрываемым интересом и удивлением рассматривала Алю и не могла скрыть свой восторг:

– Ох, Алька! А куртка-то у тебя, а? А кофточка? И юбочка ладная! И сама ты… такая!

– Какая? – смеялась Аля. – Какой была, такой и осталась! Ты что, Лен? Да и вообще – при чем тут юбка и кофта?

– Кофточка всегда при чем! И куртка тоже! Ну и вообще, – смутилась она. – Ты, Алевтина, такая… столичная! Прям не наша Алька, совсем другая!

Взглядом показывая на дверь, Оля дергала Алю за руку.

Распрощались и отправились на вокзал. Дорога шла мимо домика бабушки Липы. Аля отводила глаза, стараясь на него не смотреть. Коротко бросила:

– Наш старый дом, здесь мы и жили с мамой и бабушкой.

Оля остановилась и внимательно посмотрела на дом.

Потом перевела взгляд на Алю.

– Вот здесь? – уточнила она. – Это ваш дом?

Аля кивнула и пошла вперед. Смотреть на дом и садик было невыносимо.

Оля догнала ее.

– А знаешь, Аль, ты должна на бабку Софью молиться! Вот именно так – молиться по гроб жизни! Что она вытащила из этого ужаса! Я бы тут ни дня не смогла! Честное слово!

– Ужаса? – переспросила Аля. – О чем ты говоришь? Мы здесь были счастливы, понимаешь? Я и мама. И бабушка. И вообще… – Аля задохнулась от слез и обиды. – Что ты вообще понимаешь? Да не нужна мне ваша Москва и все остальное! И я бы ни минуты не думала, чтобы поменять все обратно! Если бы только могла!

– Дура, – усмехнулась Оля. – Ты не врубаешься, как тебе повезло! Вообще не врубаешься!

Гордо вскинув голову, оскорбленная Аля ничего не ответила.

Что объяснять человеку, который не понимает?

Доехали в гробовом молчании.

Уже у дома, у подъезда, Аля выдавила из себя короткое «спасибо».

В лифте подумала, что их с Олей дружбе конец. Не простит она ее, ни за что не простит. И еще подумала, что ужасно устала. Кажется, так она не уставала никогда. И отчего – даже странно?

В квартире было тихо. Софьи нет дома? Отлично. Значит, обойдемся без объяснений. Аля ни за что не признается. Скажет, что гуляла с Олей. А не предупредила – не хотела будить.

С трудом раздевшись, она легла в постель и закрыла глаза.

Тело выкручивало и ломало, в горле саднило и першило, глаза резало, будто в них насыпали песку. «Просто я очень устала, – убеждала себя она. – Устала – и все. И еще перенервничала».

Проснулась от прикосновения ко лбу прохладной сухой ладони. Над ней стояла Софья Павловна.

– Заболела, – сказала она. – Сейчас принесу аспирин. – И, уже почти выйдя из комнаты, обернулась: – Да, Аля, – спокойно сказала она, – у меня к тебе огромная просьба: в следующий раз непременно меня извести, когда снова куда-нибудь соберешься. Это несложно ведь, верно? Просто два слова: «Я уезжаю». И все, договорились?

Измученная Аля молча кивнула.

Вот так. Никакого скандала и никаких упреков. Никаких разбирательств и никаких обид. Даже странно… А может, она и не волновалась? Может, ей наплевать, оттого и такая реакция?

С того дня Софью она зауважала. Она бы так вряд ли смогла.

Тогда она болела долго и тяжело. Сначала грипп, потом прицепился бронхит. Софья вызывала частного врача, поила ее клюквенным морсом, пекла оладьи с яблоками и достала невероятный фрукт манго, пахнущий хвоей и земляникой.

И ни разу не напомнила про Алину поездку в Клин. Кстати, через несколько дней Оля ее навестила, и они помирились.

Через две недели, когда Аля немного пришла в себя, она попросила у Софьи прощения. Та не стала обсуждать: «Что было, то прошло, не о чем говорить».

На Первомай поехали в Ленинград. Софья сказала: «Это тебе мой подарок. Этот город надо увидеть, я его обожаю!»

Жили у Софьиной приятельницы, милой дамы со странным именем Кларисса. С самого утра хозяйка уезжала нянчить внука, и они оставались одни. Завтракали и ехали в город. Были везде – и в Русском, и в Эрмитаже, и в Петродворце. Съездили в Павловск, в Царское Село. Аля видела, что бабушка уставала. Но держалась как стойкий оловянный солдатик: «Я тебе все должна показать! Просто обязана, пока есть силы». Вечером валились без задних ног.

На прощальный ужин в «Астории» Софья пригласила Клариссу – в знак благодарности. Странная была эта Кларисса – почти все время молчала. Говорила в основном Софья.

В поезде Аля спросила:

– А почему она такая, ну, эта Кларисса?

– Какая? – уточнила Софья. – Не поняла.

– Ну, странная. Почти все время молчит.

– Ох, Аля, она такое пережила… Не дай бог! Я вообще не понимаю, как она держится.

Аля испуганно прошелестела:

– А что? Что она пережила?

– Блокаду, Аля. Ее мать обезумела и… В общем, пыталась съесть умершего сына… на ее, Клариссиных, глазах. А ей было четыре. Всё, нет вопросов?

Вопросов не было.

В ту ночь в поезде Аля глаз не сомкнула.

Наконец наступила весна. Запоздавшая, задержавшаяся где-то в теплых краях, навалилась она так бурно, как наваливаются на еду припоздавшие и голодные гости. В середине мая погода стояла небывало теплая, даже жаркая – уже с утра было плюс двадцать пять!

Приближались каникулы. Софья была озабочена – девочку надо вывозить, желательно на море. Тяжелый год, столько стрессов, да и переболела она тяжело.

Софья сидела на телефоне и принимала советы.

Затаив дыхание, Аля прислушивалась. Точнее – подслушивала.

Море. Несбыточная мечта. Или теперь не такая уж и несбыточная? Оля рассказывала ей про море: «Да, здорово, нечего говорить. Теплый песочек, волны, солнышко. Вкусные персики и груши, здесь таких нет. А так ничего особенного, ну море и море».

У Оли все «ничего особенного». А у Али особенное все!

Раньше она о море и не мечтала. А сейчас все становилось реальным. Выходит, Оля права – она должна быть Софье благодарна.

Год Аля закончила почти без четверок. Четверки по физкультуре и по пению – ерунда! Аля и вправду совсем не умела петь: «полное отсутствие музыкального слуха» – вердикт училки по музобразованию.

Софья, узнав об этом, усмехнулась:

– Ну и ладно, переживем, что второй Марии Каллас у нас в семейке не будет! А вообще странно, – добавила она. – Мать твоя музыкантша. У Саши был замечательный слух. У Левки приличный. А ты, выходит, в меня – мне тоже медведь на ухо.

И Але показалось, что Софье это было приятно. Да и сама Аля не возражала.

Слуха не было, а петь Аля любила. Но так, чтобы никто не услышал – стыда не оберешься. Пела под душем или когда никого не было дома. А про ненавистную физру и говорить нечего – вот ее-то Аля по-настоящему ненавидела. Жаловалась Софье, что ничего у нее не получается – ни прыгать через дурацкого козла, черного и блестящего, невыносимо воняющего дешевой кожей, ни взбираться по канату, ни бегать на скорость.

– Подумаешь! – Софья небрежно махнула рукой. – Эка невидаль – не любить физкультуру! Я и сама спорт не люблю. Выходит, и тут ты пошла в меня!

Наконец Софья приняла решение: конец июня и половину июля Аля проведет на даче у ее приятельницы – так та называла своих подружек.

– Мусина дача роскошная. Место сказочное, достойное, интеллигентное – Кратово. Живут там приличные люди, люди умственного труда, ну и всякие знаменитости. Мелкие и средние. Участки огромные, лесные, Муська на участке собирает грибы. Есть пруд и кинотеатр, вокруг полно молодежи – словом, скучно тебе не будет, – рассказывала она Але. – Да и у Муси есть внук, парень симпатичный, но очень уж бестолковый. Правда, он тебя старше, да и компания у него так себе. В общем, Аля, едем на дачу. А в конце июля отправимся на море, в Геленджик. Я там не была, но ничего другого нам, увы, не светит. И Ялта, и Пицунда, и Сочи уже не для нас.

Аля ничего не поняла – чем плох Геленджик и почему не светят Ялта и Сочи? Она изучала карту и видела, что море одно и то же, Крым и Кавказ – да, разные пояса, разный климат, разные флора и фауна. Вот, кажется, и всё. Да какая ей разница – Крым или Кавказ? Она не была ни там, ни там. А Черное море везде одинаково, в этом Аля не сомневалась.

Подробности объяснила Оля: Сочи и Ялта – места для богатых, там отдыхает шикарная публика, артисты и музыканты, торгаши и спекулянты, дельцы ну и так далее.

По вечерам богатая и важная публика прогуливается по набережной, демонстрируя наряды и бриллианты, сидит в ресторанах и кафе. «Ну ты понимаешь – элита!»

Аля ничего не понимала. Артисты это понятно. А почему торгаши и спекулянты типа Павлуши входят в элиту?

Но поняла одно – в такие клевые места им заказано. А Геленджик – место попроще и подешевле. Ну и слава богу, ее это очень устраивает! Где она, Аля Добрынина, сирота из провинции, и эта элита?

У Оли все складывалось не лучшим образом – родителей мало волновали каникулы дочери. Обычно Оля с Дашей уезжали на лето в деревню к Дашиной родне.

Конечно, скукота страшная, народ «прибитый» и пьющий, еда невкусная и жирная: картошка да свинина, да и то по праздникам. Бабы дерутся и вырывают друг у друга волосы, мужики валяются в огороде – словом, не просто тоска, а кошмар и ужас.

А Катя с Валерой в это время отдыхают в санаториях и домах отдыха, им Оля только помеха.

– Ты счастливая, – завистливо вздыхала подруга. – Софья о тебе думает, а на меня все плюют. Нет, в деревню к Дашке я не поеду, – злилась Оля. – Еще чего! Пусть орут, пусть стреляются. Не поеду – и все! Лучше здесь, дома. И пусть им будет стыдно. Хотя, – Оля усмехалась, – ты ж понимаешь! Стыдно им точно не будет.

С Олиными родителями Аля уже познакомилась. Мама-танцовщица Катя оказалась худой, безгрудой женщиной с бесцветным, будто смазанным лицом. Она ходила по квартире в длинном, до полу, полупрозрачном нейлоновом пеньюаре с растрепанными волосами и толстым слоем крема на узком, бескровном лице. В руках непременно зажженная сигарета в длинном малахитовом мундштуке. Сигарета все время гасла, и, чертыхаясь, она вечно искала спички, чтобы прикурить.

Руки у нее были непомерно длинными, кисти крупными, пальцы короткие, а ногти поражали воображение – блестящие, ярко-красные, острые, сантиметров в пять.

Оля смеялась:

– Искусственные, наклеенные. Ты что, не врубилась? Поэтому она ничего и не делает – ногти слетают! Впрочем, она и без них ничего бы не делала.

Олин отец оказался полным, невысоким и слегка плешивым мужчиной. А на фотографиях он выглядел стройным, кудрявым красавцем.

– Грим и накладка. – Оля удивлялась Алиной наивности.

Нет, все понятно – грим, невероятной красоты костюмы, искусственные косы и ресницы. Но чтобы такой контраст?

На рекламных буклетах Олины родители были невообразимыми красавцами, героями из русских народных сказок.

Олины родители никакого внимания на дочь не обращали, жили своей жизнью. Когда они бывали дома в перерывах между гастролями, в квартиру постоянно приходили люди и без конца звонил телефон.

Олин отец хохмил с гостями, шутливо кланялся и приглашал их в гостиную – в зал – и тут же плотно закрывал за собой дверь.

– Фарцует, – небрежно бросила Оля и, увидев расширенные от ужаса Алины глаза, удивилась: – А ты что думала? Так делают все выездные. И балетные, и оперные. И театральные. Все только с этого и живут. Зарплаты-то у них с гулькин нос. Ты что думала: все это, – Оля обвела квартиру глазами, – с зарплаты?

Многое было совсем непонятно. Фарцуют – это спекулируют. Но чем?

Однажды довелось увидеть. Дверь в гостиную оказалась открытой. Вдоль стены стояли коробки с магнитофонами.

На диване небрежно, в кучу, свалены вещи – кажется, платья, кофты, жакеты. Все яркое, блестящее. По ковру была разбросана обувь – босоножки на каблуках, туфли с бантами и пряжками. В кресле лежало несколько сумочек, на комоде, вперемешку с покрытыми пылью хрустальными вазочками и фарфоровыми статуэтками, лежали легкие, полупрозрачные, разноцветные платки. Тут же валялись коробки с косметикой – румянами и тенями всех оттенков и цветов.

Оля подошла к комоду, воровато оглянулась и быстро сунула в карман халата небольшую красную блестящую коробочку.

Уже во дворе небрежно и смущенно сунула Але:

– На, это тебе!

– Нет, мне не надо, я не крашусь. И вообще, – она нахмурилась и покраснела, – ты же без спросу взяла.

Оля хмыкнула:

– Подумаешь! Я все так беру. Все, что мне надо: колготки, духи, тушь. Нет, мне привозят, конечно. Но то, что сами решат. Думаешь, их очень интересуют мои желания и потребности? Ага, как же! И вообще – они такие жлобы! За копейку удавятся!

– А если хватятся? – Аля, сама того не желая, не сводила глаз с блестящей коробки.

– Не хватятся, – уверенно ответила Оля. – Там этого добра завались, ты и сама видела. Нет, папан бухгалтерию ведет, но все время чего-нибудь путает. Мамаша орет, а он отбивается. А путается потому, что все время под газом! – захихикала Оля. – Целый день к бутылке прикладывается. За телевизором прячет или в сортире. Я все его нычки знаю. Но не закладываю – так выгоднее. Да и потом, квасит он только дома, в Москве. И не дай бог на гастролях – выкинут сразу.

Аля молчала, не зная, что делать. Соблазн был велик. Да что там – огромен! Иметь в своем личном пользовании такое сокровище! Аля знала, что в драгоценной коробке полно всего – и тени для век пяти-шести цветов, и два вида румян. И квадратик с пудрой, и маленький тюбик с тушью для ресниц. А и сами ресницы – искусственные, длиннющие, круто загнутые вверх – как у принцессы из сказки. Да, и еще блеск для губ – перламутровый, блестящий, переливающийся, сверкающий искорками. Мазнешь – и губы блестят, как будто их облизали. А запах! Божественный – клубника или земляника. Просто хотелось этот блеск проглотить, как конфету.

Сгорая от стыда, Аля положила заветную коробочку в карман и пошла домой. Шла и нащупывала – на месте?

В те минуты ей казалось, что не было ничего ценнее в ее жизни, чем эта пластмассовая красная коробка.

Софья зашла в комнату, когда она разглядывала свое сокровище. Сердце остановилось. Сейчас все узнается! Хотя – как? Она ни за что не признается, ни за что. Хоть пытайте, как Зою Космодемьянскую. Ни за что не предаст Олю. Потому что она не предатель.

Софья взяла в руки коробку, небрежно повертела в руках и поставила на стол.

– Интересно, откуда у тебя эта дрянь?

– Оля подарила. А ей родители привезли. Из Америки, кажется.

– Выбрось, – безапелляционно велела Софья. – Жуткая дрянь. Это дерьмо делается из крашеного мела. Вот и подумай – нужно ли это твоей нежной девичьей коже.

Аля молчала, опустив голову.

– Да и вообще тебе краситься рано, – продолжала Софья. – Я не ханжа, ты знаешь. Через два года я сама куплю тебе то, что надо. И хорошего качества, не сомневайся!

Слава богу, на подаренное Олей сокровище Софья не посягала. Не забрала и не выбросила. «Все-таки, – подумала Аля, – она неплохая. Даже хорошая. Только все равно чужая».

На дачу к Мусе поехали на такси. Маша, помогая собирать сумки, ворчала:

– Канешна, ты ж у нас барыня! Какой тебе поезд, какая такая лектричка? Куда тебе с простыми людями? Ты б еще карету заказала.

– Была бы карета, и заказала бы, – усмехнулась Софья, приглаживая у зеркала волосы. – И вообще, давай поторапливайся! Копаешься как клуша, тетеха. Аля, – закричала она. – А ты где застряла?

Вещей оказалось много: чемодан с Алиными нарядами, чемоданчик с Софьиными. Две здоровенные сумки продуктов: «Муся кормить нас не обязана!» Сумка с книгами, обязательное летнее чтение. Сумка с обувью – от босоножек до резиновых сапог. Еще Софьины папиросы, две бутылки армянского коньяка: «Это нам с Муськой для сосудов».

Маша грузила вещи и ворчала:

– Собрались как на зимовку!

Софья села впереди, Аля устроилась сзади. День был теплый и безветренный, на голубом небе сияло летнее солнце, леса, стоящие вдоль дорог, зеленели молодой, яркой зеленью, и вообще все было прекрасно! Каникулы, ура! А впереди еще море.

Доехали за час, ерунда. Въехали в большой зеленый поселок, такой зеленый, что были видны только крыши домов, все остальное утопало в густой свежей зелени.

Остановились у серого, сто лет не крашенного забора.

Калитка сиротливо болталась на нижней петле.

Выгрузили багаж, и Софья закурила.

– Подыши, – велела она Але, – а я пока немного приду в себя.

Аля присела на березовый пенек. Стояла оглушительная тишина, какая бывает только в лесу. Где-то неподалеку раздался размеренный стук топора. Совсем близко, на соседнем участке, заплакал грудной ребенок, и все затихло.

По обе стороны от дорожки, ведущей к дому, склонялись густые кусты жасмина, над ними жужжали пчелы. Пахло невероятно. Наконец показался дом – двухэтажный, старый, некрашеный, как и забор, слегка осевший, с покосившейся на правый бок террасой. Окна террасы были распахнуты.

Поднялись по полусгнившему, кривому крыльцу, и Софья громко крикнула:

– Муся, ну где ты? Встречай гостей!

Тишина.

Никто не появлялся. Софья решительно толкнула дверь в дом и кивнула Але:

– Пошли. А то будем ждать до второго пришествия.

В комнате Аля присела на край дивана и огляделась. Софья пошла искать подругу.

«Кажется, нас никто не ждет, – подумала Аля. – Вдруг еще и попросят. А так не хочется уезжать из этого райского места!»

На террасе стоял большой овальный обеденный стол, покрытый старой полустертой клеенкой, и несколько венских стульев. На столе одиноко притулилась сахарница с отбитой ручкой и торчащей ложечкой, граненый стакан с мутноватой водой, пепельница, полная окурков, карандаш со сломанным грифелем и плошка с засохшим вареньем. Над плошкой лениво, медленно кружилась оса.

Дверь отворилась, и на террасу вошла Софья с ярко-рыжей высокой старухой в открытом цветастом сарафане.

– Моя внучка, – кивнула на Алю Софья. – Аля, Алевтина.

Рыжая старуха улыбнулась, и ее глаза цвета спелого крыжовника, неожиданно молодые, яркие и веселые, радостно загорелись.

Принялись обустраиваться – Софьина комната на первом этаже, Алина на втором. Все в пыли и в паутине, но солнце освещало медовое дерево стен и темный шоколад старой мебели, беззастенчиво заглядывало в окна и падало, серебрило прозрачную кружевную паутину.

Аля бегала снизу вверх, вытирала пыль с книжного и платяного шкафов, распахивала окна – а в ее комнате их было три. Заглянула и в остальные комнаты, выбежала на балкон – перед ней лежали лес и зеленая лужайка, на которой стояло два полосатых шезлонга и кривой, покосившийся, небрежно воткнутый в землю солнечный зонт.

Из-за густой ели брызнуло солнце, и Аля невольно зажмурилась: «И здесь, в этой лесной сказке, мне предстоит прожить почти месяц?»

Она постелила себе – белье привезли с собой из Москвы. Развесила вещи, расставила обувь и книги и побежала вниз, к «девочкам» – как они сами смешно называли себя.

Софья с Мусей сидели на террасе, перед обеими стояли остывшие чашки с черным кофе. Обе дымили.

Аля посмотрела на нераспакованные сумки, поняла, что рассчитывать не на кого, и принялась за дело.

Прибрала Софьину комнату, разобрала сумки с продуктами – в холодильнике валялась пачка пельменей, кусок подсохшего сыра и полпачки пожелтевшего сливочного масла.

Аля достала курицу, опалила ее на огне и поставила варить бульон. Потом начистила картошки, слава богу, она нашлась, и выскочила на участок.

У забора росли мелкие лесные колокольчики и аптекарская ромашка с «укропной» травой. Аля нарвала огромный букет и вернулась в дом.

Нашлись и вазы – одна тонкого фарфора, но с отбитым горлышком, а вторая простая, грубая, керамическая, точно такая же была у бабы Липы. Аля, держа эту вазу в руках, едва сдерживала подступившие слезы.

Было понятно, что хозяйственные хлопоты лягут на ее плечи. Иначе все просто умрут от голода.

Через полтора часа она накрыла на стол – бульон с вермишелью, отварная картошка с сардельками, салат из свежих огурцов со сметаной. Красота!

Подружки продолжали упоенно беседовать.

Опорожняя пепельницу, Аля поглядывала на них с осуждением.

Увидев накрытый стол, Муся ахнула и всплеснула руками:

– Ну ты, Соня, счастливица! Какая тебе досталась девочка! Не то что мой – балбес балбесом.

За обедом Муся продолжала восхищаться Алей, и та видела, что Софье это приятно.

Аля заметила, с каким аппетитом и удовольствием ест хозяйка. Ей все больше и больше нравилась эта яркая, шумная, веселая рыжая старуха. Муся все делала через край – хвалила незатейливую стряпню, восхищалась Алей, делала комплименты подруге. Даже на жизнь она жаловалась с улыбкой, пытаясь при этом шутить.

Из разговоров «девочек» Аля уловила, что «этот балбес по-прежнему треплет нервы и делает, что хочет». Поняла – это Муся про внука.

Софья сочувственно вздыхала и повторяла, что «у всех своя судьба и свой крест».

После обеда Аля помыла посуду, вымыла липкую клеенку на террасе и пошла к себе.

«Девочки», вдоволь наговорившись, тоже разошлись по комнатам.

Аля лежала и смотрела в окно. Там колыхались от внезапно поднявшегося ветра мохнатые, тяжелые ветки елей и легкие нежные ветки берез. На сердце были покой и тихая радость. Уставшая Аля не заметила, как уснула. Проснулась от шума дождя и, подскочив к окну, замерла от восхищения – воздух пах свежестью и цветами, молодой травой, влажной землей и прибитой пылью.

Софья сидела в кресле и пила чай. Хозяйки не было.

– Ну как тебе? – спросила Софья. – Красивое место, правда?

Аля кивнула:

– Чудесное! Как в сказке! И Муся такая милая!

– Милая, – согласилась Софья. – Только несчастная. Слабая она, безвольная, и кто может, этим пользуется.

– А что у нее за беда? – осторожно спросила Аля.

– Всего не расскажешь.

Как выяснилось, первая половина Мусиной жизни была очень сытой, праздной и счастливой. С мужем ей повезло – красавец Аркадий жену обожал и ничего для нее не жалел.

– А денег там было! – Софья прикрыла глаза. – Не просто много, а очень много! У Гальпериных была огромная квартира в высотке на Котельнической, машина, на которой гоняла сама хозяйка, а еще домработница, массажист и куафер. – Софья так и сказала «куафер».

Аля усмехнулась, вспомнив слова Маши про «барыню». Софья продолжала:

– Муж ее обожал, а уж когда она родила ему дочь!.. Завалил Муську подарками, мехами и драгоценностями. Знаешь, кем он был? – хитро прищурившись, спросила Софья. – Директором пункта вторсырья!

– Шутишь? – спросила пораженная Аля.

– Нисколько! – ответила Софья. – Широко они жили. Слишком широко. Ну и… сама понимаешь.

Аля не понимала, но спрашивать не решилась.

– В общем, Аркадия взяли. Дали десять лет, и ничего не помогло. Ни-че-го! Ни ходатайства, ни прошения. Ни деньги. Многие от Гальпериных тогда отвернулись. Да что там многие – почти все. Людишкам свойственна трусость. А тут такое дело – тюрьма! Немногие тогда поддержали бедную Мусю. Почти никого не осталось. А раньше-то! Пир горой, гостей созывали каждую субботу. А какие столы накрывали! Любителей попить-поесть было много, а вот в тяжелые минуты все исчезли. И тут же забыли, как пили и ели, как жили неделями на этой даче! Осталась я, ее школьная подружка, и еще Аркашины братья, Сема и Моня. Но те были нищими – один инженер, другой школьный учитель. Материально помочь они не могли, а поддержать – да. Вот и все. Муся тогда принялась умирать – представляешь, с ее-то характером и жизнелюбием. Не просто сникла, скисла, а вправду жить не хотела. Корила себя, что не смогла мужу помочь, что не все сделала. Но дело было не в ней – процесс был показательным, чтобы другим неповадно было.

Никто ничего не мог сделать – я упросила твоего деда помочь. Тот, хоть и противился – Аркашу он презирал и считал его ниже себя, – обратился к какому-то генералу, своему знакомому, сулил любые деньги. Тот нехотя навел справки и сказал, что все бесполезно. Деньги-то возьмут, а результата не будет – указание свыше. Слишком широко жили Гальперины, слишком громко. Единственное, что удалось устроить, – неполную конфискацию. Квартиру и дачу оставили, удовлетворились деньгами, драгоценностями и антиквариатом. Машину успели оформить на брата. Ну слава богу и это. Муська моя чахла, Алку, ее дочку, забрала золовка, жена Аркашкиного брата, чудесная женщина. Жили они далеко, в Житомире. Скромно жили. Не так, как Алка привыкла. И всю дальнейшую жизнь Алка мать попрекала: «Отдала, сбагрила, избавилась». А бедная Муська и себя-то обслужить не могла, какой тут ребенок!

Одно время Муся пила, но быстро остановилась. Тосковала, валялась днями в кровати, забросила себя, махнула рукой на все – на себя, квартиру. Осталась одна – беззащитная, избалованная, хрупкая. Конечно, к ней подкатывали – ты же видишь, она и сейчас красавица. А была ого-го! Но как женихи про мужа узнавали, тут же пропадали. Да и ей они были совсем не нужны – мужа Муся любила.

Через несколько лет Аркаши не стало. По выданной справке, умер от инфаркта, а на деле кто знает. Поговаривали, что покончил с собой.

Когда Муся об этом узнала, чуть с ума не сошла. Головой об стену билась. Но бейся не бейся, а его уже не вернуть.

Сколько я с ней провела времени! Да просто жила у нее. Вытягивала ее как могла. Уговаривала, умоляла – жить ради дочки, ради себя.

Ну и пришла в себя понемногу, время – лучший лекарь. Забрала дочку, но у них не сложилось – почти пять лет Алка провела в другой семье. И они с Мусей отвыкли друг от друга. Она неплохая, ее Алка, но бестолковая. Институт не окончила, бросила. Вышла замуж, родила сына. С матерью отношения так и не наладились – Алка ее не простила. А Муся понемногу приходила в себя и снова стала смеяться, наряжаться и краситься. Правда, наряжаться особенно было не на что – так, продавала потихоньку вещи. Муся никогда не работала. Да и кем? Ни специальности, ни талантов, кроме одного – умения жить красиво, легко, весело. А скандалы все продолжались, Алка винила ее в расточительности и роскошной жизни, говорила, что до тюрьмы Аркадия довела Муся. Упрекала, что мать не ездила в тюрьму. А та и вправду не ездила: не было ни сил, ни мужества посмотреть мужу в глаза. Доля правды в словах дочки была. Но только доля. От бесчисленных дрязг и скандалов Муся сбежала на дачу, сюда, в Кратово. Думала, на лето, а оказалось – навсегда. В московскую квартиру Муся больше не вернулась.

Одной ей было неплохо, но тяжело. Зимой поселок пустой, магазин тоже. Счастье, что она неприхотлива: есть хлеб, чай и печенье – и ладно. Но какая тоска, ты только подумай: зима, холод, сугробы, участок в снегу. И все это ей. Иногда я привозила Машу – убрать дом, почистить дорожки, постирать белье. Часто приезжала сама, привозила продукты, книги, журналы. Слава богу, был телевизор. И было тепло, газовое отопление. А голландку, – Софья кивнула на узкую, высокую, до потолка, белую кафельную печь, – она топить не умела и боялась. Но Муся понемногу привыкла, обжилась и ожила, перешивала себе из старого, ходила в лес за ягодами.

А еще Максим, Максик, внук. Она его обожала. Единственное, что у нее было в жизни, – мальчишка. Алке хотелось свободы – вот и отдала его матери. Кажется, года в четыре.

Но пугала все время, чистый шантаж. Что не по ней – «заберу сына!».

А Муська снова страдала. Воспитательница из нее была плохая. Все ему позволяла. Впрочем, не мне говорить.

Но тут снова удар – Алка развелась с мужем. Тот ушел к молодой, да и Алка не отстала – тоже завела молодого.

Сошлась с ним, родила близнецов и зажила новой жизнью. А Максим тем временем вырос. Он всегда был мальчиком сложным, с характером. А тут еще и переходный возраст. Хамит, ворует деньги, живет по неделям то у отца, то у матери, то здесь, в Кратове. Манипулирует всеми. Потому что у всех чувство вины. В общем, перекати-поле.

Родителям он не нужен. Беспокоится о нем только Муся, всем остальным наплевать, у всех своя жизнь. А парню почти восемнадцать. В общем, Муське моей достается. Ну а теперь и мы свалились на ее рыжую голову. Но, думаю, ей с нами будет повеселее! – Софья помолчала. – Я говорила тебе – у всех своя судьба. У меня, у Муси. У твоего несчастного отца. У твоей бедной матери.

Аля вздрогнула.

– А где Муся? Еще спит?

– Пусть спит. Мы с ней по три рюмочки коньячку дернули, вот она и сломалась.

Аля кивнула, и в этот момент дверь в комнату распахнулась, стукнувшись о косяк. Аля и Софья вздрогнули и повернулись.

На пороге стоял высокий, по-юношески худощавый, плечистый парень. Темные длинные вьющиеся волосы откинуты назад. Прямой нос и сжатые губы, глубокая ямочка на подбородке. И глаза – большие, ярко-синие, невозможно синие, под густыми черными ресницами. Держа руки в карманах голубоватых джинсов и чуть покачиваясь с пятки на носок, он с удивлением разглядывал незваных гостей.

– Здравствуй, Максим! Не узнаешь? – спросила Софья.

Ответа Аля уже не слышала. Она ничего бы сейчас не услышала – ни раскатов грома, ни самую громкую музыку, ни самый отчаянный крик, ни даже взрывов. Никого красивее она в жизни не видела. Какое-то видение, ей-богу.

Парень с невыносимыми синими глазами внимательно и пристально оглядел их с Софьей.

– Где Муся? – коротко осведомился он и, заметив пустую бутылку коньяка на столе, недобро ухмыльнулся: – А-а-а-а, ну все понятно. Дрыхнет.

– Спит, – подтвердила смущенная Софья. – Тебя, между прочим, ждала.

Парень подошел к холодильнику, вынул кастрюлю с остатками бульона, плюхнул ее на стол и рукой вытащил кусок курицы. С куриной ноги капал холодный и жирный бульон, капли падали на стол и на пол, но юноша не обращал на это внимания. Впрочем, как и на Софью и Алю. Уставившись в окно, он мрачно жевал. Покончив с курицей, вытер руки о кухонное полотенце и молча вышел из кухни.

Софья и Аля так же молча проводили его взглядами – Аля растерянным, а Софья расстроенным и очень печальным.

Аля с ужасом посмотрела на стол и пол, на полупустую кастрюлю и перевела на Софью беспомощный взгляд.

Софья громко вздохнула, пожала плечом и развела руками – ну что, убирай.

– Бульон прокипятить? – прошелестела Аля.

– Прокипяти, – буркнула она уже из коридора, хлопнув дверью своей комнаты.

Аля вздрогнула, посмотрела на кастрюлю.

– Да, прокипятить, – прошептала она. – Обязательно прокипятить, иначе прокиснет.

Она прибралась, вымыла стол и пол, прокипятила остатки супа и пошла наверх. У двери его комнаты замерла, затаив дыхание.

Тихо. Абсолютная тишина. Наверное, уснул.

На цыпочках зашла к себе, тихонько притворив дверь, и, бросившись на кровать, закрыла глаза. На ее лице блуждала странная, дурацкая и загадочная улыбка.

– Мак-сим, – по складам произнесла она, – Мак-сим.

Как красиво! Впрочем, если бы его звали совсем просто, скажем, Иван или Сергей, ничего бы не изменилось. Потому что испортить его нельзя ничем – он прекрасен.

Пребывая в мечтаниях, Аля не заметила, как уснула. Проснулась, когда на часах было почти три дня. Ну ничего себе, а? Она причесалась, открыла заветную красную коробочку. Нет, нельзя. Совсем глупо. Софья увидит – засмеет. Ну и вообще… Нет, ни за что! Если только…

Она понюхала перламутровый блеск для губ. Да, земляника! Аля осторожно мазнула содержимое тюбика. Блеск был густой и жирный, немного похожий на клей. Она провела пальцем по губам. Липко и сладко. И, если честно, довольно противно, невзирая на запах. Но губы заблестели, ожили.

Довольная результатом, Аля еще раз внимательно посмотрела на себя в зеркало и решительно сорвала резинку с хвоста. Волосы упали на спину и плечи, она осталась довольна.

Одернула сарафан и вышла из комнаты. Легко сбежав вниз, замерла – из гостиной раздавался приглушенный разговор.

Затаив дыхание, она встала у двери.

Софья и Муся горячо спорили, перебивая друг друга. Слышно было плохо, но Аля прислонилась к двери. Видели бы ее сейчас! Стыдно ужасно. Но любопытство победило.

– Выхода нет, – повторяла Муся. – Нет – и все. Пусть будет как будет!

– Есть выход, – возражала Софья. – Поверь моему горькому опыту! Только армия, никаких институтов! Только служить! Только там из него сделают человека! – И с горечью добавила: – Это я тебе говорю. Я, со своим страшным опытом. Не пожалела бы тогда своего дурака, может быть, и стал человеком. И жил бы, а не гнил в могиле.

А я пожалела – как же! Такого домашнего мальчика? А если, не дай бог, граница или что-то подобное? И эта, как ее, ну… дедовщина? А жалеть, Муся, надо было себя. Себя, понимаешь? Себя и Сашу, может быть, тогда бы он не ушел. Девочку ту, его жену. И вторую девочку, мою внучку. Чтобы она не знала такой судьбы.

Муся решительно отвечала «нет»:

– Нет, не отдам. А если цинковый гроб? Нет и нет! Матери с отцом наплевать, он им не нужен. А у меня больше никого, понимаешь? И вообще – перерастет. Перерастет и выправится, я в этом уверена. К тому же в чем его вина? В том, что он никому не нужен?

У Али бешено забилось сердце – Максима, этого синеглазого принца, могут отправить на границу? Нет! Он нежный и ранимый, она это чувствует. Но если он уйдет в армию, она будет его ждать. Будет ждать и дождется. Подрастет, превратится в настоящую девушку и дождется.

Разговор смолк, и Аля зашла в комнату.

На журнальном столике стояли пустые чашки из-под кофе, пепельница была снова полна окурков, под потолком плыл густой голубоватый дымок.

Аля делано улыбнулась:

– А обед мы, кажется, пропустили! Простите, я заспалась.

Расстроенная, Софья отмахнулась:

– Тоже мне, беда. Накрывай.

Муся удрученно молчала. Кажется, обед ее совсем не волновал.

Аля нагрела суп, нарезала салат из огурцов и редиски и растерянно застыла перед раскрытым холодильником.

Дура, набитая дура! Надо было не дрыхнуть, а приготовить обед. Из мяса сделать котлеты, пожарить картошки или сварить макароны. В доме мужчина. Но мужчины в доме уже не было – за обедом выяснилось, что Максим уехал.

– Сбежал, – усмехнулась Софья, – мы ему не компания.

Аля с трудом пыталась скрыть горькое разочарование.

Отвернувшись, оттерла ладонью дурацкий липкий блеск с губ, подвязала волосы. Идиотка. Ему на нее наплевать.

Он даже не спросил, как ее зовут. Это она все придумала. Расписала свою дальнейшую жизнь – их совместную жизнь! Но ведь когда есть о чем мечтать, жизнь наполняется смыслом. Так говорила мамочка. И теперь ее жизнь наполнилась смыслом – она влюбилась. И еще она его ждала. Прислушивалась к звукам, к стуку калитки, к шорохам по ночам. Поняла, что явиться он может в любое время суток, когда ему заблагорассудится. Максим не считался с привычными нормами.

Через три дня Софья уехала в Москву – проведать квартиру и сходить к глазному врачу. Аля осталась с Мусей вдвоем. Максим так и не появлялся. На следующий день после Софьиного отъезда Муся засобиралась на станцию, звонить дочке по поводу внука, Аля увязалась за ней.

Отстояв длинную, в семь человек, очередь, Муся влетела в телефонную будку.

– И не было? – От волнения она задыхалась: – А у отца? Ну как же так, Алла? Как ты так можешь? Пожалуйста, дозвонись Алексею! Да-да, сейчас же! Я подожду здесь, на станции. Перезвоню тебе минут через двадцать! Я умоляю, Алла! Я очень тебя прошу!

Расстроенная и бледная, Муся понуро вышла из будки. Аля зашла следом и позвонила Софье. Та оказалась дома и была немного расстроена – заболела Маша, Софья отвезла ей продукты и вызвала врача.

– Дура эта деревенская таблетки не пьет, боится. Ты представляешь? Ну и черт с ней, ее не уговоришь, ты ее знаешь! Да, Аля, я встретила твою подружку, ну, эту Олю. Она рвется к тебе, точнее, на дачу – говорит, в Москве надоело. Муся, я думаю, возражать не будет. А ты? Тебе это как?

Аля обрадовалась – еще бы! Конечно, вдвоем с Олей будет в сто раз веселее. К тому же ей не терпелось рассказать подруге о своем секрете.

– Спроси у Муськи, и если да, то завтра приедем с твоей Олей. Надеюсь, что вести себя она будет прилично. Хотя по натуре – нахалка! – заключила Софья.

Мусе явно было не до того, в ответ на взволнованную Алину просьбу она рассеянно ответила:

– Да пожалуйста!

Перезвонив дочери через полчаса, слегка успокоилась – Максим был у отца. «Папаши», как она сказала. И обещал приехать на выходные. Муся тут же встрепенулась, расправила плечи, вскинула рыжую голову, порозовела и заулыбалась. А Аля затрепетала и покрылась испариной, как при температуре. Даже ладони вспотели. Сердце бешено забилось. Неужели через два дня она увидит Максима?

Кажется, теперь у нее был союзник. Теперь Максима ждали две женщины. Но он, разумеется, об этом не знал.

Назавтра приехали Софья и Оля, и это тоже была большущая радость.

Аля впервые поймала себя на мысли, что, кажется, по Софье она соскучилась. Ну а про любимую подружку и говорить нечего – Аля бросилась к ней и крепко ее обняла. Оля смутилась, никак не ожидая от зажатой подруги таких бурных проявлений любви. Отказавшись от обеда – какой там обед! – девочки побежали в комнату Али. Им не терпелось поговорить обо всем, особенно Але.

– В городе почти никого не осталось, – рассказывала Оля. – Все разъехались кто куда, одна я болталась, как дерьмо в проруби.

Катя – так Оля называла свою мать – свалила в Болгарию, на Золотые Пески. А Валерик – так пренебрежительно она называла отца – свалил вообще непонятно куда! Просто смылся на следующий день после отъезда супружницы.

– В момент, представляешь? Прям от нетерпения ножками сучил! – хрипло засмеялась Оля. – Знаешь, – вдруг тихо сказала она, – мне вообще кажется, что у них все паршиво. Не знаю, но чувствую. И слышу, как они собачатся по ночам у себя в спальне. И Катя, мне кажется, уехала не одна. А уж про отца и говорить нечего – точно к бабе свалил. В общем, Аль, я не удивлюсь, если они разведутся. А вот что начнется потом – страшно представить! Как начнут делить имущество и полетят клочки по закоулочкам. Ну да черт с ними! – делано улыбнулась Оля. – Может, просто устали друг от друга, просто отдохнуть захотели. Такое же бывает. Они ведь столько лет вместе.

Аля осторожно промолчала. Расстраивать Олю ей не хотелось, но и соглашаться не хотелось тоже – какое там «отдохнуть»? Какое «устали»? Ведь если люди любят друг друга, то быть вместе им не в тягость.

Поджав ноги, девочки сидели на кровати и болтали, не замечая, как наступили сумерки. Аля рассказывала Оле о Максиме, о его непростой, даже трагической судьбе, о том, что его все забросили и никому, кроме бабки, нет до него никакого дела. А слабая, хоть и добрая Муся с ним не справляется. Кажется, он все про себя понимает – и что красавец, и что никому не нужен. И все это наверняка крутится у него в голове и озлобляет. Он раздражается на бабку, единственного человека, который его искренне любит.

Оля слушала, не перебивая. В темноте только посверкивали ее большие, на выкате, светло-голубые глаза. Когда Аля наконец выложила ей все, Оля задумчиво протянула:

– Ты, кажется, влипла, подруга! И ничего хорошего я в этом не вижу.

– Почему? Что плохого в любви?

– А что хорошего? Много ты видела счастливых людей? Вот, например, вся русская классика! Или французская. А вокруг? Например, твоя мама – прости! – или бабка. Или эта ваша Мура.

– Муся, – машинально поправила Аля.

– Да какая разница! Нет, хоть убей, не пойму! Лезть в петлю из-за мужика? Да брось! Вот правильно говорит моя Катя – никто из них не стоит наших страданий.

– Ну не знаю, – нерешительно проговорила Аля. – Разве в любви нет совсем ничего хорошего? Я не верю. Стали бы все так убиваться, если бы она приносила одни только слезы!

– Катя умная, да, – усмехнулась Оля. – Правда, все время ревет, я же слышу. Из-за папаши или кого-то другого? Не знаю. Но знаю наверняка: в Болгарию свою она уехала не одна. – Сказав это, Оля расстроилась, подошла к раскрытому окну и, желая сменить тему, заметила: – Красиво. Слушай, Алька, а ты что, гостей всегда голодом моришь? Лично я жрать умираю! И, кстати, я привезла кучу вкуснятины! Пирожные из «Националя», берлинское печенье. Ветчинки из дома прихватила, колбаски копченой – ничего, предки перебьются, все равно все свалили. А про твоего принца на белом коне вот что скажу: мне кажется, ты все придумала. И про его сказочную красоту, и про несчастную жизнь. Ладно, не дрейфь! Разберемся. А пока пошли вниз. Как я понимаю, хозяйка здесь ты. И, кроме тебя, пожрать никто не предложит.

Вчетвером пили кофе с бутербродами и пирожными. Софья с Мусей ударились в воспоминания:

– А помнишь, в «Арагви»? А в «Национале»?

– А лягушачьи лапки в Париже, в «Синем экспрессе»? А рыбная похлебка в портовой таверне в Марселе?

– Неслабую жизнь девушки прожили, – шепнула Оля подруге. – Кто вообще все это тогда видел?

Аля слушала вполуха, то и дело поглядывала на входную дверь. Временами она подходила к окну, вглядываясь в густую и влажную темноту сада, но никто не приехал.

Спали они с Олей в одной кровати, благо она была широкой, двуспальной. Конечно, почти до рассвета болтали. Ни о чем, о всякой девчачьей ерунде, вспоминали, хихикали, фантазировали. И наконец выдохлись, уснули.

Дни потекли веселее. Общительная Оля тут же завела круг знакомых – в компанию местной молодежи их приняли почти сразу. Аля восхищалась Олиной находчивостью, смелостью, даже нахальностью. Та умела преподносить себя так, будто она королева. «Хоть бы мне грамм Олиной смелости и нахальства», – думала Аля. Ее, например, восхитило то, как Оля представила себя и Алю:

– Алька – внучка писателя Добрынина, думаю, известного всем. А мои предки – солисты «Березки». Наверняка по телику видели их не раз.

По лицам Аля поняла, что про ее когда-то известного деда здесь никто и не слыхивал, равно как никто не знал поименно солистов ансамбля «Березка». Но все с уважением закивали – звучало все это внушительно и солидно, и здесь это явно ценили.

Оля небрежно рассказывала про их известную «центровую» спецшколу, про их крутой дом в Минаевском переулке, где «простые люди не живут».

В компании, состоявшей из местной молодежи, старших школьников и студентов, все знали друг друга с детства, вместе росли и, кажется, давно друг от друга немного устали. Новые люди были определенно к месту. Впрочем, на тихую Алю внимания не обращали – как всегда, она была придатком, прицепом яркой и бойкой подруги.

Собирались на большой поляне на перекрестке двух центральных улиц. Поляну называли Костер. Встречались «вечером у Костра». Подтягивались к пяти-шести часам, усаживались в кружок на специально поваленные бревна, курили, вяло перекидывались новостями, травили анекдоты и посмеивались над домработницами, которые были почти в каждом доме. Звучали и знакомые всем фамилии актеров, художников, писателей. До Али дошло, что все эти подростки – дети, внуки и правнуки знаменитых людей.

Одета дачная публика была хорошо – почти все в американских джинсах, модных ярких батниках, разноцветных майках с картинками или надписями.

Девицы были модно подстрижены и накрашены, цедили сквозь зубы, покуривали американские сигареты, щеголяли названиями каких-то незнакомых фирм, перекидывались модными культовыми словечками. Были среди них и красавицы. Например, Марьяна Светлова, дочка известной актрисы – красивая, прекрасно сложенная и модно одетая девушка, глядевшая на всех с нескрываемым презрением. Адель, восточная красавица, дочь известного журналиста. Смешливая Белка, милая, доброжелательная хохотушка, кудрявая и симпатичная, внучка академика.

Оля участвовала в разговорах, принимала участие в спорах и дискуссиях. Аля же по обыкновению молчала. Да на нее и не обращали внимания – есть и есть, никому не мешает.

Среди парней тоже были вполне симпатичные особи, как называла их Оля.

Денис, студент МГУ, будущий журналист. Митя Ковров, десятиклассник, которому пророчили карьеру пианиста – шептались, что Митя необыкновенно талантлив и ему точно светит большое будущее.

Ребята были разные, симпатичные и не очень, общительные и неразговорчивые, шутники и зануды, вполне простые и страшные выпендрежники.

Ближе к вечеру, часам к девяти, компания пополнялась, приносили белое и красное вино, какой-нибудь малоизвестный, вынесенный из дома ром или бренди, редко коньяк или виски, но никогда водку – ее презирали, считая пролетарским напитком.

Обычно никто не напивался: дегустировали, пили умеренно, как говорили, для кайфа.

Аля осторожно пригубливала алкоголь, морщилась и оставшийся вечер пила по чуть-чуть, но в стакане все равно оставалась добрая половина.

Однажды появился Максим. Приветствовали его бурно и с явным удовольствием. Небрежно чмокнув девчонок в щеки и пожав руки парням, он уселся у костра и молча выпил протянутый стакан.

Аля замерла, сидела почти не дыша, боясь шелохнуться. Оля внимательно, не стесняясь, разглядывала его, потом наклонилась к Але и шумно выдохнула ей в щеку:

– Забудь. Ты что, не видишь, кто он и кто ты?

Аля молчала.

– Он не для тебя, – продолжала Оля, крепко и больно сжав ее руку, – и ты не для него! Вы несовместимы. Ты меня слышишь?

Резко встав, быстрым шагом Аля пошла к дому. Оля бросилась за ней. Вслед им засвистели. Оля догнала Алю и, схватив ее за плечо, резко развернула к себе. На их возбужденные, расстроенные и бледные лица косо падал свет фонаря.

– Ты что, обиделась? – удивилась Оля. – На правду обиделась? Ну и дура, – припечатала она. – Кто тебе скажет, если не я? Никто! Потому что всем наплевать! Он же герой, плейбой, красавчик! Ты что, не видишь? И у него всегда будут самые красивые и модные девки! А ты? Ты скромница, отличница! Ну и вообще, – Оля слегка стушевалась, – обыкновенная. Таких миллионы. И ты это знаешь. И я честно не понимаю, на что ты обиделась!

– Я не обиделась, – спокойно ответила Аля. – И еще, я не отличница. У меня две четверки. То, что я обыкновенная, я знаю. Только это ничего не меняет. И запомни: я выйду за него замуж. Слышишь, выйду! Можем поспорить. И вообще, это мое дело. И еще – я очень жалею, что поделилась с тобой.

Оля смотрела на нее как смотрят на душевнобольных.

– Нет, Аля, мы спорить не будем. Дело твое, только запомни: от таких надо держаться подальше.

Быстрым шагом Аля направилась к дому. Оля осталась у фонаря, достала из кармана сигарету и спички, неумело закурила. Курить ее научила смешливая Белка.

Оля закашлялась, сглотнула тягучую слюну и посмотрела вслед подруге. Кажется, бывшей подруге. Алька обиделась, дурочка. Глупо обижаться на правду. Да, жаль. Так не хотелось отправляться обратно в пустую и душную Москву! Зря она, зря. И чего, дура, влезла?

Но девочки помирились. Вечером, когда улеглись, Оля приобняла Алю и ткнулась носом ей в ухо:

– Эй! – шепнула она. – Не сердись! Ну я же как лучше хотела. Чтобы тебе потом не было больно. Ну что, проехали?

Аля хихикнула и отодвинулась.

– Щекотно, отстань! И больше никаких выяснений, спать умираю. Ладно, проехали. Что с тобой делать?

«Все-таки хорошая она, – засыпая, думала Оля, – не злая. Только странноватая и дурная, но верная и добрая».

Утром, когда Аля на кухне жарила гренки, туда заглянул Максим. Оглядев Алю с головы до ног, широко и смачно зевнул и спросил:

– Слушай, а как тебя? Ну в смысле зовут?

– Аля.

– А что это за имя такое?

– Алевтина.

– О господи! – Максим удивленно повторил: – Алевтина. Впервые слышу. Доисторическое, что ли? И кто тебе так подфартил? – В глазах его мелькали смешинки.

– Это в честь бабушки, – еле слышно ответила Аля, – маминой мамы. Она давно умерла, я ее и не знала.

– Ясно.

Было ясно и другое – все это ему неинтересно. Впрочем, как и ответ на вопрос, заданный скорее из вежливости. Потянув носом, он кивнул на плиту:

– А что у тебя там?

– Гренки, – вспыхнула Аля. – Гренки на завтрак. Молоко было, хлеб, пара яиц. А больше ничего нет, – засмеялась она. – Надо что-то придумать, иначе нам всем грозит голодная смерть.

Максим подошел к плите, осторожно выудил со сковородки готовую гренку, обжегся, поморщился, потряс ее в руке и надкусил.

– Слушай, а вкусно! – удивился он. – Прям не хуже блинов! – Он присел на край стула и кивнул на сковородку: – Кинь еще, а, если не жалко.

Жалко? Господи! Да Аля весь мир, всю свою жизнь готова была ему отдать.

Она так разволновалась, что из глаз чуть не брызнули слезы.

Кинув на тарелку три готовые гренки, она достала варенье:

– Попробуй, не испортишь.

Максим плюхнул ложку варенья на гренку и закатил глаза от удовольствия:

– Классно, а? Слушай, налей чайку, будь другом!

Другом…

Аля налила ему чаю и замерла у плиты. Сесть с ним рядом, напротив, показалось ей невозможным.

Доев и выпив чаю, он вытер липкие пальцы о кухонное полотенце.

– А ты, Алевтина, молодец. Пятерка! Таких сейчас нет. В смысле, хозяйственных. Тебе сколько, четырнадцать?

– Почти. В августе будет.

– Ну вот, совершенствуйся дальше, пока есть время. Выйдешь замуж готовой. Повезет твоему муженьку.

Аля опустила голову, не в силах поднять на него глаза. Сердце билось как бешеное.

– Я в Москву! – неожиданно доложил Максим. – А вы тут с голоду не помирайте! – рассмеялся он. – Переходите на подножный корм: крапивные щи, жареные грибы. Что там еще?

– Попробуем, ты не волнуйся.

– Я? – рассмеялся он. – Я похож на человека, который волнуется?

Минут через пять он шагал по дорожке от дома к калитке.

Высокий, широкоплечий, на длинных пружинистых ногах, обтянутых узкими джинсами. Мелькали белые подошвы его кроссовок. Калитка стукнула, и он исчез. А был ли? Или мираж? Но душа пела. Наплевать, что он уехал в Москву и неизвестно, когда появится! Максим всегда возникал внезапно, появлялся словно призрак и так же исчезал. Он говорил с ней, он знает, как ее зовут. Он ел ее гренки, ел и нахваливал! Он сказал, что она молодец и таких девчонок сейчас уже нет. Таких нет, а она есть! И однажды он это поймет и оценит.

И потекли дни, пустые и грустные – без него. Аля по-прежнему выглядывала в окна, прислушивалась к стуку калитки, просыпалась по ночам и на цыпочках подходила к двери его комнаты – а вдруг пропустила, не услышала?

Но там было тихо, и она уходила к себе. Оля спала крепко. Как она сама говорила, так спят люди с чистой совестью. А у Али, выходит, совесть не чиста?

Каждый вечер Оля отправлялась на Костер. Аля туда почти не ходила – неинтересно. Оля приходила к часу ночи, когда Аля уже засыпала, от нее сильно пахло сигаретным дымом, костром и вином, и все эти чужие запахи остро били в нос. Аля морщилась и отворачивалась к стене.

Оля еще долго пыталась Алю растормошить, что-то шептала ей в спину, спускалась на кухню попить, но в конце концов засыпала.

Софья и Муся жили своей жизнью – спали до полудня, долго пили кофе и болтали. Аля слышала Мусины всхлипы и приглушенные взрывы смеха. Софья, как всегда, что-то выговаривала Мусе, за что-то ее бранила, но в целом все было мирно и тихо. Правда, иногда плакала и Софья, и тогда бралась утешать ее старинная подруга.

В доме царила абсолютная и безграничная свобода, никто никем не интересовался, только Софья иногда спрашивала Алю, читает ли она книги по летнему списку.

На быт тоже было всем наплевать. Питались как придется. Есть творог и сметана, принесенные из соседнего совхоза, – отлично. Есть сыр и макароны – замечательно. Аля сварила летний холодный зеленый борщ – праздник. Но главное, чтобы были кофе и хлеб, тогда точно не пропадем.

Аля валялась на кровати и читала. В то лето она прочитала многое.

Оля ездила с компанией на пляж и на станцию за мороженым и за пивом. Иногда ей удавалось уговорить Алю, и та нехотя присоединялась. Дома ей было хорошо и спокойно – она пребывала в своих девичьих грезах, а, как известно, мечтать приятнее в одиночестве.

Однажды услышала, точнее, подслушала: Муся говорила Софье, что любимый внук уехал с отцом на рыбалку, куда-то под Астрахань.

Аля убежала к себе и долго плакала. Теперь все пропало! Через две недели они уедут в Москву собираться на море. И получается, что Максима она не увидит. Наплакавшись, успокоила себя тем, что впереди вся жизнь и они обязательно встретятся. Сто раз встретятся. А по-другому и быть не может. Максим – ее судьба, и она это сразу поняла. Ну а он поймет позже, потом. Непременно поймет.

Они и вправду в то лето больше не встретились. Но грусть немного отступила – впереди море! В Москве было пыльно и жарко, все ждали спасительных дождей и, поглядывая на небо, костерили синоптиков – те-то дожди обещали.

Все разговоры были об одном – горели огороды, сохли огурцы и не росли помидоры. Засуха. Все беспокоились за урожай и боялись, что начнется дефицит зерна.

А Аля и Софья собирались на море.

У Оли же были серьезные неприятности. Мама Катя вернулась из Болгарии, красивая, пополневшая и загорелая, но почему-то злая, колючая, в отвратительном настроении.

А папа Валера и вовсе не появлялся.

На Олин вопрос, где отец, мать резко ответила:

– У бабы завис! Ты что дурочку из себя строишь?

У бабы. Выходит, все серьезно. Такого еще никогда не было. Разногласия были, ссоры, попреки, скандалы. Возможно, измены – мать всегда ревновала отца. Но чтобы так, в открытую, месяц не появляться?

На душе было тревожно и паршиво. Оля привыкла к своей одинокой жизни, привыкла к тому, что семья у них странная, необычная, не как у всех. Но все же у них была семья: отец и мать, гастроли, поездки, подарки, красивые вещи в распахнутых чемоданах. Да, все безалаберно, неуютно, безо всяких там семейных обедов и праздников, без традиций. Но что поделать – ее родители артисты, и жизнь у них кочевая.

К тому же Катя все время говорила, что век танцовщицы короток, на пятки наступают молодые, пенсия ранняя и пока надо делать все, чтобы обеспечить себе хорошее будущее.

А уж потом, на пенсии, они заживут по-человечески! Как положено, как все. «Потерпи, Олька!»

А теперь Валеры нет дома, Катя все время плачет.

Счастье, что верная Алька пригласила Олю поехать с ними на море. Софья Павловна не возражала, понимая, что вдвоем девочкам веселее. Да и ей спокойнее.

У Оли на душе было тревожно и тоскливо, но впереди море и юг, и она решила на все наплевать и не расстраиваться. В конце концов, это их жизнь и их дело. А у нее своя жизнь и свои, кстати, проблемы.

Расстроилась, побурчала на перепуганную событиями Дашу и отвлеклась. Копалась в шкафу, подбирая вещи. Ничего нового, все старье! Купальнику пора на пенсию, босоножкам на помойку. Летние сарафаны выгорели и выцвели. Чуть не расплакалась. Потом сообразила, дождалась, пока Катя уйдет из дому, и занялась ревизией ее шкафов. Там, в непроходимых джунглях Катиных нарядов, удушливо пахнувших сладкими цветочными духами, нашелся и сарафан, замечательный бирюзовый сарафан на тонких бретельках, и парочка летних платьев, полупрозрачных, воздушных, нежных, пастельных цветов. И новехонькие итальянские босоножки, и пляжные шлепки, и два купальника, целых два – яркие, цветные, очень открытые.

Вынесла потихоньку, понюхала – нужно стирать. Отдала верной Даше, предупредив, что все под секретом, не дай бог Катя узнает, при ее-то сегодняшнем настроении! Скандал будет грандиозным, мы Катю знаем.

Великий конспиратор Даша уверила, что все будет в порядке.

Она и сама хозяйку боялась, знала, что та в гневе страшна.

«Скорее бы уехали, – думала Даша. – Приедут тут, нагадят, навезут барахла, от которого и так дышать нечем. Скандалят без конца, орут. Надоели! Олька-то, слава богу, уедет! А я тут останусь. Одна. Ох, красота!»

Валера появился перед самым Олиным отъездом. Пришел совсем поздно, к полуночи, прошел тайком, бочком, не включая света. Нырнул на кухню и зашуршал в холодильнике.

Не спали все. Затаив дыхание, Оля прислушивалась к звукам на кухне. Даша крестилась и бормотала молитвы.

Но минут через десять хлопнула дверь, и начался скандал.

Катя кричала истошно, не выбирая выражений и слов, да и Валера молчал недолго. Вскоре крик стоял такой, что Оля заткнула уши и закрыла лицо подушкой.

Скорее бы завтра! Скорее бы прошла эта чертова ночь! Скорее бы наступило утро, чтобы убежать из этого ада! Счастливая семья, дом, полная чаша! Тряпки, тряпки, горы нераспакованной обуви, коробки с японской техникой, золото и бриллианты в шкатулках. Батареи французских духов. Банки икры в холодильнике. Валютные чеки в комоде. Прислуга. Заграница, гастроли, Колонный зал, Кремлевский дворец. Красавица Катя, ведущая танцовщица. Солист оркестра Валера. Дом, семья, счастье. Только все это не про них, ни по одному пункту.

Скандал не утихал долго, часа полтора. Слышался звон разбитой посуды, кажется, упал стул и звякнула напольная модная плитка, с таким трудом доставшаяся Валере.

Потом все утихло, и Оля уснула. Перед сном успела подумать: «Хоть бы наконец вы развелись и перестали мучить себя и меня. Только вы не разведетесь – будет жалко «дербанить», как говорит Валера, свое добро, от которого тошнит уже не только меня, но и, кажется, вас».

Утром Оля выскочила из подъезда. Ни отца, ни мать видеть не хотелось. Перебьются без ее «до свидания».

Аля с Софьей вышли через пару минут. Провожала их Маша.

К старости Маша совсем высохла, как будто ужалась, чтобы ей повсюду хватало места. Высокая, тощая, жилистая, с узким, сухим, бесцветным лицом, в сером платье, черных ботинках и в черном платке на голове, она напоминала прислужниц-старушек из церкви, вечно всем недовольных, с поджатыми губами и недобрыми, бесцветными глазами.

Подъехало такси, расселись: Софья впереди, Оля с Алей сзади. Машина тронулась, и девочки, улыбнувшись, сжали друг другу руки.

В поезде было здорово – отдельное купе! Девчонки на верхних полках, Софья на нижней. Выкупленная вторая нижняя оставалась пустой.

Аля с Олей лежали наверху и смотрели в окно. Мимо проплывало Подмосковье, подпаленное небывалой жарой и засухой, пожелтевшие поля и деревья, поникшие и засохшие цветы в палисадниках. Пейзаж был совсем не подмосковный, обычно сочный и яркий, во всей палитре зеленых тонов – от светлого, салатового до изумрудного, густо-зеленого, темного, хвойного.

К обеду проголодались и заскулили.

Глянули в сумку, собранную Машей, и сморщили носы.

Вареные яйца, перья зеленого лука, несколько бледных, жалких котлет, огурцы и буханка черного хлеба.

Софья усмехнулась:

– Ну что? Неохота? Я вас понимаю. Все в мусор! Собирайтесь, красавицы, поведу вас в вагон-ресторан.

Девочки радостно переглянулись.

Олю вагоном-рестораном было не удивить – подумаешь! А вот для Али все оказалось впервые и оттого в миллион раз интереснее.

Вагон-ресторан был заполнен людьми, пришлось подождать. Его чуть покачивало, весело дребезжала нарядная посуда, тарелки и бокалы. Вкусно пахло борщом и жареными пирожками.

Девчонки нетерпеливо топтались на месте и глотали слюну.

Наконец сели. Крахмальная скатерть была кипенно-белой и твердой. Аля незаметно помяла остро торчащий край.

Заказали борщ со сметаной, лангет с картошкой, салат из огурцов и компот.

Девочки жадно набросились на еду, нахваливали и борщ, и второе, глазели в окно, отчего-то они были отчаянно веселы, счастливы. Как бывает только в юности, беспечной и беззаботной.

Софья смотрела на них и посмеивалась: молодость, молодость… Все-таки юность и есть сама беспечность и вечная надежда на лучшее.

Как давно это было. И было ли?

«Как быстро пролетела жизнь, – часто думала Софья, – и много ли там было хорошего?»

Нет, было, разумеется, было. Только почему все чаще вспоминается самое плохое, тяжелое, страшное? Почему так устроена память?

Вот только с Муськой, со своей смешливой подружкой, они могут вспомнить что-то веселое, смешное, хорошее. А одной как-то не получается… В голову лезет сплошное дерьмо. Скандалы с Добрыниным, его походы налево, стыд за его «творения», его друзья-«нужники» и, наконец, последнее – предательство.

Сын. Маленьким он почему-то не вспоминается, нет. Совсем. Она даже не может представить его малышом или младенцем. Помнит его уже подростком, красивым и наглым, хамоватым, чего-то без конца требующим. Помнит его светлые пустые глаза, холодные и безразличные. Сжатый рот, трясущиеся руки. Его попреки, претензии, жалобы.

И ни одного теплого слова, ни одного. Ни разу он не назвал ее мамочкой или мамулей. Ни разу. Только мать или Софья Павловна. Почему так получилось? В чем была ее роковая ошибка? Нет, никогда она не была о себе высокого мнения как о матери, никогда! Всегда знала, что мать она так себе, на троечку с минусом. Всегда в полете, всегда по своим делам.

Маша накормит, Маша уложит. А на что тогда мать? Этим вопросом она не озадачивалась.

Просто было весело жить, интересно. Какой-то бесконечный круг, неустанный забег – каждый день, каждый вечер.

Думала об одном – как все успеть? Как не пропустить то или это?

А пропустила самое главное. Мужа упустила. Да ладно, с ним давно все было понятно. А вот что сына упустила – вот здесь ей прощения нет. Невестку свою упустила, тихую, бледную, сероглазую девочку с длинной косой. Не заметила, как внучка появилась в ее жизни и как они с матерью исчезли.

Сейчас ей выпал шанс наверстать то, что потеряла, что выскользнуло из рук.

Жаль, замолить не может – неверующая. Ах, как бы это помогло.

Но за этот волшебный, сказочный шанс – наверстать – Софья Павловна бесконечно его благодарит – как умеет. Каждый вечер, каждый, повторяет: «Спасибо, спасибо! Спасибо. Только поэтому еще жива, после всего, что у меня было. Только за это держусь. И обещаю себе и тебе: сделаю все, что смогу! Для этой единственной девочки, для моей внучки. Обещаю, клянусь».

Клятвы держать она умеет.

Только бы еще пожить! Не для себя – от себя она порядком устала. Для этой девочки. Чтобы успеть. Неужели Аля никогда не назовет ее бабушкой? Она так этого ждет!

А вот дождется ли?

* * *

Пансионат показался девицам скучным.

– Богадельня! – скривившись, выдала Оля. – Одно старичье!

На первый взгляд так оно и было – по уютным аллейкам чинно расхаживали старушки в панамках и светлых платьях и старики в парусиновых брюках и теннисках.

Оживленно болтая, они даже кокетничали друг с другом, нарочито громко смеялись и спорили. Жеманно нюхали высокие колючие кусты чайных роз, садились на лавочки передохнуть, обмахиваясь панамками и газетами, и обсуждали порядки в пансионате – в основном, конечно, питание. Питание им не нравилось – постоянное, обязательное бурчание.

А девочек питание не волновало. Их волновало другое – море!

Пропустив обед и быстро переодевшись в купальники, они сразу же побежали на пляж.

Оля тут же скорчила гримаску:

– Фу, галька, не песок!

А Але на это было наплевать: галька, песок – какая разница? Перед ней безгранично и вольно расстилалось огромное, безбрежное море. Оно было золотистым, сиреневатым, блестящим. Именно таким, каким она его представляла.

Сбросив шлепки, Аля со всего разбегу бросилась в воду.

Вода обожгла, вздрогнула, расступилась и приняла Алю в объятия – нежные, шелковистые, бархатистые, сладкие.

Аля закрыла глаза и замерла.

Оля стояла на берегу и пробовала воду ногой: ей было холодно и страшновато вот так, с размаху, бездумно влететь в эту непроглядную синь. Аля махала ей рукой, звала, и та решилась. Заходила аккуратно, поеживаясь и передергивая плечами. Наконец окунулась и она.

Девочки плескались у берега, брызгали друг на друга, смеялись, и на их лицах, прекрасных, чистых и юных, было написано безграничное, неиссякаемое счастье.

Номер был двухкомнатный – в маленькой спальне расположилась Софья, а в гостиной на раскладном диване Оля и Аля.

После ужина – котлета с пюре, творожная запеканка и мутноватый, приторный чай – девочки отпросились гулять. За воротами пансионата жизнь била ключом: со всех сторон раздавалась музыка, мелькали афиши кинотеатров, светились окна кафе, на каждом шагу продавали мороженое и сладкую вату, вкусно пахло кофе и горячими булочками, а по бульвару, центральному променаду, шли толпы людей.

– Ничего себе, а! – испуганно и восторженно шепнула Аля. – Прямо какой-то карнавал, правда?

– Почему карнавал? – равнодушно отозвалась Оля. – Обычное курортное место.

«Обычное? Для кого-то обычное, да, только не для меня. Мне кажется, я попала в сказку, в дивный, волшебный мир, где кругом один праздник и все счастливы и беззаботны. А разве такое бывает?» – с восторгом подумала Аля.

Как взрослые, они сели за стол в уличном кафе. Оля важным голосом заказала мороженое и кофе.

– Шампанского хочешь?

Аля категорически отказалась.

Они пили горький невкусный черный кофе, ели подтаявшее мороженое из металлической вазочки и разглядывали прохожих.

Молодежи было полно – по шумной улице фланировали девицы в ярких сарафанах и платьях, в туфлях на высоких каблуках, густо накрашенные и увешанные серьгами и бусами. Они встряхивали пышными, начесанными гривами и плотоядно смотрели по сторонам.

Парни, патлатые, загорелые, мускулистые, в обтягивающих майках и брюках, курили и бросали короткие, но красноречивые взгляды на девушек.

Кто-то останавливался для знакомства, кто-то просто обменивался взглядами, присматриваясь друг к другу.

Это было похоже на ярмарку женихов и невест, конкурс, кто красивее и привлекательнее.

Гремела музыка – Оля объяснила, что это с танцплощадок.

– Пошли посмотрим, – предложила Аля.

На танцполе, круглом и тесном, толпились пары. На небольшой сцене играл ансамбль – две гитары, барабан и баян. Оля презрительно хмыкнула.

Вдоль забора стояли в ожидании, в нетерпении, переминаясь с ноги на ногу, те, кого не пригласили танцевать. Их, бледных, нервных, с нездорово горящими глазами, было жаль.

Оля вглядывалась в толпу танцующих.

– Вот тот ничего, в серой майке! – кивнула она на высокого, кудрявого парня.

Але было все равно. Все ее мысли были заняты только Максимом – кто может сравниться с ним?

Через пару дней все образовалось, встало на свои места.

Софья нашла себе компанию по преферансу и была счастлива, оживленна, пребывала в замечательном настроении. Компания собиралась в закрытой беседке, где играли и неторопливо беседовали, лишь делая перерывы на обед и ужин. Оля тоже нашла компанию – целыми днями пропадала у теннисного стола, где собиралась молодежь со всей округи. Словом, все были при деле.

Але это очень подходило: ее никто не доставал, не мучил разговорами – она принадлежала самой себе. А уединение она очень любила. Да и к тому же было море, легкое, доброжелательное, сверкающее золотом утром и потемневшее, серое, словно уставшее, к вечеру.

Аля сидела на берегу и смотрела на воду. И, разумеется, думала о Максиме. Как он там? На даче или в Москве? И когда они теперь увидятся? Неужели только следующим летом? Иногда она отправлялась гулять, бродила по узким, заросшим густыми пирамидальными тополями улочкам с веселыми зелеными и голубыми заборами, с белеными хатками, перед которыми буйно и пестро цвели разноцветные палисадники. Из-за заборов свешивались тяжелые ветви фруктовых деревьев, поспевающих груш и яблок и уже опадавших, перезрелых абрикосов и вишни.

У калиток, на низеньких скамеечках, сидели бабульки в белых платочках, а перед ними стояли ведра садовых и огородных даров – огромных неровных помидоров, бледных переросших кабачков, гигантских огурцов, мелких, невозможно душистых оранжевых абрикосов и крупных, слегка помятых розовобоких персиков. Над ведрами кружили стаи ос и мух.

Увидев случайных прохожих, бабульки немедленно оживлялись и принимались нахваливать свой товар.

Продавалось все за копейки, даже смешно говорить.

Было понятно, что хозяйки мечтали выручить хоть что-то, хоть жалкую трешку – добро все равно пропадет, варенья давно наварены и компоты закручены, а все это – излишки, которые некуда девать.

Аля отмахивалась от назойливых торговок, и тогда ее просто угощали – в бумажный кулек накладывали семечки или абрикосы. Она съедала их по дороге, и к ужину возвращаться совсем не хотелось. Она забиралась в самые дальние уголки небольшого курортного городка, уставая, присаживалась на скамейках у домов, откуда тут же выходили люди, предлагали воды или молока и всегда спрашивали, не голодна ли она.

Это был другой народ, не московский. Скорее похожий на тех людей, которых она видела в Клину – неспешных, спокойных, доброжелательных и очень открытых. Ей подумалось, что жить бы она хотела именно так, как живут эти улыбчивые и немного наивные люди, – в маленьком городке или в поселке и, конечно, у моря.

Иногда она шла просто вдоль моря по берегу, по колючей гальке. Шла за темнеющим, быстро исчезающим солнцем. И берег был пуст – люди теряли интерес к остывающей воде, да и в городе их ждало полно развлечений.

Оля вела светский образ жизни: настольный теннис, ежевечерние танцы, кино и кафе-мороженое.

Компания подобралась большая – перезнакомились приезжие из пансионатов, ребята из Москвы, Ленинграда и прочих городов. Местных среди них не наблюдалось, и в этом был какой-то снобизм – столичная молодежь относилась к ним со снисходительным пренебрежением.

Иногда Аля присоединялась к веселой компании. От кино и кафе-мороженого она не отказывалась, а вот на танцы не ходила, как бы Оля ее ни уговаривала.

Ночью, лежа долго без сна, она думала о своем любимом.

Да, внешне он циничный красавец, не ее поля ягода, Оля права. Да, вокруг полно ярких, красивых и интересных девиц. Да, он производит впечатление нагловатого и нахального юноши, который, кажется, презирает весь мир.

Только Аля понимает, что все не совсем так. И этот циничный красавчик, недобрый остряк и покоритель женских сердец очень одинок и, по сути, никому не нужен – ни матери, ни отцу. Только Мусе, которую он тоже немного презирает, не стесняясь, над ней насмехается, но наверняка любит в душе.

А то, что он страшно одинок, читается в его невозможно синих глазах. Все читается – и печаль, и тоска, и страх.

Только никто этого не замечает. Кому интересны чужие проблемы?

Это видит только она, Аля. Вот поэтому он и принадлежит ей. Вернее, будет принадлежать – когда-нибудь.

Оля закрутила роман. Побледнела, похудела, почти ничего не ела и была рассеянна как никогда. Ее возлюбленным оказался довольно симпатичный мальчик из Кронштадта Алеша, белобрысый и длинноволосый, косящий под Леннона. Алеша был страстным битломаном и вообще знатоком современной музыки. Кажется, больше ничего его не интересовало.

Теперь они с Олей не торчали у теннисного стола, не ходили на танцы, а томно гуляли под ручку или скрывались в густых аллеях пансионатского сада. Оля возвращалась поздно, пробиралась через дырку в заборе, а в номер влезала через окно. Вид у нее был томный и нездоровый, глаза казались больными, блуждающими, губы опухли. Она плохо спала, тревожно вскрикивая во сне.

Аля вскакивала на Олины вскрики и стоны, с испугом вглядывалась в ее искаженное гримасой лицо. Ей было жалко подругу, но помочь Оле она не могла. Только удивлялась – почему все так? Ведь любовь – это огромное счастье! К тому же любовь первая и взаимная! А Оля совсем не выглядит радостной и счастливой. Это же все неправильно, верно?

Неужели и у нее, у них с Максимом, все будет так же? Верить в это совсем не хотелось.

Но счастливое каникулярное время подходило к концу. Через три дня они уезжали. Софья сетовала, что мало была на море, девочки хихикали и посмеивались над заядлой преферансисткой.

Последние дни Софья решила наверстать упущенное и с раннего утра до обеда торчала на море. Конечно же, обгорела и попала в медпункт с высоким давлением.

Не выходя, Аля сидела у нее в комнате.

Софья злилась, возмущалась, кричала, что караулить ее не надо, что она сама виновата. Но Аля ее не слушала: носила из столовой еду и просто сидела рядом.

Последние дни Оля появлялась в их комнате реже и реже. Все понятно – влюбленных ждало расставание. Она ходила заплаканная, опухшая от поцелуев и слез. Провожал их с Софьей и Алей Леннон, Алеша.

Аля с Софьей уже сидели в вагоне и старались не смотреть на влюбленных – картина была душераздирающей. Оля, привстав на носки, никого не стесняясь, обцеловывала растерянное безбровое и красное от смущения Алешино лицо. Он пытался мягко отстранить ее, но она принималась отчаянно и громко плакать и прижималась еще сильнее.

Раздался второй звонок, суровая проводница приказала отъезжающим зайти в вагон. Оля, казалось, ее не слышала.

– Иди за своей дурой, – велела Софья Павловна. – Иначе останется. Вот ненормальная! Просто истеричка, ей-богу!

Аля обиделась за подругу:

– Ты ничего не понимаешь! – гневно сказала она. – Просто у них любовь!

– Где уж мне, – презрительно фыркнула Софья. – Истеричка твоя Оля и дура – так вцепиться! Он ведь со страху обделается. Да забудет она эту любовь через неделю! Не веришь? Увидишь!

Аля махнула рукой и выскочила в тамбур. Матерясь, проводница затаскивала сопротивляющуюся Олю в вагон.

– Иди уже, кавалер! – крикнула она Алеше, и он со всех ног побежал по перрону и через пару секунд скрылся за дверями вокзала.

Аля уложила Олю на полку, накрыла теплой кофтой и села рядом, держа за руку. Оля всхлипывала все тише и наконец – о чудо! – уснула.

– У истеричек всегда так, – холодно бросила Софья, – сначала горькие слезы, а потом крепкий сон. Не переживай, девочка. С ней все будет в порядке.

Аля нахмурилась и ничего не ответила. Но на Софью была зла – зачем она так?

Оля разбудила Алю глубокой ночью – та крепко спала под мерный перестук вагонных колес. Вытащила ее в коридор и там, сделав «страшное» лицо, свистящим шепотом сказала, что «у них все было. Понимаешь, все». Испуганная Аля долго не могла взять в толк, о чем речь. Наконец до нее дошло:

– И ты… не побоялась? И не пожалеешь?

Оля, с лицом партизанской героини, приговоренной к казни, сказала твердое «нет». Ни о чем и никогда не пожалею. Я люблю его, понимаешь? И после десятого класса мы точно поженимся!

Аля была поражена. Смелая Оля, не ей чета. Вот она бы испугалась и ни за что не согласилась. Ни за что. А если беременность? Бедная Оля! Она, кажется, не понимает всего ужаса.

С той ночи Аля осторожно, исподтишка, разглядывала подругу – нет ли никаких изменений? Изменений, слава богу, не наблюдалось, и через месяц, начитавшись медицинских справочников, Аля окончательно успокоилась.

Первое сентября было сумбурным и суматошным, все разглядывали друг друга, искали перемены, обменивались впечатлениями по поводу каникул.

Оля в шумных разговорах не участвовала, была словно в стороне, в себе, в своих мыслях. Девочки поглядывали на нее с интересом и пытались выведать правду у Али. Та молчала.

С Олиной любовью все было неплохо, Леннон писал короткие письма и пару раз в неделю звонил. В те дни Оля не выходила из дома, карауля телефонный звонок.

А вот дома у нее все было ужасно. Родители разводились. Валера уходил к любовнице, молодой танцовщице из их же ансамбля. Катя рыдала, проклиная мужа и разлучницу. С той она, разумеется, была знакома. И было понятно, что из коллектива ей придется уйти. К тому же начался раздел имущества, и вот это было страшно. Мало того, что делилась квартира, – делилось все, от чайной ложки до горы того, что притаскивалось с гастролей. Делилось грязно, нехорошо. Сначала застукали Валеру, когда тот вывозил потихоньку барахло среди ночи. Потом отомстила Катя, в его отсутствие продав оптом какому-то узбеку в полосатом халате рулоны тканей и несколько магнитофонов. Деньги, естественно, Катя присвоила.

Олины родители били посуду, стоял постоянный ор, соседи вызывали милицию, Даша пряталась в туалете, Оля, тщетно пытаясь убедить родителей угомониться, не выдерживала и сбегала из дома. Софья жалела ее и предлагала пожить у них, пока все устаканится.

Зареванная Оля объясняла, что если ее там не будет, то Катя с Валерой точно поубивают друг друга.

«Как жалко девочку! – сетовала Софья. – Какие мелкие, ничтожные люди! Кошмар!»

Из-за всех домашних проблем у Оли начались головные боли, и, как это часто бывает, ее роман отошел на второй план. Какой уж тут роман, когда по дому летают тарелки!

К Новому году все успокоилось – квартиру наконец разменяли, и Оля с Катей переехали в соседний переулок, в маленькую двухкомнатную квартирку с окнами, выходящими в темный узкий двор. Валера отбыл в новый район, в Теплый Стан – далековато, зато квартира новая и просторная. У них с молодой пассией были большие планы.

После переезда Катя впала в отчаяние. Бродила по маленькой темной квартире, натыкалась на углы и неразобранные коробки, чертыхалась, безостановочно плакала, крыла бывшего и его молодую и пила. Сначала понемножку, по пару рюмок коньяку на ночь. А потом все больше и больше.

Бедную Катю уволили, а через два дня ее еле успели вытащить из петли – по счастью, из школы вернулась Оля.

Катю положили в больницу. Вернее, в лечебницу для психиатрических больных.

Оля навещала мать по воскресеньям. От Алиной помощи отказывалась – было ясно, что ей неудобно перед подругой.

Теперь они снова жили вдвоем с Дашей, только теперь все изменилось – денег не было, тоска – хоть вой.

Как-то Оля обронила, что с матерью, видимо, дело серьезное и вряд ли она вернется в прежнее состояние.

Аля растерялась и ничего не спросила, было неловко.

И как было жаль бедную Олю! Чтобы все так и сразу! Кстати, Леннон тоже пропал. Писать и звонить перестал – как отрезало.

Хорошо, что Оля не так страдала по этому поводу – просто было не до того.

Десятый класс обещал быть сложным: подготовка к поступлению в вуз, предчувствие новой, взрослой жизни.

Аля корпела над учебниками и размышляла, в какой институт подавать документы. Мечтала об университете, журналистике. Классная руководительница отговаривала:

– Ой, Добрынина, зря. Зря ты туда собралась. Во-первых, там одна золотая молодежь, а ты в этот коллектив не впишешься, ты у нас с другой планеты. Во-вторых, там же одни блатные, Аля, просто так никого не берут. Нет, есть, конечно, процент людей с улицы, но ничтожный – рабфак, отслужившие армию. И вообще – что это за профессия? Выбиваются и становятся звездами единицы – так, чтобы поехать иностранным корреспондентом за границу, например. Нужны огромные связи. А если их нет – будешь пописывать серые статейки в каком-нибудь затрапезном журнальчике типа «Заборы и калитки». Подумай о чем-нибудь попроще, Аля. С твоим аттестатом тебе все дороги открыты.

Жалко было расставаться с мечтой. Поделилась с Софьей. Та погрустнела:

– Твоя классная права, но я попробую.

Дней пять сидела на телефоне. Аля ни о чем не спрашивала, но видела, что Софья расстроена. Исчерпав все возможности, развела руками:

– Увы, Аля, не получилось. Может, и вправду в другое место?

Аля молча кивнула. Ну раз так, то она и думать не станет. К концу учебного года решит. Раз не получилось с мечтой, пусть будет все что угодно.

Оле было не до учебы. Неожиданно уехала в деревню Даша – тяжело заболела ее сестра. Катю то выписывали, то снова клали в больницу. Оля моталась к матери, готовила какую-то нехитрую еду, пыталась навести в квартире порядок, но все валилось из рук. Оля плакала, ненавидела весь мир, наплевала на учебу и, как сама говорила, превратилась в законченную психопатку.

Полногрудая, она похудела до неузнаваемости, старые знакомые не признавали в ней прежнюю Олю, балагурку, веселуху, острую на язык. Даже выражение лица у нее стало другим: пропали пышные, румяные, кокетливые щечки в ямочках, полные яркие губы сжались в тугую бледную полоску. Остались одни глаза – большущие, навыкате, ярко-голубые, когда-то блестящие, полные жизни, а теперь пустые, холодные, с какой-то недетской мукой во взгляде.

По вечерам Оля звала подругу. Аля понимала, что ей и скучно, и тоскливо, и невыносимо от одиночества. Со вздохом откладывала учебники и шла в Угловой переулок.

Ничего не комментируя, Софья провожала ее печальным и понимающим взглядом.

Новый год Аля с Олей решили отметить вдвоем. Софья, кажется, не обиделась, сказала, что позовет Мусю и Машу: «Мы уж как-нибудь, по-стариковски, не думай о нас».

С большим трудом Аля заставила подругу сделать генеральную уборку, и на окнах наконец появились занавески. Днем тридцать первого Аля притащила маленькую живую елочку, поставила ее в углу и нарядила.

Вернувшись из больницы от Кати и увидев елку, Оля села на стул и, закрыв лицо руками, горько расплакалась.

Аля приготовила салат оливье, селедку под шубой и жареную курицу. Софья дала сухой колбасы, коробку конфет и бутылку шампанского.

Стол Аля накрыла в комнате, с трудом отыскав скатерть и остатки сервиза – он тоже был поделен пополам – и вытащив из обувной коробки хрустальные бокалы.

Включили телевизор, сели за стол, с горем пополам, залив скатерть и стулья, открыли шампанское, и Аля подняла бокал:

– Чтобы все наконец наладилось, Олька! И все прошлое ты забыла как страшный сон! Ну вспомни, как было у меня! Хоть вешайся, правда? А ничего, все наладилось. И у тебя все наладится!

– Нет, Алька. Мы выпьем за тебя. Если бы не ты и не Софья, я бы вслед за Катей, в петлю.

Аля охнула и зажала ладонью рот. А потом закричала:

– Да как ты смеешь! Я маму похоронила, бабу Липу! Я никогда не знала отца! Мы каждый день считали копейки! Без своего жилья, без всего, в чужом городе! А ты? У тебя есть и мать, и отец. Даша тебе всю жизнь сопли подтирала! Денег всегда у вас было завались! А мне баба Липа из своего платья кофточки шила! Я о сандалиях мечтала, понимаешь? Потому, что в резиновых кедах все лето бегала! Ноги прели, зудели, а куда денешься? И ты будешь мне говорить? Ну развелись твои родители, и что? Ты что, сиротой осталась? Без угла и денег? – Аля кипела праведным гневом. Еще чуть-чуть, и, кажется, они поссорятся. Как жаль, прямо под праздник, за час до Нового года! И все напрасно: и Алины салатики, приготовленные с такой любовью, и бутылка сладкого шампанского, которое так хотелось попробовать. Да и подарок Оле, любимой подруге, – маленький кожаный кошелечек, самый обычный, из галантерии, который Аля расшила блестящими шариками из старых Софьиных бус.

Отведя глаза в сторону, Оля молчала. Повисла неловкая, тревожная тишина. Кажется, она обиделась.

«И правильно сделала, что обиделась, В такие минуты говорить человеку подобные вещи! Стыдить его и упрекать? Ах, какая же я дура!» – думала Аля, готовая броситься перед подругой на колени и вымаливать прощение.

