Ева Ночь

Телохранитель моего мужа

1. Рина

Иногда по вечерам я выходила на охоту.

Не спеша проводила ритуал. Надевала дорогое шёлковое бельё, что ласкало моё тело, как пальцы искусного любовника.

Эстетическое наслаждение. Не чувственное.

Я любовалась кружевами, оглаживала грудь, заставляя соски призывно вздёрнуться, прорваться острыми пиками. Их не скрывал ни бюстгальтер, ни платье, что облегало меня, подобно второй коже.

Шикарные чулки. Крохотные трусики. Туфли на острой шпильке, что несли меня порочно и вызывающе. У меня даже походка менялась.

Порочная. По-роч-на-я — выстукивала я по полу, а затем — по асфальту. Мне нравилось чувствовать себя Женщиной. Раскованной. Дерзкой. Всесильной.

Я долго стояла у зеркала и никуда не спешила. Наносила макияж тщательно, до неузнаваемости меняя лицо. Тон кожи. Резкие линии. Тени у носа, что делают его прямее и у̀же. Румяна на щеках, что подчёркивают скулы. Выделяют их. В жизни я прозаичнее и проще.

Прямая чёлка падает до глаз — огромных из-за стрелок, теней, правильно подобранного контура, меняющего разрез.

Всё в тёмных тонах: бельё, платье, туфли, макияж. И кипенно-белый шарф или косынка на шее. Для контраста. Чёрно-белое кино, разбавленное алым росчерком помады, что живёт на моих губах собственной жизнью.

Порочная. По-роч-на-я. Как барабанная дробь. Как звуки шаманского бубна. Как тональность однообразной тягуче-жаркой музыки.

Несколько капель духов — за ушами, на волосы, запястья, в ложбинку между грудей. Сладко-пряный аромат страсти. Афродизиак, что притягивает самцов, готовых шагать за мной хоть на край света. Как юные безвольные бычки. Как одурманенные божественными гимнами сектанты.

Я их церковь. Я их бог. Я их проклятье.

Я вожделение. Порок. Грех.

Я похоть. Грязь. Разврат.

Порочная. По-роч-ная.

Тёмные волосы. Тёмные глаза.

Что запомнят они из чёрно-белого образа?

Только запах. Вожделение. Желание нагнуть и трахнуть. Вбиваться в идеальное тело до тех пор, пока наружу не вырвется рык освобождения, пока не обмякнет член и не опустеют яйца. Но и после этого им будет мало.

Они будут бредить и искать меня.

И не найдут.

Потому что следующая охота случится нескоро.

Потому что образ сломается и станет другим.

Неповторимая. Желанная. Манящая.

Порочная. По-роч-на-я. Я.

Это не развлечение и не прихоть. Это возможность почувствовать себя немножечко живой.

Мной движет не жажда приключений. Не тайные фантазии. Не желание встряхнуться и ощутить будоражащее нечто из-за запретности недоступного плода.

Мной движет месть.

Яркая. Яростная. Языческая.

Тёмная, как бездонный омут.

Густая, как тысячелетнее вино или кровь.

Это способ моего протеста. Жалкого и ничтожного.

Маленький взбрык овцы, давно приговорённой к смерти.

Но пока я живу, пока дышу, пока могу — я буду позволять себе лицедейничать. Дышать. Чтобы были силы протянуть до следующего раза.

Я выхожу на улицу в тёмном пальто ниже колен. В очках на пол-лица с затемнёнными линзами. На голове — хаос или мятый хвостик. На ногах — стоптанные туфли почти без каблука. Забитая, затёртая, занюханная, задроченная баба средних лет.

Осень. Мокрый асфальт. Деревья машут усталыми ветвями и сбрасывают листья. Погребальный костёр умирания. Но природа не знает смерти. Она замирает, чтобы очнуться, как только пригреет солнце.

Как жаль, что у меня нет светила. Приходится жить в вечной мерзлоте. Но собственная криокамера — не самый худший вариант. В холодильниках неплохо сохраняется мясо. Уж я-то знаю в этом толк. Изучила до совершенства.

Следующий раз случится, наверное, весной. Но до весны ещё надо дожить. Досуществовать. Доползти. Но я смогу. Сумею. Не в первый раз.

Я нанизываю годы, как куски свинины на шампур. Там они и засыхают. Мумифицируются. Превращаются в ничто. В каменные останки моей молодости и красоты. Поэтому мне нужны эти чёрно-белые росчерки — зигзаги, чтобы окончательно не сойти с ума.

— Ой, Кать, ты доиграешься, — проводит беспокойной лапкой по моему лицу подруга Вета.

Веточка — ей так идёт это имя. Тонкая, высокая, с гибкой талией и длинными ногами. С маленькой грудью и изящными руками. Не красивая, но притягательная.

Когда-то её звали Света. Мы учились вместе в институте, сидели за одной партой в аудиториях, грызли два языка — английский и немецкий. Ржали, как лошади, отрабатывая произношение, зубря инфинитивы и прочие премудрости. Мечтали о карьере переводчиц и просто дружили.

Затем жизнь нас разметала по большому городу. Редкие звонки. Поспешные встречи. Мечты разбились о быт, неустроенность, разные обстоятельства.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

Света побывала замужем трижды. Последний раз — почти удачно. Теперь по документам она — Виолетта. Её толстопузому мужу не нравилось называть её по-плебейски Светой.

Вета. Веточка. Такой она была и осталась для меня. Лучшая. Искренняя. Заботливая. Настоящая. Несмотря ни на что.

Из последнего брака она вышла почти без шрамов: её толстопуз приказал долго жить, оставив ей наследство — ночной клуб и кое-какие активы и недвижимость.

Теперь она бездетная, свободная, почти счастливая. Та, что знает все мои тайны. Та, которой я вручила бы ключ от своего сердца, если б он существовал.

В её клубе есть крохотная каморка — служебное помещение, где я переодеваюсь и оставляю вещи забитой тётки за тридцать. Здесь я преображаюсь, сбрасывая, как змея, шелудивую кожу своей судьбы.

— Он же убьёт тебя, если узнает, — талдычит она раз за разом, но я только пожимаю плечами.

— Не узнает. Ему не до того. Я осторожна. К тому же мне везёт, — подмигиваю и улыбаюсь.

Это правда. Всегда везло. В лотерею. В жизни. В работе. Во всяких безумствах. Не повезло всего лишь один-единственный раз. И то под вопросом — смотря с какой стороны поглядеть.

— Ладно бы хоть с пользой, — вздыхает Вета, — но ты ж ничего не чувствуешь.

Она и это знает. У меня от неё нет секретов. Какое счастье, что я могу позволить себе подобную роскошь — иметь человека, которому могу рассказать всё и поплакаться в жилетку. И найти понимание.

— Да, я мертва ниже пояса, — смотрю ей в глаза. — Суть не в этом, Вет.

— А в чём суть так рисковать, Катюх?

— В охоте, — улыбаюсь одними уголками губ. — В охоте на живца. Мне нравится риск. Это меня будоражит.

— Однажды ты напорешься на какого-нибудь больного ублюдка.

— Мне везёт, — пожимаю плечами. — А если не повезёт, значит перестану мучиться.

Я выхожу через чёрный ход. Тот, где меня никто не увидит.

Город большой. Он похож на огромное уродливое животное с извилинами улиц-вен. Можно менять маршруты и ни разу не возвращаться в те места, где я уже побывала. Можно блуждать по огрубелой шкуре и не оставлять следов. Завтра прольётся дождь и скроет отпечатки каблуков моих туфель. Завтра у города будет другой день, что скроет тайны и непотребства.

Я, конечно же, вру Вете. Это единственная ложь, которую я себе позволяю. Она простит и поймёт, если однажды узнает или я сама откроюсь.

Дело не в охоте и риске. Дело в самой обычной мести. Извращённой и уродливой. Слабой и глупой. Но это моя личная вендетта монстру, которому я пожертвовала лучшие годы своей жизни.

Я не жалею. Это мой выбор. Как и месть, что позволяет мне держаться на плаву и не тонуть.

2. Артём

День не задался с утра. Точка. Где-то там должна быть запятая, но я находился в отвратительном настроении, поэтому не желал её искать.

— Ещё раз накосячишь, — рычу я на Епифанова, — выгоню взашей. Будешь с протянутой рукой милостыню просить на площади Мира. Потому что я тебе такой волчий билет выпишу — никуда, выше дворника, тебя не возьмут. Ты меня понял?

Епифанов челюстями скрежещет, как будто зерно перемалывает до муки. Кивает зло. Глаз не поднимает. Он и сам в курсе, что не справился, но это его второй прокол, поэтому есть повод призадуматься. Везде ценятся профессионалы, а не те парни, что раз за разом подставляют твою голову под раздачу орехов.

Мне тяжело. Я их начальник, они — мои подчинённые. Свора мужиков. Здоровых, мощных профи. Отряд киллеров — это в скобках, за чертой документов и бумаг. Охранники, телохранители — это их прямые обязанности.

Охранное агентство «Шанс». А мне двадцать восемь. Им — кому больше, кому немного меньше. Сильно молодых берём «на подтанцовки» и то только с отличными данными и безупречным послужным списком. В общем, для аксакалов я не ахти какой авторитет. Вон, как для Епифанова.

Мне бы поинтересоваться. Расспросить. Он не просто так косячит, а по причине. Наверное, в семье что-то. Но мне настолько всё это неинтересно, что я даже и не начинаю. Хорошо. Вру. Я не хочу, не желаю втягиваться. Но вынужден это делать.

Старый чёрт оставил мне это агентство, а сам благополучно свинтил в кому, где он и пребывает уже с полгода. Шесть месяцев, три дня и пятнадцать часов. И я не знаю, есть ли шанс на то, что он однажды очнётся.

Иногда мне кажется, он сделал это специально: самоустранился, чтобы я занял его место. То самое кресло, о котором не мечтал, не хотел, не собирался. Но жизнь вносит свои коррективы.

Я не хотел. Он настаивал. Я отбрыкивался, как мог. Он давил. «Шанс» — его детище. Его, а не моё. Из всех Стояновых я меньше всех солдафон, хотя, как и полагается, служил, отдал долг родине, дважды побывал в горячих точках.

— У тебя отличные данные! — спорил со мной дед.

Я не отрицал. Что есть, то есть: сильный, здоровый, цепкий. Но у меня данные больше следователя, чем силовика. Шерлока Холмса, нежели Рэмбо.

Я не желал заведовать этими мужиками, создавать имидж, охранять депутатов, бизнесменов, бандюг, их жён, собак и детей.

И вот результат. Старик в коме, а я отдуваюсь. Злюсь, но выполняю обязанности. Строю великовозрастных гамадрилов, подбираю лучшие варианты, улыбаюсь всем этим уродам и не очень, развожу дипломатию и пытаюсь рулить.

Больше всего мне хочется выйти в чисто поле с шашкой наголо и порубить всех в капусту. Слить пар и успокоиться. Залечь на дно, выспаться, забыть о «Шансе» как о кошмарном сне и наконец-то заняться тем, к чему у меня лежит душа.

Да я бы лучше в следаки пошёл. Мне хватает и талантов, и образования. Всё, что угодно, лишь бы не тянуть дело, доставшееся в наследство.

С другой стороны, это бизнес, деньги, связи. И, как ни крути, работа затягивает с головой — хочу я этого или не хочу. Сегодня я с ужасом понял, что втягиваюсь. Становлюсь кирзовым сапогом, тем самым солдафоном, коего всегда во мне видел мой дед.

Мерзкое послевкусие от «озарения». Может, поэтому весь день меня преследовала малодушная мыслишка: надраться. Упиться в дым. Выпасть из обоймы хотя бы на вечер.

Снять бабу, в конце концов. Я забыл, когда у меня был нормальный секс. Я уж молчу о регулярном. Кажется, три месяца назад, когда выставил с чемоданами и фикусом пассию № 5 — Ирочку. Не сошлись характерами. Она так считала, а я не стал ей возражать.

Кажется, она ждала, что я её остановлю, верну, утешу. А я же испытал облегчение, когда она скрылась в лифте вместе со своим нехитрым скарбом.

В общем, под вечер, когда очередной хмырь учил меня, где в его доме нужно ставить сигнализацию и какая охрана ему нужна, я решил твёрдо: сейчас разделаюсь с ним — и вперёд. Туда, где неоновые огни. Туда, где пахнет выпивкой и женщинами.

Уйти удалось не сразу. Позвонила мать.

— Ты бы навестил его, сынок, — голос у неё далёкий и грустный. Усталый. — Говорят, люди в коме слышат и всё понимают.

Начиталась всякой ерунды в Интернете. Небось и по форумам коматозников прошлась. У неё как бы нет других дел и обязанностей: работать ей незачем — обеспеченная, ещё не старая, привлекательная. Я с удовольствием выдал бы её замуж, но она хранит какую-то трепетную верность отцу, что умер несколько лет назад.

— Хорошо, мам, съезжу. Да, сегодня же, — вздыхаю, чувствуя вину.

Я и правда, уже неделю не был у старого чёрта. Закрутился, устаю, работаю на износ. Он был бы счастлив — знаю. Но как-то негоже его обижать.

Может, он и впрямь всё понимает. И, может, рассказы о любимом детище помогут его вытащить, хотя прогнозы неутешительные. Врач сказал, что те, кто не выбрался в течение месяца, почти обречены. А чудеса случаются редко. И ещё неизвестно, каким он будет, если очнётся. Но нам плевать. Как-то спокойнее понимать, что он жив и дышит.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍Я переодеваюсь здесь же — на работе. У меня тут целый арсенал костюмов, рубашек для офиса и одежды попроще для повседневности.

Я люблю чёрное — удивительный цвет. Универсальный. Чёрная водолазка, чёрные джинсы. Комфортно, удобно. Не то, что эти костюмные условности, коим я должен следовать. Какой дурак их только придумал.

Последними надеваю чёрное пальто и белый шарф. На улице холодает день ото дня. А мне переться через полгорода в клинику. Благо — на машине.

Он всё такой же. Не изменился почти. Разве что черты лица немного обострились. Для меня он спит — мой дед, Стоянов Николай Григорьевич. Я присаживаюсь рядом и, взяв его за руку, рассказываю обо всём подряд. О «Шансе», о мужиках, о проблемах.

Я жалуюсь ему. Каюсь в том, что не получается. Но не лукавлю: с каждым прожитым днём того, что не получается, становится меньше.

— Давай, выкарабкивайся, дед, — говорю я на прощанье. — Не знал, что однажды скажу это. Но я скучаю по тебе. Невыносимо. Мне не хватает тебя.

Я сжимаю его руку и ухожу.

К чёрту. Нужно напиться. Срочно. Иначе свихнусь.

3. Артём и Рина

Артём

Мой «Ровер» заглох неподалёку от больницы. Как говорится, закономерное окончание неудачного дня.

— Дрянь! — от бессилия я ударил ногой по колесу. Хоть пар немного спустил. Лучше уж на бессловесном автомобиле, чем на ком-то другом. Невыносимо хотелось крови. Морду кому-нибудь расквасить, на драку нарваться. Впрочем, у меня всё впереди.

Я вызвал аварийку, заполнил документы и пошёл прочь. К чёрту. Злачных мест здесь предостаточно. И напиться я могу не отходя от кассы.

«Зажигалка» — интересно, там курят или зажигают? Но это была первая вывеска, что кинулась в глаза. Ночной клуб. Не элитный, средней руки. В наших клиентах не числился, из чего я предположил, что дела здесь так себе, ближе к минусу, чем к плюсу.

Я заприметил её издали. Не знаю, что остановило взгляд. Может, некое несоответствие — я всегда остро выхватываю подобные моменты. Обычная баба, ничего особенного, но что-то в ней… не знаю. Пальцами не пощупать, а энергетика, как говорит моя ма, идёт. Осязаемая, плотная, жгучая.

И это чудо в растоптанных туфлях маршировало прямо в «Зажигалку». Но не к центральному входу, а вглубь двора. Видимо, там есть дверь для прислуги или чёрт его знает кто у них работает. На официантку она не тянула, на стриптизёршу — тем более. Хотя не факт. Паричок нацепит, брови намалюет — и вперёд. А под мешковатым пальто вполне себе тело может скрываться.

А может, просто уборщица, — разозлился я на себя. Какое мне дело до неё, вот же прицепился. Притормозил у самого порога, где меня ждали великие дела и выпивка.

Я смело шагнул навстречу приключениям. И пасть клуба щёлкнула за мной тяжёлыми дверьми.

Мне здесь понравилось, хотя это было не совсем то место, где я бы хотел очутиться.

Бабское царство — суть этого клуба в двух словах. И название «Зажигалка» ему подходило идеально. Мужчины здесь тоже имелись, но, подозреваю, им, как и мне, нравилась атмосфера: много женщин — весёлых и возбуждённых мужским стриптизом, выпивкой и танцами; отличный интерьер (беру свои слова обратно от третьесортности этого заведения), и что-то такое полуинтимно-домашнее, уютное, как плед в холодную погоду.

Здесь хотелось остаться. И я уже не мечтал надраться, нет. Хотелось медленно выпить, со вкусом отдохнуть и выбрать. Здесь было из чего выбрать, о, да!

Я никуда не спешил. Заказал коньяка. Скользил взглядом по залу, потягивая вполне сносную выпивку.

Кажется, я нашёл оазис — отдушину под конец дурацкого дня. Меня всё устраивало. Душа успокаивалась. Раздражение уходило. Кажется, сегодня будет нормальный секс. Я уже предвкушал.

Всё сломалось, когда я вышел на улицу покурить. Не знаю, зачем я выполз. Наверное, чтобы подышать, побыть в тишине. Такие поступки не объяснить словами. Его Величество Случай. Точка.

Она выскользнула внезапно. Словно материализовалась в воздухе. Шла, постукивая каблуками, будто выбивая одной ей известный ритм.

Та самая. Уборщица в очках и стоптанных туфлях. Но сейчас она выглядела иначе. Совершенно другая: красивые ноги, стройные бёдра, вызывающий разворот плеч. Волосы струятся почти до лопаток — тёмные, но, я мог поклясться, — шелковистые и блестящие.

Платье выше колен. Провокационный разрез, на котором взгляд залипает и отлипать не желает.

И я пошёл за ней. Покрался, как хищник, что ползёт на брюхе, зачуяв аппетитную дичь.

Внутри всё дрожало и вибрировало. Я не чувствовал холода — пальто осталось в «Зажигалке». Я не чувствовал взвесь мелкого дождя. Я взял след, и ничто не могло меня сбить, заставить повернуть, отказаться.

Она. Та самая. Её хочется поймать и не отпускать. Шептать на ухо жаркие грязные непристойности и касаться своими бёдрами её уютного лона, которое — я чувствовал — примет меня, подарит разрядку и даст сладкое расслабленное успокоение.

Рина

Я ловила ритм улиц. Жила запахами и дыханием Города. Он немножко плакал, подмигивая подслеповатыми фонарями.

Не юродствуй. На самом деле, тебе неплохо живётся. Да-да, я знаю, сколько у тебя шрамов, но это не делает тебя хуже или некрасивее. Ты умеешь возрождаться, как деревья по весне. А я… даже не знаю, смогу ли когда-нибудь быть живой.

В минуты охоты я сживалась с Городом, становилась его частью, вела бесконечные монологи, разговаривая с Ним. Он иногда мне отвечал, но чаще — дышал шумно, моё огромное животное с толстой шкурой.

Мужчину я заметила на перекрёстке. Там, где мигали светофоры, неслись машины, вовсю текла ночная жизнь. Молодой, сильный, красивый. Мужественный самец. Он шёл за мной. Он хотел меня — я это чувствовала.

Бросаю взгляд через плечо, давая понять, что он рассекречен. Прохладно. На мне — короткая кожаная куртка. А он раздет. Немного странно, но, возможно, он вышел из машины, чтобы идти на звук моих каблуков.

— Привет, — выходит он из тени. Уверенный. Ни грамма замешательства. Смотрит на мои губы. Я знаю, знаю, милый. Тебе хочется. Но придётся немножко подождать. Недолго. Не для того я вышла на улицу, чтобы играть с тобой в салочки.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍Наклоняю голову, взмахиваю ресницами. Это мой ответ. Я не хочу лишних слов. Они ни к чему. Каждый из нас знает, чего хочет. Он — моего тела, я — поймать его. Но он уже спёкся. Хорошая, лёгкая добыча.

Окидываю его взглядом. Ещё не поздно исчезнуть, если вдруг пойму, что этот мужчина опасен. Но нет. От него пахнет похотью, но он вполне нормален. Хорошие глаза. Мужественная челюсть. Ткань водолазки как не треснет на мощных предплечьях. Хорошая добыча. Сильная. Молодая.

— Познакомимся? — наклоняет он голову, заглядывая мне в глаза. Пытливо, словно намеревается проникнуть намного глубже. Это бесполезно, мальчик. Завтра у меня будет другое лицо. А это, возможно, сотрётся из твоего сознания. Останется лишь безумная ночь, которую ты запомнишь надолго.

Я делаю шаг ему навстречу. Задираю голову. Высокий. От его тела идёт жар. Я чувствую его волны. Возбуждение. Азарт. Он думает, что меня поймал. Кладу палец ему на губы, задевая нижнюю.

Какой великолепный рот. Как замечательны его линии. Справа, в самом углу — рваный шрамик. Но мужчину он не портит. Он ему идёт. У него и бровь рассечена в двух местах — два острых тонких штришка, словно выбритых специально.

— Не надо, — произношу низким призывным голосом с хрипотцой. Не моим. Хорошо поставленные модуляции.

В жизни я попискиваю. Это режет слух. Голос мне ставил мастер. В прошлой жизни я ходила в драматический кружок. Там меня научили правильно двигаться и разговаривать. Изменять голос, чтобы он не резал слух высокими нотами, не звенел, заставляя морщиться и прикрывать уши ладонями.

— Ты ведь знаешь, зачем шёл за мной? — улыбаюсь глазами — порочно и грязно. Это даже не намёк. Это ответ.

— Не будем терять время? — смеётся он тихо. Смех у него открытый. Правильный смех, без бахвальства и самодовольства. Это звуки удовлетворения. Ему нравится. Я его привлекаю и забавляю.

Взмахиваю ресницами. Это моё «да» на его вопрос.

— Тогда пойдём, — гладит он большим пальцем меня по скуле. У него получается нежно, с любованием. От непрошенной ласки кидает в жар.

— Есть три «не», — ставлю условия на берегу: — не трахаюсь без защиты, не беру денег и не беру в рот.

— Идёт, — подмигивает он мне легко и хватает за руку.

Я вижу его взгляд, прикованный к ладони. Слишком дорогой и приметный маникюр. Произведение искусства. Но завтра я избавлюсь от него. На остальное — плевать.

Он ведёт меня уверенно. Так, словно он — пловец, и это море ему знакомо. Но по тому, как он внимательно осматривает окрестности, понимаю: он здесь случайно, как и я. Это не его район. Но то, как он это делает, заставляет расслабиться и плыть за ним. Я не утону. Он вытащит меня, если начну захлёбываться.

4. Артём и Рина

Артём

Я не знаю, что её толкнуло на это. На миг показалось: я ошибся. Не она, не та забитая тётка, что входила в «Зажигалку» через чёрный вход. Но нет. Не ошибка. Но как же она разительно отличается! Походка, причёска, макияж, одежда.

Наверное, ей скучно. Бесится с жиру, развлекается. Она не просто шагала по улицам. Она искала приключений на свою красивую задницу. Аппетитную — так и хочется потрогать, протянуть руки, облапать её всю. Почувствовать пальцами изгибы тела. Сорвать поцелуй с губ. Сжать её так, чтобы передать силу своего желания.

Она меня заводила. До темноты в глазах. Я уже забыл, когда так хотел женщину. И не потому, что давно не трахался. Это другое. Она тянула на Очень Большую Тайну, а к тайнам я всегда питал слабость.

Рина

У него, видимо, талант: он вычислил отель в течение пяти минут уверенного рассекания проспекта. Унылое серое здание. Я мысленно ёжусь, представляя убогие номера, ржавую сантехнику, дешёвый сервис, но отель лишь внешне выглядел приветом из СССР.

Внутри не бархат и золото, но вполне комфортно. Ресепшн современный: плавные линии, хорошая отделка. Девушка в униформе — молодая, ухоженная, приветливая.

Я присаживаюсь в мягкое кресло, пока мой спутник договаривается о номере. Это недолго. Он улыбается. Девушка, как суслик, пялится на его божественно прекрасные губы. Лишних вопросов не задаёт.

Несколько минут — и в руках у молодого самца появляются ключи. Я не вслушивалась в их «содержательную беседу», но ловлю на себе быстрый взгляд. Проявлять любопытство — неэтично и непрофессионально. Поэтому — мазок глазами по мне и вежливая улыбка куда-то в пространство.

Мы едем на лифте. Последний этаж. Он всё так же уверенно идёт по коридору, будто бывал здесь не раз. Не тушуется, не останавливается, проверяя номер на ключе и на дверях. Стремительная торпеда летит к цели.

Дверь он открывает как к себе домой. Я невольно восхищаюсь его уверенной харизме. Его сила будто светится во тьме. По телу невольно проходит волна дрожи: через несколько минут его сильные руки будут стаскивать с меня одежду. Этот целеустремленец, по всей видимости, размениваться на нежности не будет.

Плевать. При всей своей открытой животной силе и деловитости он вряд ли садист. Но я могу и ошибаться. Надеюсь на свою интуицию и везение. Лотерея. Я должна выиграть и в этот раз: получить тупой секс, поиметь этого жеребца и свалить прочь, ощущая его член между своих ног так, будто мужчина остался, а член его, как трофей, я унесла с собой.

— Номер для новобрачных, — приподнимает он насмешливо брови. Та, что рассечена дважды, смотрится красиво. Она завораживает меня тем, что не идеальна.

У него тёмные брови, а волосы — светлее. Короткие, наверное, жёсткие. Лишь чуб чуть длиннее, чем нужно, и словно выгоревший на знойном солнце. Глаза серые с синью. Такая непонятная туманность, способная утянуть на дно или в чужое пространство. Но я давно ничего не боюсь. Ну, почти.

— Будешь моей женой? — спрашивает он так серьёзно и так пытливо заглядывает глаза, что я на какую-то долю секунды теряюсь. Забываю, что это всего лишь игра. Он, я полагаю, любит ролевые игры. Многих это заводит. Кто-то хочет школьниц, кто-то шлюх. Кому-то медсестру подавай. Но женой на ночь ещё никто ни разу быть не предлагал. Он первый.

— Вряд ли тебе понравится, — усмехаюсь почти правдоподобно.

— Мне понравится. Я непритязательный.

Он задёргивает шторы. По-домашнему, словно мы и правда семейная пара, что собралась лечь в постель. Спать. Обниматься и целоваться немножко. Затем он исполнит скучный супружеский долг — дёрнется несколько раз, постанывая, кончит вяло и быстро и захрапит, отвернувшись к стенке.

— Без света, — прошу я немного запоздало.

— Это четвёртое «не», — поворачивается он. В его взгляде больше нет улыбки. Добродушие и часть игры в семью закончились. Он хочет получить своё. И он получит, конечно же.

И пока я думаю, как его переиграть, он всё же исполняет мою просьбу — выключает свет. Тьма падает мягким облаком. Хватает за плечи, наполняет лёгкие. Я могу её курить и выдыхать дым — тёмные струи, которые никто не заметит в чёрном пространстве.

— Иди сюда, — шепчет он жарко, но я не шевелюсь, и тогда он сам делает шаг.

Хватает меня за плечи, но не грубо, а крепко: видимо, думает, что я буду сопротивляться или бегать от него. Зря. Я никуда не убегу. Я должна получить его член. Выжать из него силу и соки, опустошить до дна, сделать беспомощным, слабым, но удовлетворённым.

Резкий выдох — и вот его губы набрасываются на меня — жадно и ненасытно. Я не успеваю увернуться. Не думала, что он будет меня целовать.

— Расслабься, — снова проводит он большими пальцами по скулам. — И не говори, что пятое «не» — никаких поцелуев. Я не соглашусь.

— Не бойся, — улыбаюсь ему прямо в губы, — Думаю, больше не будет «не». Будет только «да».

И я целую его сама. Захватываю в плен, порабощаю. Сжимаю ладонями лицо, зарываюсь пальцами в волосы на его затылке. Колкие. Как я и думала. Короткие, как точки в азбуке Морзе. По кончикам пальцев бежит ток — коже нравится и покалывание, и лёгкая щекотка. Но даже на каблуках мне приходится привстать на цыпочки, чтобы дотянуться.

Тело к телу. Слишком близко. Жар его рук, что нетерпеливо мнут мою куртку на спине. У него уже эрекция — я чувствую. Крепкий каменный член тычется в меня, но его хозяин заваливать меня на спину не спешит. Кажется, ему нравятся поцелуи. Поэтому я углубляюсь, просовываю язык между его зубов, крепче прижимаюсь к каменному телу.

Он послушный. Возможно, с ним будет быстро и просто. Это будет короткое путешествие вглубь мрака, что съедает меня изнутри.

5. Рина и Артём

Я не поняла, в какой момент он перехватил инициативу. Но только что я им управляла, а теперь — он мною. Целовал, углубляя поцелуй. И уже его язык властвовал у меня во рту. Он не насиловал, но показывал, в каком ритме возьмёт меня. Достаточно темпераментно и напористо. С учётом его боеголовки в штанах — всё возможно. А я его недооценила.

Он куснул меня за нижнюю губу — не больно, но словно ставя метку — и отстранился. Не совсем: руки его властно держали меня за плечи.

— А теперь познакомимся.

В голосе его прорываются жёсткие ноты. На вкус — это как немного пересушенный чернослив: никакой мягкости и вязкости, но с кислинкой, с острым послевкусием. Сунешь такой в рот — подошва подошвой. А подержишь на языке — и начинает раскрываться «букет» нюансов.

— Меня зовут Артём. И я хочу, чтобы ты знала моё имя. Потому что мне нравится, когда женщина, кончая, произносит его.

Темнота скрывает, как дёрнулись мои губы в саркастической ухмылке. Браво, малыш. Я тебя услышала и поняла. Когда ты посчитаешь, что мне пора кончить, я это сделаю. И послушно произнесу твоё имя. Не самое худшее из сексуальных предпочтений.

— Как скажешь, Артём, — в голосе есть намёк на веселье, и я прикусываю губу. Нельзя так явно потешаться. Мужчины обидчивы. Может и прилететь.

— А своё имя ты называть не хочешь, — в его тоне тоже сквозит яд, но совсем немного — от такой дозы не умирают.

— А я не люблю, когда, кончая, произносят моё имя.

Я могу быть дерзкой. Позже он может отомстить, отыграться, но пока у него кол в штанах, можно вертеть им как угодно.

Артём хмыкает. Я кожей чувствую его улыбку: он наклонил голову, губы его касаются моей щеки, почти возле уха.

— Я люблю. Но сегодня пусть будет так.

Дыхание у него жаркое. Оно опаляет ушную раковину. И снова по телу бегут мурашки. Но это не возбуждение, а страх. Почти паника. Сегодня?..

А потом становится всё равно: его горячий язык кончиком обводит ухо, нагло залезает внутрь, губы засасывают мочку, и я вздрагиваю. Так сильно, что он замечает. Ворчит довольно, как голодный кот, поймавший птичку.

Они все мечтают о «завтра». Правда, чуть позже. Этому всё нравится, ещё не начавшись. Но завтра у нас нет и быть не может. Пусть фантазирует. Это как раз на руку. Думаю я об этом чуть позже, когда он проходится по шее и уверенно развязывает пояс моей куртки, собственнически вжикает моей молнией, не спеша спускает куртку с плеч.

Пальцы его проходятся от шеи, цепляют ключицы, идут вдоль моих рук. Я стою безвольно. Ему нужно оценить «товар». Правда, большая часть мужчин предпочитают сразу действовать: Его Величество Член зовёт их в бой. А этому зачем-то нужно сделать попытку то ли полюбоваться мною, то ли возбудить. Странное желание, если учитывать, что я незнакомка с улицы, а не его подружка, с которой ему хочется достичь гармонии, а в идеале — одного оргазма на двоих.

Ладони его ложатся на грудь. Массируют, примеряясь. Для него почти идеально. Большие лапы. Мои «близняшки» входят в них полностью.

Когда он доходит до бёдер, я пытаюсь перетянуть инициативу на себя — беру его за руки и кладу их на ягодицы. Прижимаю с силой и веду. Многим мужчинам нравится трогать за задницу.

— Не спеши, — мотает он головой и тихо смеётся. Ладони его возвращаются к бёдрам, идут вниз — по ногам. Он сам снимает с меня туфли. Одну за другой, оглаживая ступни и пятки. Слегка разминая пальчики.

Зачем это ему? Он давно возбуждён. До такого состояния, когда хочется только вставить и долбиться, разгоняя кровь и желая одного — получить удовольствие, чувственный коктейль, когда сносит башку от оргазма. Или он из этих? Раб и госпожа? Что-то не очень похоже, судя по его властным замашкам.

Надо не удивляться, а позволить ему причуды. Я даже слегка расслабляюсь, когда он начинает водить по внутренним сторонам ног. Плавные движения вверх-вниз. Приятное скольжение по чулкам. Он обрисовывает кромку кружев, что облегают мои ноги вверху, и возвращается снова и внова к своим поглаживаниям.

Я будто слежу со стороны за его действиями. Он сидит на корточках. Нормальный человек так долго не высидит. А ему хоть бы что. Он словно родился в этой позе. Ему наверное, неудобно с его-то елдой в штанах..

О чём бы я ещё думала, когда мужик трудится, пытаясь, наверное, высечь во мне какие-то искры. Или хотя бы их подобие. Наверное, нужно подыграть ему. Постонать с оттяжечкой.

А вместо этого я вздрагиваю. Я и не заметила, когда он закончил с ногами и коснулся меня между ног. Провёл пальцем по шёлковым трусикам. Надавливая, где нужно. И воздух неожиданно кончился.

Артём

Она не походила на нимфоманку. От неё не пахло похотью. Мне даже показалось: она не хочет секса. Тогда что же на самом деле ей нужно?

Предложение исходило от неё — не от меня. Поэтому её Тайна увеличилась в размерах и распухла, как мой член в штанах, — до боли.

Мне бы плюнуть. У меня давно не было бабы. Вытрахать её до беспамятства, слить сперму, угомонить ствол, пока он не станет безвольно-мягким и бесполезным, удовлетворённым и сытым.

Но я так не хотел. С ней — не хотел просто использовать, как резиновую куклу, выебать и выкинуть из головы. Она тянула, как на аркане, Притягивала. Манила своей холодной дерзостью.

Она словно провоцировала и нарывалась. Любит грубо? Вряд ли. Но тело её спало, не отзывалось, и это был вызов. А я люблю доводить дела до логического конца. В данном случае я вознамерился заставить её кончить. От меня. Любым способом. Лишь бы сработало. Поэтому мой член мог рвать джинсы сколько угодно. В этой паре — мы давно уже договорились — я главный. Моя голова, а не его. Я управляю собой, а не он руководит моими поступками.

Я не пытался её расшевелить — искал точки удовольствия на теле, как исследователь. Как музыкант, в руки которому попала скрипка неизвестного мастера. Какие звуки она подарит? Окажется шедевральной или тупой подделкой с прогнившими досками и посредственными данными, когда фальшь сильнее чистых нот?

Первый раз она дрогнула, когда я коснулся её уха. Второй… Это даже не дрожь. Она задохнулась, когда я натянул ткань трусиков между её ног. Резко, чтобы вдавить в промежность, но не сделать больно.

— Нравится? — спросил, повторяя действие. В ответ — лишь хриплый выдох. — Нравится, — повторил я снова и снова, до тех пор, пока она не увлажнилась, не потекла, не стала горячей. Природу не обманешь. В отличие от человека.

Рина

Он… неправильный. Я поняла это слишком поздно, чтобы бежать. Да и не хотела я никуда бежать — всё ещё упрямо мечтала его сделать.

То, что он вытворял со мной, не поддавалось никакой логике. Впервые за много лет ему удалось тронуть меня. Вызвать хоть какие-то, пусть и низменно-животные чувства. А я думала, что уже мертва. Что из меня, как из трухлявого коврика, давно выбили всякую чушь в виде романтики и ожидания радости от чувственной любви.

Он вначале разделся сам. Догола. Красивое тело — я не ошиблась. Мускулы бугрятся. Живот подтянутый, ноги — хоть в балет. И член. Конечно же. Куда его деть. Елда. Самая настоящая. Болт, который он сейчас вкрутит в меня до отказа. В темноте глаза привыкли — я хорошо вижу очертания его тела. Думаю, мне больше не стоит саркастически улыбаться — он тоже адаптировался и поймает любые мои эмоции.

Он не спешил. Ни присунуть, ни всунуть, ни долбиться. Он помогал снять платье. Урчал от удовольствия, оглаживая моё шикарное бельё. Чёрные кружева. Секси. Но по телу, кажется, ему нравилось ещё больше руками пассы выкруживать. Он словно вензеля выписывал, рисовал понятные только ему одному пентаграммы. И, кажется, мне это нравилось.

Мы так пока и не дошли до огромной кровати. Стояли посреди номера. Я больше позволяла ему делать, что он хочет, не пытаясь пока верховодить.

— Ты так сладко пахнешь, моя жена. Вкусная. Я бы съел тебя, но ты же девственница, поэтому я подожду, разогрею тебя, чтобы тебе понравилось отдаваться мне.

Я снова вздрогнула. Жена?.. Девственница?.. Может, он сумасшедший?.. Но его губы нашли мои — и мысли вылетели, поднялись вверх пузырьками шампанского, лопнули.

Губы его жаркие. Язык наглый. Большие пальцы ввинчиваются в соски, а остальными он оглаживает меня по бокам. И я цепляюсь за его голые плечи, за горячие литые мускулы. Зной его тела плавит мой лёд. Я теряюсь. А потом он легко подхватывает меня на руки и несёт на кровать.

Я прижимаюсь головой к его плечу. Впервые в жизни мне хочется быть защищённой. Я обманываюсь, знаю. Но он такой сильный, что хочется спрятаться и довериться.

Что я делаю, чёрт меня подери?..

6. Артём и Рина

Артём

Азарт. Желание её расшевелить. Немного насмешки с женой и девственницей. Кажется, она не оценила мой нестандартный юмор.

— Я не чокнутый, — пощекотал её ухо губами. Да, снова дрожь — прекрасно! — Это даже не игра. Просто номер для новобрачных меня немного веселит. Представь, что мы молодожёны. Так, для прикола. Ведь тебе это ничего не стоит, правда?

Она молчит, моя молчунья. Я даже сам не понял, когда начал относиться к ней собственнически. Может, в тот миг, когда она сказала своё «да» ещё там, у скоростной трассы, где мчались машины и светили фонари. Тайна, которая пока не по зубам. Но для каждой тайны есть ключ, время, место. Сейчас есть лишь мы — голые и возбуждённые.

Сильно — я, немножко — она. Я раздет, а она — в нижнем эротичном белье. Я не стал его снимать. Ей идут чулочки и кружевной бюстгальтер. И трусики ещё пригодятся.

Я целовал её и гладил, шептал непристойности и играл сосками, лизал пупок и чувствовал, как она вздрагивает, напрягаясь. Кажется, её пронимало всё, что я делал. Но больше всего на неё воздействовал мой шёпот. Она любила ушами — в самом прямом примитивном смысле. Очень чувствительные ушные раковины.

Она вздыхала и дёргалась, будто я пропускал по её телу электрический ток. Отдавалась моим рукам, языку, зубам и влажнела. Горячая и уже раскованная вовсю. И когда она начала выгибаться навстречу, я взял её. Медленно, с перерывами, с мягкими толчками головкой в узкий вход.

— Хватит меня мучить! Сделай же это! — прорычала она низко, с хрипотцой, и обхватила меня ногами в шёлковых чулках. Непередаваемые ощущения. И я поддался её напору и призыву — вошёл до отказа одним движением и замер.

— Ну, вот и всё. А ты боялась. Не больно? — я ещё мог улыбаться. Она посмотрела на меня непонимающим взглядом. Оглушена, на грани. Ничего не соображает. А я продолжал лишать её «девственности» — играть в новобрачных из чистого упрямства, не желая сдаваться. — Сейчас будет хорошо, обещаю.

И я начал двигаться — толкался в неё напористо, чувствуя, как приподнимаются её бёдра, принимая меня. Она провоцировала, подгоняла, двигаясь со мной в унисон. Движения её вторили моим. Единый ритм, единый порыв — никакого диссонанса. Мы словно заведённые одной рукой и отпущенные на волю одновременно.

В какой-то момент я забылся. Голос похоти оказался сильнее, и я почти сорвался, пытаясь достичь пика. Тело скручивало в спазмах. Я хотел кончить.

— Ну же, давай! — подстёгивала она меня жарким шёпотом. И я давал, не соображая ничего. Был только я и моё желание. И её восхитительное тело, что принимало, обволакивало меня так сладко, так восхитительно плотно, что я готов был задымиться от её узкой красоты.

И почти на грани я сумел притормозить. Оттянуть. Успокоиться немного, придерживая её бёдра и ноги, что приковали меня к ней намертво.

— Нет, — прихватил зубами мочку её уха. — Ты забыла? Я хочу, чтобы ты кончила с моим именем на устах.

Она дёрнулась. Я перевернулся. Насадил её на себя.

— Двигайся! — приказал, придерживая её бёдра руками.

Она посмотрела на меня с лёгкой усмешкой на губах. Они уже вспухли от поцелуев. От алой помады и следа не осталось. А затем она наклонила лицо и поскакала. Легко, мощно, но словно показательно. Играла телом, мускулами, сжимала влагалище, пытаясь меня переиграть. И тогда я положил пальцы ей на клитор. Нащупал ту самую точку, которая заставила её сбиться с ритма, забыть о красивостях, задёргаться беспорядочно, задышать чаще.

Она больше не играла. Не красовалась. Она хотела кончить, потому что уже поймала волну — и её несло, как щепку, по волнам высотой с небоскрёб. Я видел это по полуоткрытому рту. Чувствовал пот, что выступил на коже. Слышал по прерывистому дыханию.

Вскоре ей стали не нужны мои пальцы — она наклонилась вперёд, тёрлась о мой член влагалищем и клитором, всё убыстряя и убыстряя темп. И я поймал её дрожь. Выпил её стон губами. Насладился вскриком — резким, как клич высокогорной птицы.

— Артём, — выдохнула она и забилась в затяжной дрожи. Тело не слушалось. Её выкручивало, ломало, и она продолжала биться на мне, не в силах остановиться, смирить бурный оргазм.

— Девочка моя, — прошептал я ей в ответ и, сделав несколько резких движений бёдрами, вбился так глубоко, как только смог. Вбился, чтобы наконец-то получить разрядку. И меня трясло не меньше, чем её.

Какой-то оргазмический вулкан. И мы двое на вершине. Впору водружать флаг нашей совместной капитуляции.

Рина

Не знаю, что он со мной сделал, но я кончила, кончила впервые в жизни! Первый раз за все свои тридцать три с большим хвостиком года.

— Молодец, умница, вот так, — шептал он, прижимая меня к себе обеими руками. Горячий шёпот будоражил меня, заставляя кровь быстрее течь по венам.

Лицо пылало. Тело горело и… пело. Низменно, сладко. Внизу живота ныло. Хотелось ещё. Я не насытилась.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍Он вышел из меня. Я содрогнулась. Бёдрам стало горячо. Я текла, как полноводная река. Но это не только моя влага. Там и его сперма — липкая, щедрая. Кажется, у кого-то долго не было секса.

Он обнимает меня и целует в висок. Нежно. Руки у него добрые и такие же щедрые, как то, что он в меня излил. Хочется выгнуться кошкой и потереться о ладонь. О его щёку, немного колючую из-за отросшей за день щетины. Но я не могу — останутся следы на моей слишком нежной коже. Достаточно того, что пылают губы.

— Ты нарушил одно из моих «не», — говорю бесцветно.

Кого я обманываю? Я ведь чувствовала, когда он играл со мной в девственность, когда гладил упругой головкой мои складочки и терзал сладкой мукой вход во влагалище. Я ведь понимала: никакого латекса нет. И мне не хотелось его останавливать. Не хотелось потерять тот драйв и накал, что будоражили, заставляли извиваться и просить, почти умолять взять меня.

Я не хотела лишаться возбуждения. Боялась, что больше не заведусь. Потеряю нарастающее наслаждение. Порву струну, что впервые натянулась во мне и вибрировала, издавая сладострастные звуки.

— Накажи меня за это, — прижимается он плотно. Его член снова в состоянии полуготовности. Ещё немного — и он снова заведётся. Молодой горячий жеребец с большим хуем и бездной энергии.

— А если я больна СПИДом? — спрашиваю, отстраняясь.

— Ты не больна, — трётся он носом о мою щёку и губами прихватывает мочку уха. Похотливый засранец. Внутри сладко ёкает. От солнечного сплетения огненный шар ухает вниз — в то место, где сходятся мои ноги.

— А если?..

— А если больна, значит мы умрём вместе. Ты и я. А если забеременеешь, я на тебе женюсь.

В его голосе нет сарказма и смеха. Он серьёзный. Жаль, нельзя вглядеться в его глаза. Там могут плясать весёлые черти. Там может скользить искра сумасшествия.

— Ты точно чокнутый, — вздыхаю и потягиваюсь. — До сих пор играешь в новобрачного?

— Повторим? — игнорирует мой вопрос и прижимается плотнее. — А то я что-то не распробовал своё имя на твоих губах. И кончала ты неубедительно. Имитировала оргазм небось. Нужно закрепить результат пару раз. А лучше — трижды.

— Что помешает мне сымитировать оргазм ещё трижды?

— Моё умение заводить тебя? — толкается он бёдрами, вжимаясь уже полностью ожившим членом. И это… заводит. Он прав. А может, потому что у него получилось меня пробудить. Я хочу. Хочу ещё и ещё раз. Вдруг мой оргазм — случайность? Но вместо этого я легко поднимаюсь с кровати.

— Я в душ. И не смей за мной ходить.

7. Артём и Рина

Артём

У неё фигура как у девочки. Хрупкая, небольшого роста. С каблуками кажется выше и солиднее, а голенькая — совсем крошечная. Лопатки выступают, словно крылышки. И походка без каблуков совершенно другая.

Я не пошёл за ней, понял по тону, что лучше не делать этого. Хватит, я и так накосячил. Не знаю, что толкнуло меня пойти вопреки. Эгоистично и мерзко. Она просила. А я нарушил её «не». Но натянуть в тот момент презерватив показалось неправильным. Хотелось почувствовать её всю кожей, а не через безопасный латекс.

Чертовщина какая-то. Она будто отравила меня, въелась под кожу, впрыснула в вену убойный наркотик. Я хотел её. Мозг рисовал разные позы. И я ещё не полностью исследовал её тело. Не целовал пальчики. Не попробовал её на вкус. Много ещё разных «не» между нами. А ночь длинная. Спешить некуда.

Я лежал и грезил. Две почти бессонные ночи сказывались. В последнее время я плохо спал. Осень. Меня мучили кошмары. Поэтому я старался убить время и меньше спать. Забывался лишь, когда организм сдавался и я тупо вырубался от усталости.

Сейчас мне было хорошо. Секс. Красивая женщина. Тайна. Расслабился и замечтался так, что не заметил, как она вышла. Понял, что она рядом по запаху. Мыло, свежесть. Тело у неё, наверное, прохладное сейчас. То, что нужно. Я горел факелом. Не успел остыть.

— Я скучал по тебе, — говорю искренне и тянусь к ней, как к свету, которого слишком мало в этой зашторенной наглухо комнате. Я бы хотел её видеть. Но она не хочет. Стесняется?

Лёгкий вздох. Кровать чуть прогибается под её цыплячьим весом. О, да. Прохладная. Именно то, что нужно.

— Какой ты ещё ребёнок, — смеётся низко, с хрипотцой. Развратный голос. Я мысленно представляю её алые губы. — Всё играешь.

Я не играю. Но она не поверит. Да и я не смогу ничего объяснить.

— Иди сюда, моя взрослая женщина, — тянусь к ней и целую Нежно-нежно, почти невесомо. Трусь губами о её губы, трогаю грудь и соски, прохожусь кончиками пальцев по лопаткам и позвоночнику. Острые. Контрастное сочетание худобы и прекрасных округлостей там, где положено.

Я ловлю её вздохи. Раскованная, щедрая. Не боится. Гибкая и податливая. Я могу сейчас слепить из неё что угодно. Но больше всего мне хочется, чтобы она получала удовольствие. И, наверное, позволил бы ей слепить что-нибудь из себя.

И когда я это понимаю — всё меняется. Она чувствует мой настрой. Ей нравится верховодить.

— Теперь моя очередь, — уворачивается она от моих рук и проходится языком по телу. Я задыхаюсь. Втягиваю живот. Кончик её языка надавливает на соски, очерчивает ореолы, широко проходится по центру груди, шаловливо толкается в пупок. О, боже. Она же сказала, не берёт в рот! Но она и не взяла — огладила член рукой, коснулась большим пальцем головки, захватила в плен яйца. Сжала и замерла. Время остановилось.

— Не боишься? — в голосе её усмешка. Злая. Зловещая.

— Нет, — расслабляю мышцы и прикрываю воспалённые веки. В глаза будто кто песком сыпанул. — Решила меня помучить, девочка? Дерзай.

Я слышу, как она сорвано дышит. Чувствую, как расслабляются её пальцы. Она и не сжимала по-настоящему. Так, немножко взяла в плен. Хотела почувствовать свою власть надо мной?

— Я весь твой, моя хорошая. Делай, что хочешь. Можешь даже убить. Если хватит духу. Я не буду сопротивляться.

Она шумно вздыхает и падает рядом.

— Сумасшедший, — шепчут её губы.

— Только с тобой, — отвечаю. — Немножко. Потому что ты этого хочешь.

А затем я накрываю её телом.

— Раскройся для меня, — шепчу ей на ухо.

Она всхлипывает и раздвигает ноги. Я вбиваюсь в неё одним толчком. Пауза. Снова толчок. Пауза. Резко, сильно, мощно.

— Двигайся со мной! — приказываю.

Толчок. Пауза. Толчок. Пауза. Бёдра её подаются навстречу. Принимают меня до отказа. Я почти выхожу. Медленно скольжу по её тугому влагалищу. Толчок. Скольжение. Пауза. Толчок.

Она не выдерживает первой. С отчаянным рыком вцепляется в мои бёдра пальцами. И уже она движется, направляет, руководит, подстраивается, меняет ритм, убыстряясь. До тех пор, пока её не накрывает оргазмом.

Она кричит растерянно и высоко. Тонкий голос потерянной девочки.

— А-а-а-а…р-р-тём!

И это как спусковой крючок. Как призыв, на который я не могу не отозваться. Я кончаю, как только затихает её голос. Падаю на неё всем весом. Придавливаю к кровати, расслабляясь. Она чувствует мои содрогания. Понимает мою беззащитность.

Я солгал ей. Я никогда не просил, чтобы женщины, что кончали подо мной, произносили моё имя. Только её. Единственную.

Рина

После второго раза мы как с цепи сорвались. То ли я, то ли он. Вдвоём. Целовались, ласкали друг друга. Он брал меня ещё трижды. И с каждым разом всё дольше. Не знаю, как он ещё не истёр свою большую штуку. У меня же внутри всё горело. Но это была приятная боль.

Под конец я почти выдохлась. Да и он устал, насытился, но ему словно мало было. Тянулся как слепой. Сжимал меня нежно в объятиях.

Ни одного по-настоящему грубого жеста. Ни одного оскорбляющего слова. Он… как будто боготворил моё тело. Любил его, как произведение искусства. Поклонялся, отдаваясь полностью, до предела. Какое-то отчаянное желание подарить мне слишком много. Даже выше того, что он мог дать. Так мне казалось.

Он сдался первым. Расслабился. Но продолжал удерживать меня руками и ногами.

— Не уходи, — пробормотал сонно, уткнувшись носом в мою шею. Он вырубился как солдат, сражённый пулей. Засопел, задышал глубоко и размеренно. А я, подождав для верности несколько томительных минут, встала. Одевалась не спеша. Чулки порваны в хлам. Но у меня в сумочке колготы. Я запасливая.

Моя охота закончена. Я получила больше, чем смогу съесть и переварить.

— Прощай, — прошептала почти нежно и коснулась губами небритой щеки. Он потянулся за мной во сне. А я замерла, испугавшись, что сейчас он откроет глаза. А мне нужно уйти. Я и так задержалась непростительно долго.

Но нет. Сон его был крепок. Умаялся.

Уходила я тихо. Прошла мимо девочки-администратора. Та таращилась на меня, но вопросов не задавала. Знаю: я выгляжу несколько иначе, чем она запомнила. Ещё бы. Макияж безнадежно испорчен, мне удалось лишь слегка его подправить, чтобы уж совсем не выглядеть использованной жалкой шлюхой.

Но я себя такой не чувствовала. Я была пуста и полна одновременно. Пуста до тошноты, потому что было слишком много секса. Полна — потому что чувствовала удовлетворение.

Я уносила его член между ног — слишком яркое ощущение. Такое, будто он остался глубоко во мне. Мне стоило большого труда идти ровно и соединять ноги. Меня шатало и штормило. Хотелось шагать, широко расставив ноги, чтобы хоть немного избавиться от его присутствия во мне.

Он не просто долбил меня членом. Он достал куда-то гораздо глубже, как и хотел. Я помнила его взгляд там, когда мы только встретились.

Не знаю, зачем ему это было нужно. Но он поступил так, будто я ему принадлежу. Словно я его женщина. Поэтому он имеет право засаживать мне так глубоко, как ему виделось.

— Ты почему так долго? — у Веточки встревоженное лицо. Она заламывает руки и беспокойно переступает с ноги на ногу, не в силах остановиться. — Сумасшедшая! Скоро утро!

— Всё хорошо, — улыбаюсь я ей.

Веточка осекается и вглядывается в моё лицо.

— У-у-у… подруга… Тебя что, наконец-то проняло? Нашёлся тот, кто смог тебя разбудить, спящая моя красавица?

— Что, так заметно? — не могу стереть с распухших губ идиотскую счастливую улыбку.

— Очень, — кивает она. — Ты наконец-то кончила, да? — ей любопытно. Она хочет подробностей.

— И не один раз, — подтверждаю её догадку.

Она тянется ко мне и целует в щёку.

— Страшно мне за тебя, — вздыхает сокрушённо.

Я приподнимаю брови. Мне так хорошо сейчас, что не хочется думать о завтра, которое уже наступило.

— Почему? — всё же спрашиваю.

— Потому что это всё меняет. И станет ещё тяжелее, когда…

Я быстро кладу палец ей на губы.

— Не надо. Я подумаю об этом потом. У меня есть целый день, чтобы радоваться и быть счастливой.

Я уезжаю из клуба на такси. Сутки. Целые сутки, чтобы прийти в себя. А позже… будет иной день. Не самый лучший, я знаю. Но лучше не омрачать неожиданный праздник, что случился со мной внезапно. Я умею ценить подарки судьбы. Жаль, что они для меня одноразовые, как пластиковая посуда: использовал — и нужно выбросить. Забыть.

8. Артём и Рина

Артём

Её больше не было рядом. Я почувствовал это, ещё не открывая глаз. Исчез запах её духов — чуть сладковатых и терпких. Я ощущал пустоту — руки и ноги не обнимали маленькое, но такое уютное тело.

Страшнее всего не это. А пустота внутри.

Кто она? Чужая женщина. Я даже имени её не знаю. А открываю глаза с чувством, будто болен. Заражён вирусом. Меня ломает от невозможности шепнуть ей на ухо: «Привет». Выпить с ней кофе. Посмотреть, как она слизывает крем с тонких пальчиков.

Она миниатюрная. У неё небольшие ладошки. И вся она такая уютно-дерзкая. Немного без башни, но с чёткими границами, за которые переступать нельзя. Зато падать с нею в грех не страшно. Это словно в кипящее молоко нырнуть и выйти обновлённым. Чище, лучше, искренней.

Я досадую сам на себя. Поднимаюсь. Кажется, нижняя голова ударила в верхнюю. Нужно прекратить фантазировать. Я хотел секса. Она мне его предложила. Я не отказался. Каждый из нас получил, о чём мечтал. Разбежались. Точка.

Но я знал, что никакая не точка, а запятая. Её Тайна манила. Тянула меня за собой. А самое страшное — я спал и не видел кошмаров. Точнее, это самое прекрасное. Но это случилось после ночи с ней. Поэтому мне сможет помочь лишь та самая таблетка — она. У меня слишком развиты причинно-следственные связи. Пусть это и выглядит смешно.

— Я найду тебя, девочка, слышишь? — обещаю, одёргивая шторы.

Над городом — серая хмарь утра. Раннего и мутного, как кофе в придорожном кафе. Дома кутаются в туман. Плотные тучи клубятся над крышами. Мне пора уходить. Впереди ещё один день в агентстве, которое я тяну в память о деде.

Я вздрагиваю, потому что думаю о нём, как о покойнике. Это неправильно. Нечестно. И больше всего на свете я хочу, чтобы он очнулся и избавил меня от груза, который оттягивает плечи. Но я же не дурак и не маленький. Понимаю, что даже если старый чёрт выкарабкается, то вряд ли вернётся к делам. Разве что поддержит словом и советами. Если сможет. И эти мысли — ещё страшнее, чем смерть.

