Маргарет Грэм

Война. Истерли Холл

© Масленникова Т., перевод на русский язык, 2019

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2020

Благодарности

В раннем детстве я узнала, что мой дед по отцу, артиллерийский офицер, пережил Первую мировую войну и остался практически невредим, как и четверо его братьев. Мой дед по матери тоже выжил, но только для того, чтобы позже самостоятельно лишить себя жизни. У войны длинные и цепкие лапы. Из-за всего этого я еще в юном возрасте увлеклась чтением книг о войне 1914–1918 годов и хотела бы сказать спасибо этим книгам, которых было слишком много, чтобы упомянуть каждую по отдельности.

Я – основатель и глава фонда Words for the Wounded, который помогает собирать средства для раненых в современных войнах. Во многом работа в фонде вдохновила меня на создание этой книги и помогла в работе над ней. Раненые остро нуждаются в поддержке, причем зачастую до конца жизни, которая, учитывая их юный возраст, может быть очень долгой.

Также выражаю благодарность потрясающим ребятам из Wellington on the Strand, особенно Микаэлю, Хосе и Эстер, за их поддержку в обеденные часы, когда я прокрастинировала, сидя над этим романом. Пожалуй, для солидности стоит назвать это время «часами раздумий».

Глава 1

Вспомогательный госпиталь и санаторий для выздоравливающих в Истерли Холл, Рождество 1914 г.

– Так, и что же мы будем делать с этой публикой? – тихо пробормотала Эви Форбс. Она с миссис Мур, старшей поварихой, стояла у огромного разделочного стола на кухне Истерли Холла, наблюдая за двумя мужчинами, которые устроили вокруг себя невероятный шум. Обе женщины старались не морщиться от звуков, с которыми один из них вставлял и вынимал нож из точилки, а второй скрежетал по сковороде лопаткой, переворачивая лук. Это была та самая кухня, в которой Эви проходила обучение в качестве помощницы поварихи с самого 1909 года, надо сказать, что к такому жизнь ее не готовила.

До войны Истерли Холл был частным домом, но его владелец, лорд Брамптон, пожелав, чтобы его поддержка стране на военном поприще стала очевидна всем, приказал своей дочери, леди Веронике, организовать на его территории госпиталь для раненых. Они с благоверной, правда, мгновенно переместились в свои более мирные обиталища в Лондоне и Лидсе, чтобы в спокойствии наблюдать за своими сталелитейными производствами, угольными шахтами, кирпичными фабриками, сделками по боеприпасам и за прирастающим доходом. По супругам, однако, и не скучали.

Эви почувствовала руку миссис Мур у себя на плече.

– Что же, юная Эви, кажется, овощи тебя ждут. Их надо пересчитать к ланчу, так что оставляю тебя разбираться с этим маленьким беспорядком. В конце концов, Джек твой брат.

И она похромала на своих пораженных ревматизмом ногах к овощному складу, на другой конец просторной кухни.

Эви хитро улыбнулась, уперев руки в бока.

– Вы очень добры.

Одновременно с этим она возвращалась в своих мыслях к Ублюдку Брамптону – так называли в этих краях лорда, который недавно потребовал, чтобы корзины с последним урожаем домашней фермы были отправлены в его лондонский дом незамедлительно. Этого пока не случилось, так что им явно предстояло вскоре услышать телефонный звонок. По крайней мере, с этой проблемой ей не придется иметь дело, так как леди Вероника теперь приноровилась нажимать на телефонный рычажок, жалуясь на ужасную связь, и класть трубку.

Пока миссис Мур спешила присоединиться к другим волонтерам на складе, Джек, старший брат Эви, темноволосый темноглазый парень с темными пятнами на лице от работы на шахте, все более свирепо вонзал нож в точилку – туда-сюда, туда-сюда. Неужели он не слышал, что скрежет был в сто раз хуже, чем от мела на грифельной доске?

Да и куда ему, если последние четыре месяца он строил из себя дурака, сидя на передовой в Бельгии и на севере Франции, среди бог знает какого шума и безумия? И что он на самом деле видит, когда вонзает нож в точилку? Эви решила не думать об этом, а вместо этого проверила все кухонные принадлежности, разложенные на столе для приготовления рождественского обеда, взглянула на часы, потом на Энни – помощницу на кухне, которая вошла, неся клюкву из кладовой. Она поставила банки на стол, кивая Эви, указывая на часы и приговаривая: «Давай, милая, разбери их». Затем она поспешила обратно.

В этот момент Джек выронил нож, выругался, схватил его с плиточного пола и воткнул в точилку еще раз. Эви понимала, что должна что-то сделать, но вместо этого с удивлением перевела взгляд со своего брата на Досточтимого Лейтенанта Оберона Брамптона, хозяйского светловолосого сына и командира Джека, который просто помешивал лук, даже не переворачивая. Она же до этого просила его лишь слегка поджарить лук, чтобы потом начинить им индейку и курицу.

На какое-то время стало тихо, Джек уставился на свой нож. Затем мистер Оберон, как они все его называли, вернулся к переворачиванию лука, который уже начал гореть. Пока она наблюдала, дым становился все более черным, густым и едким. Как он мог этого не замечать, глядя прямо перед собой? Оба мужчины казались поглощенными, но чем? Эви почувствовала невыносимую печаль из-за их опущенных плеч и постаревших лиц – а ведь им обоим было всего по двадцать четыре года.

Эти двое, вместе с Саймоном, возлюбленным Эви, и камердинером мистера Оберона, Роджером, прибыли в отпуск накануне вечером. Они прибыли сюда за кусочком мирной жизни. Но она ускользала от них. Они не могли спокойно отдохнуть, или сосредоточиться, или долго говорить о чем-либо – так, по крайней мере, они сообщили Эви сегодня в девять утра, стоя на пороге кухни, словно шайка непоседливых мальчишек. Они сказали, что решили делать что-то полезное и помогать готовиться к Рождеству, чем, как казалось, заняты все вокруг.

К слову сказать, ее жених, Саймон, сразу же исчез и отправился в сад, чтобы заняться давно знакомыми ему делами ученика садовника, а остальные двое двинулись прямо в кухню, где им были поручены наскоро придуманные Эви задания. Роджер, некогда камердинер мистера Оберона, предложил почистить сапоги хозяина, но никто в здравом уме не поставил бы и шести пенсов на то, что этому суждено случиться. Он скорее будет клянчить сигареты у проходящих мимо дурачков или жаться по углам с горничными, которые больше ничего не умеют.

– Мы, должно быть, сошли ума, когда согласились, – произнесла вновь возникшая рядом с Эви миссис Мур. – Страшно сказать, мы должны будем покормить шестьдесят раненых солдат меньше чем через два часа, не говоря уже о медсестрах, добровольцах, сотрудниках и родственниках, пришедших на посещение. Мы должны что-то с этим делать, это черт знает что.

Эви вновь взглянула на часы, как будто от этого магическим образом стрелки могли бы вернуться назад на часок. Этого не произошло.

По крайней мере, индейки, гуси и ветчина уже готовились, но рождественские пудинги надо было готовить как минимум два часа, а мясные пироги в комнате с выпечкой ожидали, когда для них появится место в духовке. Большая часть диетической еды, хотя не вся, была приготовлена еще в пять утра, после того как Эви, Энни и две служанки выгнали с кухни мышей, вымыли полы и зажгли огонь в плитах.

Миссис Мур повторила, погрузив руки в карманы своего грубого фартука:

– Да, это точно черт знает что. Пойдем, Эви, с Джеком ты точно договоришься, и, как бы это сказать, вы в некотором роде друзья с мистером Обероном. Он говорит, что твои пироги великолепны, и попросил тебя быть другом для леди Вероники, пока его нет рядом.

Эви жестом попросила ее говорить потише.

– Думаю, не всем нужно знать об этом.

Миссис Мур остановила взгляд на двух молодых мужчинах и тихонько рассмеялась.

– Боже, милочка, да это очевидно. Вы с леди Вероникой практически неразлучны и управляете этим госпиталем так, как будто обе были рождены, чтобы командовать. Я списываю это на ту суфражистскую ерунду, которой вы обе увлекаетесь, но, как бы то ни было, получается у вас неплохо. И, между прочим, брать на себя ответственность – это дело, требующее практики, так что привыкай.

Миссис Мур поджала губы и пожала плечами.

Эви состроила гримасу.

– А, великолепно, и кто именно эта главная повариха, с этими самыми плечами, на которые должна лечь ответственность? Но боже, кажется, они сейчас слишком заняты – ими пожимают! Я так понимаю, вы намерены уйти?

Миссис Мур улыбнулась.

– Совершенно верно, и, поскольку предусмотрительность – это важнейшее из человеческих достоинств, а ты прекрасно осведомлена, милая Эви, что мы разделяем обязанности главной поварихи, а у меня ревматизм и все из этого вытекающее, то просто делай выводы. Пойми же, если ветер поменяется, ты останешься на месте, подумай об этом. Девочки все еще отчищают морковку от опилок на складе, а тебе нужно оказать влияние на эти две несчастных потерянных души, особенно на этого эксперта по луку, который явно намерен сжечь дом. О чем ты вообще дума…

Эви прервала ее, увидев, что лопатка снова зависла в воздухе, а нож опять вонзен в точилку.

– Я вспомнила, как один наш пациент, капитан Нив, говорил, что, когда первый раз приехал сюда, мог чувствовать только запах крови, грязи и нечистот. Я подумала, что хотя бы лук сможет пробиться через все это. Очевидно, нет.

Миссис Мур кивнула, оперлась на стол, подмигнула, и Эви поняла, что ей нужно присесть.

– Эви, что же такое они видят, чего не видим мы? – Она указала рукой на Джека, который уставился в пол после того, как воткнул в точилку нож, а потом на мистера Оберона, который тоже смотрел во все глаза, но уже на белую замызганную плитку за плитой, крепко держа в руках лопатку. Дым распространился уже повсюду, а лук стал непоправимо черным и вялым из-за такого отношения. Миссис Мур ткнула Эви в бок. – Скорее убери их отсюда, пока остальные волонтеры не вернулись с перерыва, ты знаешь, как здесь любят болтать.

Эви вздохнула – все же слуга хозяину не ровня, в каких отношениях они бы ни были, – но, невзирая ни на что, здешние желудки ждали, что их наполнят. Она тихо обошла стол, стараясь собраться, и сказала, слегка повысив голос:

– Почему бы не оставить все это и не пойти прогуляться на свежем воздухе, мистер Оберон? Со вчерашнего вашего прибытия больше снега не выпадало.

Оберон не отреагировал. Эви дотронулась до его руки, вздрогнув, когда он резко обернулся, замахнувшись на нее лопаткой.

– Сэр! – крикнул Джек, выскакивая вперед с ножом в руке. Эви стояла неподвижно, пока мистер Оберон сначала внимательно посмотрел на Джека, потом на нее, его мысли явно стали проясняться, и вся кровь отхлынула от его лица.

– Спокойно, сержант. Простите меня, Эви. Я бы никогда… Не вас… Никогда. Какой абсурд… И миссис Мур… – Он положил лопатку на сковороду трясущимися руками. Он изучил взглядом лук. – Он действительно должен так выглядеть?

Напряжение рассеялось. Миссис Мур рассмеялась, а потом отправилась в кладовую. Эви засмеялась тоже, хотя во рту ее пересохло от шока и ее руки дрожали.

– Думаю, нет, потому что тогда никому бы в голову больше не пришла идея начинять луком курицу.

Джек медленно положил острый как лезвие нож на стол, сначала посмотрел на него, потом на свою сестру, его руки затряслись, а за ними – и все его тело. Значит, это поглотило их полностью. Эви хотелось изгнать войну из двух молодых людей, которые были всего на три года старше ее, сказать им, что все будет хорошо, как всегда говорила ее мама. Но это было не так, разве нет? Они должны вернуться на фронт, завтра же.

Не зная его мыслей, Эви жизнерадостно улыбнулась, чему были обучены все, кто тут работал.

– Вам обоим нужно размять ноги, заняться чем-нибудь активным, подышать немного свежим воздухом. Здесь очень мирно и тихо, потому что охотникам позволено стрелять только в определенное время, чтобы не расстраивать пациентов. Пойдемте.

Она передвинула сковороду на столешницу и вывела их из кухни в коридор. Мистер Оберон взглянул на колокольчики, висящие на стенах, потом на Эви и затем кивнул, еще более погрустнев. Она поняла, что он впервые увидел, что надписи под колокольчиками сменились с имен на названия помещений госпиталя.

– Все изменилось, – прошептал он.

– Не все, – ответила Эви. – Кедр на главной лужайке остался прежним.

Он только слегка кивнул, Джек тоже. Эви направилась к задней двери, мужчины следовали за ней по коридору, как стая утят. У двери мистер Оберон вышел вперед и открыл ее для Эви, отступив и поддержав ее за руку, пока та поднималась по ступенькам. Это было с его стороны неправильное поведение по отношению к прислуге, так что, наверное, он был прав – все стало совсем не так, как прежде.

Она достигла последней ступеньки. Напротив виднелись гаражи, в которых размещались игровые комнаты для детей добровольцев, за которыми присматривала мама Эви, Сьюзан Форбс. Изюм и Ягодка, таксы леди Вероники, которых лорд Брамптон приказал пристрелить, когда началась война, исчезли за углом, вероятно направляясь во французские сады, чтобы клянчить угощение у прогуливающихся пациентов. Семья Эви приютила их, пока Ублюдок не уехал, и потом они вернулись в поместье.

Эви вышла на булыжную дорогу, высматривая Саймона, который сказал, что будет искать место, где главный садовник посадит куст роз в память о Берни. Берни был вторым помощником садовника, его другом. Он погиб от шрапнели где-то… Где это было? В Ипре? Где-то, где были дождь, грязь и холод, ну и чертовы ружья, как говорил Сай.

Его нигде не было видно. Она приставила ладонь ко лбу и взглянула на серое небо. У них есть только этот день, чтобы побыть вместе, а потом мужчины должны будут отправиться в обратный путь, и ей нужно хотя бы несколько часов побыть наедине со своим женихом. Ведь она не так много просила? Потом она закрыла глаза. Глупая, жадная девчонка, конечно, это много, и главное, что он был жив.