– А ведь ты права, – тихо сказала Оля. – Во всем права. Только у каждого свое горе, Алька. И каждый мерит по себе. По своим силам, понимаешь?

Сглатывая слезы, Аля проговорила:

– Прости меня, Олька. Проехали?

Кивнув, Оля отерла ладонью слезы, улыбнулась и махнула рукой:

– Ну что, выпьем?

Глотнули от души и тут же закашлялись. Пузырьки щекотали горло. Включили магнитофон, где бесновались «Бонни М», и подскочили танцевать. Подпевали, нет – орали в голос. И им было так весело, так легко, что казалось, в их жизни и вовсе не было проблем.

Накружившись и наоравшись, плюхнулись за стол и набросились на еду. Оля в блаженстве прикрывала глаза – как же вкусно, Алька! Сто лет не ела такой вкусноты!

Выпили еще по бокалу и, покачиваясь, стали наряжаться и краситься, как индейцы перед сражением. Нарядились в Катины платья, нацепили бусы, цепочки и кольца. Смеялись, как сумасшедшие, болтали какие-то глупости, клялись друг другу в вечной любви, обещали никогда, ни при каких обстоятельствах, не расставаться. И всегда-всегда друг друга прощать, что бы ни случилось в их жизни.

Уснули к трем часам, измученные и охрипшие, упали на кровать не раздеваясь и, обняв друг друга, тут же, в секунду, уснули.

Перед тем как провалиться в сон – ой как кружится голова! – Аля успела подумать, что забыла про кошелек. Ну ничего, завтра утром! Успеется.

Аля проснулась первой от громкого и хриплого сопения в нос.

И еще от кисловато-сладкого, почему-то безумно противного запаха. Открыв глаза, она увидела Олино лицо – блаженное, умиротворенное, с блуждающей улыбкой. Такой Олю она не видела очень давно. Встав на ноги, пошатнулась. Голова раскалывалась и гудела, как колокол. Невыносимо хотелось пить. На неверных ногах Аля добрела до кухни и резко открыла кран. При виде воды ее замутило. Но, напившись, она почувствовала, что стало чуть легче, и она принялась за уборку.

Оля проснулась спустя пару часов и с громкими охами и ахами, стонами и причитаниями позвала Алю.

Увидев друг друга, девочки рассмеялись.

Напившись крепкого и очень сладкого чаю, слегка оклемались, снова улеглись в постель и принялись болтать.

– Ты знаешь, – сказала Оля, – а она ведь не из-за Валеры беснуется.

– В смысле? – не поняла Аля.

– В смысле не из-за того, что он ее бросил. Она из-за денег беснуется, из-за добра. Все причитает: «Возили-возили – и что? Теперь все пополам? Пахали как проклятые, тащили на своем горбу, на сухарях и на кипятке там сидели, а сейчас его суке достанется?»

Аля молчала.

– Не веришь? – Оля посмотрела ей прямо в глаза. – Ну скажи, зачем мне врать и очернять собственную, пусть плохую, но родную мать? Знаешь, она такой кондуит вела – вернее, они оба вели. Куда все записывали, все по пунктам вносили. Ты бы это видела! «Колготки в сеточку, десять пар. Помада перламутровая, двенадцать газырей. Презервативы японские, двадцать штук. Кассеты, тампоны, вазелин для промежности». Да-да, вазелин для промежности, пять банок! Что, не смешно? Вот и я об этом. Знаешь, толстенная такая тетрадь в клеенчатом переплете. Они с ней носились как с писаной торбой. Прям книга судеб, ни больше ни меньше. И по очереди в ней торчали. А потом Катя ее спрятала, сперла, чтобы он не забрал. Валера искал, да не нашел. И очень переживал, веришь? Прямо за грудки ее тряс: «Где тетрадь?» Катя не отдала, ну он и отстал. А она так радовалась, что тетрадь у нее! Как будто клад нашла. И сидела там часами, представляешь? Читала и вскрикивала: «Ах сволочь! Ах гад! Ах подонок!» Я эту тетрадь хотела выкинуть, но тут такое началось… Лучше тебе не рассказывать. В общем, не по мужу она рыдала и не по разрушенной семье. А по добру своему сраному, понимаешь? Что его доля той девке достанется. Вот что ее и добило. А ведь знаешь, – Оля задумалась, – а она ведь раньше нормальной была. Я еще помню. Плохо, но помню.

Не копила говна, не прятала. Подарки хорошие делала родне своей, знакомым. Нет, жадной она не была. И что с человеком стало? Валера всегда был жуковат, я это помню. Но она нет. Точно нет. – Оля смахнула слезу. – А знаешь, они ведь любили друг друга, я помню! Совсем сопля была, а помню, как целовались в прихожей, обжимались на кухне. И куда все делось, а, Аль? Неужели так всегда? Твои родители, мои? Какой ужас, да? Как посмотришь или послушаешь… Я думаю, да никогда я замуж не выйду! Никогда! Зачем мне такие муки, к тому же еще добровольно?

– Влюбишься и про все забудешь, – хрипло сказала Аля, – самой будет смешно.

– А я не влюблюсь! – рассмеялась Оля. – Я что, идиотка?

* * *

Зимние каникулы прошли отлично. Девочки ходили в кино, в кафе-мороженое, шлялись по магазинам, особенно полюбив шляпные отделы. Это была идея Оли – часами стояли у зеркала, примеряли шляпки и прыскали от смеха. Оле шло почти все: шляпы и шляпки с полями, маленькие таблетки, пилотки, клош, котелок, канотье. А Але почти ничего.

– У тебя лицо под платок, – говорила Оля. – Слишком незатейливое.

Скучающие продавщицы, и сами не дуры развлечься, спустя час выгоняли девиц – непорядок!

Вечером сидели у Оли дома и болтали. О чем могут болтать девчонки? Конечно же, о любви.

Аля призналась, что по-прежнему любит Максима, все так же мечтает о нем и уверена, что когда-нибудь они будут вместе.

– Уверена? – переспросила Оля. – Ну тогда ты, подруга, полная дура! Забудь про него. Забудь навсегда. Некоторые вроде тебя влюбляются в артистов. Фанатки такие безумные. Ключевое слово – «безумные»! Ну а потом это проходит.

Аля ничего не ответила. Зачем убеждать человека в том, в чем он ничего не смыслит?

Девятого января, в последний день каникул, позвонила Софья и сказала, что умерла Муся.

Аля полетела домой. Еще на лестничной клетке сильно пахло сердечными каплями. Софья лежала у себя.

– Нет, я все понимаю, – всхлипывала она, – все мы старухи, пора. Но понимаешь, Муська – моя молодость, мое самое счастливое и беззаботное время – словом, вся моя жизнь.

Аля кивала, гладила Софью по руке и уговаривала поесть.

Похороны были назначены на послезавтра. Оля вызвалась с ними. Вечером притащилась Маша и принялась готовить поминальный стол.

В восемь утра под окнами просигналило такси.

Загородный морг оказался малюсеньким, похожим на домик дядюшки Тыквы. У ворот стояла небольшая кучка людей.

Аля выискивала глазами Максима – тот стоял поодаль от компании и курил, прислонившись к стене.

Подошли поздороваться. Аля сразу узнала Аллу, Мусину дочь, мать Максима. Алла была красавицей, и сразу стало понятно, на кого похож Максим.

Синеглазая Алла о чем-то оживленно беседовала с подругой.

Рядом с ней стоял молодой, высокий, сутуловатый мужчина в модной дубленке. На его лице были написаны смертная скука и раздражение. Отчим Максима, догадалась Аля.

Чуть поодаль стояли пожилые мужчина и женщина, явно восточного вида, парочка перепуганных и довольно облезлых старушек в драных мехах и штопаных перчатках.

Наконец их пригласили внутрь. Муся лежала такая молодая и красивая, что все остолбенели. Ярко-рыжие волосы разметаны по плечам, бледное и очень спокойное лицо, на губах – или Але показалось? – застыла чуть заметная слабая улыбка.

Начали прощаться.

Первой подошла дочь. Погладила мать по руке, поправила цветы у изголовья и отошла. Потом мимо гроба прошла Аллина подруга, ее муж и муж самой Аллы. Никто не задержался ни на минуту. Следующие были восточные люди. Полная женщина в кружевной черной шали громко всхлипнула и почему-то с испугом посмотрела на мужа.

Максим стоял у стены, сплетя ногу за ногу и смотрел в пол.

Софья растерянно посмотрела на Алю, потом на Аллу и наконец подошла к гробу. Нагнувшись и гладя покойницу по рукам, она что-то шептала, то плача, то улыбаясь сквозь слезы, поправляла Мусины волосы. Поцеловав ее в лоб, она отошла.

Аля и Оля, переглянувшись, подошли попрощаться.

Маша, громко причитая и осеняя Мусю крестом, бормотала молитвы.

Наконец отошла и Маша.

Повисла тяжелая пауза.

Все оглянулись на Максима.

Он оторвался от стены и медленно, словно нехотя, подошел к гробу. Он смотрел на свою бабку, и на его лице было написано недоумение. Потом он скривился, закашлялся и зажал рот рукой. Но от гроба не отошел. Как бы раздумывая, он все же наклонился к покойной и дотронулся до ее руки. Что-то шепнул, попытался улыбнуться, но получилось некрасиво, криво. Максим быстро вышел на улицу.

В крематорий ехали в одном автобусе.

Алла снова болтала с подругой. Аллин муж спал, прислонившись к окну. Пожилая пара тоже дремала, положив головы на плечи друг друга. Маша, откинув голову и открыв рот, периодически всхрапывала, но тут же просыпалась и испуганно оглядывалась.

Софья и Аля сидели рядом, Аля держала ее за руку. Оля сидела вместе с Максимом и тихо о чем-то говорила. Гроб с Мусей стоял в конце автобуса, подрагивая на ухабах и кочках.

В крематории все закончилось быстро, в несколько минут.

– Конвейер, – шепнула Оля. – Ну и правильно, нечего снова-здорово.

Все с облегчением вышли на улицу, на свежий морозный воздух, уступив место следующим провожающим.

Алла курила и приглашала всех «помянуть маму» в кафе неподалеку.

Маша осуждающе пробухчала:

– Ишь, в кафе ей! А дома накрыть, по-людски?

Софья от предложения отказалась:

– Спасибо, мы сами, все приготовлено. Извини, Алла, но мне тяжело. Да и вообще хочется лечь.

Уговаривать Алла не собиралась и, кажется, даже обрадовалась. Аля видела, как она подошла к сыну и что-то стала ему выговаривать. Максим затушил окурок ботинком и подошел к Софье, что-то спросил. Аля видела, что он смущен.

– Разумеется, – услышала она Софьин ответ. – Ты мог бы не спрашивать.

«Он едет к нам! – догадалась Аля, стесняясь своей радости. – К нам, домой, мы будем вместе!»

Оля с усмешкой глянула на подругу.

Вошли в дом, и женщины принялись хлопотать. Стол был скромным – стопка поминальных блинов, деревенских, на дрожжах, толстенных, дырчатых и кисловатых. Миска с крупно покрошенным винегретом, Машино творение. Селедка, толсто нарезанная колбаса и отварная картошка.

Бутылка кагора, естественно, принесенная Машей, и бутылка водки – из Софьиных запасов.

Сев за стол, все поняли, что здорово проголодались. Не чокаясь, выпили за светлую память Муси.

Аля, вытаращив глаза, увидела, что Оля тоже выпила водки.

Максим ел много и жадно, Софья с жалостью смотрела на него.

В конце поминальной трапезы всем стало понятно, что Максим здорово пьян. Он обвел глазами собравшихся. Глаза были мутными, больными, несчастными.

– Ну все, – обреченно проговорил он. – Теперь я остался один. И никому я больше не нужен.

– Иди, парень, ложись! – сказала Софья. – Да и я лягу. Устала. День был тяжелым. Вместе с Муськой я похоронила и свою молодость. Иди в комнату Али. И держись. Аля моя гораздо младше тебя была, когда осталась одна. И ничего, выдюжила.

Красная, Аля не поднимала глаз.

Как ей хотелось крикнуть ему: «Ты не один, я с тобой! И лично мне ты не просто нужен – мне ты необходим!»

Софья Павловна вздохнула:

– Досталось вам, дети. Слишком рано досталось. Но ничего, это тоже закалка. А ты сейчас где?

– Где придется, – отозвался Максим. – То там, то здесь. И везде паршиво. Сейчас на дачу уеду. Хотя и там жуткая тоска без Муси.

Оля, чуть покачиваясь, пошла домой – назавтра ей надо было ехать за Катей.

Маша уехала к себе, пробурчав: «Вы мне все надоели». Аля убирала со стола и мыла посуду. В голове крутилась одно: «Он здесь, в моей комнате. Рядом, только протяни руку!»

Все перемыв и убрав, она села на стул, почувствовав, как сильно устала.

Потом, словно что-то вспомнив, подлетела к зеркалу, ужаснулась своей бледности, достала из комода заветную красную пластиковую коробку. Серые тени на веки, голубые слишком заметны. Тушь на ресницы. Румяна на щеки. Нет, слишком ярко! Стерла. И клубничный, сладкий и липкий, немного подсохший блеск на губы. Распустила волосы и залюбовалась собой. Вот и пригодилась заветная коробочка!

Софья вряд ли заметит, зрение у нее неважное. А вот Максим – наверняка. Села в кресло и принялась ждать. Чего? Да того, что он проснется!

Потом подскочила, бросилась на кухню, достала из холодильника три сморщенных яблока и принялась за шарлотку. Он проснется и захочет чаю! Наверняка захочет! А тут – нате вам, теплый пирог!

Забыв про усталость – и куда она делась? – Аля крутилась на кухне. Когда Максим проснулся, было почти девять вечера, пирог давно остыл.

Аля, увидев Максима, залилась густой краской. Он шумно умылся, прошелся по квартире, присвистнул:

– Ничего себе, вот это хоромы! Я все забыл, а ведь был в детстве с Мусей. Вы теперь тут с Софьей вдвоем?

Аля кивнула.

От пирога он отказался:

– Не хочу, извини.

Быстро оделся – и был таков. На прощание коротко бросил «пока».

В изнеможении Аля опустилась на стул. Потом ушла к себе и, не раздеваясь, легла. Подушка еще пахла им! Менять наволочку Аля не стала и, уткнувшись в нее носом, заревела.

Ну а потом уснула. Сказался тяжелый день.

Софья понемногу приходила в себя. Подолгу рассматривала старые фотографии, смеялась и плакала. Рассказывала Але про молодость и про их с Мусей детство. Казалось, воспоминания ее отвлекали.

Началась школа, самая длинная третья четверть. В их класс пришла новая девочка – Света Николаенко. Света была красоткой и еще – очень загадочной, почти все время молчала, с усмешкой и превосходством поглядывая на одноклассников. Пошли слухи, что она с родителями только вернулись из длительной заграничной командировки, вроде бы из Америки. Света ни с кем не стремилась сдружиться, ни к кому не подкатывала и вела себя так независимо, что это обескураживало не только учеников, но и учителей.

Оля поглядывала на Свету, и в ее глазах загорался интерес.

Аля видела это и ревновала.

Обычно из школы возвращались вместе, всегда поджидая друг друга на улице. Как-то раз, выскочив на школьный двор, Аля подругу не увидела.

– Лобанову свою ждешь? – Неподалеку стояла Волкова. – Не жди, не дождешься. У нее новая фаворитка – новенькая! Минут десять назад вместе смылись. Лобанова твоя торопилась, оглядывалась. Кажется, пряталась от тебя! – И, ухмыльнувшись, Волкова гордо пошла вперед.

«Смылась?», «Оглядывалась, пряталась?» Нет, глупости! Такого точно не может быть! Волкова врет и завидует.

Пришла домой и тут же позвонила Оле. В трубке орала музыка.

– Что-что? – переспросила Оля. – Почему ушла? Да просто так! Есть очень хотелось! Одна, конечно, одна! А с кем мне быть?

И тут Аля услышала голос Светланы – капризный, немного томный:

– Оль, ну ты где?

Оля быстро бросила трубку.

Зачем? Зачем она врет? Почему так некрасиво сбежала? Почему скрыла, как вор, как преступник? За что?

И Аля горько заплакала. Это была не просто обида – это было предательство. Теперь они почти не общались. На переменах Аля сидела в классе, а Оля гуляла со Светкой по коридору. Из школы они уходили вдвоем.

Аля совсем потеряла покой – от унижения и обиды. По ночам не спала – так было тошно. Тошно и одиноко без Оли.

Софье ничего не рассказала – знала ее реакцию.

К тому же было ужасно стыдно, что с ней так поступили. Значит, дала повод.

Однажды, в самом конце марта, выйдя из школы, Аля увидела Олю. Кажется, та ждала именно ее.

Аля пошла домой, Оля пристроилась рядом. Шла и поглядывала на Алю. О чем-то спрашивала. Аля отвечала односложно «да», «нет», не очень вслушиваясь в вопрос.

Оля проводила ее до самого дома.

– Подожди, Алька, – умоляющим тоном сказала она. – Послушай, пожалуйста!

Аля остановилась у подъезда.

– Чего тебе?

– Прости меня, а? Я же вижу – ты в страшной обиде!

– В обиде? – переспросила Аля. – А ты? Ты бы не обиделась на моем месте?

– Не знаю. Вполне возможно, что нет.

– А я обиделась, да! Потому что ты меня предала. Потому что вела себя как воровка – все втихушку. А сейчас? Чего тебе надо? И где твоя замечательная Светлана?

– Да дура она. Ну и вообще мне надоела.

– А мне ты. Достала до самых печенок! – И, резко развернувшись, дернула входную дверь.

На лестнице разревелась. Зря она так. Теперь Оля ее точно не простит. Как бы не так – Оля позвонила тем же вечером и предложила пройтись.

Аля ни секунды не ломалась и тут же сказала «да». Ей показалось, что на том конце провода усмехнулись. Нет, показалось! Такого не может быть. В общем, в тот вечер они помирились. И первую ночь Аля крепко спала.

В школу Оля приходила хмурая и раздраженная. Катя вела себя тихо, но от этого было не легче. Оле приходилось готовить, убирать квартиру, стирать и гладить. Оля костерила Дашу, что та ее бросила, жаловалась на Катю и говорила, что мечта у нее одна – свалить из дома.

– Переезжай к нам, – предложила Аля.

Оля покрутила пальцем у виска.

– А эта? Куда я ее дену? Она же хуже ребенка. Ну и влипла я, подруга. Даже не представляла, что такое могло свалиться!

Олю было безумно жалко. Максима тоже. И Аля впервые подумала, что она счастливее многих.

Наступила весна, ранняя, дружная. Моментально, за один день, распустились листья на деревьях, и торопливо вылезла свежая, светло-зеленая травка. В воздухе пахло свежестью, надеждой, предчувствием новизны.

В субботу рано утром, наврав что-то Софье, Аля поехала в Кратово.

Подойдя к знакомому дому, остановилась – сердце выпрыгивало из груди. Зачем она приехала? Кто ее звал? Возможно, Максима вообще нет на даче. А если и есть, вряд ли он ей обрадуется. А если он… не один? Об этом она не подумала. Нет, конечно, она придумала наивную легенду – была рядом, у подружки на соседней станции. Вот и заглянула. А что тут такого? Ведь они знакомы, правда? Решившись, открыла калитку: была не была. Не сбегать же сейчас, когда она здесь. Да и вообще, хватит быть такой трусихой! Правильно говорят – за свое счастье надо бороться. Вот она и борется… ну, как умеет. Медленно шагая к дому, твердила про себя: «Я приехала тебя поддержать! Я приехала, чтобы тебя поддержать!»

Окна были открыты – значит, он там! Поднявшись по ступенькам, постучала в дверь. Из комнаты доносилась музыка. Постучала громче. Обмирая от страха, крикнула:

– Эй! Есть кто живой! Максим! Это я! Аля Добрынина, внучка Софьи Павловны!

Спустя минут пять дверь отворилась, и на пороге появился Максим. Хмурый, со спутанными отросшими волосами, с голым торсом и в джинсах. Босой. Уставившись на нее словно на привидение, сквозь зубы выдавил:

– Ты? Откуда?

Она что-то залопотала, понесла какую-то чушь про друзей, что живут поблизости, про то, что просто так, на всякий случай.

Он оглянулся назад, в темноту дома, окинул ее тяжелым взглядом и с нескрываемым раздражением выдавил:

– А тебя не учили, что надо предупреждать, А-лев-ти-на? Не объяснили, что в гости без приглашения неприлично?

Опустив глаза, Аля, готовая провалиться сквозь землю, молчала.

– Занят я, понимаешь? Занят! Ну и вообще… У тебя что, крыша поехала? Весеннее обострение? Ты вообще чего приперлась, подруга детства? Я не один, понимаешь?

Не дослушав, Аля бросилась прочь. Выскочив из калитки, побежала дальше, по улице. Дальше, дальше. Бежала не разбирая дороги. Подальше от него. От этой дачи.

Так ее никогда не унижали. Ну и правильно, сама виновата.

В пролеске, ведущем к станции, она споткнулась об торчащую корягу и упала лицом вниз. Лежала долго, подняться не было сил. Лежала и ревела в голос, громко, с подвываниями, с всхлипами.

Поднявшись, увидела, что лицо и колени разбиты в кровь. Дрожащими руками достала из сумки зеркальце, никак не могла открыть створку, а когда открыла, увидела себя во всей красе и заревела еще сильнее, еще громче: разбитые в кровь губа и бровь, из которых текла кровь. Черное от земли лицо, вперемешку с зеленым соком свежей травы, песок в растрепанных волосах, песок на зубах. На секунду стало смешно: ну и видок. Не дай бог, на станции или по дороге попадется милиционер. Точно заберут в каталажку.

Села на землю, кое-как оттерла послюнявленным платком лицо, отряхнула одежду, налепила на кровоточащие колени листки подорожника и пошла на станцию. Болело все: лицо, разбитые локти, зудящие колени, грудная клетка. Зубы и те болели. Потрогала, пошатала – все вроде на месте. Хоть за это спасибо. Только кому?

Шла и ревела от жалости к себе, от своей глупости, от отчаяния, от обиды. От унижения. Вот это было страшнее всего.

В поезде встала в тамбуре, отвернувшись, уткнулась лицом в стекло, только бы никто не видел, не разглядывал, не задавал вопросов.

Приехав в город, после долгих раздумий, все же взяла такси – в таком виде ехать в метро было немыслимо.

Из автомата у дома позвонила Оле.

Сказала, что упала, разбилась, домой идти неохота, Софья поднимет панику.

– Можно к тебе хотя бы на пару дней?

– Приходи. Только… у меня тут тоже, как понимаешь, не рай. Катя в ремиссии, но… Ладно, сама все увидишь.

Открыв дверь, Оля застыла на пороге, внимательно разглядывая подругу, с иронией спросила:

– Один вопрос – от кого бежала?

– От себя, – тихо и серьезно ответила Аля и взмолилась: – Пожалуйста, не спрашивай больше ни о чем!

В доме странно пахло.

– Принюхиваешься? – усмехнулась Оля. – Ага, тухляком воняет. Она прячет продукты, а потом забывает. А нахожу по запаху. То котлету сховает, то куриную ногу. Вот такие у нас, подруга, дела. Не жизнь, а каторга. Тюрьма, Алька. Знаешь, она макароны считает! В смысле, макаронины! Отсчитывает: «Шесть палок себе, шесть мне. Вари, – говорит, – наедимся». Масло покупать не разрешает, скандалит – только маргарин. На рынок ходит к закрытию и клянчит то помятый помидор, то скукоженный огурец, вялую картошку, увядший укроп. Капустные листья подбирает – те, что продавцы обдирают и в ящик выкидывают. Семечки рассыпанные собирает в кулек. Куриную кожу выпрашивает. И тащит все это домой! Заходит, и глаза от счастья горят, светятся: «Смотри, что я принесла! Я же добытчица. Без меня мы бы пропали!» Как тебе, а? А деньги-то есть, Аль. Небольшие, конечно: ее пенсия по инвалидности, мои алименты. Да, и еще! В комиссионку повадилась! Соберет мешок говна – старых лифчиков, трусов, тряпок полудраных, обувь раздолбленную – и вперед! У нее не берут, гонят прочь. А она скандалит, рыдает, на колени становится. Вот так и живем.

– А где она сейчас? – осторожно спросила Аля. – Дома?

– Шляется. Бизнес свой делает. В комиссионки ломится. Ее отовсюду гонят, все ее знают, а теперь новое придумала – ездит по Подмосковью, по всяким деревням, и пытается продать свое барахло. Там иногда прокатывает. Ладно, хватит об этом, вечером увидишь сама. Так что с тобой приключилось? Где это ты так?

Аля покраснела:

– Да так, случайно. Споткнулась, упала.

– Ну да. Объяснений не будет? Ладно, дело твое. – Она внимательно посмотрела на Алю. – Только как ты пойдешь на экзамены и на выпускной? Ладно, дермаколом замажем. Софье звонила?

Софье Аля наплела с три короба, мол, нужно заниматься, готовиться к экзаменам, помогать Оле.

– А может, лучше у нас? – осторожно спросила Софья. – Там ведь больная женщина.

Но Софья есть Софья, ни на чем не настаивала, не давила, не ставила условий.

Оля сказала с неприкрытой завистью:

– Счастливая ты! Бабка у тебя – высший класс! Другая уже на крик бы сорвалась. А эта: «Делай как знаешь, ты уже взрослая, способна принимать решения». Золото, а не бабка!

Аля не возражала. Что правда, то правда.

Катя появилась к вечеру. И, честно говоря, Аля еле смогла скрыть свое удивление и даже испуг. Олина мать стала похожа на старую девочку – да-да, именно так. Тоненькая, хрупкая, как подросток. Волосы заплетены в косичку, на лице блуждает дурацкая улыбка больного человека. Короткая юбчонка, видавшая виды кофточка без нескольких пуговиц. На ногах носочки и стоптанные башмаки. Через плечо большая холщовая сумка с полустертыми немецкими буквами, надпись не разберешь. И запах. Густой запах давно не мытого тела, помойки, болезни, затхлости.

На Алю она внимание не обратила, как будто ее не заметила.

А вот к дочери бросилась:

– Олька! Смотри, сколько сегодня добыла! – И торопливо стала выкладывать из баула сморщенный, засохший с концов кабачок, две жухлые свеклы, пучок желтой зелени, засохший, покрытый плесенью батон. Что-то еще и еще. Аля, что бы не смущать Олю, вышла из кухни. Зашла в Олину комнату и плотно закрыла дверь.

Кошмар. Кошмар и ужас. Она вспоминала прежнюю Катю, немного томную, важную, красивую, накрашенную и нарядную, сладко пахнувшую французскими духами. Боже, что горе и болезнь делают с человеком!

Но больше, чем Катю, ей было жалко любимую подругу.

Как жить? Самая молодость, самое счастье и легкость, самая беззаботность и свобода. И такое…

Она вспоминала свое знакомство с Олей – веселой, остроумной, немного циничной. Вспоминала прежнюю жизнь их семьи: красивые шмотки, импортные вещи, холодильник, набитый деликатесами. И полная, безграничная свобода! Родителей почти никогда нет дома, Даша исполняет любые прихоти, денег полный карман.

Как быстро, почти мгновенно, все может измениться! Какие выкрутасы, какие сюрпризы выкидывает жизнь! И от этого становится еще страшнее, еще печальнее.

Спали, обнявшись. Аля пыталась найти слова утешения, но Оля ее резко остановила:

– Перестань, хватит. Что может измениться? Да, ее можно было бы держать в больнице. Но для этого нужны деньги. Много денег, понимаешь? Взятка главврачу – мне намекнули. А так – держите дома, она социально не опасна, что тут поделаешь, мать есть мать, это ваш крест. А откуда у меня деньги, Аль? Позвонила папаше – тот разозлился: «У меня ребенок родился, я все честно поделил, алименты плачу, иди работать. Ну и вообще, оставь меня в покое! У меня своя жизнь и своя семья. А до этой чокнутой мне вообще нет никакого дела». Ты представляешь? – Оля всхлипнула. – Дела ему нет! А ведь прожил с ней семнадцать лет! Хорошо ли, плохо, но прожил! Меня родили, спали в одной кровати. А сейчас ему нет никакого дела! Сволочь. Но я это всегда знала. Помнишь, я тебе говорила?

Аля кивнула.

– Ладно, – вздохнула Оля, – давай спать, подруга. Завтра рано вставать. Какие же мы все-таки с тобой несчастные, – хлюпнула она Але в ухо.

Аля промолчала. Если честно, сейчас ей совсем не казалось, что она такая несчастная.

Домой Аля вернулась через два дня, когда болячки немного подсохли и густой слой дермакола вполне их прикрыл.

Ночью лежала без сна, думая об Оле. Как она сдаст выпускные? Как будет поступать в институт?

И вдруг осенило.

Но стало так страшно, что пробил холодный пот. Нет, нельзя, невозможно. Но ведь ближе Оли у нее никого нет! А она сможет помочь! Да не просто помочь – решить все проблемы!

И все, все. Все муки совести на свалку! Все решено, и она это сделает.

На следующий день, когда Софья ушла на почту за пенсией, она вытащила из комода лаковую китайскую шкатулку, где лежали Софьины украшения. Перебрала их, рассмотрела внимательно и, долго раздумывая и сомневаясь, наконец решила.

Взяла брошку-звезду с пятью острыми гранями, очень похожую на маленький орден, густо усеянную бриллиантами и рубинами, завернула ее в салфетку и спрятала в портфель.

Утром, при встрече у подъезда, протянула Оле салфетку и сказала:

– Это тебе.

Оля развернула салфетку и уставилась на драгоценность.

– Ты что, спятила, Алька? Это ж такая старинная ценность! А Софья знает?

– Да, конечно, знает! Она сама дала мне эту… фигню! – беспечно ответила Аля. – Да на фиг она ей? Куда ее носить? А здесь хоть для доброго дела послужит. Ладно, побежали! И так опаздываем.

Как хотелось поскорее закончить этот ужасный разговор и это кошмарное вранье. Хотелось вообще провалиться сквозь землю и исчезнуть навсегда.

Все еще растерянная и ошарашенная, бледная как полотно, Оля догнала ее и взяла за руку.

– То, что ты человек, я знала. Но бабка твоя! Повезло тебе, Алька! Золотая у тебя бабка! Нет, не золотая – бриллиантовая! Как эта звезда.

Аля прервала ее:

– Ну хватит об этом! Давай прибавь шагу! Первый – английский. Знаешь же, какая Тамара зараза!

Сбежали со второго урока, руки тряслись от нетерпения и от страха. А если их арестуют? Вдруг решат, что звезда краденая? Ох, не дай бог!

Приехали на Арбат, в скупку. У входа остановились.

– Нет, – сказала Оля. – Туда мы не пойдем. А вдруг заметут?

Аля согласилась:

– Сама об этом думаю.

– В общем, так, – решительно продолжила Оля. – Едем в больницу, напрямик к главврачу и отдаем звезду ей. Она же не дура, поймет, что за вещь. А с продажей и деньгами связываться точно не будем.

– А если она, ну эта твоя главврачиха, вызовет милицию?

Оля рассмеялась:

– Вот этого ты точно не бойся! Она, эта Евгения Ивановна, та еще сука! Сама вымогает без всякого стеснения. Она намекала, я тебе говорила.

Поехали в больницу. Серое здание, плотный забор, закрытый вход, у которого скучал дежурный милиционер.

Оля показала Катины выписки, построила глазки и назвала имя, отчество и фамилию главврача.

Их пропустили.

На третьем этаже мрачного, странно тихого заведения располагалась администрация. В маленьком предбаннике сидела секретарша и болтала по телефону. Увидев девочек, сморщила недовольную гримасу.

– Евгения Ивановна у себя. А вам назначено?

– Можно подумать, у вас тут очередь из ста человек, – дерзко ответила Оля.

– А как вас представить?

Оля назвала свою фамилию.

Через минуту они зашли в кабинет.

В кабинете было полутемно и очень душно – тяжелые, плотные синие шторы были задернуты, верхний свет выключен, на столе горела только настольная лампа с молочно-белым стеклянным абажуром. Пахло пылью, ветхостью, старыми бумагами, удушливыми духами, смешанными со старым потом.

За столом сидела немолодая худая женщина с гладко зачесанными седоватыми волосами, на затылке прихваченными старушечьим пластмассовым гребнем.

Широкоскулое, плоское лицо было бесцветным, безликим, будто застиранным.

Врачиха сняла очки и подняла голову.

– А, Лобанова! – нехотя протянула она. – Давненько не виделись! Ну и как твоя мать? Есть улучшения?

– Улучшений, Евгения Ивановна, нет. Есть ухудшения. Теперь таскает вещи с помойки. Дырявые кастрюли, драные пальто, рваную обувь, детские игрушки. Носит сумками, выкидывать ничего не дает, короче, живем на помойке и всем этим дышим.

– А я тебе говорила, Лобанова, – с плохо скрываемым раздражением устало ответила докторша. – Хорошего ждать неоткуда. Но что поделать – это твоя мать и твой крест на всю жизнь. Терпи, моя дорогая! Бог терпел и нам велел.

Ну что там еще? Пришла просить, чтобы я твою матушку госпитализировала? Не могу. У меня острых полно, буйных девать некуда. Куда мне ее? Иди в психдиспансер, проси лечение. Это все, Лобанова. Извини, дел полно, не до тебя.

Девочки мялись с ноги на ногу и переглядывались.

– Евгения Ивановна, – пробормотала Оля, – у меня выпускные. А потом институт. А я из дома толком выйти не могу. Нанять сиделку нет денег. Работать пойти не могу – сами понимаете. Ну и вообще… Как мне жить?

Врачиха потерла глаза.

– Лобанова, – внятно и твердо сказала она, – ты думаешь, тебе одной тяжело? Ты одна в такой ситуации? Да сотни людей терпят то же самое! Ты еще не знаешь, как оно бывает! Иди, Оля. Иди. Ничем не могу тебе помочь, даже если бы очень хотела. Приспосабливайся, привыкай. Повторю – у всех свой крест. У меня муж парализованный двенадцать лет лежит и не двигается. И что? А ничего, живу. Как-то живу… И никому, заметь, не жалуюсь. Все, девочки, идите. У меня правда куча дел.

Аля и Оля все мялись и переглядывались.

– Оля! Ты что, оглохла? – Врачиха, кажется, не на шутку разозлилась.

Оля достала из кармана сверточек со звездой и, умирая от страха, положила его на стол.

– Что это? – нахмурилась врачиха.

– Так, ничего. Просто… подарок.

Та приподняла бровь и развернула салфетку. Под светом лампы камни вспыхнули и засверкали. Врачиха отпрянула от удивления и неожиданности.

– Что это? – растерянно повторила она.

– Подарок. – Олин голос окреп. – Просто подарок. Вы же для нас столько сделали!

Врачиха молчала, не зная, что ответить и что предпринять. Наконец выдавила:

– А откуда у вас этот подарок?

– Это мне бабушка дала, – бойко затараторила Аля. – У меня дед известный драматург, Александр Добрынин, вы наверняка слышали! Да его пьесы идут по всей стране! Да, бабушка дала! Сказала… – Аля запнулась. – Ну, короче, не важно. Мы это не украли, поверьте! Просто у нас этого добра… завались!

– Завались, говоришь? – повторила врачиха. – Ну что ж… Так, Лобанова, – обратилась она к Оле, – привози свою мать послезавтра. Поняла? На какой срок – пока не знаю. Но закончить школу и поступить в институт я тебе дам. А там посмотрим.

Оля радостно закивала и затараторила благодарности.

Девочки попятились к выходу. Прикрывая за собой дверь, услышали:

– Ишь ты! Завались! – И следом короткий недобрый смешок.

На улицу выскочили бегом, поскорее бы от этого страшного, мрачного места! Пробежав, выдохлись, присели на скамейку.

– Ну что? Получилось? – улыбнулась Оля и тут же посерьезнела: – А знаешь, мне даже не стыдно. И самое страшное – мне ее не жалко. Мне себя жалко, понимаешь?

– Понимаю, – согласилась Аля. – И, кстати, мне эту Евгению Ивановну тоже не жалко. Муж у нее парализованный! Слезу, что ли, хотела выдавить? Противная баба. Фу!

– Фу! – повторила Оля. – Да наплевать! Главное – у нас получилось!

Первые дни Аля страшно переживала и изводила себя – вдруг Софья обнаружит пропажу? А потом успокоилась, отвлеклась – последний звонок, экзамены, подготовка к выпускному.

Девочки обсуждали наряды, хвастались друг перед другом, но самое главное – ожила Оля. Она снова стала хохмить и подкалывать, рассказывать анекдоты, а после уроков зазывала Алю к себе. Она убрала в квартире, не без Алиной, конечно же, помощи. Ведрами, тазами, мешками выносили принесенное бедной Катей. Отмыли полы и туалет с ванной комнатой, вымыли окна, выкинули старье и водрузили на подоконник горшки с фиалками. Запахи постепенно исчезли, квартира приобрела человеческий, нормальный, жилой вид, и Оля еще больше расцвела. И всем было ясно, что Катю она не заберет. Никогда.

К экзаменам готовились у Оли. Но она, пребывая в мечтах и прекрасном настроении, от занятий отлынивала любым способом, то предлагая попить кофейку с пирожными, то посмотреть кинцо, по покурить на балконе, то просто пройтись по улице: «На дворе весна, красота, припекает солнышко, цветет сирень, а мы с тобой сидим как две дуры!»

Смеялась над корпевшей над учебниками Алей: «Тебе-то что? Ты медалистка, для тебя все двери нараспашку! Это мне зубрить и зубрить. Но, знаешь, вообще наплевать! Не поступлю – пойду работать. Деньги мне нужны как воздух, сама знаешь».

На Алины уговоры поддалась с трудом:

– Ладно, тогда в пед. Но только если ты вместе со мной! Одна не пойду. Пошли в пед, а, Алька? Там хоть и одни девки, но рядом Второй мед, парней завались! Вот и найдем женихов! Муж-врач, а что? Прикольно! Ну, как я придумала?

В пед? В пед не хотелось. Думала про историко-архивный или про филфак МГУ. А потом плюнула – да какая разница? Зато будем вместе. Рядом Оля, и мне ничего не страшно. А одной… да еще привыкать к новому коллективу… Для меня это ужас. Мои вечные страхи. Да и, в конце концов, чем плох пединститут? Учитель – самая благородная и самая важная профессия. К тому же в память о маме.

Софья приняла эту новость спокойно: пед так пед. Главное – образование. Да и чувствовала свою вину за неполучившийся журфак.

А вот к выпускному готовилась основательно. Платье, нежно-голубое, из китайского шелка старых запасов, но сносу ему нет и не будет, да и качество – масло! Даже цвет за столько лет не поблек! Так вот, из китайского шелка был сшит костюм – легкая, летящая юбка-шестиклинка и пиджачок-размахайка. Под пиджачок нежный топик на тонких бретельках. Достали и туфли, нежно-бежевые, кофе со сливками, как сказала Софья. Вызванная на дом парикмахерша Зоечка навертела сложную прическу, локоны в одну сторону, гладкий зачес на другой.

В уши внучке Софья вдела крохотные жемчужные шарики.

– Как-то слишком… – Аля вертелась у зеркала. – Вычурно как-то!

– Это твой первый бал, – отрезала Софья. – И ты такая красавица! Пусть смотрят и любуются, дурочка! Да еще и с твоей медалью!

Аля со вздохом согласилась. Отказать Софье она не посмела.

А Оля пришла в широких льняных, белых в тонкую синюю полоску брюках и белой майке в синий горох. Распущенные волосы и громадные белые клипсы в ушах. И, надо сказать, все смотрели на Олю. Не на нарядную Алю в шелках и прическе, не на Ирку Соломину в длинном вечернем, красном с блестками платье. Не на Чумакову в шифоновом моднющем плиссе и не на Рохленко в сиреневом сарафане, усыпанном серебристыми пайетками. И уж точно не на Волкову в зауженном трикотаже!

Оля была чудо как хороша – свободна, раскованна, легка. И наряд такой морской. Секунда – и взлетит, как чайка, гордая и свободная!

Смущенная, Аля показала ей большой палец. Оля кивнула и беспечно махнула рукой.

Все были с родителями, с бабушками и дедушками, со старшими и младшими сестрами и братьями.

Софья, наряженная в серый джерсовый костюм и голубую в кружевах блузку, в драгоценностях, в туфлях на высоких каблуках («Аля! Как я выдержу эту пытку, не знаю!)», сидела, гордо подняв голову.

А Оля была одна. Валере звонить не стала, Катя была в больнице, взаперти. Да и какая Катя… После вручения медали к Софье подошла завуч.

– Вам есть чем гордиться! Девочка у вас замечательная!

– У меня две девочки, – улыбнулась Софья, – Аля и Оля. И обе хорошие! Уж мне-то вы можете поверить!

Аля готова была Софью расцеловать. «Какая же у меня… бабушка», – подумала она, впервые назвав так Софью. Ее действительную, законную, настоящую бабушку.

После фуршета – новое модное слово – «родственнички», как называла их Оля, наконец отвалили.

Облегченно вздохнув, подростки бросились на школьный двор курить и выпивать. Теперь им некого было бояться, они чувствовали себя взрослыми и на учителей посматривали снисходительно.

В полутемном актовом зале начались танцы, в туалетах и раздевалках продолжались выпивоны, кто-то уединился в пустых классах, громко бренчали гитары, и замученные учителя мечтали об одном – чтобы этот беспредел поскорее закончился.

Аля выпила шампанского и тут же захмелела. Очень хотелось домой, спать. Но, поддавшись на уговоры, выпила еще пару стаканов вина.

Через полчаса выпускной бал для нее закончился – вернее, продолжился в женском туалете в обнимку с унитазом.

Ворвавшаяся в туалет Оля кричала:

– Не умеешь – не пей! Ну все сорвала, все!

Аля сидела на полу, размазывая по лицу слезы, и умоляла отвести ее домой.

– Домой? – возмутилась Оля. – Конечно! Ты же уже отпраздновала! Теперь можно домой! А мы собрались за город, встречать рассвет и купаться! И как ты думаешь? Меня кто-нибудь будет ждать, пока я поволоку тебя домой? Все уже собрались и ждут только нас!

От стыда Аля ревела.

Громко вздохнув и подтянув Алю за подмышки – «Господи, тяжелая, как слон!» – Оля вытащила ее из туалета. Аля болталась, как тряпичная кукла. В коридоре к ним подскочили ребята. Перехватив окончательно размякшую и раскисшую, ревущую от стыда Алю, они выволокли ее на улицу и взялись дотащить до дома.

Оля осталась у школы.

Аля обернулась и увидела, как Оля, отвернувшись спиной, закуривает и громко смеется. Вокруг нее гомонили ребята.

«Почему она со мной не пошла?»

Увидев пьяную внучку, бабушка ничего не сказала. Сдержанно поблагодарила ребят, раздела рыдающую Алю, уложила в постель, напоила горячим чаем с лимоном.

– Спи, Аля. Надо просто поспать.

Принесла старый тазик и поставила его у кровати:

– Если что, зови, не стесняйся.

Громко всхлипывая и пряча глаза от стыда, Аля кивнула.

И в первый раз в жизни сказала:

– Спасибо, ба! И, пожалуйста, не сердись! Прости меня, если можешь.

Софья усмехнулась и погладила ее по голове:

– Спи, дурочка. Отдыхай. С кем не бывает.

После долгого, темного сна с кошмарными сновидениями все закончилось. Остались только головокружение, тошнота и дикий, непреходящий стыд перед всеми – учителями, ребятами, а главное, перед бабушкой. Теперь она называла ее именно так.

Через пару дней, когда Аля окончательно пришла в себя, за вечерним чаем, бабушка сказала:

– А что же твоя дорогая подружка, верная Оля? На природу отправилась? Воздухом подышать? А проводить тебя – нет? Видимо, очень спешила?

Аля опустила глаза:

– Ну… не знаю. Я вообще плохо все это помню. А она… звонила?

– Звонила, – кивнула Софья. – Тараторила, что была страшно занята, задержалась у кого-то на даче. Ну а там, естественно, не было телефона! Да и откуда там телефон? Да и автоматов на станции там тоже нет.

Аля молчала.

– Да не переживай ты так! – продолжила Софья – Всяко в жизни бывает! А про Олю твою… Что ж, тоже все сложилось неплохо! И даже хорошо – теперь, я очень надеюсь, тебе все понятно. Школа жизни, девочка. – Бабушка вздохнула и посмотрела в окно. – Зря ты ей звезду отдала. Зря. Нет, мне не жалко. На хорошее дело уж точно бы не пожалела. Ты меня знаешь – сама бы, своими руками.

– Ты – знала? – еле слышным шепотом спросила Аля. – Знала и ничего не сказала?

– А что тут скажешь, когда дело сделано? То, что ты не воровка, я знаю. То, что взяла ее на доброе дело, – тоже уверена. Только вот стоит ли Оля твоих душевных мук и страданий? Я не уверена. Ладно, не казни себя, ты поступила благородно. А то, что мне не сказала… Понимаю, что испугалась. Боялась, что откажу. Переживем, Аля, и это. Мы многое с тобой пережили! А это – тьфу, ерунда!

– Прости меня пожалуйста, – прошептала Аля, – если можешь.

– Все, тему закрыли! Так, давай по делу! Что у нас завтра? Повезем документы? Надумала куда? Или еще сомневаешься?

Из Алиных глаз хлынули слезы.

– Какая же ты у меня!

Софья Павловна улыбнулась.

– Какая? Обыкновенная. – И добавила: – Разная я, Аля. Очень разная. Особенно была. Так что, моя девочка, не обольщайся. Ну что, все-таки педагогический?

Аля кивнула.

Бабушка покачала головой.

– Ох зря, девочка моя. Зря. Труд это благородный, но крайне неблагодарный: сорванный голос, больные ноги. А главное – нервы, Аля! С учениками сплошные стрессы, с родителями – знаешь, сколько среди них наглых и чокнутых? А коллектив? Коллектив, в котором сплошные бабы – разведенные, старые девы, издерганные, подчас завистливые. А уж про сплетни и говорить нечего! Нет, ты не права. Давай подумаем о чем-нибудь другом! Например, филфак в университете. Тебе все дороги открыты!

– Ба! – тихо, но решительно проговорила Аля. – Я все решила. И не отговаривай меня, очень прошу!

– Ну и ладно, – улыбнулась Софья. – Так, значит, так. Твой выбор я уважаю. Ну и, в конце концов, – не место красит человека.

Оля пришла в тот же вечер. Зашла, прихрамывая. На лодыжке резиновый бинт. На лице сплошное страдание.

Аля молчала.

– Аль, – немного капризным голосом начала она. – Ну, может, хватит? Сколько можно? Что я такого сделала, а? Это ты, прости, нажралась как свинья!

– Это ты так извиняешься? – усмехнулась Аля. – Что ж, вполне в твоем стиле.

– Нет, правда! Сама подумай, – горячо заговорила Оля. – Выпускной бывает один раз в жизни. Да и потом – тебя что, не довели до дому? Бросили в овраге помирать? Сдали в вытрезвитель? Знаешь, ты тоже не преувеличивай! И вообще, видишь, – она кивнула на ногу, – у меня тоже неприятности. И куда серьезнее, чем у тебя!

– А что случилось?

– Да вывих! Об корягу споткнулась. Нога распухла, боль адская!

– Тоже напилась? – усмехнулась Аля. – Хотя вряд ли, ты у нас закаленная.

– Зря ты так, – обиделась Оля. – Зря. И вообще… Что ты сравниваешь? Бабка над тобой трясется, любые твои желания исполняет! Что такое деньги, тебе неведомо. А я позвонила Валере, говорю – у меня выпускной, деньги на туфли нужны. А он заржал: «И мне нужны, Олюнька!»

Ну не дебил? И ни слова про Катю, ни слова! Ни одного вопроса: «Как ты, что собираешься делать дальше?» Вот такая скотина мой родной отец. – Помолчав, Оля добавила: – Я никому не нужна, понимаешь? Вообще никому! Ни одному человеку на всем белом свете! Тетке написала, Валериной сестре, в Казань. Катя с ней дружила, подарки ей привозила. Та, конечно, та еще жучка – приваливала, как только мои с гастролей возвращались. Живет она хорошо, небедно, заведующая парикмахерской. И что ты думаешь? Сразу заныла: «Ой, Олюшка, откуда у меня деньги? Сама еле-еле, с хлеба на воду!» И начала свои болячки перечислять – холецистит, колит, радикулит. И все остальное. Короче, я бросила трубку. А больше родни у меня, Алька, нет. А тут еще ты со своими обидками!

– Ладно, проехали, – поморщилась Аля.

Софьи дома не было, ну и хорошо. Но вскоре Аля услышала, как хлопнула входная дверь. Впервые Софья не зашла в комнату. Впервые не предложила Оле поесть или выпить чаю. «Злится. Обиделась за меня, – почему-то с гордостью подумала Аля. – А ведь Оля права: Софья меня любит, а вот Олю не любит никто. Никто, кроме меня. Выходит, я за нее отвечаю».

Назавтра поехали подавать документы. Аля заметила, что Оля перестала хромать. Так быстро прошло? Может быть. Или всем просто хочется, чтобы их пожалели?

Документы подали и пошли в кафе-мороженое.

Аля смотрела на подругу и думала: «А ведь она мне такой близкий и родной человек. И я готова все ей простить. Все обиды. Нет, бабушку я очень люблю! Но это совсем другое дело. И правда, хватит дуться. Все мы не без греха, как говорит бабушка. И вообще, великодушие – лучшее из человеческих качеств! Из какого это романа?» Аля не помнила. Да и какая разница?

Конечно, бабушка поняла, что Аля решила поступать в пединститут из-за Оли. Она ее не ругала. Просто сказала:

– Зря ты, Аля. Нельзя так идти на поводу. Хотя ты, конечно, ведомая. Да и в кого тебе быть другой? Отец твой человеком был слабым, безвольным. Мать… Да тоже, ты и сама знаешь! Прости. Дед, «великий драматург», – Софья усмехнулась, – и говорить нечего! Слабак и трус. А я… – Софья задумалась. – По природе я тоже… не очень… Всю жизнь мечтала спрятаться за широкую мужскую спину. Но не получилось. Поэтому и пришлось выживать. Это ведь безусловный инстинкт, никуда не денешься. Карьеры я не сделала, а ведь дурой никогда не была. Да и не стремилась, вот что ужасно. Думала, деньги есть – и хорошо, буду жить припеваючи. Только не вышло. Хорошей хозяйки из меня не получилось, сама знаешь. Хозяйство я ненавидела. Матерью оказалась плохой. Свекровью… И это ты знаешь. Бабкой – туда же. Да, умная, красивая, могу поддержать любую беседу. Веселая, остроумная – ну все это, конечно, когда-то. А толку? Прожигала жизнь, проматывала в удовольствиях.

Выходит, и у меня нет никакого характера, Аля. Получается, не от кого тебе взять крепость духа и волю. А жаль. Так и будешь всю жизнь под такими вот Олями. Об одном мечтаю – чтобы ты встретила хорошего человека, порядочного, доброго. Чтобы оценил, какая ты.

– Ба! – Аля дотронулась до ее руки. – Перестань! Ты просто ничего не могла поделать! С отцом, например. Но ты же боролась, делала все, что могла! И бабушка ты замечательная! Просто лучшая из всех бабушек. Уж мне-то ты можешь поверить! – Она подошла к Софье, крепко ее обняла за подрагивающие плечи и принялась целовать, гладить по волосам, приговаривая смешные и нежные слова.

Софья подняла заплаканное лицо. Долгим, изучающим взглядом смотрела на внучку. Погладила ее по щеке:

– Знаешь, Аля, я иногда думаю: выходит, не последняя я сволочь, если ты мне послана Богом, а?

Как медалистке Але пришлось сдавать два экзамена. Через две недели она была студенткой филологического факультета Пединститута имени Ленина.

А Оля… Оля экзамен проспала.

– Как ты могла? – У Али не было слов.

Сидели на лавочке в сквере. Молчали. Оля курила и бодрилась:

– Да ладно, подумаешь! Поступлю на следующий год. Тоже мне, радость – корпеть над учебниками! Я эту чертову школу еле выдержала! Алька, вот не поверишь, я даже рада! Нет, я просто счастлива! Свобода, Алька! Отдохну с месячишко и устроюсь куда-нибудь на работу.

– Куда? – не успокаивалась Аля. – Ну куда, например?

Оля рассмеялась:

– У нас, в нашей прекрасной стране, безработицы нет! Мы не Америка! Куда? Да куда угодно! В поликлинику, например, в регистратуру. Или в библиотеку, книжечки выдавать. А что, тепло, светло и мухи не кусают. В магазин, в галантерею, например. А там – дефицит, все лучшее под прилавком. Буду еще и приторговывать, как наша соседка Лариска. Французские духи – пожалуйста! Пятерка сверху, и поливайся на здоровье. Пудра, помада, колготки. Да у нас все дефицит, куда ни плюнь! А торговля всегда в почете и всегда отлично живет.

– Это, между прочим, уголовная статья, – заметила Аля, – за спекулянтство. Ты забыла, как твою Лариску трясли? Еле отмазалась, ты сама говорила.

– Бывает. Ладно, подумаю. Денег и вправду нет, месяц продержусь, а там и устроюсь. Главное – я свободный человек, и у меня вся жизнь впереди. А там, глядишь, и найду богатого мужа. Что, не веришь?

– Верю, ты же у нас красавица.

Занятия Але нравились, все ей было легко. В группе, конечно, были одни девчонки. Мальчишек в институте наперечет, да и те нарасхват. Но Алю это не интересовало. Она по-прежнему думала о Максиме.

Однажды полезла снова в альбомы – а вдруг рядом с Мусей обнаружится любимый внук? Внук обнаружился. Пухлый, кудрявый, серьезный мальчик с огромными, нараспах, глазами, опушенными густющими ресницами. И еще одна – Максиму лет десять, все тот же красавец, только взгляд изменился. Стал презрительным, что ли? Немного брезгливым, надменным и саркастичным. Странный взгляд для десятилетнего ребенка.

Обе фотографии, конечно же, она немедленно утащила к себе и спрятала в дедов книжный шкаф, в зеленый том Куприна. Но доставала каждый вечер, перед сном, любовалась и даже – вот дура! – разговаривала с ним.

А ведь Оля права – и надо было так втюриться! Совсем ненормальная. Видимо, в маму, однолюбка.

С Олей теперь виделись реже – у каждой своя жизнь. Но перезванивались пару раз в неделю. Как только Аля начинала рассказывать про институт, Оля ее раздраженно перебивала:

– А больше у тебя ничего интересного, кроме лекций и семинаров?

– Ничего, – смущалась Аля. – Извини.

Оля, конечно по блату, устроилась в парикмахерскую администратором – помогла та самая Лариска из квартиры напротив. Зарплата копеечная, а выгоды навалом – во-первых, всегда при прическе, маникюре и выщипанных бровях. Во-вторых, знакомства, и это главное. С администратором столичной парикмахерской в самом центре хотели дружить многие: и заведующие магазинами, и продавцы, и театральные билетеры, и работники авиакасс. Словом, в полезных знакомствах дефицита не было.

– Я теперь могу все! – гордо заявляла Оля. – Любые билеты. Хочешь на «Юнону и Авось»? А в «Современник»? А в Большой на «Кармен» с Плисецкой? А давай махнем на выходные в Ригу или в Таллин? С билетами никаких проблем, ты о чем? Тебе нужны новые сапоги, Алька? Звоню в Дом обуви? У меня там завсекцией!

Подносили и подарки, всякую мелочь, но мелочь полезную: колготки, польский лак для ногтей, помаду или коробку конфет.

Оля была всем довольна. На наивный Алин вопрос, готовится ли она к экзаменам, она в голос рассмеялась:

– Я что, похожа на идиотку? Ага, сейчас! Только шнурки поглажу! И вообще – закрой эту тему. Я так хорошо сто лет не жила. А твоя каторга не для меня, усекла?

Жалко. Оля неглупая, способная, схватывала все на лету.

– Оставь ее в покое, – посоветовала бабушка. – Ты что, не понимаешь, какой она человек? Устроилась – и слава богу. Пусть бы и дальше везло.

– Но как же без образования? – переживала Аля.

– А так. Каждому свое. Вы же совсем разные, Аля! Ну как же ты этого не поймешь? У вас разные ценности, разные вкусы, разные удовольствия. Разные потребности, наконец! То, что вы сошлись в школе, вполне понятно. А потом жизнь разводит. Каждый идет своей дорогой. И поверь мне, Аля, твоя Оля – небольшая потеря! Ну неужели на факультете нет нормальных, хороших девочек?

Глупости все это, злилась на бабушку Аля. «Разные дороги, разные потребности»! При чем тут это? Они дружат тысячу лет! И в самые тяжелые, в самые грустные дни Оля была рядом. Разве можно это забыть? Хорошие девочки на факультете, безусловно, имелись, но при чем тут это? Ее лучшая подруга – Оля Лобанова. И другой ей не надо. Никому больше она не сможет рассказать все то, что когда-то рассказывала Оле. Не сможет, да и не захочет.

Конечно, с одногруппницами она общалась – вместе ходили в столовую, иногда в кино, иногда просто гуляли по улицам.

Но по Оле Аля отчаянно скучала. Даже ругала себя за это, понимая, что той она сейчас не очень нужна – у нее своя, новая жизнь. И у нее, у Али, жизнь тоже новая. Но и старая тоже – в воспоминаниях и в сердце. И никуда она от этого не денется. Действительно однолюбка.

Оля приглашала ее в ресторан. В кабак, как она называла места общепита. Впрочем, какой уж там общепит – это были настоящие, известные всем рестораны, в самом сердце Москвы. Непонятно, заманчиво и сладко звучали слова: «Националь», «Арагви», «Узбекистан», «Метрополь».

Конечно, в ресторанах Аля бывала – бабушка тоже любила «загулы» и иногда радостно восклицала:

– Аля! Сегодня гуляем! Пришел привет от твоего деда. Не так много, но и на этом спасибо.

Это приходили дедовы деньги, которые он милостиво отсылал бывшей жене, и бабушка – ох и транжирка! – тут же спускала все до копеечки. Немедленно покупались наряды для Али, потом они ехали на Горького, в Елисеевский и отстаивали очередь за ветчиной или окороком, за сыром с плесенью и, конечно же, за конфетами. Сладкое бабушка обожала. Но, как и во всем, была очень разборчива – конфеты покупали только дорогие, фабрики «Красный Октябрь»: трюфели, «Белочка», «Грильяж» и «Столичные». Других конфет Софья Павловна не признавала. Потом ехали на «Кировскую», в китайский домик, так Аля называла известный магазин «Чай-кофе». Ах как там пахло! Бабушка занимала очередь, а Аля глазела по сторонам. И Елисеевский, и «Чай-кофе» казались ей не магазинами, а сказочными дворцами. Впрочем, так оно и было.

Возвращались усталые, но довольные. И начинался пир.

Иногда позволяли себе и ресторан. Ходили в тот же «Бухарест», где пела Лиля, иногда в «Будапешт» – его бабушка очень любила. Как-то попали в «Берлин», отстояв жуткую очередь на морозе. Но Софье Павловне, что называется, приспичило:

– Хочу посмотреть, что с ним стало. Знаешь, Аля, – красными, замерзшими руками бабушка раскуривала сигарету. – Я там была очень счастлива. Танцевала до упаду, смеялась как ненормальная. Выпила бутылку шампанского. Помню, пошла в дамскую комнату «носик попудрить» и задержалась у зеркала. Глаз от себя не могла оторвать! Ах, думаю, Сонечка! Как же ты хороша!

Представляешь? А все потому, что была влюблена. Эх, Аля! Видела бы ты меня тогда! – мечтательно проговорила она, но тут же испугалась: – Господи, что я несу! Ладно, оставим это. Дело прошлое, дело темное.

Ресторан «Берлин» был тоже похож на дворец. Аля остолбенела от роскоши. А еда была так себе, обычная. Ничего особенного. Но разве они пришли сюда за едой?

Оля позвала Алю в «Арагви»:

– Вкусно – язык проглотишь! Такой еды нет нигде. И вообще, там клево!

У входа толпился народ. Сквозь стеклянную дверь был виден силуэт швейцара, величественного и важного, ну просто адмирал, ни больше ни меньше.

Народ нервничал, стучал в стекло, дверь приоткрывалась, показывалась «адмиральская» борода и надменное, глуповатое в своей надменности лицо.

– А, Андреич! – обрадовалась Оля и, расталкивая народ, подлетела к двери.

Андреич, увидев Олю, странно хмыкнул, по-воровски оглянулся и приоткрыл дверь.

В узкую щель, не обращая внимания на вопли очереди, ловко втиснулась Оля, таща за собой упирающуюся Алю.

– Ну ты даешь! – прошипела красная, растерянная и обозленная Аля. – Разве так можно? Там же люди. Совесть-то надо иметь! Знаешь, я лучше поеду домой, мне так неудобно.

– Кусок в горло не полезет? – усмехнулась Оля, подкрашивая у огромного, в золотой раме зеркала губы. – Полезет, не волнуйся! И вообще – ты о чем? Эти, – Оля кивнула на улицу, – приезжие, из всяких там Мухосрансков. Как же, надо отметиться – были в самом «Арагви». А им в рабочей столовой самое место, поняла? Там быстрее и точно дешевле!

– Господи, – пробормотала Аля. – Что с тобой стало? Разве при-ез-жи-е не имеют право пойти в ресторан? А ты не забыла – я тоже приезжая!

– Ты давно москвичка, – спокойно ответила Оля, облизывая намазанные губы, – это раз. А два – жизнь, Алька, такая. Не подмажешь – не поедешь. Не дашь на лапу – иди с миром. И не я, кстати, это придумала. А ты не строй из себя ангелицу! Тебе бабка у кого шмотки достает? Вот именно, у фарцы! У спикулей. И ничего, не смущаешься, носишь? Вон, – Оля кивнула на Алины туфли. – Фабрика «Башмачок»? Ой, что-то не верится! Кажется, Австрия, «Габор»? Я не ошиблась?

Аля молчала. Ссориться совсем не хотелось. Она соскучилась по Оле, мечтала с ней поболтать. И что завелась? Ведь Оля права. И про туфли, и про все остальное. И нечего из себя строить святую. Такая вот жизнь, что поделать. Аля выдавила улыбку:

– Ладно, пошли. Очень хочется есть.

Было и вправду очень вкусно. Особенно шашлык по-карски и мороженое с безе, посыпанное орешками.

Официант, молодой и симпатичный парень, поставил на их стол бутылку шампанского.

– Мы… разве заказывали? – растерянно пробормотала Аля.

– Мы – нет. Это нам подарок, верно? – поинтересовалась Оля.

– Подарок, – услужливо поклонился официант, – вот от того стола.

Аля тут же обернулась – за столом сидели трое немолодых кавказских мужчин, приветливо махавших ей руками.

– Отвернись, – прошипела Оля и отчеканила, в упор глядя на официанта: – Спасибо, но мы не пьем. Так что, пожалуйста, отнесите обратно! И обязательно поблагодарите. – А Але она прошипела сквозь зубы: – Совсем спятила? Это же Кавказ, дикари! Примем бутылку – не отвяжемся!

Аля окончательно смутилась.

– Пошли домой, а? Что-то сегодня не клеится…

Быстро расплатившись, вышли на улицу. Сели в сквере напротив. Обе молчали. Бронзовый Ильич с усмешкой смотрел на подруг.

Аля оправдывалась, Оля ее отчитывала:

– Ну ты как пионерка, честное слово!

Аля разглядывала подругу – какой же красавицей стала ее Оля! Ну просто не отвести глаз: стройная, грудастая, длинноногая. Огромные глаза, маленький носик, пухлые губы. А волосы? Светло-пепельные, густющие, немного волной. Она всегда была красоткой, а сейчас – ну просто королева! Кавказцев можно понять.

Оля рассказывала о себе немного лениво, небрежно цедя слова, и у нее появилось еще больше сарказма, цинизма, словно она все уже знала про эту жизнь и видела ее только с неприглядной стороны. Але говорить было особенно нечего – так, пару фраз об учебе и одногруппниках.

Потом Оля оживилась и принялась рассказывать забавные истории про клиентов, известных и не очень, про коллег. Про свои романы бросила коротко:

– Да не о чем говорить, все фуфло! Если мужик нежадный – считай, тебе уже повезло! А так все по схеме, Аль. Кабак, подарок, койка. Поверь, ничего интересного. Любовь? Да какая любовь! Всем друг от друга нужно одно – бабам подарки и бабки, тряпки и кабаки, а мужикам – секс. Все просто до некуда. Просто и примитивно.

И еще, знаешь… Вообще одно сплошное разочарование! Во всех, понимаешь? В смысле, в людях. Везде только зависть, сплетни и разговоры, кто с кем и кто почем. Противно…

Ошарашенная, Аля долго молчала.

– Ну, знаешь… – наконец проговорила она. – Это там, у тебя… в смысле, у вас. А у нас по-другому. Люди учатся, мечтают о любви, о будущей работе. Нет, у нас точно не так! – решительно повторила она. – Тебе просто надо оттуда уйти, перейти на другую работу. А еще лучше – поступить в институт. Получить профессию. И забыть про этот жалкий мирок.

– Идеалистка, – усмехнулась Оля. – У вас, говоришь, все по-другому? Нет, дорогая. У вас все то же, только в других масштабах, та же зависть, те же сплетни. Так же бросают одних и уходят к другим – все то же самое, Алечка! У вас что, женатые преподы не крутят романов со студентками? И никто не фарцует в сортирах? Никто не стучит и никого не закладывает? Но у вас просто все дешевле и проще, вот и вся разница. Менее изощренно и более примитивно. Это жизнь, Аль. И ты привыкай с этим смиряться.

– А дружба? – вспыхнула Аля. – Ее тоже нет? Как и любви?

– А я не сказала, что нет любви. Не перекручивай. Есть, безусловно. Но знаешь, что я поняла… Со временем она принимает какие-то уродливые формы, что ли? Пусть даже вначале светла и прекрасна, потом все равно начинаются вранье и измены, дележ имущества, ругань, скандалы, грязные разборки. И ненависть – вот что самое страшное! Вспомни хотя бы моих. А что до дружбы… Она, конечно же, есть, то есть встречается. Вот бабка твоя со своей рыжей Мусей. Мы с тобой. Ну и, наверное, кто-то еще.

Правда, я больше не видела. А вот так называемых подружек, поносящих друг друга, – полно. И тех, что выдают чужие тайны, тоже. И тех, что уводят чужих мужиков, завались!

– Ну если Софья с Мусей и мы с тобой – уже замечательно! Значит, еще не все потеряно, Олька! – попыталась бодро улыбнуться Аля.

– Ну а ты, наша монашка? Колись, есть мужик?

Аля смутилась, который раз за сегодняшний вечер.

– Да нет, ты же знаешь, в институте одни девчонки. Просто институт благородных девиц. Парней рвут на части. Я в этом процессе, естественно, не участвую.

– Все ясно, кто б сомневался. Ладно, я этим вопросом займусь! Найду тебе что-нибудь поприличнее. Во всяком случае – постараюсь. Правда, ты у нас девушка особенная, но я буду думать!

– Не напрягайся! – улыбнулась Аля. – Я, вообще-то, влюблена. Так что не трать по-напрасному силы.

– Ух ты! – оживилась Оля. – Хочешь, угадаю? Наверняка в какого-нибудь препода! Угадала?

– Нет, Оль. Не в препода. Я, как и мама, оказалась однолюбкой.

Оля резко развернулась к ней.

– Что? Ты… Никак не забудешь своего Максика? Этого порочного красавчика? Этого Дориана Грея? Ну ты даешь! Да ты не однолюбка, Алька, ты законченная дура и психопатка.

Возмущенная и разгневанная, Оля нервно раскурила очередную сигарету.

– Думай что хочешь. – Аля встала. – Я пойду, извини. Не задался у нас с тобой день. Но тебе все равно спасибо-спасибо. Что время нашла, что повидались. Что вытащила и накормила. Ну и вообще, – Аля улыбнулась, – научила жизни!

– На здоровье, – мрачно отозвалась Оля. – Горбатого могила исправит.

Аля пошла прочь.

– Но я тобой все равно займусь, слышишь? – крикнула ей вдогонку Оля. – В покое тебя не оставлю!

Размахивая сумочкой, Аля махнула.

– Пока!

Оля смотрела ей вслед. Да уж… Ископаемое. Родная душа, чистый, верный человек, но нельзя же быть такой идиоткой, такой наивной дурой. Не просто нельзя – неприлично! Надо и вправду кого-нибудь ей найти. Жалко девку, ей-богу!

Оля глянула на часы – ого! Пора. Через час у нее свидание.

Она достала пудреницу и помаду и, «подреставрировав» свою красоту, осталась довольна. Потом расстегнула заколку – волосы рассыпались по спине и плечам.

Медленно поднялась со скамейки, перекинула сумочку через плечо, одернула узкую кофточку и оглянулась. У ресторана по-прежнему толпился народ. «Ну-ну, – усмехнулась она, – лимита бестолковая. Простоите до завтра, а там и позавтракаете!» И медленно, чуть покачивая бедрами, пошла вперед, по улице Горького. Ей вслед оборачивались мужчины, молодые и не очень. А она шла все так же неспешно, не обращая внимание ни на мужчин, ни на женщин. Первые не стоили ее внимания, а вторых она презирала.

До свидания оставалось полчаса, но можно и опоздать.

Оля рассматривала скучные витрины, а главное – себя, свой силуэт – и была очень довольна.

«Ну хоть с этим повезло», – подумала она и грустно вздохнула.

«Как она изменилась!» – думала Аля. Нет, Оля всегда была бойкой, смелой, даже отчаянной. Из тех, кто молчать точно не будет, таким палец в рот не клади. И смешливой была всегда. Только юмор у нее тогда был другим, мягче, что ли, или добрее. Нет, все объяснимо: развод родителей, потом эта странная, мягко говоря, работа. Зря Оля туда пошла, зря. Не те там люди. А по мнению подруги, ей здорово повезло. И народ ее вполне устраивал, а что тут скажешь? По Олиным словам, всегда выручат, никогда не откажут. И еще – Аля была абсолютно уверена – выручат и не откажут, пока Ольга Лобанова им нужна. А как только что-то случится, никого из нынешнего окружения не останется возле Оли. Аля это понимала. И еще ей почему-то было жалко Олю. Хотя, кажется, Олю не надо жалеть, она всем довольна. И с каким восторгом говорит о своей удачной работе и о новых знаменитых и важных знакомых. «Это престижно», – часто повторяет она. Да что там престижного? Сидеть на телефоне и сладеньким голосом отвечать на звонки? А дальше улыбаться во весь рот клиентам, даже если на душе у тебя очень погано или совсем нет настроения? Сама же рассказывала: «Лыблюсь, как камбала, во все тридцать три зуба! А иногда такая сука попадется, мама не горюй. Жена какого-то важняка. И то ей не так, и это. А попробуй нахамить! О чем ты! Тут же вылетишь за дверь, как пробка от шампанского. Стоит над душой и треплет нервы, издевается и наслаждается. И вообще – приятнее с интересными людьми общаться, с актрисами, например. Или с дельцами. А не с климактерическими училками и двинутыми мамашами. Не говоря уже про чокнутых деток!»

Аля тогда догадалась, что это камень в ее огород, но промолчала. И точно поняла одно – ни в какой институт Оля поступать не собирается. И уговаривать ее бесполезно.

Да, утекает потихоньку их дружба, как песок сквозь пальцы. Расходятся их дорожки, разводит их жизнь. Как же жаль! Ведь никого у нее ближе нет, кроме бабушки, конечно.

И еще поняла – она Оле больше неинтересна. Да и положа руку на сердце – кому она интересна? Сухая, пресная, молчаливая, скрытная. Без чувства юмора. Серая, как запечная мышь, – и внешне, и внутри. В те школьные времена их свела Олина жалость и ситуация в семье – от всех остальных развод родителей и Катину болезнь Оля скрывала, зная, какие у всех языки. Не дай бог в школе узнают. А в Але была абсолютно уверена: она могила. Будут пытать – не расскажет. Да и Алина судьба… В чем-то они были схожи. Словом, в школьные годы они не просто нашли друг друга – они помогали друг другу выжить. Но людьми они были разными. Да не просто разными, две абсолютные противоположности, два полюса, да разных мира. Хотя в дружбе такое случается. А уж в отношениях между мужчиной и женщиной, в любви, в браке – так просто повсеместно!

Аля усмехнулась собственным мыслям, потом ей стало грустно: и все же как жалко! Как жалко, что они так отдалились друг от друга.

В ноябрьские умерла Маша – позвонила соседка и сказала, что Марьвасильевна не отзывается.

Похоронили Машу, помянули по-скромному. На поминках – четверо соседей и бабушка с Алей.

Софья коротко сказала:

– Был человек – и нет. Жизнь прожила, ничего не оставив. Ничего и никого. Странная судьба. Бесцветная, незаметная.

И больше о ней не вспоминали.

Софья Павловна все чаще страдала давлением. «Скорую» вызывали по два раза в неделю. Аля научилась делать уколы магнезии и папаверина. Бабушка хватала ее за руки и плакала:

– Ангел ты мой хранитель, девочка моя золотая. Ох, Аля! Что будет, когда я уйду? На кого я тебя оставлю? Не на кого, увы. Оля твоя, – бабушка недобро усмехалась, – говорить нечего, сама знаешь! И не вздумай ее защищать! – прикрикивала она, видя Алино возмущение. – Машки и той нет. В общем, буду держаться до последнего! – шутила она. – Вот придет Косая, а я ее шваброй! – И тут же снова грустнела: – Шутки шутками, Аля, но все не так весело. Дай бог, чтобы тебе попался хороший человек, приличный и порядочный. Их мало, но они есть. Твое дело углядеть, разглядеть, чтобы сердце подсказало. Не екнуло, Аля, а именно подсказало! Ты же чистая, прозрачная, как горный ручей. Ничего в тебе плохого нет, ничего. Сколько лет я за тобой наблюдаю! Не способна ты ни на подлости, ни на обман.

Аля покраснела, вспомнив бриллиантовую звезду.

– Вот выдала бы тебя замуж за приличного и порядочного, и можно туда, – продолжала Софья Павловна. – Пожила я вволю. И красиво пожила, и весело. Жаль, что счастья в той красивой и легкой жизни не было. Правда, за все рассчиталась, за все расплатилась, все до копеечки отдала.

Ладно, хватит о грустном! Сбегай-ка в сберкассу, вдруг приветик от деда пришел? Тогда загуляем! Купим чего-нибудь вкусненького или махнем в ресторан! Понравилось тебе в этом грузинском, в «Арагви»? Вот и рванем! А что, Оле твоей можно, а нам нельзя?

Какой там ресторан, какое «рванем»? Сил у бабушки совсем не было. Теперь она частенько лежала в кровати и потихоньку дремала.

Летнюю сессию Аля сдала на все пятерки.

Думали и о каникулах – Черное море исключалось, жара бабушке противопоказана навсегда. Оставалось Балтийское, прохладное. Как всегда, Софья Павловна созвонилась со знакомыми, и какая-то Берта из Риги обещала снять квартиру на побережье, в Юрмале.

Оля почти пропала, звонила редко, в месяц раз, а Аля звонить стеснялась. Да и гордыня, и обида ее останавливали.

Билеты на поезд были заказаны на восьмое августа, а третьего объявилась Оля. Звенящим от радости голосом сообщила, что едет в Прибалтику на машине.

– Я со своим ухажером. Я тебе разве о нем не говорила? Странно даже! Гарик, тридцать семь, профессиональный музыкант, и его друг со своей девушкой, отличные ребята, он тоже музыкант, она певица. Классные ребята, веселые, заводные! С ними так весело! – захлебывалась от восторга и возбуждения Оля: – А ты? В смысле, куда-нибудь едешь?

– Ой, а мы тоже в Прибалтику. Надо же, как совпало! А вы куда? Мы с бабушкой в Юрмалу, сняли комнату с терраской. В общем, все клево! Только бы погода не подвела. Там, говорят, как зарядят дожди…

– Нам на дожди наплевать, – перебила ее Оля. – Мы же не на пляже собираемся торчать – мы едем путешествовать. Я же тебе говорю! По всей Прибалтике, представляешь? Начнем с Эстонии – Таллин, Тарту. Потом Литва – Паланга, Вильнюс. Ну и напоследок твоя Латвия – Рига и побережье. И все на машине, как тебе, а?

– Здорово, – подтвердила Аля. – Так интересно! Слушай, – вдруг осенило ее, – а может… – на секунду она запнулась, – вы к нам заскочите? Ну если будете рядом!

И тут же скисла – что она предлагает? Зачем этой веселой компании она, скучная Аля? И уж тем более – чужая старуха? Так смутилась, что забормотала какую-то чушь в свое оправдание.

Но Оля, как ни странно, мысль подхватила:

– А что, здорово! Подожди, сейчас адресок запишу! Чего-то я сразу и не сообразила!

Записала адрес, и на том распрощались. Аля после этого разговора почему-то разнюнилась. Нет, не от зависти – какое! Но все же стало жалко себя. А может, Оля права? Скучно проживает она свою молодость. Скучно и серо. Бабушка, бабушка… Давно пора отдыхать с молодым человеком, а она все при бабушке! Даже неловко как-то: взрослая девица, девятнадцать лет, а все у бабушки на поводке.

И тут же себя одернула: «Ох, как же стыдно! А бабушка говорит, что я почти святая. Надо иметь силу духа признаться хотя бы себе: да, я позавидовала Оле. Я тоже хочу путешествовать в веселой молодой компании. Хочу смеха и бесшабашного веселья. Свободы хочу! Не хочу сидеть с бабушкой в вечном запахе сердечных капель. Боже, как стыдно! И как противно».

В эту минуту она себя ненавидела и презирала.

В Ригу и в Юрмалу Аля влюбилась моментально и навсегда.

Чистые улицы, неспешный народ, запах кофе из маленьких кофеен, соборы, старые узкие улочки. А побережье? Песок, похожий на просеянную муку, волнистые дюны и сосны, сосны. А воздух! Аля никак не могла надышаться.

Квартирка, вернее комнатка, совсем небольшая, метров в десять – да и зачем больше, – была уютная совсем по-другому, не по-нашему, как сказала бабушка. Вроде и ничего особенного, все скромно и просто: простые полосатые дорожки на светлом деревянном полу, льняные шторки с ришелье, керамические вазочки с сухоцветами, тканые покрывала на кроватях. И чудесный соломенный абажур с бусинками-висюльками!

– Мы так не умеем, – вздохнула бабушка. – Нам или рамы золоченые подавай, или старинные бюро, или полированные стенки с хрустальными люстрами. Это другая культура, Аля, это у прибалтов в крови.

При комнатке была кухонька – совсем крошечная, метра в четыре, но вполне удобная. Красные кастрюльки, салфетки на подоконнике, фиалки в горшках. Чудо, а не кухонька! Просто из сказки братьев Гримм.

При домике был садик, тоже малюсенький, словно игрушечный: полянка метров в пять с ровно подстриженной травкой и несколько клумб – с флоксами, георгинами, ирисами, кустами гортензий. У низкого, не выше колена, заборчика росли низкие кусты сирени, отцветшего чубушника и малины. Около клумб стояли две лавочки – садись и любуйся!

– Какая же прелесть! – без конца восторгалась Аля. – Я чувствую себя какой-то принцессой в сказочном мини-королевстве!

– Вот и правильно, – улыбалась бабушка. – Очень правильно, Аля, ощущать себя принцессой, причем в любом интерьере.

Утром пили кофе со свежими булочками – их приносила хозяйка. На еще теплые булочки мазали свежайшее, вкуснейшее сливочное масло. «С хутора, от брата, – объяснила Лайма, хозяйка. – И сливки от него, и молоко. Он держит двух коров». Ах какие это были сливки и какое молоко!

Потом шли на море. Устраивались в дюнах. Во-первых, прятались от ветра, а во-вторых, Але там очень нравилось.

Вода была холодной – да уж, не Черное море. И как долго надо было идти по мелководью! Зато привыкаешь к прохладной водице. Пару раз окунувшись, Аля бежала на берег. А уж если капризное прибалтийское солнышко уходило за тучи, становилось и вовсе холодно. Дрожа как осиновый лист, Аля докрасна растиралась махровым полотенцем, переодевала мокрый купальник и пила из прихваченного из дома термоса горячий чай.

Софья Павловна в море не заходила. А вот дышала с удовольствием! Дремала под пледом, укрывшись им с лицом от мелкого песка.

После пляжа шли обедать в кафе. Как же эти кафе отличались от столичных! Во-первых, чистота и красота. Во-вторых, вкуснотища. Именно там, в Юрмале, Аля впервые попробовала взбитые сливки.

После обеда прогуливались по променаду, центральной улице Йомас – кафешки, магазинчики. Все маленькое, уютное, как игрушечное. И запах сдобы и кофе! Что может быть лучше?

Потом шли отдыхать. Бабушка укладывалась спать, а Аля читала и мечтала. О ком? Конечно же, о Максиме. Не было дня, чтобы она о нем не вспомнила.

Глядя на себя в зеркало, она удивлялась переменам. Нет, правда! Мягкий прибалтийский загар ей удивительно шел, лицо посвежело, волосы выгорели, посветлели. А если чуть-чуть туши на ресницы и блеск на губы… Аля поймала себя на стыдной мысли, что она собой любуется. Такое с ней было в первый раз в жизни, и ей стало неловко от подобных мыслей. У зеркала торчать себе запретила. Но, проходя мимо, все равно задерживалась.

Это был размеренный, спокойный отдых – словно по расписанию.

Аля видела, что и бабушка порозовела и посвежела, давление ее не мучило, вновь появился пропавший аппетит.

Так прошло десять дней. А на одиннадцатый рано утром, когда они еще спали, их разбудили нахальные автомобильные гудки.

Сонная Аля подскочила к окну и увидела Олю, стоящую с сигаретой у ярко-красных «Жигулей».

Накинув халат, Аля выскочила на улицу.

– Ну наконец-то! – воскликнула Оля. – А мы уже хотели уезжать. Ну и дрыхнете вы, я вам доложу!

Из машины вышел высокий, худой, симпатичный мужчина с волосами, убранными в хвост.

– Гарик, – представила его Оля. – Мой, как говорится, бойфренд.

Следом, довольно нехотя, с недовольными лицами вылезли молодая женщина и мужчина. Он был довольно сильно помят и, кажется, всем недоволен.

– Геннадий, – с кислой миной представился он и зевнул.

А вот женщина была красавицей. Настоящей красавицей с обложки журнала мод: высокая, тонкая, грудастая, с осиной талией и длиннющими, бесконечными ногами. Длинные черные волосы обрамляли узкое, бледное лицо, на котором горели огромные, в пол-лица, голубые глаза. Сочетание это было необычным и непривычным.

Женщина лениво откинула назад длинные волосы, широко зевнула и спросила – голос ее был тягучим, довольно низким, хрипловатым и завораживающим:

– А нормальный кабак тут у вас есть? Ну, чтобы по-человечески?

– Да тут много, – растерялась Аля, – на каждом углу. И все замечательные. Кофе прекрасный, булочки вкусные. А творог и кефир вообще свежайшие.

Красавица уставилась на Алю, как на инопланетянку. Потом перевела взгляд на Олю. Во взгляде читались недоумение и удивление.

– Творог? – переспросила она. – И кефир?

И снова посмотрела на Олю. Гарик расхохотался. А кислый Геннадий – видимо, друг красавицы – так и вовсе скорчился.

Аля слегка растерялась.

– Не обращайте внимания, – улыбнулся Гарик. – Надя – она такая! С приветом, как говорится! И творог ей не творог, и кефир не кефир. Надежда Андреевна у нас хищница, понимаете? Питается мясом, и желательно с кровью. А может и просто попить теплую кровушку. Пол-литра – и все, свободен. – Он громко рассмеялся.

Оля тоже зашлась в громком смехе:

– Ребята, Аля у нас учительница! Ну и вообще очень правильная! И знает все о правильном и полезном питании!

Кокетливо поправив волосы, Надя лениво сказала:

– Мне, Гарька, силы нужны на таких мудаков, как вы.

Вконец обалдевшая Аля переминалась с ноги на ногу и поглядывала на подругу.

Спас ситуацию Гарик.

– Так, – обратился он к Наде, – кабак с трофеем мы тебе найдем, а потом и гостиницу. Примешь душ, отоспишься и придешь в себя. А то, ишь, мяса ей захотелось! На приличных людей стала бросаться! Всё, по коням! – скомандовал он.

Надя и ее спутник быстро залезли в машину.

Оля подошла к Але.

– Ну вот, видишь, – виновато сказала она. – Мы очень устали, всю ночь в дороге. Все, поедим, поспим пару часиков и придем в себя. Ты что, Алька? Обиделась?

– Я? Да нет, о чем ты! Просто стоило ли приезжать, чтобы выставить меня последней дурой? Ладно, езжайте. А уж там… как получится! – И, развернувшись, она зашла в дом.

Села на кухне – и разревелась.

Ну что она такого сказала, чтобы над ней посмеялись? Да пошли они! Тоже мне, важная публика! Хорошо бы они больше не появлялись, потому что не Оля ее защитила от противной Нади, а незнакомый мужик. А Оля просто стояла и насмехалась. Выходит, ба во всем права. И это надо признать.

На пляж Аля не пошла, сославшись на головную боль.

Слышала, как Лайма жаловалась бабушке на ранних и наглых гостей. Бабушка вошла в комнату, посмотрела на Алю и ничего не сказала. Взяла сумку и пошла на базар.

Аля провалялась до вечера, отлежав все бока, ну и накаркала – голова действительно разболелась. А настроение было вообще хуже некуда. С тревогой поглядывала на часы – семь, полвосьмого. Не едут – и слава богу! Поклевала черники с молоком – бабушкин улов с рынка. В который раз восхитилась бабушкиным тактом – ни слова! А ведь поняла: что-то случилось и внучку обидели.

Нет, этого она Оле не простит. Прощай, Оля. И прощай, детство.

Часов в девять раздался стук в дверь. Аля вздрогнула и с испугом посмотрела на бабушку. Потом вскочила и бросилась открывать. На пороге стояла улыбающаяся Оля.

– Ну привет! – сказала она и чмокнула Алю в щеку. – Здрасьте, Софья Павловна! Как драгоценное?

– Спасибо, прекрасно, – сдержанно ответила бабушка. – И у тебя, видимо, тоже. Цветешь и пахнешь. И настроение замечательное!

Оля рассмеялась:

– А что грустить? Отпуск, море, дорога! И бесконечные впечатления! – И тут же обернулась к Але: – А ты чего еще не готова? Ой, Добрынина, какая же ты копуха!

– Готова? – пересохшими губами прошептала Аля. – К чему готова?