Конечно, она не девочка. Взрослая женщина. Наверное, постарше, чем я. Но несколько лет разницы — это барьер для тех, кто любит замечать мелочи и придерживаться всяких условностей. Эдакое косное узкое мышление. Мне же было плевать, сколько ей лет. Главное — она моя. Я это чувствовал.

Моя — сладко поёт сердце. Дикарь с очень развитыми собственническими инстинктами. Я никогда таким не был по отношению к женщинам. Но сейчас именно это я чувствую. Мой человек. Это как любовь с первого взгляда: посмотришь на человека и понимаешь: с ним и сработаешься, и в разведку пойдёшь, и голову заложишь. Не подведёт, не струсит, не предаст. Грудью от пули закроет.

Она именно такая. Не шлюха и не проститутка. И в то, что она бесится с жиру, я тоже уже не верил. Не то. Пока не объяснимое, не совсем понятное. Но на уровне инстинктов я понимал: с ней что-то не то. Что-то неправильно. Не укладывается.

— Я бы мог тебя забыть, девочка. Но не стану, — бормочу себе под нос.

Да, я разговариваю с ней в пустом номере для новобрачных. Как сумасшедший.

— Не думала же ты, что можешь вот просто так взять и уйти? Мы ведь и не поговорили толком.

Да что там: нам было не до разговоров. Голый секс. Зато какой.

Нужно уходить. Выпить кофе. Работать.

Заодно и подумаю, как быть дальше.

Я вызвал такси и спустился вниз. И тут вспомнил о «Зажигалке» и брошенном там пальто. Пальто фигня по сути. Но именно туда зашла она в образе поломойки или домработницы средней руки. А это значит лишь одно: у неё кто-то там знакомый. И это значительно упрощало мою задачу. Было от чего оттолкнуться. И это уже не иголку в стоге сена искать!

Рина

Веточка позвонила неожиданно. Мы договаривались: минимум звонков. Только если что-то очень срочное. Всё остальное можно решить при редких встречах.

Её звонок означал лишь одно: что-то случилось.

— Кать, тут твой приходил.

Сердце обезумело в груди. На миг я подумала, что это Алексей. Вычислил. Следил. А это значит: меня ждут не просто неприятности.

— Он тут пальто оставил. И, кажется, видел тебя здесь. Расспрашивал всех. Въедливый такой, жёсткий мальчик.

— А-артём? — заикаюсь я от облегчения и падаю в кресло. Ноги меня не держат.

— Ну, он не представился, — вычитывает мне Веточка. — Только шнырял везде да спрашивал. Меня тоже, между прочим. И ушёл весьма весь в подозрениях. Как бы чего не вышло.

Я настолько рада, что это не Алексей, что не могу в себя прийти от облегчения и радости.

— Вет, ты не волнуйся. Всё позади. Он меня не узнает. Я сегодня же изменю причёску, потому что самое приметное — волосы. А остальное… Таких, как я, тысячи. Пошумит немножко и успокоится. Главное — спокойствие.

— Мне бы твои железные нервы, — ворчит подруга. — Он не похож на тех, что сворачивают, Кать.

— Буду надеяться на свою удачу, — улыбаюсь грустно. Мне больше ничего не остаётся.

У меня день, чтобы прийти в себя и избавиться от следов бурной ночи. Особо можно не стараться: на теле хватает других отметин другого человека, который пользует меня, когда ему хочется и как хочется. По праву сильнейшего. По праву закона. А ещё у него есть короткий поводок, который не даёт мне убежать или почувствовать себя свободной.

Но это был мой выбор. Так что жаловаться — смешно.

Я посещаю салон. Стригу волосы до плеч. Меняю цвет. Я больше не брюнетка, а шатенка — каштановая с рыжиной. Мне идёт. Хорошенькая. Многие говорят — красивая. Но я давно перестала замечать собственную красоту. До вчера. Сегодня я разглядываю себя в зеркале. Несколько часов, когда я могу и улыбаться, и видеть свои глаза почти живыми. Настоящими.

Это сделал он. Это сделала я. Мы вместе сделали что-то такое, что делает меня живой. Ненадолго. До тех пор, пока в дверном замке не поворачивается ключ.

— Дорогая, я дома! — слышу я низкий рокочущий голос. От него влажнеют и текут многие женщины. Только от звуков его голоса они готовы расставить ноги, потерять голову, отдаться.

В фантазиях они представляют, как он их имеет, трахает и тибидохает. Жаль, что их фантазии никогда не воплощаются в реальность. А если и воплощаются, то не с ними.

Он стоит в проёме дверей. Высокий, поджарый, красивый. Мужественное лицо, лёгкая небритость на мощной челюсти. Густые брови, дизайнерская причёска, отлично пошитый костюм. Он меряет меня взглядом. Задумчиво, словно думает, что бы ему со мной сотворить эдакого.

— Здравствуй, Алексей, — говорю я и даже не пытаюсь выдавить улыбку. Делаю шаг ему навстречу и прикасаюсь губами к колючей щеке.

9. Рина

Я звала его только так — Алексей. Никаких Алёш, Лёш и прочих уменьшительных имён. Мужу это не нравилось. А мы делали лишь то, что нравилось ему. Спорить, доказывать, возмущаться — легче стену головой пробить. Впрочем, он мог помочь. Со стеной и головой. И со многим другим — тоже.

— Катерина, — он звал меня тоже только так, а не иначе. Изредка — Катюша, когда у него хорошее настроение, что бывает весьма редко, — ты зачем изменила причёску? Мне не нравится. Почему ты меня не спросила, прежде чем садиться в кресло к парикмахеру?

Он дома. Он хозяин. Он хочет трахаться. А поэтому ищет повод до чего бы ему доебаться. Его целых два дня не было. Срочно нужно спустить пар. Причёска — чем не повод?

— Может, ты ещё и по любовникам бегала? — раздражается он, начиная вырисовывать в своей башке всякие будоражащие его картины.

— Конечно, — отвечаю спокойно — не выдержала. Мне бы промолчать. Нарываюсь. Возмутительное неповиновение. — По лицу только не бей.

Это предупреждение. Красная метка. Черта, за которую ему нельзя переступать. И лучше об этом сказать сразу, пока он ещё не разогрелся.

Он хватает меня за руку и дёргает на себя. Дышит тяжело и возбуждённо. Смотрит мне в лицо. Внимательно. Разглядывает. От него ничего не ускользает.

— Ты опять кусала губы, — это из разряда «ты без спроса сходила к парикмахеру».

В этот раз губы мне кусал некто другой, но лучше Алексею об этом не знать. А то рискую не дожить до следующей фразы.

— Когда ты перестанешь противиться, Катерина?

Никогда. Я ему нужна, пока сопротивляюсь. Хотя бы немного. Чтобы он потерял интерес, наверное, нужно покориться и стать по-настоящему безвольной, но я не рискую. Пока я ему интересна, у меня есть шанс получать желаемое.

Я опускаю глаза. Лучше ему не видеть, что в них. Но у Алексея на этот счёт собственное мнение. Он всегда поступает лишь так, как ему стукнет в голову.

— Я прошу смотреть мне в глаза, когда я с тобой разговариваю. Разве я многого прошу?

Он хватает пальцами меня за подбородок. Морщусь, но больше ничего не говорю. Завтра там будет синяк, но одним больше, одним меньше — критической массы отметин на моём теле это не изменит.

— Ты всегда поступаешь мне наперекор. Специально, чтобы позлить.

Специально злится он. Но внешне остаётся властным холодным засранцем. Со стороны, наверное, смотрится круто: высокий, плечистый, ноги широко расставлены. Костюм и туфли брендовые, тело в тренажёрке отполированное. Там и кубики, и бицепсы с трицепсами на месте. Там и агрегат приличных размеров. Большой и толстый.

Возможно, было бы проще, если б Алексей был мерзким пузаном, как последний муж Веточки.

— Ты испортила мне настроение. Я спешил домой, предвкушал, мечтал. И что я вижу? Ты изменила причёску. Мне не нравится эта длина. Мне не нравится этот цвет. Что за фривольная развратная рыжина? Какой-нибудь шлюхе подходит, не спорю, но не моей жене!

Так и подмывает спросить, откуда он знает рыжеволосых шлюх и не счёл бы его партнёр по бизнесу Макарский подобные слова оскорблением? У Макарского жена — рыжая. Очень симпатичная элитная рыжуля, за которую Макарский отдаст и руку, и ногу, и почку. Да что там. Возможно, и жизнь, если придётся.

Но ничего говорить мне не нужно. Он уже всё, что надо, высмотрел у меня в глазах. Его пальцы сжимаются в кулак у меня на затылке, зажимая бесстыдные рыжеватые волосы. Ухо ловит визг «молнии» на брюках мужа.

— На колени, сука, сосать! — тянет он вниз меня за волосы. И я в который раз проигрываю. От боли из глаз брызжут слёзы. Кожа на затылке горит огнём. Каждый раз кажется: еще немного — и он снимет с меня скальп.

И я падаю на колени. Ещё два синяка и ещё два очага боли, что от колен доходит до бёдер. И достаю его хуй из великолепных брендовых трусов. Достаю и осторожно сжимаю головку губами.

Он не ослабляет хватку — руководит процессом, высекая из глаз искры. Я очень стараюсь ему угодить: мои волосы в его руках, всё равно что яйца, зажатые в ладони — невероятной силы боль. Когда он считает, что разогрелся достаточно, отпускает меня, и я готова вздохнуть от облегчения, но не смею. Лучше вести себя тихо, не провоцировать.

Алексей берёт меня тут же, у стены. Долбит всухую. Потом я буду лечить ссадины от его великолепного хера, но это будет позже. Алексея невероятно заводит моё тугое узкое влагалище. Он поэтому и детей не хочет. Чтобы «не разболталась», не увеличилась дырка, что подходит ему по всем статьям.

Первый раз он кончает быстро — ещё бы: два дня воздержания. И я знаю: если у него нет никаких важных дел, он будет иметь меня много и в разных позах.

Веточка права: это невыносимо, потому что постоянно хочется сравнивать. Но я не позволяю себе. Запираю дверь воспоминаний на ключ и выбрасываю его подальше. Желательно, потерять, чтобы не было соблазна.

В постели я изображаю страсть. Постанываю, подмахиваю бёдрами. Когда Алексей считает, что я должна кончить, я умело имитирую оргазм: сжимаюсь, трясусь, отползаю, скручиваюсь в позу эмбриона. Именно это ему нравится — трогательная самочка настолько остро воспринимает долбёж его хера, что должна немножко прийти в себя от силы оргазма, который он якобы дарит.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍Я не фригидная, нет. Изредка я даже чувствовала какое-то подобие жалкого возбуждения, но у моего мужа никогда не хватало ни ума, ни желания быть хотя бы немного нежным или чутким. Он считал, что для бабы должно хватать его божественного хуя, чтобы кончать бесконечно, биться в пароксизме страсти от его размеров и неутомимости.

О, да. Трахаться Алексей любил. Много. Заёбывал — это про него. Причём — в прямом смысле слова.

Я ублажаю его, изматываю до тех пор, пока не расслабляются мышцы его лица. Член тоже успокаивается и жирным червяком лежит немного набок — всё ещё большой, но уже вялый. Сейчас важно не разозлить мужа. Иначе — второй заход на марафон. Его невероятно возбуждает моё неповиновение. Но я всё же рискую.

— Ты позволишь увидеть мне мальчика? — спрашиваю кротко и целую мужа в плечо. Он замирает. Напрягается. Но я трусь об него всем телом, выгибаясь, постанывая — отвлекаю, как могу.

— Ладно, — разрешает он через несколько томительно страшных мгновений и прикрывает глаза. — Завтра я повезу тебя к нему.

И я опускаюсь вниз — терзаю губами его подувявший шланг так долго, сколько нужно, чтобы он снова налился кровью и был способен хоть немного, но кончить. Под конец минета я не смогу чувствовать губы, но я знаю: это плата за великодушную щедрость Алексея. Без вот этого заключительного аккорда он запросто мог бы изменить собственное решение. Уж я его изучила от и до за долгих пять лет брака.

10. Рина

К утру я похожа на мочалку. Старую и потрёпанную. Тело в синяках, новый расцвёл синим цветком на подбородке. Но душ и профессиональный макияж исправляют многие недостатки.

Сегодня обошлось почти без значительных отметин. Так, слегка потрепало. У меня кожа — тронь — и следы остаются. А так Алексей вполне заслужил медаль за сдержанность. Соскучился. Да и я старалась угодить. У домашних царьков есть свои слабости.

Когда-то, в какой-то другой жизни, я его любила. Да и как не влюбиться в красивого, умного (что бы я ни думала об Алексее сейчас, но ум — его неоспоримое достоинство), харизматичного.

Он умел притягивать. Он умел покорять. Он умел лихо вести дела. Он босс, а я — подчинённая. Меня взяли в его компанию, и я была счастлива, на седьмом небе: открывались перспективы роста, карьеры, денег, наконец. Мне очень нужны были деньги. Я получила намного больше, как я тогда думала.

Вначале я попала в отдел, где занималась техническими переводами с двух языков. Собеседование со мной проводил менеджер по кадрам, поэтому Великого Босса я в глаза не видела. Но зато наслышалась о нём с первого же дня своего пребывания на работе.

— Марков на днях заходил, — делилась впечатлениями симпатичная Анюта — черноглазая, с капелькой восточной крови. Это она не мне, конечно. Высокой и худой Александре, на которую можно вешать ярлык «шик», несмотря на то, что смахивала она на лошадь. Но даже лошадиность её не портила, а лишь подчёркивала высокомерную холодность и элитность.

— И как? — прятала за умело накрашенными ресницами холодные голубые льдинки Александра, независимо поглядывая на идеальный маникюр. Розовые ноготки, один в один, с модным тогда френчем.

— Хорош, как всегда, — вздыхала Анюта и рдела щёчками. — Хор-р-рош, гад, после него трусики хоть выкручивай.

Я прислушивалась к этим разговорам с любопытством. Кто он, господин Марков? Чем так цепляет, что женское народонаселение компании сходит с ума?

— Эх-х-х, — тоскливо скорбела Анюта, — не сейчас бы и не в этом месте с ним оказаться. Но он на нас, рабочих лошадок, и не смотрит. Соблюдает субординацию. Холодный мрамор, хоть и вежлив, как английский лорд. И улыбка у него замечательная.

— Говорят, у него то ли жена, то ли невеста имеется. В таком-то возрасте пора бы, — Александра всегда свои замечания бросала словно мимоходом, не забывая при этом любоваться красотой своих ногтей.

— Да какой возраст? — Анюта возмущалась так, будто лично её оскорбили. — Тридцать восемь — самое оно. Зрелый, красивый, мужественный, богатый. Отпад. Полный. А ты злишься, потому что он на тебя не смотрит.

— Он ни на кого не смотрит, — сверкала холодными льдинами Александра. Анюта вздыхала, и на тонких губах элитной Сашки расцветала тонкая высокомерная улыбка.

Кто такой Марков я узнала через пару месяцев. Стоял лютый февраль, большинство работников скосил вирус гриппа, рук и голов катастрофически не хватало.

— Санина, — в сиянии безупречности возникла на пороге нашего отдела Жанна — личная помощница Маркова, — зайдите к Алексею Степановичу.

Это было неожиданно, но не страшно. Я хорошо делала свою работу, и вряд ли высшее начальство снизошло до того, чтобы ругать маленький винтик в большом механизме.

Он сидел за огромным столом, когда я, предварительно постучавшись, вошла в его кабинет. Здесь поражало всё: пространство, окна в пол и человек, что рассматривал бумаги с задумчивостью Роденовского Мыслителя. Не поза «рука-лицо», а глубокомысленное выражение, оттеняющее мужественные черты.

Да, Анюта не преувеличивала: Марков был хорош до рычащих нот. До вибрации где-то там, внутри, только от его внешнего вида.

— Вот, вот и вот, — склонившись грудью вперёд и прогнувшись в пояснице, Жанна раскладывала новые бумаги перед светлыми очами начальства.

Тот, казалось, никак не реагировал на прелести секретаря. Я кашлянула, привлекая к себе внимание. Всё, что надо, я увидела, но хотелось ещё и знать, зачем я понадобилась самому Маркову.

Большой босс поднял измученные глаза. Эдакий усталый путник, прошагавший пешком полземного шара.

— Санина Катерина Михайловна, — задумчиво прочитал он с листа, словно пробуя моё имя на зуб и кивнул в сторону стула: — Присаживайтесь.

Уже тогда он назвал меня именем, которое принимал его мозг. Не паспортным Екатерина, а на просторечный манер — Катерина. Будто я девка крепостная, не заслуживающая иного отношения. Правда, тогда я не поняла и не могла понять слишком сложный механизм Марковского зажигания. У него всегда была собственная сигнальная система, и никто не понимал, когда загораются или тухнут лампочки в его голове.

— В вашем досье написано, что вы владеете двумя языками и обладаете навыками синхронного перевода.

Я сглотнула. В голове на миг зашумело. Я понимала, что вот сейчас, сию секунду, могу получить Именно Тот Самый Шанс выйти из тени, показать себя и навсегда оставить позади технические переводы.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍Я любила живое общение. Это была моя стихия, в которой я чувствовала себя комфортно. Да я мечтала не протирать юбку, а приносить пользу на переговорах и встречах.

— Я не услышал ваш ответ, — голос у Маркова немного вкрадчив и опасно мягок. Он и не мог слышать. У меня от перспектив горло сжалось.

— Да, всё верно, — удалось произнести слова спокойно и без дрожи. Голос меня не подвёл. Не трясся осиновым листом, не срывался. Получилось даже с некоторым достоинством, словно я знаю себе цену, а поэтому спокойна.

— Завтра у нас важная встреча с немцами, — произнёс Алексей Степанович, задумчиво разглядывая меня. Ему не хватало увеличительного стекла.

Сомнение. Спокойное равнодушное сомнение. Если бы мог, он выбрал бы лучшее. Но лучшее свалилось в неравной борьбе с гриппом. А мне двадцать шесть — я его прекрасно понимала: в таком возрасте вряд ли у меня был выдающийся послужной список или отличный немецкий, тем более, что требовался немецкий не просто разговорный, а специфический, узконаправленный. Я слишком хорошо представляла, о чём может идти речь. За три месяца переводов технических текстов и дурак бы понял.

— На безрыбье и рак — рыба, — мерил меня глазами Марков. — А я люблю рисковать. Завтра и посмотрим, чего вы стоите, Катерина Санина.

Мои имя и фамилию он произнёс по слогам. И рукой махнул, мол, на выход, но, уходя, я каждым позвонком чувствовала его взгляд. Мужской. Заинтересованный. Александра утверждала, что он не крутит с подчинёнными. И я терялась, потому что явно чем-то привлекла внимание великого начальства. На свою беду. Но тогда я ещё не понимала, что значит внимание такого крутого мачо, как Алексей Марков.

11. Рина

Важная встреча тогда прошла так себе. Мне не хватало опыта, но хватило выдержки, а главный немец почему-то был терпелив, хоть в лице его читалось чванливое высокомерие.

— У меня дочь вашего возраста. И я вдруг подумал, что кто-то может быть с ней невежлив лишь потому, что она ещё не имеет достаточного опыта, — признался он на дружественном ужине, где, крепко приняв на грудь, его потянуло на откровения.

— Вы умеете располагать к себе людей, Катерина Санина. Есть что-то такое в вас… беспомощно-жалкое, но очень притягательное.

Я тогда не оскорбилась и не насторожилась. Но слова Алексея никогда не произносились даром. Такой он увидел меня. Такой я ему приглянулась.

К его чести, он никогда не протягивал руки, не зажимал в коридорах, не лапал, не тискал, не бил по заднице и не пытался залезть в трусы. Марков был всегда выше офисной пошлости и грязных поползновений или намёков.

У него выработалась собственная тактика ухаживаний и покорения намеченного объекта. Так умел только он: внешне оставаясь невозмутимым, приручал, надавливая на нужны точки. А их он вычислял мастерски.

Он начал с малого. Таскал с собой на все мероприятия, где могла понадобиться моя помощь. Натаскивал меня и помог устроиться на очень хорошие языковые курсы, где я получила колоссальнейший опыт. Во всех его действиях не просвечивалась доброта душевная: он выжимал из меня все соки, но в то время я была ему благодарна. Счастлива до соплей.

Он притягивал меня своей неприступностью. Каждая его улыбка была как награда или поощрение. Я радовалась свету в его глазах намного больше денег, которых, кстати, тоже стало больше.

Я оставила позади технические переводы и коллег, что поглядывали на меня и с завистью, и с ненавистью.

— У тебя не должно быть подруг, — учил меня Марков. — Не бывает дружбы в рабочей среде. Бизнес не терпит выбора. Или он, или слабость. Дружба — это выбор слабаков. Потому что однажды она потребует от тебя гораздо большего, чем ты сможешь дать. Поставит перед выбором: или ты, или уступи место тому, кто тебе друг. А если ты уступаешь, значит не сможешь удержаться, рухнешь вниз и вряд ли кто-то протянет тебе руку помощи. Утопят — будет вернее.

Меня коробило от его рассуждений, но я оправдывала его тем, что на работе так и есть. Личное — отдельно, карьера — отдельно.

Так постепенно он очищал поле, оставляя мне лишь вакуум. Работу, что поглощала меня с головой. И его, что стал то ли кумиром, то ли наваждением.

Марков снился мне ночами. Днём я разглядывала его мужественный профиль и тихо умирала от любви. Любила его тихо, беззаветно, без памяти. Он казался мне почти богом. Ему хватило полгода, чтобы полностью поглотить меня.

А затем он перешёл ко второму этапу. Явился внезапно ко мне домой с цветами. Я растерялась до слёз. А он молча оглядел скромную «двушку», где мы жили с сестрой. Не выказал ни удивления, ни брезгливости. Просто знакомился и словно вёл какие-то свои внутренние подсчёты.

Кажется, я тогда умирала со стыда, а он спокойно пил чай из старой кружки в горошек.

— Значит вы живёте одни? — мастерски вёл Алексей беседу.

Да, так получилось. Мама и папа погибли, а я осталась с Лялькой на руках. Мне тогда было двадцать два, Ляльке — тринадцать. У меня последний курс института, у сестры — сложный переходный возраст. Но мы как-то выжили. Я старалась изо всех сил, чтобы мы ни в чём не нуждались. Но Алексею о маленьком аде своей семьи подробно тогда я рассказывать не стала. Отделалась односложным объяснением.

Он не стал охать или расспрашивать. Он умел слушать и коротко кивать там, где надо. Словно точки ставил в конце предложений, которые произносил внутри себя.

Я тогда понятия не имела, как быстро он делает выводы, как часто он проверяет информацию, как умеет не упускать ни единой детали.

— Катерина? — его голос вырывает меня из воспоминаний. Да, я слишком задержалась в ванной. Алексей беспокоится. Я кидаю взгляд в зеркало. Хорошенькая. Только сильно наштукатуренная. К сожалению, этого не избежать.

— Да, Алексей, — шагаю из двери, чтобы попасть в его объятия. Почти нежные. По утрам он бывает добр.

— Ты хотела увидеть мальчика. Я могу тебя отвезти. Сейчас. Другого времени у меня, к сожалению, не будет. А без меня ты туда не поедешь.

Я это знаю, поэтому покорно киваю. Да, дорогой. Я буду очень хорошей. Потому что очень соскучилась.

У мальчика есть имя — Серёжка. Когда он родился, я хотела назвать его Дмитрием.

— Вряд ли выживет, — безразлично и бездушно кинула мне в лицо тогда акушерка, у которой я пыталась хоть что-то выведать. — Не жилец. Готовьтесь.

А ночью мне приснился сон. Явился ко мне старец белобородый в длинных одеждах.

— Назови Сергеем, — прошептал и исчез.

А я долго бродила в лабиринте тёмного коридора, спотыкалась и падала, пока не вышла на свет.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍ Я назвала младенца Сергеем, как и просили. Позже узнала, что родился мальчик в день Сергея Радонежского.

Мужчина из моего сна не очень походил на изображение с икон, но я почему-то была уверена: это он пришёл и уберёг. Мальчик выжил вопреки всему.

Алексей знает, как зовут ребёнка. Но упорно называет его мальчиком — безлико. И запрещает мне произносить вслух его имя.

— Так проще, Катерина, — сказал он мне один раз. — Нет привыкания. Ты же знаешь: я не соглашусь его усыновить. Поэтому смирись.

Всё, на что он соглашается, — это изредка давать мне возможность видеться с малышом. Ещё один короткий поводок, позволяющий мной управлять. Сколько их у него? Не один. Алексей любит подстраховаться, чтобы легче было манипулировать.

Серёжке на днях исполнится три года. И скоро из дома малютки его переведут в детский дом. Я всё ещё не теряю надежды однажды уломать Алексея, понимая, что он обязательно заломит слишком большую цену. Если мне всё же удастся. Очень маленький, почти призрачный шанс.

Его шикарная машина въезжает в чистенький дворик. Тормозит на парковке.

— Иди, Катерина, у тебя минут сорок, — Алексей демонстративно смотрит на дорогой «Rolex».

Он, конечно же, никогда ради мальчика не оторвёт свой шикарный зад. Впрочем, я к нему не справедлива: он вложил достаточно денег, чтобы у ребёнка в доме малютки было всё. Но никакой комфорт не заменит малышу любовь и тепло, которое сердце Алексея при всём желании дать не может.

Я нежно целую мужа в щёку. Если я это не сделаю, в следующий раз он припомнит мне мою чёрствость и неблагодарность и накажет. Запретит видеться с мальчиком. Поэтому я искренне проявляю чувства. Ему это нравится. А мне ничего не стоит.

Выскальзываю из машины и спешу. У меня слишком мало времени.

Я слышу, как топочут маленькие ножки, и сердце моё заходится в галопной скачке.

— Пливет, Лина, — говорит моё сокровище и тянет ко мне ручонки.

— Привет, привет, моё сокровище, — подхватываю его и прижимаю к сердцу, целуя в тёмные кудряшки. — Привет мой Серёженька.

12. Рина

— У нас настали не лучшие времена, — ставит он меня в известность, как только я возвращаюсь. Минута в минуту. По мне можно таймер сверять.

Я знаю: Алексей выпишет штрафные очки и обязательно заставит отработать просроченное время. Так, как захочет он. А он никогда не упускает шанса выбить из меня дурь. Он учит меня пунктуальности, ответственности, умению угождать мужу. Впрочем, я давно всему этому обучена ещё в то время, когда работала на него, но Марков изобретателен. У него всегда в запасе козырь, который он вытаскивает из рукава почище фокусника.

— И что сие значит? — вежливо спрашиваю я, хотя мне совершенно неинтересны подробности. Но поддерживать беседу я обязана. Зря я не насторожилась. Очень зря.

— Это значит, что нам придётся затянуть поясок, — в голосе Алексея ноль эмоций. Констатация факта.

— Нет! — вырывается у меня невольно.

Муж поворачивается ко мне и приподнимает бровь. Я нарушила одно из правил. Мне нельзя ему перечить.

— Да, Катерина, да.

— Ты обещал, — жалко лепечу я, понимая, что всё бесполезно.

— Я и не отказываюсь от своих обещаний. Просто исполнение обещаний сдвинется на неопределённый срок. Мне нужно всё разрулить. А пока…

Я и не поняла, что он остановил машину. Так ударило по мозгам его заявление. Он что, специально? Или тупая, жестокая случайность? Совпадение? Рядом с Алексеем я во всякого рода неожиданности не очень верила. То есть для меня его слова и действия могли оказаться нежданчиком, а у него всегда продумано и решено. И мнения, совета он никогда ни у кого не спрашивал.

Охранное агентство «Шанс» — пялюсь на вывеску, как будто от этого что-то изменится. Мне становится по-настоящему страшно. Я молча смотрю на мужа. Лицо у него как из камня. Это что, продолжение старой истории? Или случилось что-то другое? Но вопросы я задавать сейчас не могу. Да и вообще не могу. Это разве что Алексей снизойдёт и объяснит. Но ждать подробностей в машине — глупо. Разве что потом, дома. Много позже.

— Я вынужден нанять охрану и усилить сигнализацию, видеонаблюдение. Вынужденные меры. А тебя попрошу без надобности никуда не выходить.

Что в его голосе?.. Предупреждение? Затаённая злость? Он… узнал?.. Или это моя личная паранойя? В любом случае, я всегда была очень осторожна. Да и случаев этих было… пальцев одной руки будет многовато, чтобы пересчитать. Но это первое, о чём я думаю, когда Алексей говорит об охране. Наверное, мне не стоит так бояться. Всё совершенно по-другому.

— Подожди меня здесь, — приказывает он, а затем, уже почти выйдя, меняет своё решение: — Нет, лучше пойдём со мной.

И я послушно выхожу из машины и иду за ним вслед в какое-то агентство. Он побоялся оставить меня в машине? Это что-то новенькое.

Артём

Я был не в духе. Я в последнее время злой и раздражённый. Понимаю, что жуткий засранец и всё такое, но ничего не могу с собой поделать. У меня всё валится с рук. Особенно после той ночи. Точка.

Естественно, я ничего не смог узнать в клубе. Если кто и знает ночную бабочку, то не выдадут. Но попытка того стоила. И я решил негласно за этим рассадником стриптиза понаблюдать. Хотя после моих расспросов вряд ли она туда сунется. Поспешил я. Горячая голова никогда к хорошему не приводит.

Но и помимо этой истории существовало много факторов, которые жить спокойно не давали. Ненавистная работа. Сумасшедший ритм. И мне приходилось на себе тянуть абсолютно ненужный мне воз. Я крепко подумывал, как выкрутиться: сбросить свои обязанности на кого-нибудь другого. Даже план составил. Плохой, но всё же план.

И тут жизнь вместо меня сама поставила запятую. Я увидел Её. Даже глаза протёр. Стыдно сказать, но я узнал её по фигуре. Маленькая моя. Одета как кукла на парад. Ровная спина, манящие бёдра, стройные ноги. Модельные туфли на высоком каблуке.

Я замер, как охотничий пёс. Она?.. Или нет?.. Нашла меня сама?..

На какой-то миг затопила эйфория. Не знаю, как я удержался, чтобы не налететь с вопросами. Сбивала с толку причёска. Не её волосы. Цвет, длина — не то. И когда она повернулась в профиль, я подумал, что обознался. Другое лицо. Не те глаза. Разве что губы…

Я должен был увидеть её глаза в глаза. И она, словно повинуясь моему молчаливому приказу, повернулась. Совершенно другой образ, но я уже не сомневался: это она. Та самая.

Сердце рвалось из груди мощными толчками. И только внутреннее чутьё не дало мне выйти из укрытия и подойти. Я привык доверять своим инстинктам. Они мне жизнь спасали не раз. Поэтому я остался там, где стоял. Но это не помешало мне глазеть на неё, пялиться, не отводить глаз. Любоваться.

Иная. Но главное — она. Не знаю, сколько я простоял. Время перестало существовать. Превратилось в кисель, тянулось, колыхалось, обволакивая, стискивая разум в своих мягких объятиях.

— Катерина, — очнулся я от властного голоса. — Пойдём.

Ну, конечно. Рядом с такой женщиной может быть только такой мужик. Идеальный образец. Но я точно знал: её толкала на приключения не скука. А значит… значит этот напыщенный мудак недотягивал слегка или вообще до кое-чего.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍ Её стоны стояли у меня в ушах. Её тело выгибалось мне навстречу. И то, что происходило с нами, не имело к этому высокородному кобелю никакого отношения.

Она послушно шагнула за ним вслед. Шла, покачивая бёдрами. Но в её походке совершенно не было ни вызова, ни ритма. Так семенит маленькая собачонка за хозяином. Перебирает лапками, пытаясь успеть.

Я провожал их взглядом. Еле дождался, когда они покинут агентство.

— Что хотел? — спрашиваю Ольгу — девушку, что принимает заказы. Она и бухгалтер — единственные женщины в нашем царстве упоротых тестостероновых мужиков.

— Очередной маньяк, — пожимает она плечами. — Усиленное видеонаблюдение, охрана, личный телохранитель для него и жены.

Жена — неприятно режет слух простое слово. Значит, жена. Как пенопластом по стеклу. Я стискиваю зубы, чтобы не выдать, как меня перекорёжило.

— Просил подобрать лучших из лучших. Настаивал. И вообще хотел видеть главного. Вас то есть. Я уверила, что вы лично займётесь его делом, когда освободитесь.

О, да. Именно. Всё самое лучшее.

— Дай мне его заявку, — протягиваю руку. Ольга хлопает ресницами. Удивлена. Обычно я таких маньяков на дух не переношу и весьма неохотно встречаюсь. Только когда совсем без вариантов. Как с тем, что был у меня давеча. Иногда приходится прогибаться. Сейчас я готов прогнуться сам. Без пинка под зад. У меня свой интерес, но Ольге об этом знать не обязательно. — Да, я сам этим займусь, — проглядываю бегло наспех распечатанный список услуг.

— Он не подписал контракт, — частит Ольга. — Сказал, что придёт ещё раз, чтобы проверить и лично посмотреть на тех, кого мы ему подберём. Просил, чтобы был выбор и досье. Представляете?

Я слишком хорошо представлял. И знал, что ему нужно. И что ему понравится. Не будем огорчать большую шишку на ровном месте.

— Я понял и услышал тебя, — киваю Ольге и выхожу прочь.

Прислоняюсь к стене. Прикрываю глаза. Екатерина. Теперь я знаю, как её зовут. А это уже много. Очень много. Плевать я хотел, что она замужем. Мне вообще на всё плевать, кроме неё. Может, потому, что мне всё осточертело. А она… как глоток родниковой воды.

Никогда ещё мной не владела женщина. Настолько глубоко. Но, кажется, я этого не боюсь. Выйти на молодой лёд, рискуя провалиться, — это безбашенность. Но моя башня только и ждала момента, чтобы удрать. Подальше отсюда. И она дождалась.

13. Рина и Артём

Рина

Алексей заговаривает сам. В машине. Это не спонтанная речь, а хорошо продуманный спич. Он всё решил, теперь ставит меня перед фактом.

— Я знаю всё, о чём ты сейчас думаешь, — он на меня не смотрит, лихо ведёт машину. Ловит часами солнечный луч. Золото слепит глаза. Но я предпочитаю смотреть на его запястье, а не на профиль.

Взгляд в лицо у Алексея может считаться провокацией. И послужить поводом для крайнего недовольства, после которого у него есть право мной помыкать. Если не физически, то обязательно морально. И ещё не факт, какая из форм его садизма ранит больше.

Вряд ли он знает, о чём я думаю, но да, есть одна тема, которую мне поднимать нельзя, но как раз с ней связано моё огорчение. И в этом он уверен на все двести процентов.

— В стране кризис, не избежала его и моя компания. К тому же, есть моменты, о которых тебе лучше не знать. Я берегу твои нервы и тонкую психическую организацию.

Это он так намекает, что любит и заботится обо мне. Плавали, знаем. Всё в этом мире делается лишь для того, чтобы я была счастлива. Алексей в этом глубоко убеждён.

— И с этого дня у нас новые правила.

Я устала. Но правила придётся выслушать внимательно. Желательно кивать в нужных местах.

— Ты больше не выходишь на улицу без моего разрешения. А без охраны — тем более.

У меня снова холодеет в груди. Совпало? Или догадался? А может, знает?..

— Надеюсь, это ненадолго, но я хочу быть спокоен: пока я работаю, решаю проблемы, ты под надёжной защитой и в безопасности. Мне не нужны сюрпризы. А тем более я не желаю делать выбор между тобой и бизнесом.

Интересно, случись такой выбор, он бы выбрал меня? Или однозначно — свои грёбаный бизнес и деньги? Если вдруг идёт игра по-крупному, нужна ли буду я ему?

Я киваю, давая понять, что услышала.

— Это… старое? — всё же спрашиваю, не удержавшись. Хочу знать.

— Нет, это другое, — у Алексея уверенный голос. Вряд ли лжёт.

— А Ляля? Мальчик? — спрашиваю, зная, что хожу по краю пропасти. И в любой момент его руки могут меня столкнуть в кипящий котёл, где я сварюсь заживо.

— С ними всё будет хорошо, — Алексей сегодня на редкость спокоен. — Доверься мне. Я никогда тебя не обману.

Не обману — не значит, что не обманывал. Но мой мозг давно привык цепляться репейником за подобного рода оговорки. Я всё время пытаюсь его подловить на мелочах. И уже могла бы предоставить целый список, где его слова расходятся с делом, где он терял лицо и прокалывался на всякой ерунде. Но Марков считает себя безгрешным, а на подобную ерунду внимания не обращает. Потому что знает, что я не стану возражать. А если стану, то недолго. Он умеет выколачивать ненужные мысли.

Я почти не слушаю, что он говорит дальше. Киваю лишь, как ослик. Он рассказывает об усилении охраны, видеонаблюдения. Из всех его объяснений я понимаю лишь одно: моя золотая клетка скоро превратится в бронированный сейф. И мне нужно будет как-то с этим жить.

Я и так почти нигде не бываю, а теперь и подавно придётся сидеть дома сутками. А выбираться на солнечный свет только по команде Маркова. Как он ещё не записался в школу кинологов? Как раз собачьи команды «сидеть», «лежать», «к ноге», «дай лапу» очень разнообразили бы нашу семейную жизнь и окрики «соси», «ноги пошире», «кончай, сука!»

— Катерина? — он чётко ловит момент, когда я мыслями ухожу слишком глубоко.

— Хорошо, Алексей, — пытаюсь подавить вздох, — я всё поняла, и я тебя не подведу.

Что дело совсем плохо я понимаю, когда он не просто высаживает меня у дома, а сам провожает до дверей квартиры. Сам открывает эту самую дверь и заходит первым.

— Запрись на все замки, Катерина, — улыбается он как робот. Глаза при этом остаются мёртвыми, как две тусклые пули.

И я запираюсь. И усаживаюсь прямо на пороге. Вытягиваю гудящие ноги. Вытираю дорогущей юбкой пол, съезжая поудобнее. Плечами и головой опираюсь о дверь. Закрываю глаза.

Меня раздирает любопытство. Что же должен был натворить Марков, чтобы его вот так проняло? Куда должен был он вляпаться, чтобы настолько струсить?

Где-то процентов на тридцать я убеждена, что это фарс, разыгранный, чтобы не платить по счетам, отсрочить на неопределённое время данное мне слово. Впрочем, он мог бы и не стараться, не пыжиться, играя в бандитов и честного бизнесмена. Как-то давно не девяностые, чтобы верить в подобную ересь. Тем более, у Маркова — отличный легальный бизнес без всякой дряни. Или я отстала от жизни и многое изменилось за пять лет.

Артём

Видать ему действительно припекло. Потому что этот гусь явился под вечер. А может, это тактика. Посмотреть, на каком этапе его драгоценный заказ. Делается ли что-нибудь или отложили в долгий ящик, раз контракт не подписан.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍ Но я был уверен: этот тип не из тех, кто играет в человека рассеянного с улицы Бассейной. Таким, как этот Марков, волосы по миллиметру стригут, иначе могут работы лишиться, если ему вдруг волосок ляжет не на ту сторону.

— Я бы хотел знать, как движется моё дело, — привык командовать, властный мудак. Но тут другие и не приходят. За редким исключением, конечно. Этот в исключения не входил, а подтверждал железное правило.

Я поворачиваю к нему монитор. По пунктам перечисляю фронт работ, подбор аппаратуры. Предлагаю на выбор людей для охраны. Он безошибочно выбирает лучших. То ли по лицам, то ли по послужным спискам.

— Из этих людей я выберу несколько человек для охраны офиса и внешнего наблюдения. Трое будут охранять дом. А ещё я просил личного телохранителя. Человека, который будет охранять иногда меня, а чаще — мою жену.

— У меня есть отличная кандидатура, — смотрю я гусю прямо в глаза. Тот молчит, ожидая, когда я начну нахваливать «товар». Тогда я делаю ещё один щелчок мышью, и на монитор выскакивает моё досье.

Марков приподнимает бровь. Это единственная эмоция на его лице.

— Вы? — уточняет он, правильно ли понял.

— Я, — подтверждаю его догадку.

— Не слишком ли вы молоды? И насколько надёжны?

— Я достаточно опытен и в отличной физической форме, — вываливаю перед мужем Кати свои регалии. О, да. Мне есть что показать и что предложить.

По чуть дрогнувшим ноздрям Маркова я понимаю, что дело у меня в кармане. Интересно, она меня узнает? И если узнает, то как себя поведёт?

Я предвкушаю. Это замечательное окончание рабочего дня. Первое за долгое время. Поэтому я безропотно переношу долгий марафон, пока клиент подбирает нужных ему людей.

У него как у мафиози — острый взгляд. А поэтому я должен быть предельно осторожным.

14. Артём

— Прости, дед, знаю: тебе не понравится, но да, я слабак, не выдержал, променял твоё дело на юбку. Но ты знал толк в юбках. Испытал на себе силу любви — настоящей. Я не знаю, что это такое и куда меня заведёт, но эта женщина сидит во мне занозой высотой в Гиперион[1]. Думаю, я делаю правильный выбор. Ты его никогда не одобрил бы, но я хочу дать ей шанс. Наверное, единственный из всей семьи.

Дед, естественно, ответить не мог. Собственно, сейчас именно тот случай, когда в гробу переворачиваются или срочно выходят из комы, чтобы предотвратить неизбежное зло.

Мой план был до безобразия прост. Я единственный сын у родителей, но не единственный ребёнок. Как и во всех семьях, у нас имелся свой крест, свой «урод», без которого — никак. Точнее, имелась. Моя родная сестра Марианна. Не Мария и не Анна, как любит говаривать мама. Чёрт в юбке. Головная и зубная боль одновременно. Ей-то я и звоню, как только выхожу из клиники.

— Привет, младшенький! — кричит Марианна, как только соизволит взять трубку. У кого-то утро, а у сестры, по всей видимости, продолжается бурная ночь — музыка орёт, заглушая её голос.

Ей тридцать, она дважды сходила замуж, родила ребёнка не пойми от кого (по меркам матери, соседей и прочих сплетниц) и живёт на полную катушку, не обращая ни на кого внимания.

Как и все Стояновы, У Марианны цепкий ум, деловая хватка и солдафонские замашки. Вот кому нужно было родиться парнем. Уж она-то деда бы не подвела, если бы… не была особой женского пола.

— Привет, Мари, — улыбаюсь, представляя её весёлые глаза. Энергии сестры даже телефон не преграда — прёт так, что я заряжаюсь бодростью и ещё больше утверждаюсь в своём решении.

Музыка становится тише, я слышу шумное дыхание в динамик. Танцевала?

— Что-то случилось? — спрашивает, и я слышу, как она жадно глушит воду. Или что-то другое? Почему-то мне всегда интересно гадать, чем она занята. И я часто ошибаюсь. Марианна непредсказуема.

— Обязательно должно было что-то случиться? — отвечаю вопросом на вопрос, пока не решаясь подступиться к главному.

— Ты когда звонил мне в последний раз, младший? — нет, мне её не переиграть, к сожалению. — А когда звонил просто так, помнишь?

Я не помнил. Стыдно, но все мои звонки Мари — по делу. Пытаюсь задержать дыхание, чтобы не вздохнуть громко, но воздух всё равно вырывается из лёгких, и я слышу, как сестра хмыкает, а затем смеётся. Она не держит зла. Ни на кого. Ей удаётся балансировать и прощать всех.

— Давай уже, колись, зачем я понадобилась тебе на этот раз.

— Танцуешь? — всё же спрашиваю, загадывая желание. Я должен не угадать, но пытаюсь быть честным, не мухлевать: спрашиваю о том, о чём подумал.

— Нет, занимаюсь пилатесом. Ну, и?..

Не угадал. Только она может заниматься пилатесом под убойную музыку. Кажется, у меня есть шанс уломать сестру.

— Мне нужна твоя помощь, Мари, — я всё же вздыхаю. — Не хочешь ли возглавить дедово агентство?

Мари, видимо, в этот момент воду пила, потому что я слышу совершенно неприличный звук. Небось там весь телефон водой заплевала.

— Ты старика что, надумал на тот свет поскорее отправить?

— У тебя что, миллион вопросов и ни одного ответа? Ты там не подавилась, милочка?

— Я в порядке, — сейчас она злая и собранная. Или просто собранная, а поэтому отрывисто-краткая.

— А что касается деда… Скажу это всего лишь раз: сейчас ему не до агентства, как ты понимаешь. А пока он отдыхает, я рулю. И сейчас мне нужно поработать в другом направлении. Но для этого нужно оставить агентство в надёжных руках.

— Ты не погорячился с надёжными? — фыркнула Марианна.

— Нет, — это звучит настолько твёрдо и уверенно, что я мысленно себе аплодирую. — Мне кажется, самое время доказать всем, что ты у нас и умница, и красавица.

— Я никому ничего не обязана доказывать, младший, — голос у сестры спокойный, но я чувствую грусть. Меня не обманешь.

— Ну, тогда просто помоги мне. Поруководи этими бугаями всласть. Покрути ими в своё удовольствие. Сложно ничего нет. А глаз у тебя верный, сможешь подбирать персонал в охрану. Всё ж в наличии: чутьё, опыт, умение выкручиваться и невозмутимо троллить клиентов.

Я знаю, о чём говорю: у Марианны был небольшой бизнес, который она потеряла не из-за того, что не смогла справиться, а потому, что сделала выбор в пользу племянницы. Сестре захотелось родить ребёнка, а для этого большую часть беременности её пришлось пролежать в больнице, поэтому она продала бизнес и ни разу не пожалела.

— Ну, разве что потроллить, — тянет она, и я снова вздыхаю. Марианна не сказала категорическое «нет». Кажется, я счастливчик.

— У нас сутки на передачу дел. Если что — мой телефон включен круглосуточно. Всегда помогу.

— А сам-то ты в какую сторону намылился? — этих вопросов не избежать. — Только не говори, что опять в горячую точку.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍ Нет, это другое. Хотя тоже горячее, — вспоминаю невольно Катины губы и тело. Я соскучился. Так, словно мы не виделись столетие.

Мы ещё перекидываемся несколькими фразами. Договариваемся о встрече в офисе. Сейчас главное, чтобы никто не подлез под руку Марианне и мне. Чтобы не испортил гениальнейший план, который плох, но всё же выгорел. К слову, я уже даже верю в небезнадежность нашей совместной авантюры. Лишь бы мама не вмешалась. Она ничего не изменит, но будет всплёскивать руками, теряться, расстраиваться, метаться, выдумывая несуществующие факты в биографии Мари.

У них со старшенькой натянутые отношения. Хотя они всё же встречаются, мама забирает на выходные Веру, но маму коробит слишком свободная жизнь Мари.

Я знаю: мама посчитает меня предателем. Будет совестить и корить. Но пока она ни сном ни духом, нужно успеть провернуть операцию «Шанс».

Слушай, дед, — обращаюсь к старику мысленно, — ты на самом деле молодец. У каждого из нас в жизни — свой шанс. И сейчас важно его не профукать. Ни мне, ни Марианне.

15. Рина и Артём

Рина

— Что?! — я не смогла сдержать возглас. У Алесея прекрасный повод меня наказать, но к чёрту всё — сейчас не до страхов и не до его бзиков. Иногда кажется, что он испытывает меня на прочность, ищет ту грань, за которой я не смогу сдержаться и натворю что-нибудь жуткое, возмутительное, безобразное. Закатаю истерику, например. Ударю его, в конце концов.

В начале нашей семейной жизни я ещё срывалась и всегда получала сполна. Алексею нравилось меня ломать.

— Я увезу тебя за город, Катерина. Не спорь и не повышай голос, дорогая. Сейчас там готовят дом. Какое-то время придётся обойтись без городской суеты. И мне спокойно, и тебе будет хорошо: свежий воздух, здоровая пища, покой, живой камин.

Забор до неба и не знаю, можно ли мне будет по двору пройтись. Тюрьма. Что он натворил? — этот вопрос без конца крутится у меня в голове.

— А сейчас раздвинь ноги, Катерина, — сверлит Алексей меня удавьим взглядом.

Я ещё пытаюсь сопротивляться, хотя знаю, что это бесполезно. Но он настолько выбесил меня своей паранойей, что хочется делать всё ему наперекор. Но куда мне с моими метр пятьдесят восемь и весом в сорок восемь килограмм.

Я барахтаюсь в его руках, как рыба, которую выбросило на берег. Он задирает юбку, рвёт безжалостно колготы, забирается пальцами под трусики, насаживает меня на средний и указательный.

Он уже возбуждён и трётся вспухшей ширинкой об меня.

— Ну же, детка, давай! — командует и тянет руку к ещё упакованному в штаны и трусы члену. Я расстегиваю ремень, рву пуговицу, зло дёргаю «молнию». Кажется, я её сломала, но ему похрен.

Я достаю его удава — ещё не совсем восставшего и сжимаю в кулаке. Слишком жёстко, но Алексей стонет.

— Да, малышка, ещё! — я и не могла догадываться, что ему может понравиться. Обычно это он жесткачил. Оказалось, его и такое заводит. Хотя Алексея, наверное, заводило всё. Он любил много и часто. И чем больше, тем жёстче. Яйца становились пустыми, кончать ему было уже нечем, поэтому его хер стоял так долго, что менее выносливые рыдали бы у его колен, не в силах свести ноги.

Алексей легко хватает меня за бёдра и насаживает на себя. Я пытаюсь сжаться как можно плотнее: чем я у̀же, чем сильнее трение, тем скорее он получит свой оргазм и, возможно, я получу передышку.

Он долбит меня, а я ничего не чувствую. Жду, когда всё закончится. Когда он подходит к финалу — а я его слишком хорошо знаю — он сжимает мои ягодицы так, что там добавятся новые синяки. Я послушно вздрагиваю, имитирую оргазм, откидываюсь назад, и Алексей наконец-то изливается в меня.

Он тяжело дышит. Лицо у него красное. На висках вздулись вены. Ему сорок пять. Уже не мальчик, но всё ещё в хорошей форме. За последний год он немного отяжелел, на боках появился жирок, а волосы слегка поредели.

Мне кажется, он боится. Старости, немощи, увядания. У него уже было несколько сбоев, когда его божественный хер не поднимался вовремя — не мог, бедняга. Правда, за его проколы приходилось расплачиваться мне. Алексею в своих постельных неудачах было кого обвинить. Кукла для бития всегда под рукой.

У него виски седые, и он их красит. По мне нет ничего печальнее, чем петух, у которого перьев в хвосте не хватает, а те, что имеются — облезлые. Но он всё ещё хорош, это бесспорно. Жаль, доброты ему не хватает, но это уже не исправить никогда. Я не верю в перерождение садистов. И если чудеса случаются, то они прошли мимо меня.

Алексей на руках несёт меня в кровать. Это он тоже умеет — делать картинные жесты, играя на публику, которой нет. И горе, если она имеется. Тогда он может вывернуть очко наизнанку.

В спальне он раздевает меня догола. Я устало думаю, что это ещё не конец. Алексей ложится рядом. Дышит шумно. Грудь его вздымается. Там тоже несколько волосков седых. Интересно, если ему бросить вскользь замечание, он их депилирует или покрасит, как виски?

— Не спорь со мной, — говорит он жёстко. — Всё утрясётся, и мы вернёмся. И всё будет, как прежде.

Я не могу понять: он меня уговаривает или себя?.. На ум приходит: ничего не изменится. Одна клетка заменит другую. Какая мне разница? Кажется, я устала и готова сдаться. Иногда мне хочется уснуть и не проснуться. Ничего не чувствовать. Я и борюсь лишь потому, что должна. Иначе никто не позаботится о Ляле и Серёже. На свою жизнь я давно махнула рукой.

Как призрак, выплывает из тёмного угла сознания образ Артёма. Но он не надежда. Воспоминание. И мне бы лучше выбросить ту ночь из головы. Веточка права: случилось неизбежное. Я доигралась. Больше я никогда не выйду на охоту. Хотя бы потому, что больше не хочу.

Артём

— Мне нужен ещё один телохранитель. Я выбрал его сам. Тот будет для меня. А ты, — о, да, после того, как он меня нанял, я стал его лакеем, которому «вы» говорить не положено, — присмотришь за моей женой.

Замечательно. Лучше и не придумать.

— Предупреждаю: весь дом внутри и снаружи нашпигован камерами слежения. Никакой дурости, поползновений, дурацких намёков. Ты её охраняешь. Все передвижения согласовываешь со мной. Я не хочу, чтобы она шлялась по посёлку, когда ей вздумается. Не для того мы едем в загородный дом. Если что-то не понятно, спрашиваешь у меня. Если появляются какие-то сомнения, спрашиваешь у меня. Катерина достаточно замкнутая и неразговорчивая. А ты приставлен не развлекать, а беречь. У тебя будет сменщик. График работы скользящий. Далеко отлучаться нежелательно. Всё понятно?

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍ Яволь, май фюрер!» — так и хочется рявкнуть, но я давно уже не пацан. Этот павлин влип куда-то очень крепко. И я собираюсь разузнать всё до мелочей. Первыми под удар всегда попадают близкие. Те, на кого можно торговаться в случае чего. Что-то мне тревожно за Катю.

— Не беспокойтесь, Алексей Степанович. Я вас понял и услышал каждое слово.

Мы едем за город. У Маркова — небольшой охранный кортеж. Я замыкающий. Еду последним и зорко оглядываюсь по сторонам. У меня оружие. Непривычно, хоть я и владею им почти в совершенстве. Стрельба — единственная солдафонская страсть. Но я бы предпочёл стрелять в мишень, чем в живых людей. Кем бы они ни были.

В посёлке — своя охрана. Туда просто так не въедешь — тормозят всех: и своих, и чужих. Но я знаю: тот, кто ищет лазейку, обязательно её находит. А Марков, судя по всему, по уши в дерьме.

За высоким забором загородный дом не разглядеть. Я представляю себе мрачную махину в два-три этажа, несуразную, неповоротливую, враждебную.

Я ошибся, конечно. Это не дворец, но и не избушка на курьих ножках. Довольно уютное светлое жилище. Но, может, мне так кажется, потому что на крыльце сидит она — Катя. Сидит, подложив под попу деревенскую подстилку, сложенную в несколько раз. На ней джинсы и тёмный тёплый свитер под горло. На коленях — фартук, где лежат цветы.

Она подрезает концы, убирает лишние листья со стеблей. У неё прядь лезет в глаза. Лицо серьёзное и сосредоточенное. Занята важным делом.

Я вижу, как её пальцы осторожно касаются бело-золотистых лепестков. Хризантемы. Пышные, очень большие. Катя украдкой тыкается в них носом. Так, будто кто-то запретил ей это делать, а она не может удержаться.

Она так погружена в себя и свои простые действия, что не обратила внимания на машины, что въехали во двор.

— Катерина! — окрик Маркова пугает её. Она вздрагивает. Поднимает глаза. Оглядывает растерянно машины и охранников. Я стою чуть поодаль. На меня она натыкается взглядом и замирает. Цветы падают из её рук. Узнала. Глаза в глаза. Отсюда не разглядеть эмоций. Но она хорошо держится. Моя дорогая хрупкая девочка.

Я вижу, как Марков хватает её за запястье, и пытаюсь удержать лицо. Он ведёт её в дом, как нашкодившего щенка. Как ещё пинка под зад не дал. Цветы белым покрывалом остаются лежать на крыльце. Безжалостные ноги хозяина сминают их, ранят. Втаптывают в камень.

Я не могу оторвать глаз от сломанных стеблей, растрёпанных головок. Среди них и она — моя Катя. Такая же поникшая. Но сломленная ли?..

16. Рина

Это он. Он! Я сразу его узнала!

Мне казалось, что все видят мою дрожь и растерянность, мою беспомощность и предательство.

Алексей знает — первая мысль, что пришла в голову. Он специально приволок его сюда, чтобы наказать, чтобы устроить очную ставку, а потом — публичную порку неверной жены.

Именно поэтому он приволок меня сюда, чтобы разобраться без свидетелей. Толпа мужиков не в счёт. Это его люди. Они будут молчать, но станут свидетелями моего позора.

Поэтому, когда Алексей схватил меня за руку, я не стала сопротивляться. Его пальцы подобны клещам. Ещё один синяк, но он ничто по сравнению с тем, что меня ждёт.

Мысли скачут, как обезумевшие белки — рыжие, огненные, хаотичные.

— Я же просил тебя сидеть дома! — рычит мой муж. — Неужели ты так тупа, что не можешь выполнить простые просьбы?

Команды — он хотел сказать. Неожиданно становится легко. Я ошиблась. Он ничего не знает. А я с перепугу выдумала невесть что.

У меня онемела рука оттого, что Алексей сильно сжал запястье, но я не чувствую боли — мне хорошо, и я пытаюсь не засмеяться. Нервное. Нервы у меня расшатаны. Отдохнуть бы. Отоспаться. Пусть бы чёрт куда-нибудь забрал мужа, чтобы я могла передохнуть.

Я вижу, как открывается дверь. Как Артём входит в дом. Он видит неприличную сцену: муж рычит на меня и продолжает сжимать руку. Ещё немного — и кость не выдержит. Снова лучевая треснет или сломается. Месяц гипса — неприятно, но зато при переломах Алексей меньше меня мучает. Проверено. Может, это как раз выход — дать ему превысить силу.

— Алексей Степанович, разрешите осмотреть дом? — он вмешивается бесцеремонно.

Лицо у него отсутствующее, как у робота. Словно он ничего не видит. Там, на улице, мне показалось, что Артём меня узнал. Дикое, нерациональное предположение. Страх женщины, которая умудрялась остаться инкогнито и больше никогда не сталкиваться с мужчинами, которых она снимала на ночь и пользовала.