Слева от гаража работники кухни и добровольцы толпились на ступеньках из внутреннего коридора, сжимая в зубах окурки. Она ждала, считая секунды, уверенная в том, что через несколько минут услышит крик миссис Мур: «Ну и где вы пропадаете?! Да, я знаю, что кое-кто из вас, добровольцев, пожертвовал рождественским днем, чтобы помочь, но те ребята наверху пожертвовали чем-то чуточку большим, а ведь овощи сами себя не помоют и не почистят, стол сам себя не накроет, дичь вряд ли сама найдет путь в супницы, и на моем лице вы улыбки не увидите, пока большая часть работы не будет сделана. Ты, Салли Армитаж, можешь стереть это выражение со своего лица, потому что я лично не собираюсь больше сегодня терпеть никаких глупостей. Вы, девочки с посудой, мне нужны сковородки и нужны немедленно. Помните, сода и упорный труд – два секрета успеха».

Оба мужчины рядом с Эви рассмеялись. Джек подтолкнул ее.

– Очень мирно и тихо, да, красавица? Лучше уж охота целыми днями.

Снег только покрыл булыжники, но он уже весь был в следах волонтеров, которые приходили из нижних деревень Истона, Сайдона и Хоутона днем и ночью, как по расписанию, зная, что здесь могут быть их дети, мужья или братья, нуждавшиеся в их помощи. Она почувствовала холодный ветер, посмотрела на облака, несущиеся по небу, но потом услышала свое имя.

– Эви.

Это был ее милый, ее Саймон, бегущий по булыжнику и сжимающий в руке сухой шалфей и тмин для начинок, его лицо светилось от любви, его роскошные рыжие волосы ярко горели даже без солнца. Он сбавил шаг, когда увидел мистера Оберона, и начал салютовать, но затем остановился в нерешительности.

Мистер Оберон крикнул:

– Если нет формы – нет и официальных приветствий, Саймон. Скоро мы получим ее обратно, и весь этот чертов абсурд начнется заново, но пока она в стирке, а нас с Джеком отправили на прогулку. Боюсь, мы несколько превысили свои полномочия, но смею сказать, что ты добился наибольших успехов в деле помощи своей Эви. – Он посмеялся, хотя очень сдержанно.

С последней ступеньки они услышали еще один голос. Это была леди Вероника, сестра мистера Оберона, в кухонном фартуке вместо своей обычной формы медсестры.

– О, так-так, кто тут у нас, сегодня никому не удастся спрятаться. Возвращайтесь-ка сюда, сильные мужчины. Бедному мистеру Харви нужно помочь организовать столы так, как ты, Оберон, настоял – чтобы в помещении танцевального зала смогли поесть все вместе: слуги, сотрудники, пациенты и визитеры. Я аплодирую такому решению стоя, но нам необходимы твои крепкие солдатские мускулы, чтобы это осуществить, а то мистер Харви уволится с поста дворецкого и этот дом развалится на части. И ты тоже, Джек, а вот Саймон, в качестве исключения, получает полчаса, чтобы провести их сами знаете с кем, а то эта особа намеренно сожжет индюшачьи ребрышки в качестве возмездия.

Джек подмигнул Эви, пропустив мистера Оберона вперед и обернувшись, и волосы ему взлохматил ветер. Она смотрела, как они один за другим возвращались в дом по лестнице, один такой черный, другой такой светлый, и леди Вероника, следующая за ними по коридору. Леди Вероника крикнула ей:

– Выжми из этого все, Эви, потому что, хоть ты пока и научила меня делать только ру[1] и сносный кофе, я буду помогать в доме, так что устроим здесь переполох!

– Не волнуйтесь, есть только одна небольшая просьба – нужно нарезать еще лука!

Стон леди Вероники и хохот мужчин разнеслись по лестнице, но были прерваны ревом миссис Мур:

– Закрой дверь. Мы живем не в хлеву.

Эви услышала шепот Саймона за своей спиной и его дыхание на своей шее:

– Нет, мы здесь не в хлеву, но в запасе. Что же, у меня есть полчаса для того, чтобы показать, как я тебя люблю, Эви Форбс.

Она почувствовала его руки на своей талии, его поцелуи на своей шее и повернулась к нему. Он уронил травы, но их запах был все еще на его руках, когда он взял в них ее лицо. Он был того же возраста, что и те двое, и выглядел, как и они, старше, но она подозревала, что сама уже далеко не свежая роза, если когда-то ею и была. Это не имело значения, он был здесь, сейчас он был в безопасности, и, что самое главное, он принадлежал ей. Они прильнули друг к другу.

– Я люблю тебя, – повторял он. – Я люблю тебя так сильно, что могу задохнуться.

– Нет, – сказала она, коснувшись его губ. – Не смей, или я сама тебя убью.

Они не смеялись, потому что времени было так мало, а будущее было такое… Какое? Неопределенное? Страшное? Невозможное? Когда все это закончится? Кто выживет? Что будет, если они пропадут? Она зарылась лицом в его плечо, и он все качал ее взад и вперед, и она опять подумала про извечную присказку своей матери, которая частенько пробуждала желание у тех, кто знал маму, ее задушить. Она говорила снова и снова: «Все будет хорошо». И теперь Эви находила успокоение в этих словах.

Целые полчаса леди Вероника собственными руками смахивала со стола очистки овощей на старый номер Дэйли Скетч, предоставленный мистером Харви. Сок с морковных вершков пропитал первую страницу, которая рассказывала о смертях и потерях в Скарборо, Хартлпуле и Уитби после обстрелов германскими войсками. Эви произнесла:

– В это непросто поверить.

– Нигде не безопасно, Эви, – почти прошептала леди Вероника, сворачивая газету с мусором и отправляя ее в ведро для компоста. – Как племянница миссис Грин?

Мимо проходила миссис Мур:

– Раны от шрапнели на ее ноге заживают, и она дома со своей матерью, так что миссис Грин приедет из Уитби через несколько дней, чтобы вернуться к обязанностям экономки. Она благодарит вас за корзинки, миледи, и справляется о вашем муже. Я сказала ей, что капитану Ричарду уже лучше, но он пока не готов работать внизу. Надеюсь, сегодня вы вновь заметили в нем улучшения, хотя бы небольшие?

Леди Вероника села на стул, разминая плечи и вытирая руки о свой фартук.

– Я надеюсь, что так, миссис Мур. Совсем крохотные.

Эви кинула взгляд на часы перед тем, как кратко проговорить:

– Ну все, хватит разговоров, давайте вынесем все жареное на воздух, чтобы блюда смогли отдохнуть. Времени, конечно, будет недостаточно, но это нужно сделать. Могут быть небольшие затруднения с тем, чтобы перенести все блюда в зал, так что мне кажется, вам стоит предложить мистеру Оберону и его маленькому отряду помочь Арчи и мистеру Харви преподнести яства народу, леди Вероника. – Она старалась не забывать обращаться к Веронике согласно этикету при посторонних. Она передала ей тяжелую прихватку для духового шкафа: – Достаньте, пожалуйста, индейку, если не возражаете, а Энни пускай займется средним ярусом – там должны быть шесть гусей, и обязательно следите за жиром. Мы не должны пролить ни капли, потому что в январе для нас будет ценна даже самая малость. Кто знает, до чего дойдет недостаток продовольствия. Я займусь ветчиной. Как суп, миссис Мур?

Хаос захватил власть всего на один последний час, с одним происшествием. Леди Вероника обожгла себе руку. Ее засыпали мукой, а ей сказали, что это медаль. Она обещала, что будет носить ее с гордостью.

Каким-то образом мистер Харви расставил столы в помещении танцевального зала так, чтобы все смогли усесться, хоть и соприкасаясь плечом к плечу. Вокруг располагались койки с ранеными солдатами, все еще прикованными к постелям. Для офицеров были устроены отдельные острова, составленные из обстановки многочисленных спален на втором этаже.

В какой-то момент в главном зале подали херес, который помог упростить процесс свершения социальной революции, которая происходила в этот момент. Хорошо выпивший мистер Оберон ввел за собой веселую толпу в танцевальный зал, сев во главе длинного-длинного стола, накрытого безупречно белыми льняными скатертями. Факт того, что это на самом деле были простыни, всеми был проигнорирован. Бокалы сверкали, приборы тоже. Хризантемы на коротких стебельках были выставлены в неглубоких чашах в середине стола, а свечи стояли в подсвечниках, взятых из сейфа с серебром.

Леди Вендовер, медсестра средних лет, ожидала занять свое место рядом с Моди, одной из посудомоек, другая медсестра села рядом с Дейзи, горничной. Эви подумала, что они смогут порассуждать о пользе соды при мытье посуды или достоинствах разбрасывания чайных листьев на ковре перед чисткой, вместо своей обычной темы – какие же слуги ленивые. Она хитро улыбнулась, когда Джек, сидевший напротив нее и всего в нескольких стульях от мистера Оберона, приподнял бровь. Он всегда мог читать ее как раскрытую книгу. Так же, как и ее мама с папой, сидевшие слева от него и посмеивавшиеся над ней.

Миссис Мур склонилась к ней и сказала, по собственному мнению, шепотом, хотя на самом деле ее голос был значительно громче:

– Если ты кормишь народ хорошо, это уже повод порадоваться, неважно, кто рядом с кем сидит.

Вероятно, мистер Оберон это услышал, поскольку вскоре, когда несколько индеек были нарезаны на отдельном столе и главное блюдо было готово к подаче, он предложил тост за кухню, за отсутствующих друзей, в конце концов, за короля, при этом отметив, что повод порадоваться – это нынче редкость, и хитро улыбнувшись миссис Мур и Эви. После того как все подняли бокалы, пригубили из них и поставили на место, все уселись обратно, кроме Роджера, бывшего камердинера, который, как видела Эви, устремился к зеленой двери для прислуги, сказав при этом Саймону, что не сможет просидеть напротив этого «монстра» больше ни минуты. «Монстром» был сержант Харрис, который носил жестяную маску, чтобы скрыть изувеченное лицо, и сидел рядом с капитаном Симмонсом, который потерял нос – как он сообщал каждому встречному с неизменным восторгом – по собственному недосмотру. Затем он засовывал палец между указательным и средним и произносил: «Боже милостивый, вот и он, наконец!»

После бегства Роджера Джек и Эви вновь обменялись взглядами, но на этот раз гневными. Миссис Мур произнесла твердо, но только для семейных ушей: «Тогда он останется голодным. Внизу не осталось ничего, чем бы можно было поживиться даже воробью, а поскольку собаки заняли оба кресла, ему придется довольствоваться стулом».

Эви притворилась, что не заметила, как от этих слов Милли, жена Джека, покраснела, положив на тарелку нож и вилку. Джек сидел рядом ней, со своим пасынком Тимом на коленях. В маленькой тарелке Тима было налито вдоволь клюквенного соуса. Эви улыбнулась. С самого начала было понятно, что это будет любимой частью обеда для двухлетки. Он был симпатичный маленький паренек, но не слишком ли явно начали проступать черты его отца, негодяя Роджера, на его лице? Боже, она надеялась, что нет, а если и так, то на этом семейное сходство и закончится.

Саймон провел ладонью по ее руке, и только тогда она заметила, что сжала нож и вилку так сильно, что костяшки ее пальцев побелели. Он слегка толкнул ее коленом и сказал:

– Прекрати нервничать; Милли не поставит под угрозу все, что у нее есть с Джеком, только чтобы погнаться за молодчиком, который сделал ей ребенка, когда она прислуживала на кухне, а потом бросил. Она не такая большая дура.

Джек добавил Тиму в тарелку еще одну приличную ложку клюквенного соуса и вздрогнул, когда его мать сказала, что от этого у ребенка сгниют зубы.

– Сахар может закончиться довольно скоро, мама. Сейчас Рождество, может, мы все-таки позволим ему насладиться?

Вскоре разговоры начали завязываться за длинным столом более свободно, здесь и там раздавался смех. Браво мистеру Оберону, подумала Эви. Он был прав, все изменилось, даже благородные, но, вероятно, довольно быстро все сможет вернуться на свои места, когда война закончится, если это вообще когда-то произойдет. Эви прошептала:

– Сай, мы должны запомнить это: хорошая еда, хорошая компания и вино. Когда становится тяжело, нужно просто подумать об этих вещах. Я предпочту это, чем глядеть на висящую в небе луну, как предлагают поэты.

Саймон рассмеялся:

– Это потому, что ты живешь и дышишь своей работой на кухне, и за это я тебя люблю. Когда-нибудь я вернусь домой, мы все вернемся домой, и ты наконец сможешь заняться своей мечтой о гостинице.

Она подняла свой бокал с охлажденным белым вином и сделала из него большой глоток – можно сказать, хорошенько хлебнула, – что же, ей это было нужно. Через несколько секунд ей показалось, будто ее плечи опустились, мускулы расслабились и улыбка растянулась на лице.

– Ты будешь петь и играть на скрипке на свадьбе, и мы сможем позвать Берн… – Она остановилась. Берни убили, как и марру Джека, его близкого друга из шахт, Марта Дора.

Джек все слышал и наклонился вперед, трепля темные волосы маленького Тима.

– Мы вернемся, Эви, лапушка. Мы все вернемся.

Мама произнесла:

– Все будет хорошо.

Вся семья рассмеялась, и папа похлопал свою жену по плечу. Именно тогда Эви заметила, что место Милли пустует.

– Где она?

Джек пожал плечами.

– Она пошла за добавкой клюквенного соуса.

Мама прошептала:

– Я ей говорила, что еще немного осталось рядом с капитаном Нивом, но она заупрямилась. Видимо, решила показать себя перед Джеком.

Эви положила приборы на стол и начала подниматься, ее рот будто бы заполнил вкус пепла.

– Я помогу ей. Она, вероятно, не знает, где он.

Саймон потянул ее вниз, шепча на ухо ей одной, с решимостью в голубых глазах:

– Пусть кто-то другой сделает что-нибудь для разнообразия. Каждое мгновение с тобой бесценно. Она найдет то, что ищет.