– К загулу! Мы же договорились, что вечером загудим! Все тебя ждут, а ты в трусах и лифчике. Всё, на все сборы десять минут. – Оля сурово глянула на подругу. – Жду тебя на улице! – У самой двери обернулась и надела на лицо милейшую улыбку: – Не хворайте, дорогая бабушка, всего вам хорошего!

– Какая я тебе бабушка, – возмутилась Софья Павловна. – Мне такой внучки не надо! – И гневно посмотрела на Алю: – Неужели пойдешь?

– А почему нет? – не поднимая глаз, ответила внучка.

– Да потому! Лайма видела, как ты утром расстроилась. Как плакала, видела. Значит, обидели? Потом весь день как после поминок! А сейчас собралась? Снова побежишь за ней, словно собачонка? Снова будешь восхищаться прекрасной Олей и стараться ей подражать? Да и вообще – что это за компания? Лайма сказала – два взрослых дядьки и какая-то проститутка.

Не отвечая, Аля натягивала джинсы и кофту. Подлетела к зеркалу, расчесала волосы, мазнула по губам помадой, брызнулась духами и у двери обернулась:

– Какая проститутка, ба? Твоя Лайма совсем ку-ку! Надя – студентка мединститута, будущий врач. А эти «дядьки» – врачи из Первой Градской! Все, ба, пока!

Как легко ей далось это вранье – сама удивилась. Да уж, действительно набралась от подруги. И, кстати, дядьки эти были так не похожи на докторов, что ей стало смешно.

В машине пахло хорошими духами, и все довольно мило ее поприветствовали. Даже хмурая Надя выдавила из себя кривоватую улыбку.

Приехали на побережье, в полукруглое стеклянное здание знаменитого варьете и ресторана «Юрас перле» – «Морская жемчужина».

Аля оглядела себя – джинсы, кофточка, босоножки. Да уж, наряд не для такого шикарного места… И Оля, и Надежда были одеты прекрасно – светлые легкие платья, босоножки на каблуках, украшения на руках и в ушах. Настоящие столичные штучки, не то что она.

– Оль, – шепнула она, – я, кажется… в общем, поеду домой. Я тут… ни к месту.

– Да наплевать! Тоже мне, «Мулен Руж»! – И решительно взяла Алю за руку.

В зале, куда их пропустили моментально и беспрепятственно, гремела музыка. Услужливый метрдотель провел их за столик у окна, за которым виднелись темное море и полукруг желтого месяца.

На сцене выступали артисты.

Народу было полно, ни одного свободного места.

Шумно, накурено, громко.

– Модное место, – сказала Оля. – Гарька четвертак отвалил, чтобы попасть. Ничего себе цены в провинции, а?

– Ну какая это провинция, – не согласился Гарик. – Это, Олюня, Европа!

Примерно через час Оля кивнула Але:

– Пойдем продышимся, тут сдохнуть можно!

Вышли на берег, сели на лавочку.

Оля молча курила. Молчала и Аля.

– Ну как тебе тут? От скуки не загибаешься? – наконец спросила Оля. – Представляю, как тебе весело с бабкой!

– С бабушкой мне нормально, – отрезала Аля, – да и вообще все прекрасно! А как у тебя?

– У меня? – переспросила Оля. – Да так себе, если честно. Гарик – мужик неплохой, нежадный, веселый. Только парочка эта… Достали до некуда. Ты же видишь, какая эта Надька сука. Сплошные капризы – как же, звезда! И этот ее, Генаша… Все норовит проехаться на халяву. Да хрен с ними! Осталось всего ничего, через три дня расстанемся. Но вообще-то осточертели.

– А кто они? Чем занимаются? Гарик твой музыкант, я это помню. А эти? Странные друзья у твоего музыканта.

– А я тебе не говорила? – удивилась Оля. – Генка руководитель ансамбля, тоже лабух, Надька – певичка. Они в одном ансамбле играют, в кабаке. Надька, кстати, хоть и стерва, но поет божественно. Только отовсюду вылетает, никто ее говно терпеть не хочет. А народ на нее так и прет! Знаешь, говорят, что она лучше Мирей Матье! Может, поэтому и выпендривается? Мужики к ее ногам бросают и деньги, и бриллианты. Она, дура, вцепилась в этого Гену, а он, если по правде, полный дебил!

– Я заметила, – отозвалась Аля.

– Кстати, – оживилась погрустневшая Оля, – ты, Добрынина, очень похорошела! Прям расцвела, как майская роза! Нет, честно! Даже Гарик сказал: «Хорошенькая у тебя подружка. Прямо нежная фиалка, не то что все вы!» И загар тебе идет, и светлые волосы! Ты приходи в Москве ко мне, сделаем из тебя блондинку. Ну и вообще – выведем на большую арену!

– Спасибо, Оль! – улыбнулась Аля. – Я как-нибудь без арены, а уж тем более без большой, извини!

– Ладно, пойдем догуливать. – Оля затушила сигарету.

Догуливать не было никакого желания, но Аля пошла. Как всегда, не нашлось сил сопротивляться Оле, хотя домой очень хотелось. Да и от грохота, дыма и выпитой рюмки коньяку снова разболелась голова.

На танцполе, красиво извиваясь, танцевала прекрасная Надя.

– Гарь, – кивнула Оля, – пригласи Альку. А то наша скромница совсем засиделась. Ну что, пойдешь? – обернулась она к Але.

Та решительно отказалась:

– Нет, не хочу. Извини.

– А, ну да. Поняла. – Оля обратилась к дружку: – Алевтина у нас влюблена, понимаешь? И очень-очень верна своему парню. Правда, он об этом не знает! – И она рассмеялась.

От Олиных слов Аля вздрогнула и решительно встала.

– Все, я поеду! Спасибо за вечер.

– Дело твое, – равнодушно ответила Оля. – Гарь, посадишь Альку в такси?

На улице было свежо. Шли через лесок, к дороге. Аля споткнулась о корягу, Гарик ловко подхватил ее за локоть.

И вдруг, крепко прижав к себе, обнял и поцеловал в губы.

Резко отпрянув, Аля возмутилась:

– Ты что, спятил? Ты же Олин парень!

Он усмехнулся:

– А, вот как теперь это называется: Олин парень! Ну да, ты права. На пару недель я – Олин парень. А что, это кому-то мешает? Таких Оль, моя милая… – И посмотрел ей в глаза: – А ты смешная! Ольга рассказывала, что ты смешная! Наивная, каких больше нет. И в кого-то сто лет влюблена, с самого детства. Что, правда?

Аля вырвалась из его цепких рук и побежала.

Ей вслед раздался смешок.

Бабушка уже засыпала. Только спросила:

– Ну как погуляли? Понравилась светская жизнь?

– Нормально, – ответила Аля. – Варьете хорошее, народ веселится. Все хорошо, ба. Завтра они уезжают.

– Ну и славно.

Через пять дней и Аля с Софьей Павловной сели в поезд.

Расставаться с холодным Балтийским морем и приземистыми соснами, с нежным белым песком и островерхими кирхами, с соборами, с ароматным густым кофе и пирожными со взбитыми сливками было жалко, но впереди была Москва, родной институт, ну и вообще вся жизнь! Долгая и прекрасная жизнь, от которой так многого ждут в юности.

И как хорошо было дома! Отдых отдыхом, но дом есть дом. А сейчас Аля особенно ощутила, что квартира, где они жили с бабушкой, и есть ее дом. Ее родной дом.

Начался новый учебный год, Аля с головой ушла в учебу, а спустя три недели раздался звонок.

Она не сразу узнала Олин голос – незнакомый, хриплый и сиплый. Говорила Оля с трудом.

– Что? Что случилось? – кричала Аля, понимая, что случилось что-то ужасное.

И действительно случилось ужасное. Непоправимое, страшное. По дороге в Москву они попали в аварию. Генаша и Надя погибли сразу. Гарик и Оля выжили. У Гарика травма позвоночника, и он навсегда останется инвалидом. Оле повезло больше всех – перелом ноги, ребер, травма плеча, разбитый лоб и бровь.

– Видишь, какая я везучая! Ну просто под Богом, скажи? – сипела Оля.

– В какой ты больнице? – кричала Аля. – Номер больницы, слышишь? Хирургия? Травма! А палата? Какая палата?

Через десять минут с трясущимися руками она сидела в такси.

Оля лежала у окна. Бледная в синеву, похудевшая – руки-палочки, личико с кулачок. Аля села на край кровати, взяла ее за руку и заплакала. Понимала, что этого делать нельзя. Но ничего не могла с собой поделать – слезы лились как из ведра.

– Дурочка, – потрескавшимися губами попыталась улыбнуться Оля. – Все хорошо! Я же жива, Алька! А Надька и Гена в могилах. И Гарька, – Оля отвернулась к окну, – такой молодой и такой талантливый. У него ведь жена, Алька, и дочка! Ты представляешь, как они теперь? И всю жизнь, Аль! Всю жизнь она будет за ним ухаживать! Всю жизнь горшки выносить! Вот несчастная баба!

На следующий день Аля повезла в больницу еду: куриный бульон, котлеты, пюре в термосе, кисель, апельсины – словом, весь «больничный» набор.

Дела у Оли шли на поправку. Через три дня ее собирались выписывать.

Аля мучилась, не спала и наконец решилась на разговор с бабушкой. Аргументы были простые: «Оставить тебя не могу, с твоей гипертонией надо быть начеку. Привезти Олю домой и бросить? Невозможно. Разрываться на два дома тоже невозможно, еще и институт. Выход один – забрать Олю сюда, к нам. Ба, ну подумай сама! Ты же такая умная!»

Бабушка упрямо возражала:

– Нет и нет. Ты не сиделка. Ты студентка. И хватит с тебя и меня, старухи. У твоей Оли полно кавалеров, любовников и небедных знакомых. Пусть нанимают сиделку. Аля, все! Закрыли тему! Тебе жалко подругу, а мне свою внучку. И хватит строить из себя святую. У тебя должна быть своя жизнь, своя. Ты скоро окончишь институт и пойдешь работать. В школу, девочка! И всё, Аля, всё! На замужестве ты можешь поставить большую жирную точку! Да, и еще. Вот ты представь – не дай бог, конечно! – Несуеверная бабушка поплевала через плечо. – Вот если бы с тобой что случилось – господи, что я говорю! – эта Оля твоя взвалила бы на себя такую ношу? А, молчишь? Потому что знаешь ответ. Вот и подумай, Аля. Просто подумай. Когда было весело, ты ей нужна не была. А сейчас она объявилась. Потому что знает: на тебя можно рассчитывать. Но я тебе запрещаю. Это мое последнее слово.

Впервые Аля услышала от бабушки «запрещаю». Ушла к себе, громко хлопнув дверью, так, что посыпалась штукатурка.

Впервые они перестали разговаривать. Впервые за столько лет. И никто не собирался уступать. Только бабушке было проще – ей не нужно было принимать срочное решение.

А вот у Али времени не было – завтра Олю выписывали из больницы.

Утром, перед выходом из дома, долго и мучительно раздумывая, Аля постучалась в комнату к бабушке.

Та еще спала, и при виде нее у Али сжалось сердце.

Какая же она хрупкая, тоненькие руки, покрытые старческими коричневыми пятнами, кисть можно обхватить указательным и большим, голова откинута назад, темные крашеные волосы поредели, и сквозь них просвечивала бледно-розовая кожа. А как ловко ба умеет прятать, камуфлировать свои недостатки – впервые Аля увидела, что она облысела.

Красивый, правильный нос стал тоньше, острее. Веки полупрозрачные, словно и они истончились. И рот. Красивый, сочный даже в старости бабушкин рот: усохшие, сморщенные, бледные в синеву губы. Рот был полуоткрыт, и из него вырывалось слабое, чуть посвистывающее дыхание.

– Ба! – Аля дотронулась до ее плеча. – Ба, извини!

Та вздрогнула и испуганно открыла глаза.

– Прости, что разбудила, – не поднимая глаз, глухо сказала Аля, – но у меня просто нет времени.

Софья Павловна приподнялась на подушке и растерянно спросила:

– А сколько времени, господи?

– Восемь утра, – окрепшим голосом ответила внучка. – Восемь утра, – повторила она.

– Восемь, – тихо повторила Софья Павловна. – А я только к шести провалилась.

Она тяжело вздохнула, поправила волосы и, прищурившись, посмотрела на Алю.

– Ты думаешь, за ночь что-то переменилось и я передумала? Нет, Аля, – твердо сказала Софья Павловна. И, немного помолчав, добавила: – Знаешь, это ведь я не из вредности! Это, Аля, бесценный жизненный опыт! Огромный, жестокий и беспощадный. Ценнее его нет ничего, он – единственное преимущество старости. И этот опыт меня многому научил. Например, не верить тому, кто тебя однажды предал. Не верить тому, кто унизил. Кто обманул. По-серьезному обманул, не по пустякам, разумеется! Ты же понимаешь, о чем я говорю!

Аля молча смотрела в окно.

– Раздражаешься? Ничего, потерпи. Думаешь, злопамятная, выжившая из ума старуха? Сама во всем виновата, а продолжает искать виновных? Так?

Аля ничего не ответила.

– Все грехи, девочка, у меня наперечет. Кондуит такой веду, мысленный, разумеется. Оттого и не сплю. И ничего себе не списала – ни строчки, ни буковки! Ни в чем себе поблажки не сделала. А человек это любит! И более того – умеет! Виртуозно умеет найти причину своих несчастий и придумать себе оправдание. Да и пересчитать виноватых: ситуация, время, окружающие. Жизнь, в конце концов. Все правильно, никого не осуждаю. Так вот, о предательстве. Об использовании людей. Вот это я ненавижу! А видела я такого достаточно. Сама не святая, а вот использовать – нет, такого не было. Использовать и выкинуть – как высморкаться в салфетку и в помойку, в ведро. А меня, Аля, использовали! Да столько раз! И так грубо и откровенно… А я, глупая, оправдывала этих людей. Знаешь, в молодости у меня было много подруг. Сама понимаешь, круг, мать его, общество! Все мы, молодые, красивые, богатые, жены знаменитых людей, крутились в водовороте жизни, эта жизнь была, как нам казалось тогда, хороша!

У меня была куча приятельниц – так, поболтать по телефону, похвастаться тряпками или цацками, посоветовать портниху или парикмахера – словом, всякая чушь. А вот подруг самых близких три. Марина, актрисуля из Театра оперетты – таланта на грош, но фигура, лицо и мозги… Таких мужиков ловила! Нет, правда, лучших из лучших.

Вторая моя подруженция, Муся, которую ты знала. Моя дорогая, глупенькая, веселая и беспечная Муся, которую все презирали: как же, жена мусорщика! И, наконец, третья в нашей компании – Александра Викентьевна, Шурочка.

Шурочкин муж был большим человеком в военном ведомстве. Генерал. После войны барахло тащил вагонами – от чайной ложки до мебели, от гардин до картин. Ах, какая у них была квартира на Смоленке! Музей. Шурка была деревенской, но страшно, просто до нервного срыва, боялась, что это узнают. И тщательно свою тайну скрывала – об этом знала только я. Шурка придумала себе родословную: дворянская семья, дом в Петербурге, дом в Риге, поместье под Тулой. Словом, дворянка. Знать.

Надо сказать, манер она нахваталась, этикет знала на пять, да и книгами не пренебрегала.

Шурка была высокой, статной, прямая спина, красивые ноги. Лицо тоже было вполне. А вот руки ее выдавали – крестьянские руки, с короткими пальцами, широкой ладонью.

И она всю жизнь носила перчатки – брехала, что страдает кожным заболеванием.

Так вот, моя дорогая. С Мариной все было просто и понятно. Воровка. В тяжелые времена я отдала ей несколько вещей на продажу. Уже тогда почти ушел твой дед, и я с твоим отцом фактически осталась одна. Добрынин тогда денег еще не давал – говорил, мол, хватит с тебя! Все оставил, ничего не забрал, словом, верх благородства. Наверное, это так, я не спорю.

Так вот, отдала я Марине две вещи. Браслет с бриллиантами, девятнадцатый век, камни приличные, но главное – работа.

И кулон. Браслет было не жалко – куда его носить? Мероприятия для меня закончились – Добрынин таскал туда новую жену. А вот кулон жалко… Я его очень любила. С виду он был простеньким: эмалевая основа и крест, выложенный мелкими сапфирами. Как говорили, Дом Грачевых, середина девятнадцатого века. Серия крошечная, штук десять, не больше.

Ты понимаешь, как мне были нужны деньги! Врачи для Саши, моя операция, подарки, продукты и прочее.

Через неделю звоню Марине – узнать, что да как. Она твердо клялась, что проблем с продажей не будет, вещи эксклюзивные, редкие, таких наперечет.

И вдруг слышу вой. Ну просто волчий вой, Аля.

Марина захлебывается в рыданиях.

Ничего не понимаю, ору в трубку, переспрашиваю, что случилось? А там снова вой и сопли:

– Соня! Прости! Прости бога ради! Хорошо, что мы успели поговорить! Я завтра хотела повеситься!

Завтра, слышишь? Вот это меня даже развеселило. Я взяла такси и поехала к ней.

Дверь открывает опухшая и зареванная Марина, глаза заплыли от слез. И на пороге бухается на колени и снова воет:

– Соня, прости!

И знаешь, настоящая истерика: трясется, бьется как в падучей – не могу поднять ее с пола. Чуть ли не пена изо рта.

Испугалась я не на шутку, пытаюсь вызвать карету «Скорой», она орет: «Не надо, я прыгну с балкона!» Ну, словом, актриса больших и малых театров.

Кое-как подняла ее, засунула под холодный душ, растерла, одела в теплое, напоила горячим чаем – а зубы все щелкают, руки трясутся. Господи, думаю, что же произошло? Какое горе, какая беда? Бросил очередной любовник? Вряд ли. Из-за мужиков она убиваться не будет. Что-то с ее дочерью или матерью? Те жили в провинции, Марина их не забирала – зачем? Будут только мешать. С дочкой Марина виделась в жизни раз пять – как родила, сразу к мамаше и сплавила. Деньгами снабжала исправно, но к девочке она была равнодушна. К матери, похоже, тоже. Боже, в чем дело, что же случилось? Заболела? Услышала страшный диагноз? Я, после своей операции, все понимала. И чувствовала, что жизнь моя кончилась.

Потом Марина попросила отвести ее в спальню. Отвела. И она тут же уснула – знаешь, прямо упала в кровать. Даже прихрапывала.

Ну что ж, я стала ждать. Сама устала, как черт. Прилегла на диване в гостиной и задремала в надежде, что та поспит и придет в себя, все объяснит.

Так и случилось – Марина проснулась через четыре часа, вышла из спальни, позевывая. Увидев меня, удивилась и испугалась:

– Ты еще здесь? – И снова в глазах дикий страх.

Села напротив, уронив лицо в ладони, зарыдала и начала свой рассказ. Мои драгоценности взялся продать ее бывший любовник. Имени сейчас не помню, что-то кавказское. Кажется, это был богатый абхазец, владелец цитрусовых плантаций под Сухуми. Ну и дальше все понятно – взял и пропал. Ни ответа, ни привета. Она собиралась ехать в Сухуми и искать «эту сволочь». Завтра.

– Завтра ты собиралась повеситься, – напомнила я.

Я сразу почувствовала вранье, не знаю почему. Все вроде сходилось, рассказано было складно и довольно убедительно – и ее истерика, и ее рассказ. В Абхазии много богатых людей, это правда. И там продать легче. А главное – здесь, в Москве, легко засветиться.

Ну хорошо, взял и пропал. Бывает. Но при чем тут я? Ты брала под свою ответственность, я тебе доверяла, мы столько лет вместе. Ты прекрасно знаешь мою ситуацию. Так выйди из этого достойно. Ты человек небедный, продай что-то свое, заложи, в конце концов. Попроси денег у своих друзей!

– Марина! – решительно сказала я. – У меня нет возможности делать такие подарки! Ты понимаешь? И деньги мне нужны срочно. Даю тебе три дня на решение этого вопроса. – Встала и вышла из квартиры.

На лестничной клетке опустилась на ступеньки и заревела.

Я ей не верила. Совсем. Почему? Не знаю. Но точно не верила. Марина не была отпетой аферисткой, нет. Так, продать подороже – это да. Она называла это «крутиться». «Все крутятся, – говорила она. – Только вы с Шуркой как у Христа за пазухой. А у меня мужа нет, я женщина одинокая».

– И чем дело кончилось? – спросила Аля, исподтишка поглядывая на часы.

– А ничем. – ответила бабушка, закалывая шпильками волосы. – конечно, я оказалась права.

Но сначала Марина исчезла. Пошли слухи, что она лежит в неврологической клинике, у нее нервный срыв.

А во время ее лечения ее якобы ограбили – вскрыли квартиру и вынесли все самое ценное. Словом, наша бедная Марина осталась больной и нищей. Вот так.

Шурка настаивала на расследовании – у нее были такие возможности, муж-генерал точно помог бы.

Оказалось, что квартиру действительно вскрыли и что-то оттуда вынесли. Но Маринину опись мы, разумеется, не видели. И Шура в это не поверила – сказала, все сказки и все подстроено.

Я несколько раз Марине позвонила, но та разговаривала вяло и все твердила, что она страшно передо мной виновата, а отвечать ей теперь нечем – сама осталась нищенкой. А потом она перестала брать трубку. Я убеждала себя, что все, что она говорит, – правда. Ну не могла так поступить подруга, зная мою ситуацию! Не могла! Ну не зверь же она!

Я думала: ну неудобно человеку, стыдно, это все понятно. Не хочет общаться – не надо. И еще долго за нее переживала.

Нельзя иметь с друзьями денежных отношений – золотое правило. Как только вмешиваются деньги – считай, потерял друга.

Аля уже открыто смотрела на часы.

– Торопишься? – заметила ее нетерпение бабушка. – Не беспокойся, никуда твоя Оля не денется. Понимает ведь, что никто, кроме тебя, за ней не приедет.

Аля недовольно спросила:

– Все, ба? Я пошла?

– Подожди, я еще не договорила. Прошло около года, и вдруг звонит Шурка и орет: «Сволочь твоя Марина! Законченная мерзавка! Гадина просто!» Кричит, остановиться не может. Шурка вообще была хамоватой. Могла так отчихвостить – человек в обморок падал. Не дай бог ей попасть на язык! Я всегда смеялась: «Вот так твои деревенские корни и проявляются! Вот здесь ты и проколешься, графиня липовая!»

Наконец Шурка чуть успокоилась, и вот что я услышала.

Шурка оказалась в одной компании, а там девица какая-то малознакомая, чья-то любовница. А на этой девице… Ну ты поняла – мои браслет и кулон. И все сразу, как специально.

Шурка – баба хитрая. Подкатила к ней и начала разговор: ах, какие на вас драгоценности! Ах, какая старина, красота, просто полный восторг! И где, дорогая, вы, извиняюсь, это приобрели?

Та от счастья зарделась, от гордости чуть не распухла и говорит:

– Это жених мне подарил. – И кивает на своего любовника.

Жених, как же! Шурка еле сдержалась – знала она женишка этого! Жена и трое детей. И жена эта так крепко его держит за яйца – прости, Аля, – что тот и не рыпается. Баб-то меняет, а разводиться не думает.

А хитрая Шурка копает дальше:

– Ах, какой замечательный, щедрый мужчина ваш кавалер! И где же это он отыскал такую красоту? Как ему удалось?

– А у тетки одной, – просто так отвечает та. – Мы вместе там были накануне моего дня рождения. Подарок, понимаете?

– У тетки? – насторожилась Шурка. – А ее случайно не Мариной зовут?

– Да что я, помню? – удивилась девица. – Маленькая такая, жопастенькая. Кудрявая. Где-то в районе Таганки живет. Но точно не помню, мы же на автомобиле ехали, – добавила она.

А Шурка все не отставала – привязалась к девке, как банный лист. Уточнений хотела, уверенности. А вдруг совпадение?

– А картина там в прихожей была? Ну, большая такая картина, огромная! В широкой золоченной раме?

– Кажется, была, – нахмурила узкий лобик девица. – Да, вроде была. Прямо дверь открывается – и картина. А на картине эта тетка, жопастая. В смысле, хозяйка. Типа лежит на кушетке.

– На канапе, – растерянно поправила Шурка.

– Что? – не поняла девица.

Шурка махнула рукой и отошла.

Потом позвонила Марине.

А та от всего отказывается: ты психопатка, все врешь, ничего не докажешь и, вообще, пошла к черту.

Вот так, Аля. Поняла? А я Марину считала подругой. Много раз ей помогала, делилась с ней сокровенным. Жалела ее – как же, без мужа, жизнь все никак устроить не может, ребенок растет в другом городе.

А за что жалела, дура? За то, что та жила на полную катушку? А замуж она наверняка сама не хотела – хотя ныла на этот счет.

Но знаешь, что самое страшное? – Бабушка внимательно посмотрела на Алю. – Зачем она это сделала? Вот этот вопрос меня мучает всю жизнь, понимаешь? Уже давно нет Марины, нет и Шуры, обе ушли. Нет и моей дорогой Муси…

Только я все небо копчу. Но забыть не могу, веришь? Ведь у нее, у Марины, все было. И квартира хорошая в центре, на Таганке. И обстановка. И украшения, и две шубы. И денег полно. И курорты, и рестораны. На все ей хватало. А она, зная мою ситуацию, так поступила. Неужели такая жадность? Я бы даже поняла, если бы она эти вещи оставила себе. Торговалась со мной, отдавала частями. Но так? Нет, не понимаю. Такой спектакль устроить, не полениться! В общем, я так и не поняла. Сумма, конечно, была большой – тысяч пять, не меньше. Нет, не понимаю.

– Ба, – нетерпеливо сказала Аля, – я хочу тебе кое-что сказать!

– Подожди, – оборвала ее Софья Павловна, – я еще не закончила.

Теперь про Шурку, нашу «дворянку». У нее, у Шурки, было много закидонов. Если Марина была завистливой и жадноватой, то Шура – дамой с характером. Ее даже муж побаивался, боевой генерал. Как врежет под дых – мало не покажется. Но мне казалось, что у нее есть какие-то принципы.

А вышло… Ладно, я коротко, чтобы ты не злилась.

Потом, после смерти Саши, я, Аля, узнала, что Шурка ему доставала наркотики, понимаешь? Ее родная сестра была заваптекой. Все знала и доставала! А от меня скрывала. От меня, от матери!

А потом, когда я все узнала, поехала к ней – просто чтобы посмотреть ей в глаза. Она не смутилась – сказала, что ставить меня в известность смысла не было, человеком Саша был уже конченым. И он все равно бы доставал дозу – не так, так эдак. И все это глупости, что это она его довела до могилы: «Не придумывай, Соня! Я просто облегчала его страдания, понимаешь? А спасти его было уже нельзя».

– Как же так? – плакала я. – Я, мать, ничего не знала! А ты, моя самая близкая подруга, помогала ему умереть?

– Я тебе все объяснила, – сухо ответила она. – И вообще, не надо искать виноватых. Ты сына упустила и во всем виновата сама. Если бы у меня был сын, уж поверь, я бы такого не позволила! – И встала, показав, что разговор окончен.

– Я тебя посажу, – ответила я. – Найду доказательства и посажу.

– Дура. – Она оставалась абсолютно спокойной. – Какая же ты, Сонька, дура! Ну попробуй, займись! Может, будешь при деле! – И с мерзкой улыбочкой меня проводила.

Ну как тебе этот рассказ? Покруче первого, правда? Там хоть банальная жадность и воровство. А здесь, Аля? Что это, как? Как это можно понять? Как объяснить? У Шурки не было детей, не получалось. А ребенка она очень хотела. Это была ее боль, ее несчастье. Сколько мы бегали по врачам, сколько бились! И я всегда была рядом.

А тут такое…

Бабская зависть? Нет, не поверю.

– Ба, давай вечером, а? Ну я правда, очень спешу! – взмолилась Аля. – Ты меня извини!

– Ты хотела о чем-то поговорить? Слушаю тебя, – сухо ответила бабушка. – Внимательно слушаю. Хотя знаю, о чем разговор.

– Ба, – решительно начала Аля, – в общем, мне некуда деваться – разрываться на две квартиры я не могу. Оставить тебя не могу. И никогда не оставлю. Оставить ее… тоже не могу, как ты этого не понимаешь? Ну не могу, ба! Потому что буду чувствовать себя последней сволочью! Она же на костылях, до туалета ползет полчаса! Ну на месяц, а? Она будет со мной, в моей комнате! Ты ее не увидишь, я тебе обещаю. Ну ты же сама учила меня милосердию! Ты же сама…

– Вот что, моя дорогая, – оборвала ее бабушка. – Ты все услышала. И поняла, к чему был весь мой рассказ. И Оля твоя – из таких. Из таких, как мои Шурка и Марина. Можешь поверить. Милосердию, говоришь, учила? Ну может быть. Знаешь, что плохо? Что ты необидчивая. Отходчивая и необидчивая. Слабая. Не умеющая противостоять. Я так всегда считала. А сейчас, оказывается, у тебя есть характер! Это для меня просто открытие. И к тому же ты здесь прописана, – поджав губы, сказала она, – имеешь право.

– При чем тут это? – пролепетала Аля. – Просто… нельзя оставлять человека без помощи.

– В общем, так. Привози сюда эту, свою… Олю. На месяц, не больше! А через месяц – домой. И это не потому, что я учила тебя милосердию, и не потому, что мне жалко эту дуру на костылях. Это потому, что мне жалко тебя. Надеюсь, хоть это ты понимаешь?

Аля вскочила и принялась ее целовать. Софья Павловна сухо отстранилась:

– Ты же торопишься, Аля. – И бросила вслед: – А о чем я рассказала, не забудь.

На Олином лице застыла гримаса боли. Алино сердце рвалось от жалости. Выведя ее на улицу, усадила на лавочку.

– Сиди и дыши, сколько дней без кислорода!

Погода, кстати, была замечательной. Сама вернулась в отделение за выпиской.

Выписку вынес пожилой полный врач и, уставившись на Алю в упор, недобро спросил:

– А вы-то ей кто, этой Лобановой?

– Подруга, – тихо ответила Аля. – Я здесь, потому что у нее больше никого нет.

– Сирота? – удивился врач.

– Можно и так сказать. Отец ушел из семьи, и Олина жизнь его не интересует. Совсем. После аварии я ему позвонила, но он был на гастролях. Все передала его новой жене. Та, в свою очередь, обещала передать все ему. Сказала, что он должен вернуться дней через десять. А было это месяц назад.

Аля видела, что лицо старого доктора смягчилось.

– А мать? Где ее мать? Умерла?

– Мать в сумасшедшем доме. Она совсем не в себе.

– Ясно, – врач протянул Але выписку. – Знаешь что, девочка? Вот что я тебе скажу. Травмы у твоей Лобановой серьезные. Поломалась она здорово. Я в травме сто лет, а если точнее, то сорок, много повидал. И ты мне поверь: не бери все на себя! Ей надо как-то приспосабливаться к жизни. Самой приспосабливаться, понимаешь? Ситуация у нее не ахти, не спорю. Но и характерец! Будь здоров характерец, не дай бог, кому такая достанется в жены. И самомнение, и нахальство. И пустая бравада. А там, внутри, – пшик, понимаешь? Но это дело не мое. Просто предупреждаю – чем меньше будешь вокруг нее приплясывать, тем быстрее она вернется к нормальной жизни. Ей-то как повезло – в машине, как я помню, два трупа и один инвалид. А она почти в порядке. Через полгода будет скакать, как коза, ты мне поверь. Предупреждаю, потому что хорошо понял твою подружку – использовать людей она умеет грамотно, ловко. Вот и подумай, усекла?

Аля кивнула. Вступать в долгий разговор с доктором не хотелось. Объяснять, что больной человек обязательно будет капризничать и привлекать к себе внимание, – тоже. Что Оле и так досталось, что называется, выше крыши. И что она действительно одна на всем белом свете. А что такое одиночество, Аля хорошо понимала. Но у нее была ба. А у Оли только она.

Нахмуренная и недовольная Оля курила.

– Что так долго?

– Выписку ждала. Я сейчас словлю машину, и поедем. Жди.

– Господи, – протянула Оля. – Я уже скурилась, а ты опять «жди»! А этот старый идиот Иван Аркадич? Не знал, что я сегодня выписываюсь? Ему на кладбище пора, а он все людей лечит. Доктор Айболит хренов.

Ничего не ответив, Аля заспешила на улицу.

Бабушки дома не было. Оля стонала, опираясь на костыли. Аля раздела ее, отвела в душ, выкупала, как смогла, под недовольные комментарии и вскрики:

– Ай, больно! Ты что, не можешь поосторожнее?

Стиснув зубы, Аля молчала.

Потом отвела Олю в свою кровать, разобрала вещи и пошла на кухню разогревать суп.

Где будет спать Аля, подруга ее не спросила.

Аля кормила ее с ложки. Случайно пролила суп на ночную рубашку.

Оля закричала и обозвала ее криворукой коровой.

Аля чуть не расплакалась от обиды, но сдержалась и ничего не ответила.

«Я давно чемпион по терпению, – подумала она. – Но ведь Оле сейчас хуже, чем мне. Хуже, тяжелее, больнее. Она такое пережила».

После обеда Оля уснула, и Аля прилегла на диване в гостиной. Проснулась от Олиного крика. Как ошпаренная подскочила, бросилась в свою комнату.

– В туалет! – стонала Оля. – Мне надо в туалет! Ты что, не слышишь, как я тебя звала?

Бабушка пришла к вечеру. За чаем коротко спросила:

– Ну как? Все нормально?

Аля с жаром начала рассказывать про тяжелый диагноз, описанный доктором, приукрасив его слова.

Бабушка молча отставила чашку и тихо сказала:

– Значит, так, Аля. Тебе надо ходить в институт. В то время, когда тебя нет, я ухаживать за ней не буду, уж извини! И сил нет, да и желания. Как будешь выкручиваться – не знаю и не понимаю. Если так все ужасно и плохо – давай на полдня наймем медсестру. Иди в поликлинику и договаривайся. С деньгами вопрос решим. У тебя предпоследний курс, манкировать нельзя, невозможно! Надеюсь, что это ты понимаешь?

Решилось все так – на две недели Аля договорилась в деканате о больничном по уходу, лекции будет переписывать у однокурсников, коллоквиумы сдавать. В студентке Добрыниной никто не сомневался.

А когда прошли эти две недели, то с утра до обеда дежурила сестра из поликлиники, Вера Николаевна. И даже выходила с подопечной гулять. Аля заставить Олю пойти на улицу не могла, вечное «отстань и неохота», а опытная Вера Николаевна напугала больную так, что та быстренько занялась гимнастикой и с костыля перешла на палку.

Аля слышала, как Вера жалуется бабушке – и хитрая Ольга эта ваша, и ленивая. И делать ничего не хочет:

– Лежит как королева, а ваша, простите, Софья Павловна, дурочка, прыгает вокруг и исполняет ее капризы! А с ней, с нахалкой, надо построже!

– Я все знаю, Верочка, – вздыхала бабушка. – И про эту Олю, и про свою внучку. Только «построже» моя Аля не умеет. Да и вообще она у меня слишком жалостливая и слишком наивная. Просто из девятнадцатого века девочка. И как она будет жить, когда меня не станет?

– О плохом не думайте! – принималась утешать бабушку медсестра. – Но по правде, – она перешла на шепот, – изводит эта дрянь вашу внучку! Вот вам крест, что все именно так!

– Знаю, – отвечала бабушка, – все знаю, моя дорогая. И, кстати, через четыре дня эта отсюда уберется. Такая договоренность и мое жесткое требование. Ольге надо учиться жить самостоятельно. Не из таких передряг люди выскакивали и вытаскивали себя! Здесь только характер! Вы человек опытный, как вы считаете, она сможет сама?

У Али перехватило дыхание.

– Сама? Да разумеется! А как инвалиды-колясочники справляются, спинальники? Живут одни, выезжают на улицу, в магазин? Я таких повидала, поверьте! В военном госпитале работала, туда ребят из Афгана привозили. И таких, от которых половина осталась! Приспосабливаются, живут.

А ваша Оля… Ну да, с палкой! И то на пару месяцев, не больше. Ребра зажили, рука тоже. Про остальное и говорить нечего! А будет одна – встанет еще быстрее! Вы мне поверьте, моя дорогая! А на массаж к ней я могу ходить, мне деньги не лишние! Дочка у меня разведенная, двое детей. Муж, паскуда, алименты не платит. Алкаш чертов, чтоб ему! А она, дура, все по нему рыдает… Какие мы, бабы, дуры! Радовалась бы, что ушел! Так нет, все страдает! Работает на полставки, лестницы в поликлинике моет. Я ее пристроила. Младшенький все время болеет, так мы с ней меняемся – не садовский он. У всех свои беды, Софья Павловна, – невесело закончила она.

– Это я знаю, – ответила бабушка.

Через четыре дня! Але стало стыдно, но она почувствовала облегчение. Она и вправду страшно, дико устала. Сначала больница на другом конце города – возвращалась и просто падала с ног. Потом здесь, дома.

Аля убрала Олину квартиру, закупила продуктов, сказала, что будет приносить готовую еду. Отвернувшись к стене, Оля молчала. Аля видела, как вздрагивают ее плечи, и становилось невыносимо стыдно, так стыдно, что сердце пекло.

Оля резко повернулась к ней. На ее лице блестели крупные слезы:

– Ты ведь не бросишь меня, Алька? Поклянись, что не бросишь! Ради нашей дружбы, ради всего?

Конечно, Аля поклялась.

По Олиной просьбе поехала к той на работу, отвезти больничный лист. И еще «приятный» сюрприз. Девушка, сидевшая на Олином месте, на просьбу передать больничный отправила ее в кабинет заведующей.

Ухоженная, с залаченной до блеска прической, статная дама в крупных бриллиантах посмотрела на Алю с неприязнью и брезгливо, двумя пальцами, взяли голубой листок.

– Вот что, моя дорогая, – она отложила листок, – вы, кажется, подруга Лобановой? Так вот. Лобанову мы увольняем. Во-первых, ждать еще полгода мы не можем. Администратор на костылях нам, как понимаете, не нужен! Сюда люди приходят за услугами и положительными эмоциями, а не для того, чтобы смотреть на инвалидов. Ну и второе. Мы эту Лобанову все равно собирались увольнять – надоела она нам хуже горькой редьки! Оборзела слишком. Лезла ко всем клиентам, ныла, что-то клянчила. Мосты наводила. А потом языком мела по всей Москве! А клиент у нас важный, непростой, сами видите. Мало ли чем поделится сгоряча? А эта… В общем, пусть поправляется и устраивается, куда хочет. А нам такие сотрудники не нужны.

– Послушайте! – Аля задохнулась от возмущения. – Да как вы смеете! Во-первых, уволить человека на больничном вы не имеете права! Есть Трудовой кодекс, есть суд, в конце концов. А во-вторых… Как можно уволить человека, попавшего в такую беду? На что она будет жить? Как выживет? Я студентка, живу с бабушкой. Бабушка пенсионерка. А у Оли вообще никого! Никого, понимаете?

Заведующая сняла крупные модные очки и внимательно, с прищуром, уставилась на Алю.

– Вы, девушка, меня судом не пугайте! У меня столько компромата на вашу Лобанову! Ой, не дай бог, вы мне поверьте! Уволить да, не могу. Поэтому предлагаю написать по собственному желанию. И это самый гуманный вариант! А если всплывут ее делишки… Вы уж мне снова поверьте – уволю по статье. Там и прогулы, и самовольные уходы с работы. И многое другое, в том числе непорядок с расходными материалами, а это, милая, другая статья – расхищение государственной собственности! Вот и подумайте про суд и угрозы! А Лобанова ваша все знает, вы не волнуйтесь! Вы ей только передайте наш разговор.

В общем, – она пристукнула ладонью по столу, заваленному бумагами, – жду заявления по собственному. В ближайшие дни.

Аля вышла из салона и села на скамейку. Дул сильный, пронизывающий ветер. Она подняла воротник пальто и уткнулась в него холодным носом.

Что делать? Как жить? Ее стипендия и бабушкина пенсия. Небольшие, совсем небольшие поступления от деда. Возможно, удастся оформить Оле инвалидность, третью группу. Деньги там крошечные, на молоко и хлеб, но хоть так. Да, еще надо платить за квартиру! Ну хорошо, что-то можно продать. Какие-то Олины драгоценности, подаренные щедрыми любовниками. Шубу, наконец! Это выход! А там… Там «будем посмотреть», как говорит бабушка. Жизнь что-нибудь да подкинет.

Бедная Оля. Мало ей, так теперь еще и эта новость! Но что она натворила такого, чтобы жизнь ее так наказала? Что там можно украсть, какое там расхищение государственной собственности?

На негнущихся ногах Аля поплелась к метро. С неба посыпала острая, серая крупа. Аля поежилась и сунула руки в карман. Что ж, все понятно – наступил ноябрь.

Очень замерзла, а ноги домой не несли.

На известие о своем добровольном увольнении Оля не на шутку разбушевалась:

– Ну какая гадина эта Елизавета! Ты что думаешь, я не знаю про ее шахер-махеры? Ха! Да побольше других! И накладные видела, и знаю про все махинации! Она у меня так загремит, что еще в ногах поваляется! Да это я на нее в суд подам, а не она на меня! Это я возьму адвоката и засажу ее на пару лет! Связи у нее! Подумаешь! И у меня связи!

– Остынь, – ответила Аля. – Остынь и переживи. Тебе ее не перепрыгнуть – ни ее, ни ее связи. Я ее видела. Просто переживи и постарайся забыть. Сама знаешь, кто к ней ходит на поклон. Переверни страницу и… начинай новую жизнь.

Как ни странно, но Оля похлюпала еще пару минут, поскулила, попоносила бывшую заведующую последними словами и довольно быстро утихла.

– Вот и молодец, – одобрила Аля. – Тебе о здоровье думать надо, а не о судах. Суды мы сейчас не потянем.

Олю перевезли домой через неделю.

В коридоре, куда вышла бабушка, Оля шутовски поклонилась:

– Спасибо за хлеб и кров, Софья Павловна! Низкий поклон!

Бабушка брезгливо поморщилась:

– Не ерничай и не юродствуй! Это не мне спасибо, Оля, а твоей подруге. Видишь, как получается – когда она тебе была не нужна, ее страдания тебя не заботили. А как понадобилась – вот она! Как трое из ларца, только свистни!

А это надо ценить, дорогая! Не всем выпадают такие друзья. Вот и тебе – за что? Непонятно.

– Ба, ну хватит! – разозлилась Аля. – Нашла время, ей-богу!

Доехали на такси, Смешно, два квартала, а по-другому не доберешься. Таксист оказался мужичком жалостливым, помог донести вещи. Оля стояла на пороге своей квартиры и оглядывалась.

– Ого, Добрынина! Такой чистоты я и не помню!

Спасибо, однако, не сказала.

– Все? – усмехнулась она. – Груз отгружен и сдан? Накладная подписана?

«Шутит, уже хорошо», – подумала Аля.

Через пару часов, накормив Олю обедом, она наконец вышла на улицу.

День был холодный, но солнечный. Небо голубое, совсем не ноябрьское. Деревья стояли голые, жались стыдливо, смущенно, не было уже и опавших листьев – работящие дворники давно смели их с мостовых и тротуаров.

Асфальт чуть поблескивал свежей изморозью.

Было скользко, и Аля шла медленно, осторожно, чтобы не упасть. Ухаживать за ней будет некому. По дороге зашла в булочную и купила свежий, только привезенный торт «Фруктовое полено». Ба его любила.

Представила, как вечерком да за свежезаваренным чаем сядут на кухне и начнут чаепитие. Одни. Своей семьей. Она и любимая ба. От этих мыслей стало тепло и хорошо. Правда, немного стыдно.

На пороге булочной замешкалась – купить еще один и занести Оле? Нет, в другой раз. Сегодня она слишком устала. Она вообще очень устала. Очень. А торт – так завтра еще привезут. Завоз у них ежедневный, подумаешь!

Так все и было. Вечером долго пили чай, говорили о чем-то незначительном, обыденном. Об Оле бабушка не спросила ничего, только хитро улыбнулась, увидев торт:

– Ого! Какое баловство! И что празднуем?

– Ничего. Просто при мне привезли… Вот и все.

– Хоть сегодня поспишь на своей кровати, – заметила бабушка. – Спина-то, наверное, совсем развалилась.

– У меня все нормально, – сухо ответила Аля. – И со спиной в том числе.

А сама подумала: «Счастье! Счастье улечься в свою кровать, счастье зажечь любимый ночник. Счастье почитать любимую книгу. Ну и вообще – счастье! Никто ночью не позовет, не окликнет и не попросит сводить в туалет или принести теплое молоко». А Олю бросать она не собирается, конечно, будет к ней заходить каждый день. Только как же хорошо и спокойно дома, когда они с ба вдвоем!

Зашла в альма-матер и замерла на пороге, глубоко вдохнув родной запах только что протертых паркетных полов, книжной пыли, разгоряченных молодых тел, пота, смешанного с духами, запах волнения, кокетства, даже ненавистный запах тушеной капусты, доносящийся из столовой, – все было родным и близким. Она поняла, как соскучилась по всему этому – по жестким скамейкам в лекционном зале, по смеху девчонок, по их шушуканьям, по строгим и нестрогим преподавателям, по сухим коржикам с полуостывшим сладким чаем в столовой, да даже по сплетням!

А после занятий полетела как птица, едва не свалившись на тонком и коварном, присыпанном мелким снегом льду.

Сначала к Оле, захватив по дороге свежие румяные калорийки с изюмом, потом в гастрономе купила свежий кефир и пакет сливок – врач сказал, что Оле нужны калории.

Долго звонила в дверь – тишина. Перепугалась так, что сердце рухнуло в пятки. Дрожащими руками достала из портфеля ключи, влетела в квартиру. Оля безмятежно спала. На тумбочке возле кровати стояли пустая бутылка из-под коньяка и пепельница, полная окурков.

– Ну как же так? – воскликнула Аля.

Оля зашевелилась и открыла глаза.

– Что случилось? – сонно и недовольно спросила Оля и посмотрела на часы: – Ого! Ну я и дрыхла!

– Я полчаса звонила, – все еще не в силах успокоиться, почти выкрикнула Аля. – Думала, что-то случилось.

– Что? – усмехнулась Оля. – Что я того, с шестого этажа? Ага, счас, как же! Не дождетесь. – И, нашарив рукой спичечный коробок, закурила, откинувшись на подушку.

Аля встала и распахнула окно.

– Эй, – крикнула Оля, – с ума сошла? Чай, не лето!

Аля сняла пальто и села напротив.

– Значит, так, дорогая! Все это, – она кивнула на тумбочку, где стояла бутылка и пепельница, – не-до-пус-ти-мо! Ты поняла? Ты сама знаешь, чем это может кончиться!

Оля презрительно сощурилась:

– Ага, ты еще прочти мне лекцию о женском алкоголизме, который неизлечим. А ты знаешь, что такое боль? Когда хочется кричать, орать в голос, разбить окно! А ваш вонючий анальгин мне как мертвому припарка. А ты знаешь, что такое быть одной? Совсем одной, когда хреново, а даже поплакать некому? Когда никому ты не нужна? Я же все понимаю – я надоела тебе до белых чертей! Просто ты человек приличный и не можешь меня послать. Я бы могла, а ты – нет! Ты будешь мучиться, страдать, возможно, в душе ненавидеть. Но, как запряженная кобыла на пашне, станешь отрабатывать свой долг. Потому что ты приличная, порядочная, жертвенная и жалостливая. К тому же мы дружим с детства. А я не такая, Алька, я другая! Да и вообще… Я бы так не смогла, если честно.

– Дурочка ты, – улыбнулась Аля. – При чем тут жертвенность и детство? Просто я люблю тебя, вот и все. А по поводу этого… – Аля снова кивнула на бутылку. – Этого не будет, поняла? С курением твоим я не борюсь, бесполезно. Но бутылки приносить не буду. А если увижу – все, Олька! Это мое последнее слово. – И постаралась сменить тему: – Так, ты есть собираешься? Я тут кое-что принесла. То, что ты любишь! Или погрею супу? А может, котлетку?

Оля покачала головой.

– Ни суп, ни котлету не буду. Тошнит. А вкусненькое… Мороженое?

– Мороженое как-то не подумала, куплю завтра. Сливки и калорийные булочки, брала еще теплые. Ну что? Будешь?

Пока Оля ела, Аля прошлась по квартире в поисках спиртного.

Нашла запечатанную бутылку сухого, початую лимонной водки и плоскую фляжечку коньяка. Все вылила в унитаз.

Дождавшись, пока Оля уснула, потихоньку оделась и пошла домой.

Счастье, что еще так близко! А если бы другой край города? Почему-то она почувствовала такую страшную слабость, будто разгрузила пару вагонов. И отчего? Ведь ничего такого не делала…

С того дня Аля, что называется, вошла в режим. Утром институт, после – Оля: душ, кормежка, треп. Олино настроение менялось, как неустойчивая апрельская погода: то смех в голос, то плач и жалобы на жизнь.

Как-то Аля спросила, знает ли она что-то о Гарике, созванивалась ли с ним, ну и вообще.

Оля покрутила пальцем у виска:

– Ты что, дура? Звонить этому уроду, который сделал меня инвалидом и сломал мне всю жизнь?

– Ну он же не виноват, – оправдывалась Аля. – Он же не специально. Да и сам инвалид теперь на всю жизнь. К тому же друзей потерял. Ты представляешь, какое это чувство вины? И как с этим жить? Ему не позавидуешь…

– А мне? – закричала Оля. – Мне позавидуешь? У него-то жена, ребенок, мать и теща. Старший брат, между прочим. Есть кому горшки выносить! А я? Переломанная, перебитая, без работы и без семьи. Да он на коленях должен передо мной полжизни стоять и деньги, кстати, дать! На что мне жить, Аль? Как выживать? Работать я не могу, пенсия три копейки! А ты мне: его пожалеть? Да пошел он! Скотина.

Аля не решилась возразить: это была Олина правда, и она имела на нее право.

А денег на самом деле катастрофически не хватало. И начались Алины походы по комиссионкам. Боже, какое же это было унижение! Как она это ненавидела и как боялась!

Огромные очереди бедных, плохо пахнувших людей. Сплошное нытье и жалобы – на родню, одиночество, бедность…

В основном в очередях толклись бабки, озлобленные, наглые и несчастные.

Приемщиц все знали наперечет – Нинка – сука и хамка, дает копейки, к ней не дай бог. Розанна – хитрая, хорошее сразу цап – и под прилавок, своим. Но за хорошие вещи дает хорошо.

Да и не орет, как Нинка, все-таки армянка, уважает старость. Третья – Амалия Петровна, строгая, как директор школы. Странно смотрелась она за приемочным столом – двубортный костюм темного цвета, высокая «башня» на голове, строгие «учительские» очки и сильно накрашенные, ярко-морковные, толстые губы.

Говорили, что Амалия справедливая, оценивает по правилам, но с таким опытом, что ее точно не проведешь.

В общем, там были свои интриги и свои отношения.

Аля тряслась, как осиновый лист. Не из-за боязни попасть к злобной Нинке – от самой ситуации. Какой стыд и позор.

Не повезло – попала именно к Нинке. Тетки из очереди посмотрели на нее с сочувствием.

Приемщицы сидели на длинным столом, на который выкладывались вещи сдатчиков. Аля с трудом открыла чемодан и беспомощно и жалобно посмотрела на суровую Нинку.

– Вынимать? – еле слышно прошелестела она.

– Нет, – зло усмехнулась та, – не вынимай! Так оценю.

Аля, униженная и растерянная, стала медленно вытаскивать вещи и увидела, что у Нинки загорелись глаза.

Быстро и ловко она прощупала кофточки и юбки и, воровато оглянувшись, тихо шепнула Але:

– Жди меня на улице позади дома.

Аля стояла как в ступоре.

Потом дошло, и она быстро закинула вещи обратно. Амалия Петровна и Розанна не сводили с нее глаз.

Аля выскочила на улицу. Что делать? Бежать или ждать Нинку?

Сзади ее цепко схватили за плечо.

– Ну что замерла? Идем!

Они завернули за угол дома. Аля шла за Нинкой как овца на привязи. Остановились за трансформаторной будкой. Нинка торопливо закурила.

– В общем так, подруга. Вещи у тебя хорошие, сплошной импорт, почти неношеные.

Еще бы – два дня Аля стирала, гладила и отпаривала.

– Зачем тебе в зал их отдавать? – оглядываясь, жарко шептала Нинка. – Залапают, потом зальют, помадой запачкают. И будешь ждать до второго пришествия, когда продадутся! Короче, даю тебе сразу за все без всяких процентов. Усекла?

Растерянная, Аля не знала, как быть. С одной стороны, понимала, Нинка ее обдурит за милую душу. А с другой – она сразу получит деньги. И не нужно будет ждать, переоценивать и все остальное. И выгоду искать им не нужно – им нужны деньги, сегодня, сейчас. На мясо и хлеб, на сигареты и лекарства.

– Я согласна, – кивнула Аля.

Нинка выкинула бычок и, не вынимая вещей из чемодана, ловкими пальцами перебрала их, перещупала, пересчитала.

Потом достала деньги, моментально вытащила из довольно увесистой пачки купюры и сунула Але.

– А еще что-то есть?

– Есть, да. Зимнее есть: шуба, сапоги.

– А посуда? – Взгляд у Нинки был хищный, птичий, цепкий.

– Наверное, – нерешительно сказала Аля. – Это не мое, подружкино. А у нее тяжелая ситуация.

Нинка перебила:

– У всех тяжелая ситуация! В общем, так. Записывай мой телефон и, как соберешься, звони. Ни в какую очередь не вставай, встретимся у меня. За все дам хорошо, по-честному. Только говна не вези – не возьму. Да, и еще – если есть золото или цацки, тоже тащи! И про посуду не забудь. Она уж точно уйдет, усекла?

Аля кивнула.

Не попрощавшись, Нинка схватила чемодан и быстро направилась прочь.

– А чемодан? – успела выкрикнуть Аля.

– В следующий раз верну! Куда мне сейчас шмотки твои деть?

Аля приехала к Оле вымотанная, как после тяжелого гриппа, еле ноги передвигала. Рассказала про приключения, пересчитали деньги. Она боялась, что Оля будет ругать ее, но та развеселилась и похвалила:

– Ага, умеешь, когда захочешь! Ну ты и ловкачка! Завела подружку в комиссионке. Ценное приобретение!

Деньги разложили по кучкам – оплата коммунальных услуг, долг накопился за три месяца, – деньги на аптеку, ну и на питание. Казалось, что на все должно хватить.

Домой Аля шла на чугунных ногах – ей казалось, что сегодня был едва ли не самый сложный день в ее жизни. За последние несколько лет – определенно.

Олино настроение продолжало скакать, как температура. Но чаще всего оно было ужасным. Оля вспоминала дни до аварии, принималась рыдать и жалеть себя, проклинать Гарика и всю свою жизнь.

Аля утешала ее, успокаивала, уговаривала, что скоро весна и они будут гулять – пока опасно и скользко, но надо перетерпеть. Что все равно Оля – красавица, и все заживет, конечно же, заживет, и жизнь вернется в свою колею!

А летом они поедут на море, на Черное, теплое! И будут купаться и загорать, есть сладкие персики и виноград, гулять по бульвару, пить кофе в кафешке на набережной и болтать, болтать бесконечно! Как тогда, в детстве, помнишь?

«Потому что нам всегда есть о чем говорить, правда, Олька?» И всхлипывающая Оля засыпала на ее плече.

Такая родная, такая любимая. И такая несчастная.

С Нинкой «дружба» наладилась – теперь она приезжала сама. Выпрашивала у Оли шубу, но та не отдавала:

– А в чем я буду ходить следующей зимой?

– Следующей зимой найдешь нового… – Нинка употребляла ужасное слово, от которого Алю начинало тошнить, – и он купит тебе новую шубу.

Оля вяло отмахивалась:

– Отстань, подумаю.

Вместе с Нинкой из дома улетел китайский кофейный сервиз, две богемские вазы, столовые приборы с перламутровыми ручками и еще много чего другого, что ушлая Нинка выцепливала острым и опытным взглядом.

Нинка считала, что теперь они с Олей подружки. Аля так, побоку, как мебель. А вот Олька – нормальная девка, своя. Жаль ее, конечно. Не повезло. Но ничего, оклемается. Молодая, да и красивая. Чего ее жалеть? Еще оправится и найдет мужика. Это у нее, у Нинки, ни хрена не складывается: муж – пьянь и гуляка. И кому такой нужен? Сама бы избавилась, а девать его некуда. Комната в коммуналке, сын вообще одни слезы. В тринадцать лет попался на воровстве, еле отмазали. Но испугался, кажется, мало. Так что ждет Нинку веселая жизнь. И чего жалеть этих дур? Они при квартирах, при тряпках. А главное – они молодые. И совесть Нинку не мучила – каждый выживает, как может. Дурила этих кретинок? Конечно. Наживалась на них будь здоров. Да, повезло ей с ними.

Аля чувствовала, что «дружба» с Нинкой к хорошему не приведет. С одной стороны, ей было легче – зная, что почти каждый вечер после работы Нинка у Оли, можно было идти домой отдыхать и заниматься, пить чай с ба, читать книги и думать о Максиме. Но на душе было неспокойно. Понимала ведь, что и выпивают, и курят. Да и вообще от Нинки всякого можно было ожидать. И самого мерзкого в том числе. Но понимала и другое – с двумя ей не справиться. Да и так устала, что ни на что не было сил. В конце концов, как говорит ба, у каждого есть выбор.

Однажды Аля не выдержала, в одиннадцать вечера рванула к Ольге, почуяв беду. Открыла дверь, и в нос ударил запах кислого, перегара, дешевого вина, стойкий, впитавшийся в мебель, уже не выветривающийся запах ядреного табака – запах притона, каким Аля его представляла. В квартире было подозрительно тихо. Аля прошла в Олину комнату. Оля спала, раскинувшись на неразобранной кровати, в грязных джинсах и замусоленной майке, со спутанными волосами и с размазанной по лицу тушью.

Аля услышала странные звуки. Зашла во вторую комнату, и перед глазами предстала картина: на стуле перед шкафом, зажав в зубах потухшую сигарету, покачиваясь, нетвердо стояла Нинка. Верхние полки шкафа были открыты. На полу валялась кучка вещей: плед, Катина лисья меховая шапка, старая сумка из крокодиловой кожи, привезенная из Восточной Азии – Катя ее обожала, – одинокий сапог ярко-рыжего цвета и еще какие-то тряпки.

Посредине комнаты стояла большая, размером со средний чемодан, наполовину наполненная сумка.

Аля встала на пороге комнаты. Не помня себя от гнева, она закричала:

– Тыришь, гадина? Все тебе мало! И так Ольку обокрала! Обдурила, обмишурила, а все мало, да? Теперь воровать принялась?

Нинка растерянно моргала.

Аля бросилась к двери, закрыла ее, ключ положила в карман.

Взяла телефонную трубку и набрала 02.

– Это милиция? Приезжайте, пожалуйста! У нас ограбление! Да, вора удалось задержать! Я? Я соседка, зашла случайно. Да, у меня есть ключи. В доме живет инвалид, молодая женщина после аварии. В общем, диктую адрес.

Не беспокойтесь, моей жизни ничего не угрожает! Спасибо, жду!

Нинка, спрыгнув со стула, на коленях подползла к Але и заверещала. Проклинала пьяницу мужа, тупого двоечника-сына, выла, что росла при мачехе, что сирота и «эта сука-жизнь» ее просто заставила. Она хватала Алю за руки, билась головой об пол и выла, выла, умоляя ее отпустить…

Аля смотрела на нее и испытывала странные чувства.

Нет, это была не жалость – брезгливость. Такое однажды она испытала, увидев у подъезда полураздавленную крысу. Еле сдержалась, чтобы не вырвало. Здесь было похоже. Ей захотелось немедленно, в долю секунды, избавиться от Нинки. Не видеть, не слышать.

Тут же представила приезд наряда милиции, вопросы, свидетельские показания, явки в суд и все остальное.

От отвращения передернуло.

– Вали отсюда, – бросила она Нинке. – Чтоб через секунду тебя здесь не было, поняла?

Та вскочила с колен и, мелко кивая и бормоча «спасибочки», рванула к двери, по дороге влезла в ботинки, схватила сумку и кивнула на дверь:

– Ты открой, а? Как выйду-то?

Аля открыла дверь:

– Я тоже, между прочим, сирота. Только воровать не пошла. В отличие от тебя.

Нинка, поняв, что ей ничего не угрожает, на глазах стала прежней, нахальной и бойкой:

– Так у тебя бабка богатая! Ты прям сравнила!

Аля хлопнула дверью и услышала, как стучат Нинкины каблуки.

И тут же вспомнила про милицию. Схватила трубку, набрала 02. Заверещала что-то дурацкое, невнятное, что воровке удалось убежать, награбленное здесь, дома, хозяйка спит, в общем, ей, соседке, скорее всего, показалось. Ну напились девушки, бывает. Дежурный, покрыв ее отборным матом, сказал, что за ложный вызов ей полагается штраф.

Она продолжала что-то бормотать в свое оправдание, умоляла, чтобы ее простили и что штраф она готова заплатить. Дежурный послал ее лесом и швырнул трубку.

Аля почувствовала, что обессилела, и дала волю слезам. За что это ей? И главное – зачем? Ведь давно понятно – она Оле не нужна. И все ее потуги и старания по меньшей мере смешны.

Все, хватит. Она приняла решение. Пусть каждый живет своей жизнью. А дружба… так всему приходит конец.

Заглянула к Оле – та по-прежнему крепко спала.

Ну и черт с тобой! Спи дальше. Проспишься – по телефону все объясню. Живи как хочешь.

Шла по лестнице и подумала, что забыла оставить ключи. Открыла почтовый ящик – если есть квитанции по коммуналке, занесу и оставлю ключи. Квитанций не было, зато выпал простой белый конверт с темно-синей казенной печатью. На печати номер и адрес больницы, где лежала Катя.

Несколько минут размышляла и все-таки вскрыла.

Всего несколько строк:

«Доводим до Вашего сведения, что Екатерина Михайловна Лобанова, 1943 года рождения, скончалась после тяжелой и продолжительной болезни.

Так как на телефонные звонки и телеграмму никто не отреагировал, больница и собес провели похороны за свой счет, в общей могиле на Митинском кладбище, участок номер 45.

Замглавного врача Лимонова Р. Т.».

Аля села на ступеньку. Слез не было, только руки дрожали. Вот как закончилась жизнь бедной Кати. Вот такая судьба. И чем она виновата? Что даже единственная дочь не забрала ее тело, и упокоилась она в общей безымянной могиле.

Подумала, что сейчас она не вернется и письмо Оле не отдаст. Пусть та придет в себя, отойдет от их с Нинкой попоек, а уж потом. Иначе она снова сорвется. Будет требовать выпить, и ее можно понять.

Домой вернулась еле живая, бабушка ни о чем не спросила, накрыла чай, нарезала бутерброды. Села напротив.

Аля поняла, как проголодалась. Набросилась на еду и, не прожевав, спросила:

– А ты чего? Уже поела?

Софья Павловна не ответила, накрыла ее руку своей.

– Аля, мне нужно тебе кое-что сказать. Очень важное. Ты только не перебивай, ладно? И не возмущайся. Просто спокойно выслушай и сделай выводы. Договорились?

– Конечно.

– Не знаю, как и начать. Знаешь, перед тем как завести этот разговор, я все проверила, все шкафы, все сусеки, все закоулки, куда сто лет не заглядывала. Все коробочки перетрясла, вплоть до пуговичной. В старую пудреницу залезла, ну в ту, серебряную, помнишь, с эмалью?

Аля послушно кивнула. Сердце затопила черная тоска.

– У меня пропали серьги, – продолжала Софья Павловна. – Такие длинные, висючие. Как говорила покойница Маша, «до жопы висят, Пална!». Золотые, на длинных цепочках, в которые вплетены разноцветные камни – зеленые, синие, красные. Они, конечно, не для каждого дня – слишком претенциозные, карнавальные. Или для театральной постановки. Я и надевала их несколько раз – на Новый год и на карнавал в Доме литераторов. А второй – кажется, на какой-то костюмированный бал. Они странные, необычные, слишком броские и тяжелые. Дед твой привез из Индии. На вид бижутерия, дешевка. Но нет, золото. Правда, низкопробное, 14 карат. А камни вообще копеечные – индийские самоцветы. На рынке рупь кило. Левка, аферист, решил меня удивить. Копеечное дерьмо, Аля! Вкус у него был, мягко говоря. Увидел, что ярко блестит, что тяжелые, разноцветные. Я тогда фыркнула, а он обиделся. Оправдывался – с твоей яркой, цыганистой красотой в самый раз! Ну да, жена цыганского барона. Я сразу засомневалась, пошла к ювелиру. Ну а тот сомнения мои подтвердил: дешевка, Сонечка. Пяти копеек за них не дам. Так вот, они пропали.

– Ты уверена? – Аля хваталась за последнюю надежду. – Точно все проверила, пересмотрела? Может, убрала куда-нибудь далеко? Ну раз не носила. Убрала и забыла? С тобой, ба, это бывает. Ты сто раз сама рассказывала! Вот я просто уверена – начнем искать и точно найдем. Ты же сама говоришь – памяти нет, голова садовая, засунешь куда-нибудь, потом находишь в другом месте. Помнишь, как ты искала свое пенсионное удостоверение? А дедову медаль «За доблестный труд»? – Аля постаралась беспечно рассмеяться. – Ну, вспомнила? Все, ба. Полчаса отдохну, и начнем по новой. И я просто уверена, понимаешь?

Софья Павловна выглядела растерянной, даже подавленной.

– Видишь ли, Аля, обвинять человека в воровстве – последнее дело. Тем более в недоказанном воровстве. Тем более человека знакомого, даже близкого, как бы ты к нему ни относилась. Мне все это очень трудно и неприятно. Ладно, твои сомнения принимаю, ты права. Память подводит. Ладно, Аля, поспи. На тебя страшно смотреть. А потом разберемся. Но чует мое сердце…

– Ба, – крикнула Аля, – ну хватит!

Конечно, не уснула – какое! Полчаса провалялась, крутясь с боку на бок и проворчав: «Уснешь тут с вами», – со вздохом поднялась.

Перевернули всю квартиру. Залезли туда, куда, кажется, не залезали лет сорок. Перетрясли все вещи, вытряхнули все коробочки и шкатулочки, коих у Софьи Павловны было великое множество.

– Какая же я барахольщица! – смущенно приговаривала она. – Но в основном это подарки, Аля! Палех этот, хрусталь. Вазочки эти дурацкие, плошечки, рюмочки, икорницы, конфетницы. Кошмар, да и только! Слушай, а давай от всего этого избавимся? Ну зачем это нам, да еще и в таком количестве? Отнесем в комиссионку, выручим хоть какие-то деньги! А главное – освободимся от хлама! И пыли станет в сто раз меньше. Я никогда не была барахольщицей, а вот дед твой, великий писатель, ко всему этому относился с большим уважением и трепетом, особенно если на вазе или тарелке была гравировка. Вот, смотри, – она взяла в руки вазу. – «Дорогому и безмерно талантливому Льву Николаевичу Добрынину от горячего поклонника и верного друга Черкашина А. В.». Господи, сейчас и не вспомню, кто такой этот Черкашин, горячий поклонник и верный друг, – бормотала усталая бабушка.

Перетрясли даже постельное белье, полотенца, ящик с шарфами и перчатками, комод с нижним бельем. Словом, искали везде, где было возможно и невозможно.

Серег не было. Бабушка полезла в альбом, долго копалась в старых фотографиях и вдруг – громкий возглас:

– Нашла, иди сюда, посмотри!

Аля чистила зубы и мечтала об одном – лечь спать. Такой день – как она его вынесла?

Софья Павловна рассматривала в гостиной фото. Аля заглянула через ее плечо – молодая бабушка в индийском сари. Яркое, золотистое сари красиво облегает тоненькую, изящную фигуру. Гладко зачесанные смоляные волосы, красная точка на переносье, подведенные черным глаза. На тонких запястьях браслеты, цепочки, какие-то висюльки. Загадочно улыбаясь, бабушка молитвенно держит ладони у груди.

– Ну? – нетерпеливо спросила она. – Видишь?

Аля вздрогнула – увлекшись прекрасным образом индианки, она совсем позабыла про серьги. В ушах у бабушки висели длинные, почти до плеч, серьги. Фотография черно-белая, но видно, что серьги тяжелые, мочка оттянута, золота в них много, да и камней, видимо, тоже.

– Костюмированный бал в Доме литераторов, я тебе говорила. А куда еще их наденешь? Ну, вспомнила серьги?

– Нет, не помню. А может, я их и не видела. Ну ты же знаешь, как меня интересуют подобные вещи. Но такие бы я, наверное, запомнила, – задумчиво проговорила она.

– Вот так, моя девочка – вздохнула Софья Павловна. – А ты говоришь, что я старая маразматичка. В доме их нет, Аля, а тот, кто взял, купился на яркость, броскость и вес. И кто их взял, понимаем мы обе. И давай без дебатов, договорились?

Аля молчала.

– И еще, – продолжала Софья Павловна, – прогадала твоя подружка, ошиблась. Там, в шкатулке, есть вещи малоприметные, но дорогие, ценные. Хоть и неброские. Ты разбирайся, как знаешь. Мне на них наплевать, а вот на все остальное нет. Ну сколько можно, Аля? Мало ты для нее сделала? Мне тебя просто искренне жаль. Терпеть унижение – самое гнусное. А неблагодарность – это я считаю худшим из недостатков.

Аля долго молчала. А потом еле выдавила:

– Хорошо, ба. Я поняла. И я разберусь.

Ушла к себе и ревела. «Ну как же так? Как ты могла?» – до рассвета вела она диалог со своей подругой.

Утром, не выспавшаяся, опухшая от слез, была решительна как никогда. «Черт с ними, с лекциями, потом перепишу. А сейчас мне надо, жизненно необходимо посмотреть Оле в глаза. Поставить окончательную точку в их отношениях. Все, терпение лопнуло. И, кажется, закончилась жалость». Только как быть с письмом из больницы? Не сказать нельзя. Сказать… Непонятно, как Оля отреагирует. Скорее всего, спокойно. А если нет? Если поймет, прочувствует вину? А потом останется в полнейшем одиночестве. Нинка точно не сунется – напугана дальше некуда и счастлива, что еле унесла ноги. Валерик? Вряд ли Оля ему позвонит. Не показывать письмо? Показать и не среагировать, не обнять и не пожалеть – так нельзя, так неправильно. Бросить письмо на стол – мол, сама разбирайся, твои проблемы? Жестоко. Слишком жестоко, несмотря ни на что. Просто высказать сухие слова соболезнования, а после этого сказать про серьги? Тоже как-то не по-человечески. Да и вообще… как ее сейчас оставить? Кто будет приносить продукты, оплачивать жировки по квартплате, приносить лекарства? Но как простить? Разве Аля может смолчать? Нет. Она просто измучает себя, доведет до нервного расстройства, а у нее еще, между прочим, не очень здоровая бабушка. Она не сможет есть, спать, заниматься, да просто жить и дышать, если сейчас смолчит. Да и стоит ли Оля таких душевных мук?

Оля лежала на кровати и смотрела в потолок.

– А, это ты.

– Я, – сухо сказала Аля и села на стул.

– Спасибо тебе, что выгнала эту суку, – поблагодарила Оля. – У меня не получалось. Хотела, а не получалось. Да и такая тоска… Сидишь целый день как сыч, мысли такие в голову лезут, Алька, не дай бог. Представь, утром подползла к окну, выглянула, прикинула. Представляешь? Но испугалась – вдруг сразу не получится, и опять больница, опять страшные боли. Представила, как буду лежать в земле и меня будут жрать червяки. Выедят лицо, глаза, все остальное. Короче, обделалась я, Алька. А с Нинкой… Думаешь, я ничего про нее не понимала? Да все понимала! Но выпью – и легчает. Тебе этого не понять. И боли проходят быстрее, чем от твоей пятерчатки. И на душе становится легче. Вот и терпела эту дрянь. А ты чего не раздеваешься? Времени нет, на минуту? В институт торопишься?

– Оля, – решительно ответила Аля, – мне нужно с тобой поговорить.

– Да я знаю, что ты скажешь! – усмехнулась та. – Будешь снова читать морали. И выпиваю я, и валяюсь целыми днями, и упражнения не делаю! И вообще, хандрю и веду себя плохо. Я знаю, Аль! Но если бы ты знала, какая тоска. Жить неохота, понимаешь? Все рухнуло враз, вся жизнь. Ни работы, ни здоровья, ни красоты. Ни денег. А уж про одиночество и говорить нечего – валяюсь целыми днями и реву. Мы с тобой очень разные, Алька! Ты вся из себя положительная, сильная, упрямая. А я… Я барахло бесхарактерное! Ну ты и сама знаешь! И как мы с тобой, а? Такие разные, а самые близкие? Да и вообще, я плохая девочка, и это ты тоже знаешь! И чему ты удивляешься? – Она рассмеялась.

– Я… – Аля закашлялась. – Я, Оля, удивляюсь многому. Но больше всего… – Она замолчала, не решаясь сказать. Но все же взяла себя в руки и продолжила: – Но больше всего удивляюсь тому, что ты сделала.

Оля привстала на локтях и с нескрываемым удивлением уставилась на подругу.

– Господи, да что еще я такого сделала? Валяй, не томи. Какое еще преступление века я совершила? Знаешь, у меня после наркозов с памятью плохо – может, чего упустила?

– Не ерничай. В общем, Оля, у бабушки пропали сережки. Золотые сережки с разноцветными камушками. Да ты и сама знаешь.

Резко сев на кровати, Оля вытаращила глаза.

– Я? Украла у твоей бабки серьги? Вы что там, спятили? Какие серьги, Алька? Какие камушки? Да я… – Оля задохнулась от возмущения и обиды, слезы брызнули из глаз. Она резко встала с кровати, покачнулась, ухватилась рукой за спинку и побледнела. Снова села и заплакала, уронив лицо в ладони. – Я, – бормотала она, – украла? У тебя, у своей лучшей подруги? У Софьи, которая мне как родная? Когда вы меня приютили? Я воровка? Как Нинка? Я украла? – Оля подняла зареванное лицо. – Да как ты могла! Как вы обе могли? Я какая угодно – врунья, лентяйка, бездельница, охотница за мужиками. Но чтобы я украла? Вы спятили, Алька? Да как вы могли!

Аля сидела как прибитая, не в силах сказать ни слова. Рот открывался, как у рыбы, руки тряслись, мысли путались, хотелось вскочить и убежать от стыда.

– Да пошли вы! – яростно закричала Оля. – Пошли вы обе, благодетельницы херовы! Особенно ты, Аля Добрынина! Святая, да? А я нет! Но я не воровка, слышишь? Я чужого сроду не брала! Даже когда мне нечего было жрать, слышишь? Давай, вали отсюда! И чтобы никогда, слышишь? Никогда я тебя не видела и о тебе не слышала! И бабке своей передай – пошла она на …! Мать Тереза! Ладно ты, ты у нас дурочка. А бабка твоя святой никогда не была, слышишь? Перед тобой святую корчит, а сама…

– Замолчи! – крикнула Аля. – Не смей о ней так! Она для меня самая лучшая!

– Для тебя – безусловно! – саркастически рассмеялась Оля. – Только, Алечка, сколько ей лет? Ну, твоей святой Софье Павловне? Дай-ка прикинуть… Семьдесят пять?

Аля молчала.

– Так вот, дорогая. В семьдесят пять, если тебе неизвестно, бывают провалы в памяти. У моей мамаши, кстати, они случились гораздо раньше. О чем я? Не понимаешь? Да сунула бабка свои сережки куда-то. Или вообще продала! Я что, не знаю, как она барахлом торговала? Цацки свои кому-то возила? Сто лет назад толканула, а теперь спохватилась! А кто спер? Конечно, ненавистная Лобанова, сука эта гулящая, подружка херова. Звездочки моей недостойная подружка, кто же еще? Ты что, не врубаешься, что она меня ненавидит? И только мечтает, чтобы мы с тобой разосрались? Господи! Да я помню, как твоя бабка какую-то метрику искала! Три дня искала, во всех папках, во всех бумагах! А нашла – ты не помнишь? В книжном шкафу!

Опустив голову, Аля молчала. Такое было, и было при Оле. Чистая правда, нечего возразить. Боже, во что ее втянули? А может, Оля права? Это все происки ба? Ну, чтобы отвадить внучку от нерадивой подружки? Нет, ба на такое не способна, слишком подлый способ.

Оля отвернулась к стене.

– Вали, Добрынина. Все. Добилась твоя бабка.

– Оля! Подожди! Ты меня тоже пойми! Мы с бабушкой весь дом перерыли! Все углы, понимаешь? Ну она же не в маразме, в конце концов! Да, с памятью бывает, ты права. Она и не спорит. Но здесь, здесь другая история…

Понимаешь, она уверена, что еще недавно серьги эти чертовы были, точно были! Два месяца назад она их видела! Послушай…

– Пошла ты, – зло бросила Оля. – Пошла ты со своими «послушай» и «точно были». Вали, слышишь? И побыстрее!

– Оля! – с мольбой в голосе жалобно крикнула Аля. – Подожди! Ну давай разберемся! Дедуктивным методом, как Шерлок Холмс! Подожди, я тебя очень прошу!

– И я тебя очень прошу, – жестко и твердо ответила Оля. – Уйди, пожалуйста! И побыстрее.

На пороге Аля остановилась. Вернуться? Броситься в ноги, просить о прощении? Нет, Оля не могла украсть! Она в это не верит.

– Ты еще здесь? – крикнула из комнаты Оля. – Пошла вон!

Аля вздрогнула и, хлопнув дверью, побежала по лестнице вниз. Пробежала по знакомой улице, свернула в переулок. Еще километр и – сердце разорвется. Кажется, это называется инфаркт?

Ехать в институт не было сил. Возвращаться домой? Невозможно. Видеть бабушку не хотелось. Совсем. Во что она ее втянула? Как она могла так поступить? Ведь правильно говорят: не пойман – не вор.

А Аля? Оля права, что выкинула ее, как паршивого котенка.

И сто раз будет права, если ее никогда не простит! Нет ей прощения. И она себя никогда не простит. А бабушку простить постарается. Хоть это будет и очень сложно. Но ей она обязана всем.

В тот день Аля просто шаталась по Москве, поехала в Сокольники, болталась по парку, съела эскимо, потом еще одно, но вкуса не почувствовала. Потом долго сидела на лавочке, пока не замерзла, и под сильный, холодный дождь, промокнув до нитки, побежала к метро.

В тот же вечер она заболела. Кашель, боль в горле, высокая температура и дикая слабость спасли ее от разговоров с бабушкой да и вообще от мыслей – она почти все время спала.

Софья Павловна крутилась вокруг нее, страшно переживая, и без конца звонила врачам. Вставала среди ночи, варила морс из черной смородины, уговаривала поесть, но аппетита у Али не было.

Вопросов бабушка не задавала. Но сердцем чуяла – разговор у Али с подругой был. И вот чем все это кончилось.

Софья Павловна на сомневалась, что внучка заболела после нервного стресса. Даже звонила знакомому психиатру, древнему старику, приходившему еще к Алиному отцу.

Внимательно выслушав Софью Павловну, он постарался ее успокоить:

– Соня, ну вы же разумная женщина! При чем тут нервное потрясение? Вы сами говорите, что девочка до нитки промокла! – И на прощание добавил: – Берегите себя! Мы с вами, дорогая, в таком почтенном возрасте. А внучка ваша молода, оклемается, и все будет нормально! Ну мне-то вы верите?

Хотелось верить, но на душе были тоска и тревога. Зная Алю, Софья Павловна могла предположить что угодно.

Вот ведь проклятые гены! Казалось бы, девочка получилась чудесная – чистая, честная, без грамма лжи и хитрости.

А проклятые гены все равно вылезли! Тянет Алю в помойку, тянет. К Оле этой проклятой. И все оправдания по поводу милосердия, человеколюбия и прочей ерунды – смех. Уже давно все сама поняла – «закадычная подружка» предаст ее при первом удобном случае. В сотый раз Софья Павловна проклинала себя – зачем она начала эту историю про серьги? Но то, что недавно драгоценности были дома, не сомневалась. Так же, как и в том, кто их прихватил.

Аля болела долго, бронхит перешел в пневмонию, и субфебрильная температура отнимали последние силы.

Больше месяца она приходила в себя. Но, как обычно бывает, молодость взяла свое, и вскоре она забыла про свою болезнь. А вот про историю с серьгами помнила.

Да что там помнила – всю жизнь эта история ее мучила.

Однако жизнь шла своим чередом, очень скоро Аля перешла на последний курс, впереди была новая, совсем взрослая жизнь! Аля мечтала преподавать, учить детей доброму, светлому, вечному.

Литература – главный предмет, она была в этом уверена. Только книги, умные, честные, глубокие, заставляющие думать и размышлять, задают жизненный вектор. Ей казалось, что литературные пристрастия очень много говорят о человеке. Например, поклонник Достоевского – человек рефлексирующий, нервной и тонкой организации, вечный страдалец и «недоволец» происходящим. Даже в любви, в лучших ее проявлениях, он чаще всего невыносим.

Льва Толстого Аля любила и представляла себе тех, кто любит его так же, людьми страстными, рассеянными, сентиментальными, вечно стоящими на распутье.

А вот те, кто не расстается с томиком Чехова, ее любимейшего, обожаемого Антоши Чехонте, определенно ироничны и способны к самоиронии. Они в меру циничны, тонко чувствуют, способны на яркие чувства, при этом не забывают думать о себе.

Поклонник Гоголя – это определенно неврастеник. Он недоверчив, способен разглядеть красоту, увидеть ее там, где не видят многие. Саркастичен, честолюбив, очень раним.

А вот преданные читатели Тургенева, как правило, не в меру романтичны, склонны к пессимизму и яркому, неожиданному проявлению чувств. Они самолюбивы, крайне обидчивы, циничны, но при этом готовы на жертвы ради любви.

Читала Аля запоем – Трифонов, Астафьев, Быков, Васильев. Упивалась каждым словом, слогом, предложением. В институте ходили по рукам перепечатанные, самиздатные книги. Давали их далеко не всем, но Аля Добрынина имела репутацию честного человека. Так удалось прочесть и «ГУЛАГ», и Шаламова, и Платонова, и Зиновьева.

Потрясение было огромным. Ей казалось, что перевернулся весь мир, вся вселенная.

Ночью лежала без сна и смотрела в потолок, по которому проезжали узкие полоски света от редких машин.

За окном гудел ветер, шумел дождь, со скрипом качался старый фонарь, в последнее время без лампочки – лампочки били местные хулиганы.

А она лежала и думала. Как люди смогли все это пережить? Выжить, выстоять, не сломаться? Как смогли вернуться в прежнюю жизнь? Те, кому суждено было вернуться? Как это вообще возможно? То, о чем писали Солженицын и Шаламов, – это какое-то адское, дичайшее преступление против человечности! И неужели это никогда не обнаружится, это не предадут огласке и, вполне возможно, забудут об этом? Нет, невозможно. Невозможно, неправильно, страшно.

Несведущие должны, обязаны узнать правду, какой бы страшной она ни была, чтобы это не повторилось. Никогда!

Ба, увидев на столе самиздат, усмехнулась:

– Не знала? Ну правильно, откуда тебе было знать? Не знала, и слава богу. Да и зачем? Я-то, мое-то поколение, конечно, знало. Знаешь, сколько пострадало людей? А дед твой? Боялся, как бобик, трясся у двери, заслышав шаги – ни к нему ли? А я была спокойна – чувствовала, что его не возьмут. Зачем? Он-то – певец режима, горячий поклонник партии, прославляющий ее славные дела. Приспособленец, одним словом.

– Ну не все же бойцы, ба. Не все революционеры и диссиденты, – осторожно возразила Аля. – Их вообще единицы. А человеком движут страх и любовь к жизни.

– И еще любовь вкусно пожрать, хорошо выпить, надеть импортные ботинки и увешать квартиру всяким говном, – зло усмехнулась Софья.

Аля еле сдержалась, чтобы не сказать, что ба тоже пользовалась всем этим. Слава богу, сдержалась. Ба слабела с каждым днем и мучилась с давлением. Еще не хватало скандала.

* * *

В июне, перед самым дипломом, в прекрасный, погожий и солнечный денек ба открыла дверь не в настроении.

– Что-то случилось? – сбрасывая туфли, спросила Аля. – Опять давление подскочило? – Она с испугом посмотрела на бабушку.

– Подскочит тут, еще бы не подскочить. Дед твой звонил. Как думаешь, с хорошими новостями?

Аля мыла руки и не комментировала.

– Овдовел он, – из кухни крикнула Софья. – Умерла его любимая Галочка. Нюнился с полчаса, сопли развешивал: – «Соня, так тяжело! Соня, как мне теперь жить! Соня, я совершенно один!» Вот не понимаю, просто не понимаю этого человека. Я сына потеряла. Единственного сына. А ты мне про свое одиночество и чужую, почти незнакомую старуху. Ну умерла – царствие небесное. Судя по всему, хорошая была женщина – если столько лет с ним возилась. Соболезную, выражаю сочувствие. Но я-то при чем? У меня две груди оттяпали – где ты тогда был? А-а, вот именно. Две груди и единственный сын. И я, заметь, разжалобить тебя не стремилась и звонить тебе не звонила. И в трубку тебе пузыри не пускала. Нет, ну как тебе, а? Аль! Ты меня слышишь?

– Слышу, – ответила Аля, выйдя из ванной. – Чайник вскипел?

А через пару минут, уже за столом, жуя бутерброд, спокойно сказала:

– Ба, ну он же мужик! Они все такие. Ну растерян, расстроен, испуган. Ведь остался один. Ты сама говорила, что мужики жуткие трусы. У него ведь никого, да?

– Кто мужик? – рассмеялась ба. – Это ты о ком, Аля? О Льве Николаевиче? Ну ты меня развеселила! Ты предлагаешь мне его пожалеть? Да он просто сбежал под ее толстую жопу – спрятаться, пригреться! В сиськи ее здоровые уткнулся. А я была тут, одна! Без сына и, кстати, без сисек. И это такая обида, Аля… И она никогда не пройдет. Ладно, хватит об этом. Как в институте?

– Ба, это же не я начала, – укорила ее Аля и быстро добавила: – В институте все хорошо. Ба, а что у нас с платьем на выпускной? Как думаешь, серое польское сойдет?

– Не сойдет, – сухо ответила Софья Павловна. – Еще чего! Тебя в нем сто раз видели. Новое купим. И даже не возражай!