Я вдруг понимаю, что не запомнила их лица. Возможно, при встрече смогла бы узнать, но сейчас — смазанное нечто, словно вместо лиц у них — каша, мешанина, размытое фото, где сколько ни силься, не сможешь угадать, кто есть кто.

Алексей ослабляет хватку и отпускает мою руку.

— Да, конечно. Здесь работали ваши ребята. Надеюсь, всё сделали, как надо. Но проверка никогда не бывает лишней. Катерина, — это он мне. Холодно, поджав губы, — отправляйся в свою комнату.

— Эту комнату я хочу осмотреть в первую очередь.

Алексей пожимает плечами.

— Да, конечно.

Артём идёт первым, оглядывая попутно коридоры. Я семеню следом. Муж не стал меня удерживать, а я и рада поскорее от него скрыться. Возможно, он попрётся за нами. Такого подозрительного сукиного сына ещё поискать надо. Он никому не доверяет.

— Какая комната ваша? — Артём оборачивается, смотрит мне в глаза.

Слишком прямо. Чересчур глубоко. Чуть дрогнув, приподнимаются брови, словно он подаёт мне тайный сигнал. Сердце готово выскочить через рот — так меня тряхнуло. Я не могу ответить. Только рукой показываю на нужную дверь. Рука у меня дрожит.

Он смотрит на неё. И что-то злое тенью пробегает по его лицу. Мелькает и прячется. Он снова робот — бездушный, деловой, безучастный.

Артём осматривает дверь, водит по ней пальцами, а я гляжу, как заворожённая. Эти пальцы меня ласкали. Трогали в таких местах, куда никто не догадался заглянуть.

Страшно сказать, но я чувствую возбуждение. Слабенькое, робкое, но фитилёк зажигается где-то внутри, согревает низ живота, щекоткой касается сосков, что твердеют и болезненно упираются в кружевное бельё.

Дыхание у меня сбивается. Что я вытворяю? Не хватало ещё дышать этому мужчине в затылок, давая понять, что я влажнею только от одного его вида и запаха. Что у меня колени — желе, а тело словно чужое. Не моё. Потому что до него оно никогда не предавало меня, не волновалось, не знало особой радости.

Артём входит в комнату. Я иду по пятам. У него походка пружинящая, словно где-то там на подошвах скрыты те самые пружины, что заставляют его отрываться от пола легко.

Охранник, значит. Не то, чтобы я придумывала ему профессию — не до того было той ночью, но он казался мне сложнее. Или мне хотелось видеть его таким. Женщинам свойственно наделять мужчин несуществующими достоинствами.

Он осматривает комнату. Кажется, профессионально. Я вижу, как оттопыривается его пиджак. Оружие. Становится неуютно. У меня здесь кресло-качалка с клетчатым пледом. Я сажусь в него с ногами, укутываюсь. Слежу за мужчиной. Он возится долго, очень долго.

Дверь открыта. Где-то там Алексей. Странно, что он не пришёл проверить. Но, наверное, здесь полно камер, а у него есть возможность следить. Я обмираю, представив, как он трахает меня здесь, а камеры записывают наши совокупления во всех ракурсах и подробностях. Становится гадко, до горечи во рту.

Я всё равно ничего не могу изменить. Придётся и это глотнуть и надеяться, что кроме мужа записи не будет никто смотреть. Или он всё же проявит милосердие и станет отключать видеонаблюдение, когда будет приходить сюда за порцией обязательного для него секса?

Меня зовут Артём, — я вздрагиваю от звуков его голоса и поднимаю глаза. Смотрю на мужчину, что однажды на одну ночь стал моим любовником.

Нужно всё забыть и вычеркнуть. Жить дальше, представляя, что ничего не было, привиделось, приснилось. А я не могу. Его запах. Голос. Присутствие. Мука. Как всё это выдержать?

— Теперь я ваш телохранитель, — простые слова.

Кажется, я переоценила степень своего везения. Никогда нельзя хвастаться. Потому что вслед за этим находится тысячи причин, чтобы наказать или посмеяться над самонадеянными дурочками, которые считают, что могут обмануть и избежать наказания.

Он смотрит на меня не отрываясь. И тогда внутри рождается огненный шар. Желание выжечь из себя всю грязь. Ради него — молодого и красивого. Сильного самца с литыми мышцами и короткой стрижкой. Ради этого рта с чёткими линиями. Его губы целовали меня с нежностью, с томительной почтительностью. А руки дарили блаженство. И никакого насилия. Всё добровольно. Единственная ночь, когда я хотела и получала удовольствие.

— Рина, — короткое слово царапает горло, выходит сильным чистым отрывистым. Прекрасным. Моё имя. Я называю его — единственное, что я приемлю. Так меня называли родители и сестра. Больше никто. — Меня зовут Рина, — повторяю, не замечая, что произношу его не своим голосом, а тем, низким и хриплым. Тем самым, который он, наверное, помнит.

Его глаза. Моё дыхание. И ничего не прочесть на лице, что высечено каким-то гениально-сумасшедшим скульптором. Нельзя создавать такие правильно красивые черты. Это опасно.

17. Артём и Рина

Артём

Никогда не считал себя кровожадным. Наоборот: предпочитал дела решать миром. Дипломат, а не вояка. Может, поэтому всё во мне противилось семейной традиции идти по стопам отцов и дедов, что из поколения в поколение выбирали профессию военного.

Сейчас же я готов был убивать. Нагнуть. Сделать больно. Зажать руку в захвате, чтобы эта холёная морда скривилась, краснела, изошла потом. Чтобы гусь этот упал на колени и противным голосом просил о пощаде.

Никто и никогда не будил во мне такую тёмную ярость. Меня удерживало одно: моя карьера телохранителем бесславно закончится, не начавшись. А я не собирался отсюда сваливать, пока не выясню, почему моя девочка живёт с подобным уродом.

Ей нравится скотское отношение к себе? Вряд ли. Она не такая. То, какой она была той ночью, говорило о другом. Я десять раз уже оправдал её за измену, за неподобающее поведение.

Кажется, я восхищался её храбростью. Моралисты меня бы не поняли. А её бы осудили и приговор суровый влепили. Я же сейчас думаю лишь об одном: как она вляпалась в такого мужа. Что заставляет её быть с ним рядом и терпеть скотское к себе отношение?

Рина. Её зовут Рина. Не Катерина, как цедит её мудак. Не Екатерина — слишком холодно и по-царски величественно. Не маленькая Катя, а Рина. Я уверен: она не зря себя назвала именно так — отличительно, непривычно. Это что-то глубоко личное. Такое не скажешь всем. Мне сказала. Может, потому что знает, кто я? И думает, что я не знаю, кто она? Да я, если бы до этого не узнал, сегодня бы точно догадался по голосу.

Это как ловить лучи солнца лицом. Тёплые поглаживания. Мягкие прикосновения. Я не знаю, как сохранить лицо и удержать себя подальше от женщины, к которой меня неумолимо тянет.

А ещё этот Марков — настоящий маньяк. Камер везде натыкал столько, что впору подумать о его больной голове. Даже в ванной стоят. Хорошо хоть в туалете нет.

Я слышу, как он ругается с кем-то по телефону. Голос у него гавкающий, как у злобного пса. Что-то летит и разбивается о стену. Наверное, тот же телефон. А может, он вазочкой какой-нибудь запустил.

Он вылетает, волосы растрёпаны, морда пятнами, взгляд безумный. Никогда не интересовали страсти в мире большого бизнеса, но сейчас бы я не прочь быть в курсе событий. Они касаются не только Маркова. Что настолько могло его заставить обосраться? От него же воняет страхом за километр.

— Я вынужден уехать. Все инструкции ты знаешь, — бросает он мне. — С тобой остаются двое, будут охранять снаружи. Катерина! — кричит он и широким шагом направляется в спальню.

Я выхожу вон из дома. Мне нужно остыть и подумать. И лучше не видеть и не слышать, что этот гусь будет творить там, за закрытыми дверьми.

Я не знал, что будет так тяжело. Зачем, зачем я влез во всё это? Даю себе мысленно пинка. Я знаю, зачем. Но очень важно знать, что об этом думает та, ради которой я сунулся не пойми куда.

Рина

Алексей уехал. Свалил. Бегал по комнате, махал руками, бормотал проклятия, шипел на меня, но, слава богу, не стал ни руки распускать, ни трахать. С него бы сталось. Что-то подсказывало мне: ему сейчас даже не до секса, которым он всегда снимал любое напряжение. Видимо, есть в жизни вещи, способные и у Маркова отбить охоту спариваться.

Я давно научилась пропускать мимо ушей его бешенство. И то, что он говорит в минуты помутнения. Важно сидеть не шевелясь. Не задавать вопросов, чтобы не провоцировать. Тогда есть шанс избежать его гнева.

— Сиди тихо и не высовывайся. Дальше ворот — ни шагу. В доме еды хватит на месяц. Тебе и тем бугаям, которых я оставляю с тобой. Они тебя защитят, вдруг чего. Вернусь — проверю! — грозит Марков мне кулаком, а я сижу со взглядом куклы и кивнуть боюсь.

Когда он уходит, я кутаюсь в плед и прикрываю глаза. Что за дичь он нёс? Месяц? Он исчезает на месяц? Я, наверное, что-то прослушала или не так поняла, но было бы здорово, если б мой персональный монстр свалил подальше и исчез хоть на какое-то время. Я так устала. Но он никогда не покидает меня на долгий срок.

Ему постоянно нужен секс и разрядка. Он питает слабость к жестокости, но статус и положение не позволяют Алексею светиться и насиловать или избивать каких-то левых баб или проституток. Как он говорит — всегда найдутся доброжелатели, что изваляют его доброе имя в дерьме.

Зато дома можно всё. У него есть персональная отдушина, куда можно слить и сперму, и своё плохое настроение. Почесать кулаки и унизить, когда душа требует размахнуться широко.

Я зарываюсь поглубже в плед, и непрошенные воспоминания жалят меня осами, злыми шмелями атакуют измученный мозг. От них бы я тоже избавилась, если бы могла. Но память не поддаётся уговорам. Она живёт, чтобы я помнила.

Ничего не изменилось после того, как он заявился ко мне с цветами. Словно и не было его прихода. Будто и не сидел Марков на нашей кухне и не пил чай. Я терялась в догадках. Мучилась неопределённостью. Хотелось вопросы задать, что это значило? Может, он просто приходит вот так к сотрудницам, как ходят учителя по домам, чтобы узнать, в каких условиях проживают их ученики?

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍ Но я не смела спрашивать. Зачем? Ничего не произошло такого, чтобы я почувствовала: Алексей Степанович относится ко мне по-другому. Изменилось лишь одно — моя зарплата. Она стала значительно выше.

У меня появилось больше работы. Я получала какие-то премии, а немного позже повысился оклад. Я всё это объективно заслужила. Особенно, если учитывать, сколько сил приходилось вкладывать на благое дело процветания его компании.

Никто, ни одна душа не могла меня упрекнуть в том, что я получаю деньги за красивые глазки или особое расположение начальства. Марков относился ко мне, как и прежде. Лишь иногда я ловила в его глазах жадный интерес. Голод. Правда, эти моменты были столь редкими, что я убеждала себя: показалось. Я выдумываю то, чего нет и не может быть.

Ляля училась в выпускном классе. У Ляли всегда были проблемы. Из нас двоих — она красивее, привлекательнее, но и характер не сахар. А поэтому вечно находила на свою голову проблемы.

В тот период она переживала сложную влюблённость, а я из-за вечной занятости мало уделяла ей внимания, поэтому пропустила, когда всё зашло слишком далеко.

Вспыльчивая и резкая, Ляля не терпела никаких увещеваний, плохо поддавалась всякого рода душевным беседам. Часто замыкалась в себе и не спешила делиться откровенным.

Нам пришлось сделать аборт. Нам — потому что я никогда не отделяла себя от сестры. Всё, что у нас случалось, мы переживали вместе. По-другому и быть не могло: она — единственное, что осталось у меня от семьи.

Это было Лялино решение. Я колебалась. Но ей было всего лишь семнадцать, предстояло окончить школу, поступить в институт. Не знаю, как бы мы справились с ребёнком. Ляля в то время мамой быть не пожелала.

А потом у меня случилась поездка за границу — не первая, но знаковая. Мы отправились на важные переговоры с Марковым. Он всё продумал, всё рассчитал. Там, в гостиничном номере, случилось неожиданное для меня и закономерное для него.

Он не настаивал, но намекнул, а я не смогла отказаться. Слишком уж ослеплена была этим мужчиной. Слишком долгой и болезненной казалась моя любовь к нему.

— Если ты не хочешь, ничего не будет, — сказал Алексей мне тогда. Как сейчас я жалею, что не отступила, не струсила. Но в тот миг я желала его, любила. В моих мечтах и грёзах он был совершенен, прекрасен, мужественен. Эталон мужчины, вылепленный из того, что я могла наблюдать. Я ничего не знала о нём как о мужчине. Я знала его только как руководителя.

Я сама шагнула навстречу. Сама прижалась губами к его губам. Своими руками оплела его плечи и позволила снять с себя одежду. Впрочем, тот раз был почти идеальным. Алексей, когда хотел, умел быть и милым, и добрым. Умел сдерживать себя и контролировать. Потому что ему приходилось прятать пороки поглубже.

К слову, он был не особо ласков, но тогда мне даже нравилась его резкость, страсть, необузданность. Великолепное тело — большое и сильное. Он любил да и любит его демонстрировать. Широкие плечи, пресс, узкие бёдра, большой член.

Он мял меня как глину, но я тогда не понимала: его цель была не возбудить меня, а распалить себя. Он навалился, выбивая дух и вонзился в меня точно и почти безжалостно. Его размер не совсем то, что нужно женщине, у которой миллион лет не было секса.

Он сделал мне больно, но я уговаривала себя потерпеть. Убеждала себя, что приспособлюсь — слишком уж он большой и напористый.

Алексей ломился в меня с яростью медведя, что, ломая кусты, лезет напролом. Это было долго. Под конец я даже что-то почувствовала, но ничего не успела — он кончил в меня, но ещё продолжал двигаться рывками, доставая чуть ли не до гланд.

— Надеюсь, ты принимаешь контрацептивы? — спросил он меня, когда отошёл.

Я не принимала. Почувствовала себя виноватой. Но как-то я и не думала, что у нас случится секс, тем более — незащищённый. Как-то я не тем местом думала, но оправдываться не стала.

— Я думал, ты девственница, — погладил он меня по щеке костяшками пальцев. И что-то такое звучало в его голосе… Кажется, он был недоволен, что я в двадцать шесть оказалась не невинной.

— У меня был всего лишь один мужчина. Давно, — решила я то ли покаяться, то ли пооткровенничать с Марковым. А может, и оправдаться. — Мне как-то было не до мужчин. Гибель родителей, Ляля на руках.

— Я тебя не виню, — снова провёл он костяшками по лицу. Покровительственно, небрежно. — Но ты же понимаешь, что передо мной как на ладони? Я наблюдаю. Вижу. Полное отсутствие личной жизни. Наверное, поэтому я подумал. Но это неважно, правда.

На самом деле, ему было важно. Ему всегда были важны мелочи, какие-то штрихи, знаки. Он умел всё это замечать и делать собственные выводы.

Та командировка стала знаковой. Поимев меня раз, Марков счёл, что я его собственность. Безоговорочная. Правда, в то время я и не сопротивлялась. Всё ещё любила. Подчинялась. По-своему растворялась в человеке, чей образ боготворила слепо, как фанатик. Для меня он стал первой и единственной любовью, поэтому я позволила его болоту засосать себя.

18. Рина

— Рина, вам нужно поесть.

Голос Артёма. Я вздрагиваю. Кажется, я уснула. За окном уже темно. От неудобной позы занемело тело. Я не чувствую правую руку и ноги.

— Рина? — голос нейтральный, безликий. А я вспоминаю, как он шептал мне горячие слова. Интимно близкий шёпот. Не хочу находиться с ним в темноте. Это опасно и будит ненужные иллюзии. В моей жизни их быть не должно.

— Включите, пожалуйста, свет, Артём, — прошу. Свет загорается почти мгновенно. Я не успеваю прикрыть глаза, поэтому жмурюсь, ослеплённая.

Я уже опустила ноги. Их покалывает сотнями иголочек — онемение отходит слишком болезненно, а я в который раз думаю, что жизнь приблизительно перевалила за середину, а я как-то и не начинала ещё жить по-настоящему.

То боролась с нищетой и пыталась выплыть, поднять на ноги Лялю, то пахала, как чёрт, а потом вышла замуж, и у меня начался персональный ад. Никаких простых радостей, только сложные отношения да без конца то побитое, то расцвеченное синяками тело.

Я встаю на ноги и ковыляю к трюмо. Провожу щёткой по волосам. Много раз, пока они не ложатся послушно. В комнате никого нет. За мной никто не наблюдает, хотя, наверное, я бы не отказалась, чтобы в дверях стоял он. Артём. Он будоражит меня. Заставляет чувствовать себя живой. Хоть это и опасно. Очень опасно.

Здесь везде камеры. Смогу ли я быть очень хорошей актрисой, чтобы себя не выдать?

В ванной я умываюсь. Снова смотрю в зеркало. Осунувшееся лицо, тусклые глаза. Поколебавшись, я решаю не накладывать тонну косметики. Какая разница? Здесь меня никто не видит, кроме охранников. А если они задержатся, то всё равно поймут. Увидят синяки. Последний на подбородке достаточно красочный. Я устала. А коже нужен отдых.

Вот так я и выхожу. В тапочках на босую ногу. В джинсах и свитере. С умытым до скрипа лицом. Меня немного спасают волосы, что прячут несовершенство линий и кое-какие отметины, что оставили на мне руки Алексея.

Артём сидит на кухне, что-то с аппетитом ест.

— Присаживайтесь, — кивает он на стул и ставит передо мной тарелку с горячим супом. — Ребята уже поели.

Мне хочется плакать. За мной очень давно никто не ухаживал. А чтобы Алексей вот так просто поставил тарелку с едой — никогда. У нас для этого есть кухарка или собственные руки имеются, когда Галя уходит.

Это невозможно. Я съедаю несколько ложек супа. Он горячий, очень горячий. Он заходит в трещинки на губах и жжётся, но это вовсе не боль. Первый «бульк» я даже не замечаю. Слёзы катятся по щекам и падают в тарелку. Я уже не помню, когда плакала в последний раз.

Артём смотрит на меня — я чувствую, хоть и не поднимаю глаз.

— Я не досолил суп? — спрашивает он. Это попытка пошутить, но я не отвечаю. Невыносимо стыдно, только поделать ничего нельзя. — Всё будет хорошо. Наладится. Ешьте, — успокаивает, укачивает меня его голос.

Ничего не наладится. В том смысле, что мне нет разницы, где находиться. Квартира в городе, дом за его чертами — клетка. Ошейник. А скоро прибудет хозяин и продолжит мучить меня. Это у него может всё наладиться. Он найдёт выход, договорится с теми, с кем поссорился или не поделил территорию. А для меня ничего не изменится. Но сказать об этом я не могу.

Слёзы заканчиваются сами по себе. Пролились и высохли. Я доела суп. Артём поставил передо мной второе — пюре с котлетой. Как в детстве. Так делала мама. Простая незатейливая еда, от которой, оказывается, я отвыкла, но дороже которой нет ничего.

Потом он ставит чашку с чаем — крепким до горечи.

— Сахара? Я не знаю, какой вы любите.

Господи, кого-то ещё интересует, какой чай я люблю. Как бы там ни было, я съела всё. Можно сказать, вылизала тарелки, чего не случалось со мной очень давно. Ела без аппетита всегда. К тому же, Алексею нравятся хрупкие женщины. Беззащитные. Чтобы позвонки торчали. Это его заводит. Даёт ощущение, что он сильный и могучий. Таких легче ломать, наслаждаясь хрупкой незащищённостью.

— Без сахара, — качаю головой. — Но не такой крепкий, наверное.

Это смелость высшего уровня. Алексею я бы никогда в подобном не призналась. Правда, он никогда не наливал мне чай, а уж тем, что мне нравится или не нравится, он вообще не интересовался. Мне кажется, спроси его — и он не найдёт ни одного правильного ответа, что я люблю. Это касается всего. Не только еды.

Артём поступает проще: он забирает чашку из моих рук — мягко и осторожно. Его пальцы скользят по моим. Горячие. Я помню всё до мельчайших подробностей. Простое касание? Или специальное? Я не знаю. Лишь дух захватывает, воздух в лёгких застревает. Я захлёбываюсь пустотой, но продолжаю играть роль: сижу смирно, глаз не поднимая. Здесь везде камеры. Им незачем видеть моё лицо и эмоции.

Он отливает мой чай в свою кружку. А в мою чашку льёт кипяток.

— Вот так сгодится?

— Вполне.

Артём кивает и пьёт «мой», отлитый чай. Я вижу, как его губы касаются края кружки. Меня бросает в жар. Я поспешно делаю глоток, обжигаюсь, закашливаюсь, ставлю чашку на стол поспешно. Чай разливается, выплёскивается мне тыльную сторону ладони.

Неловкая корова!» — слышу я голос мужа и сжимаюсь.

— Рина, ну что же вы сидите? — снова возвращает меня в кухню мужчина, которого я слишком хорошо помню.

Он хватает меня за руку и тянет к раковине, подставляет обожжённое место под струю холодной воды.

Я невольно вскрикиваю: это то самое запястье, что сжимал сегодня Алексей. Там багровые синяки и болит.

— Простите, — кажется, он чертыхается почти неразборчиво, затем осторожно промокает руку и мажет обожжённое место маслом. Там ерунда — лёгкое покраснение, а он носится со мной, как с принцессой элитных кровей. Будто я очень важная персона. Но, может, так и поступают слишком хорошие телохранители — хранят тело своих подопечных во всех смыслах.

— Всё хорошо, — мотаю я головой. — Я сама виновата.

И тогда он хватает меня за плечи. Не резко, не нежно. Просто кладёт руки и немного сжимает

— Посмотри мне в глаза, — это почти команда, но звучит как просьба — тихо и напряжённо.

— Не надо, — испуганно бормочу я, сжимаясь. — Здесь камеры, — произношу одними губами.

— Они отключены, Рина. Не бойся. Просто посмотри мне в глаза.

19. Артём

— Что вы делаете? — она всё ещё не может поверить, пытается переиграть ситуацию, но не возмущается громко и напоказ, а жалко шепчет, всё ещё не поднимая глаз.

— Просто посмотри мне в глаза. Ну же, не бойся, — прошу я её. Мне до пиздеца сейчас нужно, чтобы она хоть немного пришла в себя. Хочу увидеть не запуганную истерзанную чужим мужиком женщину, а мою девочку. Ту самую — смелую, что могла вышагивать на высоких каблуках и привораживать взглядом.

У неё другая причёска. Волосы обрезаны до плеч и скрывают часть лица. Но синяк на подбородке не спрятать. И руку, что сжимал этот прыщ и наставил отметин, — тоже. Если я раздену её сейчас, при свете, увижу и кое-что другое. То, чего не смог увидеть там, в тёмном номере. Теперь мне понятно её четвёртое «не». При свете я бы заметил.

— Я отключил эти чёртовы камеры. Ну же! — слегка встряхиваю её, и она выпрямляется, расправляет плечи, выпячивает грудь, вздёргивает подбородок, распахивает глаза. В них не вызов, нет. Тревога. Меня словно омывает тёплой волной. Моя девочка переживает и за меня немножко.

— Вы его не знаете. Лучше не рисковать. Он поймёт, и тогда будет плохо всем. Пожалуйста, не нужно. Зачем вам проблемы? Он найдёт тысячи способов уничтожить вас. С работы выгонят. И больше вы не сможете нигде пристроиться.

Она думает, что меня это волнует.

— Выкинь страхи из головы. «Шанс» — агентство моего деда. Никто меня оттуда не выкинет. Сейчас здесь я и мои ребята. А ещё есть один уникум, который точно знает, как обмануть твоего индюка с камерами слежения. Он такую картинку нарисует, что твоему уроду и мысль об обмане на ум не придёт. Да ему сейчас и не до того, чтобы приглядываться да подозревать. Расслабься.

— Он может вернуться в любую минуту, — какая же она упорная, моя девочка. Я пытаюсь сдержать улыбку, но губы у меня вздрагивают.

— Сегодня не придёт. Звонил. Плевался.

— Он может сказать так, а сделать по-другому. Нагрянуть с проверкой. Он… подозрительный очень.

— Но тебя это не остановило, правда?

Рина дёргается так, что я пугаюсь. Будто её током прошило насквозь. Глаза распахиваются, рот приоткрывается. Она дышит часто и тяжело. Грудь ходуном ходит, отчего её «мячики» упруго подскакивают. Руки зудят прикоснуться к ним, но я терплю.

— Тише, тише, — глажу её по плечам, словно пытаюсь отогреть. Она ищет ответ в моём лице. Я прикрываю глаза и киваю. На губах моих расцветает улыбка.

— Ты узнал меня, да? — шепчет испуганно.

— Сразу же. Я узнаю тебя из тысячи женщин, Рина.

Я поправляю ей волосы, касаюсь пальцем скулы, обвожу осторожно, затаив дыхание. Я сейчас как ребёнок. Ко мне пришёл Дед Мороз и принёс самую большую драгоценность. Самый лучший подарок.

— Скажи же моё имя, наконец. Я и так слишком долго ждал.

Она сжимает губы, качает головой.

— Ну же, маленькая, давай, — подстёгиваю я её. — Ты же у меня храбрая девочка, правда?

Губы мои совсем близко. Я улавливаю её дыхание. Она — моё. Мы стоим рядом, но телами не прикасаемся. Какая же это бездонная пустота. Огромная пустыня между нами, но такая жаркая, что хочется стянуть футболку через голову и вытереть пот под подмышками.

— Артём, — её настоящий голос звонкий, девчоночий совсем. Но мне нравится. Этот голос подходит ей больше. По комплекции, под глаза — доверчивые и тревожные. Она сейчас вообще не похожа на ту женщину, с которой я провёл ночь.

Она постоянно разная. Надо это признать. То замухрыженная тётёха в очках и с прилизанным хвостом. В растоптанных туфлях и бесформенном пальто. То роковая вампирша — поедательница не крови, а мужских сердец. Да что там — кровь она тоже способна выпить до дна, дай ей только волю.

— Я весь твой, девочка, — шепчу ей в самые губы. — Сделай же со мной, что ты хочешь.

Она колеблется, как капля росы, что повисла на самом кончике длинного острого листа. А затем падает, падает, падает в мои объятья, прижимается со стоном к моему рту, целует неловко. Точнее, просто губы прикладывает, будто желая исцеления. Но я не икона и не чудотворец. Просто мужик, которого она смогла схватить за яйца.

Ладно, куда сильнее зацепила и крепче, но пока я даже себе страшусь в этом признаться. Всё очень сложно. В душе — раздрай и сумбур. Знаю лишь одно: я не дам ей погибнуть. Вырву из лап урода, что гордо, как собственные рога, носит звание её мужа.

Я целую её. Подхватываю под попу. Прижимаю к себе. Тело истосковалось. Руки истомились. А я изнываю от жажды — никак не могу насытиться близостью.

— Что мы творим? — бормочет она, когда я оставляю в покое её губы и прокладываю цепочку поцелуев по шее.

— Целуемся? — я двигаю бёдрами, давая понять, что просто так не оставлю её. Это приглашение. Это, чёрт побери, безумие, в которое я хочу нырнуть. Но не просто погрузиться в волны похоти, а утянуть с собой её — мою добычу, мою девочку, без которой нет смысла уходить за грань.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍ — Пожалуйста, не надо, — слабо отпихивает она меня руками. — Пожалуйста, Артём. Прошу.

И я отступаю. Делаю над собой усилие. Отрываю руки от её тела. Два шага назад. Она не играет. Напугана. А я… слишком напирал. Чем я лучше её благоверного?.. Никогда. Ничего не будет без её желания. Иначе — снова насилие. Я уверен: её козёл любит пожёстче, если можно так выразиться.

— Прости, — я делаю ещё шаг назад. Рина обнимает себя за плечи. Руки крест накрест в защитном жесте.

— Ты не мог меня узнать, — кажется, кто-то ещё не может поверить, что её тайна вышла наружу. Нелепая мысль тут же приходит в голову. Она что, решила, что я буду её шантажировать?.. Буду домогаться? Нет, только не это. Но чтобы знать наверняка, что у неё на уме, я должен спросить. Но язык не поворачивается. Вдруг я ошибаюсь?

— Мог, — плюхаюсь на стул и пью холодный чай. — У меня особенность. Фотографическая память. К тому же, я вижу лица людей немного по-другому.

— Как это? — немного оттаивает она.

— Я художник и фотограф. Вообще-то. Когда-то, очень давно, мечтал заниматься этим профессионально. Поэтому — память, умение выхватывать черты, основные линии. Так что без вариантов.

— То есть мне не повезло, — улыбается она невесело.

Я выгибаю бровь.

— Всё зависит от ракурса. Как ты смотришь и куда. И что видишь. Расскажи мне экспозицию, и, может, я найду, чем тебя порадовать.

Рина бросает на меня быстрый взгляд. Облизывает губы. В паху у меня ёкает.

— Можно я пойду спать? — вот этого я не ожидал. Что она уклонится. Переведёт разговор на другое. Струсит. Но у нас куча времени. Успеем ещё поговорить.

— Тебе не нужно спрашивать, Рина. Ты здесь хозяйка. И если ты устала, не хочешь разговаривать, достаточно сказать об этом, развернуться и уйти.

— Голова болит, — она всё же оправдывается. — И чувствую я себя не очень хорошо. Поэтому я пойду.

Она уходит, слегка шаркая тапочками. А я смотрю, как она удаляется. Другая. Не та, что тогда. Но всё равно моя. Не сдамся!

20. Рина и Артём

Рина

Это как взрыв. Мука. Неопределённость. Я не знаю, что со всем этим делать. Мне банально страшно. Я знаю Алексея, знаю, что можно от него ожидать. Кто такой Артём — понятия не имею. И я не в том положении, чтобы рискнуть всем, что у меня осталось.

Если он будет так же настойчив, как на кухне, то погубит меня. Остаётся лишь надеяться, что ума у него больше, чем у примата с мускулами.

Голова у меня и в самом деле разболелась, но уснуть я долго не смогла. Я бы ходила из угла в угол и, возможно, сама с собой разговаривала. Но здесь камеры. Я постоянно помню об этом. Если я себя хоть чем-то выдам, Алексей вытрясет из меня душу.

Поэтому я снова сажусь в кресло, кутаюсь в плед, беру книгу в руки и делают вид, что читаю. На самом деле, я перелистываю страницы и вожу глазами. Я даже думать толком не могу. Ничего у меня не складывается, мысли рассыпаются, как осенние листья на ветру.

Позже я ложусь в кровать и скручиваюсь калачиком. Закрываю глаза и думаю, думаю, думаю… А внутри тлеют искры. Дунь сейчас на них Артём — и не выдержу. Кинусь, выгнусь кошкой, приму его в себя с наслаждением, буду стонать и извиваться под ним. С радостью освобождаясь от всех тягот, что свалились на меня и никуда не деваются.

Если бы было всё вот так просто.

Кажется, я уснула. Не знаю, в котором часу — не смотрела специально, чтобы не мучиться. Но мне казалось, что не сплю, а думаю всё об одном и том же, но когда моего плеча прикоснулась ладонь, я вынырнула из забытья и вскрикнула.

Это не Алексей — мозг запоздал, принял простое касание за притязания мужа.

— Рина, вставайте. Нужно уходить, — сказал Артём, и я вскочила, заметалась по комнате, не зная, что делать.

— Одевайтесь быстро в простую одежду. У нас очень мало времени.

Он вышел, а я вскочила в свои джинсы, надела тёплый свитер, схватила куртку и сумочку, ещё толком не понимая, что же произошло.

— Уходим! — крикнул он, как только я присела, чтобы надеть кроссовки.

Вот так мы и выскочили наружу. Он весь в чёрном. И я с болтающимися шнурками. Меня бесцеремонно запихнули в машину. Хлопнула дверца. Артём сел за руль — и машина сорвалась с места.

— Что-то случилось? — спросила я хриплым со сна голосом и поправила спутанные волосы. Я даже не причесалась.

— Случилось и очень давно. Твой муж — идиот, — процедил Артём сквозь зубы и нажал на газ.

Артём

Она попала в беду, моя девочка. В неудачное замужество — это видно и понятно. Рина ушла, а я думал и прикидывал и так, и эдак. Что её держит рядом с Марковым? Положение и деньги? Вряд ли она ими пользуется сполна. Правда, что я знал о её жизни? Ровным счётом ничего.

Попал на шапочный разбор, когда гусю её припекло в зад так, что запахло палёными перьями. И я должен узнать, в чём дело, чтобы понимать, как могу помочь. Не ему, конечно же, а Рине. Большой кусок Марковского дерьма меня вообще не интересовал и не тревожил. Такие обычно находят лазейку. А ей может и не поздоровиться. Там, где идут разборки, обычно страдают и выпадают слабые звенья.

Станет ли он драть задницу, если его жену возьмут в заложницы или заберут как часть гарантии, что провинившийся будет шёлковым? И захочет ли Марков расставаться с кровно нажитым ради Рины?

Что-то царапало меня, заставляло напрягаться. Его поведение — прежде всего. Он вроде бы и спрятал жену подальше, но в то же время вёл себя как последний осёл, у которого вместо мозгов — одна прямая извилина. Зачем ему нужно было ехать сюда с эскортом? Демонстративно, открыто, не таясь? Если за ним следят, то поступок его — верх неосторожности. Или?.. Он сделал это специально?..

— Артём Дмитрич, у нас проблемы, — выныривает бесшумно Сашка с рацией в руке. — Вы были правы, когда отправили двоих наших следить за просёлочной дорогой, той, что идёт от леса. Две машины едут сюда. Как бы чего не вышло.

И тогда я принимаю решение. Нет смысла торчать здесь, как огромная мишень. Если молодцы вооружены, вопрос времени, когда они проберутся внутрь. Пока сработает сигнализация, пока прибудет охрана в этот домишко на окраине посёлка, здесь останутся трупы, а Рина попадёт им в лапы. Может, этот чмырь именно на это и рассчитывал?

На размышления времени не остаётся. Если уйдём, успею ещё пасьянс сложить.

Рину начинает трясти, как только мы выезжаем за пределы посёлка.

— Не бойся. Там мои ребята. Устроят царский приём. Пусть побегают и поищут чёрную кошку в тёмном доме.

— Только бы никто не погиб, — цокает она зубами.

— Пока друзья твоего мужа будут штурмовать ваш милый домик, все уйдут. Риск сведён к минимуму.

Я сжимаю её холодную ладонь. Она вздрагивает.

— И что теперь? — голос у неё удручённый.

— Увезу тебя подальше и спрячу, — пожимаю плечами. — Если твой муж думал, что я буду подставлять свою голову и головы своих ребят, он ошибся. Если он думал, что я сдам тебя, тоже мимо кассы. Если я берусь за работу, то делаю её качественно.

Я бы хотела знать, что происходит, — смотрит Рина на меня, и глазища у неё — на пол-лица. Бледная. Растрёпанная. Снова другая. — Это хотя бы дало мне шанс поступать правильно, а не вслепую.

— Рина, сейчас важно уйти и спрятаться.

— Нет, — качает она головой. — Сейчас нужно знать, что он задумал и какую роль я должна была сыграть в этом спектакле. Если они просто вычислили и приехали по мою душу — это одно. А если Алексей на это и рассчитывал — это совсем другое.

Кажется, она тоже понимает, что к чему. И у Рины — почти те же мысли, что и у меня. Ну, да. Она мужа своего хорошо знает.

— Он приказал мне сидеть и никуда не высовываться. Это очень важная фраза. Ключевая. А мы уехали.

— Ты хочешь вернуться? — я спрашиваю серьёзным голосом, но мне без разницы, что она ответит. Назад я её не повезу. Ни за что.

— Нет, — Рина проводит пальцами по лбу. Пытается распутать пряди. Шарит в сумочке. Наверное, хочет нащупать расчёску. Ей нужно чем-то занять руки. — Я не сообразила. Запаниковала. Вам нужно было уезжать, а мне остаться. А теперь я не могу рисковать твоей жизнью.

Она полна сюрпризов. Как шкатулка фокусника. Умеет удивлять.

— Он нанял охранять тебя, Рина. Поэтому всю ответственность беру на себя. Даю слово: мы разберёмся, что там случилось. Незачем совать голову в пасть льва, если можно вообще мимо клетки пройти.

— Ты не понимаешь, — смотрит она на меня не отрываясь, напряжённо. — Если я сломаю его планы, он найдёт, как наказать меня.

— Он больше пальцем к тебе не притронется, — обещаю, стискивая челюсти так, что в висках начинает биться пульс.

— Дело не во мне, — вздыхает Рина и откидывается на сиденье. — Если бы только во мне — я бы потерпела.

Хочется ударить по тормозам и спросить, что она имеет в виду. Но мне сейчас не до разговоров: я ловлю блеск фар позади, а это значит, что за нами кто-то гонится.

— Пристегнись! — бросаю я Рине ремень безопасности. — Нам придётся ехать очень быстро. Если страшно, просто закрой глаза.

21. Рина

Нас мотает из стороны в сторону. Я не люблю быструю езду. Я сама не вожу машину. Только с водителем или Алексеем. А лучше на такси: муж тоже любит лихачить. Но Артём не просто мчится. Кажется, сейчас колёса оторвутся от грешной земли — и мы взлетим. Или перевернёмся. Или въедем куда-нибудь.

И тогда я закрываю глаза. Опускаю веки, прячусь за ресницами. И страх уходит. Словно по щелчку пальцев покидает меня. Я будто плыву, вижу какие-то размазанные огни. Хочется петь. Я не помню, когда последний раз пела. Горло забыло о звуках — оттуда лишь хрип и тяжёлое дыхание.

Сейчас он рассмеётся, если сможет. Я не хочу его отвлекать, но мне нужно куда-то выплеснуть то, что рвётся наружу. Я не помню слов песен, мне остаются лишь звуки.

— Рин, ты поёшь или умираешь? — хмыкнул Артём. И я вдруг обиделась.

— А что, мне уже и умереть с песней нельзя?

Сказала бы я такое Алексею… Но то ли скорость мне мозги отшибла, то ли мужчина рядом на меня так действует. Я будто пьяная — мне море по колено.

— У тебя только жизнь начинается. Пой, Рина!

И так он это сказал, что у меня внутри словно что-то лопнуло. Рассыпалось разноцветным бисером. Я вдохнула поглубже и запела:

Не секрет, что друзья не растут в огороде,

Не продашь и не купишь друзей.

Я путала слова, фальшивила почему-то, голос у меня срывался. Визжали шины. Где-то там, сзади, кто-то гнался за нами, а я продолжала петь. Орала и выкрикивала слова, а вместе с ними выталкивала наружу что-то застывшее и тёмное. Наверное, свою исковерканную душу.

Артём мне не мешал. Больше не подбадривал и не посмеивался. Я не открывала глаза. Не хочу сейчас на него смотреть. А когда он резко затормозил, я икнула и вцепилась руками в кресло.

— Приехали, Рин. Пошли отсюда.

Я вышла из машины. Меня шатало. Но расхолаживаться Артём мне не дал. Схватил за руку и куда-то поволок. Мы мчались, как две стрелы. К какой-то цели, известной только ему.

— Вот здесь и осядем, — затянул он меня в тёмный подъезд. Пахло котами и мочой. Я уже и подзабыла, что так бывает. По лестнице шли пешком. На самый последний этаж — пятый. Последние ступеньки дались мне с трудом. Кажется, кто-то давно отвык столько бегать и прыгать, переставлять ноги самостоятельно, а не пользоваться лифтом.

Дверь, обитая дерматином. Цифра 59 на эмалевом овале. Артём достаёт ключ и открывает замок. Уверенно. Это его квартира?..

— Это не моё жильё, но здесь нам будет хорошо. Безопасно.

Я дышу как загнанная лошадь.

— Машину они, я думаю, пробьют по базе и найдут хозяина.

— Тебя, — мне даже плохо становится.

Артём мотает головой.

— Не совсем. Но я предупрежу, кого надо. Заходи и будь как дома.

Удивительно. Но мне здесь нравится. Я оглядываюсь как любопытная кошка. Сую везде нос. Давно без ремонта, обшарпанные стены, обои выцвели. Мебель давно на свалку пора, а мне хорошо, как никогда.

Интерьер чем-то похож на бабушкину квартиру, которую мне пришлось продать. Такое же всё ветхое и древнее. Но я не чувствую дискомфорта. Страшно сказать, но я тут и правда как дома. Вернулась.

— У меня лопатки чешутся, — признаюсь, глядя Артёму в лицо. — Ты не посмотришь? Вдруг там растут крылья?

Он подходит близко. Глаза у него темнеют. Серые. У него серые глаза. И широкие брови. Пальцы его цепляются за язычок «молнии» на куртке

— Если ты позволишь, — голос падает, становится глубоким, бархатным. Хочется окунуться в него с головой. Почувствовать эту хрипловатую мягкость и неосязаемую глубину.

В горле становится сухо. Я киваю. Можно. Ему всё можно. Он тянет собачку вниз. Медленно. Я слышу, как поёт «молния». Большие ладони проходятся по плечам — сбрасывают ненужную вещь, а затем легонько гладят меня по лопаткам.

— Пушистые, но ничего не понять. Позволишь?

Он… спрашивает меня? Ему не всё равно?

— А если я скажу «нет»?

— Значит, «нет». Только то, что захочешь ты, Рина.

Губы его близко. Я привстаю на цыпочки, касаюсь пальцами жёстких коротких волос на затылке и прижимаюсь ртом к уголку губ. Пробую языком крохотную ямочку, а он медлит. Позволяет мне действовать.

— Иногда неплохо читать знаки, — бормочу я, прижимаясь телом к Артёму, — поцелуй меня и поищи наконец-то эти чёртовы крылья. Чешется неимоверно. Боюсь, там уже до метра вымахало.

Он вздыхает и целует меня так, что я закрываю глаза — комната кружится перед глазами. Ладони его пробираются под свитер и оглаживают мои лопатки.

— Нет там метра, Рин, — там совсем немножко прорезалось. Надо бы закрепить. Я покажу тебе, как летать без крыльев.

У него эрекция. Крепкая. Я ненавижу момент, когда Алексей прижимается ко мне бёдрами. Когда тянет руку к возбуждённой плоти. А сейчас я сама просовываю ладонь между нашими телами и ласково глажу каменный член через штаны.

И это как сигнальная ракета. Как старт космического корабля, когда ревут двигатели, вылетает плазма через сопла.

Ещё один глубокий поцелуй, когда губы движутся, пытаясь соединиться плотнее. Когда языки сплетаются так яростно, что хочется стонать, рычать, царапаться от возбуждения, что накатывает бешенной волной. С ним. Я ощущаю это с ним. Я не помню, когда возбуждалась вот так. До мокрых трусов, до острых сосков, до дрожи в коленях, пальцах, в животе.

А он ровным счётом ничего не сделал — лишь поцеловал меня да погладил по лопаткам.

— Рина, — облизывает он мои губы и засасывает подбородок. Там, где красуется синяк. Нежно так, осторожно. Проводит языком, будто пытается залечить все мои раны, зализать, заколдовать. Сделать меня неуязвимой.

— Артём, — шепчу я, подставляя шею.

И свитер мой летит к чёрту. Грудь ложится в его руки. Он гладит большими пальцами соски сквозь кружево, и огненная стрела пронзает меня с головы до пят.

— Девочка моя, — шепчет Артём, перемежая слова с поцелуями.

Он подхватывает меня на руки и несёт в спальню. Отбрасывает покрывало. Там чистая белая простынь. Девственная до хруста. Новая. Я сейчас себя чувствую такой — ломкой, обновлённой, будто вернувшейся назад, в юность. Он мой первый мужчина. А я — до безумия любящая его девчонка. Я хочу отдаться ему, потому что это правильно.

Артём сражается с моими джинсами. Я воюю с его водолазкой. Он наконец-то прижимается ко мне горячим телом, и я раздвигаю ноги, желая, чтобы он вошёл, взял меня, погрузился поглубже и затянул меня с собой в водоворот чувственной неги.

Он входит в меня одним движением и останавливается. Я выгибаюсь навстречу и стону с досадой. Я не хочу, чтобы он медлил. Если сейчас он не начнёт двигаться, я сгорю.

Я оплетаю ногами его бёдра, подаюсь навстречу, и наконец-то всё случается так, как хочется: мощно, отрывисто, до упора.

Не знаю, что он там задевает, какие точки находит. В этом акте нет ничего нового — набор фрикций, движений, а только я загораюсь, как новогодняя ёлка. Он зажигает огни в моём теле. Они вначале тусклые, а затем становятся всё ярче и ярче, до тех пор, пока свет не становится ослепительно ярким. Ток проходит по мне молнией. Рвёт зигзагом все предохранители.

— Артём! — кричу я, сотрясаясь. Кричу звонко, на высокой ноте. Оргазм ослепляет меня, не оставляет сил. Кажется, ещё немного — и я взорвусь, разлечусь на части.

— Р-р-рина, — выдыхает мужчина, и я содрогаюсь во второй раз, сжимаясь плотно, до отказа. Чувствую, как пульсирует его член во мне. Придавливаю ногами ягодицы, умоляя их больше не двигаться. И Артём затихает, послушный моей воле. Губы его прижимаются к шее. Там сумасшедше бьётся пульс.

Теперь можно и умереть. Не страшно. Ничего не страшно с этим мужчиной, что лежит на мне и согревает своим теплом не только тело, но и что-то гораздо поглубже.

22. Артём

Это было намного ярче, чем в первый раз. Да что там было-то, господи. Два незнакомца. Каждый хотел выиграть, переиграть, объегорить. Выпендриться, удержать лицо. Сыграть свою партию. То ли на скрипке, то ли в шахматы. А может, на нервах.

Сейчас всё по-другому. Мы сжимаем друг друга в объятиях — так и не расцепились и ещё не остыли. Дышим тяжело, но уже успокаиваемся.

— Не шевелись, пожалуйста, — просит Рина, — а то я взорвусь, и меня не станет.

— Что, так остро? — я всё же не слушаюсь её, перекатываюсь на спину и увлекаю за собой. Пусть полежит на мне голая. Прекрасная. С растрёпанными волосами и розовыми щеками.

— Чересчур.

Она обмякшая и не пытается уползти, спрятаться. Я кое-что ещё замечаю. Синяки на её теле. Много. Наверное, очень неловкая, бьётся без конца об острые углы мебели. Это сарказм. Я знаю, откуда берутся подобные отметины.

— Рина, — мне нравится произносить её имя. Нравится касаться. Я убираю прядь, что упала ей на глаза, двумя пальцами. Нежно, как могу.

— Я старше тебя, — зачем-то говорит она. Невпопад. Но, наверное, она думает об этом.

— Знаю, — приподнимаю брови. — Я теперь кое-что знаю о тебе. По долгу службы.

— Ну, да, — кивает она, — положено. Ага. У меня сестра есть, Ляля.

Никакой логики не могу уловить в её откровениях, но готов терпеливо выслушать, чтобы понять. Мне очень нужно её понять. Недоласканную, недолюбленную, втоптанную в грязь.

— У меня тоже. Марианна. Чёрт в юбке. Не Мария и не Анна, — усмехаюсь, снова вспоминая мать.

— А ещё есть мальчик, — тянет она только одной ей известную нить. — Его Серёжа зовут.

— Сын?

Рина мотает головой, и я слышу, как она осторожно сглатывает.

— Ты ведь спас меня, Артём? Сделал это для чего-то? Вряд ли Алексей тебе заплатит за самоуправство.

Срал я на его деньги. И на него самого клал большую кучу. Но лучше помолчать. Вдруг она… его любит? Женщины непредсказуемы порой.

Она всё же приподнимается. Смотрит мне в глаза. Огромные тёмные глазищи на милом личике. У Рины подбородок острый, и ей так идёт.

— Если им я не досталась, значит либо они, либо Алексей найдут способ сделать мне больно.

— Ляля и Серёжа, — в нашей семье дураков не держат. Теперь я понимаю, к чему она меня вела.

Рина кивает и сползает с меня. Садится в кровати, совершенно не стесняясь собственной наготы. Есть в ней грация и естественность. Какая-то самобытность. И то, что сейчас она раскрепощена и не оглядывается на каждый шорох — не заслуга её мужа.

— Я не знаю, что делать, — вздыхает она и касается пальцами кончиков волос. Морщится недовольно. И я понимаю, почему: волосы у неё были длиннее, а сейчас — короче вполовину, и ей непривычно. Кажется, она наматывала пряди на пальцы, когда думала. И сейчас пытается, но у неё не очень выходит: волосы скользят и не желают подчиняться.

— Поделись, — мне стыдно немного: у Рины проблемы, у неё тревога в глазах плещется, а у меня член снова торчком. Ничего не могу поделать: она возбуждает меня. Наверное, даже дыхание её бьёт молотом в живот.

Нечто подобное испытывают подростки. А я давно уже взрослый. И вот.

— Одна голова — хорошо, а две… — Рина вдруг осекается, я ловлю её взгляд, брошенный туда, где её приветствует мой стойкий оловянный солдатик, вижу, как она краснеет. Кажется, мы квиты: я похож на подростка, она — на девочку, что впервые увидела эрегированный пенис.

— Три головы, — поддеваю её, криво улыбаясь. Понимаю, что сейчас не время язвить, но эта дурацкая шутка ниже пояса странным образом успокаивает и меня, и её. Она выдыхает. Касается пылающих щёк ладонями.

— После той ночи… Ты можешь подумать, что я прожжённая, много повидавшая блядь. На самом деле…

— Это не так, — договариваю за неё. — В тебе всё не так, моя дорогая жена.

Рина испуганно дёргается, а затем, видимо, вспоминает. Номер для новобрачных. Мои фантазии.

— Не говори так, пожалуйста, — шепчет она. — Я замужем… И пугаюсь, когда ты произносишь это слово.

— Мне жаль, — бросаю коротко.

Мне жаль, что она замужем. Жаль, что её пугает слово «жена». Жаль, что я не могу её называть так, как хочется мне. Я бы не против выслушать всю её историю, но это случится не сейчас — я это понимаю.

— Так что там с Лялей и Серёжей?

Рина проводит пальцами по лбу, моргает, собираясь с мыслями. Да, мы как-то слишком рвано говорим. Но это от невозможности впихнуть в короткий отрезок времени невпихуемое.

— Это рычаг давления. На меня. Но они могут подумать — на него. А для Алексея ни Ляля, ни Серёжка не значат ровным счётом ничего. Они как обуза. Приложение ко мне. Он терпит.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍ Рина умолкает. Кутается в покрывало. Мёрзнет. Здесь не очень-то тепло, конечно. А на улице — глубокая осень.

— Я запуталась. Сама не знаю, что делать и куда бежать. Раз уж мы сбежали.

— Ты хочешь их забрать? — спрашиваю напрямик. Мыслей читать ещё не научился. И, как любой мужчина, должен иметь чёткие инструкции к действию. А потом можно и трамвай с рельс столкнуть и колёсами кверху перевернуть.

Рина заправляет прядь волос за ухо и закусывает щёку изнутри. Интересно, до крови? Или она так делает, когда думает? Сколько ещё всякого я о ней не знаю. Сколько ещё предстоит открытий.

— Вряд ли я смогу, — качает головой. — А поэтому должна что-то придумать.

Опять загадки. Но я не устаю, нет. Жду, когда она объяснит. И Рина меня не подводит.

— Ляля в частной клинике под наблюдением врачей. Серёжка — в доме малютки. Если я его оттуда украду, то навсегда потеряю шанс усыновить. Поэтому я не знаю, что делать.

Она зарывается в покрывало поглубже. Кутается. Но теперь я думаю, что ей не холодно. Это просто защитная реакция. Способ спрятаться.

— Я знаю, что нужно сделать, — говорю ей и чувствую себя чуть ли не богом. Всемогущим джинном, который способен исполнить хотя бы это её желание.

23. Рина

Охранять Лялю и малыша? Мне даже в голову это не пришло.

— У меня охранное агентство, — бросает он мне, присаживаясь рядом. Подушку под спину поудобнее подкладывает, головой в стену упирается.

Надо же, а я и не придумала бы вот так сесть. Спиной о спинку кровати. Она здесь деревянная, кстати, резная. Классная, короче. Сейчас таких не делают, а если делают, то не для всех.

— Не моё, конечно, а деда. И там сейчас моя сестра заправляет. Но, думаю, мы решим вопрос. Поставим охрану к Ляле и возле дома малютки — тоже. Фотографии у тебя есть?

— Конечно! — нашариваю я телефон и с гордостью показываю своё сокровище.

Пристраиваюсь рядом, и мы сидим, плечо к плечу, прижавшись друг к другу. Я позволяю иллюзии завладеть мной — так естественно делиться с незнакомым человеком своими крохотными радостями. И кажется мне, что ему интересно.

— Какой красивый у тебя Серёжка, — говорит Артём и пальцем прикасается к экрану. И то, что он называет мальчика моим и по имени, рвёт ещё одну струну внутри меня. Я всхлипываю, закрывая глаза.

Артём забирает телефон из моих ослабевших пальцев.

— Ну, что ты, Рина? — прижимает к себе. — А впрочем, поплачь. Иногда женщинам нужно плакать. С ним всё будет хорошо, поверь. Никто не посмеет забрать или украсть. Мы что-нибудь придумаем обязательно. У меня есть одна хорошая знакомая. С педагогическим образованием. Мы пристроим её туда нянечкой или ещё кем. Чтобы рядом с малышом находилась. Это для страховки.

— Я боюсь, — шепчу ему в плечо. — Алексей там спонсор. Правда, он ребёнком никогда не интересовался и ни разу не навещал. Зато вхож в корпус и к администрации. Ему ничего не стоит… сам понимаешь. Серёжу ему могут дать, как давали мне. Пообщаться и прогуляться. А потом — ищи ветра в поле. Тем более, ему плевать. Он не собирался никогда его усыновлять.

— А Лялины фото? — спрашивает Артём, чтобы отвлечь меня от грызущих мыслей. Пока я предавалась сырости, он пролистал мою фотогалерею.

Я качаю головой. Сглатываю ком в горле.

— Её… нет. Старые ни к чему. Новые — тем более. Она сейчас выглядит не так, как когда-то.

— Обезображена? — он умеет ловить суть из воздуха. Слишком внимателен, а я беспечна, если доверяюсь первому встречному. Но у меня нет больше никого. Только он — случайный любовник. Уже дважды.

— Да. И это тоже.

Артём вздыхает и прикрывает глаза, сползая пониже.

— Позже ты обо всём мне расскажешь, ладно? Обязательно расскажешь. Я знаю: сейчас не место и не время, хотя для рассказов особых условий и не нужно. Прости, что не могу создать условия, к которым ты, наверное, привыкла.

Меня передёргивает. Я так и не привыкла к тому, что мной пользуются, бьют и насилуют. Хотя, конечно, это громко сказано. Я почти никогда и не сопротивлялась по-настоящему. Так, чтобы драться с Алексеем или строить козни. Это бессмысленно. Он умел ломать. В прямом смысле. Мои руки и рёбра помнят.

— Мне здесь нравится. Спокойно. Тихо. А больше ничего не нужно. Мы с Лялей выросли в хорошей семье, но однажды её не стало. Поэтому меня трудно смутить или разочаровать.

Не знаю, зачем рассказываю ему об этом. Но он слушает, прижимая меня к себе. Я чувствую, как его губы касаются волос, а потом спускаются ниже, к виску. Он хочет секса. Я знаю. Но не настаивает. Даёт право выбора. Захочу — будет. Не захочу — он отправится в душ усмирять своего жеребца холодной водой или руками. Или тем и другим сразу.

Я почему-то сразу это уловила. Свою власть над ним. Он сильный, спортивный парень. Ему ничего не стоит меня заломать или уговорить. Надавить или принудить. Однако, он ничего подобного не делает. И эти два поцелуя — в волосы и висок — успокаивающие. Чтобы я расслабилась.

Я не хочу думать, что будет потом. После того, как всё закончится. Вся эта кутерьма с проблемами Маркова. Я взрослая и давно не наивная. Я старше, а он слишком хорош для меня. Так что я смотрю на всё трезво, оцениваю правильно. Но пока есть возможность, нужно ловить момент. Чтобы потом не жалеть.

Я сама тянусь к нему. Прикладываюсь губами где-то в районе колючего подбородка. У него щетина. И мне нравится. Я хочу, чтобы он меня царапал ею. Оставлял свои следы. Потёртости и покраснения. Чтобы что-то от него осталось мне, когда всё закончится. Пусть ненадолго. Пусть на некоторое время.

Я хочу быть зацелованной им. Чувствовать его горячую кожу. Впиваться пальцами в его литые мускулы. Я ещё не щупала его за задницу, а хочу. У него отличная задница — тугая и мускулистая. Узкий таз, широкие плечи. Всё, как положено. Молодое жаркое тело в аренду. Нужно пользоваться помещением, пока выпал шанс пожить на халяву.

Он чутко ловит моё настроение. Гладит меня по вискам, целует в губы.

— Рина, — давай договоримся. — О, да. Он любитель конкретики и договором на берегу, пока корабль не отчалил из порта. — Я уже говорил, но хочу, чтобы ты понимала. Я хочу тебя — это очевидно. И, может, буду хотеть постоянно — иногда так бывает. Но это не значит, что ты должна. Ты ничерта никому не должна, понимаешь?