Этого-то Эви и боялась, потому что единственным, кто еще находился внизу, был Роджер.

Джек наблюдал и слушал, и теперь вновь наклонился, тихо произнеся:

– Оставь это, лапушка. Для меня важен только ребенок. И только через мой труп он его получит, мальчишка заслуживает лучшего, и, в конце концов, я бы предпочел больше к тебе не наклоняться, а то у меня от этого в желудке кавардак.

Она засмеялась, а Джек весело улыбнулся, указывая рукой на дверь для прислуги:

– Вот и она, с клюквенным соусом. Кажется, ты сложила дважды два, а получила десять.

Милли села, избегая встречаться с кем-либо глазами, ее волосы выбились из-под чепчика, и Эви могла побиться об заклад, что она все-таки была права со своими десятью. Глупая женщина. Всегда была и навсегда останется, зачем Джек вообще на ней женился? Впрочем, она знала зачем, но думать об этом не хотелось.

После еды медсестры пели рождественские гимны под мужественным руководством Матроны, к ним присоединились еще несколько раненых, а также Саймон и Еви и доктор Николс, начальник медицинской службы. Именно соло Саймона заставило гостей подняться со своих мест, его чистые трели унесли всех из настоящего в более тихое, благословенное время. Джек рассказал Эви, как Саймон успокаивал сердца всех, сидящих в окопе, во время недолгой передышки, когда пел «На крыльях голубки».

В этот момент Эви позволила счастью войти в ее сердце.

Глава 2

Истерли Холл, 26 декабря 1914 г.

Всю ночь шел снег, но это не помешало мистеру Оберону и Джеку присоединиться к старине Стэну, главному садовнику, в парке, чтобы выкорчевать корни нескольких старых деревьев, которые срубили за несколько дней перед Рождеством. На том, что все свободное пространство должно быть использовано для выращивания овощей, настоял капитан Ричард в своей записке, которую он передал из своей спальни собравшемуся на традиционную утреннюю встречу персоналу 23 декабря. Она оканчивалась так: «Атлантика пока относительно безопасна для передвижения торговых судов, но кто знает, надолго ли? Мы должны быть ответственными. Мы должны предупредить дефицит продовольствия».

Что касается кухни, второй день Рождества мог бы стать для Эви днем праздности и освободить ей время для Саймона, но это в идеальном мире, а сейчас он несся на всех парах перед лицом нескончаемых задач для кухни. Это было так еще отчасти и потому, что Эви вместе с миссис Мур объявили, что раненым необходима еда тогда, когда подают сигнал их желудки, а не когда затрезвонит желудок Матроны. Сначала Матрона только втягивала свой внушительный живот и пыхтела, но это был ее фирменный жест. Почти сразу же она изрекла:

– Никогда в жизни не работала с кухней, которая захотела бы ставить пациентов на первое место. Выражаю свою благодарность вам, всем работникам и волонтерам.

В одиннадцать, когда бульон из индюшатины уже закипал, а желе из телячьих ног для укрепления сил раненых было поставлено застывать, миссис Мур и леди Вероника велели Эви и Саймону явиться в зал для прислуги и присесть на обтянутые рваной обивкой кресла.

– Сейчас же, Эви, и выгони уже этих такс, пусть побегают где-нибудь. Им следует размять свои коротенькие ножки. – Леди Вероника сделала паузу. – Часы тикают. Саймону надо повидаться с остальной своей семьей, которая, как я полагаю, уже едет к его родителям в Истон на общую встречу. Ты точно уверена, что не хочешь поехать с ним? Если хочешь, то я буду следовать инструкциям миссис Мур досконально и, чтобы доказать это, прямо сейчас последую ее указанию и сделаю майонез для ланча.

– Это так необходимо? – сказала Эви, состроив гримасу. – Добавляйте масло по одной капельке, не забывайте. Нам не нужна еще одна катастрофа.

Леди Вероника фыркнула:

– Все было не так уж плохо. Что же, поедешь ты с Саймоном в Истон?

Эви мечтала об этом, но сейчас их жизни не принадлежали только им, и Саймон сказал, что ему нужно провести время с семьей, а Эви нужна была пациентам. Она покачала головой, и леди Вероника приказала:

– Ну тогда иди.

Миссис Мур открывала дверь в центральный коридор, когда Саймон уводил Эви. Она помахала им, чтобы они прошли внутрь.

– Я оставила связку морковки у задней двери для Старого Сола, этой замечательной лошадки твоего папы, парень. Как же, он проделал отличную работу, катая добровольцев туда и обратно. Там еще кое-что поставить на стол, увидишь. Ну, иди.

Саймон поцеловал кухарку, крепко прижав ее тучное тело к себе.

– Вы лучшая, миссис Мур. Если бы я не был влюблен в Эви, я бы приударил за вами. – За свои комплименты он тут же был оттаскан за уши.

Миссис Мур позвала такс, которые было устремились на кухню в поисках угощений, и, отнюдь не собираясь разминать ноги, собаки вновь устроились в креслах, копошась среди вязания. Дверь за ними захлопнулась. Эви и Саймон прошли по центральному коридору и вошли в зал для прислуги, который был пуст, – вероятно, по распоряжению миссис Мур. Но это были тщетные старания, потому что, когда Эви оказалась в объятиях Саймона, она почувствовала, что в его напряженном теле уже нет покоя.

Она подняла голову и увидела, что его взгляд блуждает от одного конского волоса, торчащего из кресла, к другому. Она ждала, уже слишком привыкнув замечать признаки душевных мук в своих пациентах, настолько, что недавно предложила доктору Николсу спрашивать новоприбывших об их любимых блюдах, чтобы их готовить. Это помогало некоторым восстановить связь с нормальным миром. Боже, благослови пищу: ее вид, ее запах, ее вкус. Она может на время вытеснить из сознания жуткие картинки и напомнить о лучших временах.

Саймон разомкнул свои объятия и уселся, наклонив голову, уперев локти в колени и попеременно сжимая и разжимая руки.

– Слезы – как раны, которые я могу почувствовать и увидеть. Мы живем среди них. Буду ли я следующим? Потеряю ли я свое лицо? Это так просто, понимаешь? Ты в траншее. Ты выглядываешь. Бах. И шрапнель снесла тебе лицо. Бах. И ты мертв.

Он встал и зашагал перед ней, и Эви задумалась, такой ли хорошей идеей было сажать этих ребят вместе с увечными накануне вечером. Она встала, взяв его за руки.

– Мы прогуляемся. Ты должен показать мне место, где старый Стэн посадил розовый куст для Берни.

Она спешно провела его через кухню, обратив внимание, что леди Вероника наливает масло по капле, а миссис Мур и Энни уже приступили к овощам. Она сорвала с крючка в коридоре свое пальто и достала его тяжелую шинель цвета хаки из тюка рядом с обувным ящиком, направляя свои шаги навстречу снежной вьюге.

Она поежилась в своем пальто, подняв воротник на шее как можно выше. Он сделал то же самое, подняв голову и глубоко вдохнув, как всегда делают садовники. Все звуки казались приглушенными, когда они шли, рука в руке, иногда поскальзываясь и прокатываясь по снегу, за дом, к французским садам. Некоторые особо морозостойкие солдаты и летчики, которые почти оправились от ран, потирали руки, чтобы согреться, и пыхтели своими трубками или запрещенными сигаретами.

Доктор Николс, который раньше был районным врачом, а потом вынужден был облачиться в форму, чтобы управлять медперсоналом в госпитале Истерли Холла, почти ежедневно распекал пациентов по поводу этой отвратительной привычки. «Засоряете свои легкие, черт бы вас побрал, после того как мы положили столько трудов на то, чтобы собрать вас заново». Он становился таким красным, когда рассуждал на эту тему, что Эви и леди Вероника боялись, что однажды он просто взорвется от возмущения, хотя Матрона полагала, что это произойдет скорее от пудинга.

Эви рассказывала все это Саймону, пока они шли к южному краю сада, и он смеялся в ответ. Сержант крикнул ей:

– Прекрасная стряпня, Эви. Женитесь на мне, и мы будем жить как короли.

На что другой, полковник Мастерс, сказал:

– Посторонись, сержант! Если она кого и выберет, то это буду я.

Эви ответила:

– Вам обоим ничего не светит. Это Сай будет нагонять жирок за моим столом.

Они дошли до клочка земли, который Саймон с Берни вскопали, удобрили и засеяли розами. Саймон обвил Эви руками и крепко прижал к себе.

– Здесь, старый Стэн посадит куст здесь. Наш Берни был экспертом по розам. Любил этих негодниц, это уж точно. Посади такой же и для меня, рядом с его, если я…

Повисла долгая пауза, потому что было мало смысла говорить ему, что ничего не случится. Внезапно она произнесла, стараясь не плакать:

– Я сделаю это для тебя, но мы должны надеяться. Мы действительно должны.

Ей было просто это говорить, ведь она только собирала войну по кусочкам, но никогда сама не была в опасности.

Они пошли дальше, вдоль стены, огораживающей тепличные растения, и обратно, через стойла, которые были переделаны в зимние хлева для свиней после того, как всех лошадей забрали для армии. Папа Эви и папа Саймона помогали за ними ухаживать, но на этот раз не кто иной, как сержант Харрис в своей маске тащил корзину с овощными очистками, вместе с парой капралов, раны которых заживали гораздо быстрее, чем им того хотелось. Саймон прижал ее к себе.

– Бедняга.

Они вернулись в тепло, на кухню, откуда Эви сразу же погнала леди Веронику в палату экстренной помощи, где та начала работать под орлиным взором главной сестры по отделению Энни Ньюсом. Понадобился пудинг с сиропом от Эви, а также угроза, исходящая от нее же, что она больше никогда не будет его готовить, чтобы Матрона позволила леди Веронике вместо обычных занятий медперсонала в виде уборки постелей, мытья полов и стерилизации приборов попробовать себя в качестве настоящей медсестры. Палата экстренной помощи была верным способом проверить ее преданность делу – так полагала леди Вероника. Вспомогательные госпитали изначально не предназначались для работы с тяжелыми случаями, но эта война заставила ситуацию измениться.

Эви крикнула, смешивая какао и молоко:

– Леди Вероника, вы опоздаете. Уже почти одиннадцать. Матрона с вас шкуру спустит.

Леди Вероника ушла.

Миссис Мур была либо в комнате, где доходила выпечка, либо у себя. Эви и Саймон уселись на стулья за столом рядом друг с другом и стали пить какао. Саймон стер усы от молока с верхней губы Эви большим пальцем и поцеловал ее. Она почувствовала какао на его губах, и все страхи, все волнения на этот миг отступили. Она открыла глаза и посмотрела на часы. Время пришло. Его родители, вместе с тетей и дядей, которые прибыли из Хоутона, будут ждать его дома.

– Поедем со мной, в конце концов, – сказал он, целуя ее руки.

Она покачала головой.

– Я бы очень хотела, но я не могу, мне надо кормить пациентов. Миссис Мур отработала две смены подряд, ей надо отдохнуть.

Он снова поцеловал ее в губы, не заметив Милли, которая проскользнула мимо них, направляясь к чайнику. Было время перерыва на чай для прачек, и пока Милли ставила чайник на горячую плиту, она проговорила:

– Значит, этой старой моли миссис Мур разрешается прикорнуть, да? Я не спала всю ночь, слушая, как твой брат кричит во сне или расхаживает взад и вперед, когда не спит, и что же, мне позволили улизнуть в мою комнату, как миссис Мур? Конечно же, нет, я была вынуждена не разгибать спины с того момента, когда ждала на перекрестке нашу повозку, запряженную старым Солом, который пробирался сквозь вьюгу, будто он чертова улитка. Я измождена – и не так, как хотелось бы. Я ждала большего от своего муженька после нескольких месяцев разлуки, скажу вам по секрету.

Руки Саймона, казалось, сильнее сжались на кружке.

– Это стрельба и… ну, и все остальное, Милли. Это тебя преследует. Ты не можешь спать в тишине, а когда засыпаешь, то слышишь ее… Ну, и все остальное. Попробуй отнестись к этому с большим пониманием.

Милли уперла руки в бока.

– А как насчет того, чтобы отнестись с пониманием ко мне, вроде как в ответ? Вся форма готова, висит в прачечной, специально подальше от кипящих котлов, чтобы на нее не шел пар и она не отсырела. Это было отвратительно – всюду копошились вши, а воняло от нее, как в сельском туалете. Мы тоже порядком устали. – И она убежала в прачечную, которая находилась дальше по центральному коридору.

Эви положила голову Саймону на плечо.

– Ну что мне сделать, чтобы ее исправить? Запереть на угольном складе на год?

Первый раз за это утро Эви задумалась, куда подевался Роджер.

Они забрали форму Саймона. Она была безупречно чистой, без единой вши, и пахла мылом. Эви почувствовала искорку благодарности к Милли. Когда Саймон ушел из прачечной, чтобы переодеться в раздевалке медсестер, Этель крикнула Эви:

– Это мы с Дотти как следует поработали над этой формой. И это было для нас честью.

Милли вспыхнула и вернулась на кухню делать чай.

Когда Саймон вернулся, он выглядел великолепно, от тяжелых сапог на онучах до козырька фуражки. Эви шла рядом, когда он катил свой велосипед из гаража через двор и стойла, где осталась только Тинкер, старая пони леди Вероники, которая фыркнула ему на прощание, под хрюканье свиней, копающихся в соломе. Сержант Харрис помахал рукой:

– Береги голову, парень. – Его голос звучал глухо из-под маски.

Эви и Саймон дошли до выездной дорожки, посыпанной гравием, и встали напротив главного входа в дом. В центре огромной лужайки стоял старый кедр.

– Такой же могучий и неподвижный, как и всегда, – тихо произнес Саймон, крепко держа Эви в объятиях.

– А ведь ему приходится вдыхать весь этот дым. – Эви тихонько засмеялась, потому что под кедром стояли ее любимцы – капитан Нив со своим почти зажившим сломанным бедром вместе с молодым лейтенантом Гарри Траверсом на костылях и без одной ноги, – которые курили во славу Англии и постоянно поглядывали, не идет ли доктор Николс.