– А я и не возражаю, ты не заметила? – улыбнулась Аля.

Ба была очень бледной, бледнее обычного. Под глазами залегли темные тени. «Все-таки переживает, – подумала Аля. – Ругает деда последними словами, а переживает. Столько лет порознь, а все реагирует. Удивительно даже.

И он ей звонил. Нет, его-то можно понять: одиночество в старости – страшное дело».

Она вспомнила, как была счастлива Липа, когда они с мамой появились в ее жизни, несмотря на кучу хлопот и проблем, которые появились вместе с ними.

«Человек должен о ком-то заботиться, кого-то любить, – говорила мама. – Все равно кого. Ребенка, родителей, подругу, собаку или кошку. Иначе это не жизнь».

Вечером, когда ба ушла в свою спальню, Аля потихоньку достала альбом. Дедовых фотографий там было немного, но кое-что было. Например, свадебные. Ба в странной накидке на голове, типа вуали, никак не фата. Узкая, стройная, длинноногая. Лицо серьезное, глаза… не грустные – печальные. А дед весел и бодр. И как хорош! Высокий, тогда еще стройный – на более поздних уже с солидным брюшком, – шикарная темная грива вьющихся буйных волос откинута назад, орлиный гордый профиль, густые кустистые брови. Красиво очерченный рот и ямочка на подбородке – такая же, как у Алиного отца.

А вот глаза… Аля всматривалась в его глаза. Если у ба они были грустными, растерянными, печальными, то у деда… Ну как бы сказать? Пустые – так, что ли? Ну да. Нагловатые? Наверное. Вернее так – в них сквозило бахвальство. Не залихватство, а именно какое-то глуповатое бахвальство, словно он хотел сказать: «Я еще вам покажу!»

А что еще? А, важность! Точнее – значимость! Как будто уже тогда он все про себя понимал – и знаменитым буду, и уважаемым. И богатым. А ведь тогда он был никем, обычным внештатным сотрудником заводской газеты. И откуда такие гонор и уверенность? «Врожденные», – подумала Аля, убирая альбом. Ну и потом, он уже тогда понимал, что хорош собой, бабы сворачивали шеи. Ба сама говорила.

Ну да ладно, поздно, пора спать. Аля кое-что придумала. Точнее – решила. Умылась, улеглась, блаженно вытянула гудящие ноги, закрыла глаза и улыбнулась. «Ба, я, конечно, ничего не скажу, ни в коем случае. Иначе такое начнется – в страшном сне не представить».

Слава богу, есть Мосгорсправка, в конце концов, паспортный стол, район она знает, Юго-Запад, кажется, Тропарево.

Вот завтра после института и отправится туда.

Как там получится – кто его знает? Дед, конечно же, будет в шоке. Еще бы! Обрести взрослую внучку, к тому же немного похожую на его сына. Только без его, увы, красоты! Черты достались, а с красотой не получилось. Но все-таки она их породы, добрынинской, – иногда, и кажется с разочарованием, говорила ба.

Все получилось на удивление просто – будочка Мосгорсправки у метро «Профсоюзная» работала, и минут через двадцать у Али была справка.

В магазине набрала всяких вкусностей: «Вацлавский» торт, колбаса, ветчина, голландский сыр, банка бразильского кофе, груши, виноград. Заплатила столько, что вспомнить страшно. Но в сотый раз подумала: «Какое счастье, что все это есть! Пусть дорого, малодоступно, и все же! Чудо какое-то – просто зайти в магазин и без «заднего крыльца», унизительных просьб и тайных знаков! И главное, безо всяких очередей! В общем, слава Гайдару!»

Аля спустилась в метро. На станции «Юго-Западная» ей показалось, что она за городом – так пахло свежестью и лесом, промытым после дождя. Красота! И что ба так держится за центр? Вот Аля с удовольствием переехала бы сюда, «на край света», как говорит ба.

Она бодро зашагала к дому, где жил ее дед. Перед домом присела на лавку, перевести дух, ну и вообще… подумать.

Вот теперь она по-настоящему растерялась – зачем приехала, зачем притащила этот дурацкий пакет? Кто ее ждет? Человек, который забыл собственного сына и бросил больную жену? Да наверняка этот Добрынин тот еще фрукт. Ба всегда права, а мужа бывшего знает как облупленного. «Ладно, ну не сбегать же, в конце концов! Как будет, так и будет, – решила Аля. – Назад пути нет». И она вошла в подъезд.

Нажав кнопку звонка, услышала шаркающие шаги и дряхлое, старческое:

– Кто?

– Это… к вам… – она замялась, не зная, как продолжить.

– А! Из поликлиники?

Защелкал замок, брякнула цепочка, и на пороге появился высокий, но сгорбленный старик с трясущимися руками.

Он смотрел на Алю водянистыми, светлыми, ничего не выражающими глазами.

– Вы кто? – спросил он. – Я вас не знаю. Вы новенькая? Вы от Инны Леонардовны?

Аля выдавила:

– Новенькая.

И это была, между прочим, правда. Для него она точно была новенькой.

– Прошу, – галантно поклонился старик и тут же укорил: – Жду вас, миледи, с самого утра!

Они прошли на кухню.

«Зря, – вертелось у Али в голове. – Ох как зря! Надо было слушать ба. Вот как теперь выкручиваться, как начать разговор?»

Дед сверлил ее своими стальными глазами, кажется, сомневался – ту ли он впустил, не ошибся?

Аферисткой выглядеть не хотелось. Ни минуты.

Аля откашлялась и начала:

– Лев Николаевич, вы только не волнуйтесь, я вас умоляю! Я не из поликлиники и не от Инны Леопольдовны.

– Леонардовны, – машинально поправил старик.

– Да, Леонардовны, – послушно поправилась Аля, удивляясь его терпению. Другой бы уже стал звонить в милицию. – Дело в том, что я ваша внучка. Алевтина Добрынина. Дочь вашего сына. Вы же помните, что у него был ребенок?

Дед осторожно кивнул. Это ее ободрило, и она продолжала:

– Ба… Ой, Софья Павловна мне рассказала, что вы звонили. Что у вас горе, вы потеряли супругу.

Глаза старика наполнились слезами. Но он продолжал молчать.

– Я решила вот к вам приехать. Ну просто так, поговорить. Помочь, если нужно. – Она встрепенулась и вытащила из сумки фотографии. – Вот, посмотрите! Вчера взяла в альбоме. В зеленом, помните?

Лев Николаевич взял фотографии, немного скривился, просмотрел их мельком и тут же бросил на стол. Сел напротив Али и принялся ее разглядывать. Аля, измученная и выжатая, словно лимон, опустила глаза.

Лев Николаевич неожиданно улыбнулся.

– Фотографии вы привезли зря, обошлись бы без них. Потому что вы очень похожи на мою мать, Полину Васильевну Добрынину, в девичестве Курину. Просто молодая Полечка, ей-богу! – И по его лицу покатились слезы.

Аля осторожно погладила деда по дрожащей руке.

Тот вытер слезы и снова в упор посмотрел на гостью:

– И давно? – сухо спросил он. – Давно ты у нее? Я имею в виду у Соньки? Когда ты у нее появилась?

– Давно. С двенадцати лет. Мама умерла, когда мне было одиннадцать. Потом я жила с бабой Липой. Она нам далекая родня, даже почти не родня. Просто приняла нас – и все. А потом умерла баба Липа. Она старенькая была, больная. А меня готовили в детский дом. Я же сирота. Отправили запрос в Москву, и выяснилось, что мой отец давно умер. Простите.

Но Лев Николаевич даже в лице не изменился. Аля продолжала:

– А потом, перед самым отъездом в детдом, в Клин приехала бабушка Софья Павловна. Как-то они ее нашли, ну, и уговорили приехать.

– Уверен, что уговаривали долго, – буркнул Лев Николаевич. – Так, и что было дальше?

– Да ничего. Подготовили документы, и она меня забрала, вот и все. Мы стали жить вместе. Я ходила в ту же школу, что и… ваш сын, мой отец. Потом поступила в педагогический. В этом году оканчиваю, через неделю защищаю диплом. Вот, собственно, и все. Ну это так, в двух словах. Конспективно. – Аля попыталась улыбнуться. Улыбка получилась кривоватая. Жалкая.

– Значит, давно, – усмехнулся он. – Ну что ж, вполне в ее стиле – присвоить. Даже общую внучку. Единственную, заметь! Ну что ж, ничего нового я не узнал. Ну и как ты с ней? Характер-то у нее ого-го! Уж кому, как не мне, это знать.

– У нас все прекрасно, – горячо заверила Аля. – Ба замечательная – тонкая, умная. Никогда на меня не давит, всегда дает самой принимать решения! Не лезет в душу. Она вообще удивительная! Такой силы человек, такой души!

– Души? – переспросил Лев Николаевич и рассмеялся. – Ох, милая! Кажется, Сонька и тебя обаяла! В этом деле она большой спец, ты мне поверь.

– Она правда чудесная. По крайней мере, для меня.

– Ну и ладно. – Он хлопнул ладонью по столу. – Бог с ней, с Сонькой. Расскажи о себе. Ты, кажется, Алевтина?

Аля разбирала пакеты, а дед охал и ахал, а потом они пили чай и разговаривали.

Лев Николаевич прожил долгую и не такую уж счастливую, как могло бы показаться, жизнь.

Отношения с Софьей Павловной не задались с самого начала. Сколько раз порывался уйти! А силенок недоставало – тряпка, трус. Никому противостоять не умеет, ни одной паршивой собаке! Со всеми при встречах раскланивается, всем улыбается. Всем – даже заклятым врагам! Есть игра, а у игры свои правила.

Дома покоя никогда не было. Соньку свою он знал вдоль и поперек, как говорится, сроднились. Ненавидели друг друга, всю жизнь скандалили, а сроднились, срослись. Так срослись, что расстаться не могли. Когда-то он любил ее страстно. Просто сгорал от любви. А она? Однажды честно призналась: «Левушка, я тебя не люблю. Но очень постараюсь полюбить». «Змея подколодная, – думал он о жене. – Ест из моих рук, а рот свой не закрывает, лепит правду-матку, говорит, что думает. А сама? Мещанка, каких мало. Все тряпки, курорты, поездки за рубежи. И кто ей все это дал, кто пре-до-ста-вил? Я, между прочим! Живет как у Христа за пазухой, проблем не знает. А уважения нет. И благодарности тоже. Хотя знает: я всего добился сам, без помощи. Своей бешеной трудоспособностью, умением находить общий язык. В конце концов, талантом. Ничего не ценит, зараза. Ну да, хороша и умна. Какой и должна быть жена драматурга Добрынина».

Не только трусость мешала Льву Добрынину разорвать ненавистные семейные узы. Держал сын – неблагополучный, болезненный. Стервец, если по правде. Избалованный и нахальный. И кто виноват? Он, Лев Николаевич? Нет, извините. Он трудился, зарабатывал на их красивую жизнь. Он был занят. Виновата Софья Павловна, мать, прожигающая жизнь и получающая удовольствия. А воспитывала сына Маша, дура деревенская.

Он всю жизнь пытался заслужить любовь жены. Вымаливал ее благосклонность. Каждую ночь вымаливал, дрожа от волнения. А она отворачивалась от него, будто от скользкой, холодной жабы. И, не стесняясь, вздыхала с облегчением, когда все заканчивалось. А заканчивалось все быстро, в момент. И так было только с ней, с любимой женой, потому что он был полон страха и унижения и все понимал.

Ах, какое же было счастье, когда он понял, что разлюбил Софью! Он даже запомнил этот день – открыл глаза, посмотрел на нее, спящую, и… не почувствовал никакого желания. Да что там желания – брезгливость и отвращение, вот что он почувствовал, глядя на растрепавшуюся и припухшую после сна жену. Долго, минут десять, внимательно смотрел на нее, проверяя себя. О, это новое, незнакомое и такое упоительно-радостное чувство. Ни-че-го! Рядом лежала не мечта всей его жизни, не его божественная Сонечка, не его радость и счастье, не самая желанная женщина. Нет. Рядом, на соседней подушке, лежала тридцатидевятилетняя баба, опухшая ото сна, с полуоткрытым ртом, из которого подтекала тоненькая струйка слюны. Обычная баба, с морщинами возле губ и сеточкой под глазами.

Убедившись, что все это именно так, он радостно вскочил с кровати, подошел к окну, потянулся со счастливой улыбкой.

Чуть не запел от радости: все закончилось! Конец многолетней муке, бесконечному унижению, страхам, неожиданным эрекциям. Все ушло, как не было! Он свободен! Он свободен, он больше не раб!

В ванной, перед зеркалом, наяривая зубной щеткой с импортной пастой «Сигнал», сладкой и ароматной, как конфета, он в полный рот улыбался и даже напевал что-то под нос.

Теперь все будет по-другому, совсем по-другому. И он станет другим.

Другим он не стал. Да и прежняя, постылая и унизительная семейная жизнь, по сути, не изменилась.

Жена была по-прежнему высокомерна, холодна, саркастична.

Не упускала возможности уколоть, подколоть, сделать больно.

Только теперь ему было на это решительно наплевать, он только посмеивался. На него больше не действовали ни ее чары, ни оскорбления.

Бабы? Да были они и до того – в командировках, на премьерах в провинциях. Цеплял кого-то – на раз, на пару дней, на месяц, на большее не было ни времени, ни желания.

Нет, была одна смешная историйка с Зоей, библиотекаршей из Пскова. Скромная, тихая, с вечно застывшей слезой в ярко-синих бездонных глазах. Со скорбным выражением на лице – типаж вечной страдалицы.

Кажется, она и вправду страдала: «Ты, Левушка, женат, у тебя сын. Да и вообще это грех! Я вот в храм хожу, отмаливаю».

Жила Зоя в келье, в бывшем монастыре, переделанном под квартиры. Узкая, темная, холодная комната, окошко в полметра, вечная полутьма. Из мебели – кровать с металлической спинкой, табуретка вместо тумбочки, узкий скрипучий платяной шкаф и обеденный столик на двоих, пристроенный к довольно широкому подоконнику. Холодильника не было – в общей кухне припасы хранили под окном, в холодном ящике.

Днем, на работе и на улице, это была обычная женщина из толпы: серый костюм из местного универмага, шедевр советской легкой промышленности, скромный платочек из ацетата на шее, грубоватая обувь, вечно натирающая ее нежные ступни.

Туго закрученный пучок, никакой косметики, бесцветный лак на остриженных ногтях.

А ночью, когда Зоя скидывала блеклую ночную сорочку, распускала золотистые длинные волосы и, застыв, словно перепуганная девочка, стояла перед ним с немигающими от страха глазами, стыдливо прикрывая тонкой, узкой рукой маленькую упругую грудь с острыми, темными сосками, у него останавливалось сердце.

– Зоенька, девочка! – шептал он, как мальчишка, дрожа от нетерпения и желания. – Иди ко мне, моя… – Здесь он запинался. С другими говорил «прелесть». Но здесь это слово не произносилось, застревало в горле. – Иди ко мне, моя хорошая! – после секундной запинки продолжал он. – Иди, я… – А вот здесь продолжения не было. Предполагалось произнести «я тебя хочу». Но понимал – нельзя. А «люблю», то, чего она так ждала, тоже не получалось. Понимал: какое там «люблю», о чем вы? Но зацепила, зацепила, что говорить.

Пару раз подумал: а если взять ее в Москву, развестись с Сонькой, привести ее в Минаевский, одеть, причесать, представить обществу? Стесняться нечего, она из образованных, библиотекарь. Скромная, тихая, застенчивая. И это так мило. Но самое главное – она его любит! Смотрит ему в рот, причем восторженно. Повторяет, что он прекрасен. Ночи их волшебные, сказочные, такого она и не представляла. «Таких, как ты, нет!»

Дурочка. Но какая милая дурочка! Ему было смешно: да что у нее было? Один роман в молодости? Так там безо всякого секса – как можно до свадьбы? Свадьба почему-то расстроилась, она что-то рассказывала, но он не слушал, неинтересно. Потом был роман с каким-то спортсменом, который и лишил ее девственности.

– Он был неумным, – смущаясь, осторожно сказала Зоя. – Спортсмен, понимаешь? И грубым. Знаешь, никакого романтизма.

– Стереотип, – широко зевнул он. – Спасский, например, тоже спортсмен. И Таль тоже.

– Он был боксером, – улыбнулась она. – При чем тут твои шахматисты? Ушла я от него сама – зачем морочить голову человеку, которого не любишь, верно?

Он снова зевнул:

– Наверное.

Это «наверное» ее удивило. Привстав на кровати, она внимательно посмотрела на Льва.

– Шутка, – ответил он. – Давай, Заинька, спать.

Она, как всегда, не возражала и тут же, пристроившись на его груди, умильно засопела.

Спать было неудобно – узкая, скрипучая кровать, холодная келья. Склеп. А в гостинице двуспальная, и окно, воздух. И горячие батареи. Но идти в гостиницу она отказывалась:

– Что ты! Как ты можешь это мне предлагать?

Там, в склепе, он никогда не высыпался. Но, честно говоря, было и не до сна. Зоя его поражала. Чтобы такая, как она, эта скромная тихоня из районной библиотеки, и вытворяла такое?

К тому же Лев не привык, чтобы женщина засыпала у него на груди. Софья Павловна, драгоценнейшая и законная, отодвигалась на метр, не меньше, благо ложе из карельской березы позволяло.

По вечерам, если была погода, они гуляли. Лев Николаевич восторгался тишиной, пьянящим воздухом, неторопливо текущей Великой. Садились на лавочку. Иногда он говорил:

– А если все к черту, Зая? Послать все к собачьим чертям, эту Москву, суету, безалаберность, хамство, гадкий воздух, вечный бег, и приехать сюда насовсем. Изменить свою жизнь, перевернуть ее на сто восемьдесят? Квартиру мы купим, у вас же строят кооперативы?

Зоя пожимала плечом.

– Да наверняка, – почему-то раздражался он. – Купим большую, просторную, я ведь привык к большому пространству. Машину купим, ты научишься ездить.

Замерев и положив голову ему на плечо, она не отвечала.

– Да, машину пренепременно. Здесь такие места – ездить и ездить! Прибалтика, Питер, Пушкинские горы – все близко!

– Святые горы, – поправляла она. – Совсем близко, рукой подать, Левушка! Есть еще Остров – маленький городок, тихий такой, с необыкновенными цепными мостами через Великую. Его еще Николай Первый построил.

Он раздраженно перебивал ее:

– При чем тут мост, зая?

Та обиженно замолкала.

– Ах, какая тишина! – продолжал умиляться Лев. – И как дышится! Обожаю русскую провинцию, есть в ней нечто такое, что омывает и очищает измученную душу.

В Пскове он задерживался на пару-тройку дней, не больше, и перед его отъездом начиналось ужасное.

Зоя плакала, твердила, что она дрянь, что прощения ей не будет, что это страшный грех – спать с женатым мужчиной. Что жить она без него не может, а вместе им не быть никогда.

Торопливо одеваясь – пиджак, кстати, был волглым и пах сыростью, – он кривился:

– Зоя, я тебя умоляю! Не строй из себя Даму с собачкой! Не хватает только арбуза, ей-богу! – досадливо морщился Лев. – Двадцатый век, все изменилось. Мы любим друг друга, и этого, кажется, вполне достаточно. По крайней мере, ты так говорила. Или я что-то путаю?

Зоя вставала перед ним на колени, хватала его за руки и умоляла о прощении. Выходил Лев с чувством досады и – облегчения.

В поезде тут же приходил в себя, настроение поднималось, и он понимал, что соскучился по шумной и суетливой Москве и хочет домой. Выйдя на привокзальную площадь, останавливался и с удовольствием вдыхал родной и привычный загазованный воздух столицы. На вокзале брал такси и по дороге с удовольствием разглядывал, как еще казалось вчера, ненавистный город.

Войдя в квартиру и бросив Маше в руки пальто или плащ, скинув обувь, приняв душ и переодевшись в домашнее, падал на любимую кровать и в блаженстве раскидывал руки.

С кухни разносился аромат только что сваренного кофе – Маша. Это был ритуал: как только хозяин приезжал из командировки и, приняв душ, шел отдыхать, требовалось подать крепкий кофе и рюмку коньяку.

«Вот оно, счастье! – думал он. – Да, именно здесь, дома!»

Правда, и там, в Пскове, в сырой келье, было счастье, только совсем другое. А которое из них лучше? И там, и тут хорошо.

Маша внесла поднос, на котором стояла фарфоровая чашечка, тонюсенькая, полупрозрачная, глубокого изумрудного цвета.

На пирожковой тарелке лежало печенье с корицей и апельсиновыми корочками – это несложное блюдо бестолковая Маша освоила прекрасно, – пара долек лимона и рюмка коньяку, любимого, армянского, пятизвездочного «Арарата».

Выпив рюмку, Лев Николаевич подумал: «Обычаи и традиции – вот что есть дом».

– Устал? – сочувственно спросила Маша. – Умаялся в командировке? Тяжело было?

Он кивнул и поинтересовался:

– А где Соня?

– По делам, – передразнила Маша хозяйку. – Мне не докладают, сам знаешь! – И, прикрыв за собой дверь, проворчала: – Где, где? Известно где! – И добавляла неприличное слово.

С наслаждением выпив и коньяк, и кофе, Лев Николаевич блаженно закрыл глаза.

Нет и нет. Какой он дурак! Поменять все это на страсти, которые непременно пройдут? Софья ни за что не отдаст ни квартиру, ни все остальное. Тем более что это он ее бросает.

А Зоя… Милая, чудная Зоя… Нет, она замечательная, кто спорит? Но как она впишется в новую жизнь? Сколько должно пройти времени? Сколько это отнимет сил? Все эти рефлексии, эти вечные слезы и непрекращающиеся страдания, чувство вины и обиды…

Библиотечные, начитанные дамы – существа нежные, впечатлительные. А уж его Зоя тем более.

К тому же придумала себе: я падшая женщина! Фантазерка, ей-богу! Где Чехов и где они? Да и вообще – чеховская Анна фон Дидериц была замужем, а Зоя нет. К тому же девятнадцатый век не середина двадцатого. Да Лев Николаевич не раз слышал истории – эти провинциальные тихони-схимницы в роль входят быстро, потом не остановишь. Прежняя покажется святой.

А Сонька… Дрянь, конечно. Неблагодарная стерва. Но на роль его жены годится только она. Да, и как он мог забыть о сыне? Кстати, где он, этот паршивец? Надо бы спросить у Маши, но очень хочется спать… И, громко и сладко зевнув, через минуту оказался в объятиях Морфея.

Еще был роман. С Верой, врачихой из литфондовской поликлиники.

Тогда он влюбился, и не на шутку. Но и там все было непросто – больная мама, маленький сын. К детям Лев Николаевич был равнодушен. И отцом был так себе. Даже к собственному и единственному сыну относился спокойно. Правда, Саша никогда не был образцово-показательным ребенком.

Докторица, очень милая, с виду казалась тихоней, но характер был ого-го. Точно не Зоя.

Вера привыкла бороться. Одна растила сына, тянула семью. Да и старуха-мать – сколько же сил она отнимала!

Она любила зиму, звала Льва в лес покататься на лыжах. Господи, какие лыжи? Он упирался как мог. Но ведь настырная – уговорила. Точнее – заставила. Поехали в лес, куда-то по Белорусской.

Нет, красота, кто же спорит! С полчаса Лев возился с креплениями. Кряхтел, чертыхался. Вера стояла напротив, заливаясь от смеха.

А потом рванула вперед – через пару минут и след простыл. А он, красный, злющий и чертыхающийся, еле плелся и проклинал все на свете, включая спортивную Веру.

Как-то пригласила в гости. Пришел как положено: торт, цветы, конструктор ребенку. Тихий, бледный, молчаливый парнишка еле-еле прошелестел:

– Спасибо.

– Не слышу! – Лев наклонился, прижав руку к уху. – Не слышу! Чего так тихо? Ты мужик или нет?

Паренек покраснел и глянул на мать.

Вера нахмурилась:

– Гриша, иди к себе.

Мальчик тут же исчез.

– В общем так, Лева, – сухо сказала она. – Мы не в казарме. И твои методы воспитания, извини, не подходят. Со своим сыном я буду разбираться сама. – Резко поднявшись, Вера вышла из комнаты. Правда, вскоре вернулась, поняв, что перебор.

Накрыла чай, разрезала торт. Выкатилась старуха – полуслепая, полуглухая – и стала есть торт. Жадно, неопрятно, причмокивая и прицокивая. Его едва не стошнило.

В общем, с Верой они вскоре расстались.

Вопросов она не задавала – баба умная, все поняла. И из поликлиники вскоре уволилась.

А потом появилась нежная, милая, тихая Галочка. Галчонок, Галюша. Как же ему повезло – словно лотерейный билет вытащил. Такой любви и заботы он никогда не знал. Она все понимала, все улавливала по одному взгляду – можно было и не говорить. И тут же, в ту же секунду, все его желания исполнялись и потребности удовлетворялись. А ведь обычная женщина, каких миллион. Если быть честным, на таких, как она, он внимания не обращал: обычная тетка средних лет, полноватая, рыхловатая, с довольно простым, наверняка в молодости миловидным лицом.

Замужем она не была, детей у нее не было. С виду типичный синий чулок. Но разве дело в этом? Правда, это он оценил после шестидесяти.

Галочка, Галина Ивановна, работала в бухгалтерии Союза писателей. Корпела над договорами, теряла зрение.

Познакомились они так: в договорах – обычная история – было что-то напутано, и он, кипя от раздражения и гнева, бросился в бухгалтерию.

Увидев маститого автора, тетки оторвались от своих вечных бумаг и уставились на него. Вел он себя неважно: орал, возмущался, грозился.

Женщины испуганно молчали. Вступать в полемику с Добрыниным никто не решался.

И тут он услышал слабый голосок:

– Лев Николаевич, дорогой вы наш человек! Успокойтесь! Не надо нервничать. Не дай бог, подскочит давление!

– При чем тут давление? – опешил он, но стушевался. Голос был мягким, бархатным и действовал успокаивающе.

– Ради бога, успокойтесь! Я сейчас во всем разберусь.

– Не надо меня успокаивать, – смущенно пробурчал он. – А вот разобраться придется, моя дорогая!

Дорогая – обычная женщина средних лет, светловолосая и светлоглазая, довольно миловидная, с очень спокойным и доброжелательным взглядом, – мягко улыбнулась и посмотрела на часы:

– У нас через двадцать минут обед. Но я на обед не пойду, – без всякого пафоса заявила она, – и, уверяю вас, за час во всем разберусь. Вы сможете подождать?

Он растерянно развел руками:

– А что мне остается? Но мне, ей-богу, неловко – жертвовать обедом вы не обязаны!

– Я ничем и не жертвую! – мягко улыбнулась она. – К тому же, – она открыла ящик стола и вытащила большое розовобокое яблоко, – вот что у меня есть. Лучше любого обеда. Хотите половину?

Смешавшись, он хрипло ответил:

– Нет, спасибо.

Тетки удивленно переглядывались, хмыкали и поджимали губы.

– Ну тогда прогуляйтесь, погода отличная, – продолжала светловолосая женщина. – Май – золотой месяц, правда?

Он не нашел что ответить и в полной растерянности выкатился во двор.

Погода и вправду стояла роскошная. Пахло новыми, молодыми, еще липкими листочками, воздух был напоен весной, с утра прошел дождь, и умытая мостовая пахла свежестью. Было тепло.

Лев Николаевич сел на лавочку, закурил и вдруг улыбнулся.

За час она разберется, в этом он не сомневался. А потом… А потом он пригласит ее в ресторан. Ведь по его вине бедная женщина осталась без обеда.

В какой? Он задумался. Надо узнать, какую кухню она предпочитает. Впрочем, что там «предпочитает»! О чем он? Болван. Можно подумать, на свое жалкое жалованье она расхаживает по ресторанам. Ладно, разберемся, тоже мне, проблема.

И вдруг он вспомнил про яблоко. И это почему-то так его растрогало, что он чуть не заплакал. «Сентиментальным становлюсь», – подумал он и резво потопал к метро, где и купил здоровенный букет белых гвоздик.

Бумаги его фея выправила, как и обещала. Даже сбегала к главному и подписала. Раскрасневшаяся, довольная, она вручила Льву договоры. А он протянул ей букет.

Она замерла, и он увидел, что ее глаза наполнились слезами:

– Ну зачем, что вы… – пробормотала она. – Я же просто хотела помочь!

– Бросьте, какие мелочи! – почему-то смутился он. – Огромное спасибо, вы меня здорово выручили! И, кстати, за мной должок – обед. Ваш пропущенный обед.

Она долго отказывалась, вырывала из его цепкой руки свою белую, пухлую руку, клялась, что не голодна, что «сжевала почти целую пачку печенья, ну и яблоко, вы же видели! Такое огромное! Нет-нет, я совсем не хочу есть, честное слово! Да и вообще – я дома поем. У меня, кстати, пшенная каша с изюмом! Поедем?» – неожиданно предложила она.

Пшенную кашу Лев не ел лет сто. Да еще и с изюмом. Но проситься на кашу? Увольте. И он уговорил ее на ресторан.

Странное дело, при всем ее смущении в роскошном зале «Праги», а было понятно, что там она не бывала, вела она себя спокойно, не нервничала, приборов не роняла, еду нахваливала сдержанно, не проявляя бурных восторгов.

«Женщина с достоинством, – подумал он. – И к тому же такая милая!»

После ужина Лев с уговорами усадил ее в такси.

Дома в тот период у него все было не просто плохо, а очень плохо. Милый сынок совсем сорвался с катушек, Софья впадала в ступор, сменяющийся бурным, нездоровым возбуждением. То часами сидела в кресле и смотрела перед собой, то срывалась и начинала бегать по подружкам, ресторанам и магазинам. Транжирила деньги, приходила подшофе и принималась скандалить, обвиняя его во всех смертных грехах.

Да, дома было невыносимо.

Галочка была его утешением, светом в окне. Только она умела привести в порядок его нервы, успокоить, уговорить, что все наладится и исправится. Впрочем, наивным он не был – какое там «наладится и исправится»! Он понимал, что сын катится в пропасть, но, как большинство мужчин, пытался этого не замечать.

Пару раз он оставался у Гали, в ее крохотной однокомнатной квартирке у черта на рогах, в каком-то Бескудникове, о котором он раньше и слыхать не слыхивал.

Но спал он там крепко, вдыхая сладкий, сдобный запах ее полного, но все еще крепкого, недолюбленного и истосковавшегося тела.

Утром она готовила завтрак, хотя и торопилась на работу.

Пекла оладьи с яблоками, варила кашу:

– Тебе, Левушка, необходимо! У тебя нездоровый желудок!

И он, ненавидя овсянку, съедал пару ложек.

Чмокнув его, она убегала на работу, но в холодильнике всегда был обед. Закрыв за ней дверь, он долго ощущал запах ее дешевых, сладковатых духов, стоял у окна, морщился от дикого, по его убеждению, пейзажа, который и вправду был ужасен.

Потом он ложился в кровать, которая еще пахла ночными бдениями и ее волосами. Чаще всего засыпал. А после обедал ехал домой. Совесть скребла, мучила. Как не хотелось туда возвращаться! Видеть вечно недовольное, страдающее и давно чужое лицо жены, вздрагивать от телефонных и дверных звонков, слышать ворчание Маши. И спустя пару дней Лев Николаевич снова рвался туда, в эти проклятые богом Бескудники, в эту вонь и глушь, в эту убогость. В эту квартиру, куда в сортир можно было зайти только боком. Но там ему было спокойно. Там он отключался.

Иногда он дожидался Галочку с работы. Запыхавшись, она влетала в квартиру, и при виде него ее лицо радостно озарялось.

Она тут же принималась хлопотать, накрывать на стол, искать что-то в холодильнике, ставить разогревать на плиту, а он останавливал ее:

– Сядь, Галя. Сядь и просто посиди напротив.

Ни разу она не завела разговор о его уходе из дома. Ни разу.

Ни одного намека. Он многого не рассказывал – стыдно. Но в общих чертах ситуацию она знала. И самое смешное – вот бабы! – жалела его жену:

– Бедная женщина! – говорила она. – За что ей такое? – Имелась в виду история с сыном.

Потом этот Сашка привел эту клушу. Беременную, заметьте! И Лев Николаевич представил, как скоро появится орущий младенец, а над головой будут висеть веревки с мокрыми пеленками и в коридоре будет стоял коляска. О боже. Это уже слишком.

Девица была никакой. Не из тех, на кого обратишь внимание.

Скромница, студентка, кажется, сирота – он точно не помнил.

На черта она ему, этому молодому балбесу? Кажется, там ни любви, ни всего остального. Выпячивает грудь, идиот, что он настоящий мужчина, приличный человек, женился на беременной. Сонька, дура, поверила – а вдруг все наладится?

Лев Николаевич понимал: сыну не нужны ни эта тихая девочка, ни ребенок.

Снова начались сплошные гулянки и девки – Лев Николаевич слышал, как его сноха рыдала от ревности.

Потом родился ребенок, девочка. Хорошенькая, немного похожая на папашу. Скандалы участились. Софья к внучке была равнодушна. Но неожиданно обратила внимание и на мужа – узнала, что у него женщина. Поняла сразу – здесь все не просто так, не обычная интрижка. Здесь все серьезно.

Испугалась – а вдруг уйдет и она останется без средств? Да еще с таким сыночком и молчаливой, странной, вечно плачущей снохой и орущим ребенком в придачу?

Лев стоял на распутье. Видел, как страдает Галя. А уж она этого точно не заслужила. Только она и держит его на поверхности.

Правда, теперь он от Софьи почти ничего не скрывал – оставался в Бескудниках и на три дня, и больше. А когда возвращался, сразу хотелось в петлю. Ничего не менялось, все оставалось по-прежнему.

Да нет, не все – узнал от Маши, что сын пару раз избил свою кормящую жену. Если ребенок плакал, орал, требовал, чтобы она заставила его замолчать.

Лев, если бывал дома, спал в гостиной. Софья с ним не общалась – ни здрасти, ни как дела. Ну да бог с ней. Правда, и к ней шевельнулась жалость – постарела она в момент, похудела, осунулась. От Маши узнал, что у нее «чтой-то там не в порядке».

– Где – там? – разозлился он.

Маша пробурчала:

– Кажется, с сиськами. В общем, плохие, Николаич, дела.

Струсил – у жены ничего не спросил, в тот же вечер уехал в Бескудники. Впервые напился до чертей, пока ждал Галю с работы.

Ни слова не говоря, она раздела его, напоила чем-то кислым и уложила в кровать.

Через пару недель он позвонил домой, трубку сняла не Сонька – Маша, и он услышал страшные новости: невестка, прихватив внучку, сбежала. Куда? А кто же его знает! Наверное, к родне. Да и бог с ними. Сонька была в больнице, чей-то там отрезали, чего – не говорит. Сидит на даче у своей чокнутой Муси. Из дома, короче, сбежала.

Этим новостям Лев Николаевич не обрадовался, нет. Но это был явный сигнал с небес. В тот же день, дождавшись, пока Маша уедет к себе, поехал домой и собрал вещи. Вещей было много, за один раз не справиться. Но взял самое важное – вещи, бумаги, деньги, сберегательные книжки, рукописи и, конечно, печатную машинку.

Прощальным взглядом обвел квартиру и чуть не всплакнул – сколько сил, сколько денег, сколько лет жизни потрачено на то, чтобы все здесь обустроить. Ну да ладно, не сейчас. Когда Сонька придет в себя, тогда и будем решать. Разменяемся и все поделим по-честному. Грабить жену он не собирался. Хотя все, что здесь есть, включая эти стены, – его заслуга. Но, хоть и стерва она порядочная, они столько лет вместе. Но в то же время он не мальчишка, и начинать все с нуля – нет, извините!

Лев Николаевич тяжело вздохнул и вышел из квартиры.

Как Софья нашла его спустя почти год? Позвонила совсем поздно, они с Галочкой собирались ложиться.

Произнесла несколько фраз:

– Саши больше нет. Он погиб. Похороны через два дня. Надеюсь, ты будешь. – В трубке раздались гудки.

Он сел на стул и долго, часа полтора, сидел в полном оцепенении. Галя деликатно вышла из комнаты. Он слышал, как запахло вареным мясом. Этот запах отрезвил его, привел в чувство. Он наконец разрыдался и крикнул:

– Галя, у меня сын умер! Ты меня слышишь? Умер мой сын! Господи, где ты?

На похоронах сына Лев Николаевич был в полузабытьи. Почти ничего не помнил. Видел перед собой лицо жены – бледное, почти белое, с чернотой под глазами. Его поразило, как она похудела. Никогда не была особенно в теле, а сейчас просто скелет, обтянутый кожей. Он нашел в себе силы подойти, попытался обнять. Она отстранилась. Ее можно было понять. Такое горе и такая обида.

Народу было немного – Лев Николаевич понял, что звать Софья никого не хотела – стыдно. Невыносимо стыдно.

Маша стояла чуть в стороне, неотрывно следя за хозяйкой. Рядом с Сонькой была ее вечная Муся, растрепанная, зареванная, расхристанная, рыдающая. Софья как каменная, а эта визжит. Идиотка. Поморщился – ее он никогда не любил.

В гроб смотреть боялся. Стоял в стороне, один. Кто-то подходил, жал ему руку, выражал соболезнования. Он молча кивал. По лицу текли слезы.

У разрытой могилы Софья, очнувшись, по-деревенски завыла и бросилась на гроб. Лев Николаевич поморщился и отвернулся – раньше надо было, раньше. Всем нам. Я-то хотя бы работал. А ты?

Справившись с собой, он подошел к гробу, погладил сына по голове, провел по рукам, удивился, как не похож его Саша на прежнего, живого – совсем другой человек, совсем другое лицо.

Подошел к качающейся, как осина на ветру, жене и обнял ее за плечи. Она, кажется, этого не заметила.

Потом застучали лопаты, все бросили по кому земли, рабочие сложили холмик, уложили венки, и народ медленно побрел к выходу.

В автобус Лев Николаевич не сел, поехал на своей машине, предварительно узнав, где проводят поминки. Оказалось, в их доме, на первом этаже, в каком-то затрапезном кафе. Удивился – видно, Сонька совсем плоха, совсем без сил, если пошла на такое.

А впрочем, какая кому разница? Его сыну уже точно все равно. Как, впрочем, и ему. Поскорее бы закончить с этой процедурой и уехать домой.

Домой? О как! Сам удивился. Но и обрадовался.

А если представить, что после всего этого вместе с Софьей вернуться в Минаевский… Ох, не дай бог. И его слегка отпустило.

Как пережил он смерть сына? Страшно признаться себе самому – довольно спокойно. Если по правде, он давно с ним попрощался. Нет, маленького Сашку он обожал и очень гордился таким красавцем – светлоглазый кудрявый мальчуган, мимо которого нельзя было пройти равнодушно.

Софья наряжала его, как куклу, не стригла его льняные кудри. Все как всегда. Его бывшей была нужна красивая картинка. А что там, внутри… Позже, когда Сашка начал дурить, а случилось это довольно рано, Лев смотрел на него с сожалением и даже с брезгливостью. Нет, он и сам далеко не был ангелом и все про себя понимал. Но сравнивать нельзя. Лева Добрынин всегда старался: старался хорошо учиться, старался выбиться в люди. Он был трудягой. И у него получилось: красавец сын, красавица и умница жена, роскошный дом, автомобиль. Романы. Известность, деньги, почет.

Только все это оказалось фуфлом, показухой, неправдой.

Потому что не было радости. В молодости он обожал свою жену. Гордился ею, и было чем: умница и красавица, она производила неизгладимое впечатление.

Она была аристократкой, вернее, старалась ею быть, и у нее получалось. Хотя какая там аристократия, смешно! Обычная мещанская семья: папаша служил управляющим в аптеке, мамаша вела хозяйство. Квартиру снимали в доме среднем, для, так сказать, служащих. Никаких дворянских корней в Соньке не было. Откровенно она об этом не врала, видно, боялась попасться на мелочи. О своем происхождении говорила туманно, с элементом загадочности.

Одевалась всегда хорошо. Но здесь помогал природный вкус.

А если уж сравнивать, то отец Льва Николаевича, сельский доктор, был куда образованнее управляющего аптекой, заурядного мещанина. Да и мамаша-покойница, простая женщина, дочь лавочника, была женщиной сметливой и неглупой.

Да, жили они не в Москве, в Твери, ну и что? У папаши была своя практика, свой, а не съемный дом.

И еще. Никто из тех, кто «дружил» с Добрыниными, кто бывал в их роскошной квартире, кто сиживал за их хлебосольным, уставленным деликатесами столом, и подумать не мог, что за бесы живут в этом доме и какие отношения между супругами.

А уж когда на сцене появлялся кудрявый херувимчик, красавчик сынок, и читал наизусть «Лукоморье» и «Бородино», Лев Николаевич был уверен – ему все завидовали.

Только бы знали все эти, как правило нужные, люди, что завидовать нечему. Да не то что завидовать – впору и посочувствовать.

А сын… Он пытался хоть как-то остановить его падение в пропасть. Но, в конце-то концов, он работал, был кормильцем. С него взятки гладки. Да и к тому же он давно от сына отвык: работа, командировки, собрания, романы – они помогали ему выживать, в чем он себя вполне убедил.

Лев Николаевич твердо был уверен – заниматься ребенком обязана мать. А уж тем более неработающая и свободная от всякого быта.

В его семье детьми занималась мамаша, отец постоянно работал. А детей, между прочим, было трое! И ни одного балбеса, как их сынок. И помощницы у мамаши не было – все сама: и готовила, и убирала, и шила, и ходила на базар. Никогда не жаловалась – это было нормальным.

В юности, когда сын уходил в отрыв, Лев Николаевич устраивал его в клинику, пытался вести с ним беседы. Но тот, наглец, через две минуты закатывал глаза, а через пять хлопал дверью. А он, знаменитый драматург Добрынин, чьи пьесы шли во всех ведущих театрах страны, обижался. Да-да, обижался и обиду свою высказывал Софье. А она, стерва, как всегда, насмехалась:

– Ах, вас не уважают? С вами не считаются? Вас ни в грош не ставят? – И тут же хмурилась: – Лев! Тебе самому не смешно?

Ну он и самоустранился. Все, милочка, дальше сама.

Обиделся он тогда с удовольствием и облегчением, окончательно сбросив с себя непосильную ношу. И закрыл эту тему.

К тому же в то время у него был тот самый тяжелый роман с библиотекаршей, с которой расставался он с большим трудом и абсолютно подорванными нервами. Кажется, даже пил какие-то успокоительные.

Да, с сыном он давно попрощался. Сегодня просто была финальная точка.

А Сонька, молодец, держалась, хоть и превратилась в старуху. Еще бы – такое пережить. Да к тому же болезнь, страшная болезнь. Дай ей бог выкарабкаться. Зла он на нее не держит, обиды простил. Потому что счастлив.

Лев Николаевич вспомнил о Галочке, о ее заботе, душевном тепле, ласках, утешительных словах, и в душе разлилась тихая радость.

Скорее бы добраться и обнять ее, милую! Вот ведь жизнь, а? Какие выписывает кренделя…

Перед тем как позвонить в дверь – решил именно позвонить, а не открывать своим ключом, – сделал скорбное лицо. Галочка открыла тут же, словно стояла под дверью. Впрочем, кубатура ее квартиры позволяла дойти из одной точки в другую за пару секунд.

В объятия не бросилась – природный такт, надо соблюдать приличия, такое горе.

Смотрела глазами, полными слез.

– Как ты, Левушка?

Он молча махнул рукой.

Галочка сняла с него плащ, расшнуровала туфли и вопросительно посмотрела:

– Чаю? Или поешь?

– Ни того, ни другого. Какое «поешь», Галя?

Она страшно смутилась:

– Прости.

Ушел в комнату, не раздеваясь, лег на диван и отвернулся к стене.

Галочка осторожно прикрыла дверь и ушла на кухню.

А он моментально уснул. Нервы, нервы. Ну и еще три рюмки водки. За помин сына, его несчастной и страшной судьбы.

Где она теперь, эта девочка, его бывшая сноха? И где ее ребенок, его внучка? Софья ничего не сказала – выходит, не знает сама?

«О господи, прости нас, грешных… Нехорошо мы тогда поступили, не по-людски. Все-таки нищая и сирота. Да и внучка, родная кровь… Кажется, была похожа на Сашу…»

Хотя, если честно, ни сноху, ни внучку Лев Николаевич совершенно не помнил. Появились внезапно и так же исчезли.

Делить имущество и разменивать квартиру ему не разрешила Галочка. Вот здесь она была тверда, как никогда. Он и не ожидал от нее такой твердости.

– Нет, и все, Лева. Твоя жена – несчастная женщина, потерявшая единственного сына и перенесшая такую страшную болезнь. И ты собираешься делить с ней все это барахло?

Барахло! Ничего себе барахло! Знала бы она, на какие суммы там этого «барахла»: антикварная мебель, картины, посуда.

Но Галочка стояла насмерть:

– Если ты, Левушка, так поступишь, я не смогу с тобой жить. У меня есть ты. У тебя есть я. И наша любовь. А у нее? Ты только подумай!

Лев Николаевич еще раз удивился ее доброте и святости, разозлился, но виду не показал. Согласился:

– Наверное, ты права, дорогая.

Правда, подумал, что пройдет время, и он Галочку убедит, приведет здравые аргументы.

Но время шло, а эта святая звонила его бывшей – сто раз извинялась, спрашивала, не надо ли чем-то помочь. И еще умоляла ее простить.

Святая, ей-богу, святая!

А он ничего, привык, прижился. Сделали ремонт, обзавелись новой мебелью. Правда, Бескудники эти он ненавидел. Собирал понемногу деньги, копил на кооператив. Кстати! Еще эта святая и слегка ненормальная, если по-честному, его вторая жена – а они уже расписались – убедила его, что часть гонораров он обязан отправлять Софье.

Тогда он не сдержался – а кто бы сдержался? Показал себя во всей красе: орал как подорванный:

– А квартира и все, что внутри? Этого мало? Да ты даже не понимаешь, что там и сколько! Да ей на всю жизнь хватит и еще останется! Только вопрос – кому? Наследников нет! Да пусть выкручивается как хочет! Продает, меняет – дело ее! Пусть работать идет. Ничего, не развалится – всю жизнь просидела на моей шее. Нет и нет, Галя! Вот здесь тебе меня не уговорить, и даже не продолжай!

– У нее была повторная операция, Лева. Вторая грудь, – тихо и твердо сказала Галина. – Какая работа? И вообще, Лева, если мы с тобой муж и жена, то к мнению друг друга мы должны прислушиваться. Разве нет? И к тому же это я, Лева, увела у нее мужа. Это я заставила ее страдать. Это я лишила ее кормильца и, возможно, – она всхлипнула и отвела глаза, – ускорила смерть вашего сына.

Ошарашенный услышанным, он долго молчал.

– И если я тебе дорога, – Галочка подняла на него глаза, полные слез, – пожалуйста, сделай это! Умоляю тебя, сделай! Ты же такой благородный человек, Левушка! Ты же настоящий мужчина! И мне будет легче…

Молчал он долго. Во как повернула! Не так проста, как он думал: «ей будет легче»! Впрочем, прозвучали и другие слова. Те, которые он никогда прежде не слышал в свой адрес: «настоящий мужчина, благородный человек».

Разве может он разочаровать ее? Разве может показать истинное лицо? Не самое, так сказать, презентабельное?

«Черт с ними, с этими бабами, – решил он, почувствовав себя мудрецом. – Черт с ними, и с одной, и со второй. Буду подкидывать. Немного, но буду. Что там Софьина пенсия по инвалидности? Слезы. В конце концов, им с Галочкой на все хватит. Его гонорары, ее зарплата».

Правда, покупка квартиры откладывалась. Про эти заначки жена не знала – хотел сделать сюрприз. Ну что поделать, еще год-другой. За пару-тройку лет он наберет нужную сумму. Обязательно наберет, в этом он был уверен.

И, кстати, пусть Сонька увидит его благородство! А то всю жизнь: «жадный, скаредный, расчетливый». Как будто он когда-то ей что-то жалел!

На том Лев и успокоился. Уважение Галочки и ее мнение о нем важнее, чем деньги. Тем более совсем, если по правде, небольшие.

Они с Галочкой этого не заметят. А Сонька… Вот пусть и утрется его благородством.

Квартиру, двушку на Юго-Западе, купить еле-еле успели – вскочили, как говорится, в последний вагон. Не центр, конечно, но район неплохой. Говорили, что над ним Роза ветров, и воздух там чище, чем во всей столице. Возможно. Да и парк под окном – остаток лесного массива. Ходили с Галочкой туда гулять – сосны, березки, почти ручные белки.

Сделали симпатичный ремонт, купили новую мебель. Успели, успели! Как же им повезло! А спустя пару лет все закончилось. Началась, мать ее, перестройка!

Перевернулся весь мир. Его мир, Льва Добрынина. Пьесы, которые раньше рвали из рук, где герои – рабочий класс и трудовое крестьянство, где справедливые и честные партийные работники и руководители предприятий, стали никому не нужны. Как же – новое время, новые песни. Героями стали диссиденты, выкинутые из СССР писатели и никому не известные драматурги из провинции, политические сидельцы и прочая шушера. Теперь их называли героями.

Пьесы Добрынина моментально слетели со всех сцен всех театров страны. Остались лишь две, лирические. Одна – о любви немолодых и одиноких людей, написанная, конечно, уже после знакомства с Галочкой. И вторая, сюжет которой навеян в некоторой мере собственной судьбой, – тоже нетипичная для драматурга Добрынина: об одинокой матери и сыне-ворюге.

Режиссеры, которым Добрынин звонил, назвали эти пьесы «общечеловеческими» и хоть и с одолжением и тяжелыми вздохами, но оставили их в репертуаре. Теперь унижался и просил он.

Ну оставили – и на том спасибо! Будут капать какие-то деньги! А Лев Добрынин еще вам покажет! Такое напишет – будьте любезны. В очередь выстроитесь, в очередь! А он еще подумает, кому отдать, слышите вы, говнюки?

Вот так-то, милые. Классик, он и есть классик. Мы-то многое видели – и Усатого, и Хруща, и Бровеносца. Теперь этот, с пятном. Все менялось. И вас когда-нибудь не станет. Как говорится, ничто не вечно под луной…

Он и сам не ожидал от себя такого. Впервые он был совершенно, безоговорочно счастлив. И дело, конечно, было не в Галиных пирожках и прозрачных бульонах. Дело было в отношении. Она его уважала. Уважение, а не унижение. Вот что важно мужчине. А про любовь… Любил ли он Софью? Любил. Но все-таки в большей степени это была страсть, наваждение, морок. А страсть, как известно, продукт скоропортящийся.

Да и возраст – его-то не скинешь. В его уже почтенные годы уж точно не страсть диктовала поступки.

Галочка. Свет в окне, ясное солнышко.

Он часто сидел рядом, на кухне, когда она хлопотала. Любовался. Как ловко она режет овощи, как умело месит тесто, как красиво нарезает сыр и хлеб. Золотые руки, золотой характер. Золотая душа. Как же ему повезло!

Он вспоминал свою жизнь там, в Минаевском. Пустая квартира, увешанная, утыканная, по словам Маши, «добром». Темные, тяжелые гардины, почти не пропускающие света – Софья обожала полумрак. Конечно, когда мрак в душе! Вечно молчащая, с поджатыми губами и прищуренными глазами, она, его бывшая, слава богу, жена. Шаркающие, безумно раздражающие шаги этой деревенской тетехи Маши. Звон упавшей кастрюли или разбитой тарелки – это уж непременно, руки у Маши были дырявые.

Крик Софьи:

– Ну что там опять? У меня мигрень, а ты, дура?

Маша обижалась и принималась рыдать.

Утешать ее никто не собирался. Но нервы сдавали – он же работал! Выскакивал из комнаты и принимался орать. Некрасиво, с оскорблениями и унижением.

Софья, положив на лоб холодный компресс, морщилась и скорбно молчала.

Маша, не прекращая рыданий, громко хлопала дверью. Могла исчезнуть и на неделю. Тогда в доме не было даже хлеба, не говоря уже об обеде.

Это происходило еще в те времена, когда Саша был жив. А теперь? Что там теперь? Даже страшно представить. Дом несчастья и скорби. Как хорошо, что он оттуда сбежал. Как хорошо, что они успели купить квартиру. Как хорошо, что у него есть Галочка!

Лев Николаевич стоял у окна и смотрел на распустившийся ярко-зеленый молодой лес. За ним пролетали машины по Ленинскому.

Лес и овраг, речка Смородинка, давно обмелевшая и превратившаяся в грязный ручей, сверкала на солнце.

«Работать, – подумал он. – надо работать! Надо что-то придумать. И работать, работать». Он потер руки и пошел в комнату, где стоял письменный стол с печатной машинкой. Конечно, анахронизм, но компьютер осваивать он и не думал.

Компьютер был, из самых дешевых, Галочка попросила. Теперь она работала на дому, частным образом, составляла отчеты, моталась по налоговым. Деньги, кстати, получала приличные.

Галочки дома не было, отправилась по хозяйственным делам. Ну и хорошо. Он любил так начинать пьесу – в одиночестве и тишине, нарушаемой только отдаленными звуками на детской площадке и нежным весенним гомоном птиц. Под свежий ветерок, колышущий занавеску. Это было правильно.

Он сел за машинку, вставил лист бумаги, и полилось все так гладко и складно, как будто он готовился к этому несколько месяцев.

Он стучал по клавишам и улыбался: какое счастье! Значит, есть порох в пороховницах! Второе дыхание, перерождение, обновление! Талант есть талант, его не пропьешь.

Только печаталось почему-то с трудом – дрожали руки, и он никак не попадал в нужные буквы.

«От волнения, – подумал он, – конечно же, от волнения! Еще бы!» Такой сюжетец мгновенно всплыл в голове, мама дорогая! И сам не ожидал от себя такой прыти. «Я вам такое выдам, – не переставая улыбаться, думал он, – обалдеете. Еще понаблюдаем за драчкой, господа режиссеры! Еще пересобачитесь, передеретесь! Жив курилка, жив!»

Он услышал стук входной двери – Галчонок! Выскочил в прихожую и обнял ее.

Усталая, нагруженная баулами жена с удивлением взглянула на него:

– Соскучился, Левушка?

– Бросай сумки, все к чертям! – тараторил он. – Иди сюда!

Скинув легкий пиджак и туфли, Галина пошла за ним.

Увидев пишущую машинку со вставленным листом, ахнула:

– Левушка! Неужели?

Он радостно закивал, возбужденно потирая руки:

– Да, моя родная, да! И такое! Сам обалдеваю! Это будет шедевр, Галочка! Ты понимаешь?

Жена присела на стул и расплакалась.

Потом разбирали сумки, обедали и говорили о новой пьесе.

Галочка вытирала набегавшие слезы и все повторяла:

– Какое счастье, Левушка! Какое счастье!

После обеда он поспешил за работу, пренебрегая привычным дневным отдыхом:

– Руки чешутся! И еще очень дрожат! Печатаю с трудом, ну ничего, это от волнения!

Он ушел в комнату и сел за стол. Жена вошла осторожно, на цыпочках – полюбоваться. Тихо подошла сзади и… Застыла.

Застыла от страшной догадки.

К несчастью, она хорошо была знакома с симптомами этой страшной болезни – Паркинсоном страдал ее отец. Наблюдала все этапы, с самого начала до страшного, мучительного конца.

Муж неловко тыкал пальцами в клавиши, чертыхался и злился.

– Отдохни, – тихо сказала Галина. – Иди полежи. Так сразу не надо. Тебе тяжело. А после сна продолжишь.

Лев Николаевич сразу сник, согласился и, привыкший ее во всем слушаться, отправился на любимый диван.

А Галина, перемыв посуду после обеда, села на стул и заплакала.

Жизнь, конечно, давно ее научила: никогда не бывает, чтобы все было прекрасно. Никогда. И счастье не может длиться долго – это все знают. А проблемы и горе – вот они, рядом, и всегда на подходе.

Ну ничего, они справятся. Слава богу, она умеет работать с компьютером – он будет надиктовывать, а она печатать.

«С этим-то мы справимся, – вздохнула она. – А вот со всем остальным…» Но тут же приказала себе не раскисать. Столько было испытаний, столько бед и проблем, столько горя… И ничего, сдюжила. Правда, она была помоложе и покрепче.

Но она сильная! Да и ее любовь к мужу, ее счастье – разве так просто она отдаст все это? И почему-то Галина подумала о Софье – а каково ей, потерявшей единственного сына и пережившей уход мужа?

«Держись, Галя! – приказала она себе – Держись!»

Умылась холодной водой и стала ставить тесто на пирожки – Левушкины любимые, с зеленым луком. Лук был молодым, тонким и островерхим, остро пах летом.

Только одна проблема – как сказать об этом ему, мужу? Мужчины – они же так мнительны. А ее Левушка тем более – тонкая писательская натура, человек искусства.

Пока решила ни о чем не говорить. Ушла в ванную с телефоном, позвонила врачу, лечившему папу.

Сколько лет прошло, возможно, появились новые технологии. Наука идет вперед. И ты вперед, Галя! Вперед и только вперед!

Болезнь, слава богу, развивалась медленно. Лекарства, тормозящие ее развитие, уже появились. Муж, догадавшийся о серьезной проблеме, впал в депрессию. Приходилось бороться и с этим. Спустя четыре месяца постоянного лежания на диване лицом к стене он поднялся и слабым голосом объявил, что хочет работать.

От счастья у Галины закружилась голова.

Теперь они усаживались в гостиной, Лев Николаевич ходил по комнате, застывал у окна, устав, ложился на диван, но говорил, говорил. А она печатала. Иногда он задремывал и давал ей передых.

Ко всему человек привыкает. Привыкли и к этому. Только теперь Лев слушался ее беспрекословно – час гуляния в лесу, два часа на работу. Обед, обязательный дневной отдых, полдник – кофе с пирожками или печеньем, телевизор – по часам, не больше двух. Потом легкий ужин и «спать, спать, Левушка. Никаких ночных бдений! Только строгий режим! Иначе не вылезем».

Он стал слезлив – мог захлюпать носом по любому, самому ничтожному, поводу. А Галина стала еще крепче, еще сильнее.

Потому что женщина – ей положено.

Пьеса была написана и куплена – чудеса! – сразу несколькими театрами. Галочка расцвела от гордости за мужа: «Я всегда в тебя верила!»

На премьеру купила новые платье и туфли, сделала укладку и маникюр.

Премьера прошла неплохо, бурных оваций не было – не тот сейчас народ, но и пресса приняла ее достаточно неплохо.

Впрочем, плохие рецензии она ему, разумеется, не показывала.

Через три года Галочка упала на улице, недалеко от дома, возле Сбербанка, когда пошла платить за квартиру. Подобрала ее «Скорая» – инсульт, с частичной потерей речи.

Медики не сразу поняли, о чем так беспокоится эта полная, пожилая, симпатичная женщина. А она все что-то пыталась сказать, горько плакала и хватала их за руки.

Наконец уловили, сообразили: муж! Сообщить мужу. И если можно – в мягкой, щадящей форме. Немолодая фельдшерица-бурятка с широким и добрым лицом нащупала в кармане больной телефон. Нашла и нужный номер – Левушка. Набрала и все объяснила:

– Ничего страшного, вылечим, Первая городская, отделение неврологии.

Больная внимательно и настороженно следила за разговором.

– Все будет хорошо! – приговаривала фельдшерица, гладя больную по растрепавшимся волосам.

Там, в больнице, Галину мало интересовала собственное здоровье. Она думала только о Левушке. Как он справляется? Что ест? Как принимает таблетки? Ведь этим занималась она.

Речь понемногу вернулась – неразборчивая, невнятная, нечеткая.

Но она могла объясниться, и это уже было счастьем. Звонила Льву, беспокоилась, задавала дурацкие вопросы. Умоляла к ней не приезжать. Но он приезжал, брал такси и приезжал. Сидел и плакал. Врач отчитывал его, а Галина Ивановна на врача цыкала.

Потом сообразила и позвонила Софье. Кое-как объяснила ситуацию. Та молча выслушала и сказала, что «с доставкой еды» разберется, а уж со всем остальным – извините. Маша совсем вышла из строя, толку от нее никакого, а вот нанять домработницу – это пара пустяков. Сейчас полно приезжих, ищущих работу с проживанием. Галина Ивановна разнервничалась, забеспокоилась – чужой человек в доме? Чужой человек станет ухаживать за ее Левушкой?

– Ну как хотите, – жестко отрезала Софья. – Я другого выхода просто не вижу. Кстати, Галина, а вам? Что нужно лично вам? Я могу привезти.

Галина Ивановна испуганно отказалась:

– Что вы, у меня все есть! У меня все в порядке! Только Левушка…

– Послушайте, инсульт-то у вас, а не у вашего Левушки! – В Софьином голосе Галина Ивановна уловила и раздражение, и пренебрежение, и насмешку.

«Несчастная женщина, – подумала она, – не понимает, что такое любовь». И заплакала. Всех ей было жалко – и заброшенного, одинокого Левушку, любимого мужа, и несчастную, одинокую и озлобленную Софью. И врачей, которых Галина, как ей самой казалось, окончательно замучила. Только про себя она не подумала. Просто ни разу не вспомнила про себя.

Софья слово сдержала – продукты доставляли из магазина, по списку. Нашла и приходящую домработницу, девицу из молдавского села. Готовить та толком не умела, но сделать пюре и провернуть мясо могла. И на том спасибо.

Через месяц Галина Ивановна вернулась домой. В квартире была непролазная грязь, на посуде следы от жира, плита в следах пригоревшей еды. Любимый муж Левушка – заброшенный и потерянный, со слезящимися глазами и в грязной рубахе.

Отлежав полдня, Галина Ивановна принялась за дела.

Пылесос, швабра, тряпки, ведро. Знакомые и родные приспособления. Как же она по ним соскучилась!

Было тяжело. Даже не так – тяжко. Но справилась, справилась. Нашла в морозилке курицу, поставила в духовку. Почистила картошку. Жарить, как любит Левушка, сил нет, сойдет и отварная.

Пообедали. Муж был счастлив и все гладил ее по руке.

Вместе поплакали. После обеда Левушка перемыл всю посуду.

Галина снова расплакалась. Не узнавала себя – такой стала плаксивой.

Он уложил ее в кровать и ушел в гостиную на диван:

– Отдыхай, милая! Если бы ты знала, как я счастлив, – пробормотал он, поцеловав ее руку.

Она закрыла глаза и подумала: «Если бы ты знал, как счастлива я! Это даже трудно представить. Я выжила. И ты рядом! И все у нас хорошо, потому что мы вместе».

Жизнь начала потихоньку входить в новое русло. Правда, это уже была совсем другая жизнь. Но впервые – впервые! – за всю свою жизнь Лев Николаевич Добрынин боялся не за себя. Впрочем, жизнь его Галочки была отнюдь не чужой. И все-таки он удивлялся незнакомому чувству – беспокойства и страха за другого человека. И удивлялся себе.

Неужели впервые в жизни, на старости лет, он полюбил? Полюбил по-настоящему (фу, как пошло звучит), но получается именно так, по-настоящему – со страхом и болью, нежностью и заботой, жалостью и сочувствием.

Он очень старался помочь своему Галчонку, хотя с его руками (как говаривала Софья, «руки из жопы растут, сиди и не рыпайся») – это было непросто. Руки и вправду всегда были неловкими. А уж теперь, с этим чертовым Паркинсоном…

Галочка его прогоняла:

– Лева, поставь веник на место! Левушка, кастрюлю тебе не отмыть, и не старайся!

Ни про какой сценарий разговора не было – его дрожавшие руки и ее правая, полумертвая.

После долгого и упорного, до скандалов, Галочкиного сопротивления наняли домработницу.

А в августе уехали в Плес, в санаторий. Волга, крутые берега, песчаные пляжи. Леса, грибы, ягоды. Местные сливы и яблоки, купленные у бабулек. Вяленая рыбка, рыбка копченая. Красота!

– Мы еще поживем, родная, – шептал Лев Николаевич, обнимая Галину по ночам. – Еще поживем, любимая! Ты же мне веришь?

Галочка, уткнувшись лицом в его плечо, сладко посапывала.

– Спокойной ночи, – шептал он, осторожно целуя пухлое, рыхлое плечо. – Спокойной ночи, любимая.

Галина Ивановна умерла через три года – в одну минуту, слава богу, без мучений. Тут же вызванная «Скорая» констатировала смерть – предположительно от мозгового кровоизлияния. Но точно покажет вскрытие.

– А можно… не вскрывать? – тихо спросил он.

– Положено. Скончалась-то дома, – равнодушно ответил доктор. – Такие правила. А вам-то что? Пусть вскрывают. По протоколу.

– Справку выписал? – Добрынин поднял на него глаза.

Тот кивнул.

– Ну и давай, лепила! Вали.

Откуда всплыли эти слова? Откуда? Сто лет он не слышал их и никогда не произносил.

Да и какая разница? Теперь у него не было Галочки.

А значит, и кончилась жизнь.

О Галочке он мог говорить бесконечно, об их любви и счастливой жизни. Про сына не сказал Але ни слова. Боль? Чувство вины?

Анну он почти не помнил, все было тогда сумбурно и плохо, все падало в пропасть. И как невестка ушла, прихватив ребенка, он, считай, не заметил. Кажется, его тогда вообще не было дома. И снова говорил о покойной жене, об их любви, о счастливых годах. Плакал. Но на жизнь не жаловался. Есть помощница, хорошая женщина, приходит два раза в неделю, как-то справляются. На улицу дед не выходит – боится упасть. И дома боится – да делать нечего. В хорошие дни сидит на балконе, любуется на рощу. А так – телевизор. Ужасно, конечно, но читать тяжело – глаукома.

Просидели они долго, до самого вечера.

Провожая Алю, Лев Николаевич спросил:

– Ну что? Еще раз увижу тебя?

– Почему «еще раз»? – удивилась Аля. – Буду приезжать часто. Если вы, конечно, не против.

– Ты, – сказал Лев Николаевич. – Ты, а не вы. Я тебе дед, между прочим! И я очень даже не против!

На прощание он неловко обнял ее и, уколов щетиной, клюнул в щеку. Расплакался. Извинился за слезы и жалобы. Да за все извинился! И добавил, что прощения вряд ли услышит:

– Ну и правильно, я тебя понимаю!

Аля обняла его:

– О чем ты? Все давно в прошлом. А мы живем сегодня, сейчас. Зачем вспоминать? Да, дед! Ты только… ну, если будешь с бабушкой разговаривать, не говори, что я была у тебя, а? Я потом как-нибудь сама…

Он шутливо отдал честь и кивнул:

– Ты решила, что твой дед маразматик? Я все понимаю, девочка. Сонька такая, обид не прощает. Ты не волнуйся, все будет как надо! Только… – Он помолчал. – Ты сама мне звони! Я-то туда, в Минаевский, больше звонить не стану.

Он понравился ей, ее дед Лев Добрынин. Нет, ничего такого родственного она к нему не испытала. Но никакого монстра и чудовища Аля не увидела. С юмором, хотя и страдает, и страшно тоскует по жене. Все понимает, неглупо шутит.

Попросил прощения – тоже непросто.

С того дня Аля звонила ему через день. Естественно, из своей комнаты или из ванной. Не дай бог, услышит ба!

Раз в неделю заезжала, привозила что-то вкусненькое.

Дед обожал вкусно поесть. Несколько раз на такси возила его на могилу жены, Галины Ивановны. Один раз сходили в кино. Иногда гуляли в роще. Они подружились, и Аля видела: он ее ждет. Видела, что его жизнь наполнилась смыслом.

Видела, что он ожил, выпрямился, стал аккуратнее – свежая рубашка, одеколон.

– Я снова начал франтить! – заявлял дед. – Еще бы, когда рядом со мной такая красавица. Как думаешь, меня могут принять за твоего кавалера?

И тут же заливался от смеха.

Софья Павловна с интересом наблюдала за внучкой. Каждое воскресенье куда-то собирается – как правило, по утрам, после завтрака. Свидание утром? Да, странновато… Что это за утренние встречи? Вариантов не так уж и много – герой ее романа, например, офицер и может уйти в строго назначенное время. Или, к примеру, врач на «Скорой». Хотя как-то глупо, нет, не сходится. Возможно, он человек женатый и именно в это время, в воскресное утро, придумывает для жены байки про спортивные занятия или что-то в этом духе.

Или он разведен и воскресным утром встречается со своим ребенком.

Все странно, и странно очень. Да и сама Аля ведет себя странно – нельзя сказать, что она очень тщательно готовится к свиданиям. Нет, как всегда опрятна, надушена, элегантна. Это заслуга ее, Софьи. Кое-чему хорошему она ее научила. И все-таки! Она не старается сильнее подкраситься, надеть что-то нарядное, и самое главное – у нее не горят глаза. А у девушки перед свиданием не глаза – яркие, сверкающие, вспыхивающие звезды. И в них все отражается.

Выходит, не влюблена? Просто проводит время? Ну во-первых, это не Алин вариант. Опять же, с такой регулярностью. А во-вторых, Софья Павловна была уверена – если бы у Али случился роман, то свою ба она бы точно ввела в курс событий. Потому что даже таким закрытым людям, как Аля, необходимо поделиться счастьем и сомнениями.

В то, что ее Аля попала в плохую историю, Софья Павловна ни за что не поверит. Если только она, не дай бог, снова не якшается с этой Лобановой – тогда да, беда.

Спросить напрямую? Пожалуй. Только услышит ли она в ответ правду? «Буду настаивать, – решила Софья Павловна. – В конце концов, я ее бабушка и имею право на правду». Да и внезапная мысль про «милую» подружку так ее огорошила, что она совсем потеряла покой. Но, опять же, почему в воскресенье с утра? Глупость какая-то…

Начала издалека:

– Аля, а в следующее воскресенье ты свободна?

Видела, как та застыла у зеркала. Молчит. Раздумывает.

– А ты что-то хотела, ба?

Голосок абсолютно невинный.

– И еще как! – Софья Павловна решила не отступать. – Я бы хотела, Аля, знать правду. Куда ты уходишь каждое воскресенье? – Все это она проговорила резко и сухо и видела, как побледнела и расстроилась внучка. Стоит с расческой в руках и вот-вот разревется. Выходит, что-то плохое.

– Ба, – тихо сказала она, – я тебе все скажу. Я… – Она расплакалась. – Я совсем завралась. Надо было сразу тебе все сказать! А я испугалась. Испугалась, что ты обидишься! И будешь права! А дальше, когда все завертелось, стало еще сложнее, понимаешь? Вот и стала… врать постоянно. Ба! Если бы ты знала! Если бы ты знала, что для меня самое страшное!

Софья Павловна словно окаменела.

– Аля, девочка, что с тобой случилось? – От страха и ужаса затошнило, она покачнулась и схватилась за стул.

Тут же взяла себя в руки и обняла свою бедную девочку.

– Аля, Алечка! Что вообще могло случиться с такой, как ты? Да ничего плохого, я просто уверена! Ты ж у меня святая! У тебя в голове и в сердце ничего темного! Тебя кто-то обидел? Оскорбил? Унизил? Ты только скажи, моя родная! Я позвоню Вите Кронову, он из органов, мой старый поклонник. Только бы он был жив! И он во всем разберется, я тебя уверяю! У Вити все связи в руках – еще бы, КГБ, он всесилен! Что же ты молчала, моя милая? Страдала и молчала! Да мы посадим его, твоего обидчика, он получит по полной! Аля, – она отодвинула внучку и посмотрела ей в глаза. И тут же замолчала: внучка смеялась, размазывая по лицу темные от туши слезы.

Софья Павловна устало опустилась на стул.

– Ты что, надо мной издеваешься? Что ты ржешь, прости господи, как цирковая лошадь? Аля, ты спятила? О господи!

Икая и захлебываясь в смехе, Аля умылась, выпила стакан воды и наконец успокоилась.

– Ба, ну прости! Прости ради бога! Просто так смешно вышло: «Мы его посадим, он получит по полной!»

– А-а-а-а, тебе смешно, – с обидой протянула Софья Павловна. – А вот мне, Аля, не очень. И вообще, пока ты немедленно мне все не расскажешь, я вообще отказываюсь с тобой разговаривать!

Пришлось. Пришлось рассказать. Давно было пора. Ба в своем уме, как всегда, ни слова не спрашивает, не любопытствует, в душу не лезет, ждет, пока внучка сама расскажет. Словом, верна себе. Аля во всем виновата сама. Сколько можно испытывать терпение человека, к тому же пожилого и нездорового?

Ба слушала, не перебивая. Иногда хмыкала, качала головой, и ее красивые узкие брови взлетали наверх. На лице ее была целая гамма чувств – удивление, недоумение, сарказм, расстройство, обида и снова удивление.

Аля закончила недлинный рассказ и выдохнула – ей сразу, почти моментально, стало легче, камень свалился с груди.

Софья молчала, внимательно, словно впервые, разглядывая ее.

– Ба, ты очень обиделась? – прошелестела Аля. – Я тебя оскорбила? И ты меня не простишь? Никогда не простишь, да, ба? Не простишь мне это вранье? Просто… просто я боялась, ну и вконец завралась… – Аля опустила голову и закрыла лицо руками. Сквозь тонкие пальцы лились беззвучные слезы.

– Какая же ты глупая, Аля! – сказала Софья. – Ну просто экспонат для музея дураков, прости за грубость.

Обиделась? Никогда не прощу? Да о чем ты, девочка? Мне на деда твоего вообще наплевать! Жив, помер – какая разница? И я лица-то его не помню. А ты говоришь! А про вранье… – она усмехнулась. – Да я, девочка, всю жизнь врала! И самое страшное – себе! Вот от этого все мои беды.

Оторвав ладони от лица, Аля подняла голову и с испугом смотрела на бабушку.

– Я о другом, – продолжала Софья Павловна. – Откуда ты такая? Чему научила тебя твоя мать? Время честных, справедливых и прекраснодушных прошло! Это я еще его застала – так, слегка. А потом тридцатые, война. Главное было – сохранить жизнь. Только вот я часто думала потом: а точно это главное? Ведь после предательства, подлости надо жить дальше. И как? Не мне судить их, не мне. Я и сама-то не без греха. Правда, никого не закладывала и не предавала. Это меня, наверное, от петли и удержало. – Она помолчала, потом продолжила: – Друг был у твоего деда, Мишка Кошкин. В Гражданскую на бронепоезде воевал, с белополяками. Грудь в орденах. Смешной такой, вихрастый, конопатый. Совсем простецкий, откуда-то с Урала, из глухой тайги. С виду – Иван-дурак, а талант огромный! Все писал – и стихи, и прозу. Да какую! Сердце останавливалось, когда он читал! А потом написал повесть, где все изложил, понимаешь? Все разложил по полкам – кто есть кто. И как все на деле. Потому что понял, дошло.

Принес нам первым, потому что друзья. Пришел с женой Леночкой, она ребенка ждала. Как же Добрынин тогда испугался! Просто в штаны наложил! Стал уговаривать не отдавать в издательство, понимал, что сразу каюк – такого не прощали. Меньшего не прощали, а тут такое! Ты же понимаешь, что это, шипел твой дед, никогда не напечатают! А вот стукнут сразу, в тот же день. И все, крышка! Всем крышка, Мишка!

– Всем? – усмехнулся тот. – За себя боишься?

Левка показал ему глазами на Лену. Та заплакала.

Я сказала:

– Мишка, ты гений. И сам это знаешь. Но Левка прав: это не срок, это… вышка. Спрячь и не рыпайся. Подумай о них. – Я кивнула на беременную Леночку. – Не только себя погубишь, еще две живых души!

– Да не две – больше! – заорал этот дурак Добрынин.

Не сдержался, трясся за свою шкуру – как же, лучшие друзья.

Мишка встал и кивнул жене:

– Пошли, Ленок! Нас не поняли.

Плюхнувшись в кресло, Добрынин рыдал. Неврастеник. Трус и дерьмо. Я вышла их провожать. Опять заговорила, пытаясь убедить. Лена испуганно хлопала глазами.

Я закричала:

– Что ты молчишь, идиотка? Жить надоело? Ты же ребенка носишь, мать твою! О нем ты подумала?

Лена вскинула голову:

– Я во всем слушаюсь Мишку. Ты же сама сказала – он гений! Вот как мне повезло!

Я и заткнулась.

Повесть свою Мишка отдал редактору. Взяли его на следующий день.

Я хотела забрать Лену к себе. Добрынин не разрешил – пусть едет в деревню, спасается. Здесь он был прав. Но она не поехала. Потом, конечно, было собрание. Да не одно. Все классики гневно клеймили «предателя и урода», подписывали какие-то письма. Требовали, требовали… «Таких не должно быть в наших рядах» ну и так далее.

Добрынин впал в страшную меланхолию, валялся на диване и грыз кулаки. А ему названивали и приглашали на собрание.

Я умоляла его не ходить. Взяла справку в поликлинике, что он болен. Потом принесли письмо. На дом, представь? Я увидела их в глазок и не открыла. Решила так – запру его и уеду к Мусе в Кратово. Так и сделала. Только в спешке и в страхе не перерезала телефонный провод. Ему, конечно, позвонили. Ну он и поехал. Вызвал слесаря из ЖЭКа, тот вскрыл дверь, и Лев Николаевич выбрался на свободу.

И что ты думаешь? Он произнес гневную, обвинительную речь и осудил лучшего друга.

Был показательный суд, Мишке дали десятку, слава богу, что не высшую! Лена родила мертвого ребенка и уехала на его родину. Дальнейшей судьбы их не знаю. Не интересовалась – боялась. Боялась и стыдилась своего мужа. И еще тогда поняла, как я его ненавижу. Он это тебе не рассказывал? – усмехнулась Софья. – Нет? Ах да, у него сейчас другой образ – милого, доброго и одинокого дедули. А что там было тогда – все давно травой поросло!

– Ты сама говоришь – время такое было. Перемалывало людей, как в мясорубке. Кто-то смелый, сильный. А кто-то… слабый.

– А кто-то трус и подлец, Аля! Пора назвать вещи своими именами. Ладно, хватит о нем. И чего меня понесло? Сама не знаю. Зато хорошо знаю, как он может мозги запудрить и голову заморочить. Вот в чем его главный талант! Ну и тебе заморочил, славный дедуля! Аля, милая! Я просто… очень страдала. Боялась, что раз молчишь – у тебя что-то не то. Видела, что ты мучаешься. Правда, не знала, что из-за вранья. – Софья Павловна грустно улыбнулась. – Это твое дело, девочка! Твое, не мое. Хочешь к нему ездить – да бога ради! Тимуровка ты моя, дурочка. Я одного боюсь – как ты будешь жить, Аля, с таким отношением к жизни? Кто защитит тебя? Тебя же все только… используют! Все, иди, умывайся! Смотри, как опухла. А тебе еще ехать. И успокойся – никаких обид нет. Обид нет, но есть просьба – подумай о себе, а? Может, позвонить в Ригу, поедешь к Лайме? На недельку, просто придешь в себя перед работой? Нет? Почему сразу нет? А, поняла… У тебя же сейчас подопечный. Как же его, бедолагу, оставить? Аля, у него есть возможность нанять сиделку. Ну вот видишь! Жил же он до тебя и еще десять дней проживет! Все, я звоню Лайме, договорились? И еще, Аля! Не паши ты там, умоляю! Погулять – ладно. Послушать его лживые байки – пожалуйста. Но не паши! Ты мне обещаешь?

Про отпуск Аля умолила чуть-чуть подождать:

– До завтра, а, ба? Обещаю подумать.

Они крепко обнялись, и невиданное дело – бабушка ее поцеловала!

Аля вышла на улицу. Как хорошо жить без вранья. И она бойко побежала к метро. Дед, наверное, уже сходит с ума. Из дома звонить было неловко, а вот из автомата у метро позвонила.

Они разговаривали. Сидели на лавочке в роще и разговаривали. В несчастье с сыном Лев Николаевич упорно обвинял свою бывшую жену.

Аля робко возразила:

– Но ведь ты же отец! Ты тоже… мог! Она одна не справлялась, как ты этого не понимаешь? Ей одной было трудно!

– Брось, – отмахнулся дед и передразнил: – «Трудно»! А болтаться по кабакам и премьерам было не трудно? У этой своей дуры Муси сидеть по неделям было не трудно? Утешать ее, бедную? А в это время ее сын погибал!

– Твой сын, – твердо ответила Аля. – И твой в том числе.

Дед не ответил, обиделся. Но отошел быстро: и вправду, легкий характер. Ба долго помнит обиды, прощать не умеет. А дед – раз и смахнул, как волос с рукава!

Однажды он попросил Алю принести диплом – полюбоваться.

Посмеиваясь, она принесла. Дед поставил его на комод и отошел на пару шагов. Обошел справа, слева и попросил в следующий раз принести фотоаппарат – сфотографироваться на фоне.

Аля смеялась.

Настроение у него менялось каждые полчаса. То хохмит, то хмурится и плачет. «Старость», – оправдывался он.

Однажды выдал:

– Как мы виноваты перед твоей матерью, Алечка! И нет нам прощения. Но знаешь, она умница! Спасла себя и тебя, все поняла про нашу семейку. И не в одном Сашке было дело, точнее – не в нем одном. Во всех нас. Мы же ни ее, ни тебя не замечали – все жили своими проблемами. Только раздражались – путается кто-то под ногами, пищит по ночам. А кто? Да бог его знает! Какое-то насекомое! Я же на руки тебя, младенца, ни разу не взял! И Сонька не брала, я знаю. Ты ей не верь, если будет рассказывать! Я даже имени твоей мамы не помню… И что, после этого я человек? Я и Галочке этого не рассказывал – стеснялся. Как же так? Девочку с младенцем – и на улицу? Нет, никто ее не выгонял. Вернее, никто этого не произнес вслух. Но она, умница, все понимала! И никто, ни я, ни Сонька, ни твой отец не бросились вас догонять. Никто, понимаешь? Правда, Сашка тогда усмехнулся: «Вернется, куда денется! Ей некуда идти».

А Сонька просто махнула рукой: «Вернется не вернется, какая разница?» Какой это грех, девочка! Никогда не отмолить. И что скажешь – и здесь не она виновата? Сама ведь женщина, мать. И не удержать кормящую мать с ребенком? Не остановить, не закрыть собой дверь?

– Дед, – вздохнула Аля, – она во всем повинилась. И вообще… Женщина, потерявшая ребенка, неподсудна.

К Лайме Аля не поехала – в то лето в Юрмале шли беспрерывные дожди, был холод, и пляжи были мокрые, пустынные.

В конце июля, в дедов день рождения, когда Аля пришла к нему с шампанским и тортом, он преподнес ей подарок.

– Мне? – удивилась она. – Именинник-то ты. А я здесь при чем?

Открыла коробочку и обалдела – сережки с бриллиантами. Да с такими крупными и красивыми! В розочке из белого металла.

– Белое золото, – важно кивнул дед. – А камень чистый, ноль семь карат, вон бумага!

При чем тут бумага? Аля тут же надела серьги и покрутилась перед зеркалом. Под ярким электрическим светом камни играли и вспыхивали синими, зеленоватыми и желтыми всполохами.

Чмокнула деда в щеку. Тот, не просто довольный – счастливый, с радости выпил полбокала шампанского и через пять минут ушел спать.

Аля вымыла посуду, убрала со стола, подмела пол, заглянула к нему – все спокойно.

В прихожей перед зеркалом еще повертела головой – сверкают! Ах, как сверкают! Переливаются.

Только вряд ли она станет надевать такую красоту и роскошь на работу. Точно нет – неудобно.

Глянув на подарок, ба скорчила мину:

– Камень чистый, не спорю. Но оформление! Барахло. Вкуса как не было, так и нет, ничего удивительного. Нравится – носи. Только я бы переделала. Слишком избито и пошло.

Ничего переделывать Аля не стала. Подарок деда, пусть все останется как есть. Тем более никакой пошлости она здесь не видела – ба все придумала от ревности и вредности.

Аля готовилась к взрослой жизни.

Стелла сшила ей костюмы: два теплых, пиджак, узкая юбка. И два облегченных – один с юбкой в полоску и однотонным пиджаком, в цвет одной из полос, другой – светлый беж, кофе с молоком, по словам Стеллы, индийский шелк. Прохладно и легко, правда, и мнется здорово. На то и натуральный, не ацетат. Хуже было с тем, что надевалось под пиджаки. Умница Стелла предложила вариант мужской рубашки – планка с пуговицами, манжет, острый воротник. Цвет – голубой, серый, салатный. И в пир, и в мир.

Ну и сшила парочку. Красота!

За неделю до первого сентября сделала стрижку и маникюр – впервые в жизни. Лак выбрала светлый, бежевый, от трех слоев отказалась.

Ей было страшно, она совсем перестала спать по ночам. Видела, как расплываются синяки под глазами, как осунулась. «Вот тебе и подготовилась, – вздыхала она, – вот и пойду детей пугать! Баба-яга в стане врага. Ладно, подкрашусь, подрумянюсь, причешусь и буду похожа на человека».

Тридцатого, в пять вечера, в дверь раздался звонок. Ба была в гостиной, с кем-то болтала по телефону. Аля была у себя – читала. Нашарив тапочки и накинув халат, нехотя встала. У зеркала в коридоре поправила волосы. Бабушка, запахивая халат, глядела в глазок и переспрашивала:

– Кто-кто? Участковый?

На пороге стоял милиционер весьма юного возраста.

В форме и в фуражке, которая держалась на его оттопыренных, смешных, как у Чебурашки, ушах. Он покраснел, смущенно покашлял и приложил руку к виску:

– Разрешите представиться: ваш новый участковый Юрий Владимирович Котиков.

Бабушка рассеянно кивнула и глянула в его раскрытое удостоверение:

– Чем обязаны, товарищ милицейский? Мы что-то нарушили?

Тот покраснел еще больше:

– Да ничего вы не нарушали, гражданка Добрынина! Просто пришел с целью ознакомления населения. – И тут же поправился: – Познакомиться пришел, Софья Павловна, со своим контингентом.

– А контингент – это, стало быть, мы? – съязвила Аля.

– Ну и отлично, – встряла ба. – Пойдемте пить чай, товарищ участковый. Ведь знакомство предполагает чаепитие, верно?

Участковый по фамилии Котиков совсем растерялся – похоже, чай ему предложили впервые. Огляделся, повесил фуражку на вешалку, одернул мундир и посмотрел на свои ботинки.

– Снимать не нужно, – успокоила его ба. – На улице чисто и сухо.

Тот, кажется, выдохнул с облегчением. «Наверняка носки с дырками», – подумала Аля, собиравшаяся немедленно исчезнуть, и ехидно улыбнулась:

– Ну проходите, товарищ Фуражкин!