Женщина должна быть счастлива. А больше она никому ничего не должна, — произношу горько заезженную фразу. Затёртую до дыр, но такую правильную сейчас.

— Именно. Ты умница. Ты очень умная женщина.

— У меня нет привычки напрашиваться. И уж если мы откровенны… Я обычно всеми способами пыталась избежать секса. А когда женщина этого не хочет, она не целует мужчину. Не подаёт знаков.

— Понял, — он тихо смеётся и стягивает меня пониже, чтобы я легла удобно. Чтобы ему было удобнее накрывать меня своим телом. Он гораздо лучше покрывала, которое он отбросил в сторону.

Он никуда не спешит. Поцелуями зажигает звёзды. Странные будоражащие ощущения. Он обводит языком ключицы. По очереди. Втягивает вначале один сосок и катает его во рту, затем другой. Я понятия не имела, что у меня такая чувствительная грудь. Алексей разве что сжимал, делал больно. Его как-то не привлекала моя грудь. Его мало что привлекало на самом деле.

А потом я забываю о всех сравнениях — становится не до этого. Остаются одни междометия и вздохи. Мои и Артёма. Я выгибаюсь для него. Я впускаю его в себя, как путника, что не ворвался и победил, убивая всех вокруг, а постучался и вошёл, когда разрешили. Когда открыли дверь.

Он толкается в меня деликатно и тягуче, я выгибаюсь, принимая его поглубже, туда, до центра мироздания, где зарождается маленький вихрь, что — я уже знаю — перерастёт в острую вспышку, в чистое животное наслаждение.

Я растворяюсь в этих ощущениях. Теряюсь, как маленькая девочка, в густом лесу. Там только пушистые лиственницы с мягкими иголками, что пронзают меня насквозь.

— Артём, — скручивает меня в спираль оргазм.

— Рина, — вторит мне немного позже мой центр вселенной. Мужчина, что умеет дарить наслаждение. Мужчина, который хочет мне помочь.

Я его заслужила, — думаю расслабленно, покачиваясь на волнах дрожи.

Если завтра безносая с косой пришла бы по мою душу, я смогла бы уйти спокойно, безропотно. Есть лишь два «но», ради которых нужно жить и бороться. Без меня они пропадут.

24. Артём

Она такая красивая после секса. Я любуюсь ею открыто. С восхищением. Чуткая. Отзывчивая. Раскованная. И в то же время похожа на девочку, что впервые вкусила запретных сладостей. Слишком долго её морили голодом.

Рина сонно хлопает ресницами — её разморило от тепла и удовольствия.

— Поспи немного, — целую её в щёку и понимаю, что не могу оторваться. Хочу лежать рядом. Смотреть на неё. Слушать, как она дышит, засыпая. Наблюдать, как расслабляется её лицо, как тяжелеют веки. Запах её волос хочу вдыхать.

А ещё мне нестерпимо хочется закурить. Я сто лет назад избавился от дурацкой привычки, а поди ж ты — потянуло так, что хоть вой. Вдохнуть едкий дым с наслаждением, как запретный плод вкусить. И я пока не знаю, смогу ли выдержать. Подумываю о том, чтобы выбежать, но у меня есть нерешённые дела.

— Привет, Мари, — дозваниваюсь до сестры.

— Ты с ума сошёл, меньший? Ты хоть на часы смотрел? — бормочет она сонно. Ну, не так уж и рано — пять часов утра. Но пару часов её сна я украл.

— Как там Вера? — спрашиваю неожиданно, потому что хотел поговорить о другом, но почему-то именно сейчас очень важно узнать, что у них всё в порядке.

— Спит без задних ног, — хмыкает Мари, — только не говори, что ты позвонил в глухую ночь, движимый внезапно проснувшейся любовью к нам.

Я и правда их люблю. Очень-очень. И почему-то вспоминается, как тяжело Мари далась Вера. Как сестра почти всю беременность проторчала в больнице, чтобы только маленькое чудо появилось на свет. Помню, какой слабенькой была племянница, когда родилась.

— Это хорошо, что у вас девочка, — утешала, ободряя, акушерка. — Будь мальчик, не выжил бы. А девочки сильные. Эта очухается, попомните мои слова. Зацепится за жизнь пальчонками.

Я ещё запомнил это странное слово — пальчонки. И Вера оправдала надежды. Сумела выкарабкаться. Это мальчик Серёжа всколыхнул воспоминания. Поэтому я и спросил. Чтобы убедиться: с ними всё хорошо. Они у меня есть и никуда не денутся.

— Эй, Артёмыч, ты что? — в голосе сестры — тревога. — У тебя ничего не случилось?

— У меня всё хорошо, — отвечаю поспешно, мотая головой. Что за наваждение. До костей проняло, до слёз выжало внезапно. — Как всегда, нужна твоя помощь.

Я объясняю суть дела в двух словах

— Да без проблем, младшенький. Приставим орлов — мышь не проскочит. И бабульку нашу пристроим нянькой.

— Маму? — я аж растерялся от неожиданности.

— А кого ж ещё? Как раз очень хорошее дело для неё. Умная, образованная, детей любит и сходит с ума от безделья и одиночества. Пусть займётся общественно-полезным трудом. Глядишь, и очухается. И смысл жизни найдёт. Не всё ж ей сплетни собирать да губы поджимать.

А это идея вообще-то. И свой человек, которому я могу доверять на триста процентов, и дело по зубам, и решение некоторых проблем, что постепенно начали тяготить всех. Мари права. Маме срочно нужно очень важное занятие.

— А с девочкой можно ещё проще, — я всегда говорил, что у Мари — светлая голова. — Давай мы её к деду засунем? К нашему. Он там скучает. Клиника — шик. Охрана имеется больничная, а мы ещё и свою подсунем — укрепим позиции. Деду понравится. Он будет в восторге, когда в себя придёт. Мы его как фараона в усыпальнице окружим заботой и почтением. Там как раз комнатушка есть для персонала. Персоналу всё равно нечего делать, а девчонке — в самый раз.

Сестра так входит в азартный раж, что я не смею ни возражать, ни останавливать её. Гениально. Просто. Идеально в нашем случае.

— Я подумаю, — выдаю важно. На самом деле, мне нужно посоветоваться с Риной. Послушать, что она скажет. Без её согласия я ни на одну авантюру не соглашусь.

— Ты лучше расскажи, куда влип, братец. Чтобы быть готовой вытаскивать тебя из глубокой жопы.

Всё, Мари понесло, она включила режим старшей сестры. Я для неё, наверное, до седых волос останусь вихрастым мальчишкой, за которым она приглядывала в детстве.

— Это ж не спроста, да? Мальчик в детдоме, больная девочка… Ты бы лучше сразу покаялся. Тебе скидка будет[1].

— Не строй из себя Булгакова, — морщусь я от громоподобного смеха, что рвёт мои барабанные перепонки.

— Как приятно осознавать, что мой брат не совсем потерянный человек. Начитанный. Моя школа!

Она и посмеивается, и гордится. И в этот момент я чувствую себя по-настоящему родным. Не разбежавшиеся в разные стороны от включенного света тараканы, а семья. Брат и сестра, которым по плечу решить любой вопрос.

— Я тебя тоже люблю, Мари, — произношу очень серьёзно. — Мальчиков организуй по указанному адресу прямо с утра. А я займусь мамой и перезвоню по поводу девочки.

Поколебавшись, я всё же решаю не мчаться за сигаретами. Дурные привычки нужно искоренять. Тем более, что порыв прошёл, осталось лишь сосущее чувство где-то чуть повыше солнечного сплетения.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍ Я отправляюсь в душ. Моюсь до скрипа, получая истинное наслаждение. Я свободен. Дедов «Шанс» в таких отличных руках, что он бы сам меня похвалил, если бы смог и если бы, прооравшись, увидел Мари в деле.

Мне хочется петь, я сдерживаюсь, но, повинуясь внутреннему барабану, что задаёт моему телу ритм, приплясываю и ловлю ртом капли воды.

Я улыбаюсь. У меня отличное настроение, а в голове выстраивается план действий. Список на километр предстоящих дел. Я тоже стратег, когда меня никто не заставляет работать насильно.

А ещё у меня жутко чешутся лопатки. Наверное, там тоже растут крылья. Оказывается, это заразно. Инфекция передаётся половым путём. И мне это нравится, чёрт побери!

25. Рина

Не знаю, отчего я проснулась рано. Ещё темно. В окна бьёт дождь. И где-то там шумит вода — кажется, кто-то принимает душ.

И я вдруг понимаю, где я. И почему проснулась, тоже понимаю. Пусто. Рядом нет тела, что согревало мою спину.

Оказывается, к такому тоже можно привыкнуть мгновенно. Мы никогда не спали с Алексеем вместе. Каждый строго на своей половине. Это правило тоже устанавливала не я. Но именно я вздыхала с облегчением и радовалась, что мне не придётся терпеть на себе его руки и ноги, удушливые объятия, терпеть его запах — мужественный и дорогой, кстати. Но ничего, кроме отвращения, он у меня не вызывал.

Хотя, надо быть честной, не всегда было так. Когда-то я всё же любила его. И мужа, и его запах, и его руки, и его ум. Всё любила. Он для меня, как и для большинства тех, кто знал его издалека или только с одной стороны, выглядел эталонным образцом. Почти безгрешным идеалом.

Босыми ногами шлёпаю на кухню. Сажусь с ногами на подоконник. Он здесь широкий и удобный. Словно созданный, чтобы приютить маленькую меня.

Так и есть — дождь. Долгий и нудный. Тихий, с пузырями в лужах. Сереет. Под окнами мокнет зелёный «Жигулёнок». Старенький, со вмятиной на крыле. Подбитый мастодонт. Он чем-то на меня похож. Или я на него — потрёпанная мужем тётка. Пират с боевыми шрамами.

— Рина?

Я оборачиваюсь. Он похож телом на греческого бога. Даже не так — лучше. Гармоничные мышцы. Полотенце вокруг бёдер. Классика жанра. Слава богу, нет никаких капель на торсе. И волосы у Артёма смешно торчат — он растирал их полотенцем. Сзади короткие, спереди — чуб в разные стороны. От этого он кажется ещё моложе.

— Сколько тебе лет? — спрашиваю, забыв прикусить язык. Но это естественно — поинтересоваться, насколько он моложе. Болезнь всех тёток, кому за тридцать.

— Двадцать восемь, — он улыбается понимающе. Знает, о чём я думаю. Да что там знать: он видит, как я хмурюсь, страдальчески складываю брови, пытаясь подсчитать разницу. Не так уж и много. Пять-шесть лет. Приблизительно.

— Я надеюсь, моя девочка не страдает комплексами? — делает Артём шаг ко мне.

Я не его девочка. И комплексов у меня предостаточно, потому что, живя с Алексеем, сложно их не заиметь, как гонорею — от прожжённого потаскуна.

— А если они у тебя имеются, будем лечить, — подходит он совсем близко. От него вкусно пахнет гелем. Какими-то тропическими фруктами и морской свежестью. Мне бы тоже надо в душ. Но на подоконнике так хорошо. Будто я попала на маленький остров, где наконец-то спокойно.

— Ты прошёл ускоренные курсы реабилитации или основательно отучился в ВУЗе?

— Ни то, ни другое. Чёртов самоучка, но с очень хорошим потенциалом. Если у меня что-то не получится, ты скажешь. А я исправлюсь и научусь лечить твои раны как настоящий профи.

— Я бы покурила сейчас, — говорю то, что приходит на ум. — Открыла бы форточку, пускала бы дым струйками. Смотрела бы, как он тает в дожде.

— Это ужасно, — голос у него строгий. Я поднимаю голову, думая, что он сейчас прочитает нотацию о вреде курения, но у Артёма глаза смеются. — Ты ещё и ведьма. Мысли читаешь. Я тут час назад думал почти о том же. Дождя только не было ещё. Или был, но темно, а я не прислушивался.

— Я в душ, можно?

— Можно не спрашивать, Рин, а делать то, что тебе хочется. Душ, спать, завтракать. Курить, к сожалению или к счастью, нечего.

— Не страшно, — слезаю с подоконника. Немного неловко, нога подворачивается, но Артём меня ловит, придерживает. — Я вообще не курю. Даже не пробовала.

Он смотрит на меня долго. В глазах его что-то такое мерцает, но в полумраке не разглядеть. Я ведь не включала свет. Но мне сейчас не до шарад. Хочу под душ. Вымыться вкусно пахнущим гелем. И не думать, как красив мужчина, когда обнажён, в одном полотенце. Как он молод и что всё у него ещё впереди.

Мне нет места рядом с ним. Я это понимаю. Но раз уж звёзды сошлись в новой точке, надо попробовать. Прикинуться, что семь лет жизни выпали. Отшелушились, как мёртвая кожа. Отпали, как засохшая грязь отпадает с обуви — пластом.

Мне снова двадцать шесть. А это тот самый мужчина, которого у меня никогда не было. Тот самый, что умеет останавливать дыхание. Тот, чьё имя я выкрикиваю или шепчу в минуту экстаза. Тот, кто называет меня Рина.

Тёплая вода омывает тело. Я была бы рада, если б она могла унести с собой отметины, оставленные другими руками. Но они сойдут почти все однажды. Если судьбе будет так угодно, чтобы я подольше задержалась в новой, непрожитой когда-то жизни.

— Рин, я тут завтрак, — суетится Артём, когда я выхожу из ванной, закутавшись в банное полотенце.

Оно было сухим. Он его оставил мне, а сам вытирался тем, что поменьше. Заботливый. Даже о такой мелочи не забыл. Алексей во всех вопросах — эгоист. Он никогда ни о чём не спрашивал. Брал и пользовался всем, что ему приглянулось. И мной — в том числе.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍ На мою беду, я приглянулась. Как вещь. Как гамбургер с особой начинкой. Как машины, к которым муж мой питает особую страсть.

Артём уже второй раз меня кормит. А я… неумёха. Я толком даже кофе варить не умею. Впрочем, Тёма пьёт чай. Тёма. Буду так его про себя называть. Очень тёплое имя. Домашнее. Ему идёт при всей его брутальности.

— Нам поговорить надо, — заявляет он, пока я ковыряюсь в яичнице. Рано. Я не привыкла. Поэтому отставляю и пью чай. Это лучше.

— Спрашивай, — напрягаюсь, потому что понимаю: речь пойдёт о моих близких.

— Я тут посоветовался кое с кем. Мы можем забрать твою сестру из одной клиники и поместить в другую? Какой у неё диагноз?

Я колеблюсь. Охрана и откровения — немного разные вещи. Я уже и так сказала слишком много для проходящего человека в моей жизни. Но другого выхода нет. Нужно довериться, иначе можно опоздать. Если уже не опоздали.

— Она… под наблюдением психиатра. Не в психушке, конечно. Но… Кое-что случилось в её жизни. Она обезображена и заторможена. Не разговаривает. И не понятно, понимает ли. Доктор говорит, что да. И что есть вероятность симуляции. В таких случаях сложно сказать наверняка. Но она тихая. Не буйная, то есть.

— У меня дед в коме. Лежит уже полгода. Сестра предложила поместить их вместе и выставить охрану. Так мы Лялю спрячем, и, возможно, на пользу пойдёт смена обстановки.

— А ты не боишься? — спрашиваю и слежу, как он отреагирует. — Ведь никто не знает, что у неё в голове. Вдруг она навредит твоему деду?..

— Не боюсь, Рин, — он отвечает не колеблясь. — Мне хочется, чтобы как можно меньше нитей вело к тебе. Чтобы не было рычагов управления. Думаю, нам нужно выдернуть твою сестру из того места. Ты туда вхожа?

Я киваю. Да, вхожа. Алексей, как и в случае с мальчиком, отстранился. Он оплачивает её лечение и содержание, но не навещает. По крайней мере, со мной он туда не заходил ни разу. Ему неинтересно. Но он обещал помочь. Вернуть Ляле прежний образ. Доктор считал, что это поможет ей вынырнуть, прийти в себя. Может послужить толчком.

Мы оговаривали серию пластических операций, но пока дело не сдвинулось с мёртвой точки. А сейчас я вообще не уверена, что когда-нибудь сдвинется. Почему-то у меня ощущение, что я в этом капкане навсегда. Даже если операции пройдут успешно, найдутся другие поводки, за которые он меня привяжет к себе намертво.

— Ну вот и отлично. Ты пей чай, а я ещё позвоню в пару-тройку мест. Мне пригонят машину, и мы отправимся к Ляле.

Он прикасается к моим пальцам своей горячей ладонью. Это успокаивающий и приободряющий жест, а меня бьёт током. Я боюсь поднять глаза. Потому что тогда он увидит, что я собираюсь разводить сырость. Снова. Слишком часто меня пробивает на слёзы. Но в новой жизни, наверное, так и должно быть: душе нужно очиститься. Иначе ей не скинуть накопившийся за семь лет груз…

26. Артём

Клиника, в которой находится Ляля, похуже той, где лежит наш дед. Я молчу, но думаю, что богатый Марков мог бы разориться и на что-то более приличное. Видимо, траты на Рину в его смету не входят. По жёсткому лимиту. Минимуму. Нечего разбазаривать кровно заработанное добро.

— Он обещал тебе помочь, да? — спрашиваю, не сдержавшись.

У Рины розовеют щёки, она прячет глаза.

— Он и так помогает. Лялино лечение оплачивает Алексей. Она здесь… давно.

Клетку оплачивает. Умом понимаю, что, возможно, я предвзят, а в душе меня всё бесит. И это чопорное «Алексей», и её зависимость от него. Самое смешное — он не звонит. Спрятался, крыса. Бросил жену под танк, на произвол судьбы, а сам где-то отсиживается.

— Пойдём. Будем вызволять девицу из темницы.

Я беру её за руку. Мне необходим контакт с Риной. Это может показаться ненормальным, но я постоянно ощущаю желание её коснуться. Я будто заряжаюсь от неё. Энергией. Уверенностью. Силой. От маленькой слабой женщины — живой огонь по венам. И меня это не пугает. Вообще.

Доктор Ляли оказался ещё тем мудаком.

— Я бы хотела забрать сестру, — Рина временами чересчур порядочная, хотя говорит она достаточно твёрдо. Но с такими, как этот, такое не катит.

— Вы должны понимать, госпожа Маркова, — смотрит он на Рину свысока и бросает заинтересованные взгляды в мою сторону, — если прервать лечение, я ничего не гарантирую. Её состояние нестабильное. И к тому же, я вынужден позвонить вашему мужу.

Я вижу, как она напрягается. Это замечает и этот пройдоха. Тянется многозначительно к телефону.

— Выйди, Рина, — прошу как можно мягче.

Она колеблется, но встаёт и, кинув на меня взгляд, полный отчаяния, уходит. Как только за ней закрывается дверь, я расслабляюсь.

— Звоните, что же вы остановились? — киваю на телефон, зажатый в костистой клешне. Руки у доктора некрасивые, на лапы большой курицы похожи. — Только это ничего не изменит. Девушку мы заберём. Клиника ваша не тюрьма, а Ляля не пленница. И удерживать её здесь у вас нет никаких оснований. Она социально не опасна. А мы для неё нашли другое, более комфортабельное место с отличным персоналом. Насколько я понимаю, прогресса ваше лечение не имеет. Поэтому пришло время попробовать другие методы.

Он всё же подносит телефон к уху и пытается дозвониться. Бог в помощь, как говорится. Думаю, Маркову сейчас не до эскулапа. Но это дикое напряжение, пока механический голос не выдаёт стандартную фразу, что абонент вне зоны доступа. Отлично: он ещё и телефон отключил.

— Господин Марков задолжал клинике за два месяца, — переходит к главной части симфонии этот хрен.

— Значит, вы дадите реквизиты, и мы погасим задолженность. На этом всё?

Мы сверлим друг друга взглядами. Доктору очень не хочется расставаться с пациенткой, которая, по всей видимости, находится здесь достаточно долго. Но крыть ему нечем: деньги деньгами, а Марков Ляле не родственник. В отличие от Рины.

Ещё полчаса уходит на оформление документов. Доктор под моим давлением делает выписку из истории болезни, ставит подписи и печати, и мы с Риной наконец получаем доступ к телу.

Тело достаточно молодое и тощее. Ляля похожа на хрупкую бестелесную куклу из материи. На ней мешком висит больничная одежда. Волосы спутаны. Длинные космы почти скрывают лицо. За ними ничего не рассмотреть.

— Мы о вещах не подумали, — смотрит на меня беспомощно Рина.

— Ничего, — приободряю я её, — до машины донесу, а там тепло. Разберёмся по ходу.

— Я не знаю, дастся ли она… — Рина сомневается, — но надо попробовать. Можно, я пока сама? А потом решим?

Я киваю. Здесь всё очень сложно, но девушка не вызывает во мне отторжения — только жалость.

— Ляля, — Рина берёт сестру за руку, гладит легонько тонкие пальцы, — я приехала забрать тебя отсюда. Поедем в другое место. Пойдём отсюда?

Девушка безучастна, но послушно идёт, ведомая рукой Рины.

— Это Артём, не бойся, — приговаривает она. Ляле, кажется, без разницы, но главное — девушка идёт, переставляя осторожно ноги. Кажется: ткни её пальцем — и упадёт, рассыплется на части, не соберёшь потом. — Он тебя на руки возьмёт, позволишь? Там холодно, а мы быстро. В машину.

Ляля останавливается. Тапочки на её ногах-палочках кажутся гигантскими калошами.

— Я тебя покатаю, — улыбаясь, протягиваю руки. Она не реагирует. Стоит, слегка покачиваясь. И тогда я подхватываю её. Лёгкая, как высохший тростник. По тому, как она сжимается, я понимаю: она чувствует и, наверное, понимает. Но думать мне некогда — я направляюсь к выходу. Иду быстро. Рина еле поспевает за мной.

Лялю я усаживаю в машину, на заднее сиденье. Туда же забирается и Рина. Обнимает сестру, прячет под своей курткой, пытаясь обогреть.

Сейчас будет тепло, — обещаю, включая печку. — Поедем с дедом моим знакомиться. Он ещё тот чёрт, но пока спит, не опасен. Даже кажется душкой.

Мы отъезжаем от клиники, я созваниваюсь с Марианной.

— Всё готово, младший. Мы вас встретим.

— Мы тут немного поспешили. Умыкнули девушку, в чём была.

— Ну, это вообще не проблема, — хмыкает Мари, — на месте разберёмся. Главное, вы забрали её. Всё остальное — потом.

Как я люблю, когда она включает режим очень деловой женщины. Ей идёт командовать. Её стихия. И умение решить любой вопрос — отличное качество.

— Спасибо, Артём, — тихо говорит Рина.

Они сидят как две мышки — тихо. Ляля выше её ростом, но похожа на подростка. Из-за худобы, из-за спутанных волос, за которыми лица не разглядеть. Мне любопытно: похожи ли они, хотя понимаю: если Ляля изуродована, то вряд ли можно что-то уловить. Но я бы попытался. Люблю разглядывать лица. Самое интересное занятие.

Это простая благодарность, а я чувствую себя неловко. Ничего не сделал такого, чтобы она благодарила.

— Всё наладится, — обещаю вполголоса, не имея понятия, что входит в понятие «всё» в данном конкретном случае. Но сейчас это необходимо — успокоить хоть немного, потому что я чувствую: тишь да благодать долго не продлятся.

27. Рина

Я давно не обнимала её так — сердце к сердцу, хоть мы и сидим рядом, а меня касается только Лялино плечо и бок. Мне кажется, мы сто лет не были настолько близки, как сейчас. Поэтому я делаю то, чего просит моя душа: убираю волосы с её лица и целую в щёку. Целую так, будто следующего мгновения не будет. Мне это нужно. Почувствовать её, выразить свою любовь, которую почему-то не могла до конца раскрывать в клинике, где она провела слишком много времени.

— На самом деле, Лялю зовут Эля. Элеонора, — говорю я в спину Артёму.

Для меня это важно. Это высшая степень доверия — поведать человеку настоящие наши имена. Как бы ничего такого, на первый взгляд. А для нас — это словно тайный код, вход только для своих. Чужакам места в этом мире нет. Алексей, например, вряд ли об этом помнит, хоть — я уверена — видел Лялины документы.

— Детское прозвище? — отзывается Артём.

— Да, — улыбаюсь, прижимая Лялю покрепче, — она родилась крошечной, недоношенной, похожей на куколку. В семье у нас, кажется, никто её настоящим именем и не называл. Отец изредка, когда сердился. Ляля у нас — девушка с характером.

Я глотаю слово «была», потому что не хочу верить, что от той Ляльки ничего не осталось. Я всё ещё верю, что она однажды придёт в себя. Пусть не станет прежней — незачем, но мне бы очень хотелось видеть её ясный взгляд, улыбку, слышать язвительные интонации, насмешливый голос. Она всегда была слишком живой, чтобы, даже спустя годы, смириться с этой почти незнакомкой, что сейчас греется в моих объятиях.

— Ну, что? Приехали? — оборачивается Артём и улыбается ободряюще.

Его улыбка, голос действуют на меня как анестезирующее средство: я понимаю, что боль никуда не делась, но притупилась, заморозилась — точно. И от этого почти легко. Можно дышать полной грудью. А я почти забыла, как это. И не знаю, нужно ли учиться заново. Есть ли в этом смысл.

Артём открывает дверцу и помогает Ляле выйти. Слава богу, она не сопротивляется, безвольная моя куколка. Он снова подхватывает её на руки и спешит к дверям клиники. Я почти бегу за ним вслед. Я похожа на волчицу, у которой забирают детёныша. И не отдать нельзя, и расстаться невозможно.

В клинике нас ждут. Я сразу понимаю, что эта женщина — сестра Артёма. Те же карие глаза, красивые брови, губы с характерным изгибом. Черты лица лишь мягче, женственнее. Красивая. Очень яркая. Мне даже хочется прикрыть глаза, чтобы не ослепнуть от её сияния.

— Наконец-то, — улыбается она, — всё готово, меньший. Мы там комнатку подготовили, девочке обязательно понравится. Чуть позже я съезжу в магазин, куплю ей вещи.

Я всё же прикрываю глаза. Краснею удушливо. Это я должна была купить Ляле одежду, но у меня нет денег. И карточек тоже нет. У нас всем распоряжался Алексей, а я жила на те подачки, что он соизволял выделять, не забывая контролировать, куда я и что трачу. У него было особое развлечение — следить за моей кредиткой.

Хорошо, что я иду последней. Никто не видит моего позора и стыда.

— Привет, дед, — говорит Артём, как только мы входим в палату. — Я тебе тут девочку принёс. Хорошенькую. Теперь тебе не будет скучно. Ляля у нас — конфетка. Помню, ты охоч до сладкого, так что есть повод очнуться.

Он лежит в кровати — седой и старый. Черты у него обострившиеся и неживые. И то, с какой любовью с ним разговаривает Тёма, снова меня трогает где-то слишком глубоко. Там, куда я давно заложила вход кирпичами.

Запоздало думаю, что должна позвонить Веточке. И да, Вета мне может помочь и деньгами, и одеждой для Ляли. Хоть чем-то. Я просто умираю от понимания, что свалилась Артёму и на голову, и на плечи, а он теперь возится не только со мной, но и со всем моим семейством. Серёжка, а теперь вот Ляля.

— Комнатка у нас светлая, здесь тебе будет хорошо, — воркует Марианна, Тёмина сестра.

Артём осторожно сажает Лялю на постель, а Марианна, как так и надо, убирает волосы с Лялиного лица.

Ляля сидит как мешок с картошкой. Взгляд у неё безучастный. Но я больше смотрю не на сестру, а на Артёма и Марианну. Внешность у Ляльки специфическая сейчас. Не каждому дано выдержать. Но они молодцы. Ни один, ни вторая не дрогнули. И даже не переглянулись.

Как только Марианна убирает руки, Ляля тут же набрасывает космы обратно. Понимает?.. Чувствует?.. Сложно сказать, но почему-то внутри снова загорается фитиль слабенькой надежды.

— Чуть позже Лялю посмотрит доктор, я договорилась, — оборачивается Марианна ко мне. — Ей назначат лечение. А как только прибудут вещи, мы сможем гулять во дворе. Думаю, ей не помешает. Охрана будет находиться у палаты круглосуточно. Но вряд ли кто сюда в здравом уме сунется. У них здесь везде видеокамеры, охранный пункт, сигнализация и прочие прелести. Клиника достаточно серьёзная. Здесь лечатся люди с хорошим достатком.

Я снова краснею. Мне неловко. Она не упрекнула, а всего лишь изложила факты, но мне от этого не легче. У Маркова тоже есть и достаток, и статус, и он вполне мог позволить себе подобную клинику. Себе — ключевое слово. Мы с Лялей в отряд избранных не входим.

Больше всего меня смущает другое. Я отвыкла. Я забыла, как это, когда практически незнакомые люди бросаются тебе на помощь. Проявляют участие. Готовы протянуть руку. Поделиться деньгами. В том больном мире, где я прожила пять лет, я не смогла ни с кем подружиться толком. Потому что это были деловые связи, партнёры по бизнесу, враги и конкуренты, но никак не люди с открытой душой и сердцем.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍ Я вообще не вращалась среди нормальных людей. Одна очень редкая отдушина — Веточка. Но Вета — человек из моего прошлого. В настоящем ничего подобного найти я не смогла. Да и не искала, наверное. Алексей не терпел в доме чужих людей. Его устраивали лишь необходимые связи. Выгода.

— Рина? — зовёт меня Артём, и от его взгляда — толчок в сердце. Горячий настолько, что становится больно дышать. Анестезия кончилась. И я снова не знаю, готова ли я разморозиться. Ведь это так больно, когда отходят от обморожения руки и ноги. И ещё больнее, когда отходит от жгучего холода душа.

У него тёплые глаза. У него горячие руки — он касается ими моих ладоней.

— Пойдём, — говорит он, — мы пока что здесь не нужны. Позже придём ещё.

— Подожди, — прошу, мягко освобождаясь от его тепла. — Можно я с Лялей побуду несколько минут наедине?

Он кивает, и они с Марианной выходят. Чуткие. Понимающие. Я какое-то время смотрю на закрытую дверь и думаю: может, вот это по-настоящему моё везение? А не то, что я смогла, переступив через себя, наставить мужу рога, а он об этом так и не узнал.

— Ляля, — зову я сестру и присаживаюсь рядом.

Она всё так же сидит неподвижно. А я, как и Марианна, убираю волосы с её лица. Вспоминаю, какой она была когда-то. Мне нетрудно восстановить в памяти былые черты. Она у нас красавица. Куда лучше, чем я. Но сейчас… сломанный и свёрнутый набок нос, разбитые, расплющенные губы. Уродливые шрамы на лбу и щеках, рваная запятая на подбородке и кривой, как сабля, шрам на шее.

— Всё будет хорошо, — шепчу, целуя её лицо и руки. — Слышишь: всё наладится. И обещаю: я заберу Серёжку из детдома, чего бы мне этого ни стоило.

Не знаю, слышит ли она меня. В лице Ляля не меняется. Но по тому, что она не спешит набрасывать волосы на лицо, я вижу хороший знак. Может, не всё так плохо. Я всё равно буду надеяться, что у нас — да, именно у нас! — всё наладится. Всё изменится к лучшему.

Как нестерпимо хороши мечты, которые зажигает надежда. Как сурова порой реальность, что бьёт лицом об асфальт. Но я пытаюсь не думать об этом. Я за много лет позволяю себе надеяться. И имя этой надежде — Артём.

28. Артём

Рина притихшая и бледная. Сидит рядом, а сама — далеко-далеко. У меня сотни вопросов, но я не спешу. Да и не уверен, что она захочет сейчас разговаривать, делиться болью, воспоминаниями.

— Эк тебя угораздило, младший, — сказала Мари, пока Рина осталась с сестрой наедине. — Всё серьёзно, я правильно понимаю?

Знал бы ещё я, что это такое. Но то, что я не могу и не хочу её оставить, не желаю отдавать в руки садисту, который считается её мужем, — точно.

— Всё очень сложно, — пояснил туманно, потому что и сам толком не знал, как поступить. — Рина замужем. Я — её телохранитель. Моя задача — сохранить ей жизнь.

Ляпнул и выругался в душе. Зачем я это сказал? Женщины умеют преувеличивать опасность. Но у Мари даже мускул не дрогнул.

— Несмотря на то, что ты руками и ногами отпихиваешься, доказывая, что не солдафон, в тебе неистребимо желание кого-то спасать. А мир или попавшую в беду женщину — неважно.

— Матери ничего не говори, — поспешно стараюсь донести до сестры главное. Она приподнимает красивую бровь, на губах её гуляет усмешка.

— Я и мама? Очнись. До такого уровня откровенности мы ещё не доросли. Ты же знаешь: она всеми силами пытается разговаривать со мной лишь на нейтральные темы. Я её разочаровала.

— Я тоже. Но она всё равно нас любит. Просто родителям часто тяжело смириться, что мы выросли не такими, как им в мечтах виделось. К этому нужно привыкнуть.

— Думаю, для этого родителям жизни мало, — отворачивается Марианна, и я понимаю, что их с матерью непонимание задевает её, хоть она всеми силами старается показать, что это не так.

И вот я веду машину, а рядом со мной сидит женщина, с которой меня столкнула судьба.

— Рина? — голос мой звучит неожиданно громко. Она вздрагивает, смотрит на меня, но словно ещё не совсем понимает, где она и с кем. А мне жизненно необходимо услышать её. А лучше — вывести из состояния затравленности. Улыбку её увидеть. Коснуться губ пальцами. А лучше — поцелуем, чтобы стереть всё плохое, что было когда-то.

Она вздыхает чуть слышно.

— Я потерялась, — шёпот у неё горький-горький, как настоящий чёрный шоколад или кофе. Но я тот, кто может в этой безнадёге уловить нотку сладости — как бы дико это сейчас ни звучало. — Не знаю, что делать.

— Жить? — спрашиваю, замирая. Слишком много у неё причин падать вниз, сбивая колени, обдирая локти, разбивая душу в хлам.

Я останавливаю завожу машину на стоянку, глушу мотор.

— Иди сюда, — прошу и тянусь к ней, не смея прикоснуться. Если уж она захочет. Иначе ничего не получится. Она подаётся мне навстречу. Прячет лицо у меня на груди. Я прижимаю её к себе и глажу по волосам, по шее и спине, где можно сыграть гамму на позвонках.

— Я боюсь. Вроде бы наоборот — должна ощущать уверенность. И Серёжа, и Ляля в безопасности, но всегда остаётся вероятность в один момент лишиться всего самого дорогого. У меня больше ничего нет. И если я это потеряю, жить станет незачем.

— У тебя есть я, — говорю ей слишком уверенно. Я и сам этой уверенности в себе пока не чувствую на все двести процентов. Хотя бы потому, что не знаю: есть ли я для неё. — Позволь мне заботиться. Решать. Помогать. А всё остальное постепенно решим вместе. Ты и я. Вдвоём не так страшно, поверь.

Я осторожно приподнимаю её лицо, смотрю в глаза. А затем делаю то, о чём мечтаю постоянно: целую её. Нежно и медленно, со вкусом. Определённо не хватает горечи кофе на её губах. Нужно это исправить. Позже. А пока мне настолько хорошо, что мечтаю плюнуть на всё и не вылезать из кровати пару суток. Или больше. Как повезёт.

Валяться с ней в обнимку. Смотреть фильмы и есть попкорн. Смеяться и снова целовать Рину, пахнущую солью и кукурузой. Любить её с оттяжкой, никуда не спеша. Погружаться в её тело и ловить отклик. Наслаждаться тем, как она вскрикивает от удовольствия и шепчет моё имя.

Как любой мужик, я примитивен. У нас чувственные ощущения мешаются с сытостью, спокойствием. Высокие материи приходят позже и становятся лишь ярче от животной составляющей плотской любви. Мне немного стыдно за эту жажду, за желание обладать этой женщиной и ни с кем не делиться.

— Пойдём, — шепчу прямо ей в губы, не желая отрываться. Мне стоит большого труда себя пересилить, — я покормлю тебя, мы выпьем кофе, а затем проедемся по магазинам.

— Зачем? — она млеет в моих объятиях. Взгляд у Рины чуть пьяный. Сейчас она так доверчива, что не хочется её обманывать ни в чём. Да я, наверное, и не хочу.

— Купим тебе кое-какие вещи. Мы же удрали без ничего. А девочкам много чего нужно.

Она деревенеет, напрягается. Отшатывается от меня пугливым зайцем. Смотрит недоверчиво.

— Если ты захочешь, конечно. Но, думаю, ты должна захотеть хотя бы пару комплектов сменного белья. Не бойся, я не стану тебя наряжать на свой вкус. Ты всё выберешь сама.

— Я… у меня… нет денег, — она всё же краснеет и конфузится. — И лучше Ляле.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍Я и не сомневался, что она так скажет.

— О Ляле позаботится Марианна. Мы договорились. Купит ей вещи и даже косметику.

Рина смотрит на меня с ужасом.

— Мари сказала, что у девочек очень глубоко сидит в сознании желание выглядеть лучше. Может, она и не станет пользоваться. Но пусть у неё это будет — косметичка, всякие кремы и баночки со скляночками.

— Неплохая идея, — соглашается Рина. Она прикусывает губу и хмурит брови, словно решая сложную задачу. — Я верну. Попрошу у подруги.

— Конечно, — не спорю с ней. — Или заработаешь когда-нибудь.

Она вздыхает и, положив голову на изголовье кресла, прикрывает глаза.

— Я бы хотела. Вернуться. Найти работу. У меня неплохо получалось.

Я слышу за всем этим «но» — это её муж. И не хочу о нём говорить. Слышать не желаю ничего об этом вонючем козле.

— Пойдём обедать и пить кофе, — перебиваю я ход её мыслей и выхожу из машины. Открываю дверцы для Рины. Подаю ей руку.

Она на землю ступает как Золушка, впервые приехавшая на бал. В ней нет ничего от той роковой красотки, что я снял на ночь. И вот этот контраст, её разность мне тоже нравятся. Женщина с потайными дверцами и подземными ходами. С лабиринтами и секретами, с двойным дном.

Разгадаю ли я её когда-нибудь? Позволит ли она мне пройтись по коридорам своей души?..

29. Рина

Я сто лет не пила спиртного. Всё из-за Алексея. Я боялась: начну — не остановлюсь. А тут кофе и коньяк для меня. После сытного обеда — я проглотила всё, как крокодил.

Рядом с Артёмом хочется жить, дышать, что-то делать, проявить себя хоть немного, хоть как-то, а не быть всего лишь женщиной — слабой и несчастной. Но с ним и женщиной себя ощущать — совсем другое чувство. Иной формат.

Он просто смотрит на меня, ничего такого не делает, а я наконец-то понимаю, что такое бабочки в животе. Это щекотка. Томление. Дыхание сбивается, губы пульсируют. Пальцам так и хочется прикоснуться, погладить, сделать что-нибудь провокационное.

Это всё коньяк. Хмель. Перед глазами немного плывёт мир, колышется, превращая пасмурный день в экзотическую бабочку махаона с пёстрыми крыльями.

— Пойдём, — я вижу, как шевелятся его губы, и сдерживаю себя. Кажется, смелость ударила в голову, и я могу сейчас сделать что-то такое, о чём потом обязательно пожалею.

Артём тянет меня за руку, а я послушно иду за ним. Он говорил о магазинах, но мысли у меня совсем другие. Обжигающие. Лучше не трогать их, чтобы не сгореть заживо.

Я спотыкаюсь, наваливаюсь тяжело на Артёма. Он подхватывает меня бережно. У него такие осторожные руки, не способные причинить боль. И я задыхаюсь от этого понимания.

— Да тебя развезло, девочка моя, — улыбается он понимающе. — Кажется, магазины отменяются на сегодня.

Мне нравится, как он произносит слово «девочка». Хочется довериться полностью. Свернуться кошкой на его коленях и получить порцию любви, когда гладят между ушками, но приходится садиться в салон машины, ехать куда-то. Я не смею прикоснуться к его плечу, чтобы ощутить себя в безопасности.

Кажется, я задремала. И тяжело было открыть глаза, когда мы приехали. Там холодно и неуютно снаружи.

— Можно я поживу немного здесь, — бормочу, цепляясь пальцами за обивку кресла.

— Нет уж. Этот кусок железа обойдётся без тебя. Ты мне нужна, Рина, — Артём помогает выйти из машины, а затем подхватывает меня на руки, и я наконец-то прижимаюсь лбом к его плечу. Я сделала это — и мир не рухнул. Никто меня не оттолкнул, наоборот: прижал к себе покрепче.

— Моя хорошенькая, пьяненькая жена, — целует он меня в висок, переступая порог нашей квартиры.

Я не могу сопротивляться его обаянию. Ему вообще ничего не нужно делать, чтобы мне нравиться. Достаточно дышать и излучать тепло.

— Там же всего капелька была — несколько грамм, а ты назюзялась в дымину.

Я глупо хихикаю ему в плечо. Ощущаю себя слишком пьяной, чтобы сопротивляться, но всё же пытаюсь.

— Неправда, — хочу распрямиться и приподнять гребешок остатков собственного достоинства, но он у меня как уши у щенка — стоять не желает, отчего становится смешно, и я хохочу, как сумасшедшая, вышибая из глаз слёзы.

— Сдавайся, Рина. Нужно иметь мужество признаться в грехопадении.

— Ни за что! — сопротивляюсь, как могу, его коварному голосу, его обволакивающему смеху, его рукам, что нахально щекочут меня.

А потом становится всё равно, когда его губы находят мои. Игра заканчивается, всё становится по-настоящему.

Прикосновения. Дыхание. Два сердца в одном ритме.

Артём кладёт меня на кровать. Бережно. У него всё получается здорово. Он ко мне относится, словно я стеклянная или хрупкая, как тонкая скорлупа. Но мне необходимо вылезти наружу, избавиться от старой кожи, родиться заново.

Сожги мою одежду. Расплавь прошлое. Подари надежду. Дай мне шанс стать другой. Очиститься. Забыть. Помнить лишь тебя.

Сотри прикосновение других рук. Позволь мне родиться. Я хочу слышать свой первородный крик.

Он целует меня, будто я нечто совершенное. Поцелуи не оставляют на теле следов, но выжигают алые всполохи, что цветут маками, пахнут грехом. Я раскрываюсь ему навстречу, вывожу из раковины давно забытые чувства, позволяю себе открыть дверь и выйти в космос. Без скафандра, без запаса кислорода. Мне есть чем дышать. Мой воздух рядом. Моё спасение здесь.

— Поговори со мной, — прошу, не давая себе улететь.

Артём замирает. Я слышу его тяжёлое дыхание и невольно сжимаюсь. Рефлекс — от него не так просто избавиться.

— Ну, что ты, — гладит он меня по животу и бедру, успокаивая, как слишком нервную лошадь. — Расслабься.

А затем просто ложится рядом и прижимает меня к себе. Я слышу, как в груди бьётся его сердце. Его твёрдый член прижимается ко мне, но я ловлю себя на том, что мне приятно. Не противно. Нет отторжения.

Я кладу ему руку на грудь. Вслушиваюсь в ритм, что толкается в мою ладонь, становится реже и спокойнее.

— Ты не сердишься? — у меня тонкий голос девочки — мой настоящий тембр. В нём нет ничего театрального и глубокого.

— Нет, конечно, — он целует меня в макушку, и я судорожно вздыхаю, устраиваясь поудобнее. — Спрашивай, я отвечу на любые твои вопросы. Со мной ты можешь говорить о чём угодно. Тебе, наверное, неуютно, что ничего не знаешь о человеке, с которым лежишь в одной постели.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍На самом деле мне очень хорошо. Но я не знаю, как далеко мы можем зайти. Как далеко готова зайти я, понимая, что однажды всё это закончится.

— Нет, потом. Я передумала, — тянусь к его губам, льну грудью, припадаю животом к его телу — крепкому, сильному, молодому.

Он откликается живо, естественно, правильно. Но движения его неторопливы. Артём оттягивает неизбежное, мучает меня, распаляя жажду.

— Люби меня, — умоляю, когда не остаётся сил терпеть.

И тогда он входит в меня — толкается бёдрами. Очень точное попадание. Глубокое, до отказа. Он выбивает из меня и дух, и слова, и мысли. Есть лишь голое, неприкрытое желание, шторм, что захватывает тело и несёт на своих волнах всё дальше и дальше. До тех пор, пока становится поздно возвращаться.

Остаётся лишь разбиться на сотни брызг, превратиться в пену, оседлать гребень волны, выкрикнуть его имя. Впитать в себя мощные толчки, услышать отклик:

— Рина! — и принять в себя его семя, и заполучить дрожь, а позже — обмякшее тяжёлое тело, что придавливает меня к кровати. Приковывает к себе невидимыми цепями зависимости. Но это приятная тяжесть. От неё не хочется избавиться. Ею хочется жить, упиваясь сердцебиением и дыханием.

Я бы сжала руки и никуда его не отпустила. Он мой. Настоящий.

Я так и делаю — обвиваю его руками и ногами. Пусть ненадолго, но он в плену. В моём личном пространстве, защищённая со всех сторон, как щитами. Никогда, никогда я не чувствовала и доли того, что чувствую сейчас.

Открытие. Новая страница. И я не боюсь взять в руки ручку, чтобы написать на белых листах первое слово.

Я знаю: фениксы восстают из пепла. Сгорают, чтобы возродиться. А меня вернул к жизни член мужчины — да, это цинично, но непреложно верно. Вначале было тело и похоть. Всё остальное пришло потом. И я не жалею об этом ни единой секунды.

Я могу сгореть и не вернуться. Пролететь по небу кометой и рухнуть, без надежды на вторую жизнь. Но лучше прожить миг, но счастливой, чем долгие годы, мучаясь. Вот что я поняла, прижимая к себе мужчину, что открыл мне глаза, пробудил тело, растревожил душу. И я не могла винить его за это. Только благодарить.

30. Артём

Её хотелось укрыть. Спрятать, присвоить, защитить. Я ещё никогда не испытывал всего сразу и столько ни к одной из женщин. И это нисколько не пугало, даже наоборот.

Рина оплетала меня ногами и руками, и я хотел, чтобы она держала меня так подольше. Какая-то зависимость от хрупкой женщины. Словно я её ребёнок, и не я, а она защищает, хранит меня от бед, закрывает собой.

От этой открытой доверчивости разрывало грудь. Хотелось сделать что-то невероятное. Взорваться и стать её частью. Проникнуть внутрь и забраться поглубже в сердце. Чтобы уж наверняка. Чтобы не отказалась, не выкрутилась, не оттолкнула.

Я готов был дарить ей поцелуи — нежные и бесконечные. Зацеловывать каждый сантиметр кожи, все её синяки и шрамы. Я упивался ощущением, что знаю её миллионы лет. Она как специально пошитый для меня костюм: сидит идеально, нигде не жмёт, не сковывает движения. Что с ним, что без него, будто голый, как сейчас.

На какой-то короткий миг становится страшно. А что, если бы в тот вечер её остановил кто-то другой? Или я бы прошёл мимо и не заметил?

Она гладит меня по влажным вискам пальчиками, и я нехотя переваливаюсь на бок. Я слишком большой, а она — маленькая. Ей тяжело.

Какое-то время мы приходим в себя. Это не просто усталость после хорошего секса для меня. Это совсем по-другому. Обычно — эгоистическая сытость и умиротворение. Сегодня преобладают совершенно иные тона. Я готов для Рины сделать что угодно. Но она ничего не просит для себя. Только для других. Для тех, кто ей дорог.

Я немного ревную. И к мальчику Серёже, и к Ляле. Они для неё в особом статусе. А я для Рины никто. Телохранитель, случайно попавший в одну постель.

— Мне бы подруге позвонить, — робко просит она.

Я качаю головой. Не самая лучшая идея.

— Твой муж знает о ней?

Рина судорожно вздыхает.

— Да. Но я старалась поменьше… чтобы не злить. Она у меня одна.

— Та самая, из ночного клуба? — это чисто интуиция, пальцем в небо. Но у Рины в «Зажигалке» должен был кто-то быть надёжный.

— Веточка, — кивает она согласно. — Владелица.

— Партизан она, а не Веточка, — бормочу, вспоминая, как держала оборону та ночная птичка с наглыми глазами. Что между ними общего? У ночной примадонны и Рины? Ревность голодным псом глодает душу. Я пытаюсь справиться, потому что никогда не чувствовал этого зверя так остро. Всё, что с Риной связано, терзает меня.

Я бы устроил допрос по полной форме, как в казарме, но не могу. Ни обидеть её, ни разрушить то доверие, что вот-вот зародилось и пока что пытается встать на ноги.

Рину так легко спугнуть. Она запросто спрячется и замкнётся. Достаточно вспомнить её мужа, что относился к ней, как к … нормальные люди так к животным не относятся.

— Она хорошая, — оправдывает подругу моя девочка, — мы с ней с института дружим. Мне бы предупредить… мало ли.

Снова она беспокоится о ком-то. Ей не просто приспичило с подругой поболтать, она и эту ушлую девицу оградить от неприятностей хочет.

— Не надо звонить. Я сам съезжу к ней. Предупрежу. Нам бы ещё понимать, во что влез твой муж, — морщусь, понимая, что разговоров на эту тему не избежать.

— Я… не знаю, — отвечает Рина тихо. — Сейчас я не имею понятия, чем он занимается. Алексей запретил мне интересоваться работой, запретил работать. Все дела ведёт самостоятельно, и не женского ума это дело — влезать на его территорию.

Не удивительно. Как её вообще угораздило? Она не похожа на самоубийцу или на жертву, что любит и терпит все эти издевательства. Но если я сейчас начну спрашивать, выдам себя голосом. Но Рина, словно почувствовав, рассказывает сама.

— Я с ним познакомилась семь лет назад. Пришла работать в его компанию переводчиком. Мы с Веточкой иняз закончили. Два языка — английский и немецкий, — зачем-то уточняет она. Но я понимаю, улавливаю: в её голосе сквозит боль.

Ей дорога профессия. Любимое дело. И не по своей воле она стала игрушкой для бития.

— Тогда он занимался грузоперевозками, международными — в том числе. Насколько я знаю, направление его деятельности не изменилось, расширился лишь спектр услуг. Семь лет назад его бизнес процветал, штат рос, мы ездили за границу, заключали договора о поставке качественного грузового автотранспорта.

— Служебный роман? — я стараюсь, чтобы голос звучал без лишних эмоций. Рина кивает.

— Можно и так сказать. Я сразу ему чем-то приглянулась. Он обхаживал меня два года. На тот момент я точно понимала, что Алексей не тот человек, которого я хочу видеть рядом с собой.

Она выдыхает, задумывается, уходит далеко-далеко, вероятно, переживая всё заново. Пауза затягивается. Мне бы отмахнуться, но я хочу понять, что её толкнуло в объятья монстра.

— И что же случилось, Рина?

Она встряхивает головой, натягивает одеяло на плечи. Я уже знаю: это защитный жест, желание спрятаться, создать хотя бы такой барьер, который позволяет ей идти по слишком большим кочкам прошлого.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍Ляля, — краснеет она до слёз.

Есть у неё такая особенность — моментами открываться слишком сильно. В такие ворота легко закатывать мячи и кричать «Гол!», но я не могу ранить её ещё больше.

— Она всегда была дерзкой, бунтаркой. Мы остались одни слишком рано. Я не совсем взрослая. Она — бунтующий подросток. Ляля без конца влипала во всякие истории, вечно её тянуло на подвиги или выходки. То она на спор из окна прыгала. Хорошо хоть не с пятого этажа. То влюбилась без памяти в семнадцать. Мы делали аборт, медленно отходили от несчастной любви. Мне казалось, всё постепенно выравнивается, а оказалось всё не так.

Рина снова натягивает одеяло, она уже похожа на кокон — только нос торчит да губы шевелятся. Я вижу их отчётливо.

— Я тогда уже встречалась с Алексеем. Мне приходилось делить внимание на двоих. И в какой-то момент я Лялю снова упустила. Она связалась с дурной компанией. Задолжала деньги. Ей угрожали. На тот момент я неплохо зарабатывала, но такой суммы у меня не было. И тогда я попросила у Алексея.

— И он дал, но с условием, — не смог я скрыть сарказма.

— Да, — ответила она. — Алексей потребовал, чтобы мы поженились.

— И ты согласилась.

— Да. У меня не было выхода. Я хотела спасти Лялю.

— Судя по всему, у тебя не очень получилось.

Она молчит. Я слышу её дыхание. А я мысленно бью себя по лицу. Наотмашь. Зачем я так с ней? Что я знаю о том, что было? Имею ли я на это право? Осуждать? Лезть в душу? Оставлять комментарии?

— Я знаю. Но я попыталась. Думала: она переросла, одумалась, осознала. Ведь все когда-то становятся взрослыми. Пять лет назад Лялину жизнь я обменяла на замужество с человеком, которому нужна была жена. Не покорная жертвенная лань, что обречённо идёт на смерть, а в меру строптивая лошадка, которая умеет взбрыкивать временами.

Тогда я думала, что ерунда. Потерплю. А потом придумаю, как избавиться от навязанного замужества.

— Это тогда её так?..

Рина молчит. Я вижу, как натягивается до упора одеяло на её плечах. Видимо, она изо всех сил сжимает в кулаках концы, пытаясь спрятаться от безжалостной действительности.

— Нет, — голос её звучит хрипло. — Это позже. Вначале случился мальчик. Так Алексей зовёт ребёнка, Серёжку. Того самого, которого сейчас охраняют твои люди.

У меня голова кругом. Он всё же сын Рины?.. Но она развеивает мои сомнения.

— Я до сих пор не знаю, кто его отец и откуда он взялся. И, наверное, никогда не узнаю уже об этом. Серёжа — сын Ляли. Мой родной племянник. Мальчик, у которого есть мы и нет никого.

Она сидит слишком одинокая в своём одеяле-коконе. Слишком сломленная этим тяжёлым разговором.

— Не плачь, — говорю я Рининому сердцу, потому что глаза моей девочки сухи. — Мы подумаем, что можно сделать.

А затем я её обнимаю. Прижимаю к себе. Крепко-крепко прижимаю, ощущая, как Рину начинает трясти. Это тяжело. Я знаю. Но ведь я поэтому и рядом, чтобы ей никогда больше не было больно. Я постараюсь. Сделаю всё, чтобы оградить, уберечь, защитить. Я должен. Иначе жизнь потеряет смысл.

31. Рина

Нужно было дорассказать всё одним махом, но я не смогла. Смалодушничала. А ещё подумала: зачем ему? Как-то нехорошо втягивать человека в свою судьбу, в прошлое и настоящее.

Он сделает свою работу и уйдёт. Так даже лучше, потому что Алексей не тот, кто оставляет принадлежащее ему имущество без присмотра. Рано или поздно он меня найдёт. Или найдут те, кто за ним охотится.

Кажется, я устала. И бояться, и жить собачьей жизнью. Может, проще сдаться, но у меня Ляля и Серёжа. Если я опущу руки, они точно никому не будут нужны. Поэтому я ломаю голову, как выкрутиться.

Самый лучший вариант — уехать куда-нибудь далеко-далеко. Спрятаться, залечь на дно. Но без документов, денег сделать это не так просто. Мне не вырвать Серёжку из детдома. Разве что украсть. Мне не спрятать Лялю с таким диагнозом и внешностью. Мне не найти работу, хотя в век компьютерных технологий с этим может быть и попроще.

Я могла бы искать заказы на переводы через Интернет. Веточка однажды предлагала. Но Алексей бы меня убил, если бы узнал, что я подрабатываю. Я смалодушничала, а зря. Сейчас бы у меня были деньги. Хоть какие-то.

Я на обочине жизни. Живу в чужой квартире. Сплю с чужим мужчиной, который оплачивает мою еду, лечит сестру, охраняет племянника. А самое страшное — я не знаю, что будет завтра. И будет ли оно.

— У нас ещё есть незавершённые дела, Рин, — гладит меня по спине Артём и вырывает из невесёлых дум.

Я так и лежу, завёрнутая в одеяло, как колбаса. Он прижимает меня к себе. Даже сквозь одеяло я чувствую: он ещё не удовлетворён, ему хочется ещё секса. Эрекцию не скроешь и не спрячешь. Но то, что он не делает попыток присунуть, потому что ему хочется, трогает меня до слёз.

— Успеем, — говорю и, отстранившись, распахиваю одеяло. — Иди ко мне, — льну голым горячим телом к его коже, уже немного остывшей. Он так и лежит обнажённый. Даже не попытался одеяло отвоевать. Какой же он хороший и добрый.

Артём шумно втягивает в себя воздух.

— Что ты творишь, моя девочка, я ж не остановлюсь.

— И не надо, — опрокидываю его на спину и ложусь сверху.

Я целую его в губы, провожу руками по бокам. Мщу немножко, дразня пальцами рёбра, но с ним этот номер не проходит.

— Я не боюсь щекотки, — заявляет, улыбаясь, как Чеширский Кот.

— Тогда не сопротивляйся, — шепчу в лицо и трусь всем телом, спускаясь ниже.

Целую его соски, касаюсь языком пупочной впадинки, удовлетворённо отмечая, как он вздрагивает. Обволакиваю ртом напряжённую головку и скольжу губами вниз по члену. Когда тебя никто не заставляет это делать, оказывается, бывает приятно ласкать мужчину. Артём даже руки не поднял, не шевельнулся, чтобы направлять и командовать. Он полностью в моей власти. Я могу делать с ним, что хочу. И это кружит голову.