– Ты так нервный тик заработаешь, юный Гарри, – окликнула лейтенанта Эви.

Он засмеялся:

– Береги голову, Саймон, – крикнул он.

Саймон помахал рукой, но тут же повернулся к Эви.

– Господи, я скучаю по тебе каждую секунду разлуки, – сказал он, уткнувшись в ее шею. – Я не знаю, когда у меня следующая побывка. Ты будешь писать?

– Постоянно, – сказала она. – Думай про вчерашний вечер, когда тебе нужны будут силы. Думай о болтовне, смехе, тепле и своих друзьях. Помни, как ты пел для всех нас и, самое главное, помни обо мне.

Они стояли, прижавшись друг к другу, пока он не вырвался и не укатил на своем велосипеде с опущенной головой и рюкзаком за спиной. Эви смотрела ему вслед, пока он не достиг ворот в конце дорожки и не повернул налево в направлении Истона. Она почувствовала пустоту, ноги налились свинцом. Вдалеке виднелся холм у Корявого дерева, возвышавшийся над фермой Фроггетта, рядом с которой стоял дом ее семьи. Она крепче затянула шаль на плечах, быстро помахала Гарри и Джону Ниву и поспешила назад на кухню.

Джек и Эви пообедали в зале для прислуги вместе со своими мамой и папой, Тимом с Милли и всем остальным персоналом, кроме Роджера, которого, очевидно, занял мистер Оберон, приказав отполировать ботинки, ремни и все кожаное, а также почистить всю одежду в его комнате. Может, его хозяин догадался, что Роджер не пользуется большой популярностью у народа под лестницей?

У них осталось совсем немного индюшатины, но достаточно, чтобы приготовить восхитительный суп, который подали вместе с ячменным хлебом, – с ним Эви и миссис Мур решили поэкспериментировать на тот случай, если пшеница окажется в дефиците. В дополнение шел сыр с домашней сыроварни, маринованные помидоры миссис Грин, а также остатки гуся и ветчины. Жаркое из ягненка передали пациентам вместе с пшеничным хлебом, который они предпочитали. Для двух молодых людей был выполнен специальный заказ. У одного это был омлет, а у другого – печень с беконом. Это была большая удача, потому что они оба не были внесены в списки и учтены, пока Эви не решила навестить их накануне поздно вечером, чтобы поинтересоваться, как она может воодушевить их к проявлению интереса к еде. Сегодня они оба приняли сидячее положение. Это был важный первый шаг.

Волонтеры накрыли столы в зале для прислуги под неусыпным контролем лакея. Мистер Харви попросил Арчи не спешить идти в армию добровольцем, потому что ему требовалась помощь в исполнении обязанностей дворецкого, но как долго он еще сможет оставаться, было неизвестно. Теперь Арчи расставлял на столе пиво, которое передал мистер Оберон, обедавший вместе со своей сестрой и зятем в комнате леди Вероники. Мистер Оберон встретится с Саймоном и Джеком в клубе Истон Майнерс и довезет их до станции в Госфорне на такси старого Теда. Вождение Теда оставляло желать лучшего, но каким-то образом ему удавалось довезти людей туда, куда им было нужно, причем, как правило, без остановок, несмотря на то что такси было катастрофически побитым, а все придорожные ограждения были покрыты следами от столкновений.

Эви и оглянуться не успела, как уже вновь стояла у старого кедра, махая рукой на прощание своему брату, одна, потому что Милли сказала, что не может смотреть на то, как он уходит. Ее мама с папой крепко обняли его на кухне, где он строго-настрого велел им остаться. Тим бежал за ним до самого гаража во дворе, цепляясь за его ногу и плача, пока мама Эви не уняла его и увела обратно, пообещав печенье.

Пока Джек уходил все дальше, повторяя путь Саймона, взваливая походный рюкзак на плечи, Эви тихо его позвала, решив, что он должен унести с собой немного радости, какие-то хорошие воспоминания, которые будут там с ним.

– Джек, пожалуйста, сходи к ручью, ради меня. Очень важно, чтобы ты это сделал. Поверь мне. Тебе нужна красота.

Он повернулся и махнул рукой.

– Красавица, мне нужно к Марту, чтобы рассказать его дяде и маме все, что я знаю о его гибели.

– Обещай, Джек. Сделай это для меня.

Он пожал плечами.

– Для тебя, лапушка, но ты тоже должна туда пойти. Тебе бы пошло на пользу уходить с кухни время от времени.

Он салютовал ей и пошел дальше. Эви побежала за ним и схватила его за руку, ее шаль совсем сползла с плеч. Она быстро проговорила:

– Ты вступил в стрелковый полк Северного Тайна вместе с мистером Обероном, чтобы убить его за то, что он виновен в смерти Джимми, потому что намеренно поставил его на опасный участок шахты, но он все еще с нами?

Он ухмыльнулся, глядя на нее сверху вниз и качая головой:

– У тебя память как у слона – помнишь любую ерунду, что я говорил. Он был таким же простым парнем, как все мы, отправлен управлять шахтой своим ублюдком отцом. У него не было опыта, и он допустил ошибку, позволив эмоциям управлять им, ведь я был членом союза, костью в его горле. Видишь ли, лапушка, он наказал нас за мою подрывную деятельность, ставя всех Форбсов в плохие забои, но ненависть становится привычкой… Это темная и злобная сволочь, которая захватывает все больше места в твоей душе и может… Как бы то ни было, посмотрим. Ты оставила это позади, я вижу это. Кроме того, вокруг взрывается достаточно снарядов, и мне даже не надо вмешиваться.

Она заслонила ему путь.

– Это не ответ.

Он отодвинул ее в сторону:

– Мне надо идти, Эви.

Он остановился и поцеловал ее – его глаза были такими же темными, как волосы, в кожу навсегда въелся уголь, а бровь пересекал синий шрам – и ей было почти невыносимо отпускать его, но она смогла, глядя ему вслед, видя перед собой старый кедр. Он крикнул через плечо:

– Сначала я навещу нашего паренька.

Она кивнула.

– Ну конечно.

Он помахал рукой и пошел дальше, когда услышал ее окрик:

– Я положила кое-что в твою сумку. Посмотри и отправь посылкой, когда будешь во Франции.

Он лишь снова помахал рукой.

Джек чувствовал гравий и снег у себя под ногами и слышал, как Эви добавила:

– Будь осторожен, будь удачлив.

Это шахтерская присказка, но он подумал, что она подходит и для солдата. Он несколько раз глубоко втянул воздух, но единственным, что он мог почувствовать, была Франция. Он дошел до дороги, повернул налево и почти сразу направо, вниз по проселочной дороге, покрытой заиндевевшими лужами и глубокими сугробами вдоль заборов. Ворота покрылись инеем и немного напоминали рождественский торт Эви, если дать волю воображению. Они заскрежетали, когда он открывал их, за ними навалило снега.

Кладбище располагалось через несколько участков от Истерли Холла, но все же находилось в его владениях. Здесь была деревенская церковь протестантов, и его мама ни за что бы не позволила, чтобы Тим нашел вечный покой на церковной земле. Когда настало время похорон, Джек был против хоронить Тимми на земле Брамптона, но где же еще?

Снег почти полностью скрыл множество следов, ведущих к могиле брата Джека. Он добавил к ним свои, зная, что сможет найти место с завязанными глазами. Он дошел до могилы, которую тоже занесло снегом. Он стоял, опустив голову, и, когда нашел в себе силы говорить, произнес:

– Знаешь, паренек, я и забыл, какое тут прекрасное местечко. Тихо. Немного птичьих песен, и весной здесь расцветут фиалки. Тебе это понравится. Это уж точно лучше, чем быть брошенным в эти проклятые братские могилы с кучей других, над которыми не слышно никаких птиц, только грохот чертовой артиллерии. Помнишь, ты сказал, что слышал кукушку в феврале или даже раньше. Просто здоровенный чертов голубь, да? – Он остановился, чувствуя, что его голос дрожит.

Он обернулся и поглядел на церковь, где отслужил погребальную службу и повенчал их с Милли – именно в таком порядке – пастор Мэнтон.

– Ну а что, парень, мне оставалось делать, кроме как жениться на ней, после того как Эви привела ее к нам беременную? Это уж порядком лучше, чем работный дом. Милли назвала его в честь тебя, и это помогло маме, точно говорю. Так что, как я уже сказал, что мне еще оставалось делать, да и какая, к черту, разница? Эх, Тимми, это все какой-то бардак, правда? С твоими оловянными солдатиками было проще, приятель.

Он взглянул на пейзаж, окружавший его: холмы, скрывавшие истонскую шахту Оулд Мод, холм у Корявого дерева. Он снял свой рюкзак, нагнулся и отряхнул надгробный камень от снега. Он провел рукой по надписи, высеченной отцом: «Тимми Форбс 1897–1913».

– По крайней мере, ты со своими оловянными солдатиками и своим марра. – Он кивнул, поприветствовав Тони, который лежал рядом с любимцем их семьи. Ему было приятно думать, что они вместе скачут на галловеях, своих любимых шахтерских лошадках, по полям иного мира, а не этого, сошедшего с ума. – Плохо было, да, Тони, дружище? Но они привезли тебя после Марны обратно, в Истерли Холл. Ты захотел почувствовать запах бекона в ту ночь, когда умирал, – так наша Эви сказала. И она приготовила его тебе, и ты умер, пока рядом с тобой сидела твоя мама. Я благодарю того идиота, который считает себя Богом, за это. Столько лет жизни остались непрожитыми вами двоими, эх… Может, те из нас, кто останется, смогут прожить их за вас, если… – Он остановился.

У надгробных камней стояли банки из-под джема с остролистами. Вода уже замерзла, но стекло еще не треснуло. Джек клялся, что не заплачет, но все же плакал, очищая камни от снега до тех пор, пока его руки не стали совсем красными, мокрыми и онемевшими.

Он достал оловянного солдатика, которого купил в Саутгемптоне, из кармана и положил его рядом с банкой из-под джема.

– Не похож на тех, которых ты раскрашивал, но он хотя бы точно всегда будет здесь, даже если меня не будет. Но слушай, Тимми, я должен тебе кое-что сказать, это непросто, и я не знаю, что ты об этом подумаешь, но мне сложно продолжать ненавидеть щенка Ублюдка дальше. Знаю, знаю, паренек, но думаю, что та тележка, которая убила тебя, могла бы сорваться в любом другом забое, на любом другом уклоне. Я ударил его на передовой, когда он не позволил мне пойти искать тело Марта, но он ничего не сделал, хотя мог застрелить меня. Именно тогда я почувствовал…

Он подождал секунду, ожидая разрешения отпустить ненависть, которую он чувствовал к Оберону, хотя прекрасно знал, что чертовски глупо с его стороны ждать, пока раздастся голос с небес и даст его. Он еще раз хлопнул рукой по надгробию, поднял свой рюкзак и провел ледяной влажной рукой по лицу. Ветер начал подниматься. Понял ли Тимми?

– Мы не марра, понимаешь, мы с ним, но мы что-то. Может быть, дело просто в том, что мы солдаты? Я теперь называю его Обероном, наедине. Немногие из командования допускают такое. – Он взглянул вниз, на могилу, еще раз и ушел, произнеся еще раз у ворот: – Да, мы – что-то.

Он быстро зашагал прочь, свернув к перекрестку Висельников, и взглянул на высокую ель, на которой не так давно вешали разбойников. Спустя час Джек дошел до спуска к ручью, в котором он и вся местная ребятня построили плотину, чтобы купаться в стоячей воде. Он посмотрел на часы. Время у него есть, так что почему бы и нет? Он пошел вдоль дороги, пробежавшись по вспаханному полю Фроггетта, чтобы срезать. Последний раз, когда он был здесь, с Эви, они видели зимородка. Прилетают ли они еще сюда летом? Почему бы и нет, здесь до сих пор растут деревья. Кажется, вопрос «почему бы и нет» стал звучать у него в голове слишком часто.

Он проскользнул в ворота и пошел по тропинке к запруде, вспоминая ощущение холодной воды на коже, закупоренной углем, когда они, уже взрослые, приходили сюда сразу из шахты. Он чувствовал радость погружения, потом спокойствие неба над головой, на которое он глядел, лежа на спине, рассматривая груды облаков, и, наконец, силу рук пройдохи Марта, утягивающего его под воду. Он рассмеялся. Да, он был тем еще пройдохой, это точно. Он подошел к ручью, поднял камень и бросил его в воду. «За тебя, дружище». Еще один камень. «За тебя, Тимми», – прошептал он. И еще. «За тебя, Тони». И еще один за Грейс. Боже, храни ее. Он наблюдал за тем, как расходились круги на воде, присев на корточки. Он сидел и сидел, и встал только тогда, когда ноги заболели и заныла спина. Да, здесь и правда было красиво, Эви была права. Как и всегда, впрочем.

Он снова пустился в дорогу, все его ботинки были в грязи и онучи тоже, пропади они пропадом. Он пришел в Истон, прямо к дому пастора. Он не должен был смотреть, он пообещал себе это, но, конечно же, посмотрел. Окна были темными, но такими они и должны были быть. Пастор должен сейчас быть на одном из своих обходов, а Грейс, сестра пастора, служит медсестрой во Франции. Все было правильно. Он пошел дальше, глядя перед собой. Впереди и вокруг громоздились конусы тлеющего дымящегося шлака, блестели на солнце подъемные машины, а надо всем этим разносился запах серы. Теперь он и в самом деле был дома.

Досточтимый Лейтенант Оберон Брамптон наблюдал из своей спальни за тем, как Эви машет вслед удаляющемуся Джеку. Ее шаль сползла, и один ее конец волочился по снегу. Она же совсем продрогнет. За его спиной Роджер распахнул дверь, выходя из гардеробной. Оберон обернулся. Его камердинер надел свою военную форму и таким образом снова превратился в его денщика.

– Я подготовил вашу одежду, сэр, и ботинки натерты до блеска.