Исчезнуть не удалось: под строгим взглядом ба она обреченно поплелась на кухню.

– Может быть, вы голодны? – участливо поинтересовалась Софья Павловна. – Обед предложить вам не можем, мы те еще кулинарки, питаемся в основном бутербродами, увы… Бутербродик?

Товарищ Котиков так энергично помотал головой, что Аля испугалась за эту самую смешную, лопоухую голову.

На стол поставили чуть подсохший кекс «Столичный», густо начиненный темным изюмом, разлили чай, и Аля с тоской, выразительно посмотрела на бабушку. В ее взгляде читалось: «Сиди и поддерживай беседу. Не оставляй меня на съедение!»

Впрочем, боялся быть съеденным, кажется, именно представитель власти. До кекса он не дотронулся, а вот чай тут же выхлебал – на улице стояла жара, и в плотном мундире парню было непросто.

– Вы приезжий? – начала светскую беседу Софья Павловна. – Очевидно, из провинции? Трудитесь за жилье?

Товарищ Котиков удивился:

– Почему из провинции? Я москвич, коренной. И не в первом поколении. – Он опять покраснел. – И жилье мне не нужно, мы живем с мамой в двухкомнатной квартире. И я не тружусь – я служу. А еще оканчиваю юридический. Буду работать в милиции следователем. А участковым – для опыта, ну и… Мама у меня инвалид второй группы. Пенсия маленькая, я еще в школе работал. Разносил телеграммы, разгружал вагоны на Курском. Папа умер давно, мне было восемь. Так что я рано стал главой семьи. А мама у меня замечательная, – оживился он. – Преподаватель музыки.

– Как и моя! – почему-то Аля обрадовалась.

Участковый продолжил:

– Трудно передвигаться, дома на костылях. Но ученики приходят домой, потому что хотят заниматься именно с ней! А ей сложно, но она говорит, что это ее держит на свете. Ну и еще, конечно, я…

Софья Павловна и Аля переглянулись: вот так. А говорят, первое впечатление самое верное. Парень и вправду выглядит смешновато, такая уж внешность. Похож на деревенского простачка, приехавшего в столицу в надежде на жилплощадь и карьеру. А оказалось все совсем иначе.

Але стало неловко за свое ехидство.

– У вас к нам какие-то вопросы, Юрий, не помню по отчеству? – мягко спросила ба. – Не робейте, спрашивайте!

– Юрий Владимирович, – смутился он. – А вопросы – ну так, в принципе. Не беспокоят ли вас соседи, все ли нормально на лестничной клетке? Ну в плане там пьянства, или драк, или каких-нибудь хулиганств.

– Ну что вы, Юрий Владимирович! – горячо заверила его Софья Павловна. – Соседи у нас прекрасные, дом приличный, ну и вообще все нормально! Напротив живет дочь известного скрипача, хорошая женщина, тихая. В другой квартире приличная пара, муж с женой, химики.

Этим сведениям участковый очень обрадовался, вскочил, благодаря за чай и сто раз попросив прощения за беспокойство.

Софья Павловна уверила его, что он и вовсе их не побеспокоил, а даже наоборот – они очень рады знакомству.

И странное дело – Аля смотрела на нее с нескрываемым удивлением: ба уговаривала его заходить! Да-да, заходить, на чаек или кофе. Просто так, поболтать или по делу, без разницы. По-свойски. А если нужна будет помощь – так тут вообще говорить нечего. Они всегда рады помочь доблестной милиции.

От этого бурного монолога Аля закашлялась: ба, видно, немного переспала утром. Да и вообще – это все так не похоже на сдержанную и сухую Софью Павловну. В любом случае надо померить давление.

Когда дверь за участковым закрылась, Аля в упор уставилась на бабушку:

– Что это было?

Та недоуменно ответила:

– Ты о чем, милая?

– Сама знаешь, – твердо ответила Аля. – Ты чего это с ним так любезничала? С чего в гости звала? И вообще – к чему был этот дурацкий чай и еще более дурацкое приглашение заходить?

– Отстань, – коротко бросила Софья Павловна. – И вообще, я иду перезванивать Динке! Она позвонила, а я разговор прервала. – И Софья Павловна решительной походкой отправилась к себе, дав понять, что разговор окончен.

Аля покачала головой и тоже пошла к себе. С ба явно что-то не то. Наверное, возраст. И кто такая эта Динка, которой нужно срочно перезвонить? Впрочем, знакомых у бабушки тьма, какая разница.

Вечером Софья Павловна сама завела разговор:

– Аля, ответь, ты специально из себя дурочку строишь?

От удивления Аля застыла с полуоткрытым ртом и вилкой в руке:

– Ты о чем, ба? Я, честно, не понимаю!

– Не прикидывайся! Неужели не понимаешь, зачем я привечала этого… лопоухого? Да потому, что хороший парень – это же сразу понятно. Во-первых, москвич и твоя, Аля, жилплощадь ему не нужна. Во-вторых, студент юридического. Конечно, профессия следователя не лучший вариант. Но при умной жене, Аля, он может отправиться в адвокатуру, а не в районное отделение милиции. Дальше – парень пережил ого-го: ранний уход отца, болезнь матери. А это все и формирует человека. Ну ты и сама знаешь. И ведь не пошел по кривой дорожке, поступил в институт, все время работал. И, наконец, в-третьих, – бабушка прибавила голосу, – мать – преподаватель музыки, человек безусловно интеллигентный. Не ленивый и не праздный – инвалид, а работает. А его любовь и уважение к ней? Скажи еще, что этого ты не заметила!

Аля растерянно пожала плечом.

– И самое главное! – Ба нахмурила соболиные брови. – Ты, Аля! Самое главное – ты.

– Я? – удивилась Аля. – А при чем тут я, ба?

– При том, – припечатала бабушка. – Послезавтра ты выходишь на работу в женский коллектив. В абсолютно женский. Впрочем, там будут мужчины – числом три, ну максимум четыре: физрук, военрук, трудовик. И, возможно, завхоз. И на этих, так сказать, особей мужского пола идет охота, Аля. И какая охота! На части будут рвать и одного, и другого, и третьего! А ты в этой кровавой битве участвовать не станешь. Да и не нужны тебе все эти воен- и прочие «руки́». Не твой вариант. И что это означает? Что ты, Аля, останешься старой девой. Навсегда, понимаешь? Просто нет вариантов! Это твое, так сказать, светлое и очень предвиденное будущее! Старая дева, занудная училка, корпящая по ночам над тетрадками. Ну как тебе перспективка?

Ошарашенная, Аля медленно проговорила:

– Ну ты, ба, даешь! Я, прямо скажем, в глубоком шоке. Выходит, ты сводница? Увидела первого попавшегося нелепого парня и сразу замуж родную внучку? Как говорится, черт с ним, какой он, наплевать, откуда и вообще, главное – чтобы взял, да, ба? Женился? А то, что я его не люблю, – Аля распалялась сильнее, – так на это наплевать, правда? Вообще не вопрос – при чем тут любовь? При чем тут его огромные уши, как будто у Чебурашки? Главное – чтобы в загс, да, ба? А там уж как сложится. Стерпится – слюбится, да?

Софья Павловна усмехнулась:

– Уши его тебе не понравились? Смешной, говоришь? Да, не Ален Делон, ты права! Только, Аля… – Бабушка замолчала и посмотрела в окно. – Может, пора изменить судьбу? Не ждать прекрасного принца и не влюбляться в красавцев, как это сделали я, твоя бабка, и твоя несчастная мать? И что, чем все кончилось? Может, пора хотя бы тебе включить голову?

– То есть, – Аля саркастически усмехнулась, – надо просто выйти замуж. Выйти, и все? Да, ба? А за кого – какая разница? Кривой, косой, лопоухий? При чем тут вообще красота? Вот в этом я с тобой готова согласиться – красота тут вообще ни при чем! Только малюсенькая деталь. Крошечная такая, ну просто с мизинец: любовь, ба! Мужа надо любить. Это понятно – и тебе, кстати, лучше других!

Софья Павловна молчала.

Аля, красная от злости и раздражения, а главное – от неожиданности, нервно постукивала костяшками пальцев по столу.

– Прекрати. – Ба накрыла Алину руку своей, чтобы прекратить этот стук. – А ты правильно сказала. Мне, как никому, это известно. И именно поэтому, Аля, я имею право сказать.

Аля резко встала со стула.

– Нет, ба. Не имеешь. Потому что, – она запнулась, – советовать может только… счастливый. Прости. – И вышла из кухни.

Возмущению ее не было предела. Как ее ба, величественная и мудрая, сдержанная и справедливая Софья Павловна, могла выдать такое? Какое унижение, какой позор! Выйти абы за кого, только чтобы «устроить личную жизнь».

Софья словно чувствовала свою вину и вела себя соответствующе – заглядывала в Алину комнату, без конца предлагала «попить чайку» или выйти «за вкусненьким». Даже поинтересовалась самочувствием деда – вообще из ряда вон!

Два дня Аля дулась. А потом, видя виноватое и понурое бабушкино лицо, наконец смилостивилась. В конце концов, ба хочет ей только лучшего. И в ее словах о школьных коллегах тоже есть правда. Ну а надежда на прекрасного принца или просто приличного жениха была настолько призрачной, что Аля все понимала.

Знакомство на улице – вряд ли. Случайная встреча – она нигде не бывает. Где-нибудь на курорте, например, в той же Юрмале? Тоже сомнительно – там отдыхают сплошь семейные пары или мужчины с любовницами. Да и кому нужна обыкновенная, тихая скромница, когда полно красавиц с зазывными взглядами? Ба права: ее вариант – это лопоухий, краснеющий и смущенный товарищ Фуражкин. На большее рассчитывать она не может.

Только вот в чем загвоздка – без любви она замуж не выйдет, исключено. В Юрия Котикова она никогда не влюбится, это понятно и так. Но самое главное – ее девичье сердце занято. Занято давно и прочно и, кажется, навсегда. Это, конечно, смешно и нелепо, но – факт.

Потому что с тринадцати лет и по сей день она любит одного и того же человека. Не самого, мягко говоря, положительного. Не лучшего и не самого удачливого.

Но любовь ведь не выбирает, правда? Она просто приходит и поселяется в сердце. И выгнать ее очень сложно.

И пусть все это смешно и рассчитывать ей точно не на что, потому что нет ни единого пункта, в котором они могут пересечься. Ни одного!

Но и поделать с собой она ничего не может, увы.

Выходит, такая судьба.

Но жить с нелюбимым? Ба, ты о чем? Ты же сама говорила!

Через два дня выяснилось, что ба разговаривала с Алкой, Мусиной дочкой. У Али замерло сердце.

Кажется, впервые ба пожалела нерадивую Мусину дочь:

– Бедная Алка совсем замоталась. Дети тяжелые, молодой муж. Ну все как обычно. Мужик погуливает, информация не проверенная, но Алкиному чутью можно верить. Но самое главное – нет, ты только подумай! – эта дура снова беременна! – Ба горестно вздохнула. – И ведь не уговорить сделать аборт! Думает, что третьим мужа точно привяжет. Куда там! Если мужик кобель – ты ж понимаешь. Да и годы. Алка не девочка, зачем рисковать? Денег не хватает, муженек погуливает и не дурак выпить, а если бабы – то и кабаки, и какие-то подарки. Не знаю и знать не хочу. Но Алку жалко. Хотя, – ба усмехнулась, – мне никогда не было жалко дур! Да и Мусю мне сложно ей простить… – Она вздохнула и замолчала.

Аля сидела как истукан. Кажется, больше информации не будет.

– Ну а что там еще? Ну, у Аллы? – выдавила она тяжело, как засохший клей из тюбика.

Кинув на внучку удивленный взгляд, Софья Павловна уточнила:

– А что, собственно, конкретно вас, мадемуазель, интересует? А, поняла! Старший сын.

Смущенная, Аля делано-равнодушно ответила:

– А почему нет? Мы ведь знакомы. Что в этом странного, ба?

– Да ничего, – ответила та. – А что там вообще может быть хорошего или нового? Максим все такой же, валяет дурака, один институт бросил, второй на подходе, сплошные прогулы и звонки из деканата. Живет на даче, от нее, как подозревает Алка, остались руины. Прошлым летом хотела заехать туда с маленькими – он не пустил. Сказал, у тебя есть квартира и муж. А у меня ничего. Дачу мне оставила бабка, и я тут хозяин. Папаша его, между прочим, зовет жить к себе. Куда там! Правда, взрослый парень, зачем ему это? На даче вольготно, собирай кого хочешь, таскай баб и друзей – никакого контроля. В общем, ничего из твоего Максима так и не получилось. Да и вообще не о чем говорить.

Коллектив школы оказался в точности таким, как прогнозировала умная ба: одни тетки. Кто из них кто – понять было сложно. Да и надо ли? На работе надо работать, а не заводить приятельниц и уж тем более подруг – это Аля запомнила крепко.

С виду все мило и благостно, подбадривающие улыбки юной коллеге, «всегда готовы помочь и разъяснить», по словам пожилой и явно замученной директрисы. Красивая яркая завуч со звучным именем Виктория – совсем молодая, немного за тридцать. Взгляд оценивающий, словно Аля пришла наниматься в Дом моды.

Немного скривилась, глянув на ее туфли без каблуков.

Сама-то на высоченных.

Первый урок в седьмом. Аля зашла в класс, прижимая к груди журнал. Зашла и залилась краской. Испугалась – дети замечают все! Но детям было по барабану, какого цвета лицо у училки – да хоть серо-буро-малиновое! Они все еще были возбуждены первой встречей, делились летними впечатлениями, перешептывались, похихикивали и фыркали. Все понятно – первое сентября не для занятий. Но надо сразу поставить на место, верно?

Растерянная, тысячу раз репетировавшая вступительную речь, Аля беспомощно опустилась на стул. Из головы все вылетело моментально. На помощь пришла глазастая девочка, сидевшая на первой парте и, кажется, единственная, кто с сочувствием глядел на новенькую русичку. У девочки была странная внешность – черные, как южная ночь, глаза и иссиня-черные, блестящие волосы.

Она подалась вперед и, кивнув на классный журнал, прошептала:

– На последней странице!

Аля вздрогнула и с испугом посмотрела на девочку.

– Список! – шепнула та. – Давайте знакомиться!

Дошло наконец. Аля с благодарностью посмотрела на девочку.

После уроков собрались на педсовет.

Оглядев коллег, Аля чуть не рассмеялась – как же точно ба все описала! Немолодой, хорошо за сорок, поджарый и остроносый физрук с плотоядным взглядом оглядывал новеньких. Но и стареньких не забывал.

Полный, одышливый, лысый трудовик ежеминутно вытирал потную лысину.

Военрук с очень прямой спиной, кажется, страшно гордившийся военной выправкой, немолодой и довольно потрепанный, сидел, ни на кого не глядя.

Ну и завхоз, заскочивший на пару минут, чтобы что-то шепнуть директрисе, тоже был вполне комедийным персонажем – маленький доходяга с красным, пропитым лицом и жуликоватыми глазками.

«Да уж, Клондайк!» – усмехнулась Аля.

Через две недели ей дали седьмой в классное руководство.

Черноволосую девочку звали Майей, и оказалось, что своей необычной внешностью она обязана отцу-кубинцу.

Майю выбрали старостой. Аля сразу успокоилась – с этой девочкой она всегда найдет общий язык.

Так, собственно, и оказалось. Жизнь потекла, как и положено, с ежедневным утренним трепетом перед работой, с тревогой и даже страхом за то, что не справится, не сможет ответить на каверзный вопрос, осадить наглеца или ответить на хамство.

А еще была радость от предстоящих встреч и открытий – а их было много. Хотя и неизбежных расстройств, ночных слез, мук от собственного непрофессионализма избежать Але не удалось. Нередко она страдала из-за того, что не все получается, ей казалось, что она не на своем месте. Но постепенно это прошло, точнее, стало не таким болезненным и острым.

Вечерние проверки тетрадей, составление планов уроков – теперь это была ее жизнь. Нудные педсоветы – и поскорее домой к ба, в тишину, прочь от топота и гомона, от пустых разговоров и сплетен.

В выходные по-прежнему ездила к деду, на Юго-Запад.

Тот слабел день ото дня. С головой тоже творилось неладное.

Аля понимала – нужна постоянная сиделка, а не просто помощница по хозяйству. Но где же взять такие огромные деньги? Пошла на Арбат в скупку. Страшно смущалась, положила на прилавок дедов подарок.

Пожилой, с моноклем в левом глазу, ювелир, такой картинный, даже карикатурный – округлое брюшко, шелковый жилет, лысина в обрамлении жидких, прозрачных, седых кудряшек – долго крутил серьги:

– Много не дам. Работа современная, камни неплохи, но вы ж понимаете!

– Сколько?

Он назвал сумму. Але она показалась приличной. Выходит, истинная цена серег куда больше! Она слышала, что в скупках дают максимум тридцать процентов.

Что делать?

– Я подумаю, – сказала она и выскочила из магазина. Звякнул колокольчик, гулко хлопнула дверь.

Почему-то страшно дрожала. И почему? Совсем взрослая женщина, учитель литературы, а робеет перед каким-то барыгой, как первоклассница.

Зашла в другую скупку, на противоположной стороне. Там предложили еще меньше. Пришлось вернуться к «жилетке».

Увидев ее, он усмехнулся.

– Я приличный человек и вижу, кто вы! – с обидой сказал он. – И цену я вам дал хорошую. Ну да ладно, ваше право…

Так что, будем оформлять?

– А если… если чуть больше? Потому что…

Он раздраженно ее перебил:

– Потому что у вас обстоятельства, верно? Милая моя, у тех, кто сюда приходит, всегда обстоятельства, уж мне вы поверьте.

Деньги лежали на самом дне сумки. Аля шла быстро, почти бежала, стараясь скорее убраться с Арбата. Теперь с когда-то любимой улицей навсегда будут связаны неприятные и унизительные воспоминания.

По дороге к метро заскочила в галантерею. Купила, как ей казалось, похожие. Прозрачное стекло и фальшивая позолота. Дед вряд ли поймет.

На первое время деньги есть, теперь нужен приличный и надежный человек, а где его взять? Это главный вопрос.

С ба она этим не делилась, заранее зная ее реакцию.

Но та, видя ее озабоченность, не выдержала:

– Что-то на работе, Аля?

– Нет, ба. Там все нормально.

Слово «там» выскочило автоматически, но Софья Павловна тут же ухватилась за него.

– Значит, у Левки?

Аля отмалчивалась, но бабушка не отставала – она всегда старалась защитить Алю, а уж в этой ситуации!

Пришлось рассказать.

Ба, конечно, принялась возмущаться:

– Да у него, у старого пня, денег полно! Хоть задницей ешь, уж мне ты поверь! Чтобы у Левы Добрынина не было заначки? Ни за что не поверю! Тряси его, как липку! Пусть отдает свои чертовы сберкнижки! И на них содержит свое бренное тело! Какая же ты глупышка, Аля! Ну просто нет слов! Продать свои серьги! Хотя, – она усмехнулась, – не жалко. Полная безвкусица, полнейшая!

Не отказала себе в радости еще раз пнуть деда. Ну что с ними делать?

Сиделка, как ни странно, нашлась очень быстро, Аля и не ожидала. И помогла в этом бабушка. Да-да, именно она, непримиримая Софья Павловна Добрынина, прожившая всю свою жизнь в ненависти к бывшему мужу. Сделала пару звонков, и сиделка была доставлена тем же днем. Аля помчалась на «Юго-Западную».

Увидев приличную с виду, опрятную, скромную и строгую женщину в низко, по брови, повязанном платке, успокоилась.

Дед спал, стены вздрагивали от его храпа. Аля с Марьей Петровной – так звали сиделку – пошли пить чай.

Оказалось, что Марья Петровна жила с сыном и снохой. Поначалу жили неплохо, а потом сын стал выпивать и бузить, сноха, что естественно, устраивала скандалы, и под горячую руку попала и ни в чем не повинная Марья Петровна. Она всегда была верующей, а сейчас, когда сын пропадал, тонул в водке, и подавно. И отмаливать по монастырям его ездила, и паломничества по святым местам совершала. Год прожила послушницей в монастыре. Но сын продолжал пить, а скандалы и драки – учащаться. И бедная Марья Петровна пошла в прислуги.

Два года маялась по чужим домам, а потом вот нашлись хорошие люди! Она тихо всплакнула.

– Дедушка – человек не простой, даже сложный, – предупредила ее Аля. – И очень больной. Если вам будет тяжело, я все пойму. Одна просьба – предупредите меня об уходе заранее, чтобы я успела найти вам замену.

На том и сговорились. «Слава богу, две комнаты, – думала Аля, – и дед много спит».

На душе стало спокойнее. А понаблюдав за Марьей Петровной, она поняла – не ошиблась.

По воскресеньям все так же приезжала на Юго-Запад. У сиделки был выходной, который она проводила в храме.

Воскресная служба, исповедь, помочь накрыть обед в трапезной, помыть полы, вымыть посуду.

Возвращалась Марья Петровна уставшая, но умиротворенная и счастливая.

Аля ей даже завидовала – вера укрепляет дух и дает силы. Вот он, наглядный пример.

Настало время, когда дед стал не всегда ее узнавать. Однажды, после затянувшегося дневного сна – Аля в это время проверяла тетрадки, – он открыл глаза и внимательно, с интересом посмотрел на нее.

– А все-таки тебе к лицу эти сережки, Соня! Хоть ты и говорила, что они тебе не нравятся! Помню, помню твою ироничную усмешку, когда преподнес их тебе на свадьбу! И слова твои помню: «Лева, ты неисправимый люмпен!» – Дед дурашливо захихикал. – Впрочем, тебе все всегда шло, Соня, – печально продолжал он. – Даже все самое примитивное и простое. Есть в тебе шик и вкус, чутье. А ведь не дворянских кровей. Я всегда думал – откуда? – Дед широко зевнул и отвернулся к стене, пробормотав: – Я еще посплю, Галочка, ты ведь не против?

Поправив на нем одеяло, Аля вышла из комнаты. Долго стояла у окна, вглядываясь в гаснущие зимние сумерки. Слезы текли не переставая. Старость. Как страшно. Слава богу, что она нашла его. Слава богу, что он не один.

И дай бог здоровья Марье Петровне.

Через два года, уже никого не узнавая, путая Марью Петровну то с Алей, то с Софьей Павловной, то с Галочкой, то со своей матерью, дед умер.

Хоронили его вдвоем Аля с Марьей Петровной. Звать никого не решились, хотя пухлая, разбухшая дедова телефонная книжка нашлась. Но кого из этих людей Аля знала? Кто друг, кто недруг, а кто и вовсе враг? Да поди многих уж нет – все пожилые, ровесники деда.

Софья Павловна на похороны не пошла. Прокомментировала коротко:

– Отмучился, слава богу. Что это за жизнь – в полном маразме? И ты, детка, отмучилась – это самое главное! И, Аля, – строго добавила она, – поклянись: если со мной будет что-то подобное, тут же в интернат, поняла? Это моя твердая и продуманная воля!

Спустя сорок дней, разбирая бумаги деда, обнаружила две сберкнижки с довольно приличными суммами – ба, как всегда, оказалась права – и завещание на квартиру. Естественно, на свое имя.

Села и расплакалась. Была нищей девчонкой, без угла и крова, а стала обладательницей двух столичных квартир и приличной суммы денег. Ба давно написала на нее завещание, в отличие от деда тут же его предъявив.

Через год, после вступления в наследство, Аля квартиру сдала. И еще сто раз поблагодарила деда: даже после смерти он им помогал.

Кстати, почему-то довольно часто Аля стала встречать товарища Фуражкина, то есть Юрия Владимировича Котикова – то по дороге от метро, то во дворе, то у соседнего дома.

Тот, увидев ее, тут же краснел, как только что сваренный рак, переминался с ноги на ногу и отводил глаза. Первый вопрос – как здоровье уважаемой Софьи Павловны.

Аля старалась поскорее распрощаться, не предлагая заскакивать на чаек – еще чего! И так времени нет ни на что – ни в кино сбегать, ни в театр. Совсем замоталась со своими тетрадками, экскурсиями со своим классом, классными часами, родительскими собраниями и бесконечными педсоветами.

Но однажды, поняв, что приглашения ему не дождаться, товарищ Котиков заявился сам. Так и застала она их на кухне за чаем с «уважаемой Софьей Павловной».

«О господи, все-таки приперся!» – с досадой подумала Аля и, скорчив недовольную гримасу, ушла к себе переодеваться.

В домашнем халате – и так много чести – вернулась на кухню. Уши «гражданина начальника» пылали свекольным цветом.

– Вот, Аля, – умильным голосом проговорила бабушка, – Юрий билеты принес в театр! В «Современник», между прочим, не куда-нибудь!

Аля равнодушно взглянула на лежащие тут же на столе билеты: дескать, при чем тут я?

– Тебя приглашает, – с напором продолжала бабушка, – в ближайшее воскресенье. Теперь, слава богу, они у тебя свободны!

– Спасибо, – буркнула Аля, – я подумаю.

– И думать нечего, – не скрывая раздражения, ответила ба. – Пропустить спектакль в «Современнике» – непростительная глупость.

И Аля согласилась. На простом, наивном лице Юры Котикова, новоявленного ухажера, расцвела счастливая улыбка.

Наряжаться не стала – еще чего: обычное платье, обычный макияж.

Ба глянула с осуждением, но промолчала. И на том спасибо.

Товарищ Фуражкин ждал ее у подъезда. Увидев его, она удивилась. Одет он был довольно модно – серые брюки, неплохой свитер, из-под которого виднелся воротник голубой сорочки. Приличные, начищенные ботинки. Обычный московский парень. Раньше Аля его видела только в форме. Правда, он все равно оставался смешным – оттопыренные, вечно красные от смущения уши, розовые, почти младенческие щеки, бровки домиком, курносый нос.

Хотя фигура приличная, и даже очень – широкие плечи, длинные ноги. Аля бросила взгляд на его руки и снова удивилась – надо же! И руки красивые, прямо аристократические руки у товарища милицейского. А, ну да, он же у нас не лимита и не крестьянин, он же местный, москвич. И мама у него пианистка – выходит, наследственное.

В красивых руках товарищ Фуражкин держал пять красных гвоздик.

В метро ехали молча, разговаривать ей не хотелось. На спектакле – а места были отличными, третий ряд партера и самая середина – вся устремилась на сцену. «Кто боится Вирджинии Вульф?». Как Аля мечтала попасть на этот спектакль! Как были прекрасны Неелова, Гафт и Волчек! От волнения пересохло в горле. Очень хотелось пить, но ломиться в буфет вместе с народом, бросившимся туда как на амбразуру, ей не хотелось.

– Посиди здесь, – шепнул ей товарищ Котиков и скрылся в толпе.

Аля присела на стул. «Герой, – насмешливо подумала она. – Прямо возникнет сейчас, как джинн из бутылки! А в руках поднос со всякими яствами».

И очень удивилась, когда джинн из бутылки возник – не прошло, кажется, и десяти минут! Подноса не было, но была тарелка, на которой лежало пирожное картошка, ее любимое, с тремя застывшими каплями белого крема и стакан лимонада. «Ничего себе, а? С виду тюфяк, а пролез без очереди. Я так не умею».

Буркнув «спасибо», от пирожного отказываться не стала – еще чего. Ела и разглядывала проходящую нарядную публику. Товарищ Котиков, как верный паж, стоял рядом. Его она взглядом не удостоила.

Второе действие окончилось, и начались бурные аплодисменты. Аля посмотрела на свой букет и, чуть подумав, шепнула ему:

– Не возражаешь? Отдам Нееловой?

Не задумываясь, что ее удивило, ни тени обиды не пробежало по его лицу, тут же кивнул:

– Конечно!

Цветы великой актрисе вручила, та улыбнулась, кивнула – спасибо.

На улице было прекрасно! По весеннему тепло и сухо.

– Пройдемся? – неуверенно предложил Юрий. – Или… сразу в метро?

Аля, подумав, «сделала одолжение»:

– Пройдемся. Такая погодка – просто чудо какое-то.

О господи… Может, зря? Еще напридумывает себе что-нибудь, потом совсем не отвяжешься. Но очень хотелось пройтись, продышаться, посмотреть на вечерний город.

Шли по бульварам.

Разговор не клеился. Так, обменялись фразами о спектакле, поговорили о гениальных актерах, о замечательной постановке. Чуть-чуть о работе, Алиной и Юрия. Она украдкой посмотрела на него – нормальный парень. Вполне. Обычный, без выпендрежа. В эти минуты ей почему-то стало его невыносимо жалко. И за что она его презирает? За что над ним насмехается? А ведь бабушка права – он наверняка хороший. Ответственный, заботливый, честный. Работает с утра до ночи, по вечерам учится. Ухаживает за больной матерью, таскает продукты. Безусловно хороший. Но… он ей не нужен. Совсем, к сожалению.

Ба не ложилась – чудеса.

– Ну как? – поинтересовалась она.

– Что «как»? – раздраженно ответила Аля. – Ты про спектакль?

– Про спектакль И про все остальное.

– Какое «остальное», ба? Ты что там себе насочиняла? Пылкий и страстный роман с Чебурашкой? Никогда, слышишь! Ни-ко-гда! Это не мой герой, понимаешь? Ну вот просто совсем! Я смотрю на него и… мне смешно!

Я все понимаю, он хороший! Может, даже слишком хороший! Но мне он не нужен. Да я лучше, – Аля задохнулась от возмущения, – я лучше останусь одна, понимаешь?

– Понимаю. И что не герой, понимаю. И что неловкий, смешной. И даже догадываюсь, кто твой герой. Но, моя девочка, женщина делает мужчину, понимаешь? Именно женщина.

– А что у тебя не получилось? Ты ведь такая умная и все знаешь про эту жизнь! А не получилось! Почему не получилось у мамы, понимаю. Но у тебя, ба? – Аля пылала от возмущения.

– Матерьялец был дерьмовенький, Аля, совсем гнилой материал. Думаешь, я не старалась? А все в трубу, понимаешь? Все усилия. Слишком отчаянно человек рвался наверх. Слишком. Жить хотел хорошо. Понятно, в молодости настрадался. Так ему, по крайней мере, казалось. Хотя какое там «настрадался», в те-то людоедские времена? О чем ты? Жизнь прожил сытую, тюрем и пыток не знал. Награды, почет. Уважение – вот это вряд ли. Но ему, ты мне поверь, на это было наплевать! Ты знаешь, как он рыдал, когда умер усатый? Неотложку пришлось вызвать! А я смотрела и думала: правда или притворяется? И перед кем? Передо мной? А когда я сказала: «Лева, окстись, слава богу!» – он так засверкал глазами! Ну просто чуть не сжег меня на костре инквизиции!

Юрий – другое дело, Аля. Он хороший парень, из нормальной семьи. Нет-нет, – она испуганно посмотрела на внучку, – я тебя не уговариваю, что ты. Просто советую присмотреться.

– Все, ба. – Аля устало махнула рукой. – Тему закрыли. Я иду спать, извини. Очень устала.

Но участковый товарищ Котиков и не думал сдаваться.

Звонками не доставал, но позванивал. Предлагал развлечения – то Парк культуры, то прогулку в Сокольниках, то киношку, то кафе-мороженое.

Аля, ссылаясь на работу и домашние дела, не слишком вежливо отказывалась.

Работы и вправду было полно – экзамены переводные и выпускные, конец учебного года, планы, отчеты. Словом, торчала на работе до вечера и приходила без задних ног.

Софья Павловна больше болезненную тему не поднимала, но, в очередной раз услышав короткий и не слишком вежливый Алин отказ товарищу милицейскому, поджимала губы и неудовольствия своего не скрывала.

В середине июля предполагался отпуск. Куда? И главное – с кем? Дальние поездки отменялись – Софья Павловна боялась отправляться в путешествия, что на поезде, что на самолете, которых она побаивалась.

Ехать в подмосковный санаторий? Посещать процедуры по расписанию, ходить на тоскливые диетические завтраки, обеды и ужины, по вечерам – кино из архивов и бесконечно длинные прогулки по терренкуру в сопровождении старичков. Тоска зеленющая. Да и сама Софья Павловна от этого твердо отказалась: «Еще чего – болтаться среди стариков и старух, без конца трындящих о своих болячках? И такой доли я хотела для своей единственной внучки?»

С отпуском по-прежнему было неясно. Лайма болела и не приглашала, да и ехать одной не очень хотелось.

Решение нашлось – взяла турпоездку по Золотому кольцу. Всего на четыре дня: автобус и гостиницы, новые впечатления, и недалеко, если что случится с бабушкой.

А настроение было поганым. Лето утекало, погода не налаживалась, Аля валялась днями с книжкой. Словом, отличное времяпрепровождение для молодой женщины в отпуске.

Наконец дожди чуть поутихли, и Аля собралась в Клин. Утром выглянула в окно – дождь снова лил как из ведра! Ну все понятно, опять синоптики прокололись, обычное дело.

«Ну и ладно, – решила Аля, – все равно поеду! На кладбище будет не пройти – такие дожди! Наверняка дороги развезло, сплошная размытая глина. Ну и ладно, поеду в резиновых сапогах». Она не любила откладывать то, что запланировано. Да и настроена была решительно – сколько можно, в конце концов, зависеть от обстоятельств?

Надела плащ, сапоги, взяла зонт и вышла во двор.

Дождь и не думал останавливаться.

При выходе из двора перед ее носом резко затормозила машина. Из открытого окна виднелось смущенное, но крайне довольное, даже счастливое, лицо товарища Котикова.

«Как всегда вовремя!» На его восторженное приветствие Аля скорчила гримасу и сухо сказала:

– Привет!

Но разве так просто отделаешься? Начались вопросы:

– А ты куда, далеко?

– Далеко, – кивнула она, – за кудыкину гору!

Он растерялся:

– Подвезти?

– Юра, я за город. В Клин, а не в соседнюю булочную. Куда подвезти?

– Туда, – просто ответил Котиков. – В твой Клин, раз тебе надо…

Раздумывая, Аля молчала. Сначала чуть не вылетело «спасибо, не надо». Но остановилась – погода, электричка, автобус. Да что она, в конце концов, стесняется? Конечно, на машине в сто раз удобнее. И просторнее, и теплее. Хочет наш донкихот прокатиться? Да на здоровье! Сам, как говорится, вызвался. И, сложив зонтик, села в машину.

Котиков, кажется, не ожидал и от растерянности и радости снова запылал знаменитыми ушами.

Первый час ехали молча.

Разговор начала Аля: все-таки неудобно – запрягла человека и сидит с недовольной миной.

– А как же работа, служба, гражданин участковый? Как вы покинули боевой пост?

– Я не покинул, – рассмеялся он. – Я передал дела. С сегодняшнего дня в законном отпуске.

– А, понятно, – протянула Аля. – Я тоже. – И отвернулась к окну.

Дождь стучал по запотевшим стеклам, мерно постукивали дворники, страшно хотелось спать. Аля закрыла глаза и… уснула. Проснулась она от того, что машина стояла.

Она окончательно пришла в себя – не приснилось. Машина действительно стояла на обочине у темного, мокрого леса.

– Что-то случилось? – испугалась она. – Мы сломались?

– Нет, мы в порядке. Просто дорога отвратная, кочка на кочке. А ты спала, боялся разбудить.

– Ладно, – смущенно буркнула она. – Я уже выспалась. Спасибо. Поехали, Юр?

При подъезде к городку небо чуть просветлело, и даже на пару минут показалось солнце. Приоткрыли окна – ворвался воздух, свежий после дождя, прозрачный, чистый, совсем не московский.

Аля показывала дорогу.

У входа на кладбище остановились.

– Мне подождать или с тобой? – осторожно спросил Юрий.

– Подожди, пожалуйста. Я недолго.

– Не торопись.

Аля медленно шла по раскисшей дороге. Пудовые от налипшей рыжей глины сапоги скользили и увязали.

Но небо стремительно голубело, и оживленно и радостно распевались птицы.

Маленькая скамеечка была черной от времени и дождя, почти прогнившей. Аля осторожно присела на краешек.

«Ну, здравствуйте, мои дорогие! Простите, что так редко вас навещаю. Совсем замоталась. Много работы, да и бабушка стареет и болеет. Мам, она хорошая, не переживай! И ты, баба Липа, не переживай! Нет, правда хорошая! Характер у нее не сахар, конечно… Но она, мам, замечательная. И живем мы дружно. Да и вообще… если бы не она…

Ладно, не буду… А у меня все хорошо. На работе нормально. Дома тоже. Замуж не собираюсь. Пока. Не за кого. Бабушка грозится обычным уделом училки – одиночеством. Ну не знаю… как уж получится. А в общем, за меня не волнуйтесь. Я в полном порядке. Только очень скучаю по вам…»

Аля вытерла слезы, достала из сумки старое полотенце, прихваченное из дома и протерла памятник.

Долго разглядывала мамину фотографию: такая молодая и такая красивая! А глаза все равно печальные. На фото ей двадцать лет, вся жизнь впереди. А кажется, она все понимала, все предчувствовала – и любовь свою несчастливую, и очень короткую жизнь…

Попрощавшись, Аля пошла к выходу. Села в машину, Юра вопросов не задавал.

Глянул на ее сапоги:

– Снимай!

– Что? – не поняла она. – В каком смысле?

– Да без всякого смысла, – рассмеялся он. – Просто снимай!

Аля молчала.

– Снимай, снимай. Верну, не беспокойся.

Она медленно стянула сапоги и выставила их на улицу.

Юрий бодро выскочил из машины, взял сапоги и пошел к старой ржавой бочке, стоящей у входа на кладбище.

Обалдевшая Аля наблюдала за ним.

Достав из кармана тряпку, он тщательно вымыл сапоги от глины и прилипших листьев, повертел их в руках, пару раз стряхнул и двинулся назад к машине.

Аля сидела как в ступоре.

– Спасибо, – с трудом выдавила она, натянув чистые и легкие, без налипшей грязи, сапоги. – Ты… зря.

– Не за что. Ну что, рванули?

Въехали в городок.

– Сверни направо, – попросила Аля. – Теперь чуть левее и, пожалуйста, притормози.

Домика бабы Липы уже не было – на его месте лежали стройматериалы, доски, поддоны с кирпичом, какие-то чаны, ведра, лопаты.

– Я здесь жила, – сказала Аля. – Только видишь, домик сломали. Ничего не осталось, только вон та яблоня и старая слива.

Юра серьезно на нее посмотрел, но ничего не сказал.

Проехали мимо дома Лены – окна забиты досками, дверь тоже, крест-накрест. Выходит, и Лены нет. Умерла? Уехала вряд ли – Лена была одинока.

Сглотнув слезы, спросила:

– А давай перекусим? Обратный путь не близкий. И пожалуйста, поехали отсюда побыстрее! Просто невыносимо…

Зашли в маленькое кафе на площади. Аля, бывший местный житель, знала – здесь прилично и чисто. Тетенька в огромном накрахмаленном марлевом кокошнике выдала в окно две порции винегрета, два борща со сметаной, порцию блинов для Али и шницель с рожками для Юрия. Ну и, конечно, два компота из сухофруктов – какой обед без него?

Обедали молча, оба проголодались. Ел Юрий с аппетитом, но аккуратно и даже красиво – Аля исподволь поглядывала на него.

– Спасибо тебе, – сказала она. – Не просто выручил – спас. Как представлю, что тряслась бы в электричке, а потом на автобусе. Нет, правда спасибо!

Он осторожно поставил стакан с недопитым компотом и внимательно посмотрел на нее, смущенно кашлянув, опустил глаза:

– Аль. А можно… поговорить?

– На это надо спрашивать разрешение? Ты прямо какого то фрица из меня делаешь. Или вохровца.

Но разговор он так и не начинал.

Аля глянула на часы и вздохнула:

– Ну что? Поехали? Рванули, как ты говоришь? – И привстала.

– Подожди, сядь, пожалуйста!

Она послушно опустилась на стул. После поездки и мытья сапог возражать и вредничать было совсем неприлично.

– Аля, – начал Юрий, – ты не удивляйся, ладно?

– Ладно, – миролюбиво сказала она. – Знать бы еще чему не удивляться?

– В общем… выходи за меня замуж! – выпалил он и залился багрянцем. – Университет я оканчиваю, в Следственный меня берут, подтвердили. Зарплата, конечно, не ахти, но дело времени. Ну и вообще… все как-то наладится!

Ошарашенная, Аля молчала.

Стало смешно, но смеяться нельзя. Отвратительно было бы рассмеяться.

Она взяла себя в руки.

– Послушай, Юр! Ты очень хороший! Очень. Но, понимаешь… Этого немного мало, чтобы замуж.

В его взгляде все еще была надежда.

Аля продолжала:

– А любовь, Юр? Она что, не имеет значения? Встретились два одиноких и хороших человека, погуляли, сходили в театр, пообедали вместе – и все? Достаточно, чтобы вместе на долгую жизнь? Да и при чем тут зарплата? Юра, при чем тут зарплата? И что наладится, Юр? Я тебя не… – Осеклась. Оказывается, эти слова произнести было трудно.

– А я тебя очень люблю, – словно услышав то, что она не решилась произнести, сказал он. – И ты меня… полюбишь. Я все сделаю, честное слово! И я верю, я знаю.

– Юр, подожди, – осекла его Аля. – Ты веришь, а я вот нет. Ну не верю я в истории «стерпится – слюбится», «привыкнем и приживемся», «со временем все наладится и образуется». Не верю, Юра! Прости. Да, всякое бывает. Читала. Разные истории читала. Но, знаешь… К человеку должно хотя бы тянуть, понимаешь? Мало просто знать, понимать и осознавать, что он хороший! Да пусть он лучше всех! Нет, должно быть, – подыскивая слова, она щелкнула пальцами, – что-то такое, чтобы сразу. Как сильный порыв ветра, молния, ураган, понимаешь? И ты сразу почувствуешь – мое! Это мое! Ну даже не знаю, как объяснить… Все же на уровне интуиции…

– Не надо объяснять, Алечка, – ответил он, глядя ей в глаза. – Я все понял. И про интуицию знаю, и про «сразу почувствуешь», и про «мое». Все знаю и все именно так, как ты и сказала. И ты, кажется… знаешь…

Аля кивнула.

– Ну тогда рванули? – через силу улыбнувшись, слишком бодро спросил он.

– Прости, – сказала Аля, дотронувшись до его руки. – Пожалуйста.

– Уже простил. Да и не за что прощать. Ты же ни в чем не провинилась, Алечка!

На обратной дороге Аля снова спала – разморило. Юрий бросал на нее короткие взгляды – спит. Спит рядом, в полуметре от него. Можно дотронуться. Осторожно, чтобы не разбудить. Вот оно, счастье, – можно дотронуться! Но не стану – вдруг проснется. А она так устала.

Проснулась Аля через час. Сквозь ресницы глянула – еще не Москва, и глаз открывать не стала.

Говорить не о чем, о ерунде не хотелось, о серьезном тем более. Ну не вспоминать же разговор в кафе! Пусть думает, что она спит.

Глаза открыла у самого подъезда.

Снова поблагодарила и извинилась. На том и распрощались. Какой был тяжелый день! Невыносимо тяжелый.

Бабушке ничего не сказала. Зачем? И расстраивать ее ни к чему, и слушать укоры тоже.

Юра Котиков появился на следующий день с огромным букетом цветов. Аля не знала, что сказать. Наконец глупо спросила:

– Это мне?

Товарищ Котиков, как всегда, покраснел:

– У тебя через три дня день рождения. Но завтра я уезжаю на рыбалку, с друзьями, на четыре дня. На больше не получается, маму нельзя оставлять. В эти дни с ней будут ученики, они-то с радостью, а вот мне все равно на душе неспокойно. А связи там нет – глухомань.

– Перестань, – взяв себя в руки, твердым голосом ответила Аля. – Поезжай и расслабься, получай удовольствие! В конце концов, пригляд будет, живем мы в Москве, а не в таежном поселке.

– Ну все, пока? – спросил он. Прозвучало это по меньшей мере тоскливо.

– Пока, Юр. И спасибо. За поездку, цветы, ну и вообще, за доверие, – смущенно улыбнулась она.

Не поднимая глаз, Юра все еще топтался на пороге.

– О чем ты? – И, подняв глаза, посмотрел на нее.

Во взгляде его читалось такое отчаяние, такая неприкрытая боль, такое смущение.

Аля поспешила закончить эту сцену:

– Ладно, Юр! Перестань! Ну какая трагедия! Не усложняй, слышишь? Просто не могу смотреть на твое лицо, ерунда какая-то получается! Чувствую себя убийцей, ей-богу! Ну хорошо, давай так: как там говорили будущие невесты? Я подумаю? Кажется, давалось время на размышление?

– Аль, – еле выдавил Юрий, – ты это… серьезно?

– А я и сама не знаю. Может, и да. Короче, выполнишь три моих задания. Как в сказках, помнишь? Что там просили достать? Или доставить? – улыбнулась она. – Аленький цветочек, черевички? Что там еще?

– Я все достану! – серьезно и решительно сказал он.

– О господи! Ну нельзя же так буквально, Юрочка! Я пошутила.

Юрий, так ничего и не поняв, изменился в лице.

Ей стало не по себе. Дошутилась. Поддержала как надо. Попыталась выкрутиться:

– Слушай, давай сначала отдохнем. Не могу сейчас разговаривать на серьезные темы. Я очень устала, Юр. Извини.

Но участковый Юрий Котиков уже бегом спускался с лестницы. Хлопнула дверь подъезда.

Дура, какая же я дура! Люди в таком состоянии шуток не понимают. Тоже мне, поддержала! Захотела развеселить.

Ладно, проехали. Слава богу, что дел по горло: убрать перед дорогой, сложить сумку, приготовить бабушке еду. В общем, дела должны отвлечь.

Дела отвлекли. Но легче не стало.

Через час, по-стариковски покряхтывая, на кухню выползла ба. Увидев букет, удивилась:

– Ого! Новый поклонник?

– Откуда? – усмехнулась Аля, снимая пену с бульона. – Все тот же, ба.

– Провинился? – поинтересовалась Софья Павловна.

– Он – нет. Скорее я.

– Ну это бывает. Нальешь кофе, Аля?

Ранним утром Аля поехала на автовокзал.

Экскурсионные автобусы стояли на отдельной стоянке.

Бодрая женщина, собирая свою группу, кричала в рупор, проверяла у подходящих путевки и повторяла:

– В салон. Занимайте места.

Повезло – у окна оставалось два места. Аля пристроила свою сумку и, поерзав, уютно устроилась на сиденье.

Через полчаса автобус был забит под завязку. По речи слышала – люд в основном приезжий, отпускники. Ну и хорошо, этот народ попроще и выпедриваться точно не будет.

Двинулись в путь. Экскурсовод – она же инструктор – стояла у кабины водителя, снова сверяла списки и оглашала правила путешествия: не отставать от группы, держаться кучкой, в свободное время можно расформироваться и погулять в одиночестве.

– В своей стране ведь, не за границей! На родине нам ничего не грозит.

Раздался смешок с заднего ряда:

– А жаль!

– Что жаль, товарищ? – нахмурилась инструкторша. – Что ничего не грозит?

– Что не за границей! – ответил ей беззаботный голос.

Многие засмеялись. По-прежнему нахмуренная инструкторша тему перевела – профессионал:

– Итак, товарищи! На четыре дня план таков – Переславль-Залесский, Ростов Великий, Кострома, Плес, Ярославль. В Ярославле, помимо прогулок и посещения старинных торговых рядов и знаменитой биржи, у нас запланирован поход в театр имени Федора Волкова. Не слышу аплодисментов, – обиделась инструкторша.

Кто-то вяло захлопал. Коротко рассказав о предстоящих посещениях музеев, парков и памятных мест, слегка расслабившись, она начала «выдавать секреты»:

– В Костроме, например, закупитесь отличным местным сыром, такого в столице нет. На местном рынке – сухими боровиками и солеными груздями. Кстати, именно там, на Волге, есть местный деликатес – серая квашеная капуста. Для серых щей – рекомендую.

Потом она с энтузиазмом рассказывала о продукции ивановских камвольных комбинатов, постельном белье, полотенцах, халатах и прочем. О вяленой рыбе:

– Уж там этого добра! В Переславле-Залесском самая дешевая. В Ростове Великом – знаменитая ростовская финифть. Женщины, готовьтесь!

– И мужья тоже, – сострил все тот же шутник.

Все засмеялись, и даже инструкторша. Поправив волосы, раскокетничалась:

– А с вами, молодой человек, будет весело!

– Да уж, – подтвердил он, – со мной не соскучишься.

Аля обернулась – здоровенный, огромного роста парень сидел с краю, держа за руку маленькую, хрупкую девушку.

Золотоволосая, остроносенькая, совсем юная, она мирно спала.

«Дюймовочка, – подумала Аля. – Дюймовочка и великан».

Только на улице Аля увидела, что Дюймовочка беременна.

Остряк и здоровяк относился к ней с такой нежностью, что у Али на глазах выступили слезы – если та уставала, брал ее на руки. Без конца покупал мороженое и пирожные – девочке все время хотелось сладкого. Требовал для своей Дюймовочки остановки у туалета или лесной опушки.

Когда она засыпала, нежно укрывал ее курткой.

На одной из остановок нарвал полевых цветов – колокольчиков, васильков, ромашек.

«Наверняка и Юра бы был таким мужем, – подумала она. – Наверняка».

Злыдни-тетки посмеивались над молодоженами:

– Ничё! Поживут пару лет, тогда на них и посмотрим! Посмотрим, как будет носить свою доходягу на руках и таскать ей цветы! Знаем, как это бывает!

– А по-другому что, не бывает? – разозлилась на злоязыких баб Аля.

Тетки переглянулись.

– Небось незамужняя? Одинокая?

– Пока да. Но скоро выхожу замуж. Через полтора месяца.

Тетки с облегчением рассмеялись.

– А, с тобой все ясно, красавица! Вот годика через три и поговорим!

Из каждого города Аля звонила бабушке – на ожидание звонков на местной почте уходило все свободное время.

Четыре дня пролетели как мгновение.

Закупились и постельным бельем, и сухими грибами, и вареньем из клюквы, и моченой брусникой, заботливо укутав трехлитровые банки платками и полотенцами, чтобы не треснули, не доехав до дома. Ну и, конечно же, вяленой рыбой. Весь автобус немедленно ею и провонял – слава богу, открыли окна, устроив небольшой сквознячок.

В Ростове Великом действительно был чудесный магазинчик с финифтью. Женщины хватали все подряд – и колечки, и подвески, и сережки. Эмаль нежных голубых, бледно-розовых, бежевых и синих цветов и вправду была изящной и милой.

Аля долго рассматривала витрину. Сомневалась. Ба точно не оценит – скажет, дешевка, металл, новодел. Но упрямая Аля решилась. Подумаешь, всего-то пара сережек, нежных, палевых, с голубыми, затейливой формы цветами. Ну и колечко под них – гарнитур есть гарнитур. И к голубой водолазке будет отлично. А бабушкину критику мы переживем.

В автобусе вспомнила, что у мамы были сережки из ростовской финифти – откуда? Аля не помнила. Зато помнила, как мама их любила и считала своим главным, самым дорогим украшением. Были еще золотые сережки с розовыми камушками – подарок бабушки Алевтины на мамино шестнадцатилетие. Но мама их не носила, стеснялась, говорила, что купеческие. А больше у нее ничего и не было.

Мамины ростовские сережки куда-то пропали – в те дни после похорон Аля была в полуобмороке, наверное, кто-то украл. Может, кто-то со «Скорой», может, милиция. Думать ни на кого не хотелось, но сережки пропали. Как баба Липа плакала: «Последняя память об Ане!»

Аля по сережкам не плакала. Аля плакала по маме.

Ей хотелось домой. Очень. Чувствовала, как соскучилась по бабушке, по родному дому. И все мысли уже были о работе – через несколько дней начинался учебный год.

Позвонила из автомата с автобусной станции:

– Ба, еду!

– Ну слава богу, – отозвалась Софья Павловна. – Слава богу! – И грустно добавила: – Я уже без тебя и дня не могу.

В квартире, как ни странно, пахло рыбой. Раздеваясь, Аля принюхивалась – ее рыба, купленная на Волге, была завернута в сто газет и, кажется, совсем не пахла.

Зашла в кухню – так и есть! На столе лежала связка полусухой, не до конца вывяленной тараньки. А в холодильнике – огромная, уже потрошенная щука.

– Ба, это откуда? – И тут же догадалась: – Юра?

– Он самый. Заехал прямо с рыбалки, связку велел досушить. А что делать из этой, – ба кивнула на холодильник, – я, Аль, честно, не знаю!

– Наверное, уху. Я тоже не специалист.

– Картошки ведро притащил липецкой! Купил по дороге, – продолжала восхищаться Софья Павловна. – Да, и еще в аптеку сбегал. У меня корвалол закончился. Неудобно было, конечно, но ты же Юру знаешь…

– Ладно, до завтра, – не стала продолжать разговор Аля. – Завтра решим, что делать с этим чудовищем.

И принялась разбирать свою сумку.

Удивилась – ба ее покупки не критиковала. Бурно радовалась моченой бруснике, варенью из клюквы, костромскому сыру и ивановским полотенцам. Финифть долго и внимательно рассматривала.

– Да, новодел. Жаль, что металл, не серебро. Но в целом мило. Для школы – в самый раз. Не сапфиры же тебе туда носить с изумрудами? Тетки твои рехнутся в момент.

Поужинали белоснежной, рассыпчатой липецкой картошечкой с вяленой рыбкой, наговорились.

– И еще, Аля, – вспомнила бабушка. – Он кроме гостинцев еще захватил свежего хлеба и сливок к кофе. Какая забота, Аля! Скажу тебе честно – я таких людей не встречала. В смысле – мужиков! А уж я повидала этого добра! И близко такого не было, Аля!

– Ба, – улыбнулась Аля, – а если он притворяется с какой-то корыстной целью?

Софья Павловна растерялась, как ребенок:

– С какой такой целью?

– Ну… я не знаю… Может, имуществом нашим мечтает завладеть? Или еще чем-нибудь?

Софья Павловна уже взяла себя в руки:

– Ага, точно! И как же это раньше я недотумкала? Конечно же, Аля. Какая ты умница! Именно имуществом, да. Еще бы – квартира в центре! Правда, запущенная до некуда, обои свисают со стен, штукатурка сыплется, краны скрипят и текут ржавой водой. Стены в ванной в черном грибке. Не возразишь и не поспоришь! Подъезд и лифт пропахли мочой, прости за грубость. Лампочки вечно разбиты. Ну это ничего, ерунда, лампочки можно вкрутить! Вот только гадить в подъездах Шариковых не отучишь… Да, и еще! – оживилась бабушка. – Дырки на стенах от проданных картин. Золотишко и камушки проедены, хозяйка из тебя так себе. Да и внешне ты, прости, не Софи Лорен. И деньги не заколачиваешь – учительница. Про квартиру на «Юго-Западной» он, кажется, не знает?

– Не докладывала.

– В общем, сплошная корысть, верно? Ну и в довершение ко всему – еле живая старуха. Ему же мало больной матери!

Але перестал нравиться этот балаган.

– Ладно, ба, по кроватям! Я жутко устала.

– А твой день рождения мы отмечать не будем? Как я понимаю, он прошел незаметно – в Костроме, кажется? И никто, разумеется, об этом не знал?

– В Ярославле. Ну почему не будем отмечать? Кто нам мешает? Завтра и отметим. Съезжу в школу, на обратном куплю торт, и отметим.

– А кого пригласим? – осторожно спросила бабушка.

Аля внимательно на нее посмотрела:

– А никого, ба. И, пожалуйста, без намеков! День рождения прошел, утром мне на работу, готовить неохота и некогда. Да и вообще – надо готовиться к учебному году. У меня, между прочим, в этом году выпускной класс. Нет, никаких отмечаний! Чай с тортом, ты и я, мы вдвоем!

Софья Павловна недовольно поджала губы и сухо ответила:

– Дело твое.

Стоя у раковины, Аля обернулась:

– И вообще, ба! Скажу тебе честно – я по нему не соскучилась.

И тут же вспомнила последний разговор и расстроилась.

Позвать? Дать надежду. Не позвать некрасиво: все-таки щука, корвалол, хлеб, сливки и все остальное. А ведь ба права: товарищ Фуражкин – единственный человек в этом городе, к кому они действительно могут обратиться за помощью, зная при этом, что он не откажет. Да что там не откажет – прибежит на всех парах и будет рядом, если нужна помощь. Пренебрегать таким другом нелепо. Они ведь могут дружить, верно?

– Ладно, зови! – неожиданно заявила она. – От нас не убудет.

– Я? – растерялась Софья Павловна. – Кажется, у тебя день рождения. Это как-то неприлично, Аля!

– Позвони и скажи, что я страшно занята. Просто дико занята, ба! И это, между прочим, чистая правда. До первого сентября всего ничего, и самая суета!

А назавтра все изменилось. Точнее – перевернулся весь мир.

По дороге на работу, почти у метро, Алю окликнули.

Голос был знакомый до боли. Остановилась как вкопанная, покрылась холодным потом и заморгала, чтобы не зареветь.

Олька! Ее Олька, перед которой она так виновата!

– Добрынина, эй! Алька, оглохла?

Значит, она ее простила? Олька великодушна и отходчива. Не то что она, Аля: долго помнит обиды, терзает и мучит себя.

Напротив нее, в метре, не больше, стояла Оля.

Ее единственная и лучшая подруга. Родной человек. Близкий до сердечного спазма.

– Я, – пробормотала Аля. – Конечно, я.

– Класс! – сияя глазами, воскликнула Оля. – Ну что, обнимемся, Добрынина? Кто старое помянет, да? Сто лет не держала тебя в объятиях!

И Аля шагнула навстречу.

Кто может знать, в какую минуту меняется наша жизнь? Кто это может предполагать?

Никто. И Аля Добрынина не исключение.

Глядя на Олю, она забыла о времени. А та тараторила без остановки. Оказалось, что у Оли страстный роман в самом разгаре. Влюблена до умопомрачения, по ее словам.

Олины глаза горели загадочным, почти ведьминским огнем.

А как она была хороша!

Оля здорово похудела, и ей это шло. Длиннющие ноги сверкали из-под коротенькой джинсовой юбчонки. Из маечки – полметра полупрозрачной ткани и две тонюсенькие бретельки – волнующе вздымалась высокая и пышная грудь, Олина гордость. И лицо, и плечи, и руки, и грудь, и ноги были покрыты свежим загаром.

«Наверняка морским», – подумала Аля.

Но самым странным оказалась ее новая прическа – свои чудесные пепельные волосы Оля покрасила и остригла.

Да как! Остригла так коротко, что на ровном и красивом черепе стоял смешной, уморительный ежик. Но самое главное – ежик был ярко-рыжего цвета.

Аля разглядывала счастливую подругу – та продолжала трещать. Оказалось, что Олиного возлюбленного звали Олегом:

– Ольга и Олег, здорово, да? Символично!

Аля кивнула.

– Он студент МГИМО, представляешь? Ну и, понятное дело, из приличной семьи. Папашка – большой чиновник, ну а мамашка – бездельница, как и положено. Хата у них на Кутузовском, в том самом доме! – Оля сделала страшные глаза. – Представляешь? В том самом, в двадцать шестом.

Аля снова кивнула. Про «тот самый» не поняла, но на всякий случай вопросов не задала.

– Папашка – надутый индюк и, по-моему, мерзавец. Но нам к таким папашкам не привыкать! – захихикала Оля. – А мамаша, кажется, тяжелый случай. Считает сыночка богом, а у богов, как известно, подходящих невест не бывает. Ну да наплевать! – Оля снова улыбнулась. – Нам с ним на все наплевать! Главное – то, что у нас есть! А у нас, Алька, вообще запредельно!

– Рада за тебя. – Аля взглянула на часы.

Опаздывала она катастрофически. Ну и бог с ним! Не на урок.

– В июле ездили на море, на машине, в Сочи, – продолжала трещать Оля. – Жили в «Жемчужине». Вообще как в раю! Видишь, как загорела!

– Красиво. Вообще ты классно выглядишь. Тебе даже это, – она кивнула на Олину странноватую прическу, – идет.

Оля погрустнела.

– А живем мы у меня, – продолжила она. – Ну как живем… Не постоянно, конечно. Мамаша велит появляться дома. Сама сидит на даче, где-то в Барвихе, полирует ногти, строит домработницу и висит на телефоне – можешь представить, какая это будет свекровь. Короче, день-два в неделю он у меня, а потом сваливает в семью. – Оля замолчала и, закурив сигарету, посмотрела в сторону.

– А пожениться планируете? – осторожно спросила Аля.

– В моих планах это имеется. А вот в его… Ладно, дожмем! Мы же умные, правда?

Теперь рассмеялась Аля:

– Не знаю. Вернее, в себе сильно сомневаюсь. Ты работаешь, Оль?

Олины брови взлетели наверх:

– Я что, сбежала из Кащенко, Алька? Ну и шутки у тебя, подруга! А на фиг мне работать? У Олежки бабок полно, пайки из дома таскает: икра, колбаса, коньяки. Денег же там немерянно, ты ж понимаешь. И мамашка сует, и папаша подкидывает. И он потихоньку отщипывает. Там столько, что никто не заметит, если отщипывать с умом. И на кабаки хватает, и на тряпье. Да и какая из меня работница, Аль? Нога ноет, особенно к сырости. Как бабка, ей-богу. Прихрамываю вот. Но расслабляюсь, только когда одна. При Олежке – ни-ни! На фига ему инвалидка? Держусь, как Штирлиц. – Оля расхохоталась.

«Счастливый характер, – подумала Аля. – Все ей легко».

– Ну а ты, Добрынина? Как у тебя?

– Нормально, – почему-то смутилась Аля. – Работаю в школе. Преподаю с седьмого по десятый. Классное руководство. В общем… Нормально.

И увидела, как потухли Олины глаза. В них читались такие скука и сожаление, такое разочарование, будто Аля ляпнула какую-то очевидную глупость.

– И как? – усмехнулась Оля. – Довольна, нравится?

– Конечно. Это моя профессия.

Оля промолчала.

«Почему я застеснялась? – мелькнуло у Али. – Застеснялась того, что работаю. Застеснялась своей профессии. Как будто я проститутка или воровка».

– Слушай, Добрынина, – вдруг оживилась Оля, – а приходи сегодня ко мне. У меня сегодня сейшен, куча народу, выпивки, жрачки ну и всякой другой радости. Олежка организует. Так, без повода, просто расслабиться.

– Спасибо, но не могу, извини, – решительно отказалась Аля. – У меня на днях был день рождения, а я была в отъезде. Ну а сегодня решили отметить. С бабушкой и приятелем.

– Точно, – охнула Оля, – забыла. Ты же у нас августовская, Дева! С приятелем, говоришь? И что у нас за приятель? Приятель типа жених? Знаю я вас, тихонь и скромниц. Кого оторвала, признавайся! Мен-то приличный? Кто и откуда?

– Да никакой не жених, – досадливо отмахнулась Аля. – Именно друг, приятель. Нормальный парень, учится в юридическом. Но у меня к нему ничего. Так, время проводим.

– Да, невеселая у тебя, подруга, компашка подобралась, – посочувствовала Оля. – Представляю, как вы зажигаете с этим юристом. А бабка твоя все пыхтит? – с недоброй усмешкой спросила она. – То поколение не мы, дохляки.

– Бабушка нормально, – сухо ответила Аля. – Как она сама говорит, по возрасту. А то, что без особенного веселья, да, ты права. Зажигать будет некому. Но и отпраздновать надо – вернее, так считает бабушка.

– А ты все такая же послушная внучка, – подколола Оля. – Институт окончила, в школе преподаешь, а как бабуленька скажет, так и сделаешь, да?

«Только не обижаться, – подумала Аля. – Во-первых, глупо: после стольких лет встретились. А во-вторых, Олю можно понять – бабушкино обвинение в воровстве и все последующие события забыть тяжело».

– Ну как когда. – Аля постаралась, чтобы ее голос звучал ровно, без досады и обиды. – Слушай, Оль, извини! – Она в который раз взглянула на часы. – Опаздываю! Давай созвонимся послезавтра, допустим? Когда ты будешь свободна? Встретимся, поболтаем. Что эти пятнадцать минут?

– Ой, Добрынина! – Оля хлопнула себя по лбу. – Какая я идиотка! У меня же сегодня на сейшене будет Макс Родионов! Ну твоя первая любовь, помнишь?

Макс. Она называет его Максом. Не Максимом, а Максом. Это что-то новенькое. Выходит, они общаются? Помню ли я его? Смешно. И еще очень грустно. В горле застрял комок, еле сглотнула.

– Помню, конечно! – пытаясь скрыть удивление, как можно бодрее ответила Аля. – А что, вы общаетесь?

– Представь себе, да! Встретились как-то случайно в компании, узнали друг друга. Слово за слово, ну и поехало. Обменялись телефонами, познакомила его с Олежкой. Иногда к нам заглядывает. Ну что, заскочишь повидаться со старинным другом?

– Не знаю, – хрипло ответила Аля, – как получится. Я побежала?

– Беги.

Аля шла к метро. Из глаз текли слезы. «Вот чего я реву? Приеду сейчас на работу, глаза красные, нос распух. Очень красиво».

Они общаются. Он к ним забегает. Он подружился с Олежкой. Он в их компании. Он будет сегодня.

А я иду на работу, где будет душно и пыльно, где все будут исподтишка рассматривать друг друга, и вряд ли эти взгляды будут дружелюбны. Увы, так устроены многие женщины. И снова бесконечные разговоры про дачные участки, закрученные банки, детей и свекровей. И на подоконниках станет пылиться тоскливая засохшая розовая герань. И будет пахнуть пылью от выцветших штор. А вредная красотка завучиха непременно отпустит пару желчных шуток.

А вечером они будут справлять давно прошедший день рождения. Бабушка, она и лопоухий, смешной, но очень хороший парень Юра Котиков. Он будет смотреть на нее тоскливыми влюбленными глазами, громко вздыхать и краснеть, краснеть… И рассказывать всякую ерунду, совершенно неинтересную, как, собственно, и он сам: про маму и ее учеников, про рыбалку и службу. Пресный, скучный, обыкновенный. Хороший – безусловно. Надежный – еще какой! Порядочный – без сомнения. Но этого недостаточно. Недостаточно, чтобы влюбиться.

Перед тем как зайти в учительскую, Аля умылась холодной водой и причесалась. Да уж, видок еще тот! Прям отпускница так отпускница, любо-дорого посмотреть, недобрым коллегам на радость. Ну и черт с ними.

В конце концов, она взрослый и самостоятельный человек, Оля права! И она имеет право на выбор. На свой, личный выбор. Бабушка точно обидится. Ну и что? Как говорила баба Липа, обидится – разобидится. Аля взрослый, самостоятельный человек и имеет право жить так, как ей хочется. Все, решено. Сегодня она идет к Оле. А там посмотрим. Родные люди, с ба они разберутся. А с товарищем участковым… Да тоже разберутся! А нет – так наплевать, если по правде.

Педсовет вела Виктория. Оказалось, что директриса больна, и больна серьезно. Виктория вела себя уверенно, впрочем, как всегда. Но сегодня особенно чувствовалось, что она уже ощущает себя хозяйкой.

После педсовета пошли шу-шу по углам. Все понимали, что новая метла будет мести по-новому. Да и хорошего ждать от надменной завучихи было нечего. Странное дело – красивая, небедная, с успешным мужем. Говорили, что у нее шикарная квартира, интересный муж и красавица дочь. И почему она такая недоброжелательная? Почему ее все боятся? Выходит, не от жизни, а от самого человека, от его натуры зависит его поведение.

Но Алю это волновало мало. Ее вообще в тот день почти ничего не волновало, даже предстоящий разговор с бабушкой. Так, кошки царапались коготками, но мыслями она была далеко. Ей было на все наплевать.

Когда вернулась домой – а на обычное чаепитие в учительской она не осталась, – бабушки дома не было. Уфф.

На часах половина шестого. Оля не сказала, к каким часам «подгребать». Вряд ли они так рано начнут. А из дома надо было сбежать. Трусость, конечно. А что делать? Объясняться с ба? Нет, к этому Аля не готова.

Она встала под душ, уложила волосы, потом смыла лак и вымыла снова. Никто не оценит ее укладки – смешно! Накрасила глаза, смыла бесцветный лак и покрасила ногти ярко-красным, странным образом завалявшимся в ванной.

Потом натянула джинсы и майку – длинную, темно-зеленую, со смешной мордочкой на груди. Совсем новую, носить ее она раньше стеснялась. Никаких босоножек на каблуках – еще чего! Там наверняка будут танцы. Надела легкие пробковые шлепанцы и увидела, как нелепо смотрятся бледные, ненакрашенные ногти на ногах.

После минуты раздумий накрасила их тем же ярко-красным лаком.

Встала у зеркала, тряхнула распушившимися волосами, брызнула духами и – улыбнулась. В зеркале отражалась не строгая и нудная, скучная училка, а вполне современная и симпатичная, даже лихая девица.

– Вот вам! – сказала она своему отражению, не уточнив, кому это – «вам».

Черканула записку, без всяких там «прости и извини», без оправданий и объяснений. Коротко и ясно:

«Ба, меня пригласили в гости. Иду, потому что там будет куча знакомых и будет весело. Юре все объясни, если не трудно. А нет – объясню все сама. Ты же всегда говорила, что у человека должен быть выбор.

Все, целую, ложись, буду поздно».

Записку придавила сахарницей, схватила сумочку и выскочила за дверь.

Из двора не просто бежала – драпала. Не дай бог встретить бабушку или, того хуже, Юру.

Из автомата позвонила Оле – уточнила, во сколько сбор.

– Да какой там «во сколько»? – удивилась та. – Все приходят тогда, когда им удобно! Ты что, думаешь, я рассылаю приглашения с указанием формы одежды? – засмеялась она. – Ты придешь? Ой, как я рада! Здорово, молодец! Все, жду! Пошла резать бутеры! Уже готова? Ну и отлично! Приходи, жду. Поможешь! Что-то принести? Да нет, ничего не надо! Пусть мужики приносят. Каждый принесет то, что захочет. А ты у нас одинокая девушка!

Как все просто. Без церемоний. Все приходят, когда им удобно. Каждый принесет, что захочет. Одинокие девушки освобождаются. Просто и прямо. Здорово, никаких церемоний. Никаких приглашений и скучных чаепитий.

Прошла параллельным переулком, все еще боясь встретить своих. Своих! Кто, интересно, тут свой? Товарищ Фуражкин? Да, в конце концов, чем она обязана ему? Везти ее в Клин она не просила, сам напросился. Цветов от него не ждала. Щука эта дурацкая ей вообще до фонаря – одна возня и никакого удовольствия. А, бабушкин корвалол? Подумаешь, подвиг! Заглянул по доброй воле, пожилой человек попросил. Аптека за углом, три минуты. Ну принес. То же мне, герой века! Вот пусть с бабушкой и разбираются.

Из-за двери раздавалась громкая музыка. Аля вытащила пудреницу, внимательно осмотрела себя, провела спонжиком по заблестевшему от духоты носу, облизнула губы. Усмехнулась: да уж, коварная соблазнительница! И позвонила.

Дверь открыл высоченный и широкоплечий красавец.

Олег?

Красавец в упор уставился на нее.

– Ты кто?

Аля смешалась. Такого приема она не ждала. Как-то совсем невежливо. Впрочем, она же сама восхищалась их простотой.

– Я Аля! – собрав остатки сил, она гордо вскинула голову. – Олина подруга!

– Ну проходи. Олина подруга. – И крикнул куда-то в пространство квартиры: – Олька! К тебе!

Выскочила Оля, раскрасневшаяся, с блестящими, возбужденными глазами, с торчащим смешным рыжим ежиком.

– Алька, привет! Давай дуй на кухню! Я зашиваюсь! Олеженька, – обернулась она к высокому красавцу, – это моя Алька, школьная подруженция. За одной партой сидели, я же тебе рассказывала!

Тот скользнул по Але равнодушным взглядом и удалился в комнату. Аля пошла за подругой на кухню.

На столе была гора хлеба, здоровенная головка сыра и несколько батонов колбасы.

– Вот, – вздохнула Оля. – И со всем этим нам надо справиться!

– Справимся, – бодро откликнулась Аля. – Где у тебя фартук, если он вообще имеется?

Душа пела. Впервые ей было так легко и свободно, что она подпевала и притоптывала ногами.

Бутерброды резались ровно, красиво, сверху – кружок огурца и кружок помидора. Шпроты украсили веточками укропа и уложили на поджаренный бородинский.

Хозяйка, как всегда, сачковала.

– Я соскочу, Алька? – нежно пропела она. – Справишься? Пойду с Олежиком посижу. Или полежу, – хихикнула она, – как получится.

Уже были готовы и уложены на тарелки бутерброды, а тарелки и бокалы расставлены на столе. Вовсю прибывал народ – пестрый, разный, незнакомый. Чужой. Кто-то обнимался друг с другом, кто-то просто кивал. Кто-то сразу наливал себе спиртное и смело брал бутерброд.

Появилась и чуть сонная, с блуждающими глазами хозяйка. Вывалился Олег, слегка помятый и очень громкоголосый.

Запахло подгоревшим кофе – какая-то бледная девица в драных джинсах варила его в турке и, конечно же, не уследила.

Табачный дым не просто витал в воздухе – он стоял, плотный, слоистый, тяжелый. За окном уже было темно, музыка по-прежнему гремела, кто-то танцевал, кто-то дремал, кто-то спал прямо в кресле.

Во всей квартире царил полумрак и все, как полуслепые, натыкались друг на друга. Кто-то дергал дверь в туалет и крыл закрывшегося последними словами. Входная дверь постоянно хлопала – кто-то уходил, кто-то возвращался. А кто-то приходил. Только не тот, кого она так ждала. Выходит, все зря? Зря она пошла на конфликт с бабушкой, зря обидела Юру.

«Пора домой, – решила она. – Как говорит Оля, ловить мне здесь нечего».

Пьяненькая Оля натужно улыбаясь, помахала ей.

Уйду по-английски, не прощаясь. Да и с кем, собственно, прощаться? Оля дремала в кресле, Олег ушел в спальню. А все остальные – совершенно чужие люди. Вот и погуляла. Получи! Не твои это друзья и не твоя компания, нечего делать вид, что ты здесь своя и тебе все здесь нравится. Как бы ты ни старалась, что бы ни надевала и как бы ни красилась, ты здесь чужая.

Аля взяла сумочку и тихо вышла за дверь. Кнопка лифта горела красным огоньком, лифт урчал, как старый, уставший кот, бухал железками и медленно, с неохотой полз наверх.

«Устала, – подумала она, прислонившись к стене. – Почему я так устала? Скорее бы на воздух, продышаться, выдохнуть весь этот дым, тошнотворный запах пролитого спиртного, жженого кофе, табака и пота. Пройдусь по бульвару, а уж потом… На Голгофу».

Объяснение с Софьей Павловной не обещало ничего хорошего. Весь Алин пыл и смелость моментально испарились, как не было. Внутри что-то дрожало и трепыхалось, как вялое тело снулой рыбы. Страх, вот что это было. Страх и стыд.

Из Олиной квартиры по-прежнему доносились взрывы смеха, только теперь они были более приглушенные.

И тут двери лифта открылись. Перед Алей стоял он, Максим Родионов. Невероятно красивый, со знакомой, слегка презрительной, кривоватой усмешкой и каким-то трагизмом во взгляде.

Аля вздрогнула и замерла, намертво прилипнув к прохладной стене.

Он смотрел на нее с недоумением, и в его усталых и равнодушных глазах читалась такая скука, что Аля совсем потерялась.

Максим сдвинул брови, видимо, вспоминая, где же он видел эту девицу: вроде знакомое лицо.

– Привет, – выдавила Аля. – Не узнаешь?

– Что-то знакомое, но… извини. Мы раньше встречались? Здесь, у Лобановой?

– Нет, не здесь. Мы встречались на даче. На твоей даче в Кратове. Я внучка Софьи Павловны, подруги твоей бабушки Муси. Мы жили у вас летом. Немного, недели три. А ты злился! – Аля вымученно улыбнулась.

– Господи, ты мне еще объясняешь! – Он неожиданно улыбнулся. – Наши бабки – лучшие подружки, всю жизнь, можно сказать…

Але показалось, что он обрадовался. Ну, во всяком случае, не скривил недовольную мину.

– Ну да, припоминаю, – вдруг улыбнулся он. – Была какая-то салага в то лето. Мелочь какая-то.

Счастливая Аля молчала, не находя слов.

– А, у тебя еще странное имя! – вдруг вспомнил он. – Черт, прости, забыл.

– Аля, – тихо подсказала она. – Алевтина.

– Ну да. Старомодное такое, редкое в наши дни.

«Он со мной разговаривает, – повторяла она про себя. – Он не уходит. Стоит и вспоминает, задает вопросы. И, кажется, не торопится от меня убежать!»

– Не такое уж оно редкое, – возразила Аля и, совсем осмелев, спросила: – Ну а как ты? Что у тебя?

Нахмурившись, он молчал, внимательно разглядывая ее. Словно пытался в ней что-то увидеть.

Она стояла уставшая, страшная, бледная как смерть, с потекшей косметикой, стертой помадой, поникшими волосами. Результаты ее стараний исчезли, как платье Золушки. С каретой заодно.

– А там, – Максим кивнул на Олину дверь, – все как обычно?

– Ну да, наверное. Все уже пьяненькие и сытенькие. И, кажется, сонненькие.

Максим чуть скривился:

– Ну ясно, все как обычно. Все нажрались, обкурились, перетрахались. К утру начнут расползаться. Вываливаться, как Франкенштейны. С полубезумными глазами. Господи! Как же все это осточертело!

Аля не знала, что делать и что отвечать.

– А ты? – спросил он. – Ты сбегаешь?

Она кивнула:

– Завтра на работу.

– Умница! – похвалил он ее как первоклашку. – Умница. Там все равно ловить нечего. И чего я приперся, дурак? Нет, не пойду. – Он снова кивнул на Олину дверь. – Надоели. Поеду домой… Слушай! А может, пройдемся? – вдруг спросил он. – Погодка клевая, тепло, как днем! Хоть подышим немного. Ты как? Хотя тебе на работу…

На работу. Господи, на какую работу? А, в школу! Где эта школа и эта работа? На этой планете? Кажется, нет.

Ничего нет. Ни школы, ни бабушки, ни времени. Час ночи? Ничего и никого, и времени тоже нет. Есть он. И есть она. А все остальные просто исчезли с планеты Земля.

Аля плохо помнила ту длинную и очень короткую ночь.

Ей казалось, что она плывет в каком-то полупрозрачном тумане и слышит голос Максима как будто издалека, по вечно плохо работающей междугородке, когда приходится по сто раз переспрашивать: «Что ты сказал? Повтори!»

Нет, она не просила его повторить. Она отчаянно ругала себя, пытаясь сосредоточиться, чтобы запомнить все, не пропустить ни слова, уловить его малейшие интонации.

Но, как бы она ни пыталась, получалось неважно. Она даже щипала себя за запястье, щипала больно, закручивая тонкую кожу узлом. В ту острую минуту боли ей казалось, что она очнулась и слышит четко и ясно, но боль проходила, и она снова погружалась как в кокон, ныряла в туман.

Пешком они прошли Садовое, вышли на Горького, к памятнику Маяковскому. Небо медленно, но неотвратимо бледнело, пока слабо высвечивались очертания домов, фонарей и скамеек, и город плыл, словно в разбавленном молоке.

Свернули в переулок к Патриаршим и наконец сели на лавочку. Сил идти не было. У Али слипались глаза и, как она ни силилась их открыть, получалось плохо.

Устав бороться с собой и осмелев, пробормотала:

– Можно я посплю хотя бы полчасика?

– Ну я и болван, – ответил он. – Совсем тебя умотал! Конечно, поспи! Да и я сам, если честно, не против.

Максим еще что-то говорил, но Аля уже не слышала. Она спала, скинув удобные шлепки на пробке, положив голову на его плечо, и распушенные от утренней влаги волосы почти закрывали ее усталое, но порозовевшее и счастливое лицо.

Пару минут Максим рассматривал ее, потом осторожно пристроил ее легкое, почти невесомое тело на лавку, положил ее голову на свои колени. Она не проснулась – даже не шевельнулась.

На земле, нос к носу, стояли ее смешные модные шлепки.

И почему-то его это тронуло.

Откинув голову на спинку лавочки, он закрыл глаза.

«Зябко, – подумал он и передернул плечом. – Но укрыть ее нечем. Ну и ладно, не на Северном полюсе. А смешная она. Наивная какая-то. Все эти телки похожи друг на друга как две капли воды, как однояйцевые близнецы. А эта другая».

Он громко зевнул и испуганно скосил глаза на нее. Спит.

Он закрыл глаза и пристроил голову поудобнее. «Жестко. Все равно жестко. Шея будет болеть. Алевтина. А имя дурацкое, как ни крути. Интересно, а как ее отчество? Кажется, папашку ее звали Сашей. Да, точно. Выходит, Алевтина Александровна. Маман про него рассказывала – ее первая детская любовь. Красавец был необыкновенный. А что толку? Пропал. Наркотики, кажется.

Холодно. Еще полчасика, а потом девицу в такси, а сам на дачу. Только там снова такая накатит тоска… Хоть вой волком».

Из такси Аля выбралась, ежась от холода.

Полшестого. На пустынных улицах появлялся редкий народ.

Спать, спать. Только спать. Под двумя одеялами, чтобы согреться. А разговор с ба придется отложить, как бы та ни настаивала.

Ключ проворачивался в замке – руки дрожали, как у заправского пьяницы.

Фу, справилась.

Бабушка стояла в прихожей. От ее вида Аля вздрогнула.

Молча оглядев ее, Софья Павловна пошла к себе.

– Ба! Прости! – вслед ей крикнула Аля.

– Жива, и слава богу, – не оборачиваясь, ответила та, плотно прикрыв дверь в свою спальню.

Горячий душ согрел, но вину не смыл. Как она могла! Ведь даже не позвонила. Совсем башку потеряла. Стыдно, ох как стыдно. Но все равно Аля ощущала огромное, распирающее до боли в груди безмерное счастье.

Она лежала в кровати и улыбалась.

Все, спать, спать. Пару часов сна. А уж потом… Потом начнет вымаливать прощение у бабушки, побежит на работу – слава богу, сегодня к двенадцати! А потом, когда все утрясется, она начнет вспоминать все, по минутам. Нет, по секундам. Все, что он говорил. Каждое слово, каждую фразу. Как она счастлива! Она дождалась.

И правда – чтобы прийти в себя, хватило пары часов. Молодость. В одиннадцать Аля была бодра и свежа.

Разговора с ба не получилось – та спала.

«Ну и ладно, – с облегчением подумала Аля. – Поговорю вечером, после работы. Так даже лучше. Ба отоспится и станет помягче. Вспомнит себя. Сама ведь говорила – в молодости они черт-те что вытворяли».

Ба умная, умней людей Аля не встречала. И они самые родные на свете люди. Конечно же, бабушка ей все простит!

В школе были обычные, скучные дела: пыльные журналы, пыльные подоконники, окна с подтеками от дождей.

Мыли класс самые сознательные – среди них, безусловно, любимица Майечка. За это лето она стала еще красивее – любоваться и любоваться, просто глаз не отвести.

К пяти окна, дверь, доска и парты были вымыты. Аля поглядывала на часы – а вдруг… вдруг он позвонит?

Отпустила детей и – бегом домой. Даже в учительскую не зашла, чтобы не застрять.

У родной двери стояла, как перед входом на эшафот. Ну что, виновата – имей силы ответить.

Бабушка пила на кухне чай.

– Привет.

– Привет, – кивнула Софья Павловна.

И все, тишина.

Аля обняла ее.

– Ба, ну прости! Выпила вина, опьянела и уснула как сурок! Ты же знаешь: я как глоток выпью – сразу в сон! Ну прости, ба! Пожалуйста! Я виновата, и виновата очень! Но повинную голову… А? – Аля вымученно улыбнулась.

– Эту ночь я пережила. С трудом, но пережила. Вроде и приученная, а нет – возраст. Да и вообще, я не об этом. – Бабушка помолчала и внимательно посмотрела на внучку. – Нельзя так плевать на людей, Аля! Я не себя имею в виду – Юру. Нельзя, понимаешь? Не по-людски это. Если уж ты приглашаешь человека в гости, будь добра не уходить из дома.

– Ба, это ты его пригласила, не я! – улыбнулась Аля. – Ну хорошо. Я поняла. Некрасиво, не спорю. Я извинюсь, честное слово. Вот сейчас позвоню и извинюсь!

– Он был со мной почти всю ночь. А дома у него больная мать. За что его так? Такой парень, такой человек!

– Ба! – взмолилась Аля. – Ну я же просила тебя, умоляла не звать этого Юру. Ну не нравится он мне, понимаешь? Вот совсем, ни грамма! Я все про него понимаю, но это же моя жизнь. И я хочу быть счастливой!

Софья Павловна внимательно посмотрела на внучку:

– Это то, чего и я хочу больше всего – твоего счастья. Ладно, забыли. В конце концов, ты права. Это дело твое. Как я не слушала свою мать, как мой несчастный сын не слушал меня, так и ты. Это нормально. Только, Аля, я тебя умоляю: не делай глупостей!

– Обязательно сделаю! – рассмеялась Аля. – Вам можно, а мне нельзя? Ба, и не уговаривай! Сделаю! И на чужих ошибках, как известно, учатся.

– Знаешь, как это называется? Повторение непройденного. Ох, не дай бог, Аля! Итог известен, увы.

– Ты о чем, ба? – небрежно спросила повеселевшая Аля: уф, гроза миновала! Какая же бабушка умница! И принялась за бутерброд – есть хотелось ужасно. – Завтра сварю борщ и накручу котлет, – заявила она. – Хватит нам сидеть на бутербродах.

– Ого, какая прыть! – проворчала бабушка. – Свари, свари. И Юре позвонить не забудь. Кстати, я точно в маразме. Он же подарок принес! – И бабушка ушла в комнату. – На, посмотри, – с укором сказала она. – Может быть, что-нибудь шевельнется.

– Ба! Ты опять? – Аля открыла длинный коричневый кожаный футляр. Там лежал браслет – тоненькая золотая цепочка, а на ней два кулончика или подвески. Одна – созвездие Девы, Алин знак, а вторая – буковка А.

– Мило, – равнодушно ответила она. – Ну спасибо.

– Мне? – возмутилась бабушка.

Ничего не ответив, Аля вышла. Телефон протащила к себе и набрала домашний номер товарища участкового. Хрипловатый женский голос ответил, что Юрика нет, и спросил, что передать.

– Спасибо, ничего. Я перезвоню, – ответила Аля, едва удержавшись от колкого «Юрику привет».