Я насаживаюсь на его член, позволяю войти глубоко, до самого дна. А затем начинаю раскачиваться, устанавливаю ритм. Свой собственный.

Артём касается моих сосков, возбуждает меня, шепчет что-то, но я не вслушиваюсь, потому что в голове шумит от возбуждения. Красочные всполохи мелькают перед глазами. Пружина внутри затягивается до упора, и ему достаточно лишь качнуть бёдрами мне навстречу, чтобы меня накрыл оргазм. Невыносимое чувственное наслаждение, от которого тело рассыпается звёздами. К этому невозможно привыкнуть. Этим пока что нельзя пресытиться. Может, когда-нибудь. Но не сейчас.

Он даёт мне успокоиться, а затем переворачивает на спину, требовательно вжимаясь, толкаясь почти агрессивно, но всё равно не грубо.

— Теперь моя очередь, — шепчет он мне в ухо. Это щекотно и снова возбуждает.

Да, сделай так, чтобы я забыла. Оставь во мне свой отпечаток. Подари мне ещё один экстаз, улети вместе со мной.

Я вела свой внутренний монолог, разговаривала с мужчиной, что стал невыносимо дорог. Оторвать его от себя — разве что с кровью и болью. Но пока не нужно. Пока можно быть рядом и наслаждаться. Плыть по течению и не заботиться ни о чём. Он всё взял на себя. Это и пугало, и вызывало бесконечную благодарность за передышку.

— Рина, — содрогнулся Артём, и я приняла в себя его семя, сожалея, что не смогу забеременеть и родить. Маленького, крохотного ребёнка, которого бы любила всем сердцем и берегла от всех напастей.

Но я, наверное, не умею. Ляля и Серёжа тому — грустное подтверждение. Вечное напоминание, что я не смогла их оградить от беды.

— Пошли в душ, а потом всё же по магазинам, — отрывается от меня нехотя Артём. — И к Веточке твоей заглянем.

Он помнит о моей просьбе. Он обо всём помнит.

— А потом я тебя здесь запру, а сам съезжу по делам, договорились?

Я киваю, соглашаясь.

— Рина, — он заключает моё лицо в ладони, — не молчи, пожалуйста. А то я думаю, что всё делаю неправильно, а ты просто боишься сказать об этом.

— Ты всё делаешь хорошо, — поднимаю глаза. — Просто у меня мысли всякие, и я колеблюсь, как маятник. Но в этом твоей вины нет. Это всё мои личные заморочки.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍Давай ты будешь проговаривать их вслух? И мы вместе постепенно решим все твои проблемы, развеем сомнения, научимся слышать друг друга. Иначе я когда-нибудь оступлюсь, а ты замкнёшься, напридумываешь лишнего.

Он идеален. Я бы хотела узнать людей, что вырастили его таким правильным. Спасибо сказать или в пояс поклониться.

— Я постараюсь, — это не обещание, а уклончивость. Запоздало мне становится совестно втягивать его в своё болото, хотя я уже постаралась — навесила на Артёма всё, что могла.

Мы моемся по очереди — он деликатно не мешает, хотя по блеску его глаз я понимаю: его тянет ко мне как на аркане. Я вспоминаю порочную себя. Роковую женщину, что пыталась соблазнить мужчин в святой уверенности: каждый из них надолго меня запомнил. Но все они остались за бортом, а этот прибился к берегу. Наверное, никто не знал и не знает меня настолько близко, как Артём.

— Ты же отключила телефон? — хмурит он брови уже в машине. — И никому не звонила?

Немного запоздалая тревога, но я улыбаюсь.

— Нет, конечно. Я не отключила и не звонила.

Он не разорался и не обозвал меня тупой курицей. Не запахнулся в злобе. Я проверяла? Ждала этого? Он лишь сильнее сдвинул брови, соображая, как быть.

— У меня нет телефона, Артём. Я его в спешке оставила в том доме, — признаюсь после длительной паузы. А он лишь кивает.

— Это даже к лучшему, — и протягивает мне свой гаджет. — Звони подруге. Номер помнишь? Назначь встречу где-нибудь подальше от её заведения. В не очень знакомом месте.

Номер Веточки я знаю наизусть. С телефонами у меня беда: я их то теряю, то разбиваю, то забываю. Поэтому нередко звоню подруге с незнакомых номеров. Да и от Алексея шифруюсь: он постоянно проверял список моих звонков и контактов.

Вета отвечает не сразу. Но, в конце концов, берёт трубку.

— К-катя? — заикается она, услышав мой голос.

— Я, я, Вет, — вслушиваюсь в её растерянность. Если б я её не знала как облупленную, подумала бы, что она напугана. А может, случилось то, о чём говорил Артём? Я открываю рот, чтобы спросить, но она опережает меня.

— Точно ты? Живая? — уточняет она ожившим голосом.

— А какой же мне ещё быть? — настаёт моя очередь теряться.

— Ну, так это. Сказали, что ты того, — мычит она, запинаясь.

— Что значит того?.. — туплю я со страшной силой.

— Дак, померла, сказали, — произносит Вета замогильным голосом, а я от неожиданности нажимаю на «отбой».

32. Артём

У Рины лицо белое-белое. Я не помню, чтобы кто-то так сильно бледнел от нескольких фраз по телефону. А ещё меня дёргает одна вещь. Она мне соврала. У неё есть телефон. Она же мне фотографии показывала. Обманывает? Зачем? Спросить в лоб или подловить? Хуже нет, когда ты человека, которому доверял абсолютно, начинаешь в чём-то подозревать.

— Что-то случилось? — спрашиваю чуть погодя.

— Ну, да, — проводит она рукой по лицу, словно смахивает паутину. — Кажется, я покойница.

— У твоей подруги были гости? Угрожали? Искали? Что? — из меня вопросы сыплются, как из мешка с огромными дырами, а Рина лишь головой качает на любой мой вопрос.

— Не знаю. Она сказала, что я умерла. Я испугалась и растерялась. Не расспросила и выключила телефон.

Рина смотрит на меня виновато, я медленно выдыхаю. Подруга сама позвонить не может — у неё номер не определился. Вообще удивительно, что она ответила. Но девушки с её профессией вполне способны отвечать на незнакомые звонки.

— Тогда позвони и поговори. Не бойся. Ты точно живая. Там нигде нет твоего трупа.

О, чёрт. Почему я такой косолапистый медведь? Я же пугаю её ещё больше своим неумением говорить деликатно.

Рина смотрит на меня сердито, сопит, а затем снова нажимает на кнопку звонка.

Подруга её тараторит быстро. Я слышу только голос и ритм речи, подобный пламенному фламенко.

— Нет, не сейчас, через два часа, — сопротивляется её напору моя девочка. — В «Чашке», помнишь? Мы были там однажды.

Я невольно морщусь, а она со вздохом прощается с Веточкой.

— Я помню, ты говорил: в каком-нибудь незнакомом месте. Но «Чашка чаю» почти такое и есть. Там захолустье, тихо, далеко не центр, спальный район. Практически нулевая возможность встретить знакомых. Нам бы и по магазинам… не здесь. Раз уж сказали, что я мертва. О, Господи…

Рина прикрывает лицо руками, качает головой.

— Нет, она ни с кем не виделась. Никто не приходил и не расспрашивал обо мне. Алексей тоже не заявлялся. А о моей смерти мельком сказали в криминальной хронике. Маркова обозвали бизнесменом, замеченном в тёмных махинациях. Жутко звучит.

— Я пробью по своим каналам, узнаю, откуда ветер дует. Подобная информация идёт с чьей-то подачи. Не такая уж крупная рыба твой Марков, чтобы о нём трезвонили.

Естественно, в магазинах Рина выбирает минимум вещей. Кто бы сомневался. Но я не сопротивляюсь. Сейчас не время спорить по мелочам. Она всё делает быстро, не капризничая, не зависая над магазинными полками по полчаса. Интересно: она так же быстро выбирала те кружевные штучки, готовясь к отлову мужчин на улице?

Да, я нет-нет невольно возвращаюсь мыслями к нашей первой встрече. Какой мужчина воспримет это с равнодушием? Я не ангел, у меня есть свои тёмные стороны. Но я вряд ли бы хотел, чтобы она их видела.

«Чашка чаю» и в самом деле находилась глубоко в недрах города. Неприметное кафе, очень скромное, но чай и выпечку там подавали хорошие.

Веточка меня узнала сразу. Круглые глаза, удивлённо приоткрытый рот.

— Знакомься, это Артём, — представляет меня Рина.

— Да мы как бы уже, — бормочет она, но всё же церемонно протягивает руку. — Вета.

А потом обращается к Рине так, будто меня здесь и не существует:

— Он тот самый, да? Обалдеть!

Наверное, мне нужно выйти, дать им потрещать по-девичьи, но из чистого упрямства я остаюсь, пью чай, ем булочку с маком. Рина в двух словах, очень скупо, рассказывает о самом главном.

— Не бойся, — успокаивает её Вета, — если твой заявится, я ему ничего не скажу, но неплохо бы иметь с тобой хоть какую-то связь, вдруг чего.

— Нет, — это звучит чуть резче, чем я хотел. — Лучше мы сами свяжемся. И лучше, чтобы рядом с тобой всегда кто-то из охраны находился.

Я не запугиваю. Вета понимающе кивает. Становится задумчивой, щурит глаза. В её хорошенькой голове крутятся только ей известные мысли. Она складывает два плюс два. Наверное, пытается просчитать варианты развития событий.

— Да. Это хорошо. Идеально. Когда не знаешь, чего ждать, лучше ничего не знать. В этом случае исключены всякие неожиданности, когда можешь предать от слабости или потому, что кое-кто знает, на что можно надавить.

Она права. Ушлая, цепкая бабёнка, прошедшая, по всей вероятности, и Крым, и Рим, и медные трубы. У меня невольное отторжение к ней. Не могу понять, что их связывает — настолько они разные.

Рина доверчивая очень. А эта звезда всегда знает, где выгоду поиметь — на лице написано. Ставлю зарубку: узнать о ней подробнее. То ли следователь во мне проснулся, то ли подозрительность не в меру. Но внутри всё сопротивляется, чтобы они общались. Чтобы Рина делилась с ней своими передвижениями, новостями, сокровенным.

Это субъективно — я понимаю, но ничего поделать не могу.

Они прощаются тепло, по-женски — с обнимашками и поцелуями.

— Я буду звонить тебе иногда, — обещает Рина, и я снова вспоминаю её телефон, который она якобы забыла в том доме. В груди неприятно дёргается. Я сам себя ненавижу за подозрительность.

— Она тебе не понравилась, — вздыхает Рина, как только мы садимся в машину.

— Она не понравилась мне ещё тогда, когда я пытался тебя найти после того, как ты от меня сбежала, — говорю прямо. — Но это не значит, что она плохая. Обещай, что не станешь пытаться тайно с ней связываться или общаться.

Рина удивлённо приподнимает брови.

— Я и не смогу, пока ты не позволишь. Посылать мысленные смс в пространство я ещё не научилась. Не тот уровень интеллекта.

Она пытается шутить, но я сейчас не в том настроении, чтобы понимать шутки. В груди разрастается ощущение, что я что-то упустил, где-то прокололся. А когда при очередном повороте замечаю чёрный «Ниссан», всё становится на свои места.

Её подруга привела за собой «хвост». Вольно или не вольно. Либо была беспечна, либо сделала это намеренно.

33. Рина

— Рин, ты пристегнулась?

Мне не понравился ни вопрос, ни то, как Артём провёл языком по своим губам. И взгляд его напряжённый не понравился. Я пристёгивалась в машинах автоматически: Алексей любил водить машину быстро и грубо, а я трусиха.

— Всё хорошо. Мы немного покатаемся, — кивнул он, но улыбка получилась вымученная. И глаза слишком серьёзные.

Я, конечно же, заметила машину, что ехала за нами как приклеенная. Артём не спешил. Его предупреждение казалось фарсом. А я думала о том, что… только не Вета. Только не она. Иначе мне больше некому верить. Её вынудили? Или она была настолько беспечной, что позволила за собой следить?

Вета могла быть какой угодно, только не легкомысленной. Жизнь научила её никому не верить на слово и выкручиваться из разных обстоятельств. Я верила, что какие бы бури над нами ни бушевали, она всегда окажется рядом и поможет. Протянет руку помощи или хотя бы приободрит искренними словами.

В эту минуту, когда за нами крадётся чёрная машина, моя вера в Веточку трещит и грозится развалиться на куски.

— Всё будет хорошо, Рин. Верь мне, — у Артёма голос хриплый и напряжённый. Я даже не успеваю испугаться — машина, подобно взбесившемуся животному виляет в сторону. Визжат шины, а я прикрываю глаза. Мне лучше ничего не видеть, иначе не выдержу. А визжащая истеричка — это не то, что Артёму сейчас нужно.

Я не знаю, сколько раз и куда мы сворачиваем, но через какое-то время гонка заканчивается. Машина сыто урчит и едет ровно.

— Не профи, — хмыкает Артём, — но машину снова придётся менять. Хорошо хоть не квартиру. Плохо, что теперь знают, с кем ты. С другой стороны,

— Ты думаешь, Вета? — приоткрываю я глаза и сквозь ресницы смотрю на лобовое стекло. Кажется, что дорога врезается в мозг и готова залезть поглубже, чтобы напугать, пригрозить, сожрать. У меня от езды кружится голова. Я чувствую, как под носом становится мокро. Кровь. Поспешно достаю из сумки платок. На колени мне падает мобильный телефон.

— Кстати, и об этом тоже. Когда ты собиралась мне сказать? — кивает Артём небрежно в сторону телефона.

Кровь капает мне на руки, на сумку, пачкает джинсы. Я поспешно прижимаю платок к носу и запрокидываю голову. Мерзкий вкус крови наполняет горло.

— Я не лгала тебе, Артём, — получается гундосо и противно. Мне срочно нужно в ванную, и я бы не отказалась от ваты, чтобы заткнуть кровавый фонтан. — Возьми, проверь. Там нет сим-карты. Это моё хранилище. Фотографий и воспоминаний. А также номеров телефонов. Я слишком часто теряю, разбиваю мобильники.

Этот тоже не в лучшем виде — по экрану расходится паутина трещин.

Артём останавливает машину. Вздыхает. Трёт лоб руками. А затем запихивает мобильник мне в сумку, достаёт оттуда пачку влажных салфеток, оттирает кровь с вещей и моих рук.

— Нам нужно идти, Рина. Уйти отсюда подальше. И, увы, немножко проехаться метро. А потом уж я поймаю такси.

Я киваю и выхожу наружу. Мне приходится так и идти, запрокинув голову. Жутко неудобно, но Артём рядом.

— Прости, — говорит он, сжимая мои пальцы.

— За что? — спрашиваю, понимая, почему он просит прощения.

— За подозрения, — вздыхает он.

— Я должна была объяснить, но забыла. Я никогда это хранилище информации за телефон не считала. То есть давно не считаю.

Он сам ведёт меня в аптеку и покупает всё необходимое. В метро я захожу в туалет, чтобы умыться и привести себя в порядок. В зеркало стараюсь не смотреть. Вид у меня тот ещё, и без того понятно. Слишком маленькая, бледная и напуганная.

На какие-то жалкие часы я обретаю хоть какую-то уверенность, которая разлетается в дым буквально за несколько минут. Я всерьёз подумываю о том, чтобы сбежать. Но без денег и хоть какого-то тыла — это всего лишь глупые мечты.

Пока мы добираемся домой, у Артёма трижды звонит телефон. Один раз — не понятно кто, второй — звонок от сестры. Он слушает её сосредоточенно. Я вижу, как сходятся в одну линию его брови. Артём бросает на меня быстрый взгляд. Этого достаточно, чтобы понять: речь либо обо мне, либо о Ляле.

— Что там? — вцепляюсь я в его руку, как только он отключается.

— Всё хорошо, Рин. Ляле назначили лечение. Доктор сказал, что она молодец. Мари договорилась о консультации с пластическим хирургом. Пусть посмотрит, оценит… ущерб. А дальше будем думать. Кстати, ей понравились вещи и баночки со скляночками. Она их трогает.

Мне нестерпимо захотелось увидеть это своими глазами. Артём ловит, наверное, мои мысли.

— Если всё хорошо, мы поедем в клинику завтра. Потерпи. Не всё сразу. Надо дать ей возможность адаптироваться на новом месте. Стресс в хорошем смысле слова, например, смена обстановки, тоже иногда неплохо воздействует. Может наметиться прогресс.

— Если она действительно больна, — передёргиваю я плечами. — Я нередко думаю, что она просто ушла в себя и не хочет общаться, разговаривать, жить. Самый лёгкий способ не чувствовать боль — убежать от реальности.

Может быть, и так, — бросает он на меня странный взгляд, и мне ещё больше хочется попасть назад, в клинику, чтобы убедиться: с Лялей всё в порядке, ничего не случилось.

— Дай мне слово, — цепляюсь я за Артёма умоляюще, — что обязательно скажешь мне, вдруг что-то пойдёт не так… или не знаю…

Мне сложно выразить чувства словами, но он меня понимает. Взгляд его смягчается. Он гладит мои побелевшие пальцы.

— Обещаю. Пока что нет причин волноваться, правда.

Это не успокаивает меня до конца, но позволяет дышать. На какой-то миг мне показалось, что он что-то от меня скрывает.

Последний звонок ловит его почти на подходе к дому.

— Да, мама, — я не чувствую тепла в голосе Артёма, но отвечает он спокойно. — Да, я приеду. Нам поговорить нужно. Нет, у меня всё хорошо. Ты следишь за мной? Не стоит. Да, я всё объясню. Не волнуйся.

Он как волны спокойного моря — убаюкивает, притупляет бдительность. Всего несколько фраз, но их хватает, чтобы женщина на том конце эфира если не успокоилась, то перестала разговаривать на повышенных тонах. Я не слышала их разговора, но слышала взволнованный, немного резкий тон. Уловила темп речи. Он был далеко не благодушным.

— Мне нужно уйти, — говорит Артём, заключая моё лицо в ладони. — Помнишь, мы говорили об этом?

Он и меня гипнотизирует. Я киваю. Да, помню. Он сказал, что запрёт меня, а сам пойдёт по делам. Уже вечер. И мне страшно. Но я должна его отпустить. Я не могу постоянно за него цепляться, как за соломинку.

— Я недолго. Ты ляг, отдохни. Или приготовь ужин. Или посмотри телевизор.

Я снова киваю, как марионетка.

— Не беспокойся, — пытаюсь улыбнуться, — я в состоянии побыть несколько часов одна. Иди, куда нужно.

Он вздыхает. Прижимает меня к себе рывком. Целует куда-то в висок и стоит, замерев, несколько секунд.

Что-то неуловимо изменилось между нами, и я пока не знаю, хорошо это или плохо. Артём как будто стал немного дальше от меня. Но, может, это и к лучшему.

— Не скучай, — его дыхание шевелит мои волосы, — я постараюсь быстро.

Он отрывается, идёт к входной двери. На пороге оборачивается, смотрит долгим взглядом. И меня вдруг накрывает: сейчас закроется за ним дверь, он провернёт ключ в замке и уйдёт. А я останусь, отрезанная от мира и людей. И если вдруг с ним что-то случится, если он вдруг не вернётся, я останусь здесь, за запорами, без телефона и денег. Без всего.

Хочется кинуться за ним, упросить, умолять взять с собой. Но я стою и смотрю, как Артём уходит. Слушаю, как гремит, поворачиваясь, ключ, и закрываю глаза. Дверь массивная и крепкая. Она скрадывает звуки. Я не слышу его шагов, но знаю: Артёма здесь больше нет. Есть я наедине со своими комплексами и страхами.

34. Артём

Вначале я рванул в клинику. Мама подождёт. Часом больше, часом меньше — уже нет никакой разницы. Она прознала про Мари и бесится. Ничего, я нашёл ей занятие. Пусть поработает, проветрит мозги, займётся делом. Тогда мы избавимся от её удушливого внимания, желания везде успеть и присутствовать. В конце концов, у каждого из нас своя жизнь. У неё должна быть своя, а не наша. Настала пора шоковой терапии.

— Видишь? — кивает Мари на две неподвижные фигуры на кровати. — Они так лежат уже несколько часов. Доктор сказал не трогать, не тревожить. Ему не повредит, а ей, возможно, поможет.

Кажется, я потерялся. Впал в какое-то заторможенное состояние. На больничной кровати всё так же лежит наш дед. А рядом — Ляля. В неудобной непонятной позе. Она умудряется деда худыми руками обнимать и лежать в позе эмбриона. Почти. Тело изогнуто в позе, которую трудно воспроизвести. Возможно, это из-за худобы. А может, она гибкая очень. Не понять.

Непонятным образом это меня торкает. Дёргает так, что трудно дышать. А ещё хочется взять в руки фотоаппарат и запечатлеть. Но я могу этого и не делать. Я потом лучше нарисую их. Карандашом. Сто лет не рисовал, а сейчас хочу.

— Ты ничего Кате не сказал?

Я не сразу соображаю, кто такая Катя. Рина. Только так теперь её воспринимаю. Всё остальное выпало из памяти. Кажется чужим и не подходящим для неё. Хотя я понимаю, что Рина и Катя — одно и то же.

— Нет. Не стал тревожить раньше времени. Да и зачем? Ничего плохого не случилось. Ты правильно сказала: деду её соседство не помешает. Лишь бы девушке хуже не стало. Для меня сейчас только это важно. Рина очень переживает за сестру.

Мы на цыпочках уходим от палаты.

— Мать звонила, — горько усмехается Мари.

— В курсе. Она мне тоже высказала своё гневное «фе!».

— Поедешь её утешать? — Мари не поддевает, нет. Разве что капельку иронизирует.

— Конечно, поеду. И успокою, и заодно проведу операцию «нянечка для Серёжи».

— Думаешь, получится?

— Это была вообще-то твоя идея, — толкаю сестру в бок локтём. Как в детстве, блин

— Я не думала, что ты за неё ухватишься.

— Всё ты думала, перестань притворяться наивной девочкой.

Мы пикируемся и получаем от этого удовольствие. Два заговорщика, наконец-то играющие на одном поле.

— Езжай уже, — вздыхает сестра. — Не заставляй маму ждать. Обрадуй старушку.

Я целую Мари в щёку и отправляюсь, куда послали.

Мать встречает меня со страдальческим лицом и капустным листом на голове. Вид у неё тот ещё. Смешной. Но ржать я не посмею. Не тот случай, к тому же я приехал не каяться, а за помощью.

— Умираю, — жалуется она.

— Не умирай, мам, ты нам ещё живая нужна.

— Ты что наделал, сын? — вопрошает она скорбно.

— Благое дело совершил. Отдал агентство в отличные заботливые руки. Толку от них будет больше, чем от меня.

— Бедный твой дед, — заводит волынку мать. Но я не даю развить ей погребальную песнь об утерянных возможностях.

— Дед наш богатый и пока счастливый. В неведенье. Наш, мам. Мой и Марианны. Перестань уже дурью маяться. Хватит нас разделять. А то я подумаю, что ты сестру под забором нашла. Она наша. Точка.

— А может, и хорошо, — неожиданно сдаётся мама. — Делом займётся, некогда станет о глупостях думать.

— Глупость у тебя в голове, прежде всего. А Мари у нас умная, красивая, деловая. И не подведёт. Ты только верь в неё да поддерживай. Остальное само как-то наладится.

— Думала ли я, когда вас рожала, что вот так всё сложится, — снова принимает она позу безутешной плакальщицы.

— Как сложится? Что тебе не нравится? Здоровые, со своим мнением, с головой на плечах. Не пляшем под твою дудку? Не оправдали надежд? Так это были твои надежды и мечты, не наши.

Я сегодня резок с ней как никогда. До этого жалел. Всё казалось: пройдёт время, она оправится после смерти папы, придёт в себя, успокоится хоть немного. Энергии в маме на троих. Только она её не в то русло повернула, а мы не успели защититься. Вот и вышло что вышло.

— Так это вопрос на все времена. Отцы и дети. Ещё Тургенев об этом писал, — снова вздыхает она и плюхается в кресло. Поправляет капустный лист, что налезает ей на глаза. Она как космонавт в каске. Зелёный человечек.

— Ты же умная и всё понимаешь. Всё спросить хочу: а ты родителей всегда слушала? Все их мечты реализовала?

Мать замирает. Щупает лоб. Там капустный лист прилип, «отдал силу», как она любит говорить.

— Нет, конечно. Замуж без их спросу вышла. Не спросилась.

— Видишь, и ты не образец. Так что хватит уже стенать.

Хватит так хватит. — что-то сегодня она покладистая. Наверное, и правда голова у неё трещит. — У тебя всё хорошо?

— У меня всё отлично. И у Мари — тоже. Все живы, не голодные, заняты делом. А я к тебе с просьбой, между прочим.

Мать слушает меня, приподняв брови. Не удивляется, а думает.

— Нянькой? — лепечет она. — Как-то оно это…

— Унизительно для твоего статуса неутешной генеральской жены?

— Да нет, — мать в замешательстве, поэтому пропускает мою шпильку на мгновение, а затем дёргается и смотрит на меня сердито. — Это что ещё за намёки?

Я присаживаюсь рядом и беру её руки в свои. Смотрю матери в глаза.

— Возвращайся к жизни, мам. Мне очень нужна твоя помощь. И маленькому мальчику Серёже — тоже. Я никому не могу довериться. Только тебе. Я буду знать, что рядом — человек, которого я люблю и который не убежит, не скажет, что ему скучно. Не возьмёт деньги, если будут подкупать.

— Ты куда влез, Артём? — спрашивает она, освобождая свои ладони из моего захвата.

— Я не влез. Я влюбился, — произношу вслух и прислушиваюсь. Нет, не сфальшивил. Нет, не сказал неправду. Нет, я не тороплюсь. Просто никогда со мной ничего подобного не происходило раньше. Стремительно. Не к месту. С женщиной, которая принадлежит другому. И на всё плевать.

— Наверное, это хуже, чем влез, — произносит мать и убирает прядь волос, что упала мне на глаза, — но ты наконец-то вырос, мой мальчик. Поздравляю.

— Спасибо, мам, — отвечаю ей искренне. — Ну, так что?

— Завтра я пойду туда. Постараюсь, чтобы меня взяли.

У матери губы сжаты и подбородок воинственно выдвинут вперёд. Горе тем, кто посмеет ей отказать. И меня немножко отпускает.

Может, ещё немного — и мы начнём друг друга понимать. И я бы хотел, чтобы в этот круг вошли все: и Мари, и Рина.

Но с Риной придётся немного подождать. Ещё не время для знакомств. Надо разобраться в мутном деле Маркова. А заодно и Рину от него освободить.

35. Рина

Когда Артём возвращается, я ещё не сплю. Но старательно делаю вид, что уже в объятьях сна. Артём входит в комнату на цыпочках, долго смотрит на меня, а затем отправляется на кухню.

Я ничего не приготовила. Нет, не разучилась. Долгое время мне приходилось готовить для себя и сестры. Нянек и кухарок в то время нам не выписали. Но сегодня у меня всё валилось из рук, я боялась каждого шороха. Мне всё казалось: кто-то шуршит за дверью, пробует ковыряться в замке, я постоянно замирала и прислушивалась. Руки тряслись, и я решила не испытывать судьбу. Легла в постель голодная и готовить ничего не стала.

Странное дело: в постели, за закрытой дверью, мне стало немного легче. Может, прислушиваться стало не к чему. Но сон не шёл.

И вот Артём дома, я, босая, стою в коридоре и прислушиваюсь к его телефонному разговору.

— Сгорел, значит? Со всей аппаратурой? Прелестно. В автомобильной катастрофе? Замечательно. Накопай на Маркова всё, что сможешь. Информация мне нужна на вчера. А ещё пробей одну особу. Владелицу клуба «Зажигалка».

Он оборачивается стремительно. Видимо, я выдала себя вздохом. Лицо жёсткое, но тут же меняется — глаза становятся ободряющие, губ касается улыбка.

Он отключает телефон. Смотрит на меня долго.

— Проголодалась? Сейчас что-нибудь придумаем.

— Вета — единственное, что у меня осталось из прошлого. Светлое пятно, что ли. Я никогда в ней не сомневалась.

— Скажем так: я не верю в совпадения. Только в закономерность последовательных действий. Никто не собирается вешать на неё несуществующие грехи. Но если она как-то связана с той машиной, что гналась за нами, я хотел бы знать. А то ли она была небрежна, то ли согласилась, чтобы за ней следили, — не важно по какой причине — роли не играет.

Я не хочу с ним спорить. Такие споры ни к чему не приводят. У каждого из нас — свои аргументы. Но мне не хочется думать, что Вета — предатель. Не соединяется это у меня никак в голове. Если бы она хотела меня продать, ей достаточно было рассказать Алексею о моих ночных похождениях. Она единственная знала.

— Это безумно тяжело — подозревать, — всё же говорю, не в силах держать в себе то, что разрывает душу на части.

— А ты и не подозревай, — возится Артём у плиты. — Оставь это мне. Я буду подозревать, а тебе не нужно. Может, всё не так печально, как кажется. А с точностью до наоборот.

Он успокаивает меня. Сам так не думает — я это прекрасно понимаю.

Мне хочется покоя. Избавиться от страха, но когда разевает чёрный рот неизвестность, ничего не изменится.

Я смотрю, как Артём жарит мясо. Рот наполняется слюной — я голодна. А на улице — ночь. И мы здесь, в чужой квартире, висим на ниточке, что готова порваться в любой момент. Лопнуть или кто-то жесткий перережет её не дрогнувшей рукой. Но это будет не сейчас. Позже. Сегодня — передышка.

Не знаю, как я это поняла. Но больше никто не будет скрестись в дверь или примеряться ключами, пока Артём со мной.

Он режет хлеб — душистый, с хрустящей корочкой. Наверное, принёс с собой. Мясо с луком и специями пахнет так, что можно проглотить язык.

Мне немного стыдно: рядом с Алексеем я превратилась не просто в грушу для тренировки его кулаков, но и в избалованную бабёнку. Я давно ничего не готовлю — есть кухарка. Не убираю — есть домработница. Особенности клетки: животное должно быть сыто, свежая подстилка застелена. И, кажется, я привыкла жить в неволе. Почти не сопротивлялась. Не пыталась убежать.

И вот сейчас я не хочу назад. Малодушно думаю: может, Маркова убьют? Случайно или намеренно? И тогда всё решится само по себе.

Это какой-то горький то ли запоздалый ужин, то ли слишком ранний завтрак. Но я ем с аппетитом, будто не ела несколько лет. А может, так оно и было: я давно утратила вкус к пище, меня ничего не радовало. В последнее время единственный мой бунт — это охота на мужиков. Глупое мероприятие — я сейчас немного стыжусь того, что делала.

Мне доставляло удовольствие наставлять Алексею рога. Рано или поздно я бы попалась. И не знаю, что было бы. Может, и хорошо, что меня разоблачил именно Артём.

Он моет посуду. По движениям его я вижу: устал. Нам нужно поспать. Но прежде чем ляжем в одну постель, я хотела бы, чтобы между нами не осталось тёмных пятен. Хотя бы с моей стороны.

— Артём, — зову его и вижу, как поворачивается он ко мне лицом. Я не могу смотреть на него, поэтому опускаю взгляд. Так легче объясниться. — В ту ночь… Ты был не первым, кого я ловила среди ночи.

Он молчит, и это придаёт мне сил.

— Я не знаю, как родилась эта идея: изменить внешность, бродить ночами, искать приключений на пятую точку. Это был какой-то спонтанный всплеск. Я попросила Вету мне помочь. Я не могла выходить из дома в… боевой ипостаси. Я пользовалась вещами и образом кухарки. Уходила через чёрный ход. В общем, конспирация. В некотором роде.

Артём вытирает руки полотенцем и садится рядом. Берёт мои ладони в свои.

Если я скажу, что мне всё это не важно, я совру. Любой бы солгал, потому что никогда не всё равно. Ну, если это не просто развлекалово.

— В тот день ни один из нас не мог знать, чем всё закончится, — возражаю, всё так же не поднимая глаз. — По теории вероятности мы больше никогда не должны были встретиться. А если бы случайно столкнулись, ты не должен был меня узнать.

— Какая теперь разница, почему теория вероятности перестаёт действовать? Почему твоя попытка номер пять провалилась?

Он пытается шутить, и я слабо улыбаюсь.

— Четыре. Ты бы четвёртым.

— Я повысил свой ранг до первого, и не собираюсь никому отдавать первенство, — он продолжает шутить. А может, говорит серьёзно, но сейчас это не имеет значения, пока мы связаны поневоле из-за Алексея.

Я ему не возражаю. Мне нравится, что он пробрался на самую высокую ступень. Пока возможно, пусть будет так.

Артём хочет что-то сказать ещё, но у него вибрирует телефон. Он отвечает. А я наконец могу поднять глаза. Кто может звонить ему так поздно?

Он молча выслушивает, что ему говорят и не сводит с меня глаз. Мне становится неуютно и тревожно от его пристального взгляда.

— Нам нужно уйти, Рина, — говорит он, и я холодею. На меня нападает какой-то ступор, с места не могу сдвинуться. А он хватает наши вещи и тянет меня на выход. Я босая. Растрёпанная. На мне футболка и домашние штаны.

Я дезориентированная, Артём — собранный. Мне остаётся лишь следить, насколько чёткие и выверенные его движения.

Он запирает квартиру и тянет меня наверх, на последний этаж. Знаками показывает, чтобы я обулась, накидывает мне на плечи куртку и выводит на крышу.

Здесь ветер и сыро. Кажется, скоро будет дождь.

— Нам нужно спуститься по пожарной лестнице вниз, — говорит он мне. — Не бойся. Только ничего не бойся.

Я вижу, как одним чётким движением он достаёт пистолет и деловито проверяет, всё ли на месте. Щёлкает затвор.

Я не знаю, смогу ли. Но в Артёме столько уверенности и силы, что я не смею истерить и плакать, рассказывать, что я слабая и вряд ли у меня получится. Он идёт первым. Подаёт мне руку. И я начинаю долгое путешествие вниз. На деревянных ногах. С пальцами, что вмиг леденеют, прикасаясь к холодному металлу.

— Всё хорошо. Ты молодец, — шепчет он, притрагиваясь губами к щеке. Я хватаю ртом воздух. К горлу подкатывает дурнота. Но я не могу его подвести. Он спасает меня. А я не имею права потерять его жизнь.

36. Артём

Нас вычислили. Это был вопрос времени. Невозможно прятаться бесконечно. Хорошо, что я всё предусмотрел и позаботился, чтобы без сюрпризов неожиданных обошлось.

— Пойдём, — тяну я Рину за собой. Через два двора нас ждут. Там машина. Ещё немного — и уедем.

Что делать дальше, я пока не придумал.

Рина слишком тихая и покладистая.

Мы мчимся по ночному городу. Жизнь не затихает даже глубокой ночью, поэтому в бесконечных улицах и дорогах можно легко потеряться, спрятаться, избежать преследования. Большой город пока что — наше спасение и укрытие. Но ненадолго. Нужно быть дураком, чтобы этого не понять.

Откат начинается позже. Когда я ввожу её в ещё одну квартиру.

— Брось меня, — заявляет она почти с порога. — Им нужен Марков. И вряд ли меня убьют. Просто пообещай, что не оставишь Лялю и Серёжу. Остальное не важно. Я не смогу жить, зная, что принесла тебе несчастье, подставила. У тебя семья. Мать, сестра, кто-то ещё, наверное. А я одна. Мне не страшно.

Я знал лишь один способ заставить её замолчать. Дурацкий, но действенный. Прижал к себе и поцеловал. Заткнул рот поцелуем.

Рина сопротивлялась, пыталась меня отпихнуть, но я был настойчив: глушил все её писки и возмущения жаркой вязью наших языков до тех пор, пока она не сдалась, не обмякла, не стала покорной в моих руках.

— А теперь послушай, — шептал куда-то в висок и прикасался губами к коже и волосам после каждой, вытолкнутой из себя, фразой. — Поздно. Мы повязаны. Ты и я. Нам нужно быть вместе. И тогда я буду точно знать, что делать. Разберёмся. Помогай мне, а не сопротивляйся. Да и вообще. Как ты себе представляешь? Я уйду в сторону и буду спокойно ждать, когда всё само по себе прояснится? Ты вообще соображаешь, что говоришь?

Рина всхлипнула. Слабыми руками попыталась оттолкнуть меня. Упорная.

— Даже если откинуть в сторону всё, что между нами происходит, если предположить, что у тебя нормальный муж, а я — телохранитель, которого наняли тебя охранять, как я буду выглядеть? Мне доверили человеческую жизнь, а я не справился, бросил тебя, чтобы спасти свою шкуру? Я профи. И всегда довожу работу до конца. Мы знаем, на что идём. Это наша работа — рисковать. Нюхать цветочки и падать в обморок при любом чихе — это не по-нашему.

— Алексей с самого начала играл нечестно. Это неправильно — отправлять людей на смерть.

Я завёл её в комнату и посадил в большое кожаное кресло. Маленькая Рина утонула в нём. Красавица в лапах чудовища. К счастью, вполне безобидного.

— У каждого человека своя судьба. Солдат, когда защищает родину, тоже может умереть. Или дожить до старости. Это уж как суждено. Завтра может начаться война. И сотни тысяч тех, кто поклялся служить отчизне верой и правдой, умрут. Это их долг. Если хочешь, призвание. Врач спасает жизни, учитель — учит. Солдат защищает. Всё просто. Поэтому не нужно мучиться ложным чувством вины. Я точно так же спасал бы любого человека, доверенного мне клиентом. Давай мы переживём сегодняшний день, а завтра начнём думать. Да и сведений к тому моменту будет гораздо больше.

— Где мы? — спрашивает Рина слабо, оглядываясь по сторонам.

— Это кабинет моего деда. Того самого, что лежит сейчас в коме. Он давно не живёт здесь — съехал, когда бабушки не стало. Не смог жить в квартире, где был счастлив. Здесь вырос мой отец. Да и мы с Мари нередко бывали. Дом воспоминаний. Дед наказал избавиться от квартиры, когда умрёт. Не знаю, повернётся ли у кого рука. Хотя, если разобраться, это всего лишь стены.

Мы какое-то время молчим. Мне отчаянно не хватает звуков. Часы. Здесь где-то есть часы с маятником. Старые. Я включаю верхний свет и оглядываю комнату. Пахнет пылью. Здесь давно никто не убирал. А часы висят на стене. Я завожу их и запускаю маятник. Цок-цок. И становится спокойнее.

— Пойдём. Нам нужно выспаться.

Рина послушно вкладывает ладонь в мою руку, и я веду её в спальню. Там большая двуспальная кровать. Я достаю чистые простыни.

— Я сама, — забирает Рина их из моих рук и перестилает постель. У неё хорошо получается. Споро.

Мы ложимся и прижимаемся друг к другу, не сговариваясь. Лежим, замерев. Греемся в объятьях друг друга.

— Как думаешь, — спрашиваю почти весело, — будет святотатством, если мы займёмся любовью в кровати, где, наверное, зачали моего отца?

Почему-то меня смешит эта мысль.

— Думаю, они бы нам простили, — Рина, наоборот — слишком серьёзна. — А может, дали бы благословение. Если бы могли. Не со мной, конечно. Я тебе не пара.

Чопорная и строгая. Я фыркаю и притягиваю её поближе. Целую в губы, очерчиваю пальцами ключицы, что выступают под футболкой. Залезаю нахальными руками ей в трусы и сжимаю мягкие округлые ягодицы. Восторг. Просто потому что она рядом. Податливая. Желанная. Моя.

— Давай я сам буду решать, кто мне пара, жена. Ты слишком зацикленная и робкая, как девственница. Сплошной обман. Помнится, мне досталась горячая штучка в номере для новобрачных.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍Рина чуть медлит, а затем принимает мою игру. Улыбка касается её губ. Горячие руки проходятся по моей груди, высекая искры.

— Не съешь конфетку, пока не развернёшь обёртку, — шепчет она мне в губы, а затем целует.

Не знаю, то ли дом тому виной, а может, мы стали намного чувствительнее и глубже. Для меня секс всегда был всего лишь сексом. Стремление к обладанию. Чувственное наслаждение. Удовлетворение. Но то, что мы вытворяли в постели моих предков, нельзя назвать трахом.

Мы занимались любовью. Нежно и с удовольствием. Это было так глубоко и сладко, что я утонул. Растворился в женщине, что шептала моё имя, достигая пика.

— Я люблю тебя, — сказал, когда всё закончилось.

Сказал, прижимая к себе покрепче, и провалился в сон. Крепкий и без сновидений. А когда проснулся, Рины рядом со мной уже не было.

37. Рина

Он выскакивает из комнаты, будто ему приснился страшный сон.

Шум. Грохот. Он зацепился за что-то ногой. Выругался сквозь стиснутые зубы, а затем увидел меня.

Я на кухне. Сижу на подоконнике и смотрю в окно. Там холодно и мерзко. Крапает мелкий нудный дождь. Беспрерывный шелестящий процесс. Он бы убаюкал меня, если б смог.

Артём сердится. Я слышу, как он сопит. Вижу, как яростно сведены его брови.

— Подумал, что я убежала? — смотрю на него, и что-то острое пронзает моё сердце.

У нас роли наоборот: он — прекрасный Кай, что спешит спасти свою Герду. А я — потерянная девочка, поцелованная Снежной Королевой. У меня в груди — осколок льда, и я не знаю, сможет ли он оттуда выпасть. Я помню, что Артём сказал, когда любил меня так искренне, так отчаянно нежно.

— Спросонку, — ерошит он светлый чуб. — Показалось, что ты ушла.

— Мне некуда. Да и без одежды и денег не очень-то побегаешь. Но я бы сделала это, наверное, чтобы отвести от тебя беду. Я тебя услышала там, в коридоре. Но всё равно считаю, что это неправильно — тянуть человека за собой не пойми куда, зная, что за соседней дверью может ждать смерть.

Мне сейчас всё равно. Пусто как-то, почти безразлично. Наверное, я устала бояться. Чёрно-белый контраст, преследующий всю мою жизнь. Нет полутонов и переходов. Только резкая грань, отделяющая свет от тьмы.

— На всякий случай, — присаживается Артём за стол, — нас охраняют мои люди. Так что если надумаешь побегать, я тебя всё равно найду.

Было бы глупо думать, что он беспечен. Но я здесь. Слежу за сумрачным рассветом и пока не знаю, что делать дальше.

— И сколько мы будем прятаться?

— Недолго. Дай мне немного времени. Официально ты погибла в автокатастрофе, возвращаясь из загородного дома. Загородный дом сгорел дотла — по неофициальным данным. Сейчас мои ребята проверяют. Я жду информацию. Просто не спеши умирать на самом деле, — слабо улыбается Артём. — Будет день, будет пища. Я не собираюсь держать тебя взаперти.

— Я бы хотела увидеть сестру, — понимаю, что, наверное, глупо упрямиться, но Артём кивает, соглашаясь.

— Съездим сегодня обязательно, но позже. Думаю, ещё слишком рано, чтобы пугать медперсонал и тревожить близких.

Он улыбается. Мягко и понимающе. И пружина внутри ослабляет звенья. Кажется, я сама себя накручиваю, а нужно лишь немного довериться и плыть по течению.

— А ещё я хотела бы увидеть Веточку.

— Посмотреть ей в глаза? — Артём не сводит с меня глаз, и внутри начинает царапаться щекотка. Я чувствую себя желанной женщиной. Немножечко счастливой, что, казалось бы, сумасшествием при всех сложившихся обстоятельствах.

Меня пугают смены настроения. Немножечко. То чёрная тоска, то игривость кошки, что вытягивает тело на раскалённых солнцем камнях, потягивается, разевая пасть, показывая клыки и выпуская когти. Невероятные ощущения, не пережитые мной ни разу до этого дня.

— Хочу узнать, случайность или она меня предала.

— Не любишь разочаровываться?

Я медлю, подбирая правильные слова.

— Я уже говорила: у меня не так уж много радостей было в жизни. Я не жалуюсь, нет. Но с Ветой связаны светлые моменты. Я думала: вот это настоящая дружба. Всякое случалось. И ей не каждый день мёд приходилось пить. Но я знала: могу поплакаться. Получить поддержку. Пусть на словах. А сейчас я не знаю, что думать. Хочу знать правду. Любую. А потом буду думать, как жить дальше, если она всё же использовала меня втёмную.

Он встаёт со стула и подходит ко мне. Мягкая поступь большого хищника в хорошем настроении. Он чувствует меня. Не знаю уж как и чем.

Он садится рядом, обнимает, утыкается лицом в плечо.

— Это так странно. Я готов для тебя сделать даже невозможное. Никогда раньше не чувствовал и половины того, что ощущаю сейчас. Это как сменить кожу — и получить много нюансов. Я пока не могу собрать их в кучу. Может, не умею, но хочу научиться выражать внутренние желания, делиться ими с тобой. Я не пугаю тебя?

— Нет.

Это правда. С ним удивительно спокойно. С почти незнакомым человеком. По ощущениям — я бы доверила ему всё. Без колебаний. Но это эгоистично.

— Не требуй от меня больше, чем я могу дать, — прошу его, сжимая руку, что лежит на моём животе. — Дело не в тебе. Во мне. Я замужем. Алексей мой муж. Это был мой выбор. Что из того, что я однажды ошиблась, приняла желаемое за действительное? Это пока ничего не меняет.

— Ты просто не хочешь, — я чувствую, как Артём напрягается. — Какая-то фатальная жертвенность для человека, который не достоин даже взгляда, не говоря уж о чём-то большем. Пообещай мне, — требует он, сжимая меня в объятиях покрепче. Горячее дыхание обжигает шею. По телу бегут мурашки.

— Что я должна пообещать? — спрашиваю, пытаясь сдержать горячую дрожь.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍Ты ничего не должна на самом деле. Но я хочу, чтобы, когда всё закончится, ты ушла от него. Больше тебе не нужно его бояться. Зависеть от его прихотей. Мы что-нибудь решим и с Серёжей, и с Лялей. Нет больше причин за него держаться, Рина.

— Я хочу этого больше всего на свете, — шепчу я и чувствую, как приближаются непрошенные слёзы. Однако, я не дам им пролиться. — Но сомневаюсь, что будет просто. Он не из тех, кто с лёгкостью расстаётся со своими игрушками.

— Ты будешь не одна, а мы уж как-нибудь этого кукловода обломаем.

— Ладно, посмотрим, — вздыхаю. — Я приготовлю завтрак. Всё равно не спим.

— Я помогу тебе.

Правда, он не столько помогает, сколько мешает: ходит за мной по пятам, целует, куда попадёт. Это смешно. Забавно. Вначале я хихикаю, а затем смеюсь. Мы вымазались в муке, разбили яйцо, но я запоминаю эти счастливые мгновения.

Когда рядом бродит опасность, учишься ценить простые радости. Врезаются в память мелочи. Звенят на разные лады струны души, а память делает моментальные снимки, чтобы хранить и беречь их. А потом, позже, можно будет доставать воспоминания и рассматривать. Прижимать к сердцу. Радоваться, что это было, случилось в моей жизни.

У Артёма снова звонит телефон. Он уходит, чтобы поговорить, а я допекаю блинчики. Запоздало думаю, откуда здесь продукты, если в квартире долго никто не жил. Но я обо всём могу спросить Артёма. Спросить, не боясь вспышки гнева, издевательств, насилия.

Да, я подам на развод, как только всё утрясётся. А пока… я живу без документов и денег. Практически — привидение, особенно, если учитывать, что я «погибла» где-то на автостраде.

38. Артём и Рина

Артём

Я вёл себя как мальчик-зайчик из очень правильного церковного хора. У меня, наверное, нимб над головой вырос. Только правда заключалась в том, что ждали меня ряды озабоченных и повёрнутых на сексе мудил: постоянно хотелось касаться Рины, словно невзначай, дышать её запахом, млеть, как распоследнему извращенцу. И я не отказывал себе в удовольствии.

От этого тупеешь. Я ощущал себя томной коровой с огромными глазами и ничего не мог поделать. Чувство самосохранения отказывало. Всё вокруг — трын-трава. Не хотелось ни бояться, ни осторожничать. Жить на полную катушку — вот о чём я мечтал.

Рина напекла мне блинчики — восторг! Я целовал ей пальцы, когда она угощала блинами, — кайф!

Я мечтал трахнуть на столе её, пахнущую ванилью, разгорячённую от стояния за плитой. Представлял, как раздвину стройные ноги и войду прицельно, до отказа. Буду смотреть, как она вспыхивает, как закрывает глаза, как часто дышит, приближаясь к пику, и падает в оргазм вместе со мной.

Душевный стриптиз. Обнажённые чувства. Фантазии подростка, изнывающего от похоти к единственной женщине — идеалу, пределу мечтаний.

Мы очень мило позавтракали. Приняли душ по очереди. Я снова не осмелился приставать. Сдерживал себя как мог. Лёгкость. Эйфория. И нет никакого желания думать, что будет дальше.

Серьёзный и рациональный я где-то на осколках сознания зудел, что нужно собраться и сосредоточиться. А я не мог. Мы заслужили передышку. Хоть на несколько часов.

— Откуда в квартире, где давно никого не было, продукты? — спрашивает моя подозрительная девочка, и я улыбаюсь ей, как Чеширский кот: есть только моя улыбка, а всё остальное — где-то далеко-далеко.

— Мари по моей просьбе завезла. Я её попросил сделать это на всякий случай.

— Подготовился заранее? — не сводит Рина с меня серьёзных глаз.

— У настоящего профи всегда должно быть несколько путей к отступлению. На всякий случай. Видишь, пригодилось.

— Кажется, кого-то сейчас разорвёт от самодовольства, — вздыхает Ринка и сползает по креслу, устраиваясь поудобнее. — Хотела бы я точно так же сейчас улыбаться.

— А что тебе не даёт? — спрашиваю небрежно и даже не кошусь в её сторону. Ну, разве что совсем чуть-чуть. Я же должен контролировать процесс.

Она смотрит на меня как на сумасшедшего. Ресницами хлопает. Рот удивлённо приоткрыт. Так и хочется запечатать его поцелуем, но я креплюсь, как могу.

— Э-э-э… м-м-м… — пытается она что-то сказать, но у неё плохо получается.

— Думаю, тебя не будут похищать в центре города при свете дня. Слишком уж креативно и по-сумасшедшему прекрасно. Выкинь всё из головы лишнее. Смотри: дождь закончился, и это прекрасно. Мы едем в клинику к деду и Ляле — и это замечательно. Потом ещё что-нибудь придумаем — всё в наших руках. Ну, же, Рина!

Мне хотелось, чтобы она успокоилась. Перестала бояться. Понятно, что после многих лет издевательств, сделать это будет непросто. Но она улыбнулась мне в ответ, и я посчитал это хорошим знаком. Многого я не прошу. Всего лишь немного радости для неё.

— Надо попробовать, — пробормотала она и задышала глубже, откинув голову на изголовье кресла. — Ты прости меня, ладно? Я накручиваю себя, нервничаю, боюсь. У меня всегда был очень короткий список людей, за которых я постоянно переживала. Ляля. Потом Серёжа. А теперь ты. Мне всё кажется, что нужно как-то оградить тебя от меня.

— Я взрослый мальчик, Рин. Сам разберусь со всеми проблемами. Беда в том, что никогда у тебя не было надёжного плеча. Поэтому ты привыкла воз тянуть на себе, когда можно было сделать всё намного проще. Для этого есть лошади или машины на худой конец.

Я снова улыбаюсь, давая понять, что почти пошутил. Она слабо отвечает мне. Губы её вздрагивают и дарят мне полуулыбку.

— Приехали.

Я выхожу из машины, открываю дверцу, подаю Рине руку. Мы уже почти дошли до палаты, когда у меня зазвонил телефон. Я делаю ей знак рукой, чтобы заходила внутрь, а сам остаюсь в больничном коридоре, пристраиваюсь у подоконника.

Это важный разговор, я не хочу, чтобы меня сбивали или отвлекали.

— Ты где этого мудилу откопал? — Тоха в выражениях не стесняется. Это он о Маркове так ласково. Ибо я бы его похлеще припечатал. — Он же как динамит, но хорошо, что уже взорвавшийся.

— Давай без эпитетов и по существу, — прошу я, поглядывая на часы. Всё хорошо. Пусть Рина с сестрой наедине пообщается. Как раз им нужно.

Антон подбирается и начинает выдавать факты по существу. Пока он говорит, брови у меня не просто на лоб лезут, а готовы взлететь. Оторваться от лица и покинуть насиженное место. Вот тебе и тихий скромный бизнесмен с замашками садиста. Кто бы мог подумать… Но главное, я пока не знаю, как обо всём этом рассказать Рине. И остаётся ещё один очень важный вопрос: чего от неё хотят тот, кто охотится за Марковым?..

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍Рина

Может, даже и лучше, что Артёма телефонный звонок остановил. Мне хочется побыть с Лялей наедине. Это эгоистично, тем более, что в палате дед его лежит. Но раз уж так получилось, я рада, что сейчас никто не помешает мне пообщаться с сестрой без свидетелей.

Я уже забыла, когда приходила к ней и могла побыть столько, сколько хочу. Алексей ограничивал меня во всём. Строго по часам, ни минутой больше. За опоздание — «штраф».

Он обожал находить поводы для наказания. Я же пыталась всеми способами не давать ему шанс сорваться. Но он всё равно выискивал возможности. Было бы желание. А его изворотливый ум всегда находил, к чему придраться.

То, что я увидела, поразило меня до глубины души. Я замерла на пороге, не решаясь пройти дальше. Моя Ляля лежала на одной кровати с дедом в коме. Рука её покоилась у него на груди. Сама Ляля казалась неподвижным брёвнышком.

И я испугалась. Мне показалось: она тоже в коме. А потом — перестала дышать. Слово «умерла» я даже в уме произнести страшилась. Испуг овладел мною полностью. Ноги не держали. Руки тряслись. Я стиснула их в кулаки, ощущая шум в ушах.

Я подошла к кровати и рухнула на стул, что стоял рядом. Лялина лохматая голова с космами, что прикрывали лицо, дрогнула, и я перевела дух. Живая.

— Тшш. Срдц бьтсс, — еле слышный шёпот. Невнятный, с проглоченными гласными буквами.

Но я её поняла. Поняла и заплакала. Это были первые слова за долгие годы, что я услышала от Ляли.

— Тише. Сердце бьётся, — сказала она.

И я вдруг поверила: всё будет хорошо. Кошмар закончится. Начнётся другая жизнь, где не будет Алексея, а будут только радость, счастье, здоровая Ляля и Серёжка рядом. Нужно лишь переступить через прошлое. И недавнее — тоже. Забыть. И не вспоминать.

39. Артём

Когда я зашёл в палату, Ляля сползала с кровати деда. Неловко, пятясь задом, боясь потревожить.

У Рины — заплаканное лицо. Она обернулась на звук. Потрясённая и в то же время, словно омытая благодатным дождём, что приносит всходы, когда пригревает солнце.

— Ты знал? — спрашивает, и я киваю ей в ответ.

— Видел вчера.

— Она заговорила. Сказала, что у деда твоего сердце бьётся.

Это хорошая новость. Прогресс. Всё не зря. Глядишь, и разморозится Снежная Королева.

— Конечно, бьётся, — говорю не без гордости. — Он у нас боец.

— Ты нас хоть представь друг другу, что ли, — просит Рина, и я вдруг понимаю, что да, надо бы.

— Привет, дед, — произношу я. — Вот, познакомься: моя девушка Рина. Она красавица, правда? А это, Рина, мой дед — Стоянов Николай Григорьевич.

Я произношу имя деда, смакуя каждый звук. У меня такое впечатление, что я тоже знакомлюсь с ним впервые. Узнаю заново. Это не тот дед, которого я знал раньше, немножко другой.

Не знаю, что это за магия. Может, Ляля тому виной, а может, я изменился. Только я тоже слышу, как бьётся его могучее сердце, и кажется: вот сейчас он откроет глаза, нахмурит брови, отчитает за безалаберность. А я буду стоять навытяжку, как школьник, и радоваться.

— Он у нас тот ещё тиран и деспот, но хороший старикан, справедливый. Любит во все дела вмешиваться, нос совать. Он у него большой, как видишь — хватает на все щели и дыры. А командир какой — у-у-у… На самом деле, охранное агентство — его детище. Дело всей жизни, как говорят. Я от безнадеги им управлял. А сейчас — Марианна. У неё намного лучше получается. Она у нас недооценённый гений. Любое дело по плечу.

— А ты? — Рина не сводит глаз с деда, но я чувствую: за сестрой она тоже невольно следит.

Ляля в свою комнатку юркнула. Дверь приоткрыта. Её не видно. И Рине очень хочется зайти туда, но она слушает меня, знакомится с Николаем Григорьевичем.

— А я хотел быть детективом, как Шерлок Холмс. Курить трубку, играть на скрипке и расследовать запутанные истории. Ну, или художником-фотографом на худой конец. Мне нравятся люди и лица. Не пейзажи и натюрморты, а черты, мимика, эмоции. Это то море, что никогда не повторяется. Пойдём, Ляля, наверное, хочет с тобой побыть, но стесняется.

Я подаю Рине руку, и мы вместе входим в комнатку её сестры.

Я пока не знаю, как рассказать то, что я узнал. Наверное, потом, не здесь. Пусть пока побудет спокойной, пообщается, поговорит с сестрой. Позже мы навестим Серёжу. Сделаю всё, чтобы Рина была спокойна и счастлива. Если она будет знать, что с её близкими всё хорошо, не останется поводов бесконечно тревожиться и жить, как на пороховой бочке.