Оберон кивнул. Как же глупо это – воевать в блестящих ботинках и с личным слугой для личных нужд под боком, да еще и каким слугой. Он старался не демонстрировать своего отвращения при воспоминаниях об историях, которые ему довелось услышать под лестницей. Он быстро оделся, позволив Роджеру отряхнуть свои плечи, хотя на них и так не было ни пылинки. Ремень его военной формы был начищен. Плевал ли на него Роджер во время полировки так же, как он делал с ботинками? Идея похода на войну в сопровождении слюны Роджера была настолько жутко нелепой, что ему пришлось снова отвернуться к окну, или он снова бы засмеялся тем резким, неприятным смехом, который нападал на него в последнее время все чаще. Это все было так сюрреалистично. Он шире распахнул окно и вдохнул морозный воздух. Эви ушла обратно в тепло. Джек исчез.

Роджер кашлянул за его спиной. Оберон закрыл окно. В комнате стало тихо, и она была такой странной, эта тишина. Он произнес, глядя на этот раз уже дальше садов и лугов, на холмы вдалеке, а потом вновь на кедр:

– Теперь необходимо поскорее упаковать вещи, рядовой.

Оберон не был удивлен тем, что ему удалось подслушать из разговора Эви с братом. Если бы Джек, будучи хозяином, использовал свою власть, чтобы навредить ему, и результатом стала бы смерть Вероники, он бы захотел воткнуть ему нож в живот. Но этим хозяином был он сам – высокомерным, злым, проклятым дураком, и кто мог гарантировать, что между ними все кончено? Но перемирие имел право объявить только Джек. Он подался вперед и прислонился лбом к холодному стеклу, чувствуя себя странно, как будто где-то очень далеко. Он разрывался на части, потому что одновременно и хотел вернуться туда, в эту обыденность хаоса, криков, внезапных взрывов смеха, чувства долга, товарищества и скорби, и отчаянно не желал этого.

За его спиной Роджер упаковывал свои щетки с серебряными ручками. Ради всего святого, щетки с серебряными ручками! Оберон посмотрел на свои наручные часы, сильно потрепанные в боях. Слишком много времени потеряно, и ему много чего еще нужно сделать. Он поспешил вниз на второй этаж, направляясь в кабинет своего отца, слыша отовсюду больничный шум: стоны, смех, крики, тихое «тс-с-с». Мимо него пробежала медсестра с лотком, прикрытым гофрированной бумагой. Вероника теперь работала в отделении экстренной помощи, кто вообще мог когда-то предположить такое? Ну, возможно, только его мать, благослови Бог ее доброе демократическое сердце. В каком восторге бы она была от суфражистской деятельности Вер!

Другая медсестра, сестра Мосс, вышла из Голубой гостиной, которая теперь была разделена на две зоны отдыха и досуга – для офицеров и для медсестер. У старшего медперсонала было свое помещение в зале для прислуги.

Сестра Мосс проверяла свои часы, которые были прикреплены у нее над сердцем. Он улыбнулся ее поспешному приветствию, а затем отворил дверь в кабинет своего отца – место, где он претерпел столько мучений в форме избиений, которым подвергался бессчетное число раз. Может быть, его отец и лорд, каковым его провозгласили либералы в 1907 году, а его жуткая мачеха – леди по праву рождения в своей обедневшей аристократической семье, но внутри любые мужчина и женщина остаются только самими собой.

Он тихо закрыл за собой дверь, прислонившись к ней. Дух хозяина все еще витал здесь, хотя его отец не появлялся здесь уже несколько месяцев, с тех пор как ворвался сюда последний раз, оставив пощечину на лице Вероники, посмевшей посмеяться над ним за ужином, – так, во всяком случае, она рассказала Оберону, когда они встретились на центральной станции Ньюкасла, откуда он и его люди отправлялись на фронт. Он попытался стряхнуть с себя воспоминания о синяках, которые горели на ее лице. В тот раз он не смог принять удар на себя.

Он повернул ключ в замке, проверил, что дверь надежно заперта, и прошагал по индийскому ковру к огромному столу из орешника так, как, возможно, никогда не смог бы себе позволить, не убив своими руками изрядное количество человек. Некоторых он убивал в ближнем бою, успев почувствовать их запах и дотронуться до них прежде, чем вонзал нож в их кишки, глядя прямо в глаза. Нет, больше он не позволит этому ублюдку ни на кого поднимать руку. Скорее он его убьет. Но сейчас он не будет об этом думать.

Одно окно кабинета выходило на другую стену дома, а другое располагалось во фронтальной его части. Облака сгущались. Неужели выпадет еще больше снега? Не задержит ли он Теда и его такси? Не станет ли из-за этого еще сложнее разбить чертов лагерь во Франции, стоя в траншеях, вырытых там повсюду? Он должен поторопиться.

Он достал из кармана клочок бумаги с цифрами, который мисс Вейнтон, их любимая гувернантка и подруга их покойной матери, дала ему в день перед его отъездом в Оксфордский университет. Она велела хранить его в надежном тайном месте. Это был последний раз, когда он видел ее живой. Но ему сейчас не стоит думать о Вейни. Он должен кое-что сделать.

Он обошел два массивных кресла из одного гарнитура, стоящих у камина, в который был засыпан лучший уголь Оулд Мод, но который не был зажжен. Оберон снял написанную маслом картину с изображением Лондонского моста, висевшую с правой стороны от камина, за которой был скрыт сейф. Он ввел нужную комбинацию, надеясь, что она осталась прежней. Раздался щелчок, потом еще два, и сейф был отперт. Он нажал на латунный рычажок и начал открывать дверцу. Оберон понял, что задержал дыхание. Он заставил себя втянуть воздух, потом выдохнуть, потом снова вдохнуть. Он унял дрожание в руках и достал стопку бумаг, затем отнес их к столу и отодвинул в сторону промокательную бумагу, освобождая себе место.

Он вернулся к сейфу и надавил на правый угол задней стенки. Он опустил ее. За ней лежало еще множество бумаг. Он отнес их к столу и положил рядом с остальными. Его руки тряслись. Он сделал еще один глубокий вдох, пытаясь взять себя в руки. Это было как подниматься из траншеи, увязая в песке, навстречу грохочущим орудиям. Он взял несколько сложенных вдвое договоров на тонкой бумаге и отложил их в сторону. Это было не то, что ему нужно.

Снаружи хлопьями валил снег; из-за этого в комнате было темно. Впрочем, для него света было достаточно. Он перебирал документы. Хоть бы он не унес его в какое-нибудь другое свое тайное хранилище. Он видел письмо на столе во время последнего избиения – за то, что позволил пастору и семье Форбс выкупить дома на ферме Фроггетта – последние частные владения в деревне шахтеров. Он видел и письмо, и название фирмы в заголовке, но это не представляло для него никакого интереса до тех пор, пока не началась война. Теперь в нем таилась возможность обеспечить надежное будущее для него и Вероники, а также благополучие всем, кого держал под ногтем этот человек, особенно шахтерам.

Он дошел до конца стопки. Черт. Его здесь не было. Здесь были только бухгалтерские бумаги по кирпичному заводу Лидса, сталелитейным производствам, шахтам, договоры на вооружение и обмундирование, которые, вероятно, были легитимными, но в данный момент ему неинтересны. Он развернулся, чтобы еще раз осмотреть сейф. Может, он что-нибудь там оставил? Нет. Он потер руками лицо. Думай. Думай.

Он заставил себя начать заново, медленно, медленно переворачивая каждый документ из стопки «просмотренное». И – вот оно, в самой середине стопки, письмо с адресом немецкой фабрики, а вот и еще одно, более свежее, датированное 5 августа 1914 года. Как он их пропустил? Он поднял их к окну и посмотрел на свет, который уже угасал. Он быстро прочел текст письма, составленный на ломаном английском. Он вернул в стопку более раннее письмо, а другое положил на промокашку. В нем стояло название немецкой компании, а также еще одной конторы в порту Роттердама. Он увидел знакомые слова – «ацетон» и «кордит», – этого было недостаточно, чтобы уничтожить его отца, но это было хорошее начало.

Он сел за стол и начал писать письмо Веронике, выдирая из блокнота листы промокашки и разрезая их на тонкие полосы, чтобы ничего нельзя было прочесть. Он сжег эти полоски в металлической урне. Он положил свое письмо, а также последнее из немецкой фирмы в конверт и запечатал его воском. Как мелодраматично. Но оно должно быть открыто, только если он погибнет или окончательно сойдет с ума, что теперь казалось вполне вероятным. Он рассмеялся. Надо было быть безумцем, чтобы предпочесть северную Францию Англии.

Он положил все остальное на место – так, как и было, – закрыл сейф, повесил на место картину и положил конверт в карман своей формы. Он вернулся к двери тем же путем, отпер ее и выскользнул в коридор. Его трясло, но это могло быть и не связано с мыслями об отце; это было то, что стало случаться с ним с монотонной регулярностью. Его успокаивало, что и Джек иногда трясся, когда они писали письма с соболезнованиями в землянке при свете свечи.

Одной из вещей, которые очень раздражали на передовой, было отсутствие банок, куда можно было бы воткнуть чертовы свечи. Капитан Оберона, Алан Бриджес, также сожалел, что снаряжение было таким ограниченным. «Стекло так легко бьется в эти дни», – говорил он, ворча на немецкую артиллерию, которая обычно очень грамотно выбирала позицию и сотрясала землю вокруг них, из-за чего банки со свечами разбивались и погружали их в полную темноту. «Матушке не понравится весь этот беспорядок», – и это было смешно, действительно и по-настоящему смешно, каждый раз, когда он говорил это.

Оберон направился к комнате сестры. На двери висела табличка «Леди Вероника». Тем не менее внутри находился Досточтимый Капитан Ричард Уильямс, который некоторое время назад вернулся с фронта с тяжелыми ранениями. Его выздоровление шло медленно, но теперь, под опекой своей жены, он чувствовал себя лучше и лучше с каждым днем. Он постучал очень тихо, зная, что Вер находится внизу и готовит жирный бульон, который может понадобиться тяжелораненым в любой момент дня и ночи. Он также был осведомлен, что в меню присутствовал ром, от которого, по его мнению, было гораздо больше проку; впрочем, он не спешил делиться этой информацией с работниками кухни. Его отвага имела пределы, и столкновение с Эви, миссис Мур или Вер не входило в его воинскую обязанность.

– Войдите, – голос Ричарда был слаб, но по крайней мере он говорил.

Оберон вошел и направился к кровати, на которой сидел, облокотившись о гору подушек, Ричард. Шторы были распахнуты, и тусклый солнечный свет проникал в комнату. Снежная буря прекратилась. Ричард поднял одну оставшуюся руку – правую – в некотором подобии приветствия. Его левая нога была ампутирована до колена. Всем, что осталось от его левого уха, были рваные лоскуты. Его щека была обожжена и повреждена шрапнелью. Когда-то он был красив, но теперь уже нет – хотя он был любим. Он признался Оберону рождественским вечером, что он, безусловно, предпочитает последнее.

Оберон присел на простой стул рядом с кроватью.

– Вер трудится не покладая рук в отделении, я так понимаю?

Ричард рассмеялся.

– Это точно. Я сожалею, что ты возвращаешься назад, и чертовски рад, что я – нет. – Мужчины обменялись взглядами. – Там стало еще хуже, да? – спросил Ричард.

Оберон улыбнулся.

– Ну, это никогда не было пикником на траве. Ты был прав, это война в индустриальную эпоху, и глупо было полагать, что все обойдется коротким конфликтом. Мы засели в траншеях, по уши в грязи, крови и дерьме, и активная фаза войны закончена. Теперь это будет гнилая и отвратительная осада, но у нас появится шанс победить только тогда, когда генералы поймут, что атаковать – это абсурд; отсиживаться и обороняться – это единственный путь, который разом приведет большинство из нас домой. Так, по крайней мере, считаю я, а что я знаю? Я рад, что ты вдалеке от всего этого и что Вер пришла в согласие с собой и ей приятно, что ты здесь. Во всем виноваты все эти годы рядом с отцом, понимаешь… Ну, ты знаешь, все эти истории о том, как он меня избивал, которые она тебе рассказывала… Я думаю, ей казалось, что ты способен на такую же жестокость, и еще, возможно, что ты не позволишь ей делать то, что она хочет.

– Я знаю, старина. Мы пытаемся сделать нашу жизнь… упорядоченной. – Ричард расслабил спину, пошевелил обрубком ноги. – Очевидно, что она решительная женщина, у которой есть душа, чистая душа, – ты только посмотри на меня. Но я рад тому факту, что она, как и Эви, не одобряет жестокостей суфражисток, как не одобряет их и сестра пастора, Грейс. Но, несмотря на это, они составляют пугающую троицу, знаешь ли. Грейс была дома в отпуске две недели назад и поддержала кампанию Эви по допуску Вер к пациентам, сказав Матроне, что, если Эви дает слово, она держит его. То есть что угрозы про пудинг надо воспринимать всерьез. Я счастлив, что Вер обрела пару настоящих друзей, особенно в лице Эви, что очень странно в такое время и в таком возрасте. Подожги мне сигарету, старик, с одной рукой чертовски тяжело… – У Ричарда отросли длинные волосы, и они упали ему на глаза. Его лицо помрачнело.

Оберон помог ему, затем сам закурил сигарету и захлопнул свой серебряный портсигар. Ричард взглянул на него сквозь закручивающиеся струйки дыма.

– Грейс Мэнтон нашла меня в эвакуационном пункте, и я оказался в том чертовом поезде прежде, чем хирург смог ее остановить. Поехал прямиком в Ле Турке. Эви запихнула Веронику в поезд здесь, несмотря на ее протесты. Знаешь, старина, я боялся, что она не приедет и я не смогу с ней попрощаться. Я любил ее, но знал, что она не любит меня. Моя мама и твоя мачеха вместе являют собой ужасающую мощь, ты знаешь, так что они просто принудили бедную девочку к замужеству.