Ночью она вспоминала: Максим рассказывал о матери. Кажется, жалел ее, но называл дурой. Сама себе устроила эту «чахотку»: выскочила за молодого мужика, нарожала детей, ну и имеет по полной. Отец, по его словам, мужик неплохой, но подкаблучник:

– Бабу нашел дурную, скандальную. Боится ее, как последний мудак. Как слышит ее крик – втягивает голову! Ей-богу, натурально, в плечи! Картина смешная и одновременно очень печальная. Они оба неплохие, и мать, и отец, – задумчиво говорил Максим. – Только какие-то… Дурацкие, понимаешь? Сами все состряпали, своими руками. А теперь ноют. Ну а я им до фонаря, каждый занят собой. Они всегда были заняты только собой. А я уже типа вырос, большой и дурной, что с меня взять? Вот и болтаюсь как дерьмо в проруби. Любила меня только Муся. Но и она была… нет, хорошая! Только, как бы тебе объяснить? Любовь и заботу она понимала по-своему. Как могла, как умела. Баловала меня до невозможности. Ругалась с матерью. Та ее упрекала. А Муся всегда меня защищала – бросалась как на танк с гранатой. «Он самый лучший, он самый добрый, он самый умный, он самый талантливый». И больше ничего, понимаешь?

Какой там «талантливый»! В чем? Какой там «умный» – с тройки на двойку! Не потому, что тупой, а потому, что неинтересно. Школу я ненавидел. Да и «добрый» – какой я добрый? На саму Мусю орал, матери хамил, отца презирал и не скрывал этого.

Из института ушел – надоело. Так нет же, запихнули в другой. Еще хуже – строительный, вечерний! Какой из меня строитель? Я вам понастрою такого! К тому же вечерний. То есть днем работать, а учиться вечером, когда самая жизнь! Я там полгода не появляюсь – наверное, уже отчислили. Ну и слава богу.

От армии отмазали – низкий поклон. А, кстати, зря. Я бы своего балбеса не отмазал – может быть, там бы из него человека сделали. А эти нет, испугались. Мальчика будут бить, издеваться над ним.

Работаю? Ну да. Можно сказать и так. Временами. То папаша куда-то пристроит, то еще кто-то. Отец денег подкидывает, молодец. Мать тоже сует – то котлет миску, то блинчиков. В общем, не голодаю. Живу на даче. Для меня это не дача – для меня это дом. Я же там вырос. Только дача моя сыпется и разваливается – понятно, столько лет без ремонта. А у меня руки из жопы растут. Муся всегда работяг приглашала. Поставит бутылку, а те и рады стараться. «Максик! Не бери молоток – ударишь по пальцам! Максик, не бери пилу – получишь травму!» Вот такое «правильное» воспитание! Нет, я никого не обвиняю. Сам виноват. А вот что поспособствовали… Это да, как ни крути. Планы? Какие там планы… Ты не поверишь – надоело все до синих чертей. Видеть никого не могу. Все сливается, все одинаково. Каждый день как предыдущий. Все на одно лицо. А как что-то изменить, я не знаю. Если бы знать! Это самое главное, понимаешь? Знать, чего хочешь. А я… ущербный, наверное. У всех есть мечты, верно? Вот у тебя точно есть!

Аля кивнула.

– И вообще, вот ты – вижу, знаешь. Знаешь, чего хочешь. Знаешь, чего добиваться. К чему стремиться. Выходит, счастливая. Нет, я не смеюсь, я серьезно. Завидую.

Бедный мой, бедный! Совсем одинокий и никому не нужный. Дача эта… Она и тогда была полуразрушена, держалась на честном слове. Аля вспоминала шаткое крыльцо, облупленные подоконники, окна с трещинками, проржавевшую крышу.

Помнила, как бабушка уговаривала Мусю дачу продать. Та ни в какую: «Здесь вся моя жизнь». Может, Максиму ее сейчас продать и переехать в Москву? Да нет, на квартиру не хватит. Дом ничего не стоит – его только сломать. А участок – какая ему цена? Да и попробуй сейчас в кооператив вступить – нужны связи и взятки.

Бедный, бедный! Такой одинокий! И как Аля любит его!

Каждый день ждала звонка. А звонка не было. Зато позвонила Оля и вяло поинтересовалась, как Але понравился сейшен. Про Максима ни слова. И слава богу. Выходит, они не общались. А если и общались, то он не рассказал ей про их ночную прогулку.

У Оли было паршивое настроение, у Али такое же. Разговор быстро свернулся.

Да, и еще – браслетик Юрику надо вернуть! Обязательно вернуть. К чему ей эти обязательства? Вернуть и поставить точку. Все ему объяснить.

Начались занятия, днем кое-как отвлекалась. А вечерами было ужасно. По сто раз за вечер снимала телефонную трубку – есть ли гудок? Гудок был, а вот звонка не было.

Выходит, в очередной раз все напридумывала. Пора открыть глаза и начинать жить! Выйти замуж за Юру, хорошего человека, родить ребенка и забыть свою детскую блажь! Двадцать четвертый год, Алевтина Александровна! Пора бы.

В пятницу появилась мысль поехать в Кратово. Понимала, что глупость несусветная, невероятная. Может, он забыл на следующий день и их ночную прогулку, и саму Алю. А что было? Да ничего! Прошвырнулись по бульварам, посидели на скамейке. Поговорили. Но тосковала по Максиму так, что плакала по ночам.

В субботу зазвонил телефон. Неслась к нему, как на пожар, словно чувствовала. Не ошиблась. Сердце подсказало – это был он.

– Что поделываешь? А, домашние дела! Борщ? Ну ты даешь!

Она, сглатывая соленые слезы, варила обещанный бабушке борщ.

– Все, не буду тебя отвлекать. Дерзай дальше! Прямо чувствую запах чеснока! Ха-ха.

Аля испугалась, торопливо стала уверять его, я-то давно все сделала и с борщом закончила.

Вспомнила про гору тетрадей – да черт с ними! Впереди воскресенье, успеется. И снова что-то тараторила, словно оправдывалась.

Ей показалось, что он обрадовался:

– Освободилась? Ну шустро! Подумываешь, чем бы заняться? И я тоже. А приезжай сюда, в Кратово! Все желто-красное и оранжевое! Офигеть! Листья под ногами, запахи! Костры жгут на участках. Лично я запах дыма люблю! А ты?

«Я? Да я обожаю! Я обожаю запах дыма, горелых веток, разноцветный лес, листья под ногами! Кратово обожаю! Я обожаю все, что любишь ты! Как ты еще не понял?»

– Приехать? – Аля, как могла, придала голосу загадочность и томность, немного добавив и равнодушия: – А что, неплохая идея – подышать на природе. Что может быть лучше? Спасибо за приглашение. Собраться? Да полчаса, и на вокзал. Конечно, помню, Казанский. Встретишь? Боишься, что не найду? Да, может быть. Если честно – забыла. Все, до встречи, договорились. Как тебя узнаю? Ха-ха! Ну, как-нибудь! Держи в руках свернутый номер «Правды»!

Собралась Аля минут за пятнадцать, до метро тоже бегом. На вокзале металась как угорелая. Наконец села в вагон и посмотрела на свое отражение в окне – растрепанные волосы, пылающее лицо. Да, хорошо, что есть время прийти в себя. Электричка, кажется, идет минут сорок? Ну что-то вроде того. Прислонилась горячим лбом к прохладному стеклу и закрыла глаза.

Дождалась. Столько лет – и дождалась. Выходит, была права.

Не надо загадывать. Посмотрим. Вернее, жизнь распорядится.

Колеса мерно постукивали по рельсам. За окном пробегали леса и пролески.

«Следующая станция – Кратово», – равнодушно объявил машинист.

Аля встала, одернула ветровку, поправила волосы и вышла в тамбур.

Резко дернувшись, поезд остановился. Она вышла и огляделась. Перрон был полупустой. Вдалеке стоял Максим, держа что-то в руках. «Газета», – вспомнила она и улыбнулась и помахала ему. Он увидел ее, махнул в ответ и поспешил к ней.

И она поспешила навстречу. Чему? Счастью ли? Кто знает. Но точно – любви, чему же еще! С этим вопросов не возникало.

Было довольно прохладно, и ветровка, самое модное из всего, что у нее было, от сырости не спасала.

– У тебя нос покраснел, – улыбнулся Максим. – Может, сразу отметим Новый год? Как тебе роль Деда Мороза?

Смущенная Аля, растерянно улыбнувшись, потерла замерзший нос. Хотелось крикнуть на весь лес, через который шла узкая тропинка к даче, на весь мир:

– С тобой – что угодно! Хоть Новый год, хоть День сантехника!

– Ничего, – ободрил он. – Еще минут пять, не больше. Ты, конечно, дорогу не помнишь.

– Помню, – неожиданно сказала она. – Я все помню.

Он посмотрел на нее странным, удивленным и испуганным взглядом, но уточнять не стал. Только подумал: «Все-таки странная она. «Все помню». Интересно. Но в целом, – опытным взглядом он мгновенно оглядел ее, – вполне ничего. По крайней мере, не накрашена, как все эти дурацкие телки, прилично одета. До красотки ей как до Луны, но миловидная, как оценила бы ее Муся».

Дошли. Участок выглядел совсем заброшенным. Сплошной бурелом вперемешку со старыми, сгнившими прошлогодними и только что сброшенными листьями, с опавшими ветками и палками, да еще и буйно разросшиеся и вширь и ввысь ели. Кое-где валялись полусгнившие ящики, видимо, от бутылок. Да и сами бутылки, заляпанные землей и пылью, лежали неаккуратной горой.

Ржавая, сто лет не использовавшаяся лопата одиноко прислонилась к березе.

Сам дом, не крашенный еще с тех давних, Мусиных, времен, выглядел брошенным, сиротливым. Ржавая крыша, кособокое, одинокое правое перило, полупровалившееся крыльцо с темными, мокрыми от ночного дождя ступенями.

Аля растерянно остановилась.

– Да уж, – картинно вздохнул нерадивый хозяин. – Вот так. Я тебе говорил – все руки никак не доходят. Да и руки эти, – он повертел своими кистями, – не руки, а крюки. Разочарована? Хочешь сбежать?

– Нет, нет, что ты! Просто… нахлынуло. Бабушки, твоя и моя. Жаркое лето. Поляна на соседней улице, костер до рассвета, магнитофон «Мишель» и твои друзья.

– Друзья, – грустно повторил Максим. – Кого уж нет, а кто далече. Марьянка Светлова замужем за богатым французом. Белка свалила в Израиль. Денис спился, Митя Ковров, музыкант, помнишь?

Аля кивнула.

– Митя Ковров… пять лет в могиле. Какое-то редкое и страшное заболевание.

С трудом проворачивая ключ в проржавевшем замке, Максим обернулся:

– Ну как понимаешь… в доме тоже бардак. В общем, сорри, мэм! Ну и ладно. Что нам в пыльном доме сидеть? Попьем чаю, согреемся, я тебя утеплю, и пойдем в лес, согласна?

Согласна ли она? Лес, тайга, кусок отколотой льдины, тюремный замок, заброшенный остров. Куда угодно, только с ним!

Но лес случился только на следующий день, да и то коротко, минут на сорок. Во-первых, было промозгло и сыро, лил дождь, хоть и слабенький, хилый, под густыми лесными ветками почти незаметный, но все-таки дождь. Поковырявшись кривоватой палкой в листьях у прелого пня, Аля нашла кучку промокших опят. Удивилась, когда Максим с недоверием уточнил:

– А ты уверена, что это съедобно? На тот свет не отправимся?

Аля звонко рассмеялась:

– В грибах я понимаю. Знаешь, сколько мы в Клину собирали? Ведрами, не поверишь! С бабой Липой – та была грибницей знатной, опытной, говорила, что в войну только грибами и выжили.

Так вот, это все было назавтра – и мокрый осенний лес с его дивными, неповторимыми запахами, и лохматые рыжие большеголовые опята – все было потом.

А накануне… Выпив чаю и немного согревшись, он подошел к ней и обнял ее:

– Ну что, в лес? – И тоскливо посмотрел в окно: – Кажется, дождь начинается…

Они засмеялись.

«Так бы и стояла, – думала она. – Сто часов подряд, сто лет, или сколько там им отпущено. Стояла бы, прижавшись к его толстому и колючему свитеру лицом, вдыхая его запах – кожи, одеколона, волос. Всю жизнь, только бы чувствовать его руки, его тепло, его запах».

– Не, в лес не пойдем, – беспечно сказала Аля. – Даже не уговаривай. Вижу, как рвешься, но нет! Ни за что!

Он улыбнулся.

– Без шансов тебя уговорить?

Не скрывая счастливой и наверняка дурацкой улыбки, она кивнула:

– Ага!

Максим осторожно отодвинул ее, покачнувшись, она присела на стул – немного, как от шампанского, покруживалась голова.

– Камин! – объявил он. – Сейчас затопим камин. Он, правда, дымит как сволочь. Но точно будет теплее и уютнее.

Аля молча кивнула.

Пока Максим, чертыхаясь, пытался растопить сырыми дровами камин, она так и сидела – на краю стула, как примерная школьница, сложив на коленях руки и опустив глаза в пол.

«Да, чудна́я она, эта Алевтина Александровна, – подумал он. – А может, зря я связался? У таких, как она, все просто не бывает. У таких все – драма, все слишком серьезно. Какой там перепих – она и слов таких не знает».

Надымив, камин наконец растопился.

Максим оглядел комнату – зал, как называла его Муся. Да, невесело. Колченогое кресло, завалившееся на один бок, диван с протертой обивкой. Хромоногий журнальный столик с пепельницей, полной окурков. Полка с пыльными книгами, две чашки – одна с остатками утреннего кофе, вторая, вчерашняя, со следами засохшего чая. Мусин ковер – видок у него, прямо скажем: рисунка не разобрать, цветов тоже. Честно говоря, пыльная, выцветшая тряпка, а не ковер. Но выбросить руки не поднимаются – Муся его обожала, уверяя, что он настоящий, туркменский, ручной работы XIX века. Смешно. Наверняка подделка, настоящих года не берут, он где-то читал. Пусть лежит. Тем более при всем прочем интерьере он вида точно не портит.

Из старого, нагло и жалобно дребезжащего «ЗИЛа» он достал бутылку вина и кусок сыра – все, что у него было. Нарезал сыр красиво – самому понравилось. Разлил по стаканам вино и – милости просим!

Вздрогнув, Аля подняла голову и жалобно улыбнулась.

«Как овца на заклание, честное слово! – с раздражением подумал он. – А ведь взрослая баба».

Опьянела она моментально, после пары первых глотков.

Максим открыл окно – дым от камина все еще витал под потолком.

Смущенно извиняясь, Аля объяснила, что пьянеет моментально. Видимо, у нее, как у северных народов, нет какого-то фермента, расщепляющего алкоголь. Да и воздух, наверное. Она осторожно зевнула.

Максим принес из шкафа белье – завалялся чистый комплект, – расстелил его на диване.

– Ложись, чукча, поспи!

Покачиваясь, Аля доплелась до дивана.

– А ты?

– Ну я же не чукча! – рассмеялся он.

– А мне будет холодно! – Она кивнула на раскрытое окно.

Честно говоря, он немного оторопел. Черт их поймешь, этих баб! Вроде и опыт нехилый, было их до черта, а все равно не поймешь. Вот эта, например. С виду монашка. Сразу пьянеет, зевает, глазками в пол, ручки на коленках. А вот же! Ей, видите ли, холодно будет. Намек?

Отказывать женщине – последнее дело. Да и не девочка, знала, чем дело обычно кончается.

Он стал раздеваться. Аля покраснела и отвела глаза.

Максиму снова стало смешно – и чего строит из себя? Странная, правда.

Она легла в белье – лифчике и трусиках. Да уж… Прикидывается?

Он осторожно лег с краю. Обнял ее и увидел ее глаза – огромные, с расширенными зрачками, какие-то безумные, отчаянные, диковатые. Перепуганные до смерти.

Ничего он не понял, ничего! Успел только подумать: «Бабы эти… Не зря губят людей. Вон какие самцы на этом деле горят! Президенты!» Вспомнился удалой красавчик Кеннеди с самой известной блондинкой мира. И все, больше ни одной мысли. Потому что все было… необычно, что ли? Непривычно. Не так, как всегда. И ее отчаянная, пугающая страсть, даже ярость, и ее нежность, затопившая его. И ее полубезумные слова, которые он не очень-то понял, расслышал. Не переспрашивать же! И руки, обвивающие его тело, – слабые, но цепкие. И нежные-нежные… Растерянные и при этом умелые. И губы ее – ненасытные? Фу, какая пошлость! И короткий вскрик – как крик раненой, стремительно падающей птицы.

Откинувшись на подушку, он шумно выдохнул:

– Ну мать… ты даешь!

– Что? – переспросила она, глядя на него затуманенными, все еще неживыми глазами.

Не расслышала? Кажется, да. Или снова прикидывается?

Но он был удивлен. Ошарашен. Растерян. И даже смущен.

Он осторожно выбрался из-под тяжести ее плеча и головы, тоже неожиданно тяжелой, и, откинув одеяло, встал с кровати. Замер. На простыне сияло кривое красное пятно.

– У тебя что, парад? – недовольно спросил он.

– Что? – снова переспросила она.

Максим совсем растерялся.

– Ну, в смысле… дела ваши бабские? – Он уже раздражался.

Зажмурив глаза, Аля уткнулась в подушку:

– Нет.

– А это? – он кивнул на пятно. – Это что?

Не открывая глаз, она тихо пробормотала:

– Что ты, не понял?

– Ты девственница? – ошарашенно спросил он. – У тебя в первый раз?

Не отрываясь от подушки, Аля кивнула.

Максим плюхнулся в кресло. Потер рукой виски.

– Ну ты даешь, – повторил он. – Прости, неожиданно. Слушай, тебе сколько? Двадцать три?

– В августе было двадцать четыре.

– И в двадцать четыре у тебя никого не было? Так получается? Я у тебя… первый? Странно, ей-богу.

– Первый, – ответила Аля спокойно, без смущения. – А что тут странного? Я тебя любила всегда. Все эти годы. Ты – моя первая любовь. И я… я знала, что мы…

– Знала? – передразнил ее он. – Ты что, сумасшедшая? Как это знала? Откуда? Мы и встретились-то, – он фыркнул, – случайно! А если б на пять минут позже? Ты что, не помнишь?

– Помню. Я все помню. Каждое твое слово.

– Нет, Аль. Ты чокнутая, извини. Или большая фантазерка. И это очень мягко говоря. Ладно, проехали. Иди в ванную. Вода должна быть. Теплая уж точно. Сейчас дам тебе полотенце. Ванная прямо за кухней.

– Я помню, – прошелестела она.

– Ну и отлично! – бодро добавил он и вышел за полотенцем.

Да уж, дела. И кажется, серьезные. Влип ты, бродяга. Все ждала и верила сердцу вопреки. Дела-а…

Как-то слишком все это серьезно. «Нет, странные существа эти бабы, – в который раз подумал он. – Ничего не поймешь. А эта… эта страннее других». А всего, что странно и непонятно, нужно остерегаться. Это он усвоил давно. Опыт, сын ошибок, как говорится.

Пока Аля была в ванной – ох уж эта ванная! Ржавая ванна, протекающий душ и еле теплая водица, текущая вялой, тонкой, вечно прерывающейся струей, – Максим вышел на крыльцо.

Дождь кончился, и так пахло свежестью и озоном, что он в блаженстве закрыл глаза.

Закурил. Да, чудеса, ей-богу. Влюблена, это ясно. Ну это не очень пугало, к этому он привык. Бабы липли к нему, как осы к бродящему винограду. Вешались, объяснялись в любви. Были и такие, что пытались задержаться надолго. Не это пугало. В конце концов, он всегда разбирался, жестко и бескомпромиссно: «Бай, детка, занавес!» Но здесь, кажется, другая история: первая любовь, ожидание, уверенность, что они обязательно встретятся. Как она сказала? Они предназначены друг другу? Нет, правда, чистый цирк! О чем она? Что она там напридумывала? Эта странная и, кажется, чокнутая филологиня, эта училка?

Начиталась красивых историй. Ася, Анна Аркадьевна, Бэла. Мадам Бовари. Героини классической литературы, жертвующие собой. Таким на все наплевать – лишь бы сгореть на костре любви. Все отдать, всю жизнь. Насочинять бог знает что. Устроить такую трагедь – мама дорогая! Откуда они берутся, такие бабы? У него таких не было. А были разные. Бесшабашные, безбашенные, с легкой сумасшедшинкой, отчаянные, бесстрашные, на все готовые. Но другие, другие. А эта отличается тем, что, кажется, готова взойти на костер. С такой станется. Или он все напридумал? Просто романтическая натура, пошутила про первую любовь и все остальное? Как-то не складывается – девственница, а в койку прыгнула раньше его и без всякой практически лирической подготовки. И там, в койке… Он был растерян. Такой напор, такой натиск! Такая страсть!

Хотя объяснимо. Перезрела девочка, чего уж.

Нет, все равно непонятно и оттого как-то тоскливо. И муторно как-то. Словно предчувствие чего-то такого, чего раньше не было. От этого и страшновато.

Да ладно, что он так струхнул? Ему ли бояться? «Разберемся, – подумал он, бросая окурок в ржавую консервную банку. – Нам ли, гусарам, трухать».

И он вошел в дом.

Аля уже была одета и аккуратно причесана. Волосы в хвост, бледная кожа, горящие глаза. Свитерок, джинсы.

И вдруг он вспомнил ту, тринадцатилетнюю девчонку – узкие, острые, обгоревшие плечики, два серых хвостика на затылке, длинные, тонкие ноги с ободранными, как у малолетки, коленками – упала, что ли? Пестрый открытый сарафан, стоптанные сандалии.

Да, вспомнил!

Они смотрели друг на друга и почему-то страшно смущались. Оба смущались.

– Проголодалась? – хрипло спросил он. – Сходим в местную лавку? Там, конечно, одни макароны и частик в томате… Но зато свежий хлеб, вкуснейший. И, если повезет, – свежая сметана! Ее привозят в баках из соседнего совхоза. И творог в придачу. Деликатесов не обещаю, пардон! Но жрать охота, если честно, – почему-то смутился он, – да и дождь кончился. Прошвырнемся?

Покраснев, она с радостью кивнула.

– А картошка? Картошка там бывает, в вашей лавке? Я бы пожарила.

– Картошка? А черт ее знает! Я ее как-то… в общем, игнорирую. С ней много возни. Посему предпочтительнее макароны. Спагетти, так сказать! – он улыбнулся. – Если еще и с томатной пастой – ну просто Италия, честное слово!

Аля рассмеялась.

– Ты был в Италии и ел настоящие спагетти?

– Во сне, – улыбнулся он и добавил: – Бабка рассказывала.

Нарядились как положено: резиновые сапоги, два свитера, куртки. Аля растерянно смотрела на себя в мутноватое, еще Мусино, зеркало: пугало, чистое пугало! Огромная куртка Максима, здоровенные сапоги, да еще и два свитера – баба на чайник, как говорила Софья Павловна.

– Красавица! – рассмеялся Максим, видя ее растерянность. – Ну что, двинули?

Двинули.

В магазинчике, маленьком, тесном и темном, им повезло – и творог, и сметана, и свежий хлеб – все было в наличии. И даже частик в томате. Частик! Ну и названьице! И даже картошка! Прихватили к чаю конфет, сахара и муки. «Испеку оладьи или блины, – подумала Аля. – Отлично».

Ну и напоследок купили трехлитровую запыленную банку соленых огурцов, огромных, как кабачки. Красота.

Шли по улице и балдели – желто-красно-оранжевые деревья, ковер из разноцветных листьев, запахи, запахи! Рехнуться можно! От воздуха и счастья кружилась голова.

Дома Аля разделась и глянула на себя в зеркало – румяная и свежая, как клубника с грядки. Вот что такое воздух и что такое… счастье.

Разбирала сумку, прикидывая, что на обед. Да, жареная картошечка, консервы – а что делать? – и соленые огурчики! В смысле, огурцы. На огурчики они как-то не тянут.

Жарила картошку и напевала.

Максим вошел в кухню и потянул носом.

– Ого! Кажется, нас ждет роскошный обед!

Потом подошел к ней сзади и обнял, но тут же скривился:

– Фу! Ты жареным пахнешь!

Она смутилась:

– Ну что делать…

Он развернул ее к себе, обнял и шепнул:

– А мне нравится. Сам удивляюсь. Пойдем? – и потянул ее за руку.

– Картошка сгорит, – пробормотала она.

– Выключи, – коротко приказал он.

Теперь раздевал ее он – медленно, с расстановкой, поглаживая плечи и бедра. Она стояла как каменная, как неживая. Только внутри все дрожало. И руки дрожали. И ноги были такими слабыми – вот-вот упадет. Ну и упала. В кровать. Точнее – на диван, старый, скрипучий, с проваленной серединой.

Мелькнуло: «Сколько здесь всего было, наверное.

Да и наплевать. Сейчас здесь я и он».

И снова были счастье, боль, разрывающая сердце, необъятная нежность, чуткость ее пальцев, дыхание в такт, такая отзывчивость и внимание…

Максим был растерян. Ошеломлен и испуган. И, кажется, счастлив.

Картошку все же дожарили, но далеко не сразу. Голодные, как дикие звери, набросились на неприхотливые яства. Запихивали в рот ложками, позабыв про манеры, давились, смеялись, мычали с полными ртами, закатывая глаза от удовольствия.

После обеда (ужина?) Максим снова растапливал камин, а Аля мыла посуду. «Обычная семейная жизнь», – подумала она. Хотя познания в этом у нее были весьма приблизительными. Наблюдать обычную семейную жизнь ей не пришлось.

Все впереди.

Уснули поздно, часа в четыре. Между бесконечными разговорами – теперь говорила она – пили чай, любили друг друга, проветривали дымную комнату, мерзли, подтапливали камин, пили холодную воду – от частика и огурцов пропадали от жажды. Максим слушал ее молча, не задавая вопросов. Иногда гладил ее по голове. И наконец не выдержали, уснули.

Перед сном Аля успела подумать: «Как же я нечеловечески счастлива! Говорите, так не бывает? Ага, как же! Бывает. И еще как. И я, кстати, всегда это знала».

На следующий день был лес и жареные опята все с той же картошкой, снова жажда и бесконечные чайники чая, холодная вода с металлическим привкусом и разговоры, разговоры… и, конечно, объятия, страсть.

Максим был удивлен. Такого он не ожидал. Не от Али – от себя. Вот как, оказывается, бывает…

В воскресенье вечером в электричке Аля вспомнила о Юре.

Этот вопрос надо закрыть, иначе ба от нее не отстанет.

Выйдя на Казанском, позвонила из автомата.

Трубку взял Юра. Услышав Алин голос, долго молчал.

– Ты меня слышишь? – разозлилась она. – Или перезвонить?

– Слышу, – ответил он. – Сейчас не могу говорить, маме нездоровится. Да и поздно уже – она разволнуется, куда это я на ночь. Давай завтра, а? В районе восьми?

– Семи, – ответила Аля. – В восемь я уже на работе.

Юра, Юрий Котиков, товарищ Фуражкин, дорогой милицейский, из головы вылетел в ту же минуту.

В метро она задремала, чуть не проехав свою остановку.

Когда открыла глаза, увидела напротив немолодую пару, мужа и жену, нарядных и усталых, видно, ехавших из гостей.

У мужчины был расстегнут ворот белой рубашки, и галстук съехал набок. У женщины подтекла косметика и обнажились все имеющиеся морщинки.

Мужчина, увидев, что Аля проснулась, подняв большой палец, весело ей подмигнул.

А женщина посмотрела на нее с сочувствием, жалостью и, кажется, завистью. Или ей показалось?

Бабушка, к счастью, спала.

Умывшись, Аля разглядывала свое отражение.

Изменилась. Как она изменилась! Не просто изменилась – стала другой. Глаза горели, кожа пылала и светилась, припухшие губы словно налились живительным соком.

И волосы! Волосы у Али были обычные, серые-пепельные, по словам бабушки, не густые и не жидкие – самые обычные, как у многих. Закрутишь – ничего, распустишь – бедновато. Так вот, эти прямые, довольно тусклые, обыкновенные волосы вдруг заблестели, порыжели-позолотились, стали пышнее, как будто обрели волшебную силу и – вот чудеса! – на концах мягко и плавно закрутились волной.

И тело! Теперь это было другое тело, другая кожа, другая грудь. Все было другим. Грудь стала упругой, соски сделались жестче. Бедра чуть раздались. Или показалось? С чего бы это им, интересно? Нет, бедра, кажется, те же. А вот кожа, тоже обычная, иногда шелушащаяся, с появляющимися вредными мелкими прыщиками, сухая, а на носу жирная, дурацкая, в общем, – явно стала шелковистее и глаже. И куда пропали противные пупырки, так называемая гусиная кожа?

Аля вытерла волосы и осторожно, на цыпочках, пошла к себе. Кажется, уснуть будет сложно, хотя устала ужасно. Но разве можно выключить голову, избавиться от мыслей и воспоминаний? Не думать, не вспоминать эти два дня? Его глаза, руки, плечи. Да и нужно ли бежать от воспоминаний, если человек так безразмерно, так отчаянно счастлив?

Человек – это она, Алевтина Александровна Добрынина, двадцати четырех лет, учитель русского языка и литературы.

И еще – женщина Максима Родионова. Лучшего из мужчин на земле.

Только утром, собираясь на работу, вспомнила про встречу с Юрой. Настроение тут же испортилось. Ну ладно, это просто необходимо пережить. Юра – человек нескандальный, кажется, необидчивый. Она предложит ему остаться друзьями и, конечно, вернет браслетик.

Откажется дружить – еще лучше! Дружба с влюбленным и преданным Юрой в ее планы как-то не вписывалась.

В семь вышла. Товарищ Котиков уже стоял у подъезда. Курил.

– Ты куришь? – удивилась Аля, забыв поздороваться.

Он молча кивнул.

Глаза у Юрия были страдальческие, вид понурый, и даже знаменитые уши как будто поникли.

И жалко, и смешно.

– Слушай, Юр, – отведя глаза, сказала Аля. – Я хочу извиниться. Некрасиво вышло, согласна. Понимаешь, случайно встретила школьных друзей. Те позвали на вечеринку. Прости меня, а? Виновата, не отрицаю.

Поискав глазами урну, Юра бросил окурок.

Окурок пролетел мимо.

– Снайпер, – прокомментировала Аля, еле сдерживая смех, и тут же натянула на лицо серьезное и виноватое выражение.

– Ладно, Аль, – проговорил он. – Как говорится, проехали. – Он вопросительно смотрел на нее, ожидая продолжения разговора.

Она молчала.

– Это все? – нетерпеливо спросил Юрий.

Аля пробормотала:

– Ну да… Извиниться хотела. Еще за бабушку поблагодарить. За корвалол. За щуку! В общем… за все. И не держи на меня зла, Юр! Поверь, я не специально!

– Держать на тебя зло? Да ты что, Алевтина? Какое там зло! И вообще, что бы ты ни сделала и что бы ты ни сказала, злиться на тебя я не могу.

– Спасибо, – искренне поблагодарила Аля и тут же ойкнула и полезла в сумку: – Юр, подожди! Совсем забыла! Браслет!

Он с удивлением смотрел на нее, как будто не понимая, о чем она говорит.

– Что-что?

– Браслет. Подарок. Понимаешь, мне неудобно… Подарок взяла, а на день рождения не явилась, – попыталась улыбнуться она. – Нехорошо получается. – Она протянула ему футляр. – Забери, а? Может, еще пригодится. Подаришь кому-нибудь.

Юра рассматривал ее, как будто видел впервые.

– Кому-нибудь? – переспросил он. – Пригодится, говоришь? Аля, ты что? Ты рехнулась?

– Ого! Оказывается, ты можешь грубить! – усмехнулась она.

– Это, – продолжил Юрий, показывая на футляр, который она держала в руке, – куплено тебе. Для тебя. Там твой знак, если ты не заметила. Дева. И первая буква твоего имени. – Он посмотрел в сторону. – А, ну да! И букву, и знак можно снять, прицепить другие. А вдруг и эти пригодятся, вдруг совпадут? Ну хоть частично! Нехорошо это как-то, Аль. Короче, хочешь – передари кому-нибудь ты. А хочешь – выброси. Только закончим на этом, ладно?

– Ладно, – согласилась она. – Ну прости.

– Ладно, давай! – резко ее перебив, он пошел к арке.

Обернулся: Аля все еще смотрела ему вслед.

– Да, если что-то надо, помощь какая-то, звони, не стесняйся. По старой дружбе.

Аля молча кивнула и направилась к метро. В вагоне открыла футляр – а что, браслет довольно симпатичный. Во всяком случае, без купечества и дурновкусия. Мило, как говорит ба. Мило и без претензий. Нацепила браслетик, повертела рукой и, как ни странно, осталась довольна.

Вечером ба внимательно разглядывала ее. Увидев браслет, удивилась:

– Ого! Молодец, что надела. Идет.

– Мило и без претензий, да, ба? – рассмеялась Аля.

– Помирилась с Юрой?

– Ага! Ну конечно, помирились, ба! Я, как воспитанный человек, извинилась. Он, как воспитанный человек, все понял и… Ну в общем, хорошо!

– Да вижу. Вижу, что у вас все хорошо! Уточнить бы еще кое-какие моменты… На даче у твоих коллег, как я понимаю, было весело, судя по твоему сияющему виду? Ну хорошо, все, молчу. Захочешь – расскажешь. Я очень рада, Аля. Рада, что все разрешилось.

– А я-то как рада! – улыбнулась Аля. Она глотнула остывшего чаю: – Ну я к себе? Тетрадок – вагон! До ночи или до утра. Зови, если что!

Софья Павловна пребывала в растерянности, и это еще мягко сказано. Девочка, кажется, влюблена. Неужели открылись глаза? Неужели наконец поняла? Неужели уговоры возымели действие?

Взяла и влюбилась в Юру? А если это кто-то другой? Прихорашивается, распускает волосы, носит когда-то нелюбимые джинсы? Для Юры – навряд ли бы она так старалась.

Может, просто надоели строгие рабочие вещи, узкие юбки, простые блузки, пиджак? Она еще так молода, а уже деловые костюмы и «Алевтина Александровна».

Ладно, посмотрим. Поживем – увидим. Глаз у Софьи Павловны все еще острый, Але ее не провести. Да и нет в Але хитрости и притворства. А браслетик? Надела подарок, значит, приняла.

«Ох, ну дай бог! В церковь, что ли, сходить, свечку поставить? – подумала Софья Павловна и тут же вздохнула: – Поздно, матушка. Всю жизнь не ходила, а теперь поздно».

Зима наступила в конце ноября – обильная, снежная, с настоящими февральскими метелями. Сугробы намело за каких-то три дня. Замученные дворники трудились без устали. Скребущий звук лопаты и шарканье метлы раздавались с пяти утра.

Аля просыпалась и лежала без сна. Жаль, можно было еще час поспать. Ну и ладно. Есть о чем подумать и что вспомнить. Именно вспомнить! Потому что думать ни о чем не хотелось.

Каждую пятницу она ждала звонка Максима. Утаскивала телефон к себе в комнату и сидела, не сводя с него глаз. По счастью, ба в эти часы подремывала у телевизора и пропажу аппарата не замечала. Звонил Максим обычно часов в девять-десять. К десяти Аля уже дрожала и металась по комнате. В десять минут одиннадцатого ее начинало так колотить, что поднималась температура.

Уговаривала себя, что могли быть сломаны телефонные автоматы – это обычная вещь. Но все равно колотило.

«Поеду, – думала она – даже если не позвонит, поеду. А если он заболел и лежит там один? А если ему плохо и он без лекарств и врача?» Но Максим звонил. Всегда звонил.

Она хватала трубку и кричала:

– Привет, ну как ты там, а? Ты здоров?

– Да что со мной станется? Конечно, здоров. Как бык или кто там еще? Какие планы на завтра? Приедешь? Слушай, если не трудно, захвати сосисок. Лавка наша к зиме совсем сдохла, привозят только хлеб. Народ-то весь съехал, торговля стоит! И сразу на вокзал, слышишь! Чем быстрее, тем лучше! В одиннадцать? Ну хорошо.

– Все, до встречи! Да, а как ты? Я, баран, не спросил!

Как она? Да она лучше всех!! Она прекрасно! Замечательно. Потрясающе. Невообразимо. Чудесно и расчудесно.

Как она! Смешной. Если бы Аля могла рассказать ему, как она! Если бы только хватило слов!

И тут же сосредоточивалась. Голодный. Конечно, голодный. Встану в семь, сварю суп. Щи, например. Есть кусок мяса. Кажется, есть. И половинка кочана. К метро мимо гастронома. Возьму сосиски – ну и все остальное. Завтра, завтра. Скорее бы это самое завтра. Скорее бы прошла, пролетела ночь и наступило завтра!

Хороший мой, милый. Самый любимый. Никогда не говорит, что скучает. Но это и так понятно – приезжай поскорее, не мотайся по магазинам, черт с ними, с сосисками!

Ну не из тех он мужчин, кто говорит! Да и зачем – и так все понятно. Не мотайся, сразу на вокзал. Значит, соскучился.

Открыла глаза, завела будильник на семь, вздохнула – опять не поспать. Ничего, выспятся в воскресенье. Будут дрыхнуть до часу, до двух! Спать и просыпаться. А в перерывах… любить. Так уж у них заведено.

Утром сварила щи, оделась и зашла в бабушке.

Под утро ба спала чутко и тут же приоткрыла глаза, встревожилась.

– Что, Аля? Что-то случилось?

– Все нормально, ба! Что ты! Все хорошо! Просто я еду на дачу, ну туда, как обычно.

– Опять? – удивилась Софья Павловна. – И что вас несет в такой холод?

– Там печки, ба! И теплее, чем в городе, что ты! Не беспокойся! Там здорово! Елки, сосны – красота невозможная. Шашлыки будем жарить, – вдохновенно врала честная внучка, – варить глинтвейн, болтать до полуночи у огня! Знаешь, как классно? В лес, представляешь?

– Представляю. – Бабушка, похоже, окончательно проснулась. – Слушай, Аля, – она приподнялась на подушках, – а… не одна? С кавалером?

– Естественно, ба! А ты что, еще не поняла? Конечно, с кавалером, как без него! Все, ба! Я помчалась! В десять встречаемся на вокзале. Обед на плите. Свежие щи. Ну а на второе… Придумаешь, а?

– Придумаю, не волнуйся. Мне это второе до фонаря. Есть сыр, колбаса. Кофе. И я сыта, ты же знаешь!

– Нет, – строго сказала Аля. – Щи обязательно! Слышишь? – И, чмокнув бабушку, испарилась. Только хлопнула дверь.

Не одна. С кавалером. Значит, с Юрой. С Юрочкой, с кем же еще? Ну дай-то бог! Глянула на часы – пожалуй, еще посплю пару часиков. Куда мне торопиться.

В доме было очень холодно. Батареи грели, и грели исправно – работало АГВ. Но в щели толщиной в палец в старых, рассохшихся рамах и в полах дул ледяной ветер. Холод пробирался сквозь майки и свитера, сквозь теплые шерстяные спортивные штаны. Стыли руки и мерзли ноги, вода текла еле теплая, посуду отмыть было тяжко – жир застывал мгновенно.

Дома ходили в валенках – в старых, разношенных, мягких, огромных валенках. Это спасало. Нет, ночью не мерзли – какое! Ночью им было жарко. А вот просыпаться и вылезать из-под двух одеял…

Окна заткнули какими-то тряпками, найденными в чуланчике на втором этаже. Там, наверху, холод стоял непереносимый.

В ход шли газеты и лейкопластырь – им и заклеивали.

Но с пола все равно страшно дуло.

Что делать? Ковров не хватало, да и какие ковры? Три потертых Мусиных «раритета», тонкие, почти прозрачные.

Нашли наверху, под крышей, старые одеяла, вонючие от сырости, какие-то пледы в крупных дырах – наверняка постарались мыши, – пару древних покрывал на кровати, вынесли все на улицу, почистили только что выпавшим снегом, проветрили и на ночь набросали на пол. Дуло меньше, но стойкий, невыветривающийся запах прелой ваты и плесени не исчезал. «Линолеум, – сообразила Аля, – надо купить линолеум и застелить пол. Или какое-нибудь покрытие вроде ковра. Только где взять денег?» В самом начале декабря выпал снег, да какой! Шел три дня, не прекращая.

Ходить по лесу было сложно – еще бы, такие сугробы! Но заходили и тут же бросались туда, в сам сугроб, свежий, белоснежный, сверкающий на солнце. Мягкий, как деревенская пуховая перина, – красота! Срезали еловые ветки с шишками, поставили в вазу. Запах влажной хвои мгновенно разлетелся по дому.

По ночам они разговаривали. Аля рассказала Максиму все – про маму, бабу Липу, Липину почту, почтальоншу Лену, больницу, хмурых теток из соцопеки. Про приезд бабушки и переезд в Москву. Про новую школу и девочек, смотрящих на нее со столичным презрением, про Олю, поддержавшую ее.

Максим молча курил и крепче прижимал ее к себе. Однажды сказал:

– Знаешь, какие-то мы все несчастные. Да, ты сирота. Но у тебя бабка! А я сирота при живых родителях. И Лобанова твоя, дура, тоже несчастная. Все ищет, к кому прибиться. А прибивается не к тем. Мать моя неприкаянная. Бабки наши. Да, успели красиво пожить… А толку? Все равно несчастливые. Держались на плаву, делали вид.

А что было в душе? Не знаю, только догадываюсь.

Все как-то не так, да? Вот скажи – ты веришь, что есть счастливые люди?

– Верю! Вот я, например! – с горячностью ответила Аля. – А ты нет?

– И я, например, – передразнил ее Максим. – Но я в глобальном смысле, Аль.

– А в глобальном, – она улыбнулась, – меня никто не интересует.

Олька. Как она про нее забыла! Забыла со всеми своими делами, со своими поездками, счастьем, заботами!

Надо позвонить. Надо повидаться. Ведь, в конце концов, если б не она, Аля не встретила бы Максима.

Но опять отложилось – пару раз на звонки никто не ответил, а потом снова заботы и бесконечное счастье.

Она ездила в Кратово весь ноябрь и весь декабрь, который тоже оказался снежным и морозным.

В конце декабря обычного звонка в пятницу не было. Рано утром поехала в Кратово. На сердце было неспокойно.

Оказалась права – Максим заболел. Кашлял страшно, надрывно, сухо. Глотал с трудом – больно. От врача отказался – ни за что. «Само пройдет. Кто не болеет».

Аля побежала на станцию, в аптеке набрала лекарств, полосканий для горла, купила аспирин, микстуру с алтеем.

Прихватила молока и меда – слава богу, был мед, столетний, засахаренный, не зачерпнешь, только разрезать. Но в молоке он растаял, расплылся золотистой лужицей. Поила Максима с ложечки, он отворачивался, ругался, злился, гнал ее домой:

– Еще заразишься!

– Ага, как же! Брошу тебя здесь! Одного. С серыми волками на пару!

Она смеялась, сердилась, уговаривала его пить теплое молоко, пыталась накормить манной кашей – он разозлился не на шутку:

– Да я ее ненавижу с самого детства, с рождения, ты понимаешь?

Аля снова смеялась:

– Ага, с рождения! С рождения дети пьют мамино молоко!

– Я не пил, – бросил он и отвернулся к стене.

Измученный, засыпал быстро, но спал рвано, тревожно.

Аля лежала с краю, боясь подвинуться ближе, чтобы не потревожить его. Аля осторожно дотрагивалась до его лба – к утру он стал прохладнее. Тогда же, к утру, дотронувшись до его мокрых от пота волос, Аля поежилась – а в доме-то по-прежнему холод. И тут дошло: квартира на Юго-Западе! Дедова квартира! Срочно выгнать – попросить съехать – жильцов и заселить туда Максима! Господи, как она раньше не догадалась! Какая же идиотка!

С деньгами что-то придумает. Ну найдется какой-нибудь выход. Что-то продаст, в конце концов. Только что? Ничего у них не осталось – все проели, как говорила бабушка.

Да и без ее ведома как продавать? Но оставлять Максима здесь невозможно. Дача под зиму не приспособлена. Да еще под такую зиму – в этом году обещали, что она будет суровой.

Да, решено. Сегодня же она поговорит с жильцами, попросит их съехать – разные же бывают обстоятельства. Но через два – максимум три дня – Максим будет там, в теплой московской квартире с горячей водой и газовой плитой.

Да и Аля сможет к нему ездить чаще! Да хоть каждый день!

Если он, конечно, захочет. Все-таки он привык к одиночеству.

Нет, не так – к уединению. А нарушать его привычки она точно не будет. Как и надоедать. Оставила его с тревожным сердцем, но работа и бабушка – деваться некуда.

С жильцами, как ни странно, обошлось без скандала.

В качестве компенсации попросили дедово кресло – он называл его вольтеровским. Аля понимала, что кресло старинное, антикварное, дорогое. Но, не раздумывая, согласилась и даже обрадовалась – легко отделалась.

Приехала в среду, забрала ключи, сто раз извинилась, распрощались, и она принялась за уборку. Постелила постель, выстирала шторы. Красота! Спасибо, дед! Вот уж выручил.

В четверг забежала в магазин, набрала еды – смела все, что было. Взяла такси и поехала в Кратово. Конечно, он упирался, еще как: «Нет, ни за что и никогда! Даже не думай!»

Аля нервно поглядывала в окно – такси ждало, а счетчик тикал. Плакала, умоляла ее пожалеть – не себя, так ее!

Максим злился – бледный, худющий, заросший.

Сдался, лишь когда взбешенный таксист принялся колотить во входную дверь.

– Как только поправлюсь – вернусь, – грозно пообещал он.

Аля поспешно с ним согласилась.

В такси Максим уснул, положив голову ей на плечо, а она таяла, плавилась от счастья. Он был рядом. И будет рядом. Всегда.

Таксисту отдала последние деньги – слава богу, зарплата была накануне. Уф, хватило – а то всю дорогу сходила с ума, поглядывая на счетчик.

Покачиваясь от слабости, Максим вошел в квартиру и сразу рухнул на кровать. Аля раздела его, накрыла одеялом, поправила подушку и села напротив. Он спал. Хмурая, недовольная складка на лбу не разгладилась.

Ну ничего, позлится и перестанет. А она переживет. Главное, он в безопасности, а она рядом, тридцать минут на метро.

Сидела и чувствовала, что встать не может – так страшно, нечеловечески устала.

Лечь хотя бы на полчаса.

Легла. Проснулась, когда за окном была непроглядная темень. Максим смотрел в потолок и гладил ее по волосам.

В глазах его стояли слезы.

– Знаешь, Алька, – сказал он. – Так меня еще никто не любил. Даже, кажется, бабка.

Наконец Аля дозвонилась до Оли.

– Пропащая душа, – усмехнулась та. – Ну, заходи. Правда, настроение у меня хуже некуда.

Вечером забежала. Олька выглядела паршиво: рыжий ежик отрос и торчал в разные стороны, голова сверкала светлыми корнями.

– Выпьешь? – предложила она.

Сели на кухне. Бутылка вина, подсохший батон, плавленый сырок «Дружба», все, как у заправских алкашей.

Оля разлила вино и объявила:

– Не чокаясь!

– Почему? – испугалась Аля.

– Потому, – Оля разом махнула стакан, – что жизнь говно, дорогая подруга! Даже не говно – хуже! А что хуже говна? Ладно, вопрос риторический, ответа не жду.

Она сидела смурная, пьяная, злющая. И очень несчастная.

Оказалось, что прекрасный принц по имени Олег жениться не собирается, о чем честно и сообщил. Рассказала, что за полтора года сделала два аборта, а сейчас предстоит третий.

– Что же ты пьешь? – испугалась Аля. – Тебе же нельзя!

– Ты дура? – Оля уставилась на нее прозрачными светлыми глазами и пьяно расхохоталась. – Ты что решила, что я буду рожать от этого козла, который никогда на мне не женится?

– А если потом не родишь? – осторожно спросила Аля.

– Не рожу, – с лихим злорадством подтвердила Оля. – Мне врачиха сказала – еще раз, и все, не родишь!

– Так рожай! Наплюй на него и рожай! Тем более что ты все про него поняла!

Оля уставилась на нее не моргая.

– Рожать, и что дальше? Надеяться, что он меня пожалеет или что в нем проснутся отцовские чувства? Ага, как же, жди! До морковкиного заговенья! Не проснутся, понимаешь? Я его знаю. И у мамаши его не проснутся! Там сука такая… Пробы негде ставить. – Оля махнула рукой и уронила стакан. – Ни у кого не проснутся. И денег никто не даст. А так… да, он козлище. Но, во-первых, – Оля пьяно икнула, – он меня содержит. А во-вторых, я его, гада, люблю.

– Содержит! – возмутилась Аля. – Да пошел он! Рожай и не думай! Ты что? Как без ребенка? Знаешь, как баба Липа говорила? Бог дает ребенка, бог даст и на ребенка!

– Дура твоя баба Липа, такая же, как ты! Пойти работать? А много я заработаю? Без специальности, без поддержки? А кто с ребенком будет сидеть? Может, ты? Ты же у нас пе-да-гог! А, молчишь! И правильно делаешь. Советчица, блин!

– Как без детей! – передразнила она. – Да запросто! На хер они нужны, эти дети? Может, хватит плодить несчастных? Не, это не для меня. Хватит, наелась. – Оля отерла ладонью слезы. – Все, я все решила. Ну что, Добрынина? Что у тебя? Ты прям похорошела! – Оля оглядела ее с головы до ног. – Расцвела, можно сказать! Что у тебя? Мужичок? Завелся, да? Ну и правильно, и молодец! Вот за это и выпьем!

– Нет, я не буду. – Аля отвела Олину руку с бутылкой.

Та махнула рукой – дескать, что с тебя взять, и выпила весь стакан.

– Ну а теперь колись, монашка! С кем и вообще? Ментяра твой, участковый? А что, хорошая партия! Блат везде и знакомства. Что там еще? Зарплата, правда… – Оля притворно вздохнула. – Так и это ничего. Они взятки берут, не волнуйся. Голодным мент не останется. Да и у тебя зарплата, у бабки пенсия. Хату дедову сдаешь – справитесь!

– Не сдаю, – усмехнулась Аля. – Хату дедову уже не сдаю.

Оля приподняла брови.

– А что так? От бабки съезжаете? Будете жить своей молодой семьей? Ну и правильно, Алька! Молодец! Бабка свое пожила, теперь наше время!

– Не в этом дело. И бабушка тут ни при чем. – Она помолчала. – Ладно, скажу. Не участковый, Оль. Любимый мой не участковый, а совсем другой человек.

– Молодец, Добрынина! – заплетающимся языком ответила Оля. – Ну их, ментов! Говно, а не люди, ты мне поверь.

– Разные. Разные они люди. Как и все остальные. Ну ладно, не о том. Так вот, – Аля загадочно улыбнулась и на минуту запнулась. – Это Максим!

– Максим? А что, хорошее имя. Максим так Максим.

– Ты не поняла, – Аля почему-то перешла на шепот. – Это Максим Родионов, моя первая любовь, внук Муси! Ну Муся, Кратово.

Оля хлопала глазами, как немецкая резиновая кукла.

– Ро-ди-онов? – по складам произнесла она.

– Ну слава богу, дошло! – рассмеялась Аля. – Представь себе, да!

Оля ошарашенно молчала.

– Ну ты даешь, подруга! – наконец выговорила она. – Такого чувака ухватила! Он же красавец, этот Родионов! Бабы от него мрут, как мухи.

Аля загадочно улыбалась.

– Но, Аль! Он же… Да гад он порядочный, ты же знаешь! Баб вообще за людей не считает. Стряхивает их, как жуков с пиджака. Сколько их тут, на этой кухне, ревело! Ну и вообще, Добрынина. Бездельник он и лентяй. К тому же бомжара – живет на своей даче-кляче, а дачка давно тю-тю! Не дача, а развалина. Вот что он там делает? Может, роман пишет? Такой, на века? Картины рисует? Да вроде бы нет. Талантов за ним не замечено… В город только наездами – то денег перехватит, то чтобы кого-нибудь трахнуть. И это тебе надо? Это же пропасть, Аль! Яма без дна. Рухнешь и не выберешься! Он таких девок через колено ломал – куда тебе! Мой Олежка тоже дерьмо еще то… Но он хоть при бабках: тряпки, кабаки и все остальное. Нет, Аль, ты не права. Валить тебе надо. Валить от него, и подальше. Семью ты с ним не создашь – это смешно. Будешь поить, кормить, носки его вонючие стирать. А потом все, бай-бай, Алевтина! Да и вообще, – Оля с сомнением посмотрела на Алю. – Ты, Добрынина, уж извини, не в его вкусе. Так, перекантоваться. Бабы у него знаешь какие? Не знаешь. А бабы у него, Алька, как на подбор! Не нам, подруга, чета.

– Все, Оль, – Аля встала со стула. – Тема закрыта. Что там у нас и как, мы разберемся. Да и я взрослая девочка. Все, я пошла. Извини. И еще, – Аля помолчала, – не говори никому, ладно? Даже Олегу!

– Ладно, как скажешь. Ему вообще все до фонаря, включая меня. Только запомни мои слова – будешь страдать. От таких, как твой Родионов, одни слезы. А насчет «взрослая»… Какая ты взрослая? Ты же ребенок! И опыт твой – тьфу! С комариную душку! А кто-нибудь видел ее, комариную душку?

Аля вышла с кухни. Ну вот, пообщались. Зря она проболталась. Зря. У Ольки вообще длинный язык, да и куча общих знакомых… Хотя что ей эти знакомые? Да и все остальные? Ей на всех наплевать! На всех! Кроме, конечно, бабушки и Максима.

С переездом Максима в Москву времени у Али почти не было.

Старалась хотя бы через день появиться на Юго-Западе.

Приезжала и заглядывала ему в глаза: рад он ей?

При виде нее глаза загораются. Прижимает к себе и долго не отпускает. Нюхает волосы, утыкается носом в шею. Выходит, скучает?

С работы Аля всегда звонила, узнать, есть ли у него дела и приезжать ли ей. Максим отвечал сразу, без минуты раздумий:

– Когда ты будешь? Сколько у тебя сегодня уроков?

И Аля неслась к нему с одной мыслью: через час я его увижу!

Пропустила два педсовета – незамеченным это не осталось.

Директриса появлялась в школе редко – по-прежнему много болела. Но и на заслуженный отдых не уходила.

Аля слышала разговоры: «Как же, уйдет! Такие своими ногами не уходят. И выпереть ее не выпрут – участница войны, орденоносица. Так и будет небо коптить. А что ей дома-то делать? Ни мужа, ни детей, ни внуков. Одна работа всю жизнь, любимые слова: я все отдала этой школе!»

Виктория, злющая из-за неясной ситуации, бегала по коридорам и совала нос во все – торчала на открытых уроках, смущая детей и преподавателей. Приходила на родительские собрания и делала учителям замечание.

Торчала в школе от зари до зари, уходила, кажется, последней.

«Странно, – думала Аля – да, всем понятно – выслуживается. Хочет на место директора. Но чтобы так рьяно? Да и важный муж наверняка бы помог. Просто не сдвинуть сейчас директрису никакими связями и силами. Ну и вообще у Виктории муж, дочь. А она торчит здесь как прикованная и никуда не торопится».

Хаживали разговоры, что на место директора пришлют из роно своего человека. Кто это будет – загадка. Правда, хуже Виктории вряд ли… В общем, ни шатко ни валко.

Однажды Виктория вызвала Алю к себе.

Постучавшись, Аля вошла. Завучиха, сидя за директорским столом, что-то писала. Подняла глаза:

– А… это вы… – И снова в бумаги.

Аля без приглашения присела на стул. «Хамка, – подумала она. – Противная хамка. Кажется, я ее ненавижу».

Виктория наконец захлопнула папку с бумагами, аккуратно отложила ее в сторону и уставилась на Алю, словно впервые увидела.

Аля стойко не отводила глаз. «А все-таки красивая она, – подумала Аля, – точеные черты лица, зеленые глаза, нос прямой, тонкий. Губы, скулы. Шея красивая, кожа. Только очень много косметики. И ногти ярко-красные, длинные, острые, хищные. Только банки консервные вспарывать.

Серьги красивые, кольца. А костюмчик? Вообще красота – нежно-голубой, с атласной лентой по краям. И синие туфли.

В актрисы бы ей с такой внешностью и характером – стерв играть. Отменно бы получилось».

– Алевтина Александровна, – четко и неспешно произнесла завучиха. – Вы пренебрегаете своими должностными обязанностями. И это случается постоянно. Увы.

У Али брови взлетели.

– Я? – растерялась она. – Вы что-то путаете!

– Путаю? – Виктория с радостью ухватилась за это слово. – Я путаю? Нет, дорогая! Это вы подзабыли! Очевидно, у вас проблемы с памятью?

Аля сидела красная как рак, как нерадивая ученица перед строгим учителем.

– Я вас не понимаю, Виктория Сергеевна, – пробормотала она.

Виктория плотоядно облизнула ярко-красные, сочные губы.

– Педсоветы вы игнорируете. – Заглянув в бумажку, она уточнила: – Два! Вы не были на двух педсоветах, Алевтина Александровна! А это недопустимо! Далее, – взгляд в кондуит, – два пропущенных родительских собрания. Ну это вообще запредельно! – Виктория откинулась на спинку кресла. – И как вы все это можете объяснить? Бурной личной жизнью, намеренным пренебрежением? Тяжелой болезнью? Или чем-то еще? Что там у вас в арсенале?

– Никакого арсенала у меня нет, как и тяжелой болезни, – четко ответила Аля. – А объяснения есть.

Виктория кивнула:

– Ну-ну, послушаем с интересом.

– У меня очень старенькая и нездоровая бабушка. Гипертоник и сердечница. Мы с ней одни на всем белом свете, больше у нас никого. Вот именно поэтому…

Аля запнулась и опустила глаза.

Виктория молчала. Видимо, думала, как среагировать. Вроде бы и серьезный аргумент.

– Алевтина Александровна, – нарушила она молчание. – Я понимаю. И поверьте, у каждой из нас есть проблемы. И поверьте, достаточно сложные! Но работа есть работа, уважаемая! И все свои личные неприятности надо оставлять за порогом дома! А коллектив и, главное, дети, не должны страдать из-за ваших…

– Я поняла, – не поднимая глаз, перебила ее Аля. – Я… постараюсь.

Качнув головой, Виктория поправила:

– Не так, Алевтина Александровна, не так. Не «постараюсь». Вы не имеете права пренебрегать своими должностными обязанностями. Просто не имеете права. – Она снова откинулась в кресле и развела руками: – Ну а если вы не справляетесь, то, увы, придется искать другую работу. К тому же, если вы позабыли, у вас выпускной класс, уважаемая!

Аля обреченно кивнула.

– Я поняла. Извините…

– Идите, – окончила наконец тягостный разговор Виктория.

Аля вышла как оплеванная. «Уважаемая, придется искать другую работу». Умеет унизить. Стерва.

Урока у Али не было, она вышла на улицу, постояла на школьном крыльце. Вдох, выдох. А вообще-то Виктория права. Она обнаглела и действительно пренебрегает должностными обязанностями. Все правильно и обижаться не на что. Летит к своему Максиму, забыв, кстати, о нездоровой бабушке. Забыв обо всем. В голове только он. А ведь действительно – в этом году она впервые выпускает класс.

Максим порывался уехать в Кратово. Скандалил почти каждый день:

– Я поправился, здесь мне нечего делать, ты из меня сделала приживала. Я не твой пупс, не мягкая игрушка. Ну и вообще – какое право ты имеешь решать за меня?

Аля плакала, умоляла его повременить:

– Мне так тяжело мотаться за город. Оставлять бабушку за шестьдесят километров, не иметь возможности ей позвонить. Я просто схожу с ума. Да еще и работа, которую я совсем забросила!

Максим не сразу, но смирился. Правда, сказал:

– Крутишь из меня веревки? Не выйдет! И мой тебе совет – даже не начинай, Аля.

Она испугалась до того, что затошнило. Уверила, что это здесь ни при чем. Взмолилась:

– Ну помоги, мне, а? Я не справляюсь.

Через неделю узнала, что он устроился на работу. Удивилась, конечно, но никаких комментариев себе не позволила.

Устроил его отец экспедитором в большой научный институт. Деньги копеечные, но все-таки. Аля видела, что он страшно гордится собой. Все, кажется, налаживалось: Максим жил на Вернадского, ездила она туда два раза в неделю как минимум. Бабушка рядом, полчаса на метро, да и телефон под рукой. Ну и работа. Посетила очередной педсовет, увидела довольное лицо завучихи. Собрала классный час – обсуждали и предстоящие экзамены, и выпускной. В конце февраля провела родительское собрание, темы те же: экзамены, последний звонок, выпускной. Вопросов была уйма, еле справлялась – вот что значит запустить.

Бабушка по-прежнему вопросов не задавала. Аля удивлялась ее сдержанности, думала: «Я бы так не смогла». Но ба есть ба. Она уверена, что, когда человек захочет, сам все расскажет.

Расскажет… Ох как Аля хотела поделиться с бабушкой своим счастьем, как хотела все рассказать. Все! Про то, как она любит Максима, про их отношения. Про то, как он изменился. Про то, как она счастлива!

Но трусила, трусила. Точно знала реакцию – никакой радости и никакой поддержки ее откровения не вызовут. Совсем наоборот – вызовут отторжение, неприятие, боль и обиду.

Знала, что скажет ба: «Неужели во всей Москве, в огромном городе, для моей внучки никого не нашлось, кроме этого бездельника, наглеца и выпивохи? Неужели мы это заслужили?»

Ба никогда не примет Максима, никогда. Вот Аля и молчала. И это мучило сильно. Каждый день обещала себе рассказать и все время откладывала, находя всевозможные причины – то устала, то бабушке нехорошо, то настроение неважное. Причину всегда можно найти, если очень захочется. Да и просто трусиха она во всем и всегда, что говорить! Но слово себе дала – в течение двух недель обязательно все расскажет и все объяснит.

В начале марта у Али вдруг прорезался зверский, нечеловеческий аппетит – мела все подряд и без остановки. Ненавистную тушеную капусту в школьной столовке, перловый суп – раньше тошнило от одного вида, – булочки, песочные кольца, винегрет – две порции сразу. По дороге к метро непременное мороженое, а то и два сразу. Пирожки с рисом и капустой, здоровенные, размером с лапоть.

Не проходила и мимо булочной: слойки, ватрушки, сушки, ванильные сухари, мятные пряники. В общем, кошмар и ужас! Но чувствовала себя прекрасно, и настроение было отличное. Шла по улице, по потемневшему и опавшему грязному мартовскому снегу, поглядывала на голубеющее небо с еще холодным беловатым солнцем и напевала. С крыш звонко капала капель, и одна капля попала на нос. Аля рассмеялась. Ах, как прекрасна жизнь!

И еще очень хотелось спать. Спала бы с утра до вечера. Наверное, авитаминоз, все зевают – и ученики на уроках, и учителя в учительской, и все жалуются на весеннюю слабость.

Впервые ее вырвало прямо на улице, еле успела отбежать к урне. Испуганно оглянулась – слава богу, рядом почти никого не было. Ох как стыдно! Вот, наелась всякой дряни и траванулась. Наверняка пирожками. Точно, сегодня схомячила с мясом, да еще два! А мясо в пирожках… Это известно всем. О господи, скорее домой! Умыться, прополоскать рот, почистить зубы и отмыть испачканное пальто.

«Вот так тебе и надо, – злорадно подумала она. – Нечего жрать всякую гадость!» Припустила домой и вдруг замерла, встала столбом: а если?.. О господи! Лихорадочно стала припоминать свой календарь – да, точно. Три недели задержки. И как она могла пропустить? Идиотка! Совсем рехнулась от счастья – обо всем позабыла! Что делать, что делать? В голове гулко стучал колокол: бум, бум. Заныло в висках. Ноги подкашивались – увидела скамейку, присела. Скамейка была грязной и мокрой. Наплевать.

Закрыла глаза. Засунула в карман ледяные руки. Почему ледяные? На улице ведь тепло? И снова тошнота, такая, что не сдержать. Сплюнула ком густой и липкой слюны.

Попить бы, но дойти до магазина не было сил. Совсем не было сил. Так же, как и до дому. Замерзла, дрожала, как при температуре. Надо встать и идти. Иначе заболеет, простынет. Не дай бог, воспаление легких. А ей этого нельзя. Ей ничего нельзя, даже банального насморка. Потому что внутри ее ребенок. Их ребенок – ее и Максима. Эта мысль придала сил. Кое-как поднялась. Из глаз слезы, а на губах улыбка.

Аля поняла, что разговор с бабушкой откладывается, сейчас это совсем невозможно. Ну и ладно, как-нибудь. Все равно скоро скрыть это будет невозможно. В конце концов, в этой ситуации бабушке возразить будет нечего – так распорядилась судьба. Да и пора – возраст у Али вполне подходящий. А уж ребенок от любимого человека – вообще огромное счастье. А там разберемся. На душе полегчало. Необъятное счастье заполнило ее всю, от макушки до пяток.

Вечером позвонила Оле – кому еще сообщить такую новость, если не единственной подруге?

Оля была не в настроении. Последний аборт оказался тяжелым, с последствиями. Выкарабкивалась с трудом, самочувствие было кошмарным. Ну и врачи предупредили: больше она не забеременеет.

– Ну это ладно, черт с ним, даже хорошо, – со злостью говорила Оля. – Отделалась.

Но самое главное – Олег. Сволочь эта. Слинял, появлялся редко, зато в замечательном настроении – впереди маячила первая заграничная практика. На три месяца, да еще и во Францию! Папаша постарался.

При виде бледной, худой Оли с черными подглазьями и в ужасном настроении корчил гримасу:

– Ну что опять?

Она начинала рыдать и хватала его за руки. Он брезгливо отстранялся и торопился уйти. Оля цеплялась за него, тогда он начинал орать:

– Достала! Подумаешь, аборт сделала! Впервой, что ли? Что истеришь? Замуж я тебе не обещал, или забыла? И вообще – надоела! Отвянь, Лобанова!

Алины новости Оля выслушала равнодушно:

– Ну ясно. Всем понятно, что от этого дети бывают. А что твой? Как среагировал? Бабки хоть даст? Хотя, – Оля усмехнулась, – откуда у него бабки? Сидит небось на твоей шее. Ну ладно, бабки сама найдешь. Сколько у тебя? На какое число договариваться?

– О чем договариваться? – не поняла Аля. – И при чем тут деньги?

Оля закурила и усмехнулась:

– А, поняла! Ну, значит, в консультацию, вставай на учет и иди по общей очереди. Только учти – там никакого обезболивания, кроме новокаина. А это на живую. А боль эта… Врагу не пожелаешь. Мне-то ты можешь поверить! Первый делала именно так, постеснялась, дура, у своего попросить! Короче, думай. И если что – придворный абортарий открыт, милости просим! Врачиха вредная, но умелая. Пару часов – и ты дома. Возьмешь такси, на метро не езжай, не дай бог, грохнешься в обморок. Только на тачке, слышишь? Больничка эта на краю света, в районе Преображенки, но там быстро. Десять минут на все про все, час полежишь с пузырем со льдом – и домой. Там не задерживают, не беспокойся. Телефон врачихи запишешь? Ты чего молчишь, Добрынина? Не трясись, это только в первый раз страшно.

– Подожди, Оль, – тихо ответила Аля. – Я… мне не нужен телефон врачихи. И такси не нужно, и деньги. В смысле – на это не нужны. Я, Оль, буду рожать.

Помолчав, Оля расхохоталась:

– Рожать? Ты в уме, Добрынина? От кого ты будешь рожать? От своего Родионова? А, ну да! Роль матери-одиночки тебя не пугает, я поняла. Твоя же мать, ну… не испугалась, да? Что же, дело, как говорится, твое. И жизнь тоже твоя. Рожай, мать, рожай. Ты проживешь – ты не я! У тебя бабка, цацки, картины, антикварная мебель и прочее. С голоду не помрете. Ну а потом ясли или нянька, да, Алька? Как-нибудь разберетесь. Только, – Оля громко затянулась сигаретой, – на папашку новоявленного ты, надеюсь, не рассчитываешь? Ты все про него понимаешь? Сбежит твой Родионов в первый же день! Да, кстати, а он уже в курсе? Если да, то предполагаю, что из теплой квартирки уже сбежал. Да и весна на дворе, а скоро лето. И обоснуется твой Родионов в любимом поместье. Без забот, хлопот, беременных теток и прочих неприятностей. Ну что молчишь? Я права? Сбежал твой герой? Хотя… Ты знаешь, где его искать. Только совет, Алька, – бесполезняк! Даже не рыпайся, не унижайся! Затопчет тебя в дерьмо и размажет. Знаю я его, этого прынца! Впрочем, это дело твое.

Хочешь плевок в морду – пожалуйста! Только утираться будешь долго, ты мне поверь!

– Оль, ты не очень понимаешь, извини. У нас другие отношения. У нас любовь, и все серьезно. Ладно, пока, Оль, – тихо сказала Аля и положила трубку.

Разревелась, конечно, а потом взяла себя в руки. Олю тоже можно понять. Плохо ей сейчас, очень плохо. А то, что она такого мнения о Максиме, это тоже можно понять. Она совершенно его не знает. И вообще, бедная Олька. Ее только пожалеть. Что она знает о любви? Ничего. Несчастный человек.

Оля моталась по квартире, как бешеная тигрица, Вот ведь тихоня! Монашка, мать ее! По-тихонькому так закрутила с красавчиком Родионовым, по-тихонькому перевезла его к себе поближе, чтоб был под рукой. От баб изолировала. И получилось! Родионова нет ни в компаниях, ни на тусовках. Ох, Добрынина! Все тихой сапой, и все получается. Хотя, зная Родионова… смешно! Он баб и туда затащит, в ее же квартиру, не сомневайтесь. Любовь у них, ага! Рассмешила. Другие отношения! Серьезно у них! Ну шапито. У Родионова серьезно? О господи, ну и дура! Как была дурой, так и осталась! Серьезно, любовь, а про залет он не в курсе. Вот и весь ответ, Аля.

Вдруг Оля что-то сообразила и стала искать телефонную книжку. Помнила – точно записывала телефон Алиного деда, сто лет назад. Да, точно! Даже помнит первые цифры – память на цифры у нее отличная – 433, а вот дальше все, провал. Да и сколько раз она туда звонила? Максимум два. Перерыла все ящики, все записные книжки. Нашла! Села, налила себе винца, ноги на табуретку, закурила.

– Привет!

В трубке молчание.

– Не узнаешь? – укорила она. – Старая подруга твоя. Стыдно не узнавать верного друга.

– А, Лобанова, – мрачно произнес Максим. – Какими судьбами?

– Да с поздравлениями, – усмехнулась она. – Хочу поздравить будущего, так сказать, отца! Отца-молодца! Ты ж будешь хорошим отцом? А, Родионов?

Он молчал. Наконец выдавил:

– Что несешь? С утра начала, уже хорошенькая?

– Нормальная, в самой кондиции. Так что, Родионов? Готов?

– К чему, Лобанова? К твоим пьяным бредням?

– Подруга твоя в интересном положении. Что, не знал? Так вот, сообщаю. Почти два месяца. Кстати, не замечал? Ну молодец, просто Штирлиц твоя Добрынина. Готовься. Предупрежден – вооружен, слыхал?

– И что дальше? Тебе-то что?

– А дальше, – Оля со свистом затянулась, – тебе решать, Родионов. Эта дура рожать собралась. Так что готовься. Я-то как друг, Родионов. Чтобы без инфарктов.

– Друг? – рассмеялся он. – А, ну да! Я забыл. Что ж, спасибо за хорошую новость.

– Шуткуешь? – Оля была разочарована. – Ну молодец. Чувство юмора – это прекрасно. А вообще-то, Родионов, может, и вправду? Ну, жениться на нашей дурынде? А что? Квартирка у нее классная, вся в антике. Четыре комнаты и все ого-го! Ну и вторая, в которой ты обретаешься. Кстати, ты еще там, не сбежал?

– Слушай, подруга! – Максим тоже закурил. – У тебя большие проблемы с памятью! Красавчик-то твой травку покуривает, и это все знают. Может, и ты приобщилась? Так вот, напоминаю – наши с Алей бабки были подругами. И в этой шикарной, как ты говоришь, хате я был не раз. Правда, в далеком детстве.

Оля делано расхохоталась:

– А, ну да! Я забыла – вы же друзья детства, верно! Выросли, так сказать, вместе! Сидели на одном горшке, да, Родионов? – И, не дожидаясь ответа, продолжила: – Нет, ты подумай, прикинь, что к чему. Хаты есть, цацки тоже. И работящая у нас Алевтина, дальше некуда. Хозяйственная, опять же. Ну это ты, наверное, понял. Борщики, котлетки, пюрешки. Рубашечки, носочки – все небось в стопочку?

Знаю и не удивляюсь. Но самое главное – это любовь, да, Родионов? Любить тебя будет вечно. Верно и преданно. Все будет прощать. Любую твою гадость, любое предательство. Работать не будешь – будет кормить. На подносике поднесет, ей не в лом. Ревновать будет молча, претензий никаких. Потому что умом двинется от счастья и простит заранее всех твоих любовниц. А они, да ты и сам знаешь, непременно будут. Или есть? Не удивлюсь. И даже пойму и не осужу, если честно! Впрочем, все прощают, и умные, и дуры, и красавицы, и дурнушки, и гордые, и не очень. Все. Так мы, бабы, устроены. – Оля закурила еще одну сигарету. – Да, и еще! Мать из нее будет прекрасная, сама сирота, знает, почем фунт лиха. Что еще надо? Короче, вот мой совет, Родионов: женись! Правда, надоест она тебе через пару недель, это ж понятно. Она же зануда, наша Добрынина. Причем положительная зануда, а это хуже всего.

У тебя же такие телки были, Родионов! А теперь наша дурочка! Странный ты, да. Но, как говорится, от торта во рту слишком сладко, я понимаю. Да, и еще! Про свадебку, Родионов! Где гульки планируете? В «Праге» небось или в «Метрополе»? Невеста – а Альку я знаю – непременно натянет фату, и подлиннее – признак девственности, непорочности и чистоты. А ты, Макс? Строгий черный костюм с белой сорочкой и галстуком? Да, чуть не забыла! И пупс! Пупс непременно – пузатый такой и дурацкий! Ленточки, розочки, да?

Максим, терпеливо слушавший этот монолог, наконец нарушил молчание:

– Знаешь, Лобанова, черный костюм – мрачновато для праздника, ты не считаешь? Хочу лиловый! Сочный такой лиловый, без дураков! А галстук, к примеру, желтый. Или салатовый. Как думаешь? А про кабак еще не решили. Но приглашение жди. Не от меня, нет, мне-то с тобой все понятно. От Алевтины, конечно. Я же не буду ей всю правду, ты ж понимаешь! Зачем травмировать хорошего человека?

– О да, понимаю! Куда там мне до нашей хорошей! А ты, Макс? Давно стал хорошим? Ну месяц, два? Или больше? Если так – удивлюсь! Сильно удивлюсь, Родионов! Я же тоже про тебя кое-что знаю! Забыл?

– Пошла ты, – коротко бросил он и швырнул трубку.

«Подруга! Сволочь последняя! И как Алька этого не понимает? Дурочка наивная: «Оля, Оля». Ладно, глаза ей открою. Есть что рассказать. Или нет, не надо. Сама поймет. Не мое это дело – лезть в бабскую дружбу. Даже в такую.

Но Аля? Как ты могла? Сначала этой суке сказала. Не мне, а ей. Почему? Как ты могла не сказать мне?»

Злился он недолго. На смену злости пришла жалость: «Испугалась. Испугалась моя дурочка».

Сел, взял себя за голову: «Что делать, господи? Что делать? Какой из меня отец? Из такого дерьма? Бедная, бедная Алька! И за что ей такое?»

Ходил из угла в угол и повторял про себя: «Что делать? Что делать со всем этим?»

Ответа не было.

* * *

В класс заглянула биологичка – глаза на пол-лица. Страшным шепотом объявила:

– Алевтина Санна, вас к телефону!

Побледневшая Аля бросилась в учительскую. Бабушка! Господи, не дай бог! Трубку схватила мокрой от волнения рукой и закричала:

– Ба, что случилось?

– Да так, ерунда, – она услышала голос Максима. – Просто соскучился.

– Максим! – Громко выдохнув, она опустилась на стул. – Ты… что с тобой? Ты в порядке? Зачем тогда…

– Я в полном, – перебил ее Максим. – А ты, Алевтина?

Она молчала. В горле было так сухо и колко, что застревали слова.

– Ты сегодня заедешь? – поинтересовался он.

Аля взяла себя в руки:

– Сегодня? Вообще-то не собиралась, у меня шесть уроков. Хотела завтра, как договаривались.

Каким-то незнакомым, елейным голосом он притворно вздохнул:

– Жаль. А я так надеялся увидеть тебя сегодня.

– Максим, – крикнула Аля – ты издеваешься? Что-то случилось? Ответь!

– А ты как считаешь? Что-то случилось?

Она, кажется, поняла.

Ответила тихо, совсем мертвым голосом:

– Хорошо, я приеду. – И положила трубку.

Два последних урока довела кое-как. Мел валился из рук. Глянула на себя в зеркало, вспомнила Машу: в гроб краше кладут.

После уроков взяла такси. Ехать в метро было дольше, а сил ждать больше не было.

Максим открыл дверь и несколько минут внимательно, изучающе, разглядывал ее.

– Ну, милости просим!

Аля вошла.

Вымыла руки и горящее лицо, пригладила волосы и направилась в комнату. Максим стоял у открытого балкона и курил. Обернулся:

– Ну привет.

– Привет.

Тишина.

Аля сидела, как школьница, опустив глаза и сложив на коленях руки. Максим смотрел на нее и чувствовал, как незнакомая прежде жалость и нежность заполняют его сердце. «Бедная девочка! А она же просто боится. Боится меня, дурака. Моей реакции. Отдала мне свою квартиру, готовит мне еду, стирает и гладит мои дурацкие тряпки, таскает продукты и не берет за них деньги. И боится! Меня, копеечного идиота, бездельника и дурака. Полнейшее ничтожество. Бедная Алька, любимая Алька! Любимая? О господи, да черт меня разберет! Черт разберет всю эту жизнь, впервые какую-то непонятную».

– Ну что? – спросил он. – Ты считаешь, это нормально, что такую новость я узнаю не от тебя, а от этой твоей, так сказать, подруги? Аля, ответь!

– Я… Я не знала, как тебе это сказать. – Она подняла на Максима глаза, полные отчаяния, страха и слез.

Он подошел к ней и сел на корточки. Взял в руки ее лицо.

– Я такая конченая сволочь, да, Алька? Такой подонок, что ты мне боялась сказать?

– Что ты, что ты, – с отчаянием заговорила она. – Ты самый лучший!

– Ну в этом ты заблуждаешься. И в этом заблуждении и есть твое большое несчастье.

Аля не выдержала, разрыдалась:

– Ты мое счастье, Максим! Большое счастье, слышишь! Ты прости меня, пожалуйста! Я правда не знала, как ты все это воспримешь.

– Боишься меня, – задумчиво произнес он. – А это, Алька, очень фигово. Очень фигово, понимаешь? Ведь если ты так считаешь, тогда зачем все? – В глазах его были боль и тоска. – Зачем, Алька?

Она схватила его за руку и забормотала, запричитала что-то малоразборчивое, но уловил он одно:

– Ты самый лучший и самый любимый…

Максим видел, что у нее начинается самая настоящая истерика, с громкими всхлипами, судорогами, иканием и бесконечным повторением одних и тех же слов.

Крепко прижав к себе, он гладил ее по голове, целовал опухшее и мокрое лицо, обнимал, и наконец она постепенно утихла.

Максим уложил Алю на диван, укрыл одеялом и, взяв за руку, сел с краю, как сидят у постели больного. Она успокоилась, и ему показалось, что она засыпает. В голове мелькнуло: «А ведь она беременна, и всякие стрессы ей противопоказаны».

Он осторожно попытался встать, но Аля сильно сжала его руку и прошептала:

– Посиди, пожалуйста.

Потом они пили чай с кексом, а после решили, что проголодались, и нагрели суп. Смолотили суп и почти целый батон. Аля извинялась за свое «обжорство», а Максим смеялся и говорил, что такая, пухлая, попастая и сисястая, она нравится ему еще больше.

Потом, как бы совсем между прочим, он сказал, что на свадьбу – «А ты наверняка хочешь свадьбу, я просто уверен», – у них денег нет.

– Так что парадные залы, фата там и прочее – я знаю, все девушки об этом мечтают, не спорь! – отменяются. Короче, все эти церемонии не для меня, извини! Давай просто и скромно, посидим где-нибудь: ты, я, мама и Софья – согласна?

Ошарашенная, Аля кивала и убеждала его, что никакой пышной свадьбы и белой фаты она никогда не хотела. «Нет, правда, честное слово!»

В общем, решили – заявление пойдут подавать во вторник, в понедельник в загсе, кажется, выходной.

– Откуда ты знаешь? – удивилась Аля.

– Где-то слышал.

Они рассмеялись.

Уехала Аля поздно – сказала, что бабушке нездоровится. На самом деле очень хотелось побыть одной.

На пороге долго целовались. По-другому, не так, как обычно. И Аля снова плакала, а Максим смеялся и называл ее дурочкой.

– Ведь все хорошо, чего ты ревешь?

Она улыбалась и сквозь слезы твердила:

– Не знаю…

Теперь предстоял разговор с бабушкой. Самое сложное.

В метро Аля уснула, чуть не проехав свою станцию.

На улице пахло весной, и воздух был прохладным и свежим. Скоро лето, экзамены, выпускной, а дальше – каникулы, торчащее пузо, свадьба и… Вся жизнь! Большущая, длинная, долгая! Вместе.

Утром увидела, что бабушка смотрит на нее странно, с каким-то любопытством:

– Аля, ты что-то поправилась! Или мне кажется?

Покраснев, отвела взгляд:

– Ну да… немножко. На углеводы потянуло, на булочки. Медсестра в школе сказала, что это бывает – весенний авитаминоз.

– А-а-а! – протянула ба. – Весенний. Понятно.

«Скажи, – твердила Аля про себя. – Вот сейчас и скажи, как раз самое время!»

Но промолчала, заячья душонка.

Во вторник они с Максимом подали заявление, после он пригласил Алю в кафе – отметить «важное событие».

– Боюсь только, что разоришь меня, Алька, с твоим-то аппетитом. Имей в виду – зарплата у экспедитора маленькая, так что скромнее, родная!

«Родная. Он сказал – родная. Впервые».

Сердце пело.

Аля и правда старалась держаться скромнее, но все равно объелась – салат с кальмарами, бульон с пирожком, жаркое из утки. Максим смотрел на нее и смеялся, в глазах прыгали чертики. А она смущалась, обижалась, отодвигала тарелку и через минуту пододвигала ее снова, опять принимаясь за еду.

На улице Максим купил ей букетик нарциссов, нежно-белых, с ярко-желтой середкой, пахли они восхитительно.

Шли по Страстному под руку, ну просто солидная семейная пара. Аля оживленно болтала:

– Знаешь, странно: все беременные реагируют на запахи. А мне хоть бы что! Соленого хотят или кислого, а мне – всего и подряд! И главное – побольше!

– Я заметил, – улыбался он, – что всего и подряд. И что побольше.

Аля тут же краснела, делала обиженное лицо и через минуту смеялась.

– Ты сказала Софье? – неожиданно серьезно спросил Максим.

– Сегодня скажу. Мы же сегодня подали заявление. А ты маме?

– Тоже сегодня. Но за нее-то я как раз спокоен. Алла будет не просто рада – счастлива. Наконец-то ее неудачник-сын остепенится. Ты боишься Софьи?

– Боюсь, потому что столько молчала, обманывала ее.

– Не только поэтому, не ври. При всей ее любви к Мусе вряд ли она мечтала породниться с ней таким способом. А хочешь, я пойду к ней и все объясню?

Аля покачала головой:

– Нет, спасибо. Я врала, мне и отвечать. Разберусь.

Но в тот день опять не сказала – у бабушки поднялось давление, и пришлось вызвать «Скорую». Как говорится, не до новостей. Решила – через пару дней, пусть немного окрепнет.

А через пару дней у арки при входе во двор наткнулась на товарища Фуражкина. Почему-то обрадовалась ему, как старому знакомому:

– Ой, Юра! Привет! Как дела?

Тот, увидев ее, как всегда, смутился и покраснел:

– Привет, да все нормально. Работаю в Следственном. Работа нравится. Мама… болеет. А в целом… все хорошо.

А ты изменилась, Аля! Повзрослела, что ли? Поправилась немножко, но тебе это очень идет! Румяная, свежая. И это в конце учебного года! Как работа, довольна? Детки не надоели? Как Софья Павловна, не хворает? Все хочу ее навестить, а все времени нет.

– Бабушка по-разному, – вздохнула Аля. – Возраст, сам понимаешь. Давлением мается. Но в целом бодра и разумна, как всегда. Но вообще-то сдала, Юр. Сдала.

Помолчали.

– А я, Юр, выхожу замуж! А насчет пополнела, – Аля улыбнулась, – так я в положении!

Юра отвел глаза и с усилием выдавил:

– Поздравляю. Ладно, прости, я побежал. – Он посмотрел на часы. – Я тут случайно, к старым знакомым зашел. Софье Павловне низкий поклон. Ты на работу?

Аля кивнула.

О, как потрусил! Как укусили. Ну да ладно, бог с ним.

Его тоже можно понять.

Юрий Котиков обернулся – Али уже не было.

Он сел на скамейку и посмотрел на свои руки – они ходили ходуном, как у заправского пьяницы. Ладно, переживем. И так все было понятно. Зря он тешил себя надеждой – вдруг когда-нибудь. Всякое ведь бывает.

Не бывает. Если женщина не любит, то не бывает. По крайней мере с такими, как Аля.

Посмотрел на часы – забежать к Софье Павловне? Да, полчаса есть. Как говорится, с оказией. Когда он еще попадет в этот двор? Никогда.

Софья Павловна открыла дверь и расплылась в улыбке:

– Юрочка! Ну наконец-то! А я тебя, признаться, ждала! Проходи, почаевничаем!

Он скинул куртку и ботинки, вымыл руки и с тяжелым сердцем прошел на кухню.

Софья налила чаю и села напротив.

– Какие новости? Как ты, как мама? Ну и вообще?

На последнем слове сделала ударение.

Юра хлебнул чаю, пробурчал что-то про работу, рассказал про маму: все по-прежнему, болеет, но хорошо, что так, не хуже. А в целом… все по-старому без новостей.