Ляля сидит на кровати, повернувшись лицом к тумбочке. Там баночки и скляночки, как и говорила Марианна. Тонкие пальцы проходятся по ним. На вид — неосознанно, будто слепая ощупывает незнакомые предметы.

— Ляля, — зовёт её Рина, и я вижу, как на мгновение замирают Лялины пальцы. Она понимает. Слышит. А мы будто присутствуем при рождении новой жизни — так это волнительно и прекрасно. Я задыхаюсь от чувств, видя надежду, вспыхнувшую в глазах Рины.

— Вы тут посекретничайте, — сжимаю я её ладонь, понимая, что лишний. — А я отлучусь по делам.

Она кивает с благодарностью и маленькими шажочками приближается к Ляле. Ухожу, полный до краёв новыми чувствами. Кажется, я и не жил до того момента, как Рина появилась в моей жизни.

Пока я веду переговоры по телефону, договариваюсь с Мари о помощи, на второй линии с настойчивостью носорога пробивается мать.

— Ну, наконец-то, — ворчит она, когда я ей отвечаю. — К тебе дозвониться невозможно.

— Привет, мам, — с родительницей лучше быть всегда вежливым. — Что у тебя случилось?

— Почему сразу случилось? — возмущается она. — Я как раз спешу доложить о выполнении твоего приказа.

Я на мгновение зависаю, пытаясь понять, какие такие приказы я мог обрушить на бедную родительскую голову.

— Я ходила в этот ваш детдом! — торжественно объясняет мама.

А, да. В этот наш… Она ещё пока до конца не понимает всей глубины своего поступка и важности того, что делает.

— Ну, и как успехи?

Тут главное, чтобы она не уловила мою улыбку. Хорошо, что телефон не позволяет ей видеть моё лицо.

— Было трудно, но я справилась! — мама преисполнена собственной значимостью. — Ты во мне сомневался?

— Никогда и ни за что! — прикладываю руку к сердцу. — Лучше расскажи, как тебе на новом рабочем месте?

— Я пока только документы оформляю, — вздохнула мать, переходя на нормальный, непафосный тон. — Но ты, наверное, был прав: мне нужно хоть какое-то дело, чтобы встряхнуться. Берут меня нянечкой, посменно, поэтому всё время находиться рядом с нужным ребёнком не получится. Но это всё же лучше, чем ничего?

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍Это гораздо лучше, чем могло бы быть, — уверяю я её. Объяснять, что, возможно, её помощь уже и не нужна, не стану. У мамы теперь есть куда пристроить свою кипучую энергию. Да и с малышом пусть знакомится. Вполне возможно, он станет ей внуком, поэтому пусть привыкают друг к другу.

Качаю головой. Мама давно бабушка благодаря Марианне. А я всё никак ни жениться, ни детей плодить не соглашался. А сейчас готов и жениться, и детей, и малыша усыновить. Как, оказывается, всё просто в жизни: ты любишь человека — и становится безразлично то, что нравилось раньше.

Свобода, ни к чему не обязывающие отношения — мне это нравилось, что греха таить. А теперь по-другому. Одна маленькая женщина может перевернуть всё, даже какие-то, казалось бы, незыблемые устои.

Я снова присаживаюсь на подоконник. Ждать. Ждать её. Не видел несколько минут, а кажется — вечность.

У меня снова звонит телефон. Номер незнакомый, но я отвечаю.

— Здравствуйте Артём, — голос бархатный, глубокий, приятный, но от него так и сквозит опасностью. — Я бы хотел с вами встретиться и поговорить. Речь пойдёт о господине Маркове.

40. Рина

— Я знаю, ты меня слышишь и понимаешь, — говорю Ляле в спину. — Теперь я уверена. Можешь не отвечать, не надо. Я подожду, когда ты захочешь поделиться.

Она не поворачивается, но плечи её напряжены. Пальцы всё так же ощупывают косметику.

Я беру расчёску и подхожу ближе.

— Ты позволишь?..

Ляля не возражает. Я присаживаюсь рядом и осторожно провожу зубцами по всклокоченным волосам. Они у неё чистые, только запутанные, будто ей не хватило сил причесаться после душа.

Мерные движения успокаивают. И меня, и Лялю. Я распутываю узелки — один за одним, и волосы ложатся пусть не ровным полотном, но всё же становятся похожими на подобие причёски, а не вороньего гнезда.

— Наверное, я была плохой сестрой, — делюсь я своими ощущениями. — Мне всегда не хватало времени побыть с тобой рядом, поговорить. Расспросить, что тебя тревожит. У меня ведь никого больше не осталось, а так получается, что на самых близких всегда не остаётся то ли сил, то ли желания — какие-то мелочи постоянно мешают увидеть главное.

Ляля не возражает. Слушает. Плечи её расслабляются, голову она наклоняет ко мне, чтобы мне было удобнее её причёсывать. Кажется, ей нравится.

— Я не знаю, что будет завтра, — говорю откровенно. — Всё очень сложно сейчас, запутанно и не понятно. Но мне хочется быть ближе, общаться, не расставаться. Хочется, чтобы ты была рядом. Не здесь, а со мной. И если ты поправишься, это возможно. Я больше не буду ни о чём просить Алексея. Да я и не желаю, чтобы он стоял между нами — хватит. Если хорошо подумать, то мы со всем справимся сами. Буду работать. Заберём Серёжу. Сделаем тебе пластику, и ты станешь почти прежней хотя бы внешне. А это много значит, я знаю.

Ляля встаёт, а моя рука с расчёской сиротливо хватает воздух. Сестра не смотрит на меня, но лицо её открыто, и она не делает попытки его прикрыть.

Она выходит из комнатки, а я иду за ней. Подходит к кровати, где лежит дед Артёма, кладёт ему руку на грудь.

— Срдц бьтс, — это не голос, а натужный сип, но я радуюсь ему до слёз, что снова текут по моим щекам.

Ляля снова ложится рядом с дедом — осторожно, стараясь не задеть проводки, что опутывают его, прижимается щекой к сухому плечу и закрывает глаза.

— Конечно, бьётся, Ляль. И его, и твоё. Вы живые. И что бы вы там ни думали, мы радуемся этому, потому что любим вас — неидеальных, но по-настоящему родных.

Я вышла из палаты. Хмурый охранник посторонился, пропуская меня. Никак не привыкну к этим реалиям. К тому, что постоянно рядом слишком физически развитые юноши трутся. С тех пор, как Алексей вошёл в мою жизнь, я стала недолюбливать высоких мускулистых мужчин.

Невольно задерживаю взгляд на Артёме, что сидит задумчиво на подоконнике, покачивая ногой и прижав мобильный телефон к нижней губе. Скулы резкие, брови нахмурены. Но нет, он не такой. Не такой высокий, мускулистый, но гибкий, а не шкаф. И невероятно нежный. Он не подавляет. С ним не страшно.

— Кто тебя расстроил? — спрашиваю, приближаясь.

Он оборачивается, черты лица смягчаются. Взгляд становится обволакивающим. Жар прокатывается по телу, но я стараюсь себя не выдать. Для меня это новое — возбуждаться от взгляда, испытывать подобные чувства. Я даже не знала, что бывает так, а когда Веточка рассказывала об этом, то не очень верила, потому что со мной такого не случалось ни разу.

— Пойдём, — протягивает раскрытую ладонь, — надо поговорить.

И сразу становится страшно. Будто из жаркого лета меня кинули в прорубь.

Рука Артёма успокаивает, но не до конца. Между нами висит разговор, и я понимаю, что он будет непростой.

Мы садимся в машину, но никуда не едем.

— Чёрт, — ерошит Тёма волосы, — даже не знаю, с чего начать.

— Начни с главного, — я пытаюсь бодриться, но голос меня выдаёт — падает, как подтаявшее мороженое из рожка.

— Я тебя к Серёже свозить хотел, но пока придётся отложить. Нас ждёт другое место, не менее интересное.

Я бы не хотела ездить ни в какие интересные места, но, видимо, это не тот случай, когда я могу высказывать свои пожелания. У него на лице всё написано.

— В общем, дело обстоит так, — Артём тщательно подбирает слова, а у меня обмирает всё внутри. — Марков влез в контрабанду наркотиков — его компания по грузоперевозкам подходила идеально для этих целей. А недавно у них пропала партия товара. Растворилась в воздухе. Нужно отдавать, а отдавать нечего. Там всё очень серьёзно, Рин. Замешаны очень большие деньги. Маркову, наверное, не отработать их. Поэтому он и прячется. Прятался. Чёрт…

Он умолкает, я смотрю на него выжидающе. От его последней оговорки — сердце вскачь.

— Его убили?.. — спрашиваю, а у самой губы немеют. Нет, я не хотела его смерти, но если он умер, то всё становится намного проще. Или сложнее?..

— Не знаю. Но вероятность того, что он погиб, есть. Помнишь тот репортаж?

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍ В котором объявили, что я погибла в автокатастрофе?

Артём кивает, снова ероша волосы.

— Уже точно известно, что машина была Маркова. А в ней — два трупа. Мужчины и женщины. Оба — обгорели, и понять, кто есть кто, весьма трудно. Но предварительно погиб он. Марков. И женщина. Точно не ты.

Я сползаю по креслу. Хочется спрятаться куда-нибудь. Страшно до чёртиков.

— Может, нужно его опознать?.. Что делают в таких случаях?

— Может, и нужно.

В его голосе нет уверенности.

— Но что-то тебя смущает?

— Да, — Артём снова хмурит брови. — Почему в репортаже сказано лишь о том, что погибла ты, а не вы с Марковым?

Он упорно не называет Алексея моим мужем. Говорит о нём, словно о постороннем человеке.

— Есть ещё что-то? — спрашиваю тихо, вглядываясь в напряжённое лицо Артёма.

— Почему они гоняются за тобой? Почему для них не секрет, что ты не погибла? И это не последние вопросы, которые я задаю себе. Ну, и… ты хотела увидеть подругу?

Теперь настаёт моя очередь напрягаться.

— С Ветой всё в порядке? — пугаюсь до шума в голове. Хочу и боюсь услышать ответ.

— Думаю, да. Более, чем, — он саркастически кривит губы. — Мне позвонил человек и назначил встречу. Пригласил меня на разговор. Вместе с тобой. Догадайся, куда мы поедем?

— В «Зажигалку», — тут и гадать нечего, раз речь зашла о Веточке.

— Так и есть. Ты и я. И никакой охраны.

Я молчу. А потом, собравшись с духом, говорю:

— Тогда почему мы сидим? Раз пригласили поговорить, надо ехать. Иначе эта история никогда не закончится, Артём. Мы знаем теперь, что натворил Алексей. Вряд ли им нужна домохозяйка. И вряд ли они станут меня убивать только потому, что им задолжал мой муж. Выясним, чего они хотят — и дело с концом.

— Я бы не хотел брать тебя с собой, — возражает Артём.

— Но я — условие встречи, правда?

— И это меня напрягает больше всего.

— Зато мы узнаем ответы на некоторые вопросы. Надо сдвинуть камень с мёртвой точки.

— Ладно, — решается он. — Я оставлю координаты Мари. Никто не говорил, что я должен держать место встречи в секрете. Есть условие — явиться нам двоим. Остальное не обговаривалось.

Он наконец-то заводит мотор, и я успокаиваюсь. Не совсем, но насколько это вообще возможно в подобной ситуации.

Веточка… Подруга или предательница? — вот что меня волнует очень сильно. Я не хочу верить, что долгие годы дружила с человеком, который легко может предать или продать…

41. Артём

Днём заведения, похожие на «Зажигалку», спят. Выглядят потрёпанно, словно потасканные проститутки. Вечером, в полной боевой раскраске, сверкая неоновыми огнями, они манящи и привлекательны. При свете дня здания клубов, особенно тех, что «постарше», выглядят пожёванно.

«Зажигалка» этой участи избежала. Довольно мила, хоть и не на пять с плюсом. Растрёпанная, но очаровательная, как молодая девушка, в неурочный час поднятая с постели.

Я вспомнил своё знакомство с этим местечком. Увидеть «Зажигалку» изнутри без «макияжа» даже интересно. Рина моего любопытства не разделяет. Нервничает, чем мы ближе, тем сильнее.

Я готов руку дать на отсечение: беспокоится о своей выжиге-подруге. Я в который раз задаюсь вопросом, что их связывает. С Риной понятно, она простодушна и свято верит в давние дружеские отношения спустя много лет. Но подруга её не очень похожа на душевную девушку с трепетными чувствами. Хотя я не исключаю, что ошибся.

— Вета тоже будет там? — задаёт Рина вопрос, пока мы выходим из машины и маршируем по аккуратной плитке, которой выложен внутренний дворик.

Я рассматриваю помещение и прилегающие к нему территории. Неплохо. Свежий ремонт, чисто, вылизано, привлекает внимание. Но это не дешёвое латание старых дыр. Это достаточно дорогой ремонт из качественного сырья. Да и делали его не гастрабайтеры из сопредельных государств. Во всём чувствуется некие изысканность и шик. Такое из топора и трёх копеек не сваришь.

— Артём…

Ах, да. Вета…

— Думаю, она здесь. Будет присутствовать при разговоре или нет — не знаю. Но она хозяйка, поэтому — уверен — знает, что в её помещении пройдут…переговоры, скорее всего.

Рина бледнеет так, что я переживаю, как бы она в обморок не свалилась.

— Может, её в заложницах держат?

Есть такая вероятность, но я сомневаюсь.

— Сейчас всё и узнаем.

Я беру Рину за руку. Хватит неопределённости. А всё остальное можно будет рассмотреть и потом. Важнее закончить с делами — если так можно назвать встречу, на которую мы идём вдвоём.

Внутри «Зажигалки» пусто. Но где-то фоном звучит медленная музыка, столике в полумраке сияют чистотой. По всему видно: Веточка любит своё заведение.

Наше появление не остаётся не замеченным. Думаю, нас сфотографировали ещё на входе: здесь и видеокамеры имеются, мышь незамеченной не проскочит.

Встречает нас хозяйка. Без яркого макияжа и в простом платье до колен она кажется моложе. Они с Риной ровесницы, но выражение глаз выдаёт многоопытность подруги и простоту Рины. Взгляд прокладывает между ними пропасть, через которую не перешагнуть просто так.

Первый порыв Рины — кинуться к подруге. Но она сдерживает себя, останавливается. У меня в руке её ладонь — я чувствую каждое движение, ловлю смену настроения. Радость, как вспышка, а затем — колебания и сомнения.

— Привет, — говорит она первой и вглядывается в Веточкино лицо.

— Здравствуй, Катя, — Вета глаза не прячет, и это даёт ей преимущество.

Так смотрят люди, которым нечего скрывать. Мне она отвешивает сухой кивок. Я делаю то же самое. Не лучшее приветствие, но пока и так сойдёт.

— Вижу, спросить что-то хочешь, но не решаешься, — подбадривает она Рину.

Почему-то думаю о том, что даже лучшая подруга не знает её домашнего уменьшительного имени. Рина не смогла до конца довериться человеку, с которым дружила очень давно? Настолько личное, что не поделилась с лучшей подругой?

— Хочу, но не стану.

Они сейчас как дуэлянты. Вместо шпаг взгляды скрестили. Вета не спешит нас вести к человеку, который мне звонил. А может, она и есть тот таинственный «доброжелатель»? — приходит в голову шальная мысль. Это было бы забавно. Очень.

— Почему? — приподнимает Вета идеально выщипанные и выкрашенные брови. Картинка, а не женщина. Самка богомола.

— Могу обидеть тебя, поэтому лучше потом.

— «Потом» может уже и не быть, Катя. Всегда нужно жить здесь и сейчас, не откладывая в долгий ящик. Думаю, ничем ты меня не обидишь.

Рина молчит. Я только слышу, как сбивается её дыхание. Будто ей дышать нечем — горло перехватывает.

— Давай я попробую сама. Поставим точки над «i» перед тем как… Чтобы не питать ложных иллюзий. Ни тебе, ни мне. Хочу сказать лишь одно: ты всегда была мне дорога, но жизнь штука сложная. Иногда приходится выбирать.

— Да, — кивает Рина, — и выбор не всегда в пользу многолетней дружбы.

Вета щурит глаза, сжимает губы.

— Скажем так: одно другому не мешало никак. И если бы не обстоятельства, ничего бы не случилось ни с нами, ни с нашей дружбой. Может, даже было бы ещё лучше, чем прежде.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍Она ничего не говорит, лишь намекает. И Рина теряется. Она не привыкла юлить и изворачиваться хотя бы с теми, кто ей близок и дорог. У неё сердце не делится на «лучше» или «хуже».

— Как странно, — от волнения голос у неё становится тонким и высоким, срывается немного.

Я бы хотел её защитить, спрятать от новых обстоятельств, но нельзя. Сейчас идёт не моя игра, и не мне выступать вперёд. Я подожду. А потом залечу все её раны. Утешу. Вытру слёзы. Подарю огромный мир, что сможет заслонить предательство или разочарование.

— Мы ели с тобой с одной тарелки. Мечтали, когда было совсем худо, о другой жизни. Поддерживали друг друга, когда жизнь щёлкала по носу и становилось невмоготу терпеть превратности судьбы. А потом жизнь нас развела в разные стороны, но снова столкнула. Не случайно? Я думала: как здорово, у меня есть ты. У меня есть на кого опереться и хоть на время спрятаться от собачьей жизни.

— И ты всё это получала: и мою любовь, и внимание, и сочувствие, и поддержку.

Вета из тех, что никогда не сдаются. И так она это проникновенно говорит, что даже меня проняло. Но Рина в её словах видит что-то своё.

— С этим сложно поспорить. Всё было хорошо до той поры, пока не коснулось очень важного для тебя, не так ли?

Мгновенное замешательство, но его достаточно, чтобы сделать правильные выводы.

— Катя… послушай…

— Давай покончим с этим, — перебивает её Рина. — Веди уже, куда приказано.

Вета делает какой-то знак, пытается от чего-то предостеречь — так мне кажется, но Рина больше на неё не смотрит, и тогда подруга её, махнув рукой, разворачивается тылом. Идёт, покачивая бёдрами. Мы — за ней.

Это не вип-комната. Это личный кабинет госпожи владелицы клуба. Но всё здесь по высшему разряду: стол, накрытый деликатесами. Кофе дымится, источая тонкий аромат дорогого напитка.

Мужчина, что сидит напротив двери, — хозяин жизни. Холёный. Красивый. Дорогой, как бесценный раритет. Всё в нём слишком: костюм за несколько тысяч долларов, белоснежная рубашка отдаёт холодом арктических девственных льдов, причёска уложена идеально — волосок к волоску. Виски густо припорошены солью седины.

В руках он держит чашку с кофе. Длинные пальцы, овальные ногти без единого изъяна. Всё это бросается в глаза. А ещё больше — понимание: он опасен, от таких следует бежать подальше.

На меня он не смотрит. Я ему не интересен. Он пожирает взглядом Рину. Я чувствую, как она спотыкается и пытается попятиться. Только моя рука, как якорь, удерживает её от опрометчивого поступка — она остаётся стоять на пороге вместе со мной.

— Ну, здравствуй, Бабочка, — у него всё тот же приятный, как и по телефону, бархатистый глубокий голос, а у меня волосы на затылке шевелятся.

Он знает Рину? Они знакомы?..

42. Рина

Он был первым — этот холёный сукин сын, что сидел сейчас, как король, попивая кофе и пощипывая сочный, ягода к ягоде, виноград.

Он был тем, после которого я с полным удовлетворением могла назвать Алексея рогоносной тварью. Про себя, естественно. Вслух вряд ли бы я осмелилась сказать и меньшее.

Я сразу его узнала. Судя по всему, он знал, кто я. Не уверена, что помнил моё лицо. Но то, что я его увидела здесь, в кабинете Веточки, натолкнуло меня на мысль, что взорвалась в мозгу ослепительной вспышкой. Я даже на мгновение потеряла зрение — стало темно. Но в этой темноте мне было комфортнее, чем при свете дня, где сидел этот стареющий, но всё ещё очень опасный лев.

— Вот и встретились. Хоть ты считала иначе, неправда ли?

Она подсунула меня ему, — вот о чём думала я, глядя на мужчину.

Нет, идея изменить мужу с первым встречным была моя. Вета к ней никакого отношения не имела. Но я долго вынашивала её, зрела, думала, как лучше это сделать, а мыслями своими делилась с подругой в те редкие часы, что мне удавалось вырваться из дома.

Она меня отговаривала. Постоянно. Не подначивала и не подбивала. Но, как оказалось, не стала церемониться и подложила под своего хорошего знакомого. Любовника. Покровителя — сейчас я понимаю это ясно.

Я всегда знала: у Веты кто-то был. Она бы не смогла самостоятельно поднять «дело для души». И вряд ли после мужа осталось столько денег, как она любила подчёркивать.

Вета всегда умела выкручиваться. Падать на четыре лапы, как кошка. Выживать в любых условиях. Находить нужных людей. Я всегда восхищалась её вездесущностью и умением держать удар. Сейчас я думала немного по-другому.

Одно дело — задействовать собственные таланты и ресурсы. Другое — вслепую использовать людей. Тем более, близких. Неэтично и подло. Низко и обидно. Да какое там… мерзко!

Наверное, вся гамма чувств отражается на моём лице. У мужчины напротив улыбка гуляет на губах. Тонкая и всезнающая. Глаза становятся мягче, обволакивают расплавленным шоколадом.

— Ну, же, взрослая девочка, за свои поступки нужно уметь отвечать. Никто тебя взашей на улицу не толкал — сама вышла искать приключения на свои великолепные нижние девяноста.

Он прав. И мне невероятно стыдно сейчас. За все неблаговидные поступки приходится платить. И мне страшно думать, какой ценой. В ту ночь он не казался ни великим, ни опасным. Мужчина. Со своими слабостями и страхами. Я держала его за яйца — в прямом смысле. А сейчас он сидит перед нами и держит за горло только одним своим видом.

Одно неуловимое движение — и я уже за спиной Артёма. Надёжной широкой спиной, что скрывает меня от этого человека, которого я сейчас боюсь до икоты, до спазмов в желудке.

— Вы хотели поговорить? Мы здесь.

Мужчина за столом скользит по Артёму небрежным взглядом. На губах снова играет нечитаемая улыбка. Что в ней? Презрение? Усмешка? Холодная ярость?

Я не могу стоять за спиной и выглядывать, словно нашкодившая кошка. Делаю шаг в сторону. Улавливаю царственный жест: нас приглашают сесть на приготовленные заранее стулья. Их два. И нет возможности разместиться рядом, чтобы чувствовать поддержку друг друга, видеть лицо своего напарника. Стулья стоят на достаточно большом расстоянии.

— Кофе, Катерина?

Он произносит моё имя, как Алексей, и меня передёргивает, прошивает током с головы до ног. Он специально? Или так совпало?

— Нет, спасибо.

Артёму он ничего не предлагает. Я чувствую себя мышью, которой играет большой хищник. Он забавляется, этот мужчина без имени. Не представился, но, наверное, я и не хочу знать его имени. Не хочу больше видеть его и встречаться.

Пусть всё закончится, — думаю только об этом. Мы поговорим, он получит своё и навсегда отвяжется от меня, от Артёма, от всех. Если уж Алексея нет, но, может, найдём компромисс, который всех устроит?

— Ваш муж, Катерина, должен нам деньги. Много денег.

И то, как он произносит «нам» вводит меня в ступор. Есть кто-то ещё за его спиной? Кто-то более могущественный? Или он просто подчёркивает собственную значимость, говоря о себе в третьем лице?

— Если вы хорошо знаете Алексея, имели с ним дело, то должны знать: я никогда ничего не решала, деньгами не заведовала, жила строго на те средства, которые он мне выделял и без конца контролировал.

Я говорю обо всём прямо. И в глаза ему смотрю, не скрываясь. Это какое-то бешенное отчаяние, когда ещё страшно, но можно позволить себе не таясь говорить правду.

— Я никто. Ноль. И, думаю, вы прекрасно об этом знаете.

— Ну, зачем вы так? Прекрасная, молодая, красивая. Интересная во всех смыслах. Теперь, когда вашего мужа нет, появляются сотни возможностей стать кем-то. Выше. Лучше. Богаче. Намного богаче.

Он играет. Соблазняет. Ведёт только одному ему понятную игру. Легко переходит с «ты» на «вы» — я понимаю, что неспроста.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍Я хочу остаться самой собой. Хочу жить и не оглядываться на каждый шорох. Мечтаю, чтобы моя семья воссоединилась. Спокойствие, никаких потрясений. И деньги Алексея мне не нужны.

— Какая мудрая девочка. Браво, Бабочка. Могла бы стать королевой, а останешься служанкой?

— Корона часто на мозги давит. Пусть она кому-нибудь другому достанется.

Я смотрю ему в глаза. Он может придавить меня ногтём, если захочет. Размазать по стенке.

— Заберите, что считаете нужным, — прошу я его. — Возражать некому. Вы же умный и понимаете толк в бизнесе. Вам ничьего разрешения спрашивать не нужно.

— Вот так просто? Без борьбы? Без сомнений? — снова улыбается он высокомерно.

— Да, — радуюсь тому, что Артём сидит молча и не вмешивается в наш разговор. Я вижу его профиль — очень резкий и неподвижный. Артём готов к броску — ждёт удобный момент. И я молюсь, чтобы он молчал и дальше, пока всё не закончится. Я бы не хотела, чтобы из-за меня он попал в переплёт или пострадал.

— Это скучно, Бабочка. Всё равно что падаль съесть.

Я теряюсь. Вздрагиваю, не понимая, почему он продолжает эту тягучую, невыносимо тяжёлую, изматывающую для нас игру.

— Тогда чего вы хотите? — спрашиваю, желая, чтобы он наконец открыл свои карты. Выигрышные, судя по всему.

— Тебя. Я хочу тебя, Бабочка, — произносит он медленно, и Земля перестаёт вращаться. Тормозит на полном ходу. И я падаю, падаю в пропасть его бездонных холодных глаз, что затягивают меня в непонятную и очень опасную трясину.

43. Артём

— Нет, — припечатываю веско и подчёркнуто громко, чтобы никто не подумал, что это ветер за окном веткой в стекло стукнул.

Я и так терпел слишком долго. Ещё с телефонного разговора я догадывался: ничего просто не будет. Оказалось слишком сложно.

По тому, как он обращался к Рине, я понял: он человек из прошлого. Один из. И я не мог его винить. Она как раз такая: трепетная и притягательная. Женщина, ради которой временами хочется творить безумства, хоть она на них и не подталкивает.

Я вообще удивляюсь, как ей удавалось создавать образ порочной женщины. В Рине была загадка, ноты духов и туманов[1], как говаривал поэт, но не скрывалось ничего тёмного, толкающего на безумства и преступления.

Этот тип за столом переводит на меня взгляд. Смотрит так, словно вспоминает, кто я вообще такой и откуда здесь взялся.

— Что — нет? — опасно склоняет он голову. — Вы вообще здесь посторонний человек. Я связался с вами исключительно потому, что у госпожи Марковой нет телефона. И сопровождали вы её исключительно потому, что телохранитель. У таких девушек, как она, должна быть охрана.

Если он надумал меня смутить, задвинуть в угол, подавить и пренебречь моим существованием, то глубоко ошибся. Не на того напал. Я не стану трусливо поджимать хвост. Я вообще не уверен, что он у меня имеется. Точка.

— Все ваши претензии касаются господина Маркова. Это он имел с вами дело, работал с вами или сотрудничал — не суть важно. Это он оплошал и задолжал деньги, обворовал вас или допустил халатность. И вы прекрасно понимаете, что Екатерина, — выдавливаю из себя её полное имя, потому что понимаю: не могу и не хочу при этом уроде произносить то, сокровенное, которым она поделилась со мной, — не имела отношения к оплошностям господина Маркова.

Он приподнимает брови, делая вид, что слегка удивлён моей борзости.

— Не вижу связи между тем, что я озвучил, и тем, о чём сейчас говорите вы, господин… Стоянов, кажется?

— Значит, это было желание, а не приказ? Просьба, а не завуалированный ценник, которым следует расплатиться за чьи-то грешки?

Взгляд его меняется. Становится заинтересованно-острым, пронзительным. Он даже на какой-то миг утрачивает связь с главным объектом, на который хотел бы влиять и давить. Рина немного расслабляется — я вижу это краем глаза. Отдышись, девочка, пока мальчики меряются писюнами. У мальчиков это обычные игры — показать, у кого больше.

— Разумеется, я ни к чему не принуждаю Катерину, но даю ей понять, что заинтересован в… плодотворном взаимовыгодном сотрудничестве. И, кажется, она мне так и не ответила, потому что бестактно вмешались вы, телохранитель Стоянов. Ваше рвение похвально. Даже выше всяких похвал. Но ваш работодатель мёртв, а поэтому можете не рвать жилы. Нет работодателя, нет денег. Нет денег, нет нужды выполнять свою работу. Вы свободны, Стоянов. А дальше мы с госпожой Марковой уже как-нибудь и без вас разберёмся.

— Не надо со мной разбираться. Я не хочу, — подаёт голос Рина.

Мне кажется, я слышу, как отчаянно бьётся её сердце прямо в горле — так подрагивает от напряжения её голос.

— А тебе и не нужно, Бабочка, — переводит он взгляд на Рину. В глазах его мелькает покровительственное тепло и заинтересованность, и я до хруста сжимаю челюсти, чтобы не броситься, не вцепиться этому барону в горло. — Большие игры не для девочек. У женщин — другое предназначение. Быть королевой, например. При короле, естественно. Незачем взваливать на себя все тяготы мира. Для этого существуют мужские крепкие плечи. А королевам принято блистать. Покорять. Быть бриллиантом, достойным самой лучшей оправы.

Он снова её соблазнял. Строил словесные ловушки, рисовал заманчивые перспективы, намекая, что с неё будут пылинки сдувать, если она согласится. Я ни секунды не сомневаюсь, что её этим не прельстить, но ответить должна она.

— Вы уже слышали мой ответ, — спокойствие даётся ей с большим трудом. — Но я могу повторить его снова: не хочу быть королевой ни сама по себе, ни с… оправой. Мне это неинтересно.

— Ты слишком поспешно отказываешься от перспектив. Вряд ли ты знаешь, с чем придётся столкнуться, когда останешься ни с чем. У разбитого корыта, как старуха на берегу моря.

Она не останется. Я побеспокоюсь об этом. Но вслух опять ничего не могу сказать. А этот тип — мастер ломать конечности, добиваясь желаемого.

— Иногда достаточно моря, чтобы жить, не страшась завтрашнего дня, — прямо встречает моя девочка опасный взгляд.

На миг замирает время. Падает тишина, в которой слышно лишь наше дыхание. Томительная пауза. Битва взглядов. Большой и опасный мужик и моя хрупкая трепетная птичка — жертва домашнего насилия, годами подавляемая мужем-тираном.

В этот короткий миг я понял, почему Марков любил над ней издеваться. Она не ложилась под него покорно. Трепыхалась, вот как сейчас. Пыталась слабыми руками оттолкнуть, воспротивиться. И сдавалась лишь потому, что физически сильный мужик всегда найдёт способ, как подавить бунт. Самый примитивный способ — ударной мощью своего кулака, например. Или надавливая на болевые точки. Угрожая близким. Забери у неё всё, Юджин, — выступает из полутьмы кабинета Веточка.

От неожиданности Рина вскрикивает глухо. А подруга её боевая молодец. Видимо, у неё там потайная дверца. Вышла она Юджину в спину. И руки блядские с кровавыми ногтями на плечи положила, лаская многотысячедолларовый пиджак. К его чести, он не дрогнул. Так и остался сидеть с каменным выражением лица. Похвально. Стальные нервы.

— Оставь её с голой жопой, как макаку. Чтобы ничего не жало нигде. Ни квартира в элитном районе, ни целый парк автомобилей, ни компания мужа и счета в банке. Пусти по ветру. У неё же, считай, двое малых детей на руках — племянник в детдоме да сестра малахольная на всю голову с изуродованным лицом. И когда она упадёт на самое дно, то приползёт к тебе сама. Ты просто неправильно выражаешь свои желания.

— А если не приползёт? — улыбается Юджин одними уголками губ. Руки Веточки становятся смелее. Она не просто гладит — ласкает этого опасного типа. Откровенно, напоказ, давая понять, что они не просто партнёры, но ещё и любовники. Что этот туз не просто её «крыша», а гораздо больше.

— Значит, её отказ искренен. И она готова к жизни служанки, поломойки, затраханной судьбой тётки. Она ж целых семь лет тяжелей хуя ничего не поднимала. Жрать себе не готовила. Ножками почти не ходила — разъезжала в такси да на крутых тачках мужа. Привыкла к голд-картам, ни в чём себе не отказывать. В рамках того, что её хмырь разрешал. Держал её на коротком поводке. А отпусти — кто знает, как бы она швырялась баблом? Такие, как она, жить не умеют. Только ноги раздвигать, да и то… некачественно.

— Не соглашусь в последнем, — кажется, Юджину нравилось, что вытворяли руки Веточки, но виду он старался не показывать. Лишь «поплывший» взгляд говорил о том, что Ринина подруга знала, что делает.

— Ты так и не понял её маленькую грязную тайну, Юдж? — Вета понизила голос до хриплого призывного дыхания и бесстыдно закинула ногу через кресло прямо Юджину в пах. — Она фригидная. Холодная, как мёртвая рыба. Все её штучки — игра. Театр. Все её вздохи и ахи — фальшивка.

Думаешь, ей не хватало секса? Или она искала острых ощущений? Не-а. Она мечтала лишь наставить Маркову рога. Месть у неё такая своеобразная.

А ты спроси, она хоть раз кинула ему в лицо, что он рогоносец? Что она спала с другими мужиками? Кишка тонка у той, кому ты предлагаешь стать королевой. Не бриллиант она, а фальшивка, Юджин. Сделай, как я говорю. Оставь ей визиточку. И когда она дойдёт до финишной точки, когда ей тупо нечего будет жрать, она позвонит.

Отымеешь её, как сучку, во все дыры, и успокоишься. Поймёшь, что я была права. Кинешь на бедность что-нибудь — ты умеешь. Ведь тебе нужна игра? Сыграй с этой недотраханной недотрогой в карты на раздевание. И если она выдержит, сумеет подняться, — значит, молодец. И ты был прав, но её твёрдое слово «нет». А если права я, то она позвонит.

— Хм-м-м…

Вета уже добралась до пуговиц рубашки. Ногой она оглаживала вставший в штанах Юджина член. А мы сидели молча, как два кролика, под гипнотическим удавьим голосом Рининой бывшей подруги.

— Да. Хорошая идея. Сыграть.

Он достал визитку и швырнул её через весь стол.

— Возьми. Я свяжусь с тобой вскорости. Подпишешь бумаги. А сейчас проваливайте.

Дважды нас просить не пришлось. Рина схватила кусок картонки. А затем мы рванули к двери. Не бегом, но очень быстро. Под аккомпанемент влажных поцелуев и Веточкиных стонов.

44. Рина

«Уходи» — вот что прочитала я по Веточкиным губам. Невероятно, но, вывалив всё моё грязное бельё, она умудрилась взять огонь на себя. Отвлекла этого хищника, сбила с цели. Надавила на слабое место.

Уже в машине, когда мы уезжали от «Зажигалки», я расплакалась. Немного. Несколько нервных слезинок и судорожных вздохов, что помогли мне справиться с трясучкой.

— Ну и подруга у тебя, — тряхнул головой Артём, словно прогоняя неприятные ощущения.

— Она спасла нас, — сказала я то, что думаю. — При всех её недочётах и минусах, она моя подруга. Была. А может, и будет. Как получится. Что бы мы о ней ни думали — это всего лишь наши мысли и догадки. Сама она ничего толком не рассказала. Может, потому что не могла или не захотела.

— К чёрту таких друзей, Рина, — сжимает упрямо губы Артём, и я пока не возражаю. Нет нужды. Мы на пороховой бочке сейчас, и неизвестно, кто подожжёт фитиль. Я точно знаю, что история не закончена. Впереди ещё много тягомотины и грязи. Но я так устала, что больше ни о чём не хочу думать.

— Поехали домой. Вымыться. Выспаться. Поесть.

Я вдруг понимаю: нам незачем скрываться. Прятаться. Опасаться погонь или выстрела из-за угла. Пока этот стареющий лев не даст команду «Фас!», никто не пошевелит и пальцем.

— Поехали, — соглашается Артём.

Уже после того, как мы по очереди приняли душ и принялись готовить обед, я попросила:

— Научи меня стрелять, Артём.

От неожиданности он чуть не порезал себе палец. Посмотрел на меня недоумённо. Глаза потемнели, брови на переносице сошлись.

— Зачем?

Закономерный вопрос.

— Просто так. Хочу. Тебе сложно?

— Нет. Но я не хотел бы, чтобы ты стреляла или боялась. Носила пистолет и жила в страхе. Я знаю, что ничего не закончилось, но всё не так плохо на самом деле. Ты не останешься одна. Даже если этот урод заберёт у тебя всё, как советовала твоя подружка, у тебя останусь я.

Я знаю. Он хороший. Ничего не боится.

Делаю шаг вперёд, обхватываю его лицо руками, целую в губы. После всего, что было, это лучшее. Быть с ним. Пить его дыхание. Слушать, как он глухо стонет. Чувствовать возбуждение — своё и его.

Секс можно назвать грязным, когда это развратно и напоказ. Когда это пошло и порнографически открыто настежь.

Секс может быть чистым, когда летят искры и трепещет крылышками нежность, когда хочется сказать тихое «люблю» человеку, что находится рядом.

У меня с Артёмом с самого начала ослепительно. Без страха. Я уверена: он не со всеми откровенен, а со мной — нараспашку, открытый всем ветрам. Может, поэтому мне с ним так хорошо. Восхитительно сладостно.

— Рина… — бормочет он, прокладывая цепочку поцелуев от шеи и ниже.

Руки его невероятно бережные и одновременно смелые. Он знает, где меня коснуться. Он прислушивается к моему дыханию. Мы будто поём и танцуем одновременно чёрно-белое танго нашей страсти.

Контраст. Пламя и лёд. Вино и вода. Шахматы нашей судьбы шагают по чёрно-белым квадратикам и неизвестно, чья партия окажется выигрышной.

Мы так и уснули — голодные, но сытые друг другом. Уставшие, выжатые морально, со знаком вопроса в завтрашнем дне.

Одно меня радовало: Алексей мёртв. Больше он не сможет сделать мне больно. А остальное я как-нибудь переживу.

Под вечер у Артёма зазвонил телефон.

По тому, как он поменялся в лице, я догадалась: это по мою душу, и не ошиблась. Артём колебался, прежде чем отдать мне гаджет.

— Привет, — голос Веты звучит глухо и тихо.

Я не знаю, что делать. Поздороваться, словно ничего не было, я не могу, поэтому молчу. Но Вете больше ничего не нужно.

— Ничего не говори. Я сама. Ты прости, что я наговорила лишнего, но иначе его было не сбить. Знаю, как облупленного, все его слабости и предпочтения. Он ни за что бы не отвязался. Да и сейчас… не уверена. Хочу, чтобы ты знала: то, что было между вами, — случайность. Воля случая. Юджин любит красивых женщин. Ебливый, как кролик, — хихикает она гортанно. — Уже седой, а всё туда же, остановиться не может. Он тогда как раз ехал в клуб, а тут ты — вся такая красивая в чёрном. Все уши потом прожжужал, всё выпытывал да расспрашивал. Еле отбрехалась, Кать. И просила тебя: брось это дело, помнишь?

Я помнила. Вета всегда была против охоты на мужчин, которую я вела, чтобы спустить пар и отомстить Алексею.

— Ты могла бы мне сказать, — голос у меня дрожит, и я морщусь, ненавидя себя за слабость.

— Зачем? Чтобы ты потом и от тени своей шарахалась? Ты ведь удачливая, помнишь? Я тоже на это надеялась. Что вы больше никогда не столкнётесь. Риск был, но небольшой. Он бы не узнал тебя. Разве что в твоей боевой ипостаси. Но мы всегда обговаривали с тобой твои походы, помнишь? Я подсказывала тебе лучшее время, когда вы не могли столкнуться.

А сейчас вот — да… Он думал, что ты покойница, как и Алексей. И когда ты объявилась, прости, но не смогла ни предупредить, ни избежать того, что случилось. В этом плане — ага, я предательница. Но я слабая женщина, а не супермен. Ты же понимаешь… У Юджина тоже есть за что меня подержать. За горло, например. Ну, я и привела за собой его людей. Я ведь знала: ему невыгодно тебя убивать.

— Откуда он узнал, что я та самая… — спрашивать об этом нелегко, но я должна. Иначе не буду знать покоя.

Вета фыркает, я слышу её тихий смех.

— Он же матёрый, Юджин. У него нюх как у гончей. Глаза на затылке, интуиция бешеная. Фото твои увидел — и пошли шарики с роликами в голове его тереться. Он тут всё перевернул, записи с камер затребовал. А там, сама понимаешь… Нетрудно тебя вычислить. Он меня чуть не придушил в ярости за то, что я ему лгала. Пришлось снова изворачиваться. Ты не думай. Я свою шкуру спасала. Ты правильно рассуждаешь, Кать. Но не всем же таким правильным и чистым быть, как ты. Кому-то приходится и на брюхе ползать, чтобы выжить, выкрутиться.

У меня двойственное чувство. С одной стороны — она предательница, не партизанка вовсе. С другой — человек, который много лет со мной в разных ситуациях побывала. И мне не в чем её упрекнуть. Можно, конечно, но… я понимаю, почему она поступила так.

— Не дрейфь, подруга, — жарко шепчет она, — выкрутимся. Я помогу тебе втихаря. Пусть он малость остынет, получит своё. А там, глядишь, на что-то другое перекинется. Он не так чтобы и злой, Юдж, щедрым бывает весьма, особенно с хорошенькими девушками.

У меня дрожь от её слов. Я не хочу, чтобы он был добрым и щедрым. Ничего не хочу. Мне нужно, чтобы он исчез из моей жизни, как сгинул Алексей.

— Будь осторожна, Светик, — прошу я, не говоря ей ни «да» ни «нет». Мне страшно принимать её помощь. Не потому, что не нуждаюсь. Боюсь за неё. Не так-то просто вытравить из души то, что было. Да я и не хочу.

— Не злись на меня, ладно? — гудит она прямо в динамик. — Ты ж знаешь: я не идеал. И никогда не была хорошей девочкой.

— Оставайся такой, как есть, Вета, — прошу я её. — А главное — оставайся живой. Будь осторожна.

Этот разговор высосал из меня все силы. Опускаю руку с телефоном. Будто гирю пудовую на весу держала. Поднимаю глаза. Артём смотрит на меня без улыбки. Брови у него снова сведены на переносице.

— Да, я вот такая, — говорю ему. — Не то, чтобы простила, но не могу забыть всё то хорошее, что у нас было. А может, ещё и будет. Не знаю.

— Наверное, и не надо забывать, — кивает он, соглашаясь. — Иногда это даже хорошо — уметь прощать или не помнить. Но мне хочется сказать тебе то же, что ты сказала ей: будь осторожна, Рина. Лучше на расстоянии безопасном. Не нравятся мне ни её связи, ни безбашенность.

Он прав. Вряд ли я рискну, как раньше, пить кофе и есть пирожные, гулять и приходить в её уютный клуб, чтобы поболтать. Если я могу как-то её понять, то, вероятно, больше не получится близкой дружбы, когда ходят друг к другу в гости.

Как ни крути, но мы друг друга потеряли. Разлетелись, как осколки, в разные стороны на миллионы световых лет.

45. Артём и Рина

Артём

Время полетело стрелой. Мы получили передышку: никто больше за нами не гонялся, претензий не предъявлял, требований не выдвигал.

Ощущение — будто струна натянута до отказа: звенит, тревожится, вот-вот лопнет, но держится пока да ещё и музыку красивую дарит.

Прошла неделя. Потом вторая. За это время мы с Риной съездили на опознание тела Маркова. Жуткая обязанность. Но мы должны были это сделать.

На Рину страшно было смотреть, но она выдержала тягостную процедуру.

— Семь лет жизни, — расплакалась она возле морга. Сидела на лавочке, пытаясь дышать, пила какие-то лекарства.

— Пусть уходит этот период в прошлое. Отпусти его, — прижал я её голову к своей груди.

— Я пытаюсь, — сморкается она в одноразовый платочек. — И не уверена, что это он.

У Рины глаза — бездонные, горько-глубокие.

— Почему не сказала об этом там, на опознании?

— Там сложно что-то понять, Артём. Слишком обгорели тела.

Да, мы и на женщину смотрели тоже.

— Они похожи… на нас. Мужчина — на Алексея, женщина — на меня. Тот же рост, сложение, остатки одежды. И это так странно — обгоревшие лица. До неузнаваемости. Следователь сказал, что такие… останки распознают по зубам. Но у Алексея ничего не осталось. Словно он никогда не посещал ни стоматолога, ни поликлинику. В то же время два кольца — точно его. Одно обручальное, второе — память от родителей. Он никогда с ним не расставался.

— Ну, да. Яркие опознавательные знаки, — бормочу я. А затем говорю вслух то, что мучает нас обоих: — Думаешь, он жив?

Рина покрепче сжимает руки. Неуверенно качает головой.

— Лучше бы, конечно, чтобы он был мёртв. Но даже если он жив, то, скорее всего, уже далеко. У него всегда было очень хорошо с чувством собственного самосохранения. Алексей из тех, кто любил себя. Не любовался, как павлин, но следил за здоровьем, не работал на износ, не пил, не курил.

— Ну, и скатертью ему дорога. То есть земля пухом.

Кажется, я ревновал. А Рина… она умела находить лучшее даже в таких подонках, как Марков, или в таких выжигах, как её подружка. Именно это задевало. Ей бы ненавидеть Маркова, но она всегда говорила о нём спокойно, хоть и досталось ей от него. И эти слёзы… Видит бог или кто там сидит на небе — уж кто-кто, а этот кусок дерьма явно их не заслуживал.

Позже были скромные похороны. Как странно, — подумалось тогда мне, — Марков был не последним человеком в городе. Но родственников у него не осталось, а может, если они и существовали где-то, то Рина ничего о них не знала. А на похороны никто почти и не пришёл.

— Только Макарские, — Рина тоже об этом думала. — Остальные — сотрудники, да и то… Но, может, оно и к лучшему.

Это была траурная черта, которая осталась позади. Жизнь потекла размеренно, по собственному руслу, но нам это нравилось.

Мы остались жить в квартире деда — неожиданно. Нам понравилось.

— Надо бы сходить, забрать вещи. Да и вообще…

Ей не хотелось возвращаться в то место, где она была несчастлива. И я её понимал. Пусть отойдёт. Там нет ничего важного, жизненно необходимого.

Каждый день мы посещали клинику. Ничего не менялось к лучшему, но нас устраивало и то, что было. Дед всё также спал. Ляля по-прежнему молчала, но взгляд у неё становился осмысленнее. А может, нам так хотелось.

Мама неожиданно нашла себя в новой работе.

— Ты был прав, — заявила она недавно, — мне именно этого и не хватало!

Дом малютки мы тоже посещали. Я видел, как преображается Рина с малышом на руках. Всё чаще она улыбалась счастливо. В такие моменты я любил жизнь слишком остро. Мечтал, чтобы всё шло своим чередом, постепенно и без чужеродных вмешательств.

К сожалению, отделаться от ощущения, что кто-то выжидает удобный момент, мы так и не смогли.

Рина

Невозможно постоянно находиться рядом с одним и тем же человеком. У Артёма накопились дела. Он не мог караулить меня денно и нощно. В какой-то момент мы начали разлучаться. Пусть ненадолго. Закономерный итог, когда страхи отходят на второй план.

У него агентство и семья. Сестра и мать. Ему нужно перекроить собственную жизнь в связи с новыми реалиями. Он не тот человек, что будет днями сидеть дома и любоваться на меня, прекрасную. Хотя, справедливости ради, он это делал каждую свободную минуту.

Наверное, они следили за мной. Потому что в один прекрасный момент, когда я осталась одна, в гости ко мне пожаловал Юджин. Не внезапно, но всё же его появление — неприятность, которую избежать было никак нельзя.

К тому времени прошло около месяца после нашей встречи в «Зажигалке». Я восстановила симку. Мне изредка звонила Веточка. Тарахтела ни о чём, делала вид, что ничего не случилось.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍Меня тяготили её звонки. За каждым из них я ждала пакости. Пусть не от неё, но всё же. Но тот, кого я боялась, позвонил сам.

— Здравствуй, Бабочка, — от его голоса пахло развратом.

Он обволакивал меня и утягивал в самые страшные кошмары. Я считала себя удачливой? Только я могла тогда привлечь его внимание и немножко обвести вокруг пальца. Но он всё равно достал меня, протянул руки сквозь непроницаемые стены. Какая же я была дура. Но от того, что я каялась, ничего не менялось.

— Чувствую, ты очень рада меня слышать, — прорезается сарказм и весёлость. Он умный, этот Юджин. Не стоит его недооценивать. — Но как бы там ни было, нам нужно встретиться. Есть общие дела и условия нашего договора. Я приеду через минут двадцать. Твой друг будет весьма занят, так что не стоит его отвлекать. Пусть поработает немного. А мы в это время поговорим.

Он подчеркнул слово «друг», давая понять, что в курсе наших отношений. Ну, да. Этого не скрыть. Да мы и не пытались.

Юджин позвонил в дверь. Я открыла. Он вошёл эффектно, как какой-то волшебник: чёрное пальто, большой зонт с ручкой-тростью. С зонта стекают капли дождя. Осень плакала и плакала в ожидании зимы.

За плечами стареющего льва — два телохранителя. Небрежный кивок. Охрана остаётся снаружи, а царь входит в квартиру деда. Вид у него такой, что сейчас начнёт брезгливо отряхивать лапы, но терпит, с интересом разглядывая меня.

— А ты похорошела, Бабочка, — улыбается он тонко, на грани высокомерия и сарказма. — Любовь тебе на пользу. Но любовь, как ты понимаешь, — блюдо и острое, и опасное, и не для всех.

Я замираю. Тревога бьётся в груди, и сердце готово выпрыгнуть наружу. Мне неспокойно. Я переживаю.

— Пришло время платить долги. Надеюсь, ты готова.

46. Рина

— Зачем я вам? — наверное, я об этом уже спрашивала, но мне всё равно хочется услышать хоть какой-то приемлемый ответ.

— Игра, — улыбка змеится по его губам бледной тенью. — Будет интересно посмотреть, как ты выкарабкаешься, или у тебя ничего не получится. Всё, что мне причитается, я и так заберу. Подпишешь постепенно бумаги. Тебе всё равно не потянуть бизнес покойного мужа.

Я и не собиралась его тянуть. Меня бы устроила просто спокойная жизнь.

— Всё остальное — договорённости между нами. Я не монстр. Кто бы что ни говорил. Питаю слабость к нежным маленьким женщинам вроде тебя. Мне ничего не стоило бы тебя сломать и подчинить. Поставить в невыносимые условия, когда бы ты приползла сама. Возможно, не ради себя, а ради тех, кто тебе дорог.

Он смотрит пронзительно, вырывая сердце из груди одним лишь взглядом. Слишком умный, умеющий находить и давить на слабые звенья в цепи человеческой жизни.

— Чем вы тогда лучше Алексея? — слова срываются с губ раньше, чем я успеваю подумать.

Он красиво закидывает голову назад и хохочет. Отрывисто, со вкусом. Но даже смех у него выходит какой-то зловеще-властный.

— Я не лучше. Я, наверное, хуже. Но не в моих правилах бить и насиловать женщин.

Он и об этом знает. Или догадался. Несложно, впрочем.

— Ставить в невыносимые условия — то же принуждение.

Юджин прикрывает глаза. Наблюдает за мной из-под ресниц. Улыбка, что еле-еле касается его губ, кажется мне приклеенной и опасной.

— А ты попроси, — касается он недвусмысленно рукой ширинки. — Любые условия можно изменить. Вопрос лишь в цене.

Мне становится противно. Воздух застревает в горле и никак не хочет входить в лёгкие.

— Нет! — мне не удаётся скрыть своё отвращение. Впрочем, Юджина это не огорчает.

— Нет так нет, Бабочка, не кипятись. Я оставлю тебя в покое. Срок твоего испытания — три месяца, если ты всё будешь делать правильно. Полгода — если проштрафишься. Советую не обманывать и не лукавить.

Он всё же присаживается на стул. Как не побоялся штаны свои дорогие замарать. Указывает рукой на диван. Я опускаюсь на самый край. Сижу очень прямо, готовая в любой момент сорваться. Но Юджин не делает попыток сблизиться, и это немного примиряет меня с тем, что происходит.

— С голой жопой ты не останешься, как советовала твоя подруга. Это будет чересчур и по отношению к тебе, и слишком просто для игры «кто кого». У тебя сестра больная — пусть побудет там, где сейчас. Но если она очухается, придёт в себя, ты заберёшь её оттуда.

Ну, и не думай, что примешь помощь своего слишком ретивого телохранителя. Хочешь трахаться с ним — трахайся. Это единственное, что ты можешь взять у него. Всё остальное — сама.

На месяц тебе будет выделена некая сумма, чтобы ноги не протянула. Ищи жильё, работу. Можешь сходить на панель — заработок грязным не бывает. Узнаю, что Вета тебе помогала — не убью, но накажу.

Захочешь мальчишку усыновить — помогу. Теперь тебе никто не помешает забрать его из детдома. Но, как ты понимаешь, нужно встать на ноги, чтобы его тебе отдали. И это — вне наших договорённостей. Дети должны расти в семье.

Ну, и да. Никаких вещей из собственной квартиры. Они подождут, пока мы не наиграемся.

— Это всё? — спросила, когда Юджин замолчал.

— Пока — да. Играй честно, не пытайся хитрить, Бабочка. Игра начинается в понедельник — через три дня. А пока… можешь наслаждаться жизнью на полную катушку. Через три дня тебе станет не до удовольствий.

Он встал и, словно потеряв ко мне интерес, вышел из комнаты. Я пошла за ним вслед. Проводила взглядом. Следила, как он аккуратно отмыкает замок и уходит.

Голова гудела как колокол. В висках стучало. Я побрела на кухню. Выпила воды. Без сил опустилась на табурет.

Пока я не знала, что делать. Понимала одно: нужно составить хоть какой-то план. Подумать. Но мысли стопорились на самых простых вещах.

Мне негде жить. У меня нет одежды. Идёт зима. Скоро станет так холодно, что придётся покупать обувь и тёплую куртку или пальто. Раз вещи из квартиры мне запрещено забрать.

Если я приму помощь, нарушу договор. Если я ослушаюсь, пострадают мои близкие — он ясно дал это понять.

Я так и сидела безвольно. Артёма не было слишком долго. За окном стемнело. А я продолжала сидеть в темноте, вслушиваясь в звуки улицы, что долетали из полуоткрытого окна.

— Рина? Рина! — я даже не поняла, что Артём вернулся. Наверное, задремала.

Свет больно ударил по глазам. Я сощурилась и попыталась проморгаться.

— Как ты меня напугала, — он присел рядом на корточки и пытался отогреть в своих ладонях мои заледеневшие пальцы. — Что-то случилось, Рина? Ты прости, я задержался. Не хотел оставлять тебя надолго, но так получилось.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍Юджин приходил, — перебила я его.

На миг повисла неловкая пауза. Я не знала, с чего начать. Хотелось и предупредить, и рассказать, что не он задержался, а его задержали, чтобы мы с Юджином могли обговорить условия игры. И что скоро всё закончится. Между нами. Потому что я не смогу жить и знать, что Артёму каждую секунду может что-то угрожать. Но я не успела ничего сказать.

— Не надо. Ничего не говори пока. Особенно те слова, что рвутся из тебя. Я и так знаю, что ты мне скажешь. Я ни за что тебя не оставлю в покое, слышишь? Даже не мечтай, Рин. Ты сейчас успокоишься, отогреешься. Я заварю тебе чаю — крепкого, как ты любишь. У нас баночка варенья есть. Малинового.

На миг мне показалось, что он несёт бред. Какое варенье, какой чай? Через три дня я не знаю, как жить дальше, а он — отогреешься…

А затем я поняла: он меня успокаивает. Его голос звучит магнетически и действия — простые, но такие понятные — позволяют отвлечься от шёпота шаманского бубна в голове и дышать. И когда мы садимся пить чай, мне уже не хочется истерить и биться головой об стену, плакать и выкрикивать какие-то непонятные злые слова.

Постепенно, слово за слово, я рассказываю о том, что мне предстоит.

— Всё решаемо, Рин, — у Артёма брови сведены. Так и хочется дотронуться пальцем и разгладить вертикальную морщинку. Он в последнее время так часто хмурится. Я со своими проблемами мешаю ему быть улыбчивым и счастливым. — К тому же, — толкает он меня в бок, — там выписали великую индульгенцию на секс и деторождение.

Я задыхаюсь от его попытки пошутить. Да, осталось лишь забеременеть, чтобы чаша жизни была полна.

— У меня на примете есть одна замечательная квартира. Буквально вчера Мари сетовала. Какой-то её знакомый уезжает за границу, ему нужен кто-то надёжный. Там не просто за цветочками поухаживать. Там какой-то элитный пёс остаётся. Он его отдавать никому не хочет, говорит, что дома ему будет лучше. И взять с собой не судьба пока. В общем, идеальный вариант. Сегодня же созвонюсь с Мари. Платить только за коммуналку, но обязательно нянчиться с собакой. Пойдёт?