Оберон кивнул, чувствуя себя неловко. Люди обычно не делятся такими вещами. Подобные разговоры пристали скорее женщинам, но с ранеными все было по-другому. Он уже слышал все это от Ричарда и прежде, несколько раз, но память раненого человека работает странно, и он постоянно повторяется. Доктор Николс говорил, что со временем это пройдет, и рявкал, даже вытащив по такому случаю трубку изо рта:

– Если бы в твоем крепком черепе проделали здоровенную дыру, ты, наверное, тоже был бы слегка сбит с толку?

Оберон отвечал:

– Возможно. Кстати, здесь же существует одно правило для мужчин – не курить, – и на вас же оно тоже распространяется?

Николс ворчал:

– Трубки – это совершенно другое, и довольно с меня твоих дерзостей, – и направлял свои стопы к следующему тяжелораненому.

Ричард снова забормотал, размахивая сигаретой в воздухе:

– Полагаю, у Вер были свои причины, ну, ты знаешь, принять участие в госпитале, и я думаю, это делает ее счастливой. Все, что мне надо делать, как иногда кажется, это просто отойти в сторону и позволить ей работать, и тогда любовь продолжит расти. Так, во всяком случае, говорит Эви. По-моему, мне нужно приобрести для этих троих котел, особенно для…

Оберон дотянулся до пепельницы рядом с кроватью и протянул ее под сигарету Ричарда с тлеющей башенкой пепла, а потом поднес и к своей. Они оба стряхнули пепел, он упал в пепельницу.

– Эви, – продолжил Оберон за него. – Да, котел мог бы пригодиться, но из него не выйдет ничего дурного, только немного ее особой магии.

Оба мужчины засмеялись.

Оберон загасил сигарету в пепельнице, которую поставил на простыни, и полез в карман.

– У меня тут письмо. Я хочу, чтобы ты хранил его для меня, в полной безопасности. Если я не вернусь, нужно, чтобы ты передал его Вер, от меня. Проследи, чтобы она воспользовалась им. Тебе нужна будет дополнительная информация, ищи ее в отцовской банковской ячейке в банке Роттердама. Сейчас ты, верно, не поймешь, но, повторяю, убедись, что она воспользуется этим, и помоги ей. Куда я сейчас могу положить письмо, чтобы ты о нем не забыл, но при этом не на самое видное место?

Ричард указал на свое портмоне сигаретой, которую почти докурил.

– Там есть внутренний карман. В нем лежит мое завещание. Положи его туда, и там его точно найдут, если кто-то из нас отбросит копыта, старина. Так, а я говорил тебе, что мы купили тебе ботинки, у которых в каблуках спрятан компас? Нет? Так и знал, что забуду. Твой денщик упаковал их, но тебе обязательно надо опробовать их в деле.

– Ты говорил мне, но вряд ли они мне понадобятся. Не желаю сидеть в плену у немцев, лучше умереть.

Пепел с сигареты Ричарда упал на его безупречно белую простыню.

– Сестра Ньюсом убьет меня за это, точно убьет. Говорит, это пожароопасно – курить в постели. Не будь чертовым дураком, не умирай, подумай о Веронике. Если ничего не будет оставаться, тебе надо поднять свои дурацкие руки вверх и сдаться, другие так и поступают. Да, тебе надо будет заполнить чертову форму по возвращении, где ты должен будешь привести чертовски уважительную причину, почему ты это сделал, но иногда альтернатив нет – так говорил мой генерал, – так что руки вверх и живи дальше. И используй компас, чтобы вернуться на передовую, и быстро. Они должны настоять на том, чтобы у каждого был такой. Ну, у тебя теперь есть. Так, а я рассказывал тебе, как тогда подумал, что Вер не заберет меня?

Оберон заглушил свой тяжелый вздох и зажег им еще по сигарете. Если он просидит здесь еще немного, то будет умолять о пуле в голову.

– Нет, как же это было, Ричард?

У Оберона осталось полчаса до приезда Теда и его такси. Он пообещал себе, что выпьет чаю со сладостями на кухне, как они с Вероникой делали до войны. Они, наверное, будут мешать Эви, но, если так, она им скажет. Сама эта мысль веселила его.

Он прошел через дверь для прислуги во внутренний коридор, где его шаги гулко отдавались в стенах, и направился на кухню. Вероника уже приготовила чай и угощение. Она рассмеялась, глядя на него:

– Нет, не беспокойся, я их не сама готовила, это Эви.

Но не это стало причиной того, что его улыбка померкла. Вероника сказала:

– Эви подумала, что нам нужно время наедине, поэтому она и все остальные отправились на перерыв, и сестра Ньюсом дала мне полчаса. – Оберон посмотрел в сторону зала для прислуги, и там сидели они все – вязали что-то цвета хаки. Война была повсюду. Эви вязала балаклаву, за которую кто-нибудь будет ей благодарен.

Вер наливала чай в эмалированные кружки:

– Ты же не против кружек, Оберон, у нас тут нет времени для церемоний.

Он рассмеялся:

– А у нас там, по-твоему, есть?

Наваристый бульон, стоящий у нее за спиной, был почти готов, оставалось только снять жир. С кружкой чая в руках он наблюдал, как она потянулась за пергаментом, встала у плиты и приложила его на поверхность кастрюли, чтобы часть жира впиталась, а потом положила его на тарелку рядом с кастрюлей. Она повторяла это раз за разом, пока кастрюля не освободилась от жира полностью. Они не говорили ни о чем важном, кроме того, что Вер пытается сшить пару носков и думает использовать шов Китченера, чтобы в конце стежков совсем не было видно.

– Надеюсь, так будет меньше натирать, – проговорила она, кивая на свои спицы, воткнутые в клубок пряжи, лежащий на кресле. Изюм и Ягодка свернулись рядом с ним и дремали.

Он сказал:

– Ты не представляешь, как тебя будет благословлять солдат где-нибудь там, на фронте. Продолжай в том же духе, продолжай их вязать, траншейная стопа – это та еще напасть, а мозоли безобидны, но чертовски болезненны. У меня стойкое чувство, что наша мама делала бы то же самое. Ты все еще скучаешь по ней?

Вер улыбнулась ему.

– Постоянно. Она умерла слишком молодой, но она поняла бы, что мы вяжем, потому что переживаем все время. Грейс пишет нам с точки зрения полевой медсестры, а мы здесь живем среди последствий боев в этих полях. Но в действительности мы ничего не знаем. Мы можем только представлять. Что мы можем еще для вас сделать, дорогой Оберон? Как ты все это выносишь?

Он отхлебнул чая:

– Помнишь Сондерса, моего старого учителя? Он все время говорил про реку Сомму, чье название происходит от кельтского слова «спокойствие». Он рыбачил там. Говорил, что это – кусочек рая. Я думал об этом. Однажды, когда все это закончится, я поеду туда. Но сейчас, Вер, это ощущение, оно здесь – спокойствие, я имею в виду. Отчасти потому, что здесь нет отца.

– Отчасти?

Он ничего не сказал, но снова посмотрел в зал для прислуги и увидел Эви, как она наклоняет голову, как сосредоточенно хмурится. А потом настало время уходить, Вер проводила его через главный зал и вниз по ступенькам, где его ожидало такси. Роджер сидел впереди, поставив багаж в ноги.

– Ричарду, кажется, лучше, Вер.

– Оберон, я люблю его. Кажется, все только начало устраиваться. Он доводит меня до безумия своими повторениями, но сейчас уже стало лучше. Отец Эви и Том Уилсон, кузнец, делают для него протезы, с которыми, как говорит доктор Николс, он сможет управляться остатками конечностей. Отец Саймона тоже помогает. Это замечательно. Мы все работаем вместе, и настроение улучшается, но время от времени, разумеется, приходится телеграфировать родственникам и сообщать самые плохие известия. Мы также посылаем телеграммы семьям солдат, потому что армия этого не делает. Ты знал об этом, Оберон? Их семьи должны ждать письма, а это может занять недели.

Оберон больше не мог слышать все это. Он поцеловал ее руку:

– Будь счастлива, Вер. Вы с Эви присматривайте друг за другом. Я постараюсь повидаться с Грейс Мэнтон, если смогу. Ты должна мне писать, пожалуйста, когда сможешь выкроить время. Я люблю получать новости обо всех вас.

Он обнял ее, смотря поверх ее головы на дом и на старые конюшни, но Эви не пришла.

Он повернулся, открыл дверцу, но тут раздался голос Эви. Она стояла у входа в конюшенный двор.

– Мистер Оберон, будьте осторожны, будьте удачливы.

Собаки побежали к нему с заливистым лаем. Он потрепал их по головам. Они понеслись обратно к Эви.

Он помолчал секунду и, когда был уверен, что его голос не задрожит, произнес:

– Спасибо тебе, Эви. Я доставлю твоего Саймона домой в целости и сохранности, и Джека тоже, если только смогу.

Она помахала ему рукой.

– И вы, вы тоже возвращайтесь, мой друг.

Затем послышался крик миссис Мур:

– Ты простудишься, красавица. Иди сюда немедленно.

Эви еще раз помахала и исчезла.

Они с Вероникой посмеялись, и он уехал. Да, он должен вернуть Саймона домой, потому что счастье Эви было для него всем, и, в конце концов, она попрощалась с ним как с марра.

Пока Тед выезжал по подъездной дороге, Оберон размышлял о том, принял бы отец его решение о найме кухарки из семьи Форбс. Скорее всего, нет, поэтому лучше Эви и дальше оставаться в книгах под именем Эви Энстон. Как это все было абсурдно.

Глава 3

Северная Франция, начало марта 1915 г.

Стрелковый полк Северного Тайна засел в глубоком тылу, сильно западнее Руана, после долгой зимы, которая должна была быть спокойной, как следовало из логики войны. Дурацкие надежды. Джек и Саймон сделали по последней затяжке из самокруток, прежде чем выбросить их, стряхивая остатки табака с губ. Листики табака прилипали, как будто не желая присоединяться к своим сородичам, лежащим на мокрой земле, где шипели и гасли окурки. Мужчины направились обратно к двери в казарму, навстречу ветру, пряча в карманы онемевшие пальцы и рассматривая подкрепление, подходившее слева, справа, отовсюду. Их призвали после китченеровского «Ты нужен своей стране!»[2].

– Тут подонок не так уж не прав, – пробормотал себе под нос Джек, увидев, как проносятся над старыми дубами темные облака, и услышав звук разрывающихся снарядов со стороны деревни где-то в километре от них. Дорога, ведущая оттуда сюда и дальше, была запружена грузовиками, трясущимися по грязи, людьми, марширующими отдельными шеренгами, телегами, везущими снаряды, и каретами «Скорой помощи».

– Что ты там говоришь? – Саймон приподнял фуражку и мотнул головой в сторону тренирующихся солдат.

Хотя бы дождь прекратился, по крайней мере сейчас. Зимой было особо паршиво не только из-за шума, взрывов и воя снарядов, снайперов и вражеских атак, но еще и из-за каждодневной пытки стояния в траншее, полной снега, – особенно было плохо, если ты соскальзывал с настила, и все довольно быстро учились этого не делать. Даже когда они стояли во второй линии обороны, было не намного легче – они просто лежали, съежившись в разваливающихся укрытиях, а вокруг падали снаряды, как будто бы специально для того, чтобы они не расслаблялись. Здесь, в глубоком тылу, никто из них так и не смог избавиться от постоянного ощущения холода, хотя они находились тут уже почти месяц. В Оулд Мод хотя бы было жарко.

Джек резко дернул головой, указывая на мужчин, которые месили грязь и утопали в лужах в поле, которое капитан Бриджес реквизировал вместе с домами для постоя солдат. Надо сказать, они были весьма шикарны – у них даже были крыши и стены без дырок.

– Я просто подумал, что нам пригодятся все эти дураки, дружок, хорошие, плохие и даже никакие – коли такие есть. Но не думаю, что им скоро придется получить первые боевые ранения, да и, скорее всего, они уже будут мертвы до того, как им предоставится такой шанс. Посмотри на дороги, они ползут по ним толпами, как чертовы муравьи в муравейник. Что-то назревает.

Капитан Брамптон появился из-за угла и крикнул ему:

– Этим утром ты снова полон жизнерадостности, да, сержант?

– Я просто говорю как есть, сэр, – Джек подтянулся и отдал честь. Оберона совсем недавно повысили до капитана, и они с Саем думали, не ударило ли ему это в голову. Не ударило.

– Да расслабься ты, Джек, ради бога, – сказал ему Оберон. – Ну, давайте сделаем все, что в наших силах, чтобы как следует присмотреть за этим полчищем, когда мы двинемся обратно на передовую, если вообще двинемся, особенно за ребятами из Ли Энд. Ты отлично поработал, Джек, заставил их пройти сквозь ад и обратно и, насколько я понимаю, насладился этим в полной мере, да?

Все трое рассмеялись. Оберон продолжил:

– Теперь я бы смело отправил их в бой против отряда глазгианцев или канадцев[3], а уж о немцах и говорить нечего. Так что хватит ходить мрачнее тучи, и вытащи уже на свет маленького Мистера Счастье, которого ты где-то прячешь. – Оберон широко улыбнулся и зашагал к капитану Бриджесу, который совещался с сержант-майорами групп, по полю, разбрызгивая лужи и завязая в грязи, пока не дошел до настилов.

Джек привалился к стене казармы, не сумев сдержать широкую улыбку, которая растянулась на его лице. Ну да, эти негодяи могли драться как безумные, но они с Саем помнили, как когда-то побороли их, когда собирали на берегу морской уголь.

– Славная тогда была заварушка на пляже в Фордингтоне, правда, дружок?

Саймон прекрасно понимал, что он имеет в виду.

– Да уж, каким же несусветным дураком был пастор Мэнтон. Наша Эви говорила, что он не может самостоятельно даже дорогу перейти, так высоко витают его мысли, так что каким образом он собирался пересечь весь пляж с Библией в руках и обратить кучу пьяниц, одному Богу известно. То погружение было единственным возможным исходом. Они бы закончили тогда свое дело, если бы вы с Тимми не пошли в атаку и не отправили их восвояси, так что у них только пятки сверкали, и не нырнули бы за этим дураком в воду.

Они обратили внимание, что два капитана неподалеку от них стоят близко друг к другу и что-то обсуждают. Возможно, им предстояло двинуться еще дальше? Джек надеялся, что нет, но потом нащупал посылку Эви в кармане. Ну, может, это будут и не самые худшие новости.