– Ой ли? – усмехнулась Софья Павловна. – Ну вы просто разведчики, и ты, и она!

Юра удивленно вскинул брови.

– А что, нет? – усмехнулась Софья Павловна. – Ты что думаешь, я ничего не вижу и не понимаю? И сколько можно молчать? Я вам что, враг?

Юра совсем смешался и растерялся:

– Простите, не понимаю. Вы о чем?

– О чем? Ну ты к тому же шутник, Юрий Котиков. Не знала, что у вас там, в милиции, такие шутники.

Уставившись в стол, Юра угрюмо молчал.

– Ну, раз ты такой непонятливый, я про тебя и про Альку. Мне кажется…

– Софья Павловна, – резко перебил Юрий. – Я не знаю, что там вам кажется, простите за резкость. И уж совсем не знаю, что у вас с вашей внучкой и что она вам рассказывает, точнее – что врет. Только мы не вместе. И еще, – он, видимо, решил идти до конца, – и еще я знаю, что Аля выходит замуж. И что она в положении. Извините.

Он резко встал и быстро вышел в прихожую. Оттуда крикнул:

– Спасибо за чай.

Софья Павловна сидела как каменная. В голове полный сумбур. Выходит замуж? Какой-то жених? В положении? Ее Аля? И это не Юра? Тогда кто? И почему внучка от нее это скрывает? Сильно закружилась голова и затошнило. Опять давление. Еле-еле, держась за стенку, добрела до кровати. Легла. Голова разрывалась. Адская, невыносимая боль. Надо выпить таблетку, а достать сил нет. Вот она рядом, на тумбочке. Но не дотянуться. Уснуть бы. Нет, не получится. Кое-как приподнялась, взяла таблетку. Стакан был пуст. На сухую не проглотить. Значит, надо подняться и налить воды. Ничего, потихоньку. По стеночке.

Доплелась. Дрожащими руками налила полстакана. Врач говорит, запивать надо целым стаканом. Да черт с ним, сойдет. Присела на стул. Хоровод. Перед глазами хоровод, карусель. Как все кружится, кружится. Дойти бы обратно, до спальни. Минут через десять таблетка подействует, и она уснет. А проснется, и станет полегче, отпустит. Вечером придет Аля, и они разберутся. Конечно, разберутся, а как иначе? Они самые близкие люди, Аля все объяснит и успокоит. Но какая же молчунья, скрытница! Вся в свою мать.

Софья Павловна осторожно, опираясь на стол, поднялась.

По стенке вышла из кухни. Коридор. Теперь еще чуть-чуть – и комната. А там кровать. И она ляжет.

В коридоре остановилась передохнуть. На комоде у вешалки стояла Алина сумка. Не рабочая, вроде портфеля, большая, с карманами, чтобы влезали тетради. Сумка парадная, с ней Аля выходит в свет. Хотя какой там свет, где она бывает? Куда она ездит, ее Аля? К кому? Где и с кем она проводит время? Господи, какие черные мысли лезут в голову.

Хотела продолжить путь, но… как стукнуло. Боже… Не дай бог, что за мысли?

Взяла сумку, залезла внутрь и… Он сразу попался ей на глаза. Сразу. Как будто специально, чтобы долго не искала.

Проездной на электричку. Казанский вокзал, станция Кратово. На полгода. Просрочен. Не выкинула, забыла.

Покачнувшись, Софья Павловна схватилась за комод. Только бы удержаться на ногах. Медленно побрела до спальни. Только бы не упасть, только бы дойти.

Дошла. Легла, упала на кровать. Било, как в лихорадке. Как она не догадалась? Дача друзей, шашлыки, грибы, ягоды, природа! Все врала, все. Ездила туда, в Кратово, к этому бездельнику.

Боже! А Левкина квартира? Выгнала жильцов? Вот почему четвертый месяц нет денег! Врала, что у них временные трудности и отдадут позже и сразу. Какая изощренная, опытная лгунья! Просто профессионал. Все правильно, все сошлось – туда она заселила Максима! Вот поэтому и кончились грибы и ягоды, санки и лыжи…

Ох, Аля, Аля! По проторенной дорожке, по протоптанному пути. Повторение непройденного. Как ты повторяешь судьбы бабушки, матери. Все ведь можно было предсказать заранее. Но как она, Софья Павловна, все пропустила, с ее-то опытом, с ее чутьем?

Ее бедная девочка с этим ничтожеством. Беременная. Он женится? Смешно. Да и на черта он нужен, эта никчемность!

В горле как будто что-то застряло – не проглотить, не продохнуть. Дышать тяжело. Невозможно вздохнуть.

Ох как тошнит. Невыносимо. Жжет в груди, будто туда плеснули ведро крутого кипятка. Прозевала, опять прозевала. Сына прозевала, невестку. А теперь Алю. Кажется, единственную, кого она любила в своей жизни.

Софья Павловна попыталась сменить положение – вдруг боль в груди чуть отойдет. Но боль обожгла с новой силой. Все, видимо, все. Бедная Аля… Она одна не справится. Хотя она сильная, ее девочка. И какая умелая лгунья! Или не в Але дело? Это она, Софья Павловна, проглядела, потому что не хотела ничего замечать. Придумала себе милую сказочку и сама же в нее поверила. Аля не говорила, боялась. Бедная, бедная! Снова одна, только теперь еще и с ребенком.

Софья Павловна растерянно оглядела комнату, где прошла вся ее жизнь. Старые, выцветшие, когда-то богатые и красивые обои под старину – кажется, их называли шаляпинскими. Старинный светильник – изящный, синее с белым, бронзовые лилии – ар-нуво, любимый стиль. Тяжелые бархатные занавеси на окнах – почти всегда закрытые, она любила полутьму. Пейзаж над кроватью – мелочь, дешевка, подделка. Все настоящее давно продано и проедено. Ну и бог с ними, разве вещи принесли ей счастье? Радость – да. Гордость. А счастье – нет. Прикроватный столик – ампир, комиссионка в Питере, за копейки. Продавец уверял, будто XIX век. Может быть. Хотя все они плуты. Правда, в Питере в те года, в шестидесятые, комиссионки были завалены антиквариатом. И все за копейки. Для нее это были копейки, для них с Левкой. Кровать. Ее любимая «царская» кровать. Резное изголовье, удобный матрас. Сколько слез она пролила на этой кровати, на этих подушках! Мировой океан! Иногда было счастье. Нет, не с Левкой – упаси господи! С тем, другим. А куда было деваться? В гостиницу тогда не пускали. Да и эта кровать ее, с мужем они давно спали врозь – никакой подлости и осквернения. Впрочем, что осквернять? Семейное ложе? Так его не было. Впрочем, сделать подлости Левке ей не было стыдно. Но счастье было коротким и обманчивым. И снова драма. Господи, как она устала от драм! Бросилась как в омут. Ничего не видела, ничего! А считала себя умной! Куда там…

В провинциальном театре ставили Левкину пьесу. Он обожал заявиться – как же, столичный король! Известнейший драматург! Все ниц! Так оно и было. Расстилали ковровую дорожку, ставили огромное кресло, кланялись в пояс. Ах, как он упивался этим, как был горд! Софья сразу приметила актера, который играл главного героя – красавец, талант, а прозябает в глуши. Левке он тоже понравился, что бывало крайне редко.

Итак, последний прогон, генеральная. Лев остался доволен и засобирался в Москву – звали дела. А Софья осталась. Муж удивился:

– Тебе это надо?

Но на ее возвращении не настаивал. Она осталась на премьеру. А потом еще на неделю. Ее трясло, как в ознобе. А молодой гений крепко и сладко спал рядом с ней. Тогда ей на все было наплевать – донесут мужу? Пожалуйста! Пойдут сплетни – да ради бога! Добрынин бросит ее? На здоровье! Только бы он, этот сероглазый король, юный и длинноногий, нежный и пылкий, был рядом.

Левка, опытный черт, что-то почувствовал, или все-таки донесли. Начал названивать и истерить.

Через неделю она вернулась в Москву. Добрынин ничего не сказал – просто оглядел ее и усмехнулся, пренебрежительно так, высокомерно, с высоты своего величия. Глянул, как на шалаву. А может, ей показалось. Через пару недель снова помчалась в провинциальный городишко – не выдержала. Только бы увидеть, только бы посмотреть в глаза.

Возлюбленный ее, кажется, был рад, но явно не ожидал такой бури чувств. Капризничал, ныл:

– Кто ты и кто я? Нет, невозможно! Ничего у нас не получится.

– Почему? – удивлялась Софья. – Все получится, я все сделаю, я все решу.

– Что ты решишь, что? Что ты сможешь изменить? Уйдешь от мужа?

– Уйду, – спокойно сказала она. – Конечно, уйду!

Потом он прилетел в Москву. Один раз, второй. Он жаловался на жизнь – завидуют, зажимают, не дают главных ролей.

Через год перетащила его в Москву, устроила в театр. Обошлась без Добрынина – свои люди имелись. По Москве покатились слухи, а ей было на все наплевать! Ночевали у Муси, в Кратово. Потом она выбила комнату, хорошую комнату на Чернышевке. Видела, что любимый ее счастлив, и сердце рвалось.

А дальше… дальше все было банально до некуда. Вскоре ей донесли – у него роман с молодой актрисулькой, и та, между прочим, беременна.

Она не могла поверить – как же так? Он же клялся в любви. Слухи, сплетни? Проверила. Все оказалось правдой. Гнев и злость застилали глаза, сердце кипело от ненависти: с ней – и так? Нет, невозможно! После всего, что она сделала для него? После того, как всем рисковала? Уничтожить. Размазать, растереть, отправить назад, в глушь.

Рыдала днями напролет. Верная Муська рыдала вместе с ней. Спустя пару месяцев взяла себя в руки – куда меня несет? И это – я? Не обошлось без таблеток, сама не справлялась. А когда понемногу пришла в себя, стало смешно.

Воистину – помешательство! Любовь и есть помешательство. В общем, смогла преодолеть. Справилась. Наплевала – да бог с тобой, будь счастлив! Слава богу, не опустилась до мести!

Тогда оценила Добрынина – ни слова! А ведь знал, наверняка знал! Вся Москва знала о ее унижении!

Ничего, и это пережила. Сколько всего было… А все пережила. Смерть сына пережила – куда больше? А эту историю, с внучкой… Кажется, нет… Силы не те. Сил больше нет.

Софья Павловна снова обвела глазами комнату. «В последний раз, – подумала она. – В последний раз я смотрю на все это». И она закрыла глаза.

* * *

Аля ночевала на Юго-Западе. Позвонила вечером – трубку бабушка не взяла. Спит. Теперь она много и подолгу спит, говорит – старость. Ну и ладно, она не волнуется, привыкла, что Аля не всегда ночует дома.

Завтра Аля все расскажет и все разрешится. «А куда она денется, моя любимая ба, если счастлива я? – улыбнулась Аля. – Избранника придется пережить, а правнуку или правнучке – только радоваться! «Какое счастье дожить до правнуков» – ее же слова».

Но ночь была странная, тревожная. Болел живот, мутило, очень хотелось пить. Она вставала, долго и много пила холодную воду, потом ее вырвало.

Проснулся Максим, наорал, уложил ее в кровать, все убрал.

Она порывалась вскочить, вырвать у него тряпку, рыдала, что ей стыдно, а он укорял ее за то, что переедает на ночь, никакой силы воли. Она страшно обиделась, хотя он был прав – здоровенная куриная нога с вермишелью! Фу, как противно. В общем, тревожная, кошмарная ночь.

Под утро Аля уснула, но спала недолго – проснулась от страшного сердцебиения. Испугалась, но Максиму не сказала – начнется паника, «Скорая», не дай бог, больница! А он спал так крепко и так безмятежно.

Быстро оделась и поехала в Минаевский. Душ, крепкий чай и – спать, спать. Она просто устала и страшно психует из-за предстоящего разговора.

Войдя в квартиру, Аля удивилась, что ба еще не вставала. Да, спит она теперь долго, но время – половина первого дня. Разделась и зашла в ее комнату. Там, как всегда, было темно – тяжелые занавеси не пропускали дневного света.

Бабушка спала.

Аля подошла к окну и раздернула шторы. В комнату ворвался яркий солнечный свет.

На цыпочках она пошла к двери. Пусть еще часик поспит, а потом она ее разбудит. Наверняка ба не спала ночью.

Но у двери остановилась – бухнуло сердце.

Боясь обернуться, застыла.

Бабушка лежала с закрытыми глазами, сложив на груди худые, длинные кисти когда-то красивых рук.

Лежала так, как лежат в гробу. Как будто подготовилась, чтобы поменьше доставить хлопот.

Аля не могла сдвинуться с места.

Потом сделала шаг, второй. Что там до кровати?

Села на край – бабушка лежала ближе к стене, как будто специально оставила ей немного места.

На тумбочке лежал пузырек с нитроглицерином и… Аля замерла от ужаса – ее проездной до станции Кратово.

Старый, потертый, просроченный, по рассеянности забытый в сумке. Ба никогда не лазала в ее сумку. Никогда. Значит, догадалась. И это вранье убило ее. Она, Аля, убила ба трусостью своей, подлым враньем! «Ба, ба! Господи, что я наделала!»

Надо же что-то делать? Куда-то звонить, кого-то вызывать! «Скорую», милицию?

Почему она набрала номер Юры? Юры, а не Максима? А, все правильно. Он же милиционер.

– Что? – переспросил он. – Софья Павловна?

– Юра, что делать? – кричала Аля.

– Ничего. Я все сделаю. Просто иди к себе и ложись. Я сам всем позвоню и сейчас приеду. Ты меня слышишь?

– Слышу, – выдохнула она. – Я… тебя жду.

До своей комнаты она не дошла – так и осталась в коридоре на низком пуфике у телефона. Снова застыла. Очнулась от дверного звонка. Вскочила, рванула дверь. Юра. Юра и рядом с ним милиционер. Через какое-то время приехала «Скорая».

Юра не пустил ее в комнату ба:

– Тебе туда не надо.

Она почему-то послушалась.

Сидела у себя, ее колотило, как в лихорадке.

«Надо позвонить Максиму, он же мой муж», – думала она. Но в коридоре чужие люди, разговоры, хлопанье дверьми.

И сил не было встать. Добрела до кровати, упала. Закрыла лицо руками. Даже сейчас я трушу, боюсь выйти, боюсь всего! Боюсь посмотреть на нее. А она там одна, без меня! Моя ба.

Потом все пропало. Обморок? Или сон? Очнулась от того, что над ней стоял Юра.

– Аль, мы все сделали. Все протоколы, бумажные дела. Софью Павловну уже увезли. Одежду я собрал, как мог. Платье синее в горох, она его любила. Чулки, белье.

Сказал, что никаких белых платочков не надо.

– Был агент из похоронного, я дал аванс. Прости, но все выбрал сам. Не хотелось тебя будить – ты так крепко спала. Ну и вообще… В твоем положении… зачем тебе это…

Вставай, Аль. Я тебя покормлю, Тебе надо поесть. Послезавтра тяжелый день. Очень тяжелый. Тебе нужны силы. Чтобы все пережить.

– Послезавтра? – переспросила Аля. – А что послезавтра? И где ба?

– Послезавтра, Аля, у нас похороны. А Софью Павловну увезли. Такой вот порядок. Вскрытие, заключение. Ты понимаешь. – Юра замолк.

Аля тоже молчала.

– Аль, я не знаю, что делать с поминками. Ну и с церковью, с отпеванием.

– Нет, Юр, отпевать не надо. Бабушка не была верующей. И вряд ли этого бы хотела. А насчет поминок… Я, честно, не знаю. Я вообще ничего не знаю и не понимаю, Юрочка! Когда умерли мама и баба Липа, все делали без меня. Соседи, знакомые. Я была еще маленькой. – Она тяжело поднялась и села на кровати. Пригладила волосы.

Юрий подал Але руку. Она отправилась на кухню. Дверь в бабушкину комнату была прикрыта. Аля вздрогнула и заплакала.

Юрий обнял ее и прижал к себе – как сестру, как ребенка. Что-то приговаривал, шептал, гладил ее по голове.

Она освободилась из его объятий и подняла на него глаза:

– Мне надо позвонить Максиму. Моему мужу. Он еще ничего не знает.

Юра кивнул, опустил руки и отвел глаза.

– Конечно.

Максим ничего не понял и все переспрашивал:

– Что, Аля? Говори громче! Плохо слышно! Или перезвони! Ты что, плачешь? Что? Бабушка? Тетя Соня? Ты одна? Нет? Когда это случилось? А почему ты сразу не позвонила? Все, что я несу! Я еду, Аль! Жди меня, Аленький! Жди, моя маленькая, моя девочка! Слышишь?

Юра налил ей чаю, сделал бутерброд и посмотрел на часы:

– Аль, я поеду? Мама одна. Извини.

Аля кивнула:

– Конечно! Спасибо тебе за все, Юр! Без тебя я бы не справилась. – И заплакала.

– Брось! Просто я все знаю про это. Ладно, я побежал? Ты звони! Звони, слышишь? Ты тут одна побудешь, пока он не приедет? Сможешь одна?

– Смогу.

– Тогда до послезавтра.

Конечно, он спешил, чтобы не столкнуться с Алиным мужем.

Но столкнулись – у лифта, лоб в лоб. Посмотрели друг другу в глаза и разошлись.

Дверь была не закрыта, и Максим влетел без звонка.

Он обнял Алю и заплакал.

– Жалко тетю Соню! Не дожила. Не посмотрит на нашего маленького. Не дождалась. Ушла, Аль, эпоха. Бабка твоя была эпохой, Аль. Все, маленькая, спать, спать! Идем, я тебя уложу.

В ту ночь впервые они ночевали в Минаевском.

Вдвоем. А бабушка была далеко, в казенном доме, в холодном подвале. Аля гнала от себя эти мысли, но они приходили снова и снова. Как теперь жить? Как жить со всем этим? Но теперь она не одна. И ей отвечать за жизнь маленького. И за свою тоже. Вот и у нее появились свои счета, по которым придется платить.

Утром пришлось обсуждать – никуда не денешься, – кого позвать на похороны и поминки.

Людей получалось немного. Кроме Али с Максимом, Юра, соседка с пятого этажа Лиза, дружившая с бабушкой, и несчастная Туся. Из старых только педикюрша Клара – знали они друг друга, кажется, с пятидесятых. Певица из ресторана Лиля, бабушкина хорошая знакомая. Только где она? Сто лет про нее ничего не слышно. Ну и, разумеется, Алла. Мать Максима и почти Алина свекровь.

– Подругу свою звать, надеюсь, не будешь? – недобро спросил Максим.

– Нет, не буду. Она бабушку ненавидела.

– Правда? А она вообще кого-то любит?

– Не в этом дело, – ответила Аля. – В той истории, которая их рассорила, Оля не виновата. Надо быть справедливым. Виновата бабушка.

У Максима брови поползли вверх.

– Да, именно так. Давно, сто лет назад, после аварии, я забрала Олю к себе – так мне было легче ухаживать. Бабушка ее не любила, ты знаешь, и была страшно против.

Но я настояла, и она меня пожалела.

А когда Оля от нас уехала, пропали сережки.

Максим усмехнулся, всем видом показывая, что вовсе не удивлен…

– Пропали – на этом настаивала бабушка. Но я-то знаю, как было сто раз! У нее вообще была манера перекладывать все с места на место, типа от воров! Знаешь, какие у нее были схроны? – Аля улыбнулась. – Цирк! То кольцо засунет в банку с гречкой, то цепочку в рис. То осторожно вскроет пачку пельменей и засунет туда! А потом аккуратно заклеит – и в морозилку. Что еще было? – Аля задумалась, вспоминая. – А, увлажнитель! В гостиной висит, на батарее! Керамический такой, туда наливается вода – батареи старые, чугунные, шпарят как бешеные. Так вот, сунула туда пачку денег, а потом забыла и налила воды. Ну как тебе, а? Я ее убеждала, что серьги эти дурацкие она перепрятала, как было сто раз. Переложила. А она нет, и все! И твердила, что видела их неделю назад, накануне Олиного возвращения домой. Точно видела и вообще – «не делай из меня маразматичку! Пока подожди, еще время придет».

А я все не верила. Перерыла тогда всю квартиру, вверх дном перевернула, серег не нашла, ну и поверила. У Оли тогда было трудное положение, денег нет, инвалидность еще не оформлена, продать нечего, мать умерла, отец, считай, тоже умер. Я ее пыталась оправдать, но стало страшно обидно! Понимаешь? Я для нее… Ладно, не об этом.

В общем, ба меня убедила… Ну и я пошла к Оле и все сказала. Она, разумеется, от всего отказалась и назвала бабушку чокнутой. Безумной старухой в маразме. И в чем-то она была права – сколько раз она видела своими глазами, как та что-то ищет! Перепрячет и ищет. У Оли были свои основания. В общем, тогда мы на время расстались, и меня стало мучить чувство вины – это же страшно: обвинить в воровстве человека, не поймав его за руку! Страшно и дико. Не знаю, что бы я делала на месте Оли… Наверное, уж точно не простила бы никогда. В общем, меня терзали чувство вины и тоска. Я очень по ней скучала.

Но через какое-то время мы помирились, и я была счастлива, что она меня простила. А бабушку нет. И здесь я на ее стороне. Вот такая история. Зачем ее звать?

Максим внимательно посмотрел на Алю.

– А что серьги? Нашлись?

– Нет. Наверное, бабушка их продала и забыла. Она же многое продавала – ее пенсии нам не хватало. Дед присылал немного – слезы, как говорила она. А ба любила пожить на широкую ногу. Ну ты сам знаешь! И она, и Муся. А обеим пришлось бедствовать…

– Ну уж ладно – бедствовать, – усмехнулся Максим. – Не преувеличивай, Аль! Всем бы так бедствовать. Особенно тете Соне.

– Да, – оживилась Аля, – знаешь, что ее утешило? То, что сережки эти были копеечными! Дед привез из Индии. Золото дешевое, низкопробное. Камни разноцветные, яркие – синие, зеленые, красные, желтые. Но все эти индийские сапфиры, изумруды и рубины стоили копейки! И сережки такие… смешные. Длинные, висючие, в разноцветных каменьях – ба называла их елочными игрушками и предлагала повесить на елку. Ты знаешь ее язык! Рассказывала, что надевала на маскарад. Как-то носила в скупку – там предложили такие копейки, что она рассмеялась. Вроде яркие, крупные, разноцветные. Смотрятся клево, а ни фига не стоят! Вот это ее страшно веселило: «Не то взяла твоя Оля! Промахнулась. Ни черта за них не получит. Сорока безмозглая, бросилась на пестроту! А там, в коробочке, еще лежал браслетик – скромный такой, узкий, темный. С поблекшими камушками. А браслетику-то лет сто пятьдесят! Взяла бы лучше браслетик».

В общем, такая история… Грустная и поучительная. Нельзя обвинять человека в воровстве, если ты не уверен.

– А если уверен? – спросил Максим.

Аля с удивлением посмотрела на него и не нашлась что ответить.

– Ладно, поехали к Алле. Закончим с этой грустной историей…

– К твоей маме? – удивилась Аля. – Зачем?

– Во-первых, пришла пора вам познакомиться ближе. Во-вторых, все решим с поминками. Ну а в-третьих, тебя надо увезти из дома, Аленький! Просто увезти отсюда – и все. И ночевать мы будем сегодня на Юго-Западе. Если ты, конечно, не возражаешь.

Встречи с Аллой Аля боялась. Но оказалось, что зря. Алла открыла дверь, увидела их и расплакалась. А потом обняла ее. Тревога отпустила.

После похорон Муси Алла здорово постарела, но по-прежнему оставалась красавицей – синеглазая, с яркими черными, словно нарисованными, бровями и густыми, загнутыми ресницами – вылитый сын. Точнее, наоборот.

Правда, выглядела она усталой и замученной – в заношенном старом халате, с кое-как забранными волосами и синяками под глазами. Трое детей, один нездоров. На кухне царил беспорядок, но обед был – и борщ, и тушеное мясо.

От обеда Аля отказалась – на еду смотреть не могла.

Решили, что поминки справят в ближайшем от кладбища кафе.

Из комнат доносились крики и плач, Алла постоянно выбегала из кухни, пытаясь усмирить детей. Максим с места не встал, словно не слышал, только недовольно и брезгливо кривился.

«Ну что же, их дело, не мне туда лезть, – решила Аля. – Но все-таки странно – это же его младшие братья и сестра. У всех свои скелеты, свои мыши и свои обиды».

Было видно, что к матери Максим относится безо всякого пиетета, с раздражением и пренебрежением. Наверное, его можно понять – была семья, какая-никакая, а семья. Но Максима мать отдала Мусе насовсем – он ей мешал. Потом она развелась с его отцом и вышла замуж за молодого любовника, нарожала детей, а старшего, первенца, окончательно списала. С молодым – как обычно бывает – жизнь не задалась. Он думал, что женится на красивой и богатой, но роскошную Мусину квартиру Алле пришлось поделить с бывшим мужем. Машину, красавицу «Волгу» – цвет кофе с молоком и гордый олень на капоте, – Муся тут же продала, не желая отдавать новому зятю. На шикарной даче в престижном месте поселились Муся с Максимом. А Алла с молодым мужем оказались в небольшой двушке на краю света. А потом Алла родила троих детей, один из них к тому же был инвалид. Вот тебе и счастливая семейная жизнь.

Денег нет, дома беспорядок и вечный ор. Из красивой, ухоженной женщины Алла превратилась в обычную располневшую тетку. В общем, мечты ее молодого мужа не сбылись.

Аля жалела свекровь. Но что поделаешь – каждый выбирает сам, как говорила бабушка. И сам платит по счетам.

Было видно, что Алла заплатила. И заплатила немало.

Ночевали на Юго-Западе. Ночью Максим прижимал ее к себе и шептал:

– Аленький мой, Аленький! Мы все с тобой переживем, слышишь? Мы же вместе, да, моя девочка?

Она молча кивала, уткнувшись мокрым, холодным носом в его подмышку, дрожала от этих слов и боялась заплакать.

«Как странно, – думала она. – Такое горе и такое счастье одновременно. Разве так может быть?»

День похорон Аля помнила плохо. Возле входа в морг Алла сунула ей какие-то темные, плохо пахнувшие таблетки:

– Не бойся, обычная валерьянка! Только в таблетках, польская, знакомая привезла.

Аля с трудом проглотила.

В стороне стоял Юра, в строгом черном костюме, в черной рубашке и в галстуке.

Максим глянул на него и усмехнулся. Аля держала его за руку.

Остальных Аля помнила плохо. Разбухшую, отекшую Клару держал немолодой мужчина. «Наверное, сын», – подумала Аля. Клара горько и громко плакала. Рыдала и Туся.

Вошли в зал, и, охнув, Аля осела. Максим еле успел ее подхватить.

Ба лежала спокойная и очень красивая. Гордая, независимая, непреклонная ба.

Але показалось, что она помолодела. Лицо было гладким, спокойным, умиротворенным. Это ее успокоило.

Лиза, соседка, сказала над гробом речь. Потом сказал Юра – сухо, скупо, коротко, по-мужски. Поблагодарил за знакомство и дружбу.

Потом пыталась сказать Клара, но не получилось – рыдала и глотала слова.

Тут разрыдалась и Аля. Плакала громко, навзрыд, не стесняясь, не сдерживаясь. Просила прощения. Благодарила. Снова просила прощения. Наконец Максим усадил ее на стул.

– Прощайтесь, – сухо велела распорядительница, посмотрев на часы.

И это были последние слова, которые Аля запомнила.

Очнулась она на скамейке, где возле нее хлопотали два человека в белых халатах. Сильно пахло нашатырем и еще какими-то лекарствами. Рукав блузки был закатан, а рука вытянута. Рядом стоял Максим, держа ее за вторую руку.

– Никаких поминок, вы в своем уме? – услышала она строгий голос. – Домой и в кровать! А если что – срочно «Скорую»! Срок опасный, следите!

Больше она ничего не слышала. Проснулась она на Юго-Западе. Рядом с диваном в кресле спал Максим.

«Все? – подумала она – Уже все? Все закончилось и бабушки больше не будет?»

Она уткнулась в подушку и заплакала. Сильно тянуло низ живота. Там же ребенок! Мой, наш ребенок! Я не должна, не имею права! Я должна его сберечь. Я обязана. Ба ушла, а он будет жить вместо нее.

Они поселились на Юго-Западе. Возвращаться в Минаевский Аля не хотела. Не могла. Не представляла, как зайдет в квартиру, увидит бабушкины вещи, ее комнату, кровать, тумбочку, халат, расческу, крем для рук, ее духи.

Нет, невозможно.

Она взяла себя в руки – ради ребенка. Ради Максима. Ради себя. «Надо жить, – твердила она, как мантру. – Я обязана жить. Я не имею права. Теперь я не одна».

Три недели больничного, две – строгого постельного режима. Успокоительные, спазмолитики, лекарства, снимающие тонус матки.

Все как-то немного успокаивалось, боли почти ушли, сердце болеть перестало. Прошла тошнота.

Только с того дня Аля перестала есть. Совсем. Не могла проглотить ни кусочка. С адским, нечеловеческим терпением Максим старался впихнуть в нее то кусочек яблока, то дольку апельсина, то ложку рыночного творога.

Алла передавала блинчики, сырники, домашние пельмени, куриный бульон.

– Ложку, – уговаривал ее Максим. – Всего одну ложка – и я от тебя отстану, клянусь! Не ради себя – ради ребенка! Ты должна, ты обязана, ты – будущая мать! Ты хочешь, чтобы он умер от голода?

Аля плакала, но с отвращением глотала. Никогда она так не ненавидела ничего, как эту проклятую еду.

Максим умолял ее бросить работу:

– Выпускной класс, ты сумасшедшая, ты не потянешь. А если выкидыш?

Аля понимала, что ей надо, необходимо выйти на работу, это и только это ее спасет.

Вышла. В коридоре тут же попалась Виктория, как караулила:

– Мои соболезнования!

Аля кивнула:

– Спасибо…

– Как самочувствие? – вежливо осведомилась та. – Ну, вижу, вы пришли в себя. Алевтина Александровна, все очень сложно. Ваши коллеги, конечно, вас заменяли. Но время сложное, предэкзаменационное, у всех свои классы и свои дела. В общем, включайтесь по полной! Оттягивать нечего. Я понимаю, что будет непросто. Если что – обращайтесь! – И пошла прочь по коридору – высокая, стройная, длинноногая, яркая, красивая. Модная.

Стерва.

Аля и пошла в класс. По дороге поняла, что забыла взять из учительской журнал. У двери класса с этим самым журналом стояла верная Майка.

– Умница, – улыбнулась Аля. – Спасибо! Если бы ты знала… – Она запнулась, ученикам такое не говорят. – Если бы ты знала, как мне неохота их видеть!

– Я знаю, – улыбнулась Майка.

И Аля улыбнулась ей в ответ – впервые за много дней.

Майкина судьба была не из простых. Мать – светленькая, белокожая, хорошенькая, мечта любого мужчины, а уж восточного точно – родила ее от студента-кубинца, спортсмена и красавца. Кубинец влюбился, обещал жениться. Девушка верила. Впрочем, обманывать ее он не хотел.

Мать Майки жила со своей матерью в комнате на Малой Дмитровской. Мать ее, Ефросинья, была женщиной доброй, работящей, тянула всех на себе. Но кубинца не приняла – нелюдь, черный, нехристь. Привести его в дом не разрешала.

Кубинец не обманул – когда будущая Майкина мать забеременела, они расписались.

Жить было негде. В семейном общежитии не было мест, в общежитии для иностранцев – тем более. Слонялись по знакомым и друзьям – то эти приютят, то те. Перебивались. Трудно было и голодно, но не унывали – любовь! Потом родилась Майка, и Ефросинья смягчилась. Пустила молодую семью. Но отношения к негру не скрывала – какое! Еще больше подчеркивала свою неприязнь, хотя ребенка обожала.

Между тем молодому отцу предстояло вернуться на родину.

Что там и как – Майка не знала, но почему-то кубинец уехал один, пообещав, что максимум через два месяца семью свою заберет. И, как водится, пропал. На письма не отвечал: был человек – и нет. Майкина мать погоревала, поплакала – и нашла себе нового мужа. Нашла и сбежала, оставив дочь с бабкой.

Бабка – темная, необразованная, забитая и несчастная – и растила девочку. Майка ее любила – да и больше любить было некого.

Мать писала письма и иногда присылала небольшие деньги.

Спустя какое-то время выяснилось, что мать села, кажется, за грабеж. Подробностей Майка не знала. Ефросинья дочь прокляла.

Теперь уже мать писала письма не своей матери, а дочери. Просила прощения, умоляла помочь. Помочь? Да на что, господи? Какая там помощь, когда сами с воды на хлеб? Бабкина пенсия и подработка уборщицей в клубе по вечерам. Вот и все деньги.

Но Майка что-то выкраивала – то на школьных завтраках сэкономит, то на мороженом, то на кино. Копила. А потом покупала матери «Приму», краснодарский чай, карамельки и вафли. И отсылала на зону.

Мать освободилась, но в Москву не вернулась – да и куда? К матери? Совсем загнобит. Дочка? Да что ей дочка – чужие люди. Да и виновата она перед ней.

Словом, написала перед выходом прощальное письмо, попросила прощения и сказала спасибо за все, что Майка для нее сделала.

Бабка, не знавшая про переписку и Майкины передачки, это письмо обнаружила и избила девочку прыгалками. Сильно избила. На правой щеке навсегда остался шрам. Но Майка была так хороша, что и это ее не испортило.

В девятом классе Майка уже работала – разносила телеграммы, мыла в аптеке полы, помогала старушке соседке и та ей что-то платила.

А Ефросинья слегла. Три года девочка за ней ходила. Три года выносила горшки. Красавица Майка, золотое сердце, прозрачная душа! Не озлобилась, не зачерствела.

Аля всегда ей старалась помочь – отдавала хорошие вещи, дарила какие-то мелочи, покупала билеты в театры, давала читать хорошие книги. Но это все мимо – образовываться Майка не желала. Да и способностей не было, если по правде. Алю же она обожала страстно – восхищалась ею и всегда старалась помочь.

Аля переживала из-за Майкиного будущего – куда сейчас без профессии? Но Майка морочила голову – то соглашалась на Алины предложения, то снова отлынивала.

А как-то выдала:

– Вы не переживайте, Алевтинсанна! Я замуж выйду удачно, за богатого! А что, не верите? Вы же сами говорите, я красотка!

Одним словом, душа за девочку болела.

Потихоньку Аля влилась в работу. И оказалась права – работа действительно спасла, отвлекла.

Двадцатого мая они расписались. Никакой свадьбы, конечно же, не было. Расписались без свидетелей: букет цветов, полглотка сладкого шампанского – и домой.

Аля крутила на пальце новенькое, блестящее обручальное кольцо: тоненькое, изящное – и улыбалась.

В конце мая прошел последний звонок, и начались экзамены. В окно влетал тополиный пух и клубками кружил по углам и по полу, цеплялся за ресницы, застревал в волосах. На школьных клумбах раскрылись тюльпаны. Зацвела сирень, и запах ее вливался в раскрытые окна.

Ребята писали сочинения, решали примеры, тянули билеты.

Но и это закончилось. Как-то прошел и выпускной, куда Аля пришла для вручения аттестатов, и, извинившись перед учениками и их родителями, после официальной части сразу ушла. На улице ее ждал Максим.

В июле они переехали на дачу – на этом настоял Максим. На даче было чудесно. Аля по полдня сидела в старом, плетеном кресле-качалке, любимом когда-то хозяйкой. В конце августа Максим взял отпуск – оставлять Алю одну, да еще и за городом было уже страшновато.

Надеялись дотянуть в Кратове хотя бы до конца сентября. Да и жара в то лето стояла невыносимая.

Это было самое счастливое лето в ее жизни. Покой, тишина, Мусино кресло и он, ее муж, – нежный, заботливый, внимательный. С дачи уезжать не хотелось, но в середине сентября резко похолодало и начались проливные дожди. К тому же сломалось АГВ, в доме стало невыносимо холодно, и Аля простыла. Максим принял решение: «Возвращаемся! Еще не хватало тебе разболеться!»

Усевшись в такси, Аля обернулась. За высокими елями и соснами была видна только крыша дома – серая, проржавевшая, сто лет не крашенная – и узкая, заросшая, кривая дорожка. Как она любила этот старый, полуразрушенный дом, как прикипела к нему душой! Воспоминания… Еще совсем нестарые и бодрые бабушка и Муся, замусоленная карточная колода, пепельница, полная окурков, чашки с давно остывшим кофе и разговоры, разговоры до полуночи, до рассвета. Взрывы скрипучего старческого смеха, покрикивания друг на друга, споры и снова смех. И она, Аля, еще совсем девочка, ребенок, лежащая без сна и мечтающая о Максиме, ее первой и последней – в этом она абсолютно уверена – любви. Те детские мечты тогда казались ей самой несбыточными.

Слезы полились сами собой. Испуганный муж взял ее за руку.

Пытаясь улыбнуться, она кивнула.

В Москве было теплее и, конечно, удобнее: туалет, душ, горячая вода. Все они сделали правильно! Максим уходил на работу, а она читала и занималась хозяйством. В последние месяцы много спала. И считала минуты до его возвращения.

Двадцать второго ноября, в полпервого ночи, Аля растолкала мужа и сказала, что, кажется, началось. Максим бросился к телефону. Кричал так, что она зажмурилась:

– Срочно, вы слышите? Какие там двадцать минут? У меня жена рожает!

«Скорая» приехала ровно через двадцать минут и отвезла Алю в роддом. Муж, держа ее за руку, покрикивал на водителя. В пять двадцать по московскому времени Алевтина Родионова родила девочку. Крепенькую, крупненькую, очень волосатую – три четыреста и пятьдесят три сантиметра.

– Высокая будет, – хмыкнула нянечка, – дылда!

Аля тихо рассмеялась:

– В отца.

«Девочка, – подумала она. – А я так мечтала о мальчике! Мальчикам проще».

Аня. Анечка, Анюта, Нюточка, Нюша – бездна вариантов!

«Бедный ребенок, – ворчал Максим. – Не имя, а сплошные комбинации».

Выбор был большой: Софья – в честь бабушки, Мария – в честь Муси. Ну и Анна – в честь Алиной матери. Через пару дней, когда Максим привез Алю из роддома, он посадил на даче клен. Не клен – крошечный кленик, сантиметров в тридцать, не больше.

– В честь дочки, – важно сказал он.

* * *

Анечка оказалась девочкой беспокойной – по ночам не спала, а днем добирала, но очень помалу. Полчаса тряски на онемевших руках – и двадцать минут сна.

Измученная Аля валилась с ног. В декабре Максим взял отпуск за свой счет и попытался разделить тяготы: отпускал Алю отоспаться, но справлялся неважно, крик дочки вводил его в ступор и страх – а если что-то не так? Почему она корчится? Почему так морщится, почему такие темные (светлые) какашки? У ребенка не в порядке с желудком? Или что-то не то съела мать? Мешая, он бестолково толкался возле них, задавал дурацкие вопросы измученной жене, хватал дочку на руки и требовал вызвать врача.

Аля спасалась доктором Споком. Ребенок орет? Прекрасно, значит, здоров! Болит животик? Нормально, а как вы хотели? Внепланово требует грудь? Замечательно, хороший аппетит!

Американский чудо-доктор успокаивал, убаюкивал и усыплял бдительность. Спасал.

Аля удивлялась, глядя на мужа, внешне спокойный, даже равнодушный и сдержанный Максим – и такая история!

Но было приятно, что говорить. Видела, как он любуется дочкой.

Анька и вправду была сразу хорошенькой: светлая кожа, синие глаза, шикарная темная грива. Даже спинка была покрыта волосиками.

– Мартышка моя! – расстраивался молодой отец. – Не ребенок, а обезьянка! – Было видно, что он переживает.

Врач успокоил – волосики на спинке вытрутся, а на голове точно прибавятся! И ресницы роскошные никуда не исчезнут.

– Надо же – говорила врач. – Сколько детей повидала, а такой куколки ни разу не видела! Вылитый отец! Ну просто ваша копия! Ничего от матери, ничего!

– Ну и не надо, – смеялась Аля. – Лично меня это вполне устраивает! Да и отец, я надеюсь, не возражает!

Она так уставала, что ела кое-как: схватит кусок хлеба, запьет молоком – и все. Но при этом полнела, полнела. Смотрела на себя в зеркало и расстраивалась до слез.

А муж смеялся:

– Женился на одной, тощей и костлявой, а сейчас женат на толстушке. Две жены одним махом. А что, очень даже!

И впихивал в нее манную кашу, овсянку, фрукты и творог. Почти насильно. Утешал:

– Не расстраивайся, Аленький! Это нормально. Бросишь кормить и похудеешь. Хотя лично мне все равно.

Молока было много – не женщина, а дойная корова. Самое нудное – сцеживаться. Глаза слипаются, голова валится, руки падают, а грудь набухшая, тяжелая, полная. Схалтуришь – получишь мастит.

Пару раз приезжала Алла. Привозила продукты и вставала к плите. Аля видела, что Максим удивлен – не ожидал от своей матушки такого внимания. Даже стал с ней помягче. Аля уговаривала свекровь не приезжать: у самой дел по горло, куда еще мотаться к ним? Но Алла с таким теплом смотрела на внучку.

Аля понимала – отдает долги за Максима. Да и ее советы опытной матери были не лишними.

По ночам Аля часто думала: «Как странно! Все мои мечты сбылись. Максим – мой муж. И он меня, кажется, любит. Он отец моей дочери, которая его точная копия. И дочку он обожает. И все у нас хорошо. Как страшно произносить эти слова, даже про себя. Страшно. Страшно сглазить, хотя в это я не верю. А может, человеку выпадает определенное количество испытаний. Одним в детстве и юности, а другим во второй, зрелой половине жизни. Кому как. Выходит, я свою горькую чашу испила и теперь впереди только счастье?»

Она поворачивалась к стене и закрывала глаза. Рядом лежал ее муж. А посредине, между ними, уснувшая дочка.

Аля засыпала тут же – суета, волнения, сборы.

А Максим смотрел на нее и на дочку. Она изменилась, его Алька. Поправилась, округлилась, стала женщиной. Ночная сорочка подмокла в районе груди – молоко. Он улыбнулся. Ее гладкое, пополневшее лицо было спокойно и безмятежно. Темные круги вокруг глаз не в счет. Чуть приоткрыт припухший рот, открыт высокий, гладкий, умный лоб. Его жена. Его Аленький. Любит ли он ее? А что это – любовь? Раньше он думал, что это то нетерпение, жадное, адское, жгучее, когда сотрясает все тело, и ты не можешь представить, что этого ты не получишь. Если не получишь – умрешь. Как правило, получал, очень скоро все испарялось, как не было. Все проходило. А еще вчера ему казалось, что без нее, без очередной женщины, он не сможет жить.

Здесь было все по-другому. Его не трясло от прикосновений. Он не задыхался, когда касался ее груди.

Нет. Все было нежно и осторожно. Да, именно так.

Вспомнились строчки:

Разве знал я, циник и паяц,

Что любовь великая боязнь![1]

Как прав поэт! Именно так – великая боязнь. И только сейчас он это понял.

Он не хотел ее так, как хотел предыдущих. Хорошо это или плохо? Скорее всего, хорошо. Там была страсть. Похоть, если хотите. А здесь… здесь другое.

Она его женщина. Его семья. Она родила ему дочь. Она дала ему то, чего у него никогда не было, – семью и покой. Любовь. Такую любовь, которая читалась во всем, в каждом ее взгляде, в каждом движении, в каждом слове.

Такой любви он раньше не знал. Нет, Муся его безусловно любила. Но иногда ему казалось, что он ее игрушка. Гордость и хвастовство – каков красавчик! И вечная, непримиримая борьба с дочкой – вот основа этой любви. Хотя зря он так про Мусю, зря. Любила, как могла. Она вообще была… славной. Бестолковой, но доброй.

А Алька… Алька другая. Таких, как она, Максим не встречал. Ни разу. Нигде. Для себя ничего – сплошные жертвенность, чувство долга. И чистота. Во всем чистота. Душевная опрятность. Святость какая-то.

Ей-богу, ему иногда становилось страшно: как она с этим живет? Как можно жить, не принимая никаких компромиссов?

Анька заерзала и захныкала. Выпала соска. Аля открыла глаза. Он сунул дочери соску и шепнул жене:

– Спи.

Она улыбнулась и закрыла глаза.

«Моя семья, – подумал Максим. – И я за нее отвечаю. Вот главное, что она сделала: дала мне почувствовать себя мужчиной. Она никогда не упрекала меня в том, за что я сам себя ненавижу».

Про себя он всегда все понимал и про слабости свои знал лучше других. И про характер. Поганый характер. А Аля его уважала. За что? За те копейки, которые он ей приносит? За его нытье, недовольство собой и окружающими, ядовитый язык, отсутствие обыкновенных, рядовых мужских навыков, его руки-крюки?

Какой он мужик? Слабый и дохлый, если по правде. Воистину, любовь в глазах смотрящего. «Ох, Алька, Алька! И ты по-прежнему считаешь, что тебе со мной повезло? Глупенькая моя. Самая лучшая, самая-самая. Спасибо тебе. За все, Алька, спасибо. Ты не просто сделала меня человеком – ты дала мне возможность почувствовать это. То, что я человек и мужчина».

На Юго-Западе было тесновато. С дочкой спали по очереди, менялись. Максим вышел на работу, и Аля запретила ему ночные смены. Денег катастрофически не хватало – его копеечная зарплата и ее жалкие детские.

Максим видел, что возвращаться в Минаевский Але тяжело. Да и здесь красота – под боком роща, все гуляют с колясками. Воздух опять же. Сдать квартиру в Минаевском? Но там так захламлено и нужен ремонт. Эту сдать проще.

К тому же через год Аля собиралась выйти на работу. Все из-за тех же проклятых денег. А из Минаевского до работы рукой подать.

Решили переезжать – самый простой выход. Выкинуть лишнее, все отмыть, кое-где подкрасить, частично поменять обои. Словом, как говорится, малой кровью, самой малой.

В няньки напросилась Майка. Чудна́я, смешная, смешливая.

Приезжала на Юго-Запад с утра, а Аля с Максимом уезжали в Минаевский. Мыли, красили, клеили. В бабушкину комнату Аля не заходила. Сказала, что там все останется, как было при ней.

Через месяц квартира имела вид посвежевший и слегка обновленный.

Квартиру на Юго-Западе они сдали легко.

К ноябрьским переехали. Первые дни Аля ходила растерянная, часто плакала. А потом ничего, пообвыклась.

Жизнь продолжалась. По выходным напрашивалась Майка, говорила, что скучает по Анечке. А Аля с Максимом, счастливые от неожиданной свободы, бежали в кино или в театр, сидели в кафе или просто шатались по улицам.

– Майка – наше спасение, – твердила Аля и совала ей деньги.

Та обижалась до слез:

– Алевтинсанна! Вы меня оскорбляете!

А вот подарочки принимала – но только к праздникам: духи, колготки, кофточку, косметику. Разглядывала долго и внимательно. «Чистый папуас!» – смеялся Максим.

Девочка эта, одинокая и несчастная, стала членом семьи.

Аля ее очень жалела.

Через год Аля вышла на работу, и стало полегче. Анечку отдали в ясли. Когда заболевала, с ней сидела Майка, палочка-выручалочка.

Максим думал о работе: конечно, надо что-то менять, так дальше продолжаться не может. Звонил знакомым, просил отца. Предложения были дурацкими: автослесарем или в металлоремонт, там можно делать хорошие бабки. Или завхозом в училище, по большущему блату, намекали на возможность воровать, «делать дела». Еще не хватало.

Максим понимал – без профессии денег не заработать. А получать профессию поздновато. Да и какую? Ни к чему его не тянуло. Совсем ни к чему. Выходит – нахлебник. Зарплата жены, квартиры жены.

Сидел ночами на кухне, курил, терзал себя. Но в голову ничего так и не приходило. Ну и, как всегда, утешал себя: «Ладно, что-нибудь выскочит». Как всегда, надеялся на русский авось. Вспомнил слова Лобановой: «Тебе, Родионов, с твоей внешностью и харизмой, работать не надо. А надо ловко пристроиться к богатенькой бабе – и все, дело в шляпе».

Боже, какое же счастье, что ее, этой стервы, нет в Алиной жизни.

Однако Аля Олю не забыла и уже из Минаевского позвонила ей.

– Олька, слава богу! – радостно закричала она в трубку. – А то я уже волновалась!

В ответ презрительное Олино хмыканье:

– Прям так? И с чего? Что со мной станется? Да и вообще, Добрынина! Или как тебя там – ага, волновалась! Рассказывай. Поэтому и объявилась спустя сто лет!

Аля постаралась не обижаться:

– Мы переехали в Минаевский, теперь снова соседи! Приходи, Олька! Как я соскучилась! На дочку нашу посмотришь – совсем большая, уже что-то лопочет.! И такая хорошенькая! Нет, честное слово! Вылитый папочка!

Оля затянулась сигаретой:

– Как-нибудь забегу. А что до младенцев – так ты же знаешь, я к ним равнодушна. Не мое, как говорится. Но на вас, на образцовую, так сказать, семейную пару, с удовольствием посмотрю.

Аля опять сглотнула обиду и продолжила:

– Ну а как у тебя, Олька? Что нового? Ну и вообще?

– Вообще? Вообще все отлично! Два месяца торчала на море! Красота! Питалась одними персиками и виноградом и еще шашлыками. Ни в чем себе не отказывала. Наплавалась, кажется, на сто лет вперед! Зажарилась до черноты, просто мулатка.

– Здорово! – обрадовалась за нее Аля. – А мы все лето на даче. Хорошо, лето не подвело – ни дождей, ни холодов! А с кем ты была на югах? С Олегом?

Оля хрипло рассмеялась:

– Ага, сейчас! Спешу и падаю. С Олегом мы давно расстались, еще весной. Эта сволочь в Стокгольме, в длительной командировке. Как понимаешь, с женой! Мамаша подсунула – времечко поджимало. Ну и по-быстренькому состряпали – и свадебку в «Белграде», и медовый месяц в Пицунде. Ну и отбыли по адресу. – Оля замолчала.

Аля судорожно подыскивала слова. Собралась с духом и выдала:

– Ну и слава богу, Оль! Ты ведь сама говорила – он оказался совсем непорядочным человеком.

– Что ты заладила «слава богу, слава богу»! Может, ты еще в церковь стала ходить? А что, сейчас это модно! Толпами ринулись. Что «слава богу», Добрынина? Что непорядочным человеком оказался? Кстати, а твой? Твой не оказался? Они же одним миром мазаны, и мой бывший, и твой… настоящий!

Аля еле сдержалась, чтобы не бросить трубку.

Ответила сухо:

– Мой, Оля, не оказался. Мне повезло.

– Ну и слава богу, – рассмеялась та. – Видишь, за тобой повторяю! Нет, правда – мои поздравления, искренняя радость и удивление! Может, не зря говорят, что мужчину делает женщина? А на море я была с новым другом. Хороший мужик, нежадный. По нынешним временам это уже, знаешь, немало. Нежадный и небедный, но, Добрынина, мне вот не так повезло! Женат мой любовник. Крепко женат.

– Ну, – растерянно протянула смущенная Аля, – всяко в жизни бывает. Может, что-нибудь и выйдет? Как ты говоришь? Жена не стена?

– Не может, – жестко отрезала Оля. – Не может. Да и не надо, наверное. Меня все устраивает. На черта мне эти семейные дела, а? Котлеты, носки? Подбери, поднеси! На черта? Я свободная женщина. Куда хочу – туда иду. Сколько хочу – валяюсь. Что хочу, то и делаю. Свобода, Алька, превыше всего. Это я давно поняла. Деньги он мне дает, на курорт вывез. Тряпки – любые, пожалуйста! Приходит два раза в неделю. А в остальное время я, Аля, сама себе хозяйка. Ни забот, ни хлопот! И что мне еще надо? Что, позавидовала? – рассмеялась она. – То-то!

«Не позавидовала», – подумала Аля, но вслух сказала:

– Ну и хорошо, Оль. Я искренне за тебя рада. Кстати, Оль, я бабушку похоронила.

– Царствие небесное! – отозвалась Оля.

– А ты у мамы была на могиле? Я могу с тобой съездить, если хочешь.

– У мамы? – переспросила Оля. – В смысле, у Катьки? На какой могиле, Аль? Ты с дуба рухнула? Там нет могилы. Там яма, куда сброшены все неопознанные и невостребованные. Братская могила, понимаешь? Мне кому там цветы класть? Бомжам и алкашне? Нет, спасибо. Не была и не буду. Ты училка, я понимаю. У тебя в крови – поучать. Но только не меня, слышишь, Добрынина? Меня из этого списка вычеркни.

– Прости, – пролепетала Аля. – Прости ради бога. Я у своих тоже сто лет не была. Поэтому и спросила.

Оля молчала, давая понять, что разговор окончен.

Аля смущенно попрощалась. Оля ответила коротким «пока» и первой бросила трубку.

Вычеркни… Да, Оля права. Снова черт за язык дернул. У всех своя жизнь. Все давно выросли. На что Оле ее советы? Глупость какая. А про «вычеркни» – кажется, они давно друг друга вычеркнули…

Жизнь Али и Максима между тем шла своим чередом.

Почти пять лет счастья. Это много или мало?

Нет, всякое было, всякое. Максим мучился, и Аля это видела. Страдал из-за отсутствия работы, из-за мизерной зарплаты. Взрослый мужик, отец семейства, а бегает по этажам, мотается по городу с папками и конвертами.

Из института он в конце концов ушел. Устроился автослесарем в автомобильную мастерскую. Приходил черный от усталости, злой, раздраженный. Полчаса отмывал руки от масел и смазок. Смотреть на это было невыносимо.

– Какой из тебя автослесарь? – Аля срывалась на крик. – Немедленно уходи!

Максим смотрел на нее зло, раздраженно:

– О как! Какой из меня автослесарь? А не подскажешь, куда мне податься? Может, в скрипачи или писатели? Или ученые-микробиологи? А может, я клевый парикмахер? Или, к примеру, массажист? Вариантов полно – жду предложений! – Он швырял ложку и хлопал дверью.

Аля ревела на кухне. Что делать? А что, массажист очень даже неплохо – окончить курсы, получить диплом. Все лучше, чем валяться под машинами и якшаться со слесарями-алкашами.

Но Максима не убедить, пока он сам не примет решения. Аля его знает. Сколько лет мучился в экспедиторах, пока не ушел.

Так и здесь. Надо ждать. Что касается денег – деньги он приносил. Только они пахли машинным маслом, бензином, какой-то химией, и Але почему-то было брезгливо брать их в руки. Часто Максим приходил под мухой, и в таком состоянии он был еще более раздраженным, правда, именно с женой. Дочку он тут же хватал на руки и принимался тетешкать. Анька смеялась и хватала его за лицо. Первое слово – «па».

А Аля молчала, понимая, что катится все не туда. Но как только заводила разговор, разражался скандал.

– Мало? – кричал Максим. – Теперь тебе тоже мало?

От обиды и несправедливости она горько плакала. Придя в себя, он умолял о прощении.

Аля прощала, понимая, что ему трудно. Избалованный мальчик вынужден общаться с простыми работягами.

Но выхода не видела. Утешала себя: как-нибудь все образуется, как-нибудь! Искала и положительное – теперь, когда он зарабатывает, чувствует себя мужиком, кормильцем.

Только выпивоны эти все учащались – зарплата, аванс, просто хорошие чаевые. Плохие мысли Аля гнала, а что еще оставалось? Но в доме поселились печаль и тоска, тревога и тишина, а прежние радость и счастье понемногу испарялись.

Аня ходила в садик с большим удовольствием – рвалась к друзьям. Вечером, забирая дочь, Аля слушала ее непрекращающуюся болтовню:

– А Димка в меня влюбился! И Петька!

– Откуда ты знаешь? – улыбалась Аля.

– Как откуда? – удивлялась дочь. – Так видно же, мам! Димка мне ватрушки свои подсовывает, знает, как я их люблю. А Петька конфеты из дома приносит. И еще на прогулке цветочков нарвал! Прямо с клумбы, мам! Нина Сергеевна знаешь как орала? Говорила, что переведет его в младшую группу!

– Ладно, Ань. Не задавайся. Во всех девчонок мальчишки влюбляются. Не в тебя одну.

– В меня одну, – уверенно и твердо возразила дочь. – Я знаю.

В школе тоже случились перемены. Директриса наконец ушла на пенсию. Ждали назначения из роно. Боялись пришлого человека – Виктория, конечно, не сахар, но ее все знают и знают, что от нее ожидать. Стерва, но на подлости не способна. Скорее, самоутверждается. Нет, пусть лучше человек предсказуемый и понятный, чем незнакомый. Наконец пришел приказ – Виктория. Гордо вскинув голову и поцокивая каблуками, она шла по коридору и царственно раздавала кивки.

А через пару недель вызвала на ковер Алевтину.

Вроде и нервничать повода не было, а волновалась – что еще ждать от самодурки? Метла вроде не новая, но официально утвержденная. Да и симпатии у нее никогда к Але не было, это же очевидно.

Но все оказалось совсем не так. Виктория, важная и величественная, предложила ей место завуча.

– Ну я не знаю, – растерялась Аля. – Спасибо вам за доверие, но есть люди старше и опытнее. Мне так кажется.

– Это все, что вас волнует? – Виктория прищурилась. – Ну тогда решено! Пишу приказ. – И, подумав, добавила: – Знаете, Алевтина Александровна, что касается опыта… Ваша судьба – а мне она немного известна – это опыт, несравнимый с проведенными годами в школе! Я так считаю. Ну и вообще, я вижу, какой вы человек, и мне этого вполне достаточно. Ну что, решено?

Аля нерешительно согласилась.

Вот как бывает. Во-первых, карьера, во-вторых, прибавка к зарплате. В-третьих, меньше часов. А вот от классного руководства Аля отказываться не хотела. Ей нравились походы с детьми в музеи и театры, поездки по городам, совместные чаепития по разным поводам, например, дням рождения. Подготовка к праздникам. Она дружила с ребятами, и это давало ей силы. С этим было жаль расставаться. Но сочетать с новыми обязанностями, кажется, невозможно.

– Посмотрим, – сухо кивнула Виктория, – как будете справляться.

– В мае поездка в Питер, – напомнила Аля. – Ребята ее так ждут, да и я, если честно. Дочку обещала взять с собой.

– В Питер пожалуйста, – перебила директриса. – Кто возражает?

Аля обрадовалась. Да и вообще, загруженность на работе была для нее сейчас просто необходима, потому что дома было тяжко. Плохо было у них в доме. Неправильно.

С новой должностью муж поздравил сухо:

– О, какая карьера, Алевтинасанна! Стремительно взлетаете вверх! А там, глядишь, и до директора рукой подать! А дальше – в чиновники, в министерство. Рад за вас чрезвычайно! Мы в восхищении.

Убежала к себе и разревелась. Зачем? Зачем он так? Ох как обидно! Конечно, потом пришел. Пришел и каялся, умоляя простить. Говорил, что все это его комплексы: умная, успешная жена и муж-автослесарь. Разве ты этого заслужила?

Я понимаю, что тебе перед всеми неловко. У Виктории этой твоей муж генерал. У других тоже… в порядке. А у тебя, умницы, муж – слесарюга, люмпен… Социальное неравенство. Аля, не отрицай, что тебе все равно и что ты не стесняешься. Не поверю. Вы слишком хороши для меня, Алевтинасанна!

Теперь утешала она: самый лучший, самый умный, самый-пресамый!

Помирились. Ночью лежали обнявшись. Он гладил ее по голове:

– Аленький! Все-таки ты необыкновенная. С луны, что ли? Все прощаешь, все спускаешь мне, гаду. А я мучаю тебя и терзаю.

– Я люблю тебя, – прошептала она. – И при чем тут «заслуживаешь другого»? Ты дурачок! Какого другого? Ты сумасшедший!

– Спи, Аленький. Спи. Уже поздно, – перебил ее Максим.

На первомайские поехали в Питер. Ах, как она была счастлива! Любимый город, воспоминания о бабушке. У Аньки горели глаза и ни на минуту не закрывался рот:

– А что это? А это? Ой, мам! Какой дом! А какой мост! А ограда!

Дочка, возбужденная и переполненная впечатлениями, вскрикивала по ночам.

Конечно, больше, чем предметы искусства, картины и скульптуры, Аню волновали интерьеры – кровати с балдахинами и колоннами, тронные залы, беседки, платья за стеклами, туфельки, украшения.

Она замирала перед витринами и жадно пожирала глазами дворцовую утварь.

– Жаль, что те времена прошли, – сокрушалась она. – Как бы я хотела быть царицей! Ну или графиней, на крайний случай.

– Думаешь? – улыбалась Аля. – Думаешь, у них проблем не было? Зря. Тоже были. И болели, и умирали. И безответно влюблялись. Всякое бывало. Не думай, что у богатых и знатных все так безоблачно.

– Да я не об этом, – махнула рукой дочь. – Я про красоту, мам! Про платья, украшения, посуду. Про дворцы. Жить в этом, да?

– Красиво, – согласилась Аля. – Но потом они все это потеряли, увы, и стали совсем нищими. Многих расстреляли, многие погибли от голода. Кто-то уехал и страдал на чужбине.

– Знаю – революция, Ленин, это он все устроил.

Аля уставилась на дочь и рассмеялась:

– А про него ты откуда знаешь, господи?

– Ребята рассказали, – беспечно ответила та. И пригрозила: – Только ты, мам, их не ругай! Иначе обижусь и никогда тебя не прощу.

– Никогда, – пообещала Аля. – И никогда не простишь. Ох, Анька! Какая же ты, дочь, балда!

Последним аккордом был Петродворец. Тут Анька вообще замолчала. В глазах застыли печаль и вопрос: ну как же так?

Даже обедать не стала. Молчала, уставившись вдаль.

«Впечатлительный ребенок, – думала Аля. – Кажется, еще хуже меня. Трудно ей будет».

Возвращались через четыре дня. Ночью Аля не уснула ни на минуту – бегала по вагону, проверяя своих. Девятый класс – опасное время. Нет, ребята хорошие, но у всех на уме уже и любовь, и все остальное. Акселераты.

Рано утром прибыли в столицу. На вокзале детей разобрали родители. Только раздав их и отчитавшись, Аля выдохнула:

– Все, дочь. Домой. Папа, наверное, соскучился страшно.

– И я, – кивнула Анька. – Тоже страшно! Ну а вообще, мам, спасибо. В целом я всем очень довольна.

Аля рассмеялась: «“В целом”! Ну и речь у шестилетнего ребенка! “В целом”, подумайте!»

В сумке лежали подарки – кружка с видом Адмиралтейства для мужа и коробка с пирожными из кондитерской «Север» – буше, трубочки, эклеры.

Вкуснота.

Звонить не стала, достала ключи – вдруг Максим на смене?

Дома было тихо. Анька сморщила нос:

– Мам, чем-то пахнет!

Пахло спиртным. Здорово пахло, убойно. Встревоженная Аля отправила дочку в ее комнату. В прихожей стояли ботинки Максима.

Зашла в спальню.

В их семейной кровати, раскинув руки и громко похрапывая, спал муж. А рядом с ним спала Оля. Чтобы не закричать, Аля зажала рот рукой. Первая мысль только о дочке: Анька! Какой ужас, что дочь дома. Боже, что делать!

На ватных ногах дошла до ее комнаты – по счастью, после бессонной ночи в поезде Анька уснула. Аля вернулась и плотно закрыла дверь в спальню.

Сделать так, чтобы было тихо, не разбудить дочь. Все остальное потом. Хотя о том, что случится потом, думать было страшно.

– Вставайте. – Она потрясла мужа за плечо. – Вставайте, слышите?

Не открывая глаз, он что-то пробурчал, брыкнул ногой и оттолкнул ее руку.

Оля открыла глаза. Широко зевнув, сказала:

– А, это ты… Ну привет.

– Вон, – шепотом прокричала Аля. – В три минуты, слышишь?

– Не разоряйся, – бросила Оля, легко встав с кровати. – Уйду. Не чай же нам пить, верно?

– Тебе смешно? – Алины глаза расширились от ужаса происходящего и реакции бывшей подруги.

– Лучший способ выскочить из неприятной ситуации. – Она зевнула, натягивая майку.

– Не-при-ят-ной? – по слогам прошипела Аля. – И только-то? Впрочем, с кем я говорю. Две минуты осталось, слышишь?

Оля кивнула, прыгая на одной ноге и натягивая джинсы.

– Ладно, Аль. Извини. Ну нажрались, как свиньи. Я в тоске, и он, твой, тоже. – Она кивнула на все еще спящего Максима. – Выпили черт-те сколько. Кажется, – вспоминая, она нахмурила лоб, – литр водки и столько же коньяка. Ни фига себе, а? – Всунула ноги в босоножки, пригладила волосы и посмотрела на Алю. – Ну ладно, прости! Честное слово – без всяких там… Просто нажрались и улеглись. Если честно, даже не помню – было или…

– Уходи! – закричала Аля.

– Какая разница, ты права. Все равно… мерзко. Ладно, прости и… прощай. Приводи в порядок своего самого-самого.

Хлопнула входная дверь. Аля села на стул и закрыла лицо руками. Слез не было. Совсем не было слез.

Вообще ничего не было – пустота. Словно все, что там, внутри, из нее вытряхнули. Вместе с сердцем и легкими.

«Анька! – стукнуло в голову. – Аньку из дома!» Бросилась к телефону:

– Майка, ты свободна? Сможешь приехать и забрать Анечку? Нет, прямо сейчас! Срочно, Майка! Да, неприятности. Помочь? Нет, спасибо, ничем. Только срочно приезжай, ладно? Возьми такси, Майечка! Я заплачу.

Разбудила сонную и капризную дочку, надела на нее платье и босоножки. В дверь раздался звонок. Сунула ничего не понимающей Майке ничего не понимающую Аньку и захлопнула дверь. Прислонилась к ней спиной и только тогда выдохнула. Все, путь свободен. Теперь надо разобраться со всем остальным… Разобраться? А как?

Максим спал еще два часа. Два невыносимых часа, пока она проветривала квартиру, выбрасывала окурки и пустые бутылки, собирала и мыла грязную посуду. В помойку полетели эклеры, корзиночки, трубочки и буше из «Севера».

Шарахнула об пол со всего маху чашку с Адмиралтейством. Собрала осколки. После этого достала с антресолей чемодан и начала бросать в него его вещи из шкафа. Что-то упало с верхней полки – коробка с зимними ботинками, грохнуло будь здоров.

Максим зашевелился и открыл глаза. Сел на кровати и уставился на нее:

– Аля? Ты дома? А что ты… убираешься?

– Странно, да, что я дома? Дни перепутал? Немудрено. Память при алкоголизме подводит. Что делаю? Нет, не убираюсь. Вещи тебе собираю. И уберешься ты, Максим! Так что вставай и под душ. Быстрее придешь в себя и быстрее… уйдешь.

Он молчал.

– Вещи я почти собрала, что нет – заберешь позже. Твоя зарплата в комоде, ты знаешь. И давай, давай! Умоляю!

Растерянный, совершенно голый, Максим поднялся с кровати. Аля отвернулась. Невыносимо.

В ванной включилась вода.

Она вытащила в коридор чемодан, достала деньги из комода.

Так, что еще? А, документы! Паспорт, что там еще? Военный билет? Господи, при чем тут военный билет?

Он вышел из ванной посвежевший, с мокрыми, зачесанными назад волосами. Стройный, красивый. Знакомый каждым мускулом, каждой родинкой, каждой впадиной и выпуклостью.

Невыносимо родной и… невыносимо чужой.

Быстро оделся и зашел на кухню, где сидела Аля.

– Аль, – хрипло сказал он. – Послушай!

Она закрыла уши руками.

– Прошу – послушай, и все! Понимаю, что не оправдание. Объяснение. Поддали на работе, устал как собака. Пришел домой. А дома тишина. Никого, как в гробу. Ни тебя, ни Аньки.

Снова выпил. И такая тоска напала. Все думал про свою жизнь. А тут… эта. Дай Алю, у меня драма! Я ей сказал, что тебя нет. Ну и началось – рыдания, сопли. Любовник бросил. Разговоры про суицид. Можно, говорит, я просто приду? Выпьем немножко? Одной просто невыносимо! Посидим, поболтаем.

– Поболтали?

Максим продолжил:

– Притащила бутылку коньяка. Водка у меня была. Рыдала про свою горькую судьбину. Ну и я… поддержал. Плакался про свою. А потом… Потом я ничего не помню. Аля, я идиот. Сволочь и идиот.

– Что потом, меня не волнует. Я все видела: ее рядом с тобой и тебя рядом с ней. В нашей кровати. Подробности мне не нужны – не утруждайся. Мне хватило, достаточно. Все, Максим, все. Умоляю – не мучь меня! Уходи. Просто уйди сейчас, и все, слышишь? Я не могу тебя видеть! И слышать тебя не могу.

– Я понимаю. Ты права. Но, Аленький, в жизни всяко бывает. Ты знаешь. Сама говорила. В жизни все гораздо сложнее…

– И гораздо проще, Максим! Иногда так просто, что до тошноты. Все, уходи! Уходи, умоляю.

Он вышел из кухни. Услышав стук входной двери, Аля словно очнулась.

Вот и все, да? Конец красивой сказки. А сказки, как известно, придумывают люди. Вот и она придумала. Сама. Никто не просил. В бабушкиной комнате легла на ее кровать. Не к себе же в спальню идти.

Закрыла глаза и подумала: «если бог есть и если он ее пожалеет, то просит она одного – долгого, беспробудного сна. Такого, чтобы не просыпаться, не открывать глаза. Потому что жить дальше она не сможет.

Спасло Алю счастливое свойство организма – в минуты страшных, казалось, непреодолимых стрессов она засыпала.

Спала крепко, без страшных сновидений, как будто рухнула в пропасть. Впрочем, именно туда она и попала… Но сон этот, темный и мутный, как воды Ганга, все же спасал. Несколько часов забытья – уже счастье. Проснулась от мысли – Анька! Глянула на часы – проспала шесть часов кряду, спасибо.

С трудом поднялась. Тело ломило, как при серьезном гриппе, чугунная голова гудела, как колокол. Руки, ноги – все не ее, чужое. С трудом налила себе стакан воды – в пересохшем горле першило. Заболевает? Вряд ли. Лоб холодный, в носу не свербит.

В бессилии опустилась на стул, оглядела кухню – такую знакомую, такую родную, где прошла вся ее жизнь. Сначала с бабушкой, потом с мужем и дочкой. С мужем. О господи, как тяжело…

Вышла в коридор – на старом, еще бабушкином, сувенирном держателе для ключей, привезенном, кажется, из Прибалтики, не было ключей от Кратова. Все правильно, именно туда он и уехал, куда же еще. К Лобановой? Вряд ли. К матери или к отцу – тоже вряд ли. Взрослый мужик, отец – и явиться в соплях? Дескать, жена застукала и выгнала из дома.

Смешно, как в анекдоте. Да уж, смешно… Первая мысль – снова в постель. Но нет, так нельзя. Надо себя чем-то занять.

Принялась за уборку. Тыкала пылесосом в углы, тряпка для пыли выпадала из рук, принялась за грязную посуду и кокнула две тарелки. Устала, как после разгрузки вагона.

Что делать? Забрать Аньку, чтобы она видела ее слезы, трясущиеся руки и «чудесное» настроение? Спрашивала, где папа? Анька умница, все сразу поймет. Точнее, поймет, что что-то случилось.

День Аля кое-как выдержала. Но утром поняла – дочку надо забирать. Иначе можно рехнуться.

Майка расставаться с Анютой не хотела, даже поныла:

– Алевтинсанна! Ну еще пару дней, а? – И, поняв, что все бесполезно, пообещала: – Ну ладно, скоро приедем.

Приехали возбужденные, счастливые обществом друг друга – взрослая девушка и ребенок. Обе такие красотки, не отвести глаз. Просто как сестры! Шушукаются, секретничают, Анька чем-то недовольна, Майка оправдывается. Ох, женщины! В любом возрасте вы женщины.

Майка внимательно разглядывала Алю.

– Что-то случилось?

Выдавив из себя улыбку, Аля поспешила ее заверить, что просто все дело в мигрени и усталости.

Майка дотронулась до ее руки:

– Алевтинсанна! Вы же знаете – я за вас порву на куски! На кого укажете, того и порву! Я же вижу – вас сильно обидели! И не притворяйтесь, я чувствую!

– Спасибо, девочка, – ответила Аля. – Да, ты права. Обидели. И даже очень. Но рвать никого не надо. Знаешь, я верю в высшую справедливость. Не мы должны наказывать своих обидчиков, а кто-то другой, понимаешь?

– Кто? Кто другой? Вы имя назовите! – Майка не сдерживала эмоций. – Бог, что ли? Старичок на облачке? Да нет никакого бога! Вы что, еще не поняли? Нет! И справедливости тоже нет, не заметили? Вот бабка моя – святой человек, ну вы знаете. Пахала как проклятая, всю жизнь пахала. На рельсах! Шпалы ворочала – что может быть хуже? Матка в пятьдесят лет выскочила – она ее рукой заправляла. Чик – и смеется: заправила. Детей своих, как птенцов, за собой таскала, последний кусок отдавала. И что? Где те дети? Один сынок спился и под поезд, второй сел за убийство. А третья, мамашка моя, сами знаете: гуляла как бешеная, а потом грабеж, несправедливая дележка, чикнула ножичком своего сожителя и тоже присела! И бабка тянула меня одна! В восемьдесят полы в гастрономе мыла, сопли чужие собирала. Ну и где ваша справедливость, где? Святая женщина Ефросинья Степановна! Не то что зла никому не сделала – одно добро! А ваша, простите, мама? Тоже святая! Ничего у богачей не попросила, взяла вас под мышку – и в неизвестность! Хорошо, что баба Липа ваша нашлась… А то что? Молчите? И правильно делаете! А вы, Алевтинсанна? Вы же тоже святая! Лучше вас… Нет! И вот, сидите напротив и слезами обливаетесь! А глаза больные, страшно смотреть!

Вздрогнув, Аля отерла ладонью слезы.

– Ладно, Майка. Спасибо за Аньку! Ты извини меня, а?

У двери Майка обернулась – вид у нее был решительный, дальше некуда. Але стало смешно. Майка чудная! Светлая, прямая, без затей. И все-таки некоторое отставание есть, что говорить… Недаром они с Анькой подружки.

С Аниным возвращением стало полегче – та без конца приставала, задавала вопросы, требовала ответов, супа, котлет, пирожка с яблоками.

К вечеру, несмотря на усталость, Аля почувствовала себя живой. Страшной уставшей, все еще разбитой, и все же живой.

Укладывая Аньку на ночь, прилегла рядом с ней. Обняла ее, уткнулась носом в ее роскошные волосы и подумала: «Буду жить. Еще чего не хватало! У меня дочь. У меня есть работа и есть я сама. Из-за вас, из-за вашего неистребимого, как оказалось, дерьма и – уйти? Не дождетесь». В воскресенье погода стояла прекрасная. Решили поехать в Сокольники, погулять, поесть мороженого, позагорать.

Уставшая Анька, разморившись от солнца, закинула голову на спинку скамейки:

– Скорее бы на дачу, да, мам? Скорее бы у тебя каникулы! Как надоело здесь, в городе! Мам, ты даже не представляешь, как я люблю нашу дачу!

А вот про это Аля забыла. Вылетело из головы. Впереди лето, каникулы. Июль, август. Перед школой Аньку необходимо куда-нибудь вывезти. Лучше всего на море.

Ну а про дачу… Про дачу что-нибудь надо придумать.

Впрочем, не только про дачу. Вернее, дача – не самое главное. Самое главное – объяснить дочери, почему с ними больше не будет жить ее отец.

Слава богу, что завтра на работу. Это спасет, отвлечет.

Звонок раздался, когда Аня уже спала, а Аля, приготовив и развесив вещи на завтра, разобрала постель и надела ночную сорочку.

Она вздрогнула. Кто? С работы? Вряд ли, слишком поздно.

Максим? Брать или не брать? Не брать. Ни за что не брать.

Слышать его голос невозможно, немыслимо. Но телефонная трель продолжалась.

Аля, испугавшись, что проснется Аня, поспешила в коридор.

– Аль, это я, – услышала она знакомый голос.

Аля ничего не ответила.

– Ты меня слышишь? Или перезвонить?

– Не надо перезванивать, – ответила Аля. – Зачем ты звонишь? Ты считаешь, что у нас есть темы для обсуждения?

– Считаю! Конечно, считаю! Ты просто должна меня выслушать, слышишь? Это единственное, о чем я прошу!

– Мне не интересны ни оправдания твои, потому что быть их не может, ни тем более фантазии, ни вранье, как обычно. Послушай, давай закончим, и все!

– Подожди! – закричала Оля. – Если бросишь трубку, я тогда приду. Прямо сейчас!

– Ну ты еще меня попугай, – усмехнулась Аля и на самом деле испугалась – с нее станется. Придет и начнет барабанить в дверь. – Ну? Только коротко, мне утром вставать.

– Аля, послушай! И не перебивай, умоляю! Мне и так сложно, поверь! Да, я скотина, сама знаю, но все-таки не совсем конченая, слышишь? Мне было так тухло. Думаю: «Сейчас сигану с крыши, и все закончится». Все сразу, понимаешь? И Олег, и аборты эти. И то, как он меня бросил. Потом этот, деляга. Оттрахает, деньги на стол швырнет, как проститутке, и домой, домой. Торопится, будто ошпаренный. Как же, семья! Ну а потом и он слинял. Ни денег, ничего не осталось, понимаешь? Вообще никакого смысла жить. Зачем? В общем… выпила я и позвонила тебе – поплакаться! А Родионов говорит, что ты в Питере, с классом и дочкой. Голос у него тоже был так себе. Говорит, тоска зеленая – столько дней без девчонок. Ну я и предложила погоревать вместе. Он согласился. Представляешь, как ему было тухло, если он согласился? Он же меня ненавидит, я знаю. Ну и пришла, не до гордости. Выпили, потом еще выпили. Я ему про свои сопли, он мне про свои. Чисто по-дружески, понимаешь? Ну а потом… Я сама не знаю, как получилось, клянусь!

– Можешь не продолжать, неинтересно, – отрезала Аля. – Да, ты права. Вы несчастные люди. Два одиночества пожалели друг друга! Подставили, так сказать, дружеское плечо! Ну заодно и все остальное – чего мелочиться? А ты же знала, что он стал пить. Знала, что я страдаю от этого и борюсь. Но нет, пришла с бутылкой – тебе же надо было поплакаться. Все ты врешь, Лобанова. Все. Мужики тебя бросали не раз. И можно было давно к этому привыкнуть. Аборты, говоришь? Другие бабы годами бьются, чтобы родить, а ты бегала на аборты. Разве это не твой выбор? Работы нет? Тоже не твоя вина? Успокойся, Оля! Найдешь следующего, при деньгах и всем прочем! И все наладится, так было сто раз! И на работу ты не пойдешь – а зачем? Зачем горбатиться за копейки? А мне ты просто нагадила. Причем заранее зная, как все будет. Так что на жалость можешь не давить. Не получится. Ну все, высказалась?

– Да! – закричала Ольга. – Ты права. Заранее знала. Потому что завидовала! Всю жизнь тебе завидовала, слышишь? Да, тебе тоже туго пришлось, что говорить. Но потом появилась бабка и тебя забрала! И устроила тебе шикарную жизнь – крутилась вокруг тебя, принцессы! Но самое главное – любила! А меня, Аль, никто не любил, ни мать, ни отец. А бабки у меня не было. Сначала было богатство, всего навалом, тряпки, еда. А потом – нищета. Ты помнишь, как кашу мне гречневую приносила, а я ее сразу съедала, холодную, из кастрюли. Знаешь, Добрынина, это из дерьма в шоколад хорошо прыгать. А из шоколада в дерьмо, поверь, куда хуже! А потом смотрю на тебя и фигею – ну все получилось! Две хаты – пожалуйста! Цацки, обстановка, институт с красным дипломом. Престижная школа. И нате вам, замуж! Да за кого – за красавчика Родионова, за которым все девки, красотки, лучшие девки Москвы в очередь становились. А он сразу в загс, без разговоров. Кто б мог подумать, что его можно туда завести? А тебе опять удалось! Тебе, такой… обыкновенной. И дочку родить удалось. Да такую красавицу! И дачка присовокупилась – мужнино наследство. В общем, все у тебя, Добрынина, получилось. Молодец. Браво. А у меня ничего. Вот и заело. Бабское, мерзкое, гнусное.

Аля молчала.

– Молчишь? – усмехнулась Ольга. – Думаешь, и откуда берутся такие гадины, такие змеищи, из каких подземелий? А черт его знает! От жизни, Добрынина! Ну вот, всё. Сказала тебе всю правду, как ты, Аля, любишь, чтобы без вранья. Ну как, довольна? Считай, что это и раскаяние, и покаяние. Это тебя утешает? А Родионов твой… Ты ведь сама загнала мужика. А он старается. Но видит, как ты морщишься, когда на его руки смотришь. Он, бедный, трет их, трет, а не отмываются. Руки работяги. А тебе неприятно. Ты же у нас чистюля, Добрынина! Во всем чистюля. Думаешь, он не понимает, что тебе неловко от того, что он работяга? А ему каково, когда в карман спецовки бабки суют? Но ты же у нас гуманист, Добрынина! Ты великодушна! Так прости – его и меня заодно! Тем более что я извинилась. Ну ладно, можешь меня не прощать. Переживу. А его, Алька, прости. Он тут вообще ни при чем. Ну что, проехали, Алька? У всех своя правда – это еще бабка твоя говорила. А бабка твоя была женщиной умной.

– Не проехали, Оля. Не получается. И не сходится. Мне хотела отомстить? А за что? За то, что у тебя не сложилось? Да, логично, что говорить! Нет, Оль. Извини. И прошу тебя – очень прошу, во имя всего, что когда-то было, больше сюда не звони.

– Поняла, – усмехнулась Ольга. – Не дура. Ну ладно, тогда последнее. На закуску. Знаешь, почему Родионов на тебе женился? Кто его уговорил? Я, Добрынина! По моей рекомендации! Я ему все по пунктам расписала: и какая из тебя будет жена, и какая мать, и какая хозяйка. Как будешь преданна и верна. Как все простишь. Потому что любишь, как кошка. Лучше жены не найти! Да и все остальное – квартиры твои. Ему, дураку, жить-то негде было. Зимой подыхал на своей дачке, болел без передышки. А тут нате вам, две хаты, да какие! Вот и смекнул твой Родионов. И не прогадал. Так что скажи подруге спасибо! Бывшей подруге! – И, захохотав, Оля бросила трубку.

В изнеможении Аля опустилась на стул. Только немножко взяла себя в руки, только приказала себе жить.

Сволочь, какая же сволочь! Бабушка, прости, ты умная, и ты меня предупреждала! А я… Я наивная дура. Ну вот и расплачиваюсь.

«Пережить. Пережить, – повторяла она. – Я же все про нее понимала, все знала. Чему удивляюсь? И слава богу, что с ней все закончилось. Только какая цена… Цена всей жизни.

Если я смогу жить».

Виктория встретилась Але в столовой. Кивнула, пригласив за свой стол. Демократично поедая винегрет, осведомилась:

– Ну как Питер, Алевтина Александровна? Надеюсь, без эксцессов?

Аля кивнула:

– Спасибо, все было прекрасно.

Виктория с прищуром разглядывала ее:

– Что-то вы, Алевтина Александровна, выглядите не очень. Приболели?

– Немного, – кивнула Аля. – Мигрень.

– Знаю такого зверя, – усмехнулась директриса. – Может, на больничный на пару деньков?

– Нет, спасибо. Здесь легче. Работа отвлекает.

Виктория глотнула чаю и понимающе поддакнула:

– Да уж, работа – наше спасение. – Она поднялась, выпрямила красивую спину, одернула идеально сидящий пиджак. – Если понадобится помощь, Алевтина Александровна, обращайтесь.

Аля, не ожидавшая такого участия, улыбнулась.

Забот было полно, приближались переводные экзамены, из восьмого в девятый, из девятого в десятый. За ними шли выпускные. Подготовка к выпускному вечеру, хлопоты, хлопоты… Но им она была только рада – действительно отвлекалась.

Аньку из сада забирала Майка. Иногда к себе, иногда они ждали ее в Минаевском.

Майка хозяйничала – то сварит ведро картошки, которую приходилось есть всю неделю. То кастрюлю щей, то бадью макарон. Хозяйка из нее была не ахти – да и кто мог научить? Баба Фрося? Так они так и питались, без изысков, много и сытно. Но Майка старалась, от всей своей широкой и доброй души. Белье было выстирано и переглажено, пол выметен и помыт, пыль вытерта. Правда, при этом она непременно ухитрялась что-нибудь разбить – то оставшуюся от бабушки вазочку, то блюдо под фрукты. Посуду колотила Майка неистово.

– Руки-крюки, – рыдала она и просила прощения.

Смешная и родная девочка. Только и с ней сплошные переживания – никакие уговоры пойти учиться не действовали. Так и зарабатывала чем придется – то квартиру уберет у соседей, то мальчика из школы приведет.

Понятно, про вуз говорить нечего – не те у Майки способности. Но осилить ПТУ и получить профессию парикмахера или мастера маникюра можно.

Алины уговоры пока уходили в трубу – Майка ничего не хотела.

– Тогда иди в сад воспитательницей – детей ты любишь и обращаться с ними умеешь, будешь сыта и при какой-то зарплате.

– Детей? – переспрашивала Майка. – Что вы, Алевтинсанна! Я Аньку люблю, а не детей! На что мне чужие дети?

На Майку заглядывались и оборачивались – еще бы, такая красотка! Но она, странное дело, на мужчин не реагировала.

И даже смущалась и злилась, если кто-то подкатывал познакомиться.

– Пошли они все! – сердилась она, как ребенок. – Знаю, чего у них на уме, – добавляла она по-старушечьи.

Смешная, наивная, добрая и чистая душа. И никого у нее нет, кроме Али и Аньки.

И вот еще – при всей Майкиной простоте – а ляпала подчас такое, что уши вяли, – была она удивительно тактичным человеком. Например, ни одного вопроса по поводу отсутствия в доме хозяина не задала, прекрасно понимая, что произошло что-то серьезное – прежде таких затяжных ссор в семье Алевтины Александровны никогда не было. Но молчок. Только смотрела на Алю страдальческими собачьими глазами, переживала за нее. «Ну хоть кто-то», – с благодарностью думала Аля.

Июнь закрутил школьными делами. Боль не отступала, просто иногда отходила – тактично, на пару часов, на пару шагов. А потом, словно соскучившись, опять хватала за горло.