— Не начислит ли мне наш друг Юджин за это штрафные очки? — колеблюсь я.

— Не начислит. Где-то в интернете его объявление бродит. Ты могла просто на него наткнуться и без всяких «посредников». А Мари за тебя поручится.

— У меня нет зимней одежды, — кто о чём, а отсутствие тёплых вещей меня волновало очень сильно.

— Зато у нас есть три дня до начала игры. И пока игра не началась мы успеем сделать очень многое.

А я об этом и не подумала. Надо же. Зато сейчас начинаю соображать: Юджин знал. И дал эти три дня. И в голове моей всё окончательно запуталось. Зачем ему играть, если он ещё до старта разрешил немножечк сжульничать? Проверит мою честность или всё же милосердно дал возможность «подтянуть хвосты»? Тогда почему не разрешил сходить домой, чтобы забрать мои вещи?

Непонятные тёмные провалы.

Но я всё же готова побороться за право жить свободно.

47. Артём

— Не дрейфь! — поднимала боевой дух моя сестра. — Утрём мы нос твоему мафиози. Играть он надумал, игрушечник. Надо ему машинки купить, пусть погоняет по полу, как в детстве. Пользы больше и душе приятнее, чем простых людей в рамки загонять и наблюдать за ними, как за подопытными крысками.

Рина краснела и прятала глаза. Она не привыкла к прямолинейности моей сестры. А я в который раз подумал: вот кому нужно было стать солдафоном. Она и с мужиками в агентстве играючи управлялась. И они, сволочи, слушались её, роптать не смели. А кто пытался перья поднимать, либо осаждали, либо происходила смена персонала.

— Смотри: на первое время мы самое важное купили. Позже, когда что-нибудь понадобится, я покажу тебе отличные места, где можно и дёшево, и приличную одежду приобрести. Не бойся: будешь всё брать за свои деньги, этот комарик нос нам не подточит за самоуправство.

— Спасибо, Мари, — Рина всегда благодарила трогательно, от всего сердца.

— Ты это брось, — отмахивалась сестрица, — для чего тогда нужны друзья? Уж точно не водку пить. Хотя иногда и это нужно.

На следующий день произошло знакомство с собакой. То есть с квартирой. И тогда я понял, почему знакомый Мари никак не мог «квартиру в хорошие руки» пристроить. Сдавалась не квартира. Искали няньку собаке. Вернее, друга, если уж совсем точно.

— Это Дзиньсинь, — вещала сестра. — Можно просто Дзэ или Мао. Это какой-то жутко дорогой мастиф.

— Тибетский, — явно нервничала то ли жена, то ли боевая подруга того самого знакомого, что хотел и квартиру сдать, и собаку сбагрить.

Впрочем, я не справедлив. Просто, глядя на огромного пса, ненужные мысли лезут в голову.

— Он добряк. Не смотрите, что огромный. Лучше Дзиня собаки не сыщете. Просто мы уезжаем туда, где вечно жарко, а у него шерсть густая. И возраст…

Рина растерялась. Боялась ли — не понять. Но пёс и впрямь жутко огромный, лохматый, взрослый. Это не щенок, который будет ластиться к чужим рукам.

— У нас есть немного времени, — преданно заглядывала в глаза Рине то ли жена, то ли подруга, — мы могли бы гулять вместе, чтобы Дзинь привык. Мы же пойдём гулять?

И Рина отказать не смогла. Пёс смотрел на неё с жалостью. Ещё бы. При желании он мог и перекусить, и закусить моей маленькой девочкой, и за поводком по всему асфальту её протянуть. Размазать.

Но он терпел. Вздыхал почти как человек. Позволил ей поводок прицепить. Он вёл себя… покорно. Будто понимал: всё лучшее уже позади. Ему осталось немного, и нужно лишь как-то дотянуть до того момента, когда он уйдёт на радугу.

— Ему десять, — словно извинялась хозяйка, стягивая волосы в хвостик.

Со стянутыми волосами она походила на крысу — усталую и затасканную. Она кидала на Рину полные надежды и мольбы взгляды. Рина молчала, но я точно знал: она останется в этой квартире и с этим огромным лохматым псом, который вдруг стал не то, чтобы не нужен, но обузой. А она… слишком ответственная, чтобы развернуться и уйти. И дело даже не в квартире, за которую нужно было платить только коммуналку.

— Мы ему корм купили, тот, что Дзинь любит, — продолжала уговаривать женщина. — И деньги оставим. Мы много купили, но лучше свежего, чтобы нормальный срок годности. А ещё я ему варю кашу…

Кажется, она почувствовала, что «клиент наш» и пила кровь вовсю — захлёбываясь и вздыхая от облегчения. Она бы даже всплакнула, но окончательного ответа ещё не услышала, а поэтому продолжала метать испытывающие взгляды.

— Пожалуй, я попробую, — сказала Рина на прощание. — Завтра я переберусь к вам. И посмотрим, что у нас получится.

Честно говоря, я побаивался. А она… нет, женскую сущность до конца и не понять, и не измерить. Там нет дна. Туда умещается всё.

Я же вижу: она боится, но страх побеждает жалость. Рина жалеет почти брошенного пса.

Ночью мы лежали без сна, взявшись за руки, как дети. Без секса, без объятий, без нежностей. Но вот это — ладонь в ладони — куда сильнее всякого физического притяжения.

— Я присмотрел студию, — говорю я, наверное, час спустя. — Хочу заняться фотографией. Снова.

— Боишься? — спрашивает она меня, и я улыбаюсь. Мне не стыдно признаваться этой женщине в собственных слабостях.

— Боюсь. До дрожи в коленках. Я как флюгер — туда-сюда, куда ветер подует. На Мари как-то слишком рано рукой махнули, а надо мной тряслись, вечно чересчур заботились. Я бы рохлей вырос, если бы не дед. Но, думаю, наверное, ещё оттуда, с детства, взялась моя не слишком твёрдая натура. Деду вечно не хватало боевого духа. А я ему сопротивлялся. На его вкус, я не слишком «стояновский». А я болтался между родными, как прослойка, и никак не мог ни примкнуть к их рядам, ни плюнуть и делать то, к чему душа лежала. Но я пытался. Плохо, правда.

— А сейчас ты стойкий? — вздохнув, Рина кладёт голову мне на плечо.

Не знаю. Но ты делаешь меня смелее. Ты как точка опоры. Я могу перевернуть землю, если ты будешь рядом.

— Мне страшно, когда ты так говоришь, — проводит она пальцами по шраму на брови. Ей он нравится, я знаю. — Я слишком слабая, чтобы на меня опираться. Мне бы самой куда-нибудь прислониться, не упасть. И я буду всё время нервничать, понимая, что могу не выдержать, надломиться, не оправдать надежд.

— Не надо, — ободряюще сжимаю я её пальцы. — Мы как-нибудь устоим. Ты будешь поддерживать меня, а я — тебя. И это поможет нам как-то пробиться сквозь серый гранит простых будней.

Рина фыркает, а я радуюсь, что смог её рассмешить, отвлечь от тяжёлых мыслей.

— Ни о чём плохом не думай, ладно? Всё это ерунда — игры Юджина. Я буду всё время рядом, даже если ты будешь гнать меня. Есть очень хорошая методика, которая всегда срабатывает на все двести процентов. Можно сказать, универсальный ключ к счастью.

— Если не врёшь, то делись, — прижимается она к моему боку. Ей холодно. Рина неосознанно тянется к теплу. Я укутываю её в одеяло, прижимаю к себе и прикрываю глаза.

Это не то, чтобы ложь, но немножко фантазии и моей личной убеждённости нам сейчас не помешает.

— Иногда не нужно ничего планировать. Знаешь, как бывает? Слишком уж хочется выиграть, найти, победить, затмить всех. И ты стараешься, пашешь, ночами не спишь, вырисовываешь каждую букву в плане, где всеми цветами радуги прописана твоя цель. Ты настолько зацикливаешься на этом, что перестаёшь замечать всё вокруг. Ты становишься несчастным. Потому что чем больше хочешь, тем сильнее желаемое в руки не даётся. И все эти мысли упаднические по кругу: ну, как же так? Почему? Я ведь так стараюсь, делаю всё, а ничего не получается!

— И что же нужно делать? — её дыхание касается моей щеки. Я почти чувствую Ринины губы на коже, но нет, она меня не касается, а ощущение есть, пронзает насквозь, заставляет дыхание сбиться. Но я не поддамся её коварству. Пусть. Надо немножко поводить её за нос, чтобы удовольствие было ярким и взрывным.

— Плюнуть. Отпустить. Жить не во имя цели, а просто потому что солнце светит. Оглянуться вокруг. Вспомнить о тех, кто рядом. Отличный мотиватор. И что-то делать обязательно, но не жилы рвать, а легко, с удовольствием. И тогда оно само придёт. Нужная работа, например. Люди хорошие из ниоткуда вынырнут, помогут.

— Так просто? — Рина замирает, задумавшись. Я вижу, как сдвигаются её брови, приоткрывается рот.

— Не совсем, но помогает. Когда ты не зациклен на чём-то одном, попутно очень много всего и происходит, и решается.

— Надо попробовать, — говорит она решительно и уже беззастенчиво трогает меня за грудь. Ей нравится мускулы мои щупать.

— Я весь твой, — поворачиваюсь к Рине лицом и наблюдаю за ней сквозь полуопущенные ресницы.

И становится не до разговоров.

48. Рина

С собакой мы нашли общий язык. Не сразу. Несколько дней мы знакомились. С нами была хозяйка, но всего лишь рядом: гулять, кормить, мыть, расчёсывать пса предстояло мне.

Удавалось не всё. Постепенно. Я решила звать его Мао, хоть он охотнее, наверное, отзывался на Дзинь.

— Вообще он привык, — рассказывала мне хозяйка. Её звали Вера и — нет — она не жена хозяину квартиры. — Мы всегда называли его по-разному, в зависимости от настроения. Дзинь — флегмат. Спокойный, как горы. Философ в душе.

Она вздыхала и украдкой вытирала слёзы. Ей тоже нелегко давалось это расставание. Но я радовалась, что она пока рядом и даёт возможность нам с собакой хоть немного притереться.

Три дня, данные Юджином, истекли очень быстро — я и не заметила. Наверное, потому, что некогда было бояться и дрожать от страха.

Юджин вынырнул, как призрак. Мы как раз с Мао пробно гуляли вдвоём.

— Только ты, Бабочка, можешь найти на свою прекрасную задницу столько приключений. Браво. Мало тебе ребёнка и больной сестры. Теперь ты ещё и в няньки к старому псу записалась.

— Зато у меня есть крыша над головой, — возразила я и потрепала Мао по холке. Пёс тяжело вздохнул и рыкнул на Юджина.

— Защитник, — ухмыльнулся тот, ничуть не испугавшись. — Правильное решение, Бабочка. Не самое лучшее, но в сложившихся обстоятельствах — сойдёт. Покажи мне свои хоромы.

И я не посмела ему сопротивляться. Впереди меня ждали три месяца непонятной игры.

Он осмотрел квартиру. По лицу его — ничего не прочесть. Но жильё мне досталось почти элитное, хоть немного и запущенное. Большая просторная студия и крохотная спальня, кухня и удобства. Ничего лишнего — много света и пустоты.

— Неплохо, — сказал Юджин коротко и положил деньги на стол. — Это на месяц, как и договаривались. Как ты выкрутишься — меня не волнует. Сумеешь подзаработать — всё твоё. Просить, клянчить, принимать деньги, еду, вещи втихаря не смей.

Я кивнула. Мне нечего было ему сказать. Я всего лишь соглашалась на условия, которые могут дать свободу. И я понимала, что игра способна перерасти в нечестную. Юджину ничего не стоит поменять правила или сказать, что он передумал. И я пока не представляла, как выкручусь, если ему в голову взбредёт расхохотаться мне в лицо и объявить, что он пошутил и что я теперь — навеки его рабыня, а всё вот это — забавная шутка.

Юджин ушёл, а я осталась.

— Будем выживать, — сказала я Мао и пересчитала деньги. Растерялась. Задумалась. За семь лет брака я утратила способности к экономии. Разучилась ходить по магазинам, покупать продукты, сводить концы с концами.

Нет, Алексей меня не баловал. Он тупо контролировал все траты приходящей домработницы, которая и убирала у нас, и в магазины ходила, и ужины-обеды готовила.

Я вдруг подумала, что могла исхитриться и накопить хоть часть денег на операцию для сестры. А я в это время боялась и пила дорогущий кофе, делала макияжи и укладки, расплачиваясь золотой картой.

Но что плакать по волосам, потеряв голову? Я не могу больше быть рохлей. Я должна вспомнить. Заново научиться готовить, покупать еду.

Такой меня и застал Артём — растерянной, взлохмаченной, с алыми пятнами на щеках, с банкнотами, зажатыми в руках. Я пыталась разложить их на кучки. У меня плохо получалось.

Он сразу понял моё отчаяние, но смеяться не стал.

— Я помогу тебе, — мягко забрал он у меня из рук помятые купюры.

— Не надо, — тряхнула я головой. — Лучше научи, а то я так и останусь крабом с растопыренными руками. Я не совсем изнежена. Нам с Лялей приходилось туго. Просто у меня всё атрофировалось. Жила одним днём — тускло. Прожила — и ладно. У меня всегда была крыша над головой и еда. И я как-то перестала считать, экономить, выживать. За меня многое делали другие люди.

— Эти навыки возвращаются быстро, — Артём поцеловал меня в щёку. — И да, я научу. Точнее, помогу вспомнить. И Мари постарается.

И я вдруг успокоилась. Почти сразу. От его уверенной силы, от умения не пасовать, не суетиться.

Для меня настала иная жизнь. Именно иная — будто и не было ничего.

Я вдруг почувствовала пьянящий вкус свободы. Звучит избито и глупо, но по-другому и сказать нельзя.

Я взяла старенький ноутбук на прокат. Подключила его к Интернету и начала искать заказы на перевод текстов.

— Сложно, — сказала я Артёму, — за годы безделья и без практики, языковые навыки теряются. Поэтому на данном этапе — только письменные переводы, если повезёт. О том, чтобы найти работу по специальности, сейчас речь не идёт.

Это был сложный месяц. Деньги потихоньку таяли, заработать много я пока не смогла: заказы попадались редко и больше — за небольшие деньги, но приходилось их брать, потому что лучше что-то, чем ничего.

Я делила своё время между собакой, Серёжкой и Лялей. По вечерам приходил Артём. Демонстративно с пустыми руками. Иногда — с фотоаппаратом.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍Я тоже учусь, — заявлял он, сияя улыбкой. — И тоже всё непросто. Кто б подумал. Столько нюансов, но мне интересно. Я ни о чём не жалею.

Он вообще умел это — отпускать, не жалеть, не оглядываться, жить сегодня и сейчас. И я невольно проникалась его духом, уверенностью. Душа моя не металась больше, а всё чаще пела.

Ночью мы занимались любовью. Какое-то нерациональное чувство, когда тебе мало. Постоянно мало. Хочется ещё. И дело не в животном обладании и получении удовольствия. Это наркозависимость от человека рядом. Кажется, я влюбилась. По уши. А может, это произошло сразу — сейчас разве разобраться? Но Артём был именно тем, кто возрождал мои истоптанные и искорёженные представления о мужчинах.

Когда он засыпал, я вставала с постели и снова садилась за ноутбук. Проходила сетевые уроки. Вспоминала забытое. Шёпотом произносила слова и предложения, практикуясь. У меня, наверное, второе дыхание открылось, третий глаз и другие сверхспособности. Я мало спала, не всегда регулярно питалась, но была безмерно счастлива, пьяна свободой и возможностью не шарахаться от каждого шороха, не ждать, когда тебя ударят или, намотав волосы на кулак, поставят на колени.

Возможно, ничего этого бы не случилось, не заведи со мной Юджин свои странные игры. Я была ему даже в чём-то благодарна. Кто знает, сколько бы я ещё приходила в себя и смогла бы, как сейчас, взять себя за шкирку и пахать, строить планы — неизвестно.

Но судьба не хотела меня отпускать просто так. Ей было угодно добавить в мою жизнь побольше экстрима.

— Дед очнулся, — сказал Артём, когда я почти дотянула до конца отпущенного мне на поиски работы месяца.

49. Артём

Такие события — всегда знаковые. И случаются неожиданно. Ни с того ни с сего — так кажется. На самом деле, мы все прекрасно понимали: спусковой крючок — полоумная Ляля, что отказывалась разговаривать, показывать лицо и вообще вела себя как плохо смазанный робот.

Она немного оживала, когда приходила Рина. С ней она могла пару слов сказать. Но это разговором называть можно с большой натяжкой. Так, фраза в пустоту невразумительным шёпотом. Лично меня подобное не то, что пугало, но волосы на затылке поднимало точно.

С тех пор как Ляля появилась в палате деда, меня терзали идиотские ассоциации. Больше я не входил в скучную унылую комнату, а словно попадал в фильм-ужастик.

Эти две неподвижные фигуры на койке. Два исхудавших до синевы тела. Этот Лялин шёпот. Я слышал его, когда она Рине что-то говорила. Не хватало лишь напряжённой музыки и громкого хлопка, от которого нервы готовы в обморок рухнуть.

В последние дни Ляля разговаривала с дедом. Гладила его по щеке. Что она бормотала — не разобрать, но вот результат — дед вышел из комы. Кто его знает: срок ли ему пришёл, Ляля ли достучалась?

Он поначалу плохо соображал, глаза у него вращались, словно сами по себе. Это было жутко на самом деле. Восставшие мертвецы по сравнению с дедом — искусно сделанные куклы. А он живой.

Его забрали. В какую-то интенсивную терапию. Все на ушах стояли. Не совсем стандартный случай. Мы сидели в клинике, как примерное семейство: я, Мари и мама. Последняя порывалась всхлипывать и подносила к сухим глазам платок. Судя по всему, она считала приличным заплакать, но от потрясения у неё ничего не получалось.

— Успокойся, мам, — не выдержал я. — Дед вроде ожил, а не наоборот. Радоваться нужно, а ты тут слезу пытаешься давить.

Мама оскорбилась. Мари сдержала смешок. За что заработала минус сто очков в карму. Не сдержалась бы — минус тысячу схлопотала.

— Девочку зовёт, — сказала грузная медсестра. — Лялю вашу.

И все посмотрели на меня. Я напрягся. Глянул на Мари. Та покачала головой. Ну, собственно, да. В последнее время с Лялей чаще я да Рина. Остальным как-то не до того было. Мари постоянно вся в работе, редко бывала. Мама больше к деду заглядывала, а Лялю пыталась в упор не видеть. Она так отгораживалась от всего, чего не понимала или боялась.

Рину бы сюда. Но я решил до поры до времени её не волновать, поэтому храбро встал, расправил плечи и зашёл в палату.

Ляля сидела на своей кровати, поджав ноги по-турецки. Волосы привычно закрывают лицо. Руками она обхватила плечи и сидела неподвижно.

— Ляля, — позвал я её. — Дед тебя зовёт. Пойдёшь?

Она промолчала, не шевельнулась в ответ. Не понять: слышит меня или нет. Но я попытался. Подождал немного. А потом она встала, надела тапки и сделала шаг ко мне.

— Вот и хорошо, — вздохнул я с облегчением. — Нас не позвал. Видимо, ты ему ближе.

Ляля не отвечала. Не получалось у меня её разговорить, да я и не пытался, наверное.

— Где ты? — слабо позвал её дед, как только мы вошли.

Ляля села рядом и сжала его руку в своей хрупкой ладошке.

— Деда, — сказала она сорванным голосом — заржавел он у неё, наверное, от бездействия, и я выскочил вон, потому что боялся расплакаться. Так меня всё это проняло. Никогда не думал, что способен на столь сильные эмоции.

Я возвращался к Рине поздно вечером. Чувства улеглись в клубок, но всё равно бурлили, пытаясь вырвать щупальца и накрыть с головой.

Она отреагировала на новость по-своему.

— Ляля… как она сама теперь будет?

Меня даже немного зацепило, что она не обрадовалась, но я сдержался, понимая, что Ляля — родной человек, а дед наш — по сути, никто.

— Не переживай. Он всё равно пока будет в больнице под наблюдением. Пока реабилитация, то, сё. Ничего не изменится. Тем более, для деда она важнее всех нас. Мы были где-то далеко, а Ляля — рядом. Возможно, это она до него достучалась, вытянула оттуда, из неизвестности.

Я старался говорить ровно, справедливо, но Рина всё равно почувствовала горечь. Прикоснулась к моей руке.

— Прости, пожалуйста, — попросила прощения тихо. — Я радуюсь вместе с вами, но тревога за Лялю сильнее. Не прошу понять. Знаю, что это так себе оправдание моей чёрствости, но я в постоянной тревоге, в напряжении. И у меня пока ничего не получается, а месяц подошёл к концу.

Рина закрывает лицо руками, и я тянусь к ней, чтобы прижать к груди, успокоить хоть как-то.

— У тебя закончились деньги? — впервые задаю вопрос, который, наверное, мучает её.

Рина отрицательно качает головой.

— Нет, ещё есть. Я экономлю, как могу. И кое-что удалось заработать немного. Но у меня ни постоянных клиентов, ни твёрдых навыков. Месяц — слишком мало, чтобы я смогла адаптироваться. Я не с того начала. Нужно было искать работу попроще. Хоть какую-нибудь. Посуду в ресторане мыть, например. А в свободное время навёрстывать то, что забыла за годы бездействия. Знания языков не терпят пустоты. Нужна постоянная практика. Мне стало не по себе, когда я представил хрупкую Рину посудомойкой. Нет, она, конечно, не ветка, её так просто не сломать, но зато можно легко обидеть.

— Не спеши. Мы что-нибудь придумаем, Рин.

— Всё, что мы можем придумать, — это подставить вас. Любая просьба — ниточка, что приведёт к вам. Я не хочу и не буду рисковать. Он постоянно следит за мной. Ждёт, когда я оступлюсь или проявлю слабость. Позволю вам за меня решить какую-нибудь мелочь. И тогда он изменит условия. Игра пойдёт по-другому. Иногда я думаю, что Алексей — не самое страшное, что со мной случилось. Он хотя бы был предсказуемый. Я всегда знала, что от него ждать. А этот… его не предугадать, не просчитать. Поэтому позволь мне действовать самой. Просто поддержи меня. Не дай оступиться и упасть.

Взгляд у неё отчаянный, и я сдаюсь. Не смею настаивать. Знаю лишь: буду рядом. Может, она и права: не всегда можно за человека всё решить, подсунуть подушку, чтобы мягче было падать.

Мне становится неловко, что я на несколько минут не злился, нет, а… был разочарован, наверное. Не удержал идеальный образ любимой женщины в голове. Позволил в ней усомниться.

Но именно сейчас я понял: любовь — это не ровный и постоянный свет, словно от божества, а Солнце, Луна, небо, земля, ветер, дождь. Каждый раз — разная. То выходит на небосклон и светит, согревая. То заходит, чтобы подарить прохладу. То пронизывает до костей, выбивая из тела дрожь, зубную дробь, то омывает тёплыми струями, смывая боль, ненужные мысли.

Именно у такой любви есть будущее. У несовершенной, недорисованной, недопетой. У той, что не может быть эталоном. Потому что к такой любви постоянно тянет. Хочется что-то дорисовать или исправить. Подарить или украсть. Она не даёт покоя и живёт в сердце, заставляя изо дня в день совершать маленькие подвиги или безумства.

— Я буду рядом, Рина, — произношу самые главные слова вслух. — Просто буду рядом. Как в клятве, помнишь? И в горе, и в радости, и в здравии, и в болезни. Нет-нет, ничего не говори. Я так чувствую. Просто позволь мне быть рядом. А остальное потом когда-нибудь.

Она прислоняется головой к моему плечу. В ногах у неё — старый лохматый пёс. У нас чёрт знает какое будущее впереди, а я… кажется, счастлив. Вот этой тревожной минутой. Этой неуверенностью. Тем, что смогу заслонить собой свою женщину, если понадобится.

50. Рина

Артём познакомил меня с матерью. До этого мы как-то не пересекались. Ни в клинике, когда я навещала Лялю, ни в доме малютки, когда я приходила к Серёжке. То ли так совпадало, то ли мать его осознанно не хотела со мной знакомиться.

Я не задумывалась. Я не пыталась понравиться чужой женщине. Я немножко её понимала. Каждая мать захочет для своего ребёнка самого лучшего. Я этим лучшим не была: старше, теперь вдова, почти оборванка.

Меня к встрече не готовили. Её тоже. Артём просто столкнул нас нос к носу, когда мы в очередной раз пошли Серёжу навестить. Ему три на днях исполнилось. Предстояла смена «места жительства» — оформлялись документы в детский дом. А я так и не смогла упрочить своё материальное положение, чтобы хотя бы попытаться забрать ребёнка к себе.

— Познакомься, мам, это Рина, — Артём произнёс это так буднично и так твёрдо, что ей оставалось лишь смотреть на меня и открывать, закрывать рот.

Да, она меня изучала. Но к её ногам жался Серёжка, а она крепко держала его, словно защищая, и это сказало намного больше слов.

Мы не подружились и не вошли в конфронтацию. Просто появились в жизни друг друга, продолжая сталкиваться, встречаться, разговаривать.

— Странная штука жизнь, — делилась она со мной сокровенным. — Артём и слышать ничего не хотел о женитьбе, семье, детях. Но у каждого, наверное, свой срок. Ты ведь родишь ему, правда? — заглянула она мне в глаза, и я смешалась. Я не готова была к подобным откровениям.

— Пока — нет, — единственное, что я могла сказать.

Мне бы сейчас выкарабкаться. Поднять Лялю, забрать Серёжку. Какие дети… Не до детей сейчас.

Когда-то, в браке с Алексеем, я страстно хотела родить малыша. Но муж мой любил лишь себя — эгоистично и мелочно. Он не мог позволить, чтобы я тратила внимание ещё на кого-то.

Его бесила Ляля. Он запретил усыновить Серёжу или хотя бы взять опеку над ребёнком. По тем же причинам он скрупулёзно следил за контрацепцией. Был помешан на ней. В последнее время он водил меня к врачу — делать противозачаточные инъекции. Я не сопротивлялась. К тому времени я уже сама не хотела от него детей. От такого человека — нет.

Когда судьба свела нас с Артёмом, на очень короткий миг я позволила себе помечтать. Но до конца действия контрацептива ещё есть время, и это к лучшему.

Николай Григорьевич — дед Артёма — шёл на поправку. Он уже вовсю командовал, и я наконец-то поняла, на кого похожа Марианна. Не внешне, а характером. Как раз они с дедом чаще всего и схлёстывались. Не бои без правил, но жёсткие деловые разговоры: дед пытался Мари учить уму-разуму.

На меня дед смотрел с интересом и затаённой улыбкой. Как король к своей подданной, зная, что я не буду ни сопротивляться, ни спорить: рядом с ним прочно обосновалось одно из моих сокровищ — сестра.

Ляля по-прежнему сторонилась всех, не разговаривала, но с дедом у них наладилась какая-то потусторонняя связь: они понимали друг друга с полувзгляда. Уж не знаю, как умудрялся дед ловить её настроение: лицо Ляля по-прежнему прятала под плотной завесой волос.

А потом случился перелом. Кто знает, как это происходит? Одно слово — и всё меняется. Крохотный винтик — и начинает работать очень сложный механизм, что простаивал годами, ржавел и мечтал развалиться на части.

Я устроилась работать на почту. Шумно, немного нервно, как и везде, где приходится контактировать с людьми. Как оказалось, во мне бездна терпения и умения не реагировать бурно на разные провокации.

Я принимала посылки и заказные письма. Вначале с наставником. Затем сама. Я оказалась очень смышлёной и талантливой ученицей. Вот же задача: я знаю три языка, могла бы находиться сейчас на другом конце света, синхронно переводить чьи-то умные или не очень речи, а вместо этого улыбаюсь, принимая бандероли и посылки, наклеивая марки на конверты. На удивление, мне нравится. И этот гул, и причитания старушек, и робкая улыбка ребёнка, что стоит рядом с издёрганной и уставшей матерью.

Это небольшие деньги, и мне приходится бегать. Под конец дня ноги гудят, но я всё равно нахожу в себе силы и с собакой погулять, и ужин приготовить.

Я немного огорчаюсь: Артём не ест со мной. Приходит позже и всегда отказывается. Я знаю, почему. Он знает. Но вслух мы об этом перестали говорить. Зато откровеннее и разговорчивее стали наши тела. Хотя я думала: сильнее и честнее уже некуда. Но каждый раз я словно открываю что-то новое.

Тело привыкло к ласке. С тела сошли синяки. Телу нравятся мужские руки. Оно научилось дрожать и получать удовольствие. И вряд ли захочет назад, в насилие. К хорошему привыкают быстро.

Я научилась не прятаться, не пригибаться от каждого неосторожного движения, хотя думала, что это навсегда — въелось, как застарелая грязь, не отмоешь. Но не зря говорят, что женщины как кошки: падают на четыре лапы и девять жизней в запасе имеют.

Я научилась дышать и не оглядываться. И чувствовала себя изо дня в день увереннее и свободнее. Мне уже не казалось, что я в ловушке.

Я установила правило: устала я или нет — три раза в неделю навещаю Лялю. Разговариваю с ней, гуляю, даже если погода отвратительная. И в один из таких дней я проговорилась про Алексея. До этого дня я избегала о нём говорить, а тогда захотелось.

Знаешь, теперь, когда его нет, мне кажется, что Алексея никогда и не было в моей жизни. Будто выкинула старый блокнот и завела новую тетрадь, где всё по-другому, и страницы — чистые, плотные, на них хочется писать.

Я говорила что-то ещё — мне хотелось выплеснуть всё, что накопилось внутри за тот короткий отрезок времени, что прожит без мужа. Говорила, пока не наткнулась на пристальный взгляд Ляли. Она рукой волосы с лица убрала и смотрела на меня не отрываясь.

Застывшая маска. Черты, что разучились, наверное, двигаться, меняться, выражать эмоции. Но она смотрела и, кажется, не очень вслушивалась в то, что я рассказывала.

Я поперхнулась воздухом. Изо рта вырвался пар, мешающий мне видеть сестру ясно.

— Ляля? — обратилась к ней тихо, боясь её спугнуть.

— Его больше нет? — спросила сестра. Слова давались ей с трудом. Казалось, она вспоминает, как говорить, хотя — я знала и слышала — в последнее время она всё чаще бросала какие-то слова. Не пыталась разговаривать, а лишь выражала какое-то своё отношение.

«Деда», — обращалась она к Николаю Григорьевичу. «Тихо», — делилась ощущением от спокойствия в палате. «Посиди», — просила, когда я слишком много ходила и мешала ей созерцать. И вот — прорвалось. Слишком отчётливо для той, что считалась немножко чокнутой.

— Алексея? — уточнила я, понимая, что ни о ком другом речи сегодня не шло. — Погиб в автокатастрофе, — выговорила, осознавая, что сама до сих пор не очень в это верю. Но его не было. Исчез. Растворился. И какая мне разница? Официально он погиб, я вдова, освободилась и даже кое-как успела очиститься от семилетних удушливых и разрушительных отношений.

Ляля не сказала больше ничего, кивнула в ответ. Назад мы возвращались в молчании. Думали каждая о своём. Мне показалось, она тоже, хоть лицо оставалось всё таким же застывшим. И волосы она перед входом в клинику одним движением накинула на глаза.

Но уже на пороге палаты, когда я прощалась с ней, она снова откинула волосы и попросила:

— Забери меня отсюда.

И так она это сказала, что я поняла: не смогу её оставить, уговорить побыть в клинике ещё хоть немного.

— Завтра, — пообещала, сдерживая слёзы. — Я заберу тебя завтра.

51. Артём и Рина

Артём

Мы поссорились. Впервые бурно и с криками.

— Ей нужен врач, — большого труда стоило удержаться и не ударить кулаком по столу. Но я помнил: Рине всё ещё тяжело воспринимать грубость, знаки насилия, пусть даже над бездушной столешницей. — Там уход, наблюдение, лекарства. Как только ты заберёшь Лялю, придётся обо всём заботиться тебе самой.

— Ну и пусть, — упрямилась Рина. — Зато она будет дома. Со мной. Быстрее пойдёт на поправку. Я вообще сейчас не уверена, что она… с приветом, как многие говорят. Убедилась, что это не так. Она просто никому не позволяет к себе прикоснуться, дотронуться, влезть в душу и обидеть. Притворяется — так я это вижу. У неё есть причины. Не доверять даже мне.

— Она будет не дома, а в чужой квартире. С чужой собакой, предоставленная сама себе. Никто не знает, что у неё в голове! Она может дом сжечь или взорвать. Ну, ты же здравомыслящая, Рина! Ты же должна это понимать!

— Я возьму пару дней без содержания, чтобы побыть с ней, помочь адаптироваться. Меня отпустят. Заодно послежу. Но я уверена: она ничего плохого или неадекватного не сделает!

Я злился. Мы ругались. Но я понял: Рину не переупрямить.

Я боялся касаться главного: денег. Её «игрок» ясно дал понять: если сестра очухается, Рина должна будет взять все хлопоты, заботы и содержание сестры на себя. А она и так с трудом сводит концы с концами.

Проживание бесплатное, а плату за коммуналку никто не отменял. Я раз за разом прокручивал в голове, сколько она тратит на еду, видел, что старается покупать подешевле. В её рационе банально не хватало фруктов и мяса. Не по нолям, но минимум.

Шампунь, мыло, стиральный порошок, средства гигиены таяли. Всё это требовалось покупать. Она почти перестала пользоваться косметикой. Я видел, как она осторожно наносила на губы помаду и как любовно проводила по ресницам щёточкой с тушью.

На это невыносимо было смотреть, понимая, что бессилен. Не можешь даже подарок сделать. У неё одежды минимум. Только самое необходимое. А тут ещё Ляля ей на шею.

В какой-то момент я замолчал, потому что понял: ещё немного — и случится непоправимое: я её обижу. Скажу какую-нибудь гадость и раню. Упрекну или ткну носом в очевидное, и она оскорбится.

— Артём, — кладёт Рина руку мне на плечо, — она попросилась. Заговорила. Сказала то, что хочет по-настоящему.

У Рины голос виноватый, тихий, но там стали на пятьсот миллиметров — не прошибёшь.

— Мы могли бы её с дедом поселить, — делаю я последнюю попытку переупрямить мою стальную девочку. — Ей же понравился дед. Она его с того света выцарапала.

— Но Ляля попросила меня забрать её, а не деда. Выживем, Тёма. Я уже не совсем беспомощна и нельзя сказать, что я тяну на хлебе и воде. По-моему, ты сгущаешь краски. Мне приятно, что ты беспокоишься, но я не могу сказать своей родной сестре: знаешь, я тут живу на птичьих правах, у меня ничего нет, поэтому ты подожди. Ты бы так никогда не поступил. Представь себя на моём месте. Ты бы от меня отказался? Только потому, что висишь на ниточке в воздухе и не знаешь, что будет завтра?

Она била прицельно в самое больное. В самое сердце лупила изо всех орудий. Я прикрыл глаза. Погладил её ладонь, что лежала у меня на плече.

— Я бы ни за что от тебя не отказался и не откажусь, — это простая и страшная правда. — Но я мужчина.

— Однако это не делает тебя всемогущим. Ты такой же человек, как и я. Со своими слабостями и страхами, обязательствами перед семьёй. Давай поменяемся местами? Давай я тебе скажу, что у тебя нет возможности поддержать и заботиться о слабом больном дедушке, а поэтому я заберу его к себе или скину на своих родственников?

В логике Рине не откажешь. И я невольно почувствовал гордость за свою удивительную женщину. Сильную, способную отстоять свою точку зрения. Она не сдалась и не покорилась. Посмела мне перечить. И, кажется, за это я полюбил её ещё сильнее, хотя думал, что это невозможно.

— Ладно, — поцеловал я пальцы на моём плече, — не попробовав, не узнаешь. Не рискнув, не выиграешь бой. Я люблю тебя, Рин, и поддержу любое твоё начинание, дело, попытку, будь то работа или забота о сестре.

Я готов был удушить Юджина за его условия. И для себя решил встретиться с ним, поговорить. Я ничего не мог ему противопоставить, в чём-то уличить, но вызвать на мужской разговор — вполне.

Рина

Мы забирали Лялю в полдень — мне удалось отпроситься в обеденный перерыв. Договорилась на полтора свободных дня, клятвенно пообещав отработать в выходные — подменить девочку, что согласилась поработать за меня сверхурочно. Хорошие они, мои коллеги. И начальница не зверь. Человечная.

— Иди, Маркова, — буркнула она хмуро. — И не надо мне твоих благодарностей. Будешь должна, отработаешь.

За её напускной грубостью я видела главное: её неравнодушие. Для меня этого было достаточно.

Ляля ждала меня, переодетая в незнакомые вещи. Она зачесала волосы назад и заплела их в тугую косу. Незнакомая чужая Ляля с открытым изуродованным лицом и глазами, спрятанными за шторами ресниц.

Перед этим я побывала у врача.

— Я слишком мало её веду, чтобы делать какие-то выводы, — доктор смотрел на меня устало и строго. — Пограничное состояние. В данный момент — в лучшем его понимании. Она реагирует, разговаривает, рассуждает вполне здраво, но никто не знает, что будет завтра. Ваша сестра нуждается в наблюдении.

Он ещё долго рассказывал мне, сыпал терминами — я не запоминала. Терпеливо ждала, чтобы подписать бумаги.

— Пойдём? — протянула я руку к сестре, и она с готовностью вложила в неё свою ладонь. Выходя, я покосилась на пустую койку Николая Григорьевича.

— Я попрощалась. Он на процедурах, — скупо прокомментировала Ляля его отсутствие, и я в который раз подумала: она притворялась. Почему и зачем — это ещё предстояло узнать.

Я не хотела лезть ей в душу. Мечтала стать ближе. Настолько, чтобы она доверяла. Могла поделиться всем, что накипело на душе. Для этого нужно было время. Но как раз времени теперь — вагон. Оставалось ждать.

— Я живу сейчас в съемной квартире. Жилье мне сдали вместе с собакой. Хороший, но очень большой пёс, — рассказываю, пока Артём везёт нас домой. Мне очень важно, чтобы она не испугалась. И я до конца не могу знать, понимает ли она меня полностью или фрагментами.

— Собака — это хорошо, — произносит она медленно, тягуче выговаривая слова.

Мне становится легче. Дышать свободнее. Сестра понимает, слышит меня. Важнее этого сейчас нет ничего.

52. Артём

Она выглядела почти нормальной, если не брать в расчёт замедленные движения, изуродованное лицо и худобу. Переступив через порог клиники, Ляля словно оставила в прошлом всё самое страшное.

Она по-прежнему не поднимала глаз или смотрела куда-то в пространство. Почти не говорила. Черты её, обезображенные шрамами, малоподвижны, но в целом она адекватна.

Я вглядывался в неё так и эдак, пытался судить беспристрастно, и не находил, к чему придраться.

Она стала частью нашей жизни. Неожиданно, но бесповоротно. Поселилась в студии, понимая, что спальня — наша. Подружилась с Мао: приняла пса почти с радостью и без страха. Они что-то нашли друг в друге почти сразу. Собака нередко клала ей голову на колени, и я видел, как Рина давит в себе ревность.

Но ей было не тягаться с Лялей, что торчала в квартире постоянно. Рине приходилось работать. Уходить утром и приходить вечером. И пока она отсутствовала, Ляля разговаривала с псом. Гулять сама она не решалась. Собаку выгуливала Рина. По вечерам — вместе с Лялей, что прятала лицо в капюшон и под шарфом, который натягивала почти до глаз.

Ляля ничего не умела. Ни стирать, ни убирать, ни готовить. А может, не хотела — кто её поймёт? А возможно, забыла, просидев столько лет почти в тюрьме.

Я видел, как Рина буквально выбивалась из сил. Усталая, бледная, осунувшаяся, она отчаянно теряла вес. Буквально какая-то неделя — и уже не понять, кто из них двоих доходяга больше. К слову, Ляля как раз начала поправляться. И мне казалось: она пьёт Ринкины жизненные силы. Вытягивает из неё соки. И это мне не нравилось вообще.

— Ты должна её социально адаптировать, — увещевал я Рину перед сном, когда мы оставались один на один. — Пусть помогает тебе хоть в самом простом. Ты же почти тянешь её на себе. Взвалила на плечи и тащишь, как чемодан без ручки.

— Не говори так, — обижалась Рина, — ты не справедлив. Дай ей время отойти, пусть отдохнёт, придёт в себя.

Она её жалела и оберегала. Я это мог понять. Ляля же даже не пыталась ей помочь. Это я и не понимал, и не принимал. Поэтому решил вмешаться.

Я приехал днём, когда Рина была на работе. Звонил в дверь, но мне не открыли. Тогда я воспользовался своим ключом.

Ляля сидела у окна. Пёс лежал у её ног. Она показалась мне погружённой в себя. Не взволнованной и не напуганной. На мои шаги обернулась. Посмотрела холодно, будто я нарушил её покой. Посмел потревожить.

— Вот что, — сказал я Ляле, — давай поговорим.

Она повела плечом, словно ей всё равно. Будто я никто. Возможно, так оно и было на самом деле.

— Если ты хочешь выкарабкаться, начинай жить.

— А если не хочу? — спросила она монотонно, разглядывая что-то за окном. Там ветрено и холодно. Голые деревья и хмарь. Снег не спешил падать на грешную землю. Не хотел прикрывать недостатки, что обнажал мороз, сковавший лужи, неровные после нудных ливней неряшливые комья на клумбах и грязные тротуары.

— Тебе нравится жизнь растения? — я действительно хотел её понять.

— Я давно уже не человек, — очень страшный ответ, но я решил не поддаваться жалости. Её и так слишком много от Рины.

— Тогда зачем ты вышла на волю, если не собираешься возвращаться? Продолжала бы созерцать стены клиники. Ты же видишь: Рина бьётся за вас троих. Хочет, чтобы вы были счастливы.

Я знал: Ляля отказалась видеться с сыном. Рину это огорчало, но она тешила себя надеждой, что однажды Ляля отойдёт. Не сразу, но захочет посмотреть на малыша, что родила когда-то.

— Не твоё дело, — снова этот взгляд. Уверенный и твёрдый. В нём нет ничего сумасшедшего. Она не прячется и не смотрит в никуда. Ляля смотрит мне в глаза.

— Хотя бы немного помогай сестре, — попытался я заехать с другой стороны. — Ей тяжело сейчас и нужна хотя бы мизерная поддержка.

— У нас всегда всё делала Рина, — я моргнул, потому что мне почудилась усмешка в её лице. В изгибе изуродованных губ. — Я ничего не умею.

— Так, наверное, нужно учиться? Хотя бы пытаться что-то делать. Всю жизнь у окна не просидишь.

— Тебе надо, ты и помогай, — сказала равнодушно и отвернулась к окну. Я подавил в себе желание схватить её за ухо и, протянув по комнате, заставить пыль стереть с мебели, например.

С другой стороны, она права. Я тоже могу. Просто закрутился, пытаясь ухватить слишком много. Оборудовал студию. Помогал Мари с агентством — не мог отказать, когда она попросила кое-что утрясти.

На днях мы забрали домой деда. К нему на время переехала мать, присматривать да помогать по хозяйству, не давать ему снова погрузиться в работу. Правда, он пока и сам, к счастью, не горел желанием впрягаться по полной.

Меня хватало везде. Рине оставались поздние вечера и ночи. Время, когда, упахавшись, она валилась с ног. Вот уже несколько дней мы просто спим рядом — я не смею к ней прикасаться больше, чем по-дружески: слишком уж она измотанная. От слабости Рина и засыпала почти мгновенно. Ты права, — сказал я коротко и, сняв свитер, закатал рукава рубашки.

Ляля наблюдала за мной настороженно. Напряглась, спину выпрямила. Она думает, я буду её бить?

Я рассортировал грязное бельё и запустил стиральную машинку. Беспристрастно. Это всего лишь домашняя работа. Я встал и перемыл посуду. Ляля ела, даже тарелку в мойку не поставила — так и бросила на столе. Но я, скрипнув зубами, сделал это. Не для неё, поганки, для Рины.

Я видел, как она бесшумно двигается по квартире и смотрит, что я делаю. Но ничего в ней не дрогнуло. Ничего не изменилось.

Что это? Приобретённое равнодушие? Какая-то злоба на сестру, что пытается изо всех сил угодить, подсунуть лучший кусок, отдать всё самое лучшее? Или я чего-то не знаю? Может, Рина так вымаливает у неё прощения? Но я не верил, что она что-то скрывает от меня. Не хотел даже думать об этом. Я считал, что мы были искренни друг с другом.

Я вытирал пыль, пылесосил и мыл полы, складывал вещи на полки и развешивал выстиранное бельё на большой лоджии. Ляля бродила за мной тенью. Я старался её не замечать. А сам себе дал слово: уж если я не могу ничем помочь, то хотя бы это я делать в состоянии. Мне не сложно.

К приходу Рины я приготовил ужин. Простой. Тревожно сжалось сердце: в холодильнике почти пусто. И есть ли у неё деньги на продукты, я не знал.

Она пришла радостная. Слабый румянец на щеках от мороза. Но скулы заострились. Под глазами — тёмные круги. В каждой руке — по пакету. Я забрал их, помог раздеться и снять сапоги.

— Ну, что ты, — засмущалась от такого внимания, а затем замерла, пройдя в комнату. — Как чисто, — голос у неё задрожал. — И едой пахнет. Какие ж вы у меня молодцы!

Меня омыло искренней благодарностью. А Ляля так и стояла тенью. Ей нечего было сказать. Точнее, она могла поведать сестре, что это я сегодня занимался домашними делами, но Ляля промолчала.

— Тёма, ты совсем голову мне заморочил, — рассмеялась Рина, — раздел меня, разул, а нам Мао нужно выгулять. Ляля, ты с нами?

Та лишь кивнула головой и начала одеваться.

— Я тоже с вами, — натягиваю свитер и просовываю руки в рукава куртки. — Мне по делам нужно. Не жди меня сегодня, ладно?

Рина смотрит внимательно, но я улыбаюсь и целую её в щёку. Не могу сказать ничего. Я сегодня еду в «Зажигалку». Пытаюсь охотиться на Юджина.

Он, наверное, уже в курсе, что я его ищу, но встречаться со мной этот мафиози, видимо, не собирается. Есть лишь один шанс его достать: перехватить в «Зажигалке». Вряд ли он игнорирует свои права барина и хозяина. Да и тёлочку свою рано или поздно навестит.

Я должен, должен его поймать. И неплохо, если бы охота на Юджина закончилась сегодня.

53. Артём

Юджин пил коньяк в приватной комнате. Меня туда провела Вета.

— Как она? — спросила, пока мы шли по коридору. — Я видела её на днях, выглядит плохо. Она там по ночам кирпичи случайно не разгружает? Или совсем есть перестала?

— Нормально. Пока держится, — ответил скупо.

Вета вызывала во мне противоречивые чувства с первого взгляда. Поэтому её неподдельное участие немного выбивало из колеи. Я не хотел проникаться её добротой. И не желал, чтобы Рина встречалась с владелицей «Зажигалки».

Может, она и неплохая, душевная, но одно то, что якшается с мразью типа Юджина, уже заставляло меня превращаться в ежа, что топорщил иголки, обороняясь от девушек с опытом и связями Веты. Нам и без неё хватало проблем.

Вета подвела меня к комнате, постучала, открыла дверь и испарилась.

Я перешагнул порог. Юджин скользнул по мне взглядом и продолжил пить. Коньячный стакан, наполненный на треть, зажат в руке. Пальцы у Юджина холёные, как и он сам. Пил — громко сказано. Смаковал, смачивая губы, делая крошечный глоток. А может, и без глотка — размазывал спиртное по нёбу.

— Заходи, коль явился, — кивнул он на стул, на меня не глядя. — Настойчивый, — фыркнул почти презрительно. — Что, жаль Бабочку? Страшно смотреть, как у неё сгорают крылья и предохранители, а ты ничего сделать не можешь?

— Может, хватит? Ты же понимаешь: она скорее умрёт, чем согласится на твои условия.

— Может, и умрёт. Может, и не согласится, — крутит он стакан в руке, смотрит на свет. Коричневая жидкость растекается по стенкам, но не выливается. Юджин умеет управлять нестойкими субстанциями. — Никто не знает наверняка, как оно обернётся. Поэтому я подожду. А ты время у меня не отнимай. Драгоценное оно, знаешь ли.

Но я сдаваться не собирался. Ему не выпихнуть меня взашей. Разве что силу применит.

— Ты ведёшь себя как слабак, — сажусь я напротив. — Воюешь с бабами, играешь в какие-то дурацкие игры на выживание.

— Ты говори да не заговаривайся, — крошится лёд и в его голосе, и в его глазах. — Не лезь туда, где ничего не понимаешь.

— А мне и понимать нечего. Я не желаю видеть мрак твоей уродливой души. Я не влезаю, не ковыряюсь, не пытаюсь что-то переиначить. Играй в свои игры, если хватает азарта и здоровья. Оставь в покое лишь Катю и её семью. Ты же всё получил сполна. Даже больше, отжав Марковский бизнес и всё, что с ним связано. Она не сопротивлялась, хотя ей хватило бы сотой доли, чтобы жить нормально и не оглядываться. Вылечить сестру и забрать ребёнка из детского дома. Или ты считаешь, что семь лет ада ничего не стоят?

Юджин бросает на меня нечитаемый взгляд.

— Мне абсолютно неинтересно её прошлое и то, как она жила. Это была её жизнь. Каждый из нас заслуживает того, на что подписывается и готов терпеть. Мотивы не важны. Потому что терпеть заставляет лишь одно: страх. Страх остаться в одиночестве. Страх за близких. Страх потерять положение в обществе. Список бесконечен. Когда человеку нечего терять, он не терпит. Уходит. Поэтому не нужно возводить Бабочку в ранг святых. Она такая же, как все — жертва обстоятельств. Я даю ей шанс вырваться. И не моя вина, если у неё не получается.

Мне хочется раскровить его холёное лицо кулаком. Сломать нос, выбить зубы, чтобы увидеть боль и тот же страх. Хотя не уверен, что он будет бояться. Скорее, даст сдачи или прикажет холуям раскатать меня в блин.

— Всё у неё получается. Но твои рамки — это всё та же клетка.

— Клетка с плохим замком. У неё есть шанс его сломать и вырваться на волю. А до тех пор, пока кто-то будет подставлять ей плечо, она так и останется маленькой безвольной страдалицей, не способной зубы показать, когда нужно.

— У меня порой подозрение, что ты в сговоре с Марковым. Что он не умер ни фига. И вся эта возня вокруг Кати — и его рук дело тоже.

Я бью наугад. Подчинившись какому-то внутреннему порыву. Спонтанно, ничего не заготовив наперёд. Юджин улыбается. Уголками губ, почти незаметно, но то, как меняется его лицо, говорит о многом. Я то ли угадал, то ли моё предположение кажется ему совершеннейшей дичью.

— Вали отсюда, Стоянов. Ты мне надоел. Ничего не изменится, пока я сам не решу, что хватит. А будешь надоедать, её срок увеличится с трёх месяцев до полугода.

— Через полгода её может и не стать, если так пойдёт дальше, но тебе ж насрать, я вижу. Ебись ты провались, зажравшаяся скотина, — выкрикиваю я в сердцах и, сорвавшись с места, ухожу прочь.

Я настолько зол, что не замечаю, как слепит снег, что падает с неба огромными хлопьями. Я даже машину не сразу завожу, потому что пытаюсь прийти в себя, выдохнуть. Иначе я труп. На дорогу в таком состоянии не выезжают.

Я слышу, как стучит в стекло кулачком Вета и что-то говорит. Но мне не до неё. Не хочу ничего знать. Я должен что-то придумать, чтобы вырвать мою любимую девочку из этого ада.

Уехать? Забраться куда-нибудь подальше. Чтобы о нас все забыли.

Потом понимаю: она никуда не поедет. Здесь её Серёжка. Без него она с места не тронется. Да и без Ляли тоже. А у Ляли слишком приметная внешность. Вычислят. Не скроешься.

Мысли скачут обрывками, растерзанным на нервные полосы листком, где слишком много фраз и ни одной — той самой, важной, гениальной.

Я завожу мотор и уезжаю прочь от «Зажигалки». Мечтаю больше никогда сюда не возвращаться. К чёрту. Точка. И никаких запятых.

Всегда должен быть выход. Неприметная щель, куда можно просочиться. И я постараюсь его найти, чего бы мне это ни стоило.

Но зря я думал, что мой крестовый поход против Юджина оказался проигранным. А точнее — бесполезным. Однако, знай я, что за ним последует, вряд ли бы рискнул прыгать на этого властного мутного дьявола.

Когда механизм запущен, против его силы нужно нечто большее, чем просто везение. Мощный рычаг, способный остановить неизбежное.

Или как раз везения вполне бы хватило, чтобы увернуться от гильотины, что неуклонно падает вниз, мечтая вонзиться тебе в горло и отрубить голову…

54. Рина

Я чувствовала себя плохо. Может, не привыкла работать — не знаю. Мне всё время хотелось спать. А ещё голод… Бесконечно хотелось жрать. Именно так — в грубой форме. Я чувствовала себя очень голодной. Отощавшей. Но не могла себе позволить запихиваться едой, которую приходилось теперь делить на двоих.

Я жила, как натянутая струна. Постоянно считала копейки, пыталась что-нибудь выгадать, выкрутить. Пройтись пешком, чтобы не тратить деньги на маршрутку. Плохая идея, но других у меня не было.

Не могу сказать, что я отчаялась или опустила руки. Просто силы словно истаяли. Хотелось уснуть, окуклиться, впасть в анабиоз. Но я не могла себе этого позволить. Дома меня ждали старый пёс, изломанная судьбой Ляля и Артём.

Как ни странно, именно это меня держало на плаву. Только благодаря им я продолжала двигаться и плыть против течения.

Ляля… С Лялей было всё сложно. Выбравшись из клиники, она стала почти нормальной. Больше она не прятала лицо, не казалась заторможенной, но по прежнему оставалась малоразговорчивой и замкнутой в себе.

— Нет, — сказала она, когда я предложила навестить Серёжу, её сына.

Вот так — кратко и категорично.

— Он твой сын, — попыталась я мягко напомнить ей.

А может, хотела подтолкнуть к откровениям. Ведь я до сих пор ничего не знала о тайной стороне Лялиной жизни. Не то, чтобы меня разбирало любопытство. Скорее — желание понять её. Отогреть, если понадобится. Но она не желала приоткрывать дверцу своей души и выдавать свои секреты не спешила.

— Нет, — резко, с надрывом. И отвернулась к окну. Это означало: разговор окончен. И я не смела больше настаивать.

Мы ссорились из-за Ляли с Артёмом. Скорее, бодались. Это ссорами назвать нельзя. Так, мелкие стычки. В глубине души я признавала правоту Артёма, но не хотела говорить об этом вслух.

Ляля жила подобно случайному пассажиру, что сел в чужой поезд да и поехал, куда глаза глядят. Не сопротивляясь, но и не делая ничего, чтобы как-то изменить ситуацию.

— Она паразитирует, — настаивал Артём. — Пора бы ей хотя бы самые простые вещи делать.

— Пусть отойдёт, не торопи её, — возражала я, понимая, что между Артёмом и Лялей что-то происходит за моей спиной.

Я поняла это в тот день, когда пришла и застала в доме чистоту, порядок, еду и неуловимое напряжение. Воздух наэлектризован.

В тот день Артём впервые не пришёл ночевать. А я лежала без сна и ждала. Смотрела в потолок и ничего разумного в голову не приходило. Только ревниво-страшное. За недолгое время я прикипела к нему душой. Он стал мне необходим. Этот мужчина — часть моей сложной конструкции по выживанию. Выдерни эту деталь — и всё рухнет, рассыплется на части.

Он был моей опорой. То, ради чего стоило бороться и не сдаваться. И я шла вперёд, хотя очень хотелось упасть. Куда угодно. Но лишь бы подальше от Юджина.

— Ты бы смогла от него отказаться? — спросила меня Ляля несколько дней спустя.

Всё это время Артём избавлял меня от домашних дел. Я почти сразу поняла, что он всё делает сам. Ляля не стремилась помогать. Ни мне, ни ему. Но я не теряла надежды, что однажды она вынырнет, начнёт шевелиться, жить по-настоящему, а не витать в каком-то своём узком пространстве.

— От кого? — спросила осторожно. Потому что она могла иметь в виду как Артёма, так и маленького Серёжку.

— От мужика своего очередного.

Это была совершенно другая Ляля. Жёсткая, язвительная, глаза колючие. Не разговор получался, а почти приказ. Посыл бросить, отречься. Во имя чего? Во имя самой Ляли? Стать служительницей её эго?..

— Он не очередной, а единственный, — мне хватило твёрдости, чтобы дать понять: у меня тоже есть собственное личное пространство.

— А как же Алексей? — скривила она губы в усмешке. — А как же тот, кто лишал тебя девственности?

Она била меня словами. Секла, словно розгами. И я не понимала: за что? Вглядывалась в изуродованное лицо, пытаясь добраться до какого-то подспудного смысла.

Как хорошо, что она не знает о других. О тех, на кого я охотилась от отчаяния. Одним из них оказался Юджин — мой незримый палач, что наблюдал и насмехался. Выжидал, когда я обессилю и приползу просить милостыню. Как хорошо, что Ляля об этом не знает…

— Тебе не кажется, что ты позволяешь себе лишнее? — мне всё же хватило духу ответить ей мягко и почти спокойно. — Я никогда не упрекала тебя за то, что ты без конца влипала во всякие истории, связанные с мужчинами. Ни разу.