Саймон продолжил:

– Нечасто же нам это удавалось – я имею в виду ходить в атаку. Зато мы чертовски хороши в сидении в окопах и воронках от снарядов и совершенствуемся в искусстве сохранять носки сухими, ноги ненатертыми и головы целыми. Так что, ты отнесешь эту посылку Грейс Мэнтон, старик? Ты не можешь откладывать и дальше.

Джек наблюдал, как мужчины из Ли Энд, которые жили дальше отсюда, чем шахты Сидона, и даже дальше предприятий Хоутона и Истона, формировали четверки. Они маршировали четко, очень четко. Потребовалось несколько походов за казарму с кулаками наготове, чтобы показать, где они неправы, но, да, теперь эти негодяи были совсем не теми беременными верблюдами, какими пришли. На самом деле Оберон был прав – они были лучшими из этой чертовой толпы новоприбывших. Они заставили его вспомнить о канадцах. Никому не служат, но сражаются до последнего. Он просто хотел быть уверен, что его люди из Ли Энд пробудут на передовой настолько долго, что потом их жизни будут в безопасности – насколько это вообще возможно. Чтобы потом все уже зависело от них. Да, это его люди, черт возьми.

Саймон уложил полоску табака на папиросную бумагу и скрутил папиросу; он лизнул ее и зажег, выпуская дым в воздух.

– Ты носил с собой эту посылку месяцами. Как она пережила Ипр – одному Богу известно. Возьми себя в руки, старик, и дай мне отдохнуть от тревожных писем нашей Эви. Просто позволь мне написать ей, что ты ее отправил, или мне нужно встать перед тобой на колени в этой грязи?

Он сделал вид, что уже готов плюхнуться на колени, но Джек схватил его и вернул в вертикальное положение.

– Брось, Сай. Я пойду.

Саймон покачал головой.

– Почему она просто не отправила посылку этой женщине, я не понимаю. Они же друзья, в конце концов, и, если вещь необходимо куда-то отправить, обычно люди пользуются почтовыми услугами, черт побери! Женщины? Я просто их не понимаю.

– Раньше ты никогда не ругался, молодой Сай. Твоим розам это не понравится, так что думай хорошенько. – Джек уже собирался уходить, но встал по стойке «смирно», когда Оберон поспешно вышел от капитана Бриджеса и жестом попросил его остановиться.

– Удивлен, что ты еще здесь. Ты разве не должен уже быть в пути? Пожалуйста, передай от меня мисс Мэнтон самые лучшие пожелания, и от Вер тоже, хотя я думаю, что они и так поддерживают регулярный контакт. Ты заслуживаешь несколько часов вне лагеря, ты чертовски много трудился.

Джек бросил взгляд на Саймона.

– Спасибо, сэр. Капрал Престон также сделал то немногое, что было в его силах, для обучения людей.

Оберон засмеялся:

– Вы слышали это, капрал? Слабая похвала, но все же похвала.

Саймон встал по стойке «смирно».

– Я все слышал, сэр. Как вам удалось заставить его согласиться поднять свою задницу и доставить посылку туда, где она должна быть?

Оберон посмеялся и постучал себе по носу.

– Случайно столкнулся с подругой Вер, которая оказалась одной из Дивно Милых Красавиц[4], и спросил, нет ли среди них Грейс Мэнтон. Я уже утомился получать письма из дома с вопросами, отправил ли Джек эту чертову штуку. Кажется, моя сестра не понимает, что добровольческий корпус – это своего рода передвижной балаган и может находиться где угодно, и, что более важно, что у нас тут идет война и есть вещи поважнее, чем исполнять желания Эви.

Саймон содрогнулся.

– Не говорите ей этого, а то нас всех закопают.

Капитан Бриджес стоял неподалеку и смотрел на новое подкрепление, пока сержант-майор кричал, чтобы они пошевеливались.

Оберон посмеялся.

– Не смею даже думать об этом, капрал. Но чудеса случаются, и эта сестричка сказала мне, что мисс Мэнтон здесь или чертовски близко, всего в нескольких милях отсюда или около того, в полевом госпитале рядом с железнодорожной станцией. Я сказал Джеку, что могу найти ту особенно привлекательную медсестру и попросить ее передать посылку, но наш Джек отказался, сказав, что хочет сам удостовериться, что посылка достигнет получателя. Осмелюсь предположить, что это была одна из директив Эви. Поэтому я был лишен благопристойного предлога вступить в контакт с одной из последних услад моих очей.

Джек слушал, как эти двое вели себя как две маленькие девочки. Глупые бахвалы. В их головах звучали фанфары. А ведь в полевом госпитале все так же, и сестры так же скользят по настилам, как делают мужчины здесь.

Он позволил им закурить с ним еще по папиросе и выдохнул дым из-за их плеч, ничего не говоря. Зачем им знать, что он всю дорогу знал, где находится Грейс Мэнтон, потому что спрашивал об этом у каждой медсестры или сотрудника добровольческого корпуса, кого встречал.

Оберон погрозил ему пальцем.

– Почему ты еще здесь? Разумеется, ты помнишь, что я в своем сообщении назначил мисс Мэнтон встречу в четыре часа в небольшом погребке, – но помни, что у нее есть статус офицера, а у тебя нет, так что постарайся сесть где-нибудь в углу, где тебя не будет видно, и будь тише воды ниже травы. И подумай о звании, которое тебе предлагал капитан Бриджес. Мы все поддержим это решение.

– И что, я должен буду сам себе покупать чертову форму и якшаться с начальниками? – парировал Джек.

Оберон рассмеялся.

– Не думаю, что начальники готовы к такому, но он будет отлично смотреться в высоких сапогах, правда же, Саймон? За это ты получишь его погоны, и прежде чем успеешь оглянуться, мы и тебя заставим покупать форму самостоятельно. Всего лишь небольшой шаг – и вот вы уже руководите чертовыми военными действиями, каждый с таким же денщиком, как Роджер.

Все рассмеялись. Джек сказал:

– Только через мой труп.

– Весьма возможно, Джек. – Тон Оберона был сухим, а их смех – громким. Казалось, этот смех для них многое значит, но не проникает в душу.

Оберон сказал, что до погребка добрый час пути или больше, и даже предложил ему прокатиться на грузовике, развозящем продовольствие. Джек отказался. Зачем встречаться раньше, чем было условлено?

– Как только окажешься там, – сказал Оберон, – увидишь узенькую дорожку, уводящую с главной площади с большим собором. Она ведет к кафе «Ле Пти Ша».

Оберон только пожал плечами, когда Джек спросил, правда ли там живет маленькая кошка[5].

– Тебе нужно сесть и ждать, и ради бога, старик, дойди туда и передай посылку, и после этого можешь идти в подвал Рожи. Да. Я знаю, что там отличное пиво, но оно такое же, как и в «Ле Пти Ша», я пробовал оба. И имей в виду, что я лично сдеру с тебя погоны, если ты отступишь до того, как все будет окончено. Просто дай нам насладиться спокойными письмами из дома и будь молодцом, и давай закончим на этом.

Джек направился к выходу, пройдя мимо отряда из Ли Энд, который закончил свою тренировку и рыскал среди палаток и складов, очевидно выискивая материал для самодельных бомб, которые дополнили бы их амуницию; жестяные банки, кусочки металла и шурупы, обрывки фитиля – все, что, как знали Джек с Обом по опыту, могло принести ущерб. Ходили слухи, что скоро родные фабрики предоставят что-то получше, но у кого есть время ждать?

Он вышел на дорогу, думая о войне, а не о своей встрече. Это было проще. В этот момент его голову занимала одна мысль. Эти молодчики из Ли Энд могут что-то выкинуть после того, как одержали полную победу над рекрутами из Ньюкасла всего за несколько минут в зимнем матче по крикету. Этим они заслужили пиво от капитана Бриджеса. Не очень хорошее решение, потому что ему и Саймону, а также Эдди и Фрэнку из январского призыва, двум каменотесам, может быть, придется отлавливать их и загонять в казармы и буквально сидеть на них до утра, чтобы не допустить кровавой пьяной драки, не говоря уже о том, что они должны следить за всей частью.

Джек отошел к обочине, когда мимо него вперед проехали несколько повозок с боеприпасами: по направлению к станции, или, возможно, в Ипр? Фронт настолько разросся, что для его нужд использовали все доступные виды транспорта. Грузовики с красным крестом были загружены как никогда, они катились либо на фронт, либо обратно, в Руан, в главный госпиталь, или в Ле Турке, или даже к кораблям, если находились счастливчики, которые были настолько серьезно ранены, что их отправляли назад в Блайти. Такси и автобусы тоже были приспособлены для военных нужд, и повсюду, разносясь по ветру, слышался треск и приглушенный рев артиллерии, строчили пулеметчики. Часто раздавались выстрелы одинокого снайпера. С каждым шагом ближе к фронту шум становился все громче, к нему прибавлялись крики людей и взрывы ручных бомб.

Он шагнул на мостовую, заляпанную грязью, и пошел по городку, разбрызгивая воду из луж, которые занимали почти все пространство, хотя дождь закончился уже около девяти утра. Черт подери, как насчет тепла или солнца? Но был только март. Монахиня подгоняла детей, идущих вдоль дороги по направлению к церковному шпилю. Шли ли они на мессу? Джек не знал, и ему было все равно, потому что Бог был просто большим обманом, но если это делает несчастных бедолаг счастливее, то ладно. Это их страну разрушили до основания, и как человек должен с этим справляться? Он не стал задерживаться. Зачем, если его это только расстраивало?

Машин и грузовиков становилось все больше. Лошадь заржала, когда возница залез на нее верхом и погнал вперед вместе с повозкой, полной снарядов. Теперь он видел церковь в конце улицы и длинную вереницу детей, заходящих в ее массивные двери в сопровождении монахинь. Посреди площади был рынок, где люди покупали и продавали, разговаривали, торговались. Это по-своему успокаивало – что жизнь шла своим чередом под звуки канонады. Это обозначало, что однажды разум восторжествует, потому что кто-то еще будет помнить вкус нормальной жизни. Он уже не помнил, больше нет.

Он направился прямиком к повороту, о котором говорил Об. Сюда не проникало солнце, и ему стало холоднее. Он замедлил шаг, оглядываясь по сторонам, и увидел его. «Ле Пти Ша». Он остановился, нащупывая в кармане посылку. Будь ты проклята, Эви. Он расправил плечи и глубоко вдохнул, потом еще раз. Будь ты проклята, Грейс. Будь проклята навсегда за то, что сделала.

Внутри сидела Грейс Мэнтон, в самом дальнем углу кафе, рядом с распашными дверями на кухню. Пожилой официант в длинном белом фартуке иногда проскальзывал мимо нее, высоко держа поднос на кончиках пальцев. Как ему удалось сохранить такое изящество? Неужели у него не болела спина, не гудели ноги, или он был просто лучше нее? Ее ноги никогда так не опухали, спина не ныла, а колени – не страдали. Она откинулась назад, наслаждаясь этими минутами отдыха. Погребки были настоящим спасением для всех медсестер и медицинского персонала, местом, где можно укрыться от больничных звуков и запахов и где, как правило, подавался восхитительный кофе. «Ле Пти Ша» не разочаровывал, и она уже заказала себе один кофе и пиво для Джека. Оба напитка должны были принести, когда он придет.

Официант сказал ей, когда она пришла сюда две недели назад, что владелец купил довольно много бочек из подвала Рожи для англичан перед Рождеством, потому что война не закончится еще много месяцев. Она ответила:

– Если есть деньги, чтобы их тратить, и глотки, чтобы их смачивать, то так тому и быть. – Поскольку она говорила по-французски, теперь она была его лучшим другом.

Грейс затянула ремень на своем пальто потуже. Не было нужды обнаруживать ее статус добровольца, хотя тут обычно и не водилось фантазеров. Этим словом обычно называли тех новых офицеров, которые задавались, когда обычные призывники оскверняли их святилища. В передней части кафе за столами веселились офицеры, но сегодня все они имели тот самый взгляд и ту самую бледность на лице, которые безошибочно выдавали в них бывалых вояк. Позади сидели несколько рядовых, некоторые – с кем-то из добровольческого корпуса, некоторые со старыми друзьями из офицеров, которых они знали еще дома.

Зазвенел колокольчик над дверью. Она подняла глаза, но это был не Джек, а всего лишь майор Сильвестр, американский хирург, который переплыл Атлантику по собственной инициативе, чтобы работать в полевом госпитале. Он познакомил их с процедурой переливания крови, которая спасет еще много жизней, благослови Бог его доброе сердце. Он заметил ее и помахал, пробираясь через столы по направлению к ней.

– Грейси, сидишь одна?

За его спиной снова открылась дверь. Это был он, Джек. Она привстала. Майор Сильвестр растерялся и обернулся.

– По всей видимости, нет. Может быть, позже?

Джек остановился и осторожно прикрыл дверь, оглядывая помещение. Он увидел ее сразу, и майора Сильвестра рядом с ней. Кровь прилила к его осунувшемуся лицу, к его невыносимо усталому, худому, печальному лицу, он развернулся на каблуках и потянулся к двери.

– Джек Форбс, даже не смей.

Ее крик заглушил звон посуды и разговоры вокруг. Майор Сильвестр тихо хохотнул:

– Оставляю вас с вашей добычей. Будьте с ним помягче, похоже, он нуждается в нежной заботе. – Он дотронулся до шляпы и весело зашагал своей широкой американской походкой к дальнему столу.

Грейс видела, что Джек колебался, вцепившись в дверную ручку, но потом поняла, что он готов сдаться. Он устремился к ней, огибая столы, его голова была опущена, а корпус наклонен вперед, как будто он шел на врага. Но ведь он не думал о ней так? Неужели она ошибалась все это время? Она встала во весь рост, отбросив сомнения.

Он подошел к ней и коротко кивнул. Она села. Он смотрел куда угодно, только не на нее.

– О, садитесь же, – резко сказала она, будто разочарование лишило ее всяких остатков вежливости.