С отпуском ничего ясно не было. Любимая цивилизованная Прибалтика исключалась из-за нестойкой погоды – опасно. Оставались моря теплые, Черное и Азовское. Второе, безусловно, дешевле.

Как-то разговорились в учительской. Ирина Львовна, математичка, посоветовала Бердянск: и море теплое, и недорого. И народ простой, неизбалованный. Все-таки курортик маленький, для людей среднего достатка.

Обещала списаться со знакомой хозяйкой, женщиной милой и чистоплотной. К тому же та предлагала обеды и ужины – значит, не придется торчать по жаре у плиты.

Майка собиралась ехать с ними.

В середине июня раздался звонок – Алла, свекровь. Точнее, бывшая свекровь. Только она, кажется, еще об этом не знала.

Аля напряглась – сказать или нет? Наверняка все уже знает – иначе с чего бы звонить? Просто так, без причины, они не созванивались. Да, точно знает – сынок сообщил.

О господи, сейчас начнутся разговоры и уговоры, объяснения про ошибки, про сложную жизнь и все остальное.

Просьбы простить бедного мальчика, все в жизни бывает, «Аля! у вас была такая семья!». Все это мгновенно прокрутилось в Алиной голове. Нет, Алла ни в чем не виновата, и ее даже жаль.

И да, Аля скучала по Максиму, но не могла представить его здесь, рядом, за обеденным столом или в постели. И очень, очень была благодарна ему за то, что он не появляется и не просит пойти на разговор.

– Алечка! – Алла всхлипнула.

Что у нее с голосом? Простыла, больна? Или чем-то расстроена? Проблем там хватает, бедная Алла.

– Алечка, – повторила она и заплакала. – Горе у нас. Такое горе, Алечка!

– Что случилось, Алла Аркадьевна, что?

Никакого дурного предчувствия. Никакого. Наверное, муж окончательно ушел, и Алла осталась одна.

– Алечка, – повторяла свекровь, – какое горе, девочка!

Аля начала раздражаться. Хотелось крикнуть: «У меня тоже большая беда! А я, между прочим, держусь!»

– Максим, – вдруг услышала Аля. – Максима больше нет. Умер мой сын! Аля, Аля? Что ты молчишь? Ты меня слышишь? Он умер!

Аля молчала.

– Аля! – кричала во весь голос свекровь. – Аля, ответь! Ты меня слышишь?

– Слышу, – одними губами ответила Аля. – Я вас слышу, Алла Аркадьевна. – И, не выпуская трубку из рук, сползла по стене.

Аля слегла. Крутилась возле нее Майка. Днем вызывали врача, по ночам неотложку. Алла звонила и рыдала. Майка не звала Алю к телефону, однако все выяснила. Накануне к Максиму зашел сосед за топором – свой потерял. Максим был нетрезвым, выпили еще, по словам соседа. На старые дрожжи тот совсем раскис. Ничем не делился, просто сказал, что жизнь кончилась и в этом он сам виноват. Мужик посочувствовал и пошел по своим делам. На следующий день зашел, чтобы отдать топор. Толкнул дверь – она была не заперта. В доме было душно и пахло гарью. На диване лежал Максим. Казалось, что он спит. Сосед потряс его за плечо – ничего. Сообразил пощупать пульс – и все понял.

Окна были закрыты, заслонка на дымоходе в голландке тоже.

– Угорел, бедный, – объяснил сосед. – И зачем топил – тепло ведь! А вьюшки забыл? Пьяный был и просто забыл? Правды теперь никто не узнает. Вызвал милицию, те все осмотрели, составил протокол, приехала труповозка, и труп увезли. Майка пересказывала теми же словами, что говорил простоватый сосед. Не удосужилась как-то помягче.

И ума не хватило, и зла на него была сильно – понимала, что покойный муж чем-то обидел ее бесценную Алевтинсанну.

Аля слушала, отвернувшись к стене.

Выдавила из себя:

– Узнай, когда похороны.

– А я все записала, – сообщила Майка и вытащила бумажку.

Похороны назначены на послезавтра, местный морг, в одиннадцать утра, надо привезти что-то из одежды и оплатить ритуальные услуги. Ну и кладбище – документы, договор с могильщиками и все остальное.

– Майка, – сухими губами спросила Аля, – кто будет этим всем заниматься? Алла Аркадьевна?

– Нет, не она. Она вообще валяется, с сердцем плохо. Муж ее, козел, сказал, что у покойника есть законная жена, пусть она все и делает. Сволочь, да? Ну вы и раньше рассказывали. А свекор ваш в отпуске. Время-то отпускное, все по курортам. И никто не знает, как его найти. Что будем делать, Алевтинсанна? Выходит, мы сами?

– Сами, Майка. Сами. Больше некому. Только вот Анька… Куда ее, а?

– С собой, Алевтинсанна! Больше у нас никого!

Оставить с Тусей? Та до дрожи боится детей. Лиза совсем старенькая. Кто-то из коллег? Инна Львовна? Она славная тетка и не откажет.

«Без Майки я пропаду, не справлюсь, – лихорадочно думала Аля. – Господи, за что? Я виновата, и только я. Мне надо было туда поехать, забрать его, привезти домой. Это я отправила его на тот свет. Из-за меня умерла бабушка. Из-за меня умер мой муж. И как мне жить после этого? Как?»

Похороны Аля почти не запомнила. Участковый врач шепнул Майке, чтобы она держала Алю на успокоительных. Этим спаслась – от лекарств сознание было затуманенное, голова чугунная, речь несвязная, и все время хотелось спать.

В подмосковный морг поехала Майка – с одеждой и деньгами на все про все.

Рано утром за ними заехала Алла с мужем и старшими детьми. Молча кивнули друг другу и сели в машину. Всю дорогу молчали. Иногда молчание прерывалось Аллиными рыданиями.

У гроба, куда подвела ее верная Майка, наконец посмотрела на мужа. «Какой он красивый, – мелькнуло в голове. – И какой молодой! Только бледный, очень бледный, совсем белого цвета. И седина? Откуда у него седина? Ее раньше не было». Испуганно оглянувшись на прощающихся, осторожно дотронулась до его головы. Провела пальцами по волосам, по носу, бровям, скулам и подбородку. Потом провела пальцем по холодным, плотно сжатым и белым губам.

Все было чужим. Не его. Это был не Максим, не ее любимый. Это был другой человек, незнакомый.

Аля отошла на шаг от гроба.

По залу прошелестел шепот:

– Не попрощалась, не поцеловала.

«Я попрощалась, – хотелось ответить ей. – Только с кем? Это не он. Не мой муж. И целовать его я не хочу».

К гробу подвели Аллу. Последнее, что увидела Аля, – как, заголосив, свекровь упала на гроб.

Ухоженное Ваганьковское, где хоронили Максима, было чистым, вылизанным. Аля вдруг вспомнила деревенское кладбище, где лежали мама и баба Липа. И тут ее прорвало. Плакала она громко, навзрыд, не стесняясь и не думая ни о ком.

Поминки справляли в ресторане. Увидев накрытый стол, публика оживилась и бесцеремонно принялась рассаживаться. Аля смотрела на тарелки с салатами, блюда со стопками блинов, красную икру в прозрачных вазочках, мясную нарезку, рыбные тарелки, и ее затошнило.

Но делать было нечего. Пришлось остаться. За столом оживленно болтали и с удовольствием ели.

– Поешь, Майечка! Дома-то у нас ничего…

– Не могу, никогда не могла жрать на поминках.

– Обычай такой, – вздохнула Аля. – А может, и правильно. Жизнь продолжается…

Время от времени люди неохотно вставали и пытались произнести речи. Аля уловила одно – Максима никто не нахваливал, никто не говорил того, что обычно говорят на поминках: «Он был замечательным человеком, прекрасным внуком и отличным сыном, чудесным специалистом и фанатом своего дела, прекрасным мужем и отцом». Ничего этого не было. Только короткие, рубленые, сухие, похожие друг на друга фразы: «Ушел молодым, слишком рано». Ну и советы родне постараться держаться. Ни одного хорошего, доброго, теплого слова. Выходит, никто, кроме нее, его не знал? Так и не узнал? Даже собственная мать? И Аля встала. Майка, испуганно хлопая глазами, смотрела на нее и не отпускала ее руку.

Аля слабо ей улыбнулась:

– Все хорошо, не волнуйся. – И руку вынула.

Голос дрожал, был слабым, почти еле слышным. Дрожали и руки, холодные и влажные. Да и ноги – еле держали, схватилась за спинку стула.

– Я, – начала она, – попрошу вас отложить вилки и ножи. И помолчать.

Все тут же остановились и, переглядываясь друг с другом, замолчали.

– Спасибо, – сказала Аля. – Здесь никто – никто! – голос ее чуть окреп, – не сказал ни одного доброго слова про моего мужа. Ну бог вам судья. Скажу я, его жена. То есть, – она запнулась, – вдова. – Из глаз брызнули слезы. Проглотив тугой ком и взяв себя в руки, она продолжила: – Мой муж… был замечательным. Не очень удачливым, да… Сложным. Ему было сложно даже с самим собой, что говорить про всех остальных. Но у него – а я это знаю лучше других – было честное и доброе сердце. Сердце, которое умело любить и жалеть. И мы, я и наша дочь, были под крепкой защитой своего мужчины. Мы чувствовали себя женщинами, девочками. Он умел делать сюрпризы. Умел и хотел нас удивлять. И у него получалось. – Аля замолчала. – Да, и еще. Он очень старался, Старался наверстать то, что упустил с юности. Старался быть мужчиной, а мужчина – это ответственность. А еще у него, – она замолчала, сглатывая слезы, – у него была трепетная и чистая душа. Хотя он это тщательно скрывал.

Я не знаю, – после паузы продолжила она, – как буду жить дальше. После него. Как будет жить его дочь. Я не знаю. Не представляю. Знаю одно – такого, как он, я больше не встречу. Спасибо, – она оглядела притихших гостей. – И извините. Дочка с чужим человеком, и мне надо ехать. – Залпом выпив полную, до краев, рюмку водки, Аля кивнула Майке.

Та, мгновенно подскочив и подхватив ее за руку, кивнула гостям.

До двери было три, максимум пять шагов. И это были самые сложные, самые тяжелые, самые долгие, почти непреодолимые шаги в Алиной жизни.

Выйдя из зала, они услышали громкий вой Аллы.

«Не попрощалась, – подумала Аля, – а возвращаться сил нет. Ладно, вечером позвоню, извинюсь».

Дома Майка сразу уложила Алю в постель, дала таблеток и капель, принесла горячего чаю и накрыла двумя одеялами – ее трясло.

Сон навалился мгновенно, успела подумать одно: спасибо таблеткам. И еще – этот день прошел, она его пережила.

Но разве это самое сложное? Самое сложное жить дальше. Без Максима. И с тем чувством, которое с ней теперь навсегда, – с чувством вины. И еще – жить одной, всегда одной. До конца жизни. Вот что она знала наверняка – что жизнь свою она не устроит. Потому что не хочет. И никогда не захочет.

Вечером того же дня позвонила Виктория, очень удивив проснувшуюся Алю. Та выразила соболезнования и неожиданно предложила отпуск – конечно, за свой счет, здесь она ничего поделать не может, увы. Оформит по семейным обстоятельствам, сколько вам надо, можете не выходить вообще. А хотите больничный? Ну и вообще, Алевтина Александровна! Я приму любое ваше решение! Любое, вы слышите?

И совсем тихо:

– Ну как вы, моя дорогая? Хотя понимаю – дурацкий вопрос.

Удивленная и тронутая, Аля поблагодарила начальницу и попросила ее не беспокоиться, пытаясь объяснить, что на работе ей будет только легче:

– А дома… дома ужасно! И если можно, то послезавтра я выйду.

– Ну и правильно, – отозвалась Виктория. – А знаете, я бы сделала то же самое! В общем, жду!

«Удивительно, – думала Аля, – вот про кого бы никогда не подумала – так это про нее. Казалось, железобетонная стерва, без сердца и жалости. А нате вам, человек».

Школа, суетливая, шумная, встревоженная экзаменами, закрутила с первой минуты.

Аля стояла у раздевалки, как новичок. Стараясь не задеть, ее обтекали ученики:

– Здрасте, Алевтинсанна! Добрый день!

Потерянная, Аля кивала.

Сквозь толпу еле протиснулась в учительскую. Увидев ее, коллеги замолчали на полуслове.

С трудом выдавив из себя улыбку, она поздоровалась. Все переглянулись и принялись за дела.

Подошли немка Роза Степановна и физичка Леночка, к ним присоединилась Инна Львовна. Приобняли ее, выразив соболезнования.

– Вы сделали правильно, – одобрила Роза. – Работа и только работа! Я дочь потеряла, дорогая Алевтиночка. Дочь! И спаслась здесь, в этом здании.

«А я и не знала, – подумала Аля. – Роза всегда ровная и доброжелательная, спокойная и справедливая. А оказывается, такая беда».

В общем, школьная жизнь закрутила по полной.

Домой Аля не торопилась. Майка, прихватив Аньку, уехала на неделю в деревню, к родне. Звонила каждый вечер – благо тетка работала телефонисткой на почте.

Вечерами Аля приходила в себя. В те дни ей даже было хорошо в одиночестве, так уставала в школе.

Услышав голос Анюты, успокаивалась: им там хорошо! Дочка трещала без умолку – и про рыбалку с каким-то дядей Федей, и про вылупившихся ярко-желтых цыплят, и про крошечных уточек – утей, как говорила она. И про клубнику, от которой чешется попа.

После звонка из Тетешек – такое смешное название деревни – звонила Алле. Услышав невестку, та принималась рыдать. Стойко держась, Аля пыталась не разреветься. Алла то рыдала, то прекращала и начинала орать на детей. Потом поносила нерадивого мужа, грозилась с ним развестись, но Аля понимала: все это разговоры. Как Алла проживет без него, без его денег? Да и сама свекровь это все понимала.

Однажды спросила, не была ли Аля на Ваганьково.

– Пока нет, не готова. Простите.

Кажется, Алла не обиделась. Спустя пару недель позвонила сама и сказала, что надо встретиться кое-что обсудить.

«Памятник, – подумала Аля. – а что еще?»

Встретились в кафе на «Баррикадной». Алла, как ни странно, хорошо выглядела – подкрашенная, причесанная, похудевшая, помолодевшая.

– Похудела, – вздохнула она. – Первую неделю вообще есть не могла. Осуждаешь, что постриглась и накрасилась?

– Нет-нет, что вы! Наоборот – восхищаюсь!

Та грустно усмехнулась:

– А куда мне деваться, Алечка? Муж молодой и здоровый кобель. А я – старая тетка. Вот и приходится… Но если б ты знала, как мне это дается! С каким отвращением.

Аля смолчала, сказать было нечего. Только подумала: «Бедная, бедная Алла! Невредная ведь тетка, хорошая. Бестолковая, конечно, но не змея. И, кажется, давно расплатилась за ошибки молодости. Даже с лихвой».

Заказали кофе и воду.

И Алла завела разговор. Вопрос был о даче:

– Что собираешься делать?

– Я? – удивилась Аля. – А я-то при чем? Какое отношение к даче имею я? Дача ваша, ваших родителей.

Алла возразила:

– Нет, дача твоя. Твоя и Анютина. Мама завещала ее внуку, твоему мужу. И я к ней никак, ни с какого боку. К тому же я ее ненавижу! И не только из-за Максима. Гораздо раньше, с далекого детства. Знаешь, как мне там жилось?

А, не знаешь. Так я тебе расскажу. Все лето, весь май и сентябрь там жили люди. Куча людей! Незнакомых и малопонятных. Отцовы друзья, мамины случайные подружки. Она же обожала общество! Ты ж понимаешь, – хмыкнула Алла, – светское общество! Нет, народец был всякий, не только торгашня и дельцы вроде моего папани. И актриски попадались какие-то заезжие, малоизвестные. И художники, и музыканты. Ну и, разумеется, деловые. Те, кто и в те годы делали бабки. Цеховики. Ты и представить не можешь, какие они делали бабки! Подпольные миллионеры, ни больше ни меньше! Денег навалом, а девать некуда – куда? Жрать ложками белужью икру – скучно и надоело. Любоваться своими бриллиантами и бояться их нацепить? Тоже невесело.

Ну ладно, курорты, Сочи, там, Пицунда, Крым. Там по вечерам на набережной можно было демонстрировать дорогие наряды и цацки. Но тоже осторожно: все под колпаком. Зарвешься чуть больше, не поделишься – все, кранты. Загребут. ОБХСС и прокуратура всех знали наперечет. Заграница – какая там заграница! Это тетя Соня туда моталась. Ей полагалось – муж большой человек. Пару раз она маму прихватывала, как-то устраивала.

Ну и развлекались, как могли и умели, – театры, кабаки, где тоже, кстати, что ни мэтр, официант – то стукач.

Что еще? Карты! Вот и нашли себе занятие, развлечение.

Собирались на даче и играли сутками, понимаешь? Входили в азарт. Мать моя, незабвенная Муся, была одной из самых азартных. Проигрывать не любила, требовала отыгрыша.

Вот и приглашала целую банду – человек по тридцать в доме, представь! И всех надо кормить, поить, укладывать спать. Со всеми надо общаться. Менять наряды, надевать украшения, делать маникюры и педикюры, вызывать парикмахера. Ну и, конечно, держать прислугу – повариху, подавальщицу, уборщицу и домработницу.

Муся ничего не делала, ничего, только смотрела список продуктов. Шофер Васька с поварихой ездили на рынок в Малаховку. Выгружались по часу, не меньше. Три холодильника в доме и здоровенный погреб – как прокормить такую ораву? А эти… в смысле, гости дорогие, вели себя как хотели. Как у себя дома, ничего не стесняясь. И интрижки заводили, и… всякое было. И это все при мне, при ребенке. По всему участку были расставлены шезлонги и раскладушки. Валялись, кто где хотел. Играли в пинг-понг, в бадминтон. Меня не приглашали. Меня вообще никто не замечал. Я не про гостей – им-то что! Болтается что-то под ногами – и ладно. Я про мать, Мусю. Ей было не до меня. Да и отцу, если по правде, тоже. Так, погладит по головке и отправляет спать. А мать даже этим не озадачивалась. Как лягу, так и хорошо. А по ночам орали как резаные – то спорили, то ссорились, то ржали, как кони. Им было весело.

Мне кажется, я ей вообще мешала. Подслушивала сплетни, лезла в разговоры, хотела на речку, в лес. Есть хотела. Книжку почитать на ночь.

Нет, голодной я не ходила – кормила меня повариха. Нальет супу и плюхнет тарелку. Теперь понимаю – некогда. Замученная была, задерганная. Прислуге было не до меня, у всех куча дел. Отец мне шмотки привозил, только ходила я замызганная, в грязных платьях. И нечесаная. Волосы длинные, густые и все в колтунах. Мать злилась, драла волосы и в конце концов остригла меня под горшок. Накануне школы, представляешь! Я рыдаю, а она ржет:

– Ты и так красавица, Алка! Не реви!

Читать я не умела, так и пошла в школу неграмотной. Стыдоба. Все читали, кто по складам, кто бегло. А я букв не знала.

Сезон у них завершался в конце сентября, и первого сентября в школу меня привел папашин шофер. А форму купили накануне, тридцать первого, потому что я устроила настоящую истерику. Купить купили, а подшить не успели. Так и нацепила – платье ниже колен. Стыдно было до слез. Голова обрита, платье велико, гольфы не белые, синие. Портфель дурацкий, черный, мальчиковый. В общем, красавица. Как Муся и обещала.

В конце сентября гулянки заканчивались, во всяком случае, в Москве гуляли скромнее, не с прежним размахом, тридцать человек в квартире не разместить. А десять – так, мелочь. Словом, не разгуляешься. Ну Муся и тосковала.

В общем, каждой весной я эту дачу ждала, как Голгофу. А в третьем классе меня стали отправлять в лагерь на все три смены. С одной стороны, это было прекрасно. А с другой… В родительский день они не приезжали – забывали, наверное. Посылок и писем не присылали. Раз за смену приезжал шофер Вася и привозил печенье, конфеты, вафли и яблоки. Писем мне не передавали. Потом мать сказала: «А зачем? Мы знали, что все хорошо. А если бы что случилось, нам бы сразу же сообщили!» А к другим родители ездили каждые выходные, первую черешню привозили, персики. Домашние пирожки. А я смотрела на это и… убегала в лес пореветь.

Вот ты говоришь – сирота. А я при живых, да еще и при богатых родителях была сиротой!

А потом папу посадили, и через несколько лет он умер. Написали, что от инфаркта. Муся не верила, а я – да. Как ему выдержать все, что случилось? Муся совсем сникла, сдалась. Ну и все остальное закончилось – приятели, друзья, накрытые столы, карты, танцульки. Всех как волной смыло. Кончилась веселая жизнь, а утешать рыдающую Мусю неинтересно. Ни одного гостя! Кроме твоей бабки Сони. Только она возле матери и осталась. А те смылись – пиры-то закончились! Не на что было пировать! Ни икры тебе, ни осетрины, ни дорогих коньяков. Это же прилипалы такие, приживалы, такой тип людей. А мать моя говорила – друзья! А где были те друзья, когда она овдовела и стала нищей? Мать, правда, стала болеть, это было. Совсем растерялась – раньше был муж, были деньги, все было. А теперь? Как жить, как выживать? Ну и ничего лучше, чем отдать меня дядьке, она не придумала! В общем, меня отдали отцовской родне! Просто отдала, и все, как вещь, старую куклу, – собрала чемодан и отправила! А мне было десять. Возраст, когда нуждаешься в матери. Впрочем, в матери нуждаешься всегда. Четыре года, Аля! Четыре года я жила в чужой семье! Прекрасной семье, но – чужой! В провинциальном Житомире. А как я скучала по Москве!

Потом я взбунтовалась – переходный возраст – и захотела домой. Такое устраивала – бедные родственники! Достала их, они меня и вернули. И, кажется, перекрестились. Когда я вернулась, мы с Мусей окончательно поняли, что совершенно чужие. Я отвыкла от нее, она привыкла быть одна и ни за кого не отвечать. Поэтому я и замуж рано выскочила, только стукнуло восемнадцать. Чтобы был близкий и родной человек. Всегда рядом.

С матерью мы так и не подружились, отношения не наладили. Не могла я простить и забыть.

Сразу родила Максима. И тут она зашевелилась, сообразила – вот она, родная душа! Дочь упустила по молодости и глупости, а внука уж нет, не отдам! Ну и нам, молодым дуракам, хорошо – какой нам ребенок? В башке только гулянки, киношки, жажда свободы. Ну и отдали мы ей Максимку – воздух, лес, родная бабушка, с ума сходящая от любви. И нам хорошо, и ей счастье!

Вот так я и упустила своего сына, Аля. Сама отдала, своими руками. А ребенка нельзя отдавать никому, даже бабке! На груди носить, при сердце, как брошку! И никогда, никому – понимаешь? Кого могла воспитать моя мать? Избалованного барчука. И я это видела. Нет, я пыталась… бороться. Но – бесполезно, мы с Мусей только ругались. И во всем она обвиняла меня. Я устраивала свою жизнь, я развелась с его отцом. Все я, я. Я не имела на это права! Она имела, а я нет. Она прожила, как хотела, а я… Не могла. Ну и в итоге я уезжала. Чмокала сына и уезжала. Себе дороже. Ну и развод, новый брак. Дети. У бывшего мужа новая семья. Старая, выжившая из ума Муся. И подросток Максим. Что получилось? А то, что и должно было, – вырос эгоист, равнодушный и безразличный.

Аля пыталась протестовать. Алла сделала успокаивающий жест рукой:

– Знаю, знаю. – И добавила: – Это ты, Аленька, из него человека сделала. Ты. И твоя любовь. И не спорь, умоляю! Я знаю, что он был… неплохим. Но без тебя бы пропал еще раньше, поверь. В общем, так. Дача ваша. Твоя и Анютина. И распоряжаться ею вам. Захочешь – продашь, деньги приличные. Не за дом, разумеется, – за участок. Я понимаю, жить тебе там. Но дело твое – как решишь, так и правильно! Все, Алечка, все! Да, и еще… А знаешь, я всегда знала, что он не жилец. Не знала, нет – чувствовала. Чувствовала, что уйдет молодым… Почему? Не знаю. Но чувствовала. Что-то трагическое было в нем с самого детства. – Аля взглянула на часы, постучала по циферблату: – Бегу! Дети одни, что натворят – ой, не дай бог! В общем, подумай. О дочке подумай. Ну, спасибо, что выслушала! – И, чмокнув ее в щеку, Алла Аркадьевна быстрым шагом ушла.

Аля вздохнула, расплатилась за кофе и медленно побрела по Красной Пресне. У зоопарка остановилась – надо бы Анечку в зоопарк, как только они с Майей вернутся. Да и вообще – пусть возвращаются! Аля поняла, как соскучилась. Правильно Алла сказала – как брошку, возле сердца, на груди. И улыбнулась, предвкушая встречу. Мороженое шоколадное – обязательно, тортик фруктовый. Анька любит фруктовый. Ну и все остальное: ветчинки, колбаски. Фруктов. Майке – селедки и маринованных огурцов, она любит соленое. И сегодня же, прямо сегодня, попросить их вернуться!

«Как брошку, – повторяла она, спускаясь в метро, – на груди».

Ночью Аля думала о разговоре со свекровью. У всех своя правда, как говорила бабушка. И здесь то же самое. Бедная, бедная Алла. Все бедные, все несчастные, все обиженные друг на друга. А ведь самые близкие люди – самые-самые, ближе нет. Разве так можно? В ту ночь поклялась – никогда! Никогда она не будет мешать дочке. Никогда не осложнит ее жизнь. Никогда не оставит ее. Будет всегда и во всем поддерживать – за себя и за отца. И будет всегда на ее стороне. Даже если она не права. И еще – всегда ее поймет. Чего бы это ни стоило.

А на следующий день позвонила Оля. Захлебываясь от рыданий, кричала:

– Алька, прости, я все наврала, все наврала про Максима. От злобы, от зависти! Про то, что он меня послушал и женился на тебе. Он меня просто послал тогда. Да, послал. А теперь… Господи, ужас какой! – верещала Ольга. – Алька, ужас, кошмар! Такой молодой, и такой красивый, и такая ужасная смерть! Алька, мои соболезнования! А что ты не позвонила и не сообщила? Я бы пришла попрощаться. Аль, ты меня слышишь?

– Я тебя слышу, – спокойно ответила Аля.

– И что? – осторожно спросила Ольга. – Ты меня простишь? Я же тебе как на духу все рассказала. Проехали?

– Нет, Оль. Не проехали. Никак не получается с проездом – прости. Шины на ободах и запаски кончились. Да, и, пожалуйста, забудь мой телефон.

Ни с каким морем и с Бердянском не получилось – через пару дней Аля попала в знаменитую Соловьевку, куда устроила ее директриса, с диагнозом – нервное истощение.

Почти три недели тишины, покоя и процедур – кислородный и травяные коктейли, лечебная физкультура, массажи, лечебный сон, расслабляющий гипноз, трудотерапия и кефир вместо ужина.

«Кое-как подлатали», – как говорила Аля. Только ужасно обидно, что девчонки так и не побывали на море. Ну ничего, в следующем году. Бедные деревенские жители, Анька и Майка! Наверное, совсем одичали в этих Тетешках.

* * *

Анька росла беспроблемной. Нет, характер, конечно, присутствовал, все в порядке. И ссорились они с Алей, и обижались друг на друга, и не сходились во мнениях. Но по пустякам, в ерунде, прекрасно понимая, что никогда – никогда! – не может у них быть серьезных разногласий.

Училась Анька прекрасно – шла на золотую медаль. Но Але было неловко – она в школе завуч, а дочь медалистка.

Успевала Анька многое другое – и бальные танцы, и музыкалка по фортепиано, и короткое увлечение фехтованием, и коньки, и языки – сама выучила французский и принялась за испанский.

– Мама! Весь мир открыт, понимаешь? И стыдно не знать языки.

– Весь мир говорит на английском. Тебе этого мало?

– Во-первых, не весь, – парировала дочь. – Французы, например, страшные националисты и не желают говорить на английском. Итальянцы не очень, испанцы – те просто не хотят, больно надо. Это ментальность. Мам, ну что плохого, если я буду знать еще пару-тройку других языков?

– Да нет, ничего плохого, – принималась оправдываться Аля. – Просто мне тебя жалко. В твоем весеннем, персиковом возрасте гуляют по вечерам, влюбляются, целуются и мечтают, а не сидят за учебниками. А так – на здоровье.

«Странная девочка получилась, – удивлялась Аля, разглядывая дочь. – Чудна́я, ей-богу! С ее красотой и талантами носа не задирает, стесняется, сто раз подумает, прежде чем попросить».

Аня была красивой с самого рождения, без перерыва на мерзкий пубертат, когда дурнеют даже самые симпатичные дети. У Ани ни кожа не испортилась, ни нос не вытянулся, ни в глупости всякие не потянуло – никаких там проколотых пупков, дырок в ушах, в языке или еще где-то. Никаких татуировок – упаси боже! Даже косметикой она не пользовалась. Да и незачем, и так все прекрасно. А фигура? Длиннющие ноги, высокая шея, тонкая талия, красивая грудь! Королева.

Тряпок дорогих не требовала, в магазины ее было не затащить, хотя Аля на этом и не думала экономить. Одевалась просто, стиль кэжуал – джинсы, майки, свитерки, кроссовки или мокасины. Но и это ее не портило. Натянет джинсы и обычный серый свитерок из «Бенеттона», распустит волосы – и все оборачиваются, застывают с открытыми ртами.

Мать и дочь друг без друга прожить не могли. Если расставались хотя бы на пару дней – беспрерывные звонки, сжирающие огромные деньги.

– Мам, ну поговори со мной еще! Ты что, торопишься?

Аля вздыхала:

– А где все девочки, Анька? На дискотеке? А ты, понятное дело, как всегда, в номере? По аллеям прогуливаешься, на природу любуешься? Ну молодец. Так и останешься в старых девах! Ох, Анька!

«Дурочка моя, – думала Аля. – Моя самая лучшая! За что мне это счастье – такая дочь?»

Самое странное, что случилось в Алиной жизни, – это дружба с Викторией. Да-да, именно дружба, а не просто хорошие рабочие отношения.

Началось все давно, вскоре после ухода Максима.

Как-то вечером, на улице стояла полная тьма, засидевшаяся на работе Аля – Анька была с Майкой, домой идти не хотелось – глянула на часы и обомлела: ничего себе, половина девятого!

Схватила плащ, зонт – за окном лил густой ноябрьский дождь – и выскочила из кабинета. Ночной сторож проводил ее сочувствующим взглядом – ох уж эти училки!

На крыльце под навесом, накинув на плечи пальто, курила Виктория. Увидев Алю, удивилась:

– И вы еще здесь! Выходит, две сумасшедших на одну школу – уже легче! – Она рассмеялась. – Торопитесь? – спросила Виктория, выбрасывая в урну окурок.

– Да нет, некуда торопиться…

– А может, ко мне? По рюмке чаю?

– Можно, – согласилась Аля. Отказываться было неудобно.

В кабинете Виктории было уютно. Отсвечивая мягким оранжевым светом, горела настольная лампа, зеленые шторы были плотно задернуты. По карнизу деликатно барабанил дождь.

Виктория включила электрический чайник, достала вафельный торт, чашки, блюдца и ложки и, задумавшись, остановилась:

– А если по коньячку, а, Алевтина Александровна? По чуть-чуть, я вообще-то не пью.

– Я тоже, – улыбнулась Аля, – но по чуть-чуть можно.

Обрадованная, Виктория достала початую бутылку французского коньяка и две крошечные рюмочки.

– Вот так, – вздохнула она, – теперь пойдут слухи, что директриса алкоголичка. Хотя нет, от вас не пойдут, – улыбнулась она. – Проверено временем!

– Не пойдут, – подтвердила Аля. – Не сомневайтесь.

Душевно и славно посидели до часу ночи, не заметив, как пролетело время. Правда, пару раз мешал Семеныч, ночной сторож:

– Вы тут живы, девчонки? А то прям волнуюсь! Неспокойно мне как-то – кино смотреть не могу!

Они, здорово пьяненькие, смеялись до слез:

– Живы, Семеныч! Ступай к себе! А что за кино? Про войну? А мы думали, что эротика!

И снова взрыв смеха.

В тот вечер они подружились. Как оказалось – навсегда и накрепко, вот как бывает.

Виктория рассказывала про свою жизнь. А жизнь эта, по слухам, сытая и сладкая, оказалась сытой, но очень и очень несладкой.

Рыжая красавица из хорошей московской семьи влюбилась в восемнадцать в отцовского друга, человека женатого и солидного, подполковника, старше ее на восемнадцать лет.

Он был красавец – высоченный, стройный, широкоплечий, голубоглазый, с седыми висками.

Родители долго ни о чем не догадывались, но, как всегда, подвела случайность – кто-то из знакомых увидел их вместе в скромном, крохотном кафе-мороженом на окраине города.

Ну и понеслось! Узнали все: и родители, и жена. «Супруга, – усмехнулась Виктория, – все называли ее супругой».

Родители были в ужасе – их красавица дочь закрутила роман с их ровесником, женатым человеком да еще и другом семьи. Позор, горький позор, стыд. Как смотреть людям в глаза? Как утешить супругу приятеля? Как оправдаться? Супруга писала в инстанции, умоляя спасти семью. В семье, кстати, подрастала дочь. А карьера? Его блестящая карьера?

Знакомые, те, кто поумнее, уговаривали супругу не устраивать кипиш – мужик перебесится, и если все шито-крыто, то на карьеру это не повлияет. Но ее понесло. Писала всем: и воинским начальникам, и даже в ЦК партии.

Ну и допрыгалась, как говорится: муж ее бросил и женился на молодой «дряни», как она называла соперницу в многочисленных письмах.

Конечно, карьера закончилась – в наказание услали их в дальний гарнизон, к черту на кулички. Но с милым, как говорится, рай в шалаше.

Родители от дочки отказались – институт бросила, ушла к старику, разбила семью. А Виктория была счастлива – как славно все получилось! Как им повезло! Как здорово, что эта дура оказалась такой дурой! Сама, своими руками, устроила их счастье!

Конечно, в гарнизоне было непросто после столицы. Но им было безразлично – так они были счастливы и так любили друг друга. По утрам, расставаясь, начинали считать часы до вечера.

Виктория, умница, восстановилась в заочном. Родила дочку Свету. Готовила борщи и пекла пироги. Словом, стала образцовой женой. И все у них было прекрасно. Только по Москве она тосковала – по театрам, музеям, друзьям.

Но все это мелочи по сравнению с тем, что у нее было! По сравнению с огромным, безграничным семейным счастьем.

На недостатки мужа внимания не обращала – точнее, их и вовсе не видела, не замечала.

А потом случились перемены, грянула перестройка, и их вернули в Москву. Да как – в Генеральный штаб. Карьера мужа не пошла – взлетела! Через несколько лет – генерал.

Получили квартиру – огромную, шикарную, с видом на Ленинские горы. Обставили по высшему разряду, денег хватало на все. Началась и светская жизнь, по которой Виктория так тосковала. С родителями помирились – куда деваться? Внучку они обожали и наверстывали, как могли, это тоже понятно. Виктория устроилась в школу и очень скоро стала завучем, а потом директором.

– Все красиво, да? – спросила она.

– Еще бы! – подтвердила Аля. – Все трудности вы пережили, все сложности прошли! Получили то, что заслужили. Терпением, стойкостью и любовью.

– Не совсем, – усмехнулась Виктория. – Вот здесь небольшой прокол вышел, Аля.

После опорожненной бутылки «Мартеля» они перешли на «ты».

Виктория встала, открыла окно и закурила – до утра выветрится.

– В общем, со взлетом карьеры и появлением хороших, больших денег закончилось счастье, – жестко сказала Виктория. – Муж мой оказался банальным бабником. Из тех, кто никого не пропускает – ни-ко-го, понимаешь?

Ему все равно кто: судомойка в столовой, горничная в гостинице, собственная домработница, зубная врачиха в спецполиклинике. Официантка, личная секретарша, секретарша начальника. Все равно, молодая или не очень. Красивая или уродка. Лишь бы баба. Новая, свежая баба с тем, что у нее между ног. Он неразборчив. Главное – свежее, новое, незнакомое. И представь, все никак не угомонится. – Виктория рассмеялась. – А как беспокоится за свою внешность! Часами у зеркала, представляешь? Лысину зачесывает, залачивает. Волосики уже жалкие, жидкие красит! В радикально черный цвет. Кремами пользуется, ты представляешь? Кремами! Мои подворовывает! Я как узнала… Полночи ржала. Ей-богу, все никак не могла успокоиться. И бровки подщипывает! Нет, слегка, по чуть-чуть, всем, кроме меня, незаметно. Ну не болван? Не идиот, ты мне скажи?

Слава богу, я его разлюбила. Давно разлюбила, лет десять назад. Только это меня и спасло. Иначе бы утопилась, честно. Ну, в общем, как-то живем – в глубокой, непрекращающейся ненависти и раздражении. Слава богу, видимся редко, это спасает. Он по большей части на даче, куда и таскает своих любовниц. А я здесь, в Москве, в своей пустой, но шикарной квартире.

Почему не разводимся? А неохота. Квартиру делить неохота, счета. Дачу эту гребаную. А он ничего не оставит, поделит все, я его знаю! Вилки и ложки будет пилить пополам.

Дочка тоже… не очень удачная. Ни красотой не удалась, совсем обычная девочка – даже странно, при таких-то родителях, да? – ни умом. Ну это в папашу. Живет как хочет, от мужика до мужика. Два раза замужем побывала, два развелась. Ребенка не хочет, да я и не упрашиваю.

Были у меня пару историй – так, ни о чем. Пустой секс, но и это помогало. А любви нет, больше не было, не случилось.

И не случится уже, как понимаешь. Да и я особо не жду – устала. Сначала страдала невыносимо – как узнала. Думала, кончусь, не выживу. Вот и сижу тут, на работе. С Семенычем, а сегодня еще и с тобой. Ноги домой не несут. Подойду к подъезду, гляну наверх – темнота. В общем, спасибо тебе, Алевтина. Спасибо, что выслушала. Что не давала дурацких советов. Руками не всплескивала, не ахала и не охала. Слушала и все понимала. Ну что, по домам?

Не дожидаясь ответа, Виктория сняла трубку и вызвала такси.

Уселись на заднем сиденье. Аля выходила первой. Прежде чем выйти, приобняла Викторию. Та прижалась к ее плащу и горько всхлипнула:

– Ну что мы за идиотки, бабы? Вот умные вроде, а… Полные дуры!

С того дня началась их крепкая, верная дружба.

И еще – спустя четыре года после смерти Максима объявился товарищ Фуражкин, друг юности Юра Котиков.

Позвонил, потрепались о том о сем. Юрий увлеченно рассказывал про работу, говорил, что так и не женился, не складывается. Мама плоха, но жива, и это большое счастье.

Смущаясь и, видимо, сомневаясь, предложил в субботу сходить в «Ленком» на «Поминальную», с великим Леоновым.

Аля согласилась – еще бы, сто лет нигде не была.

После спектакля прошлись по улице, страшно замерзли. У Алиного дома Юра все мялся и никак не уходил, тянул время. Ну что делать – пришлось пригласить его на чай, чтобы согреться.

Выпили чаю. Аля исподтишка посматривала на часы. Анька спала.

Кстати, в ту встречу Юра сказал, что Ольга Лобанова из квартиры уехала, поменяла ее на меньшую где-то в спальном районе. Так многие делают, когда нужны деньги.

Аля не прокомментировала, но обрадовалась – всегда ведь боялась столкнуться.

Потом выпили по рюмке водки, помянули бабушку и Алиного мужа, потом еще по одной. Аля здорово опьянела. Спать хотелось невыносимо. Зевнула и извинилась.

В прихожей Юра долго возился с ботинками, потом резко развернулся и порывисто, страстно обнял ее.

Изумленная, Аля отпрянула.

Он целовал ее руки, лицо, она отворачивалась, отталкивала его, умоляла уйти, боялась, что из-за шума проснется Анька.

Юрий взял ее на руки и понес в ее комнату. Сопротивляться не было сил. Закрыв глаза, Аля молчала.

Все произошло быстро, почти мгновенно, она ничего не почувствовала, совсем ничего – ни сладости, ни радости, ни отвращения. Отвернулась к стене и глухим, не своим голосом попросила его уйти – может проснуться дочка.

Юрий мгновенно оделся и замер на пороге:

– Я завтра позвоню, Алечка? И вообще… выходи за меня замуж. Я буду хорошим мужем и хорошим отцом.

– Нет, Юра. Не надо. Ни завтра, ни… вообще. И замуж я не пойду. Ни за тебя, ни за кого-то другого. Прости.

Через минуту хлопнула входная дверь. Облегченно выдохнув, Аля расплакалась.

С Викторией они делились всем – от и до. Рассказала ей и про свое грехопадение. Та выслушала спокойно, без ухмылок и комментариев. Только в конце сказала:

– А зря. Хороший мужик. Могла бы быть счастлива. Впрочем, не ты. И не я. Нам же, дурам, любовь подавай!

– Ага, подавай… – согласилась Аля.

И историю эту постаралась забыть. Получилось – сама удивилась.

По выходным они с Викторией ходили в театры или на выставки, гуляли по улицам, сидели в кафе. Могли болтать часами по телефону. Ездили вместе отдыхать – Турция, Египет, Хорватия, Испания, Греция. Нежились на солнышке, по вечерам на балконе пили слабое местное винцо. Ужинали в ресторанах, зависали в магазинах, выбирая тряпки. Счастье, что у нее появилась Виктория. Бог послал это счастье.

Однажды Виктория вызвала ее к себе. Аля удивилась – не могла дождаться вечера, чтобы по телефону?

– Слушай, Аль, – Виктория посмотрела ей прямо в глаза, – тут такая история… В общем, меня зовут в министерство. Должность большая, не скрою. Да и какие у меня от тебя секреты? О чем я, подруга… Пойдешь на мое место? И это я не по дружбе – это по совести, ты меня знаешь. Ну? Три дня на раздумье, как невесте?

– День, Вик. В смысле, сутки. Невеста я старая, поношенная, видавшая виды. Через день скажу.

На следующий день после бессонной ночи Аля сказа-ла «да».

Виктория обрадовалась:

– Ну слава богу! Я так волновалась! Ну кто лучше тебя? И зачем здесь чужие?

С первого сентября следующего учебного года на кабинете директора появилась новая табличка: Родионова Алевтина Александровна.

Анька поступила в иняз. Впрочем, куда бы ни поступала, поступила бы везде. Аля пыталась объяснить дочери, что иностранные языки – это не специальность. Иностранные языки теперь знают многие, такова новая реальность.

– Может, на журналистику, если уж не сбылась моя мечта? У тебя точно получится! Или в медицинский, а, Анька? Представь – ты в белом халате!

Анька состроила гримасу:

– Ну это, мам, точно не мое!

Ну да ладно, обещала же себе не лезть и не настаивать! Вот и держи слово, Алевтинсанна.

Это было хорошее время, спокойное. Передых, как говорила Виктория. Белая полоса. Пока спим спокойно.

Как часто бывает, скромницы вроде Аньки замуж выскакивают в первых рядах. Как говорится, за первого встречного. Так и вышло – на втором курсе Анька объявила, что собралась замуж.

Господи, зачем, какой «замуж»! Поживи для себя. Или такая любовь, что не сможешь без него жить?

Анька заверила, что Ленчик ей просто очень нравится, а насчет жить – не жить она не задумывалась.

– Ты считаешь, что «нравится» – достаточно? – ужаснулась Аля.

– Он классный, мам. Положительный очень. Обходительный. Симпатичный. Аккуратист, весь с иголочки. Надежный. Семья очень приличная – ты всегда говорила, как это важно. Мне с ним интересно. Многое совпадает. Он такой… В общем, из нашего круга. Из нашей песочницы. Ну и вообще… Он меня любит! Я вижу, что очень любит, мам! Ну и я… Все, мам! Закончили. Тебе я рассказала, завтра идем к его родителям, а потом придется вас познакомить. Надеюсь, не возражаешь?

– А если и возражаю, что-то изменится? Ладно, в позу не встану, не беспокойся. Стол накрою и родню твою будущую приму. Восторгов, Анька, не жди, не будет их.

Дочь рассмеялась:

– Будут, не беспокойся! Знаю, что будут! И Ленчик тебе точно понравится!

– Тебе он уже понравился. Ладно, когда ждем гостей? В эту субботу?

Конечно, сразу позвонила Виктории. Та новость восприняла спокойно:

– А что ты хотела? Такие тихони, как твоя Анька, как раз такие сюрпризы и подкидывают. Ты же преподаватель литературы, Алюнь! Мне ли тебе рассказывать, что в тихом омуте и так далее. Да и потом, когда-нибудь это должно было случиться. Моя, например, начала лет в четырнадцать…

– Вот именно, – подхватила Аля. – «Случиться»! А оно, как мне кажется, не случилось! Не любит она его, понимаешь? Я мать, я это чувствую! – Аля расплакалась.

– Слушай ты, мать! – попыталась успокоить ее Виктория. – Ну, в конце концов, даже если это и так! Поживут и разведутся, большое дело! Попробовать все равно надо.

– Замуж, Вика, надо выходить по любви.

Виктория от души рассмеялась.

– Вот ты, например. Или я. По любви ведь вышли, верно? Да еще по какой, какие страсти кипели! Ты своего лет пятнадцать ждала? А я, молодая дуреха, увела из семьи, поперлась с ним на край света. И чем все закончилось? Молчишь? Ну и правильно. Помолчи. Ну и литература твоя, опять же! Припоминаешь? Чем там кончалось, когда по любви?

Аля молчала.

– Ладно, не злись! – миролюбиво закончила подруга. – Злись, не злись, а гостей придется принять. В эту субботу, говоришь? Хочешь, я подскочу для поддержки? Их двое, и нас двое! Тебе будет легче.

Аля обрадовалась:

– Конечно, хочу! И вообще боюсь, растеряюсь и все такое…

– Договорились. Да, и еще! Чтобы ты не вздумала торчать у плиты, слышишь? Про разносолы забудь, много чести! Куплю что-нибудь в приличной кулинарии: пару салатиков, рыбную нарезку, пироги. Ну и на сладкое. Нечего париться, слышишь? Такую девку им отдаем, и стол накрывать? Перебьются. Еще посмотрим на женишка!

– Спасибо, Викуль, так и поступим.

Вика умела успокоить и поддержать, привести в чувство.

И все-таки Аля нервничала. Ночь не спала, думала. Господи, ну зачем сразу свадьбу? Пожили бы так, в конце концов, гражданским браком. Сейчас это вполне принято. И она бы не стала возражать – бога ради. Проверьте чувства, себя.

Ладно, будет как будет. В конце концов, это Анькина жизнь, и никто здесь настаивать права не имеет.

Ровно в семь вечера гости стояли на пороге – нарядные, с большим и довольно нелепым букетом цветов и с тортом в руках.

Папа-мама – милые, вполне интеллигентные люди, примерно Алины ровесники. Анька права – из одной песочницы.

Держались скромно и просто, безо всяких кривляний и капризов.

Спустя полчаса, как вихрь, увешанная пакетами и коробками, ворвалась Виктория. Взглядом спросила: ну как?

Аля неопределенно пожала плечами.

Ленчик, жених, показался ей невзрачным: худощавый, среднего роста. Очень среднего, как сказала бы бабушка.

Лицо обыкновенное, по словам все той же ба, без излишеств, незапоминающееся. Не красавец. И хорошо.

Если бы не отличный, явно дорогой, свитер и брюки, приличные часы и хорошие ботинки, брендовые очки и незатасканный одеколон – типичная внешность рядового инженера из КБ.

Держится скромно, не отпускает Анькину руку. Смотрит с любовью, это видно. Еще бы! Такая красавица и такой…

Никакой.

Сели за стол – вино, коньяк, закуски. Дежурные разговоры про погоду, шумную телевизионную премьеру, новую книгу Рубиной. Переглянулись с Викторией – та чуть кивнула: наши люди, не нервничай.

А потом как-то сразу, без остановки, перешли к обсуждению свадьбы.

– А разве, – Аля споткнулась, – все уже решено? Может, перенесем хотя бы на осень? Не понимаю, к чему такая спешка. Может, я чего-то не знаю?

Дочь недобро сверкнула глазами. Будущие сваты растерянно переглянулись. Жених покраснел и, кажется, испугался. На несколько минут воцарилась неловкая тишина.

Спасла ситуацию Вика, впрочем, как всегда.

Что-то затараторила, вспоминая чужие недавние свадьбы, спрашивала про свадебное путешествие, про платье.

Ситуация разрядилась. Аля готовила чай и в обсуждениях не участвовала.

Потом осторожно заговорила будущая свекровь. Завела издалека, как говорится, из-за моря, разговор о том, где молодые будут жить.

– Ну площади у нас, слава богу, хватает, – сказала Аля. – Спасибо моим деду и бабушке. Могут жить здесь, места полно. А могут на Юго-Западе. Двухкомнатная квартира, по-моему, для начала неплохо.

Увидела, как радостно загорелись глаза будущей сватьи:

– Ну и отлично, Алевтина Александровна! Просто гора с плеч!

Ее муж немного нахмурился, сын дернулся и покраснел.

Но та продолжила:

– Видите ли… Я двадцать лет прожила со свекровью… и в общем… Ну ладно, не будем о грустном.

Через пару часов родители Ленчика ушли, а он задержался.

Подошел к расстроенной Але и, деликатно кашлянув, начал:

– Алевтина Александровна, извините. Уделите мне пару минут?

– Да, пожалуйста!

– Не очень получилось, да? – осторожно спросил он. – Как-то неправильно… Мне надо было прийти к вам, попросить Анютиной руки и получить благословение. А мы как-то сразу, наскоком.

Он замолчал. Молчала и Аля.

– Ладно, Леонид, – Аля пожалела жениха. – Проехали! Все так, как есть.

Порозовев, он встрепенулся и дотронулся до ее руки:

– Но вы должны знать: Аню я… очень люблю. И сделаю все, чтобы она была счастлива.

«Еще бы, – подумала Аля. – Такую девочку тебе отдаю. Ты даже не понимаешь, как тебе повезло! И постарайся сдержать свое обещание. Если ты, парень, мужчина».

Но что говорить, разговор этот ее успокоил, привел в чувство, да и Вика снова поддержала:

– Семья приличная, без понтов. Парень, конечно, сморчок, еще и на фоне Анюты. Но красавцев мы видели, хватит. Пусть женятся, Алька! А там разберемся. Все равно наше мнение их не волнует.

Свадьбу сыграли через два месяца. Слава богу, не купеческую, без куража, но в хорошем ресторане, позвали самых близких друзей и родню. Впрочем, какая у Али родня? Вика да Майка.

Аля наблюдала за дочерью, пыталась заглянуть ей в глаза. Счастлива? Кто их поймет! Но весела и бодра, оживлена и смешлива – а это для Аньки уже ого-го! Наутро молодые улетели в Венецию.

Жизнь Аньки, как ни странно, сложилась прекрасно. Ленчик оказался человеком непоколебимой воли, жесткого характера и больших амбиций. К тому же помимо явных талантов и огромной воли у него обнаружилась нечеловеческая работоспособность и умение подбирать нужных и преданных людей. Он словно был создан для бизнеса.

Всего-то через пять лет семья Соколовых была не просто обеспеченной – она была хорошо обеспеченной. Две дорогие машины, поездки по миру, хороший счет с банке.

Зятя Аля зауважала. Да и отношение к Аньке – вот что главное!

В семье Ленчик был мягким, уступчивым, некапризным и терпеливым. Через год Анька родила сына Максима, а еще через два года – дочку Сонечку.

Когда родилась Сонечка, Аля тут же предложила перебраться на Юго-Запад, отдав детям квартиру в Минаевском.

– Я все понимаю, – говорила она. – Квартира страшно запущена, настоящего ремонта в ней не было, кажется, никогда. Но ты, Леня, со всем этим справишься!

Зять возражал:

– Ни за что! Мы можем позволить себе купить большую квартиру, не выселяя вас из своей. Вы прожили здесь всю жизнь.

– Да я мечтала жить на Юго-Западе! – перебивала его Аля. – Мечтала! И воздух, и роща. Буду гулять по выходным. А здесь – сам понимаешь. Да и к чему мне такая площадь? Четыре комнаты! В двух я точно не бываю, даже не захожу. А место, Лень? Старая, тихая Москва, окна во двор. Зачем тратить огромные деньги и покупать что-то еще? Да и Анька здесь выросла, здесь ее двор, все знакомое и родное.

Аля чувствовала, что Анька хочет вернуться в Минаевский.

В общем, не без труда, но уговорила. Но условие поставила – она все заберет, все бабушкины вещи и мебель.

Так все вышло. Леня, надо отдать ему должное, отремонтировал квартиру на Юго-Западе. Ремонт делали тайком, скрывая от Али, – сюрприз! Анька, зная отлично вкус матери, все подбирала сама.

Когда Аля зашла в квартиру, то заплакала, закрыв лицо руками.

Мебель была расставлена, люстры развешаны, посуда в горке, ковер на полу. Все почти в точности повторяло обстановку в Минаевском. Только вот кухня была новая – шикарная итальянская кухня, цвета темной вишни с бронзовыми изящными ручками, стекло с витражами.

Анька, как девчонка, носилась по квартире:

– Мам! А как тебе это? А здесь хорошо? А новое покрывало? Почти как старое, да? Я долго искала!

Первую ночь на новой-старой квартире Аля бродила по дому.

Все самое любимое и дорогое с ней: бабушкина кровать, ее люстры, комод в спальне. Горка в гостиной. Посуда, тарелки на стенах.

Стояла у окна, вглядываясь в вязкую темноту улицы. Чуть поодаль чернели ночной лес, косогор и овраг. За ним, сверкая огнями машин и фонарей, начинался Ленинский проспект.

И начинался новый этап жизни.

* * *

– Мам! – как-то раз осторожно, пряча глаза, сказала Анюта. – Мы были на даче.

– Где? – переспросила Аля. – На какой даче, Ань?

– На нашей, мам. В Кратове. На какой же еще?

Аля застыла. А дочь беспечно продолжила:

– Просто Ленчик захотел посмотреть. И представь, обалдел. Такой участок, такое место! Дом, правда… Да нет его, дома. Развалины. Полы прогнили, крыша почти обвалилась. В общем, кошмар. Даже бомжи обходят.

Правда, там сейчас такие особняки и такие соседи – везде охрана. Сосед примотался – продайте участок, вы все равно здесь не живете. Но Ленчик его, как понимаешь, послал.

Он просто влюбился в это место, еле его утащила оттуда! В общем, мам… – Анька запнулась. – Он хочет строить там дом.

– Дом? – переспросила ошарашенная Аля. – Там, где умер твой отец? Аня, вы в своем уме? Продайте участок, купите в любом другом месте и стройтесь на здоровье! Но почему именно там? – Ей стало нехорошо.

Анька присела рядом и взяла ее за руку.

– Мам, подожди. Успокойся. Ну в конце-то концов! Люди умирают в своих квартирах, домах, и родственники оттуда не сбегают! Ты ведь не съехала из Минаевского после смерти бабушки? Люди как-то живут. Продолжают жить после ухода родных.

Аля молчала.

Ободренная, дочка продолжила:

– Ты же любила эту дачу! И папа любил, он на ней вырос. И клен, который папа посадил, когда я родилась, он, мам, огромный! До неба! Мы все там переделаем, Ленчик обещал, все будет совсем по-другому. Новый дом, новый участок. Тебе ничего не напомнит, клянусь! И детям будет там хорошо! Хватит нам по съемным дачам мотаться, деньги тратить. Дом будет зимний, с камином. Новый год там станем встречать. Да и потом… Это же родовое гнездо! – Анька запнулась.

Аля покачала головой:

– Как хотите. Но я туда никогда не приеду.

Приехала. Конечно, приехала, куда деваться? Приехала через два года, когда обустройство закончилось.

Отметила – Ленчик гений, тут без вопросов. Не возвел дурацкий кирпичный замок с башенками, никакой пошлости и понтов. Скромный с виду дом, два этажа, белая штукатурка, темно-коричневые балки – шале. Аля видела такие дома в Швейцарии. И участок. Она бы никогда не узнала его – поляна для барбекю, беседка вроде летней кухни с печью и огромным столом. Полянка для детей – детская площадка с разноцветными качелями, горками, песочницей.

Лес разредили, почистили. Везде скамейки с чугунными спинками. Дорожки посыпаны мельчайшей галькой.

И клен. Их с Максимом клен. Аля задрала голову: Анька права – до неба. Вымахал, не стесняясь.

В доме уют и красота, никакого мещанства. «Скромное обаяние буржуазии», – усмехнулась Аля.

Ее комната внизу, на первом этаже, с балконом. В темно-зеленых тонах, с белой деревянной мебелью, с абажуром и отреставрированным Мусиным ломберным столиком. При комнате туалет и ванна.

Аля расплакалась, обняла дочь и зятя и – приняла.

«Странно, – думала Аля. – Действительно, ничего не напоминает о прошлом. А может, это и хорошо, так и надо и дети правы? В конце концов, началась новая жизнь. И нечего цепляться за старую. Раз уж ты осталась в этой, новой, жизни, учись ее проживать и быть счастливой».

* * *

В середине двухтысячных Майка разыскала отца. Оказалось, что папаша ее совсем не прост – большой чиновник в правительстве. Женат, куча детей, но Майке обрадовался. Тут же купил ей билет, и она улетела.

Звонила Але почти ежедневно и, захлебываясь от восторга, подробно рассказывала: отец принял ее прекрасно, жена и дети чудесные, и все Майке рады. Семья огромная, родни куча, и все тут же приехали, собрались. В общем, пир на весь мир. Море и солнце, жара!

– Вот, Алевтинсанна! Это мое! А в Москве я помирала, помните? Как осень – хандра, сопли, кашель. Я же болела все время. Теперь поняла – я человек южный, и зиму поэтому не терплю. Как вспомню зиму – брр, мурашки по коже. Целыми днями купаюсь и загораю, черная, как местные, которые самые черные! Ха-ха! В общем, я счастлива и возвращаться я не хочу. Надеюсь, вы меня поймете. Здесь у меня семья. Нет, там, в Москве, тоже – вы и Анюта! Ладно, посмотрим! Вы пока не расстраивайтесь, обещаете? Я очень по вам с Анькой скучаю!

– Господи, девочка! – Аля готова была расплакаться от радости. – Какое расстройство? Да я за тебя просто счастлива!

А через полгода Майка вышла замуж. На фото на фоне моря, на белом песке молодой, здоровенный, абсолютно киношный красавец держал ее на руках. Майка в белом открытом сарафане, с распущенными волосами, в которые были вплетены ярко-красные незнакомые цветы, босая и такая счастливая!

Вот все и решилось. Прочь сомнения – жизнь и вправду мудрее нас. За Майку она была счастлива. А та звала в гости:

– Вы и не представляете, Алевтинсанна, что я вам покажу! Нет, честное слово, – вы обалдеете!

Аля откладывала поездку:

– Майка, лететь далеко. Как представлю восемнадцать часов полета! Но как-нибудь обязательно, обещаю, клянусь!

Но каждый год все не складывалось – работа, дача с внуками.

Потом куда-то ее увозила Виктория, а ей отказать она не могла. В общем, не складывалось, не получалось.

А Майка все строчила длиннющие письма и брала с нее обещания.

Да, кстати! Пришлось повидаться и с Юрой.

У Ленчика, любимого зятя, случились очень крупные неприятности. Подробностей Аля не знала, но по виду детей догадывалась – все очень и очень серьезно. Осторожно спросила у дочери.

Та, измученная и напуганная, сорвалась:

– Мам! Это бизнес в России! Ты что, не понимаешь? Да, все ужасно! И мы можем все потерять! Нет, Ленчик так просто не сдастся – ты его знаешь. Но нужен кто-то там, – она подняла глаза к потолку, – наверху. – Анька заплакала.

Аля гладила ее по голове, прижимала к себе и вдруг…

– Ань, подожди… кажется, я кое-что придумала.

– Ты, мам? – Аня не скрывала удивления. – Откуда у тебя такие знакомства, о чем ты говоришь? – И вышла из комнаты, с досадой хлопнув дверью.

А Аля открыла компьютер. Ничего себе, а? Впрочем, ничего удивительного. Юрий Владимирович Котиков, генерал-майор МВД. Только как до него добраться, до генерала Котикова?

Попросила Викторию, та тут же нашла телефон секретаря.

– Хотя, – предупредила подруга, – думаю, зря. На черта ему твои проблемы? Подумаешь, друг юности дальней. Ты, Аля, наивная. Власть так меняет людей. Но попробуй, попытка не пытка.

– Тебя же власть не испортила, – возразила Аля.

Виктория рассмеялась:

– Дважды наивная! Ну ладно, удачи.

Дрожащими руками Аля набрала номер.

– Как вас представить? – поинтересовался строгий мужской голос в трубке.

– Скажите, Алевтина Добрынина, – проговорила Аля, внезапно поняв, что Вика права.

– У него совещание, – ответил строгий голос. – Перезвоните позже.

Аля положила трубку и окончательно расстроилась. Напрасная затея, она и вправду наивная дура.

А через полтора часа раздался звонок:

– Аля, ты?

Господи, Юра!

– Помощь? – переспросил он. – Насколько срочно? Вчера? Я понял. Сегодня не могу, извини. Давай завтра прямо с утра? Подходит? Отлично. Да брось, какое «спасибо». Нет, не у меня, на нейтральной территории, – рассмеялся он.

В половине десятого Аля стояла у кафе на Сретенке. Ровно в десять остановился огромный черный страшноватый и важный «Мерседес». Из него проворно выскочил шофер и открыл заднюю дверцу, откуда неспешно вышел Юрий Владимирович Котиков.

Увидев Алю, чуть улыбнулся:

– Привет!

Зашли в кафе, заказали кофе.

Водитель, он же, по видимости, и охранник, устроился за соседним столом.

Они разглядывали друг друга.

– Ты почти не изменилась, – сказал Юрий. – Так, повзрослела немножко. И это тебе очень идет.

Аля улыбнулась.

– Да брось, рассмешил! Кому идут годы?

Юрий стал шире, мощнее, появилась суровая складка между бровями, стали другими глаза. Полысел. Только вот уши такие же смешные и большие.

Поймав ее взгляд, он усмехнулся:

– Что, по-прежнему Чебурашка?

Аля смутилась.

– Ну да, не отрезал. Так с ними и прожил. – Он посерьезнел и внимательно на нее посмотрел. Внимательно и грустно. – Ну, как ты, Аля? Как все сложилось?

– Нормально. Наверное, нормально, Юр. Всякое было, но по большому счету все хорошо.

Разговор не клеился, Аля нервничала.

– Знаешь, – он громко глотнул кофе, – я бы мог знать о тебе все. Каждый шаг, при моих-то возможностях. Сначала думал, что так и будет. Буду контролировать, что ли, чтобы не обидели. Оберегать. А потом передумал. Зачем? Зачем знать, за кого и когда ты вышла замуж, кого родила? Не хочу. И я… отпустил. Понимал, если что, ты сама найдешь меня. Вот ты и нашла.

– Юра, – тихо сказала она. – Ни за кого и никогда я больше замуж не выходила. И больше никого не родила. Как была одна дочь, так и осталась. У меня двое внуков, я директор все той же школы. Так что ничего интересного обо мне ты бы все равно не узнал.

Удивленно вскинув брови, он ничего не ответил.

– Ну а ты? Как у тебя все сложилось? Прости – когда ушла мама?

– Мама ушла двенадцать лет назад. Тяжело. Кто я – ты знаешь. Чем занимаюсь – неинтересно. Женат, двое детей. Сын и дочь. Скоро вот, – он улыбнулся, – должен стать дедом.

– Это счастье, Юра! – оживилась Аля. – Вот внуки – поверь! – огромное счастье. Куда острее, чем дети!

– Посмотрим, попробуем. – И мельком глянул на часы. – Извини, Аля, – теперь перед ней был снова генерал, а не лопоухий товарищ Фуражкин. – Давай о твоем?

Аля кивнула.

Он молча выслушал, кажется, не удивился, достал из кармана визитку и протянул ей.

– Здесь мой личный, Аля. Пусть зять позвонит сегодня после обеда.

Она торопливо стала благодарить, потом вдруг расплакалась, дотронулась до его руки и тихо сказала:

– Прости меня, Юра! За все прости! Я так перед тобой виновата.

– Ты? – искренне удивился он. – Ты что, Аля, милая? Это я… вел себя как скотина. Всю жизнь вспоминаю и давлюсь от стыда. Это мне перед тобой на колени. Как я мог тогда? Как? Животное, а не человек… Всю жизнь каюсь за это. Много чего было, за что стыдно… Но за это – больше всего.

– Перестань. Перестань ради бога! Всем нам есть чего стыдиться и что не хочется вспоминать. Знаешь, – Аля улыбнулась, – а я всю жизнь помню другое. Как мы с тобой ездили в Клин. Помнишь? Какой был ливень – дворники не справлялись. Я уснула, а ты встал на обочине, чтобы я поспала. Помнишь?

Он ничего не ответил, только медленно покачал головой и развел руками. Понимай как хочешь.

Через неделю все разрешилось. Леня ходил по дому и с осторожностью и удивлением поглядывал на тещу, словно видел ее впервые.

– Спасибо, Алевтина Александровна! Вы нас просто спасли! Да, и еще. Надо как-то вашему знакомому передать благодарность. Ну вы понимаете!

– Даже не думай, – резко ответила Аля. – Не смей! Он никогда не возьмет, понимаешь?

Зять усмехнулся:

– Да бросьте. Все берут. И это нормально. Тем более что он меня спас.

– Леня, послушай! – Аля повысила голос. – Я тебе запрещаю! Кто берет и сколько – не мое дело. Но я запрещаю. Скажи, я имею на это право?

Зять молча кивнул.

* * *

Четыре года назад в Алину школу пришел наниматься Владимир Петрович Полетаев, историк. На вид под шестьдесят, приятной, как говорится, интеллигентной наружности. Аля раздумывала. Историк был нужен, но она старалась брать на работу молодых, школе была нужна новая, свежая кровь. А здесь… А история – наука крайне неточная, прямо скажем, приблизительная и сто раз переписанная. Старая история, новая. Преподнести можно по-всякому, кто его знает? Опасно.

– А опыт работы в школе есть? – строго спросила она.

– В молодости, после окончания вуза.

– А потом? Поняли, что школа не ваше призвание?

– Да нет. – Владимир Петрович словно не заметил Алиного сарказма. – Просто захотелось в науку. Мечты, так сказать, молодости. Неопытность и наивность…

– Не преуспели? – спросила она.

– Ну преуспеть здесь, на родине, в науке непросто. А сейчас, когда все развалилось…

– Ну да, – перебила Аля. – Теперь можно и в школу.

– Зря вы так, – спокойно парировал Владимир Петрович. – Просто я овдовел, дети выросли. Подумал, мои опыт и знания могут пригодиться.

Але стало стыдно:

– Ну давайте попробуем. Но здесь, как понимаете, своя специфика. И заслужить уважение детей вряд ли проще, чем заниматься наукой.

Зря Аля переживала – ученики нового историка приняли и полюбили. Пару раз Аля приходила на открытый урок – и осталась довольна.

Вот так тебе, опытный руководитель! Мужиком он оказался нормальным – и класс держит, и чушь не несет. И с юмором, с тактом. В общем, не подвел Владимир Петрович.

Накануне Восьмого марта он постучался к Але в кабинет.

В руках огромный веник мимозы и коробка конфет.

Аля поморщилась:

– А вот это вы зря. Мимозу я не люблю – извините! А конфеты просто не ем.

– Тревожные цветы, да? – расстроился Владимир Петрович. – Ну не судите строго, не знал. А какие цветы вам нравятся, чтобы в следующий раз не ошибиться?

– А вот следующего раза не надо, – резко ответила Аля. – Ни к чему. Не ставьте ни меня, ни себя в дурацкое положение. Не осложняйте жизнь, Владимир Петрович, ни мне, ни себе.

Растерянный и обескураженный, он вышел из кабинета.

Резко, слишком резко. Но единственно правильно. Еще чего не хватало – роман на работе! Да и какой роман? Просто смешно.

Рассказала Виктории. Та ее пожурила за резкость, а спустя какое-то время спросила:

– Ну как твой новый историк?

– Нормально, – смущенно буркнула Аля. – В целом нормально.

– В целом? А что значит «в целом»?

Аля совсем растерялась:

– Как учитель он меня в общем устраивает. Но знаешь… движения какие-то дурацкие – то цветы притащит, то конфеты. То в буфете местечко займет. Ну и вообще…

– Клеится, что ли? – от души рассмеялась Виктория. – Так это же здорово.

– Брось! – рассердилась Аля. – Он не в моем вкусе.

– Что-то ты слишком критична к новому историку, – усмехнулась подруга. – И это наводит на мысль!.

– На какую такую мысль? Ты что?

– На какую мысль? Он тебе нравится.

Конечно, все рассказала Вике про Аньку!

– Ну и дура! – неожиданно припечатала Виктория. – Тебе можно, а ей нельзя? Да, ошиблась! А ты нет, не ошибалась? Боишься ее шишек? Да пусть набивает! Пусть в кровь! Зато счастливой побудет! Счастливой, Аля. Узнает, что это такое! Когда кровь на губах запеклась. А ты давай, добивай! Вспоминай свою доблесть, как уговаривала ее за Леню не выходить, как останавливала! И ты после этого мать? Дура ты, а не мать! И ханжа! И я тебе здесь не союзник.

Аля молчала…

– Вот моя – болтается от мужика к мужику, говорит – кончилась любовь, и я ушла! А что, молодец! А я со своим попугаем так за всю жизнь и не развелась. От того, что шибко умная, да? Нет, Алевтина! От того, что большая дура!

– Ну ты сравнила! – обиделась Аля. – Светка твоя не моя Анька! Светка решительная, отважная. Ей жизнь поменять, как перчатки! А Аня – ты же знаешь! Ну и еще ей есть что терять.

Аля в сердцах бросила трубку.

Нет и нет. В этом она принимать участие точно не будет. Сами, уже взрослые люди. Вот тебе и тихий омут. Эх, Анька. Что ты делаешь, дурочка? Куда тебя несет? Бедная моя девочка… Но здесь я тебе не союзник, прости.

Но как же муторно и тошно… как страшно, тревожно.

Однажды вечером пришла эсэмэска от Владимира Петровича:

Уважаемая Алевтина Александровна, хочу пригласить Вас на выставку, простите за смелость! Выставка интереснейшая, долгожданная. Большая ретроспектива Ильи Репина. И я подумал, что Вы лучшая компания в этом деле! Если не прав – извините! Билеты на послезавтра. Жду Вашего ответа.

«Ответа он ждет, – подумала Аля. – Куда я поеду из Подмосковья? Много чести. Да и вообще не до тебя и не до музеев. У меня с дочкой большие проблемы».

Отвечать настырному историку Аля не стала.

Так разозлилась на Аньку, что назавтра уехала с дачи. Про себя посмеялась: «Еду охранять свое одинокое гнездышко, чтобы его никто не посмел осквернить». Но думать о том, что в Кратово завтра приедет Анька и они снова встретятся… Нет, эта встреча была выше ее сил. Да и Леня приедет – завтра суббота.

Как всех жаль! И бедного Леню, и сватов. И детей! И себя… А главное – эту дуру!

Ладно, дома хорошо, можно гулять в роще, кормить с руки белок, вернуться и плюхнуться с журналом в кровать. Ни за кого не отвечать, ни за бестолковых нянь, ни за любимых внуков. Сама себе хозяйка, лентяйка в ближайшей перспективе. А в августе, между прочим, у нее важнейшее мероприятие – полет к Майке! Наконец собралась. Конечно, с любимой подругой. Без нее бы струсила точно. А Виктория по-прежнему легка на подъем – Куба? Пожалуйста! Долгий полет? Да брось! Натреплемся от души, тяпнем по рюмочке и бай-бай! И не заметим, как окажемся в кокосовом раю.

Жить в доме у Майки отказалась:

– Еще чего! Мы, подруга, в том возрасте, когда комфорт самое главное! Зависеть от чьего-то расписания и традиций? Увольте! Слава богу, есть на что быть независимыми.

Аля нервничала по одному поводу – билеты. Вика летала бизнесом или первым, это понятно. Но ей, Алевтине, это было не по карману. Да и такое расстояние. Понятно, что цены дикие. А билеты надо было брать. Решила, что поговорит с Викой завтра. Скажет, что пора оплачивать заказ. Вот и нервничала, зная подругу, чуяла, что будет скандал: та наверняка скажет, что обе полетят бизнесом. И она, Вика, доплатит.

Аля вышла на Трех вокзалах и вспомнила, что дома ничего нет, просто стерильная пустота – ни хлеба, ни яиц, ни консервов. Три недели не была дома. А так хотелось плюхнуться в такси и не тащится в метро. Тем более что субботний вечер, город полупустой, все на дачах и в отпусках: август – это маленькая жизнь для загруженной столицы.

Да и захотелось просто проехаться по центру – говорят, что вечерами все сверкает и переливается. Сто лет не была – она теперь житель окраинный.

Такси было полно, подъезжали они бесперебойно, шурша, как мыши.

Минут через десять выехали на Садовое. Аля попросила водителя остановиться у любого продуктового магазина – обернусь за пару минут! Водитель, красивый и смуглый азиат, усмехнулся:

– Да хоть час, женщина! Мне-то что? Солдат спит, служба идет. Главное, чтобы парковка была.

Аля бросала в тележку все, что попадалось: нарезанный хлеб, фасованный сыр и колбасу, куриные бедра, пакет картошки, лук, пучки зелени, коробку с помидорами, лоток с огурцами, сметану, масло, творог, пару йогуртов. Не удержалась и прихватила коробку с мороженым – любимым, шоколадным, с миндалем. «Ох, побалдею у телика под какую-нибудь фигню!»

Народу в магазине было немного. Работала одна касса, и у нее толпилось человек шесть или семь. Многовато.

Народ возмущался, но делать было нечего – время отпусков, да и вовсе не прайм-тайм, не время закупок.

Сейчас здесь случайные, залетные, вроде Али.

Но очередь застопорилась. Кажется, начался скандал.

Аля прислушалась – точно, скандал. Покупатель спорил с кассиршей. Что там и как, Аля не поняла, да и зачем, но возмущенный народ поддержала:

– Да-да, пригласите менеджера или откройте вторую кассу!

Скандал набирал обороты. Мужчина, стоящий впереди Али, в сердцах бросил пластмассовую корзину с продуктами и, высказав все то, что он думал, от всей широты русской души, вышел прочь. Аля сделала два шага вперед.

Ну хоть так. С тревогой пыталась разглядеть свое такси, но его видно не было.

И вдруг ей показалось, что она слышит знакомый голос. Моментально забыв о такси, Аля вздрогнула, замерла, не решаясь чуть выглянуть, чтобы удостовериться. Ей стало страшно.

Кассирша, возрастная тетка под шестьдесят, тощая, морщинистая, с ярко накрашенными губами, с темными, набрякшими мешками под выпуклыми, светлыми, почти прозрачными глазами, с седыми волосами, забранными в дурацкую гульку с остатками рыжей, почти смытой краски, хриплым, но хорошо поставленным торгашеским голосом хамила покупателю.

Не отрывая глаз, Аля смотрела на нее. На дряблой шее два ряда перламутровых бус. Большой вырез, глубокое декольте.

Опавшая крупная грудь, явно выставленная напоказ. Неопрятный, ободранный маникюр, несколько дешевых колец. Неужели она, Ольга? Нет. Просто похожа. Так не бывает. Так быть не может! Аля внимательно разглядывала кассиршу. Взгляд упал на ее уши. В ушах болтались длинные висючие серьги, утыканные разноцветными, пестрыми камнями – синими, красными, зелеными, желтыми.

Аля, как завороженная, медленно отодвинула от себя тележку с продуктами и, обойдя кассу, пошла к выходу.

У двери она на минуту остановилась, запнулась, но тут же взяла себя в руки и вышла на улицу.

«Спокойно, – сказала она себе. – Только спокойно. Вот что тебя так потрясло? Что ты такого увидела?»

Вдох-выдох, вдох-выдох. Отыскав глазами машину, она направилась к ней. Водитель окинул ее удивленным и непонимающим взглядом и попробовал пошутить:

– Что, продукты закончились? Или деньги?

Аля, не отвечая, сказала:

– Поехали! – А через пару минут, чтобы разрядить обстановку, добавила: – Решила сесть на диету!

Она смотрела в окно. Шаболовка, Даниловский рынок, Загородное шоссе, Профсоюзная, Новые Черемушки, Калужская, Беляево. Машина свернула направо.

А вот и родной Юго-Запад, проспект Вернадского, Вернадка, как говорили местные. Улица Двадцати Шести Бакинских Комиссаров. Совсем близко до дома. Дорога петляет. Мимо рощи, мимо немецкого городка. А вот и родные пенаты.

Заплатила щедро, не поскупилась. Парень облегченно выдохнул, но во взгляде читалось: «Чокнутая, наверное».

Аля достала ключи и, открыв дверь, вдохнула родной запах.

Душно было невыносимо. Распахнув все окна и скинув одежду, плюхнулась в кресло.

Да, жизнь. Вот как бывает. Посмотрела на бабушкин портрет:

– Прости, ба! Ты была права. Прости… За все прости, если можешь. – Почувствовала, как запершило в горле и зачесалось в носу.

Еще чего, реветь?

Все, хорош! А есть, между прочим, охота!

На кухне нашла банку шпрот. Но шпроты без хлеба? Зайти к соседке? Да нет, те на даче. Заказать пиццу или что-то еще? Неохота. Звонить неохота, ждать неохота. Все неохота.

Заварила чай и достала пакет сушек, любимое лакомство с детства. «Хорек, – называл ее муж, – мелкий грызун».

Аля грызла твердые сушки, запивая их сладким чаем, и все-таки ревела. Соленые слезы смешивались со сладким чаем. «Пикантно», – усмехнулась она.

А перед глазами проплывала вся жизнь.

Маленький подмосковный городок, мама, Липа. Дорога в школу, где знакомы каждый куст, каждая веточка, каждая ямка и камень.

Старое деревянное здание школы, печной запах, цветущая липа в окне. И ощущение покоя и счастья, любви и заботы. Как казалось – навсегда. Но нет, все закончилось. Казалось, закончилась жизнь. Но жизнь продолжалась. Москва, чужая женщина со строгим внимательным, оценивающим взглядом. Совсем чужая, совсем! Но снова не так, все изменилось. Скоро она станет родной.

Московская школа, косые презрительные взгляды – она здесь изгой, чужак и никогда не будет своей. Но опять все не так. Оля. Их дружба, которой, казалось, не будет конца – ближе их нет. Их долгая, странная дружба.

Кратово, Муся, Максим. Костер на поляне, чужая компания, где она, тихая, скромная девочка, снова чужая для всех. И Олин смех – звонкий, дразнящий.

Оля ничего не боялась и никого не стеснялась. А она, Аля, боялась всегда и всего. Она, директор школы, серьезный человек, мать, теща, бабушка двух внуков, и сейчас трусиха, просто скрывает это. От всех скрывает, даже от дочки. Только Виктория знает, что она – заячья душа.

Надо было подойти к Ольге. И что? Да просто посмотреть в глаза. Кивнуть на сережки, спросить: «Что, продать так и не получилось? Прогадала, не то взяла? Не повезло. Не угадала».

Да нет, все правильно. Все она сделала правильно.

Юность, любовь к Максиму. Молодость, институт. Юрмала. Олина авария. Бабушка. Родней ее нет, ба, ее ба… Недолгое знакомство и дружба с дедом…

И чувство вины – на всю оставшуюся, такую нелегкую жизнь. Испепеляющее, изматывающее чувство вины за двух самых близких людей – бабушку и Максима.

Она виновата в их смерти. Ах, если бы повернуть время вспять! Но так не бывает. И не помогают Викины многолетние доводы и уговоры, не помогают.

Перед сном подошла к зеркалу. Да уж, невесело… Возраст, матушка, как ни крути. Нет, еще вполне ничего – так, пару лишних кило, а в принципе бывает и хуже. И кожа в порядке, и все остальное более-менее.

Умылась, наложила крем на лицо, под глаза, на руки. Снова окинула себя взглядом, достала снотворное. Вот без этого точно никак. Сегодня без этого не получится. Ох, Анька, Анька!

Снотворное, новое, американское, было чудесным – в смысле, без последствий наутро. Голова не гудит, в ушах не звенит, ноги ходят, и руки слушаются.

Да и действует быстро.

Засыпая, услышала звук эсэмэс, но открывать не стала – наверняка навязчивый ухажер, кто же еще? Уж точно не Анька – та птица вредная, характерная, в отца. Уж как обидится… прощения не жди. А она обиделась сильно.

Ладно, все, спим. Спим…

Утро было солнечным и жарким. Аля жмурилась, глаза открывать не хотелось. Но надо, надо. Пустой кофе, конечно, не завтрак… Но что поделать. Выпьет и пойдет в магазин.

Не подыхать же от голода.

Стоя под душем, подумала: «Наплевать! На всех на вас наплевать! В конце концов, у меня одна жизнь Встречайтесь с кем хотите, любите, разлюбите. Разводитесь, сходитесь, женитесь. Кого и когда мы слышали и слушали, а? Разве я бабушку слушала? Значит, все правильно. Каждый проживает свои ошибки. Повторение непройденного – как точно говорила ба. Тобой не пройденного. А другими – конечно. Но кого волнуют чужой опыт и чужие ошибки? Все, Алевтина. Скоро Куба, теплое море, Майка. Как я по ней соскучилась! Вика-ежевика, родная подружка».

Выйдя из ванной, вспомнила про телефон.

Бросилась в спальню.

О господи! Три эсэмэс. Вот она дрыхла так дрыхла.

Две от дочки.

Мама, прости, но я буду делать то, что посчитаю нужным. И вообще – почему ты сбежала с дачи? Как дезертир, не предупредив меня? Как-то не очень красиво!

Аля хмыкнула: «Ага, я дезертир. Еще и отчитывает! А ты? Ты не сбежала? Рванула так, что пыль из-под колес!»

Но было и второе:

Мамочка, родная моя! Прости меня за все, умоляю! Ты у меня самая близкая! Самая родная и самая любимая! Лучше тебя нет! Прости меня, а? Я знаю, что я плохая… Даже ужасная! Но я совсем потерялась…

И мне очень худо… прости.

Аля села на кровать. Девочка моя, бедная девочка! Самая любимая, самая-самая! Это не ты плохая, а я! Я встала в позу, решила тебя воспитывать. Читала морали, вместо того чтобы просто обнять тебя и пожалеть! Или вместе в тобой порадоваться или поплакать. Это так кажется – опыт, знания, возраст. А на деле… на деле мы все дураки. И даже моя преумная Вика, что говорить про меня…

Открыла треть. эсэмэску. Ну разумеется! Вот только этого нам не хватало! Владимир Петрович, кандидат исторических наук. Что, снова о наших баранах? Волнуется, нервничает, что пропадут ценнейшие билеты, все ясно.

Уважаемая Алевтина Александровна! Простите за назойливость! Ну и вообще простите – дело в том, что я неожиданно попал в больницу по «Скорой». Приношу свои извинения за срыв мероприятия. Впрочем, билеты целы – в отличие от меня. И если хотите, то найду способ Вам их передать! Ведь жаль, если они пропадут, верно?

В.П.

Вот оно как… Аля застыла в руках с телефоном.

Вот так, дорогая. Ладно, бери себя в руки и действуй, как ты привыкла. Не раскисай.

Первое – дочь. Разумеется, это главное. Самое главное.

Взяла телефон.

Позвонить или написать? Написать. Говорить она точно не сможет – будет реветь. Обе будут реветь.

Анька, родная! прости. Ты ни в чем не виновата, не нервничай и спокойно работай – завтра, крайний срок послезавтра, дезертир вернется к обязанностям.

Позвони, когда сможешь. Или когда захочешь. Да, когда соберусь в Кратово – напишу. Чтобы мы встретились. Можем на вокзале или на Сретенке, у твоего офиса, в общем, где тебе удобнее. И я отдам тебе ключи. Все.

Це, лю, ску!

Посидела, раздумывая. А Вика права! Он ей нравится, этот Владимир Петрович. Но в этом неловко, даже страшно признаться – не только подруге, но и самой себе.

Она набрала телефон историка. Тот, к удивлению, тут же взял трубку:

– Алевтина Александровна, не ожидал!

Да нет, все в порядке, так, ерунда! Спасибо за беспокойство! Вы надумали, да? Я про выставку. Я позвоню соседу, у него есть ключи от моей берлоги, и он подвезет вам билеты.

Что? Простите, не понял…

Вы не про билеты? Что-что? Навестить? Да что вы, какое там «навестить»! Разве я могу это допустить? Чтобы вы, да в больницу.

Аля рассмеялась:

– Вы, Владимир Петрович, поэт: «навестить, допустить»! Рассмешили, ей-богу. В общем так, – в голосе появились командные строгие нотки. – Пожалуйста, номер больницы и отделения. Да, и еще – что вам можно? А про часы посещения я все знаю, с пяти до семи. Все-все, мы закончили! До свидания! При чем тут мое личное время? Мы же коллеги!

«До свидания»… Да уж, хорошенькое свиданьице в отделении неврологии!

Так, что еще? А, продукты! И еще позвонить Вике! История с билетами на самолет должна как-то закончиться. Предполагая скандал, Аля дала слабину – это вечером, да.

Не все сразу. Как говорила бабушка, давай себе передых…

А сейчас – дела. Да, дела. Она оглядела комнату. Пыли в два пальца. И почему? Окна были закрыты.

Итак, влажная уборка, потом магазин. Что еще? Дома всегда найдутся дела. Дальше – проведать коллегу и звонок Вике, ага.

Ну а завтра – на дачу, к внукам. Как она любит ее, эту дачу! И как скучает по внукам!

А перед дачей свидание с дочкой, чтобы отдать ей ключи.

Кажется, все…

Все – на ближайшие дни.

А что там дальше – кто знает?

Просто не надо думать о плохом, вот и все. Что там будет и как… Будем решать и разбираться по мере поступления, как говорила мудрая ба, – не забегая вперед.

И по всему получается, что она счастливая женщина. Как говорит умная Вика, «мы с тобой, Алевтина, почти счастливые женщины». Ведь все сразу не бывает, правда?

Примечания

1

А. Вознесенский. «Аве Оза».

Content

Мария Метлицкая
Почти счастливые женщины

Примечания