— Но ты всё время помнила об этом и сейчас ткнула, чтобы я понимала: ты не лезла, нечего лезть и мне.

Для той, что разговаривала односложными словами и короткими предложениями, Ляля слишком хорошо излагала мысли. Гладко и трезво.

— Ты как будто винишь меня за то, что с тобой случилось. Если я действительно виновата, я хочу это понимать и слышать. Ну же, Ляля, поставь все точки над «i». Расскажи же наконец, что заставляет тебя относиться ко мне потребительски, словно я тебе задолжала на всю оставшуюся жизнь.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍ Это он обо мне гадости наговорил? — вспыхнула она факелом. У неё даже румянец на щеках запылал.

— Артём никогда не говорил о тебе гадости. И если ты забыла, это он тебя вытянул из той клиники, куда засунул Алексей. Засунул навсегда, как я теперь понимаю. И не собирался ничего делать. Ни пластику твоего лица, ни ремонт твоей души. И если бы не некоторые обстоятельства, ты бы уже была на пути избавления от шрамов.

Ляля насторожилась, как собака. Плечи у неё заострились.

— А поподробнее? О некоторых обстоятельствах? Ты так и не рассказала, почему оказалась на улице. Живёшь не в своей квартире. У Алексея было много денег. Где это всё? Ты батрачишь почти как и раньше. Но тогда мы выживали. Что теперь?

— Слишком много вопросов, — я тоже умею улыбаться криво. — Ничего нет, Ляля. Ничего не осталось. Алексей попал в плохую историю. Сгинул сам, и всё его богатство, бизнес отошли другим людям. Но, может, это и к лучшему. Есть я и мои руки. Есть съёмная квартира и чужая собака. Есть ты и Серёжа. Есть Артём. Всё остальное — уже не моё.

— Почему же твой святой Артём не помогает, а позволяет тебе тянуться изо всех сил?

— Потому что таковы условия моей свободы. И не спрашивай меня больше об этом.

— Не скажешь? — зло щурит глаза Ляля.

— Прости, но нет.

Она медлит. Внутри неё что-то клубится тёмное — я так чувствую. Но она не даёт этой грязи прорваться. Пожимает плечами. Снова смотрит в окно.

— Как знаешь, — говорит почти безразлично. — Это твой выбор. Не жди, что я буду тебе помогать.

— Я и не просила. Ни разу, — обращаюсь я к её спине. — И мне всё же хотелось бы знать, за что ты со мной так.

Но Ляля молчит. Ляля снова придуривается бездушным манекеном и делает вид, что я — пустое место.

Я отступаю. Не знаю, как выколотить из неё правду. Наверное, это невозможно. По крайней мере, для меня. Но должен же однажды вызреть и выйти гной из этого нарыва? Или он уйдёт в глубину, отравит её окончательно, не даст нам шанса понять друг друга?

Время. Всегда и во всём время выигрывает. А вместе с ним тот, кто умеет терпеливо ждать. Я повторяла эти слова как молитву.

А ещё через день случилось непредвиденное. То, чего я никак не могла ожидать.

Это была суббота, выходной день. Мы вышли на улицу — я, Ляля и Мао. Погулять, подышать свежим воздухом.

Два дня мы делали вид, что никакого разговора не было. Всё вернулось на круги своя. Мы вместе ели, гуляли с собакой. Вот и сейчас я спросила, а Ляля не отказалась от прогулки.

У нас маршрут почти всегда один — парк через дорогу. Небольшой и не очень аккуратный. Летом там, наверное, любят отдыхать мамочки, бабушки и дети. А сейчас — вот такие, как мы, собачники, бродят. Пересекаемся с ними изредка.

Сегодня парк пуст. Холодно. Ветер. Срывается снег. Небо свинцовое висит низко, хмурится недовольно. Почти как Ляля.

Он, как всегда, вынырнул неожиданно. А может, я упустила момент, когда он появился в парке. Я задумалась, а когда подняла глаза — шагает. Полы его чёрного пальто развеваются, как пиратский флаг. На непокрытую голову падают снежинки. Он вглядывается в меня пристально, изучающе, с холодным интересом исследователя.

В горле тут же начинает зашкаливать пульс — бьётся с сумасшедшей скоростью. Я что-то сделала не так? Провинилась? Ещё ведь не прошло трёх отпущенных мне месяцев. Слегка за два перевалило.

Я вижу, как переводит взгляд с меня на него Ляля. В голове моей взрываются петарды.

— Юджин… — почти беззвучно шепчут онемевшие губы, а затем перед глазами становится темно.

Я царапаю воздух пальцами, пытаясь удержаться. Но темнота наваливается, как насильник. Прижимает меня к земле, кружит голову. И я сдаюсь. Позволяю ей овладеть мною. Плыву по вязким волнам дурноты и падаю, падаю на дно, приминая собою снег.

55. Рина и Артём

Рина

Очнулась я не в парке. Всё вокруг белое. На миг показалось — умерла. Потом поняла, что лежу в кровати. Это, кажется, палата.

— Ляля! — пытаюсь вскочить.

— Лежи, Бабочка. С твоей сестрой всё в порядке. Они с собакой ушли домой. Под присмотром, конечно же. Всё у неё хорошо. Вот у тебя не очень.

Я бессильно откидываюсь на подушку. Большая и мягкая. Он поместил меня явно не в простую больницу. Смешно, но первая мысль — как ожог: у меня нет таких денег, чтобы оплатить всё это великолепие.

— Наш договор окончен, Катерина, — бьёт он в мою не совсем пришедшую в себя голову. Я приподнимаю тяжёлые веки.

— Почему? Я что-то сделала не так? — даже не пытаюсь скрыть отчаяние.

Измученный мозг паникует. Ему кажется, что я попала в ловушку, и теперь мне не выбраться из цепких Юджиновых лап. Он что-то придумал, чтобы навсегда подчинить, сломать меня, заставить играть по его правилам так, как он придумал и захотел.

— Всё так. Ты молодец. Но игра окончена.

Я цепляюсь за одеяло. Пытаюсь откинуть его, чтобы встать, но крепкая мужская рука ложится поверх моей ладони и придавливает.

— Успокойся, Бабочка. Тебе нужно отдохнуть и набраться сил.

— Для чего? — горечь льётся из меня, как из прохудившегося крана. Слёзы невольно выступают на глазах.

— Чтобы родить здорового ребёнка. Ты беременна, Екатерина.

Его слова вначале до меня не доходят. Я всё ещё пытаюсь придумать, как избежать, вырваться, ускользнуть от безжалостного палача. А затем я замираю, когда смысл сказанного наконец-то ложится в мою не совсем адекватную голову.

— Этого не может быть, — шепчу, но всё же откидываюсь на подушку.

— Может, не может, однако это факт.

Я наблюдаю за Юджином сквозь ресницы. Он сидит слишком правильный и строгий. Белый халат ему к лицу.

— Я могу быть каким угодно. Сволочью. Гадом. Мерзким типом. Но я никогда не обижу ребёнка.

Странно слышать от него такие речи. Будто совершенно другой человек. Я отказываюсь верить его словам. Мне всё чудится: он обманывает. Хочет куда-то меня завести. К чему-то принудить.

— У меня не может быть детей, — медленно, но очень весомо произносит этот непонятный и неприятный мне мужчина. — Вазэктомия. Сознательный шаг, о котором я позже пожалел, но решения своего не изменил. Есть люди, которым не стоит иметь детей. Я — один из них. Но это не мешает мне любить женщин и детей. Чтить институт брака и семьи.

Какой-то разрыв шаблона. Нечто неправильное, не вписывающееся в образ стареющего ловеласа, который, кажется, никогда не был женат. По крайней мере, так говорила Вета.

Наверное, все сомнения отражаются у меня на лице, потому что Юджин продолжает говорить. И в какой-то момент мне чудится: он не со мной беседует, а выталкивает из себя глубоко спрятанное. То, что никому не покажешь.

— Моя фамилия Югов. Я детдомовец. Никогда не знал, кто мои отец и мать. Да и фамилия моя ненастоящая. Её придумал парень, что нашёл меня, орущего младенца, на лавочке в парке. Вот так иногда бывает, Катя. Помнишь, я обещал помочь с племянником? Как выйдешь отсюда, можешь собирать документы. Работа у тебя есть, жильё — тоже. Переберёшься в свою квартиру. Она твоя. Остальное решится быстро. Так быстро, насколько это возможно. Если твой Стоянов на тебе не женится, предлагаю выйти замуж за меня.

От неожиданности я дёрнулась. С ужасом посмотрела на Юджина.

— Это может быть и не его ребёнок, — иронично приподнял бровь он. — А мне всё равно. Ты мне нравишься. Детям нужен отец. А мне — наследник, которому бы я мог передать всё. Я думал об этом. Усыновить. Или осчастливить женщину с ребёнком.

— А тут вдруг я. С двумя детьми и чокнутой сестрой, — не удержавшись, поддакнула ему с горькой язвительностью.

— Можно сказать, и так, — склонил он голову, пряча глаза. — Ты можешь не соглашаться — это твоё право. Но подумай. Взвесь. Реши.

Он поднялся со стула и вышел. Прошагал, как цапля, на длинных худых ногах. Скрылся за дверью и не обернулся.

А я осталась одна. В белой палате и тишине. Мозг отказывался соображать и переваривать. Устал бояться.

Обеими ладонями я коснулась плоского живота. Ребёнок. Малыш. Мой. Случайный, но такой желанный. Удивительно.

Я перевернулась набок, прижала колени к груди, скрутилась в позу эмбриона и почувствовала, что успокаиваюсь, уплываю в сон.

Это лучшее, что могло со мной случиться. После всех кошмаров, что пришлось пережить.

Артём

— Где она? — мне хотелось встряхнуть хорошенько эту бездушную куклу Лялю.

— Откуда мне знать? — пожала она плечами и уставилась в окно. — Мы гуляли в парке. К нам подошёл мужик. Красивый такой. Холёный. Под полтос. Может, чуть меньше, не знаю. Рина увидела его и в обморок хлопнулась. Он к ней кинулся. На руки подхватил. Тут его телохранители набежали. Тот её в машину — и уехал. А меня почётный эскорт домой проводил. Сказали сидеть. Вот, сижу. Может, ты мне расскажешь, что происходит?

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍ Она оборачивается, улыбка у неё нехорошая, глаза лихорадочно блестят.

— Или ты тоже не в курсе обратной стороны медали Екатерины Марковой?

Я в курсе. Но почему она такая спокойная и равнодушная? Не беспокоится, не переживает? Не меряет шагами комнату?

— Может, всё же объяснишь, почему ты относишься к ней так, словно она тебя чем-то обидела? И тогда легче будет понять твои скачки и желание пнуть её побольнее.

— Зачем что-то объяснять? — отводит она глаза. Снова пялится в чёртово окно. — Если бы это могло повернуть время вспять, то ещё понятно, а так — только сотрясать воздух.

Понятно, что я ничего от неё не добьюсь. Ухожу, стараясь не хлопнуть дверью. Она казалась мне другой, когда я нёс её на руках в машину. Другой, когда она лежала на постели рядом с дедом, положив ему руку на грудь. Тогда она была просто потерянной девочкой, что, заблудившись в лесу, не может найти дорогу назад.

А сейчас в ней всколыхнулось нечто тёмное, застарелое, пропитанное обидой и призраками прошлого. Но сейчас я был не готов сражаться с её монстрами. Мне нужно найти Рину, и я знаю, кто уносил её на руках из парка.

Юджин. Какого рожна? Что за дурацкие игры? Я уже жалел, что приходил к нему. Делаю звонок, второй, третий, но абонент не отвечает. Гудки проходят — он тупо меня игнорирует. Уволок мою Рину и молчит. От этого становится ещё страшнее.

Барабаня пальцами по рулю авто, я пытаюсь придумать план. Или что-то подобное. Снова ехать в «Зажигалку»? Вряд ли я его там найду.

Кое-что мне удалось на него нарыть, но такие тёмные и мутные личности никогда не оставляли достаточно жирного хвоста, чтобы всякие ищейки могли за него ухватиться.

Точнее, хвататься там было за что, но все, кто не дураки, понимали: это фальшивый след. Он отстегнёт его и выбросит, как только кто-то попытается подобраться поближе.

Пока я раздумывал, он перезвонил сам.

— Бабочка в больнице, — сказал он, не размениваясь на приветствия, и у меня всё внутри оборвалось. Я с трудом понимал, что он говорит. Стало плохо. Неважнецкие анализы. Одна. Конечно, я еду, что за идиотские вопросы?

Адрес я всё же запомнил. Мозг, даже если его прибили, успевал запоминать главное.

Юджин ждал меня возле клиники. Курил, красиво пуская дым в небо.

— Седьмая палата, — он снова не разменивался на приветствия. — И пойдёшь ты туда, если действительно готов.

Я готов. И не понимал, что он от меня хочет.

— Она беременная, Стоянов, — выдал он душевно и прочертил насмешливыми глазами кровавую борозду в моём сердце. — Возможно, не от тебя.

56. Рина

Я проснулась оттого, что кто-то смотрел на меня. Почувствовала взгляд спиной и не знала: пугаться или подождать.

За окном плескались сумерки, в палате царил полумрак. Свет никто не включал, меня никто не беспокоил. Ни лекарствами, ни капельницами. Возможно, Юджин распорядился, чтобы меня не тревожили, дали выспаться.

Но сейчас кто-то сидел за моей спиной, и я боялась повернуться.

— Рина, — позвал меня бесконечно дорогой голос. Настолько близкий, что хотелось расплакаться.

— Ты откуда знаешь, что я проснулась? — спросила, не оборачиваясь.

— Ты дышишь по-другому, когда спишь. А я… кажется, я изучил все нюансы твоего дыхания.

Я слышу, как он возится, снимая обувь, а затем ложится рядом. Прижимается к моей спине и вздыхает с облегчением. Рука его ложится на живот. Поверх моей.

— Я беременна, Тём, — произношу вслух главную новость.

— Знаю, — прикасается он губами к моему плечу.

— Это может быть не твой ребёнок, — лучше сразу сказать то, что меня мучает. Я не хочу оставлять место иллюзиям и домыслам.

Артём хмыкает и зарывается лицом в мои волосы.

— Я смотрю, Юджин старается. Вбивает клин между нами. Помнишь нашу первую встречу?

— О таком вряд ли забудешь, — невольно улыбаюсь в ответ.

— Я тогда сказал тебе: если ты забеременеешь, я на тебе женюсь. Кажется, пора покупать свадебное платье.

Я почему-то подумала, что вдова. Не очень долго. И, наверное, неприлично будет вот так быстро выскакивать замуж, а тем более, щеголять в белом платье. Я вообще не хочу всех этих атрибутов: платье, фата, кольца. Мне достаточно, что он любит меня, хочет быть со мной. А ещё — хочется плакать, потому что и Алексей, и Юджин остались позади, в прошлом. И, кажется, я сейчас бы согласилась, если б кто-то очень большой и сильный, вычеркнул из памяти несколько лет жизни, убрал всё, что мешает мне быть счастливой сегодня.

— А если он не твой, Тём? — я должна знать чётко. Понимать, что ждёт моего ребёнка, от которого я ни за что не откажусь.

— Повернись ко мне, Рина, — это не просьба, а приказ. Я поворачиваюсь, но зажмуриваюсь, чтобы не видеть его лица.

— Нет, — проводит он пальцами по моим губам. — Так не пойдёт. Открой глаза, моя пугливая девочка. И приходится подчиниться, потому что от его шёпота становится жарко и стыдно. Волна возбуждения накрывает меня с головой. — А теперь смотри мне в глаза, Рина.

Он немного отодвигается, чтобы мне удобнее было видеть его.

— Я хочу, чтобы ты видела моё лицо. Чтобы понимала мои эмоции и реакции, а не выдумывала ничего лишнего, не дала возможности каким-то сомнениям осесть в голове или ещё в каком потайном кармане своей души.

Мне хорошо от его уверенности. До слёз, что уже близко.

— Мне всё равно, чей это ребёнок, потому что он наш — твой и мой. Остальное — для тех, кто помешан на чистоте рас.

— А как же мама, сестра? — всё же спрашиваю. Мозг хочет удовлетвориться полностью, чтобы потом эгоистично захватить в плен этого мужчину. Взять в безраздельное пользование и ни с кем не делиться.

Артём приподнимает брови. Улыбается.

— У каждой из них — своя жизнь. И они примут ту правду, которую я скажу. К тому же, у меня есть все шансы быть биологическим отцом нашему малышу. Но даже если это не так — я всё равно его папа.

От простых слов рушится плотина. Летит обломками, позволяя стихии вольно захватывать новые территории.

— Я люблю тебя, — впервые произношу слова признаний вслух.

— Я уже думал, никогда не дождусь, — ворчит он, целуя меня в губы.

Я льну к нему, вжимаюсь, притягиваю к себе жадными руками. Хочу его полностью и безраздельно. Почувствовать на себе и в себе. Так глубоко, как только возможно.

Я уже сдираю с него одежду, когда понимаю: мы не дома. Это палата. И сюда в любой момент может кто-то войти.

— Вип-палата, — тихо смеётся Артём, понимая мои колебания. — Я закрыл дверь на замок. И нам никто не помешает, поверь.

И тогда слетают тормоза. Горят предохранители. Я плавлюсь от прикосновения его пальцев. Стону от поцелуев. Мне мало. Хочу больше. Ещё. Хочу, как никогда раньше, потому что в этот миг я свободна от страха, неизвестности, чужих людей, что топтали меня по своей прихоти.

Мой чистый грех с мужчиной, которого я люблю. Моя откровенность с тем, кто может целовать меня не только в губы, а в самое сердце.

— Артём! — шепчу я вместе с белой первозданной вспышкой, что уносит меня далеко-далеко, но соединяет с тем, кто следует за мной, не отпуская ни на мгновение.

— Рина! — вторит он и прижимает к себе так крепко, чтобы никто и никогда не смог оторвать, разлучить, разъединить.

Я хочу домой, — говорю, когда мы немного пришли в себя. — Забери меня, пожалуйста.

— Придётся потерпеть, маленькая, — целует он меня в подбородок. — Я разговаривал с лечащим врачом. Нужно немножечко полежать. Низкий гемоглобин, небольшое истощение. Несколько дней, ладно?

— Там Ляля и Мао, — пытаюсь возражать. — Как они без меня?

— Я прослежу. И с собакой погуляю. И Ляля не останется без присмотра. Всё будет хорошо.

— Я не хочу бросать работу, — нужно сразу оговорить главные моменты, чтобы не спорить и не возвращаться к ним никогда.

— И не нужно. Работай. Учись. Всё в твоих руках. Просто больше нет необходимости себя истязать, мучительно думать о завтра и о том, что ещё придумает Юджин. Нет больше ни его, ни Маркова. Точка. Есть вполне понятное будущее. Новые возможности, перспективы, поводы для радости и счастья.

И я верила ему. Той простоте, что лилась из каждого слова. Никаких подвохов и хитросплетений. Он и я на ладонях судьбы.

Для себя я решила: просто верить. Идти, не оборачиваясь. Ведь я уже сделала несколько очень важных шагов — и у меня получилось. Мне понравилось быть независимой. Даже работа пришлась по душе, хотя я понимала: всё равно буду стремиться к большему. Мне было для кого это делать, а сейчас — есть вдвойне.

57. Артём

Я для неё весь мир переверну. Столько силы во мне — как в чёртовом атланте. И небо на плечи готов подсадить, и земной шар — без проблем. Хочется кричать, мчаться, раскинув руки в стороны. Летать, отрастив крылья. У Рины они только пробивались на лопатках. Мои же — огромные и сильные — требовали ветра и стратосферы.

Но вместо этого я сел за руль и летел на предельно высокой скорости. Лихачил, как дурак, улыбался счастливо. Она сказала, что любит меня. У нас будет ребёнок! Я ни секунды не сомневался: наш малыш. Это сделает её счастливой, а значит и мне будет хорошо, как никогда в жизни.

Небо не спешило падать на голову. Были дела помельче, но нужнее. Я возвращался в съёмную квартиру, где притаились Ляля и пёс. Сейчас я за них в ответе, пока Рина наберётся сил.

Ляля мой приезд никак не восприняла. О сестре ничего не спросила. И это царапнуло меня так, что я еле сдержал волну бешенства. Какой-то неконтролируемой неприязни к существу женского пола, что взирало на меня равнодушно и холодно. Ну, что ж. Не всегда удаётся получать пряники. Иногда приходится и оплеухи огребать.

— Рина в больнице, — сказал я и, сняв ботинки, прошёл на кухню — занёс два пакета с едой. — Ты собаку кормила?

По глазам понял: нет. Ей в голову не пришло. Она привыкла, что всю рутину на себе тянула Ринка.

Пёс не жаловался. И к еде подошёл с достоинством. Я в поилку добавил воды и ждал, когда он наестся и напьётся. Нам ещё гулять. Ляля без Рины на улицу нос не показывала. Боялась, наверное. Но сейчас мне разбираться в её тонкой душевной организации не хотелось.

— Еду придётся тебе готовить самой, — сказал и засомневался. Вдруг она забудет плиту выключить? Или что-то сделает неправильно? Может, лучше всё же сделать всё за эту паразитку и не переживать? — С собакой утром и вечером я буду гулять сам.

— С чего такая щедрость? — обвела она рукой пакеты, но не притронулась к ним. — Ты же никогда ничего не приносил. Позволял ей барахтаться самой.

Да, это была Ринкина идея ничего не рассказывать, чтобы не ранить Лялю, не вносить ей в голову лишнее. Она оберегала сестру, как могла.

— Я скажу об этом всего лишь раз. Рина не хотела, чтобы ты знала. Но, видимо, зря. Марков ввязался в очень нехорошее дело. Задолжал много денег. Ему, наверное, повезло, что он отправился на тот свет. Рине по наследству перешли его долги. Забрали всё: бизнес, квартиру. И поставили условия: выжить самостоятельно. Это если кратко.

— А в противном случае что ей грозило? — отводит она взгляд. На губах играет упрямая скептическая улыбка. — И ты бы пальцем не пошевелил, чтобы её выручить? Ты ведь и до этого сидел и ждал, пока всё рассосётся само по себе?

Это больно, но справедливо. Со стороны это так и выглядит. И оправдываться я не собираюсь.

— Думай, что хочешь, — сказал, поднимаясь. — Мао, идём гулять?

Пёс слабо шевельнул хвостом и потрусил в коридор. Там он взял с полочки свой поводок и ждал, пока я обуюсь.

— Что изменилось, Артём? — она, кажется, впервые называет меня по имени. Не знаю почему, но не хочу выдавать нашу маленькую тайну.

— Испытательный срок закончился.

Мы спустились с собакой в холод и тьму. Ляля вышла за нами. Шла рядом, натянув капюшон на голову. Куртка у неё осенняя и кроссовки. Одета не по сезону. Надо бы купить ей тёплые вещи. А ещё я вдруг подумал: свожу-ка я её к деду. С ним она ладила. Может, оттает? Успокоится.

Но что-то заставляло меня напрягаться. Я не понимал её враждебности, злобы. Ведь всё было не так. Что-то изменилось, причём совсем недавно. Что-то узнала? Вспомнила? Что?.. Вопросы без ответов, потому что она не спешила ни делиться мыслями, ни доверять мне. Ладно я. С Риной она тоже не откровенничала.

Дал бы мне кто волю, я бы заглянул, чтобы посмотреть, что у неё спрятано в черепной коробке.

Десять дней разделились на две половины. Первая — солнечная и радостная, когда я навещал Рину. Я завалил её палату цветами. Яркими боками у неё на тумбочке отсвечивали апельсины. Разноцветные шары примостились в углу и мягко колыхались, когда в палату кто-то входил.

К Рине приходили мама и Мари. Они щебетали о чём-то о своём, о женском. Мари принесла книги. Мама рассказывала о Серёжке. А мы часто молчали, взявшись за руки.

У Рины в палате поселился нетбук, и когда её никто не доставал, она училась. Умная красивая Рина в наушниках с губами, что выговаривают иностранные слова. Новая грань. Мне не надоедало за ней наблюдать.

Рина светилась, хорошела на глазах. К ней хотелось прикасаться, целовать, выражать нежность и любовь. И я старался, как мог: словами, жестами, глазами передавал всё то, что жило во мне, просилось наружу. Я был полон до краёв чувствами, переживал их снова и снова, мечтал, чтобы их становилось день ото дня больше.

Вторая половина принадлежала Ляле, Мао, деду и студии. Я ухитрялся делать так много, что сам себе удивлялся.

Собака скучала по Рине. Так мне казалось. С Лялей было куда сложнее. Она замкнулась в себе. Перестала есть. Пришлось наступить на горло своим принципам: я начал для неё готовить. Плюнул — мне несложно. Рина и так переживала, постоянно спрашивала о сестре. И я с чистой совестью мог говорить, что с ней всё в порядке.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍ К Рине она ехать не захотела, но не отказалась от поездки к деду. Однако и там больше молчала, отделываясь односложными ответами.

Дед ей обрадовался, расспрашивал о чём-то, гудел, рассказывая что-то из прошлого — я не вслушивался в слова. Я ловил интонации. Дед явно тяготился своей немощью. Тело его ещё плохо слушалось, зато мозг работал почти как прежде. В его-то возрасте. Чудо. И та, что помогла это чудо осуществить, ведёт себя сейчас как последняя бездушная деревяшка.

— Ты не дави на неё, сынок, — попросил дед, когда Ляля отлучилась в туалет. — Сломалось у неё что-то внутри и никак не наладится. Терпение и любовь. Тогда, может, что-то получится.

Я не очень верил во все эти формулы, но всё же решил быть помягче. Пытался разговаривать. Завтракал с ней иногда. Но Ляля продолжала смотреть на меня если не волком, то очень настороженно, словно ждала, что я обязательно сделаю какую-нибудь гадость.

Так мы и протянули десять отпущенных нам дней: светло и радостно с Риной, напряжённо и кое-как с Лялей. И я сломал голову, как склеить эти две половины. У меня пока ничего не получалось. Даже в перспективах. Какой-то острый и огромный обломок торчал между нами. И я не находил рычага, чтобы его убрать. А голыми руками нечего было и думать сдвинуть неподъёмный камень с места.

58. Рина

Меня выписали в понедельник.

— Работать хочу, — призналась я Артёму. — Безделье может душить. Нет, я понимаю всю важность своей миссии, но во мне сейчас столько энергии, что хочется действовать.

— Может, подыщем другую работу? — осторожно спрашивает Артём, но я улыбаюсь и качаю головой:

— Нет. Ты не поверишь, но мне нравится там работать. И не надо спорить, я уже договорилась: буду заниматься исключительно платежами. Никаких тяжестей и чрезмерных физических нагрузок. Давай оставим пока так, как есть.

— Давай, — соглашается Артём, и я облегчённо выдыхаю.

Есть то, о чём мы не говорим. Возможно, он и не догадывается. А может, знает, но не спрашивает. Но заводить об этом разговор первой я не решаюсь.

Юджин. Он приезжал ко мне в клинику. Всегда в то время, когда никто меня не навещал. Следит? Да, наверное. Ни одного прокола. С букетом, фруктами, вежливыми расспросами.

Нет, он не походил на преданного пса. Скорее на хозяина, который лечит одну из своих собак. У него их много, поэтому чувств особых нет. Есть отстранённый интерес и забота. Раз уж так случилось. Я чувствовала именно так, но, возможно, я чего-то и не понимаю.

Его цветы я отдавала медсёстрам. Он приносил новые. Видел же, что его цветы исчезают, но с настойчивостью твердолобого осла продолжал гнуть свою линию. И тогда я решилась.

— Как тебя зовут? — спросила, глядя ему в глаза.

Вдруг подумалось: одну ночь мы провели вместе. Он был первым, с кем я изменила Алексею. И он тоже был не груб. Просто мужик — достаточно активный и сексуальный. Ему не удалось меня зацепить, а ведь мог, наверное. Или не мог, потому что не мой.

Югов улыбается криво.

— Нередко детдомовцам давали самое распространённое имя.

— Ваня? — говорю наугад. Он кивает и засовывает руки в карманы брюк.

— Но меня назвали не так. Тот парень, что дал мне фамилию, придумал и имя. Не самое лучшее сочетание имени и фамилии, но, наверное, не найдётся и десяток людей, кто знает, как меня зовут.

— Не заставляй меня гадать, — почему-то его объяснения вызвали улыбку. Мне показалось, что он… стесняется? Робеет?.. Как-то не вяжется это с его образом властного негодяя.

— Юрий. Юрий Югов. Но лучше Юджин — я привык.

— Оставь меня в покое, Юра, — отчаянно, до дерзости. Сердце учащает бег, но я не хочу отступать. — У тебя ведь много всего. Бизнес, деньги, женщины, интриги, риск. Игрушек на всю оставшуюся жизнь хватит. Я устала. Нервничаю. Всё время ищу подвох и жду, когда приключится самый настоящий трындец, который снова сломает мне жизнь.

Он смотрит на меня пристально. Немигающий взгляд хищника, который знает: вот жертва, её можно съесть, но желудок пока полон. Можно подождать или поиграть, пока не надоест.

— Вы, бабы, иногда странные и глупые. Можете продаваться задёшево, а можете пройти мимо горы сокровищ. Можете полжизни терпеть побои и считать, что так надо. И какой-то алкаш позаборный в растянутых трениках, в майке-алкоголичке — мужчина вашей мечты.

— Для кого-то и ты — свет в окошке. Нужно лишь внимательно посмотреть по сторонам.

Он кивает с усмешкой на губах. Покачивается с пятки на носок.

— Не бойся меня, Бабочка. Я давно понял, что не принц твоей мечты. Но пока что предпочитаю за тобой приглядывать. На всякий случай. А случаи бывают разные.

Он так это сказал, что у меня засосало под ложечкой, и желудок сжался в ком.

— К тому же, я обещал тебе помочь с ребёнком. Я привык держать слово. Но, наверное, ты права: незачем мозолить тебе глаза. Юджин умеет понимать слово «нет», сказанное женщиной. «Нет», которое без вариантов, без потаённого «да». Тот случай, когда опыт и мудрость проигрывают молодости. Стоянов хорош, правда?

Он моё сердце. Но я молчу, потому что если дам понять, как он мне дорог, то могу лишиться всего.

— Хорош, если молчишь. Не бойся.

Он подходит ко мне, и я сдерживаюсь, чтобы не сжаться, не втянуть голову в плечи, не закрыть глаза. Я знаю: Юджин не ударит, но тело именно так реагирует на потенциальную опасность.

— Это мой телефон, — бросает он серебристо-чёрную визитку на одеяло. — Это мой личный телефон, — подчёркивает, чтобы я поняла, насколько он мне доверяет. — Звони в любое время дня и ночи, если что-то понадобится. Без разницы что: деньги, связи, лучшие эскулапы, психологическая помощь, юристы, свадебные генералы.

— Спасибо, — зажимаю в пальцах прямоугольный кусок картона. Вряд ли я буду ему звонить. Но когда Юджин уходит, я прячу его визитку в сумочку. Не знаю, почему. На всякий случай. Ведь случаи бывают разные — он прав.

Меня не было десять дней, а кажется — десять лет. Мао вздыхал и плакал. А может, у него просто глаза слезятся — надо бы сводить его к ветеринару. Теперь я могу. Я много чего могу.

Ляля топталась сзади, не решаясь подойти. Я протянула к ней руки, и она неуверенно шагнула в мои объятья. Я прижала её к себе. Мятежную, надутую, напряжённую.

— Я так по тебе соскучилась, — прошептала, гладя её прямые волосы. Но он так и не обняла меня. Стояла столбиком и боялась дышать. Словно ждала, что я её оттолкну или обижу.

Не всё сразу. Нужно время. Сколько раз я повторяла эти слова? Время шло, но почему-то становилось только хуже. Я не понимала. Терялась. Не могла достучаться.

Юджин сделал мне ещё один небольшой подарок — вернул карточку. Ту самую, которую однажды вручил Алексей. Там прилично денег. Правда, раньше он отслеживал каждую мою трату и часто находил злоупотребления, за которые наказывал меня с особой радостью.

Если я буду очень экономной, нам с Лялей этих денег хватит надолго. Но уже нет нужды мучительно считать каждую копейку.

Прошло ещё несколько дней. Я погрузилась в работу, и поэтому откладывала переезд в свою квартиру. Не до этого было. К тому же, я не знала, как отнесётся Мао к смене места жительства. Ему и так нелегко.

— Если я попрошу, ты бросишь его? — спросила меня Ляля в субботу, когда мы выбирали для неё зимнюю одежду.

Что-то подобное она уже пыталась провернуть. Я смотрю на сестру во все глаза. Нет, не шутит. И вряд ли проверяет.

— Почему ты ставишь меня перед выбором, Ляль?

Я так до сих пор не рассказала о своей беременности. Не смогла. Мне всё казалось: это её расстроит. Никак не могла набраться духу. Думала, Артём ей обо всём поведал, но он тоже промолчал — я спрашивала.

— Не нравится он мне, — дёргает она плечом, и по лицу её проходит судорога, искажая и так обезображенные черты. — Есть в нём что-то плохое. Так мне кажется. Предчувствие, наверное.

Я не придала её словам значения. Мне казалось: она просто ревнует. Не хочет меня делить ни с кем. Словно мы всё ещё дети, и я принадлежу ей, потому что она маленькая, а мне положено заботиться, жалеть, потакать, вытирать ей слёзы…

Но я ошиблась. И эта ошибка чуть не завела меня в пропасть.

59. Артём и Рина

Артём

— Хочешь, я заберу тебя к себе? — я спрашиваю Рину уже не первый раз. Не настаиваю, а предлагаю.

— У меня Ляля, — вздыхает она. — И Мао.

— Нам всё равно скоро жениться, — целую я каждый её пальчик. Мы уже подали заявление в ЗАГС.

— Не знаю, не поторопились ли мы.

Рина колеблется. И причины всё те же: Ляля. Как она воспримет? Как перенесёт? А я не знаю, смогу ли быть великодушным и терпеливым. По-хорошему, девчонке нужно найти занятие. И тогда всё наладится. Но пока у меня в голове — провал. Бездонная яма, откуда никак не вылезет нужная спасительная мысль.

В тот вечер я приехал пораньше. Я часто приезжал до того, как Рина возвращалась с работы. Ужин готовил, чай грел. С собакой гулял.

— Откуда ты взялся, Артём? — спросила меня Ляля, когда я снял верхнюю одежду. Прямо в коридоре. Ударила по башке.

— С улицы, — попытался пошутить, но у неё — свои шарики крутятся.

— В жизни моей сестры — откуда? Она была счастлива. У неё всё было. Лёша с неё пылинки сдувал, носился как с королевой. Она не работала ни дня, как замуж вышла.

У меня глаза на лоб полезли. Ляля точно сумасшедшая. Или ничего не знала? Рина и тут скрыла от неё подробности своей семейной жизни?

— И тут ты как чёрт из ларца. Всё разрушил. Вмешался. Воспользовался тем, что у Лёшки трудности. Катька, конечно, слаба — всю жизнь такой была. Падкой на мужиков. Я уверена: она изменяла ему. Чего только тот хрен стоит из парка. Тебя ждёт то же самое — рога.

Она вколачивала слова в мою голову как кувалдой. Просто пришибла и не давала рот открыть. Да я и не пытался: хотелось всё же узнать, что у Ляли за пазухой, увидеть камень, который она носила в себе. Может, тогда станет легче понять и развеять какие-то дикие иллюзии.

Но я ничего не успел. В замке завозился ключ — Рина пришла домой. И тогда Ляля рванула на себе футболку. Вцепилась тонкими руками и разорвала напополам.

Тонкие ключицы. Маленькая грудь с острыми сосками. Рёбра как стиральная доска из прошлого.

Она закричала страшно, с надрывом.

— Спаси меня, Кать! — билась она в истерике. Очень натуральной. — Он меня изнасиловать хотел! — трясла сжатыми в кулаки руками.

Я даже не среагировал. Потому что увидел нечто, притянувшее взгляд. Синяки. Чёрные отметины на теле.

— Это он, он! — орала она сорванным голосом. — Трогал меня, домогался! Проходу не давал!

Рина тяжело привалилась к стене. Смотрела на меня с ужасом. В глазах её — тьма. Лицо бледное.

— Артём? — всё же спросила и провела рукой по лицу.

— Это неправда, Рин, — я вложил в голос столько твёрдости, сколько смог. Спокойным в такой ситуации оставаться сложно. — Я пальцем её никогда не тронул.

Она переводила взгляд с меня на Лялю. Та стояла, выпятив свои мощи и рыдала очень искренне и натурально.

— Я… мне нехорошо. Мне нужно на воздух, — сказала Рина и, зажав рот ладонями, выскочила за дверь. Кажется, её вырвало на лестничной площадке. Я всего лишь на миг потерял из поля зрения Лялю. Хотел выйти за Риной вслед, всё объяснить. Но острая боль вспышкой ослепила меня, и больше я ничего не видел и не помнил. Даже подумать ни о чём не успел.

Рина

Впервые меня вывернуло наизнанку. А ещё не хватало воздуха. В глазах темнело. Я пыталась втянуть хоть немного кислорода в лёгкие, но в ноздри бил запах рвоты.

Не знаю, как я доползла до первого этажа и вышла на улицу. Холодно. И ветер ледяной. Но я хотя бы смогла вдохнуть.

Не знаю, о чём я думала. В голове — обрывки фраз и мешанина образов. Спокойный Артём и рыдающая обнажённая по пояс Ляля. Уродливые пятна синяков на теле. Мой оживший кошмар наяву. Словно кто-то взял и щёлкнул тумблером — и свет погас. Непроглядная тьма. Сумасшествие. Эхо в ушах. Хочется их заткнуть, чтобы не слышать какофонии.

Я вышла на проезжую часть и поймала машину. Срочно скрыться. Спрятаться. Скрутиться клубочком и забыться. Стереть память.

В тот момент я не думала о Ляле. Не думала об Артёме. Животный ужас гнал меня, как обезумевшую, подальше.

Очнулась я в своём дворе. Заплатила деньги, вышла. Тихо и всё привычно знакомо. Задрала голову и посмотрела на тёмные окна. А затем поднялась наверх, достала ключи из сумочки и открыла дверь. Перешагнула через порог.

Пахло пылью. Ещё бы. Здесь давно никого не было. С того самого дня, когда Алексей увёз меня за город.

В голове немного прояснилось. Ляля и Артём. Мне нужно вернуться. Я заходила в каждую комнату и включала свет. Обводила пространство глазами, но никак не могла сосредоточиться ни на единой мысли.

Я зашла в кабинет Алексея. Потопталась на пороге. Он не любил, когда нарушали его пространство. Впрочем, иногда делал исключения, когда ему хотелось развлечься, развеять скуку, разнообразить секс.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍ Моё тело помнило каждый острый угол в этой комнате.

На столе — идеальная чистота. Он всегда убирал документы, следил, чтобы каждая вещь находилась строго на своём месте. Мне неуютно здесь. Холодно. Словно не домой вернулась, а в чужую квартиру пробралась.

Я лезу в нижний ящик стола. Там потайной «карман», где спрятан пистолет. Алексей его иногда включал в свои извращённые сексуальные игры.

Мне приходится немного повозиться, чтобы достать оружие. Тёмный металл холодит и оттягивает руку. Я кладу пистолет в сумочку.

Артём так и не научил меня стрелять.

Не знаю, зачем я это делаю. Может, от отчаяния. Я вспоминаю слова Ляли. О её просьбе избавиться от Артёма. Он уже тогда к ней приставал?..

А потом перед глазами всплывают уродливые синяки на Лялином теле.

Нет. Он не мог. Мой нежный и ласковый Артём не мог сотворить с ней такое. Это неправда. И мне бы действительно стоит вернуться, чтобы поговорить. Как-то я опрометчиво сбежала. Бросила всё, даже не попытавшись разобраться. По-дурацки вышло.

Я вздыхаю и поднимаюсь с кресла. Руки у меня дрожат. Слишком много эмоций. Наверное, это из-за беременности. Высокая чувствительность, впечатлительность. В последние дни я страдала от слишком громких звуков, странно реагировала на запахи, раздражалась по пустякам.

Я вышла из кабинета и прикрыла за собой дверь. И только тогда услышала шаги. Уверенные, чёткие, широкие. Я бы узнала их из тысячи подобных.

Тело скрутила судорога. Ужас лёг на плечи слишком тяжёлым грузом. Я стояла и ждала. Ждала, пока не показалась высокая фигура.

— Здравствуй, Катерина, — произнёс Алексей, и я поползла по стене вниз.

Ноги ослабели. Разум помутился. Вернулся страх.

Он живой. А я до сих пор его жена.

60. Артём и Рина

Артём

Она связала меня. В голове пульсировала боль. Во рту — привкус крови.

Ляля сидит на стуле. На ней — другая футболка. Целая. Ляля раскачивается со стороны в сторону, обнимая себя за плечи.

— Ты зачем это сделала? — спрашиваю устало и спокойно. Незаметно пытаюсь освободиться — не слишком она умелая узлы вязать.

— Ты исчезнешь — и всё наладится, — цокает она зубами.

— Да? — у меня хватает сил иронизировать. — А что наладится-то? Ринка будет вечной рабыней у тебя на побегушках?

— Ты не понимаешь, — сжимает она губы, чтобы они не плясали.

— Да уж куда мне.

В моей пострадавшей голове мелькают совершенно дикие мысли.

— Он жив, да? Марков — жив?

Ляля перестаёт трястись и смотрит на меня остановившимся взглядом.

— И это он тебя так. Больше некому. И лицо твоё — тоже его рук дело?

Она мотает головой. Шея у неё тонкая. У меня плывёт всё перед глазами и кажется, что ещё немного — и голова оторвётся от тела. Упадёт на пол. Мысли, как саранча, наползают одна на другую, и я никак не могу толком сосредоточиться, но кое-что всё же цепляется.

— Ты думала, что она как сыр в масле, да? У тебя даже мысли не возникало, что он Рину бил, издевался, насиловал?

Ляля смотрит на меня с ужасом. Трясёт головой, не веря.

— Неправда, нет!

— Тебя бил, а её нет? Такие люди не могут быть разными. Они однозадачны. Линия поведения у них одинаковая.

— Он любил её. Всегда, — выбивает она дробь зубами. Слова трясутся холодцом вместе с её телом. Волосы прядями налипают на лицо. — Как к фарфоровой кукле. Я думала: дам ему всё. Покажу небо в алмазах. А он на ней женился.

Пазлы один за другим начинают вставать на место. Он их обеих?.. Это от него она забеременела, делала аборт? И ничего не рассказала сестре.

Марков, как паук, опутал их своими липкими сетями. Обманывал, издевался, разводил в разные стороны.

— Серёжа — его сын? — я почти уверен, но должен спросить.

— Нет, — качает она головой, — от случайного мальчика. Я тогда из дома сбежала. Не могла находиться рядом. Видеть её счастье. Мы тусили три дня, а потом расстались. Домой я вернулась с большим пузом. Беременность была тяжёлой. Лёшке соврала, что это его ребёнок. Я родила. А чуть позже меня достали те, кому я когда-то должна была деньги. Случайно им попалась. Они пьяные были. Ну, и вот…

Ляля неловко задела себя рукой по лицу.

— На мне живого места не было. Еле отошла. И после этого — клиника.

— Ты его шантажировала? Маркова? — уточняю, потому что вижу цепочку. Удивительно, что её пока не видит она. Или просто не хочет в это верить.

— Нет. Сказала в сердцах, что расскажу всё сестре. Но он знал, что я этого не сделаю.

Не знал. Поэтому запрятал её в психушку. Запугивал, наверное, что-то обещал. Пластическую операцию, например. Кормил завтраками обеих.

Я вдруг подумал: всё это уже не важно. Он жив, а значит бродит где-то и опасен. И бродит где-то рядом, раз она с ним встречалась. И снова он что-то плёл, обманывал, дурил ей голову. Умел убеждать. Да это и несложно, потому что для Ляли Марков некий идеал, до которого она постоянно пыталась допрыгнуть.

— Развяжи меня, — прошу. — Он опасен.

— Почему я должна тебе верить? Ты никто. Случайный мужик в жизни моей сестры.

— Я отец её ребёнка, — делаю то, что, наверное, должен был сделать сразу. — Рина беременна. И уж если тебе так нужен Марков — забери его. Не вижу логики в твоих действиях. Вместо того, чтобы отдалить их, ты сводишь. Зачем-то делаешь всё вопреки здравому смыслу. Он тебе снова что-то пообещал? Операцию? Богатую жизнь? Так у тебя и так всё будет. Без издевательств и боли. Без угроз и шантажа. С новым лицом и новыми знакомствами. Работа, увлечения, другой город в конце концов. Ты ведь верила в это, пока он снова не начал морочить тебе голову.

— Если я развяжу тебя, ты свалишь?

Она плохо слушает меня. Видимо, там программа стоит внутри. Яд Маркова её отравляет. Жаль, что ей пока что этого не понять. А может, не понять никогда.

— Да. Я уйду, — ничего толком не обещаю. Я могу уйти сейчас. А за всё остальное время я не расписываюсь.

Ляля достаёт нож. Неловко пилит верёвку. Но она хотя бы трястись перестала, а то, боюсь, не обошлось бы без крови.

На башке у меня шишка. Перед глазами мир колышется. Мне точно нельзя за руль. Я должен найти Рину. Звоню ей сразу, как только руки хоть немного начинают меня слушаться.

Через несколько томительных гудков она отвечает.

Да, — это почти шёпот. Испуганный и какой-то растерянный.

— Где ты, Рина? — кричу, не сдержавшись.

— До-ма, — говорит она по слогам, а затем телефон её умолкает.

Рина

Он ударил меня по лицу. Наотмашь. Сильно. Я почувствовала обжигающую боль, но глаза открывать не стала. Стон тоже сдержала. У меня даже слёзы не брызнули.

Я слышу, как Алексей матерится и уходит на кухню. В сумочке звонит телефон. Я успеваю ответить Артёму, когда мой мучитель возвращается и ногой выбивает телефон из моей руки. Запястье обжигает боль.

— Ты с кем говорила, тварь?! — кричит он и пытается достать меня ногой.

Но я больше не безвольная кукла, которую можно пинать и трахать во все дыры. Я уворачиваюсь. У меня ребёнок! Я не позволю этой скотине лишить меня самого дорогого подарка судьбы.

Я бью его пяткой в лодыжку и успеваю, перекатившись, вскочить на ноги. Я бегу назад. В спасительные объятья его кабинета. Там замок. Вряд ли у Алексея сейчас есть ключ от него.

Я запираюсь на два поворота и замираю. Дышу тяжело.

— Открой, шлюха! Открой, а не то пожалеешь, что на свет родилась!

Телефона у меня больше нет — Алексей его выбил из моей руки. Нужно найти что-нибудь поувесистее, чтобы обороняться.

Я обречена на провал, но не собираюсь сдаваться. Артём слышал меня. Возможно, понял. Я буду верить, а поэтому — ждать и надеяться.

Я слышу, как Алексей пытается ковыряться в замке. С мстительной злорадностью думаю: он сам ставил этот замок. Широкий язычок, два больших оборота. Ему ни за что не взломать его.

А потом он начинает выбивать дверь. Дверь крепкая, но у Алексея хватает дури. Я вижу, как содрогается деревянное полотно.

Я кружу по комнате, как птица с растопыренными крыльями. Время тянется медленно. Алексей продолжает биться тараном. А может, он как раз чем-то и орудует — сквозь стены я ещё не научилась смотреть.

Когда дверь с невероятным грохотом падает, а вместе с ней и Алексей, я пытаюсь проскочить, но он хватает меня за ногу. Я лечу и стараюсь упасть удачнее. Главное не на живот. Я всё ещё пытаюсь спасти своего малыша.

Мы боремся как два диких зверя. Он наваливается на меня, а я царапаю всё, до чего могу дотянуться. Он бьёт меня по лицу, а я обороняюсь ногами — брыкаюсь, как будто в меня вселился сам дьявол.

— Сука, дрянь, проститутка! — и это уже не наигранная, а самая настоящая ярость. Маньяк выпущен на волю. Перекошенное лицо багрово лоснится, глаза налиты кровью, в уголках рта — пена.

Силы не равны, но если я сдамся, возможно, больше никогда не смогу подняться с этого пола.

А потом… всё меняется. Я слышу надрывный вой, от которого волосы встают дыбом. Мне кажется, что это Мао пришёл меня спасти, но на Алексея кидается Ляля. Моя маленькая хрупкая сестра. Он отшвыривает её, как тряпку, что застилает ему свет. Она летит и обо что-то бьётся.

Но именно Ляля выигрывает для меня драгоценные секунды. Рядом со мной сумочка. Я делаю всё быстро, чтобы не передумать. Выхватываю пистолет, снимаю с предохранителя и, не целясь, стреляю. Трудно с такого расстояния не попасть. Я попадаю в лицо. Алексей всегда им любовался. Гордился. Совсем как баба.

Пистолет падает на пол.

— Ляля, — зову я тихо.

— Живая, — шепелявит она. — Жуб только выбил, гад. Но это я уж тоцьно переживу. Цьто будем делать? Скоро твой Ромэо примцится.

— Сейчас что-нибудь придумаем.

Руки у меня трясутся, не слушаются, но я всё же ползаю на коленях и пытаюсь собрать разбитый телефон. В конце концов, мне удаётся.

Я вытряхиваю всё из сумки на пол. Ищу серебристо-чёрный прямоугольник. В конце концов, он сам сказал, что я могу позвонить в любое время дня и ночи.

— Юджин? — спрашиваю, как только он отвечает. — Помоги мне, пожалуйста. Тут мой покойник-муж объявился. И я его, кажется, убила.

— Кажется или убила? — я так и вижу его кривую ухмылку.

— Ну, в общем разворотила лицо выстрелом в упор. Думаю, не кажется.

А после этого меня накрыло. Жутко. Слёзы, сопли ручьём, но тихо, без вытья. Рядом со мной примостилась Ляля. Прижалась плечом.

— Артём всё рассказал. Я не поверила. Я столько лет тебе завидовала, Кать. Любила его, гада. И страдала.

Она вздыхает судорожно, и я прижимаю её к себе.

— Потом расскажешь. Всё-всё-всё.

Юджин появляется достаточно быстро. Окидывает взглядом квартиру. Кивает своим двум молчаливым шкафам.

— Падаль, — говорит он и брезгливо пинает тело Алексея ногой в дорогой туфле.

61. Артём и Рина

Артём

Сегодня у нас знаменательный день: мы забираем Серёжку из детского дома. Всё случилось очень быстро. Почти как в сказке про мага с волшебной палочкой в руках. Я знал, откуда дует ветер, но мы с Риной предпочитали не говорить на эту тему.

Не говорим мы и о той ночи, когда по-настоящему погиб Марков. Сдох как тварь. Но туда ему и дорога.

Я так и не дошёл тогда. Отключился в машине, и таксист отвёз меня в больницу. Переполошил родных — звонил с моего телефона маме и Мари. Меня госпитализировали, но я всё же порывался бежать.

— Будешь сидеть под охраной! — рассердилась сестра и исполнила свою угрозу.

Под утро я забылся, а когда очнулся, Рина была рядом.

— Кто бы подумал, что в руках хрупкой девушки столько силы, — грустно улыбнулась она.

— Я до сих пор не знаю, чем она меня огрела, — пожаловался, пряча лицо в Рининой ладони.

— Хромированной ножкой от стула. Ляля, знаешь ли, подготовилась. Вдруг ты бы действительно захотел её тронуть?

А дальше… мы просто жили. Радовались. Любили друг друга. Нам хватало всего: света и тепла, счастья и умиротворения.

Ляля от нас ушла. Переехала к деду.

— Я нужна ему, — сказала просто. — А мне нужен он, чтобы вернуться к жизни.

И они прекрасно друг друга дополнили. А ещё Ляля сошлась с моей мамой. Та учит её готовить и хозяйничать. К слову, она больше и не Ляля вовсе, а Эля. Сказала, что выросла из детского прозвища и хочет стать по-настоящему взрослой.

Мы поженились без всяких церемоний. Расписались и посидели в доме деда за семейным столом. Скрипнув зубами, я согласился, чтобы Веточка была нашей свидетельницей. Хорошо хоть Юджина в свидетели не привели. Но он скорее крёстный отец, чем свидетель на свадьбе.

У Рины чуть заметен животик. Похорошела, поправилась, расцвела. Нас часто навещает моя мама. Тянет ладони к её животу. Всё пытается пощупать и мечтает, грезит, когда сможет взять внука или внучку на руки. Но до этого дня ещё ждать и ждать.

— Ну что, пойдём? — протягивает Рина руку мальчишке, что смотрит на неё с обожанием.

— Ты моя мама теперь? — задаёт маленький человечек самый важный вопрос в своей жизни.

— Я твоя мама, — поднимает она глаза и вопросительно смотрит на меня. Я киваю уверенно. Я бы и возмутился даже: мы ведь договаривались! — А это твой папа.

— Мы будем вместе навсегда-навсегда?

— Навсегда, сынок.

И мы идём, взявшись за руки: Рина, Серёжка и я. Наша пока ещё маленькая, но уже настоящая семья.

Рина

Как ни странно, он не снился мне по ночам. Я думала, что буду долго помнить его обезображенное лицо.

— Меня посадят? — спросила растерянно. Юджин лишь пренебрежительно фыркнул и закатил глаза.

— За что, Бабочка? Официально Марков мёртв и похоронен. А это…тело ребятки уберут. Выбрось всё из головы и живи дальше. Тебе рожать ещё, поэтому наплюй и разотри.

Так не получалось, конечно. Уже позже, когда я отошла от всей этой истории, нередко думала, что могла поступить как-то иначе. Жалела ли я о содеянном? Скорее нет, чем да.

Эта история словно перерезала пуповину между мной и Лялей. То есть Элей. Она сама переломила ход истории своей жизни. Какое-то время ухаживала за дедом, а затем ей пришёл вызов из-за границы на пластику лица. Конечно же, не обошлось без Юджина, но я не стала спорить: Элька так радовалась предстоящей поездке и лечению, что сулило ей новое лицо и совершенно другую жизнь.

— Знаешь, — сказала я Артёму, когда до родов осталось совсем немного, — я нередко сравнивала свою жизнь с чёрно-белым кино. Жила в этих двух контрастных цветах. Но если тогда преобладали чёрные цвета и краски, то сейчас я вижу нашу жизнь ослепительно белой с радужными разводами.

— С ванильным небом и розовыми пони, — смеётся он.

— Ну, это уже перебор, — улыбаюсь ему в ответ.

— Я куплю кисти и краски. Буду рисовать портреты и обязательно разукрашу нашу жизнь в разные цвета. Она того достойна. И разноцветье отгонит чёрное от нас подальше. Пусть оформляет документы чёрный цвет, на пенсию ему пора.

Николай Артёмович Стоянов родился в начале августа. Светлые волосы, мутные глазки — не понять, какого цвета. Маленькое чудо поставило всех на уши и заставило плясать вокруг своей персоны личный канкан.

— Такой же нетерпеливый и требовательный, как Тёма в детстве, — прослезилась моя свекровь.

Я его любила всем сердцем. И всё же, и всё же…

Приблизительно через два месяца я положила перед Артёмом конверт.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍ Что это? — приподнял он бровь с двумя шрамиками. Как я обожала, когда он делал так!

— Генетическая экспертиза. Коля твой сын, Тёма.

— Я и не сомневался, — берёт он меня за руку, — но если тебе так спокойнее, значит ты всё правильно сделала.

Он целует меня в губы, а я замираю. Во мне плещется разноцветное море любви.

— Ты хранитель моей души, — шепчу ему свои ощущения.

— У меня повысился ранг, — хмыкает он мне в шею: — Был телохранитель, стал душехранитель. Но можно я останусь просто Тёмой Стояновым, твоим любимым мужем?

— Нужно, — глажу костяшками пальцев его по щеке и прячу слёзы, потому что знаю: я его маленькая девочка, любимая женщина, просто Рина Стоянова, которая однажды вечером вышла на охоту, чтобы подстрелить лёгкую добычу, а нашла неожиданно свою судьбу. Оказывается, бывает и так. И это замечательно. Точка! — как любит говорить мой драгоценный муж.

Content

Ева Ночь
Телохранитель моего мужа

1. Рина

2. Артём

3. Артём и Рина

4. Артём и Рина

5. Рина и Артём

6. Артём и Рина

7. Артём и Рина

8. Артём и Рина

9. Рина

10. Рина

11. Рина

12. Рина

13. Рина и Артём

14. Артём

15. Рина и Артём

16. Рина

17. Артём и Рина

18. Рина

19. Артём

20. Рина и Артём

21. Рина

22. Артём

23. Рина

24. Артём

25. Рина

26. Артём

27. Рина

28. Артём

29. Рина

30. Артём

31. Рина

32. Артём

33. Рина

34. Артём

35. Рина

36. Артём

37. Рина

38. Артём и Рина

39. Артём

40. Рина

41. Артём

42. Рина

43. Артём

44. Рина

45. Артём и Рина

46. Рина

47. Артём

48. Рина

49. Артём

50. Рина

51. Артём и Рина

52. Артём

53. Артём

54. Рина

55. Рина и Артём

56. Рина

57. Артём

58. Рина

59. Артём и Рина

60. Артём и Рина

61. Артём и Рина