Он сел. Она сказала, стягивая перчатки:

– Я заказала пиво для вас и кофе для себя.

– Спасибо, мисс Мэнтон. – Он положил свою фуражку на стол и стал рыться в карманах. Мисс Мэнтон? Неужели он и вправду забыл о тех последних взглядах, которыми они обменялись, когда он отправлялся на фронт? И теперь снова, как и каждый вечер перед тем, как рухнуть спать от усталости, она ругала себя за все свои ошибки.

Он наконец перестал копаться в карманах и извлек посылку, о которой Эви говорила в своем письме. Письме, которое пришло ей на Рождество, когда она была в головном госпитале в Руане. Дорогая Эви, она знала, как сильно она любит Джека, она знала это всегда и была уверена, что как-нибудь эта ситуация разрешится.

– Господи, какой же я была глупой.

Она даже не осознала, что произнесла это вслух, пока Джек не поднял глаза, ошеломленный, и не произнес:

– Вы никогда не были глупой.

Он сразу же снова опустил голову, рассматривая посылку так, будто это было нечто занятное, что он никогда не видел раньше. Она была размером приблизительно два на три дюйма и очень потрепанная. Ленточка, видимо, когда-то была серебристой, а сейчас она стала грязной, но и пятна, и особую ценность она приобрела из-за того, что была у этого молодого человека с Рождества. На этой мысли Грейс остановилась. Да, он молодой человек. Ему двадцать четыре, ей тридцать два, неудивительно, что он забыл. Официант скользнул к их столу с кофе и пивом.

Он с особым трепетом поставил чашку кофе перед Грейс и пиво перед Джеком.

– Il n’y a pas de frais, – сказал он.

Джек ответил по-французски.

– Нет, конечно же, мы обязаны заплатить.

Грейс сказала одновременно с ним:

– Вам нужно на что-то существовать.

Официант покачал головой, улыбаясь:

– Это для тех, кто говорит на нашем языке, и для тех, кто защищает наши семьи, так что мы настаиваем – и тем более для тех, кто говорит в унисон. Война – время влюбленных, вы должны помнить об этом, потому что времени мало, – сказал им он.

Затем он исчез. Грейс и Джек смотрели на посылку, никто из них не говорил ни слова. Наконец Джек пододвинул посылку к ней через стол:

– Это от Эви, мисс Мэнтон, и я должен сказать вам…

– Да? – она понимала, что слишком настойчива.

– Что французский язык, который вы преподавали ей, чтобы помочь в карьере повара и отельера, сослужил мне здесь добрую службу, потому что она, конечно же, пересказывала содержание всех уроков и мне. – Он сделал большой глоток пива, вытерев рот тыльной стороной руки.

– Конечно, – сказала она. – Это наша Эви.

Как же формально они общаются – вот о чем думала Грейс, и ее сердце разрывалось. Она развязала ленточку на потрепанной посылке. Внутри была сплющенная белая картонная коробка. Она начала разворачивать высохшую и потрескавшуюся упаковку из пергамента внутри. Официант придвинулся поближе к их столу, наблюдая с добродушной улыбкой. Она сняла один слой, потом следующий, и еще один, пока не обнаружила легкий, пропитанный жирными пятнами мешочек, также завязанный ленточкой. Это было что-то бесформенное, на ощупь напоминавшее – бисер? Песок? Да что же это было такое? Эви отказывалась признаваться. Она развязала узел, открыла мешочек и увидела там еще один сверток из пергамента. Она раскрыла и его, и внутри лежал кусочек рождественского пирога, вернее, кучка крошек.

Джек откинулся на стуле. Официант, вероятно ожидавший увидеть кольцо, только покачал головой и пробормотал: «Les Anglais?» Пожав плечами, он с шумом открыл распашные двери и вернулся на кухню.

Джек выпалил:

– Чертова Эви, и весь этот путь проделан ради крошек? И что ты об этом думаешь, Грейс? – Он рассмеялся, наклонился вперед, собрал несколько крошек и протянул их к ее рту, она приоткрыла губы, и ее язык коснулся его пальцев. Через нее как будто прошел электрический ток. В этот момент он отдернул руку.

– Боже мой. Прошу прощения.

Он отряхнул пальцы от крошек, схватил свое пиво, прикончил его и потянулся за фуражкой, но Грейс вцепилась в его руку и довольно сильно прижала к столу.

– О нет, ты ее не получишь, Джек Форбс. Черта с два ты ее получишь.

Он попытался высвободиться. Она не отпускала.

– Ту думаешь, что я тебя отпущу? Я работала с мужчинами, выжившими из ума, и с боем возвращала их в койки, я вынимала скользких, жирных, раздутых личинок из ран и дезинфицировала руки миллионы раз, чтобы не перенести инфекцию от одного к другому. Я срезала одежду до тех пор, пока у меня не появлялись мозоли от ножниц. Ты, Джек Форбс, легковес. У меня теперь мускулы в таких местах, о существовании которых я даже не подозревала, мои руки настолько тверды, грубы и жилисты, что у меня хватка боксера. И ты меня выслушаешь.

Прикосновение его пальцев к ее языку убедило ее, что ее любовь была всепоглощающей. Она всегда такой была, но она сделала ошибку и отступила. Она была в доме Фроггетта и утешала его семью в день, когда погиб Тимми, и сказала ему, что всегда будет рядом, когда понадобится, но подвела его. Сегодняшний день может быть последним для любого из них. Даже здесь, в погребке, она слышала шум орудий.

– Может быть, я и была первым нанимателем Эви, но мы все стали друзьями после того, как вы спасли Эдварда от банды из Ли Энд, ты и Тимми. Это так?

Она все еще сжимала его руку, но он уже не сопротивлялся. Вместо этого он уставился на свой пустой бокал. Что же, ему придется подождать, если он хочет выпить еще один. Она слишком долго репетировала, что ему скажет, когда он придет с посылкой, чтобы тратить время на заказ еще одного пива.

Джек кивнул.

– Так, красавица. – Он все еще смотрел на свое пиво.

– Ты помнишь ту поездку на повозке, на ферму Фроггетта, когда мы решили закрепить за собой три дома – два для Эдварда и меня, чтобы использовать их для лечения и отдыха шахтеров, а один для вас? Вы почти собрали деньги, но не до конца. Мы смогли отблагодарить вашу семью за спасение жизни Эдварда, одолжив вам оставшуюся сумму. Это значило, что ты мог продолжать свою деятельность в профсоюзе, не боясь выселения из вашего шахтерского дома? Ты помнишь это? Помнишь? А помнишь, как я завязала ворота веревкой, чтобы не позволить Оберону опередить нас?

Джек кивнул, и на этот раз посмотрел прямо ей в лицо.

– Ну разумеется, я помню, мисс Мэнтон. Вы были также очень добры к нам, когда погиб наш паренек.

– Ты только что назвал меня красавицей, теперь это мисс Мэнтон, но тогда это была Грейс. Мы были друзьями.

Лицо Джека на этот раз скривилось.

– Ну да, и я трудился над ремонтом вашего дома сразу после покупки – так же, как над ремонтом своего, и копал ваш огород, и высаживал вашу чертову картошку вместе с вами, а потом вы обняли меня, когда я плакал по Тимми. Я любил вас, красавица. Я любил вас и думал, что вы чувствуете что-то ко мне, а на следующий день, когда я пришел к вам, чтобы еще попачкать для вас руки, вы сказали, что справляетесь «просто прекрасно, спасибо» – и весьма высокомерным тоном – и что вы не нуждаетесь во мне. Я должен был вернуться к своим делам и устраивать свою жизнь. И я ее устроил. Я женился и усыновил сына Роджера, который оказался просто чудом и которого я должен защитить, как не смог защитить Тимми.

Официант принес еще пиво, убирая со стола пустой бокал в подтеках пены и поглядывая на нетронутую чашку кофе Грейс.

– Для вас, мадам, я сделаю еще кофе.

– На этот раз мы заплатим. – сказали они одновременно, остановив глаза друг на друге, а вовсе не на официанте. Грейс любила глаза Джека, такие коричневые и темные, совсем как у Эви, и его почти черные волосы, похожие на волосы отца и Тимми, – у Эви на голове была копна каштановых локонов, совсем как у матери.

– Возможно, – пробормотал официант, прежде чем убрал чашку и вернулся на кухню через распашные двери.

Майор Сильвестр поднялся из-за своего стола у окна. Грейс видела, как он смотрел на ее руку, сжимавшую руку Джека. Отношения с военными были запрещены. Что же, пусть вредит как хочет. Он постучал по своей шляпе, улыбнулся, но ничего не сказал. Грейс знала, что вредить он просто не захочет.

Грейс слишком хорошо помнила, как прижимала к себе Джека у ворот дома его родителей, успокаивая его, пока он рыдал по ушедшему брату, уверяясь, наконец, в том, о чем она подозревала уже несколько недель, – что она встретила любовь всей своей жизни. Но она была старше, она была скучна, она была сестрой пастора и первым нанимателем Эви. Он же был любимцем девушек, восходящим лидером профсоюза, сильным и уважаемым работником, блестящим молодым человеком, которого поверг бы в ужас тот ураган эмоций, который бушевал внутри нее. Она укатила на своем велосипеде прочь, чувствуя, что должна установить между ними дистанцию, или она принесет невыразимые страдания всем, воспользовавшись его горем и уязвимостью.

Только когда Стрелковый полк Северного Тайна отбывал с центрального вокзала Ньюкасла и она пошла проститься с ними вместо Эдварда, они впервые вновь по-настоящему посмотрели друг другу в глаза, и тогда она поняла, что его любовь была такой же сильной, как и ее. Но для всего этого было уже слишком поздно, потому что на его руку опиралась Милли, его жена. Было по-прежнему поздно, но он должен был узнать, насколько он любим. Он должен унести это с собой в траншеи.

Об этом Грейс и говорила Джеку сейчас, и она почувствовала, как он повернул свою руку под ее ладонью и сжал ее, крепко. Наконец-то он улыбался, наконец-то его плечи расслабились и напряжение покинуло его, наконец-то он встретился с ней глазами и позволил ей понять, что все это время она была права. Между ними была любовь, чертов океан любви, любовь связывала крепким швом чертовски высокого качества ее и этого замечательного человека. Она действительно была в них.

– Я ошибался, – сказал он. – Было чертовски глупо думать, что ты воспользуешься мною, милая, ведь ты – та, которую я желал все эти годы.

Подоспел еще один кофе, и на этот раз Джек полез в карман за франками, твердя Грейс:

– Ты позволишь мне сделать это для тебя, и ты позволишь нам удержать эту минуту, потому что это, возможно, единственное, что у нас когда-либо будет?

Грейс знала это.

– Я должна была сказать об этом. Я не могла дальше терпеть и молчать о своих чувствах, потому что Эви чувствовала, что ты был так несчастлив и ощущал себя таким нелюбимым. Но это не так, мой дорогой. И никогда не будет.

– Ох, Эви, – рассмеялся Джек.

Она улыбнулась, но не могла думать о его боли. Он взял обе ее руки, поднял их и приложил одну к своей щеке, а другую поцеловал.

– А она говорила тебе, что я любил тебя так неистово, что иногда мне казалось, что это сожжет меня изнутри?

Грейс пожала плечами.

– Она говорила, что ты, вероятно, любишь меня. Ничего такого про возгорания не упоминала.

На этот раз они оба засмеялись. Она поднесла его руки к губам, целуя их, видя синие шахтерские шрамы и новые раны. Это были руки мужчины, не молодого парня. Она нашла глазами его глаза. Она провела пальцем по его искривленному носу и поломанному уху, поврежденному еще в его первых кулачных боях, которые помогали собрать деньги для оплаты дома Форбсов. Она тронула его губы, отчаянно желая их поцеловать.

Она расспросила его о Марте, чувствуя его дыхание на своих руках, когда он говорил, держа их у лица:

– Я не могу поверить, что его больше нет и я никогда не услышу его мычание, которое постоянно сводило меня с ума, или как он говорит, как тогда, когда мы были в самом центре заварушки в Монсе: «прямо дом вдали от дома, приятель». Он имел в виду, прямо как в шахте – опасность подстерегает на каждом шагу. Глупый пройдоха, видимо, выронил свою кроличью лапку, вот почему его настиг снаряд. Они так и не нашли его. Он лишился головы – так сказал Берни, – но его тела не было, когда они пошли собирать останки, только чертово месиво из воронок от снарядов и отдельных кусков.

Он остановился на минуту.

– У нас не было возможности обсудить это как следует, до этого момента. Грейс, ради всего святого, скажи мне, почему ты отказалась от меня?

Она поцеловала его руки.

– Потому что мне не повезло иметь голову на плечах от рождения. Но теперь, если я скажу тебе, что приду в любой момент, когда ты будешь во мне нуждаться, я говорю это от глубины своей сильно потрепанной и глупой души. Я буду любить тебя до конца своих дней, мой дорогой Джек Форбс.

– И я тебя.

Ее кофе опять остыл, его пиво осталось нетронутым. Они просто сидели, взявшись за руки, обращая внимание на то, что кто-то входит и выходит, но не придавая этому никакого значения, пока часы на площади не пропели свою звонкую трель и Грейс резко отняла свои руки.

– Это верно, что твои руки теперь не такие нежные, красавица. И это к лучшему.

– О, Джек, я оттирала полы до такой чистоты, что они бы получили одобрение даже у Эви и уж конечно заткнули бы за пояс любые потуги Вер. Я помогала на операциях – можешь себе представить, – настолько нужен был кто-то, хоть кто-то, кто имел хотя бы малейшее представление, что нужно делать. – Она взглянула на свой кофе, выпила его холодным, но вкуса не почувствовала.

Джек опустошил свой бокал с пивом.

– Что же, я вполне могу себе это представить.

Он оставил деньги и чаевые на столе. Они вышли вместе и пошли к площади, держась за руки так, будто никогда в жизни их не размыкали. Когда они дошли до площади, она указала налево, он направо.

– Пора, – сказал он, поправляя фуражку. Вокруг них сворачивался рынок. Проехала тележка с пустыми деревянными ящиками и парой турнепсов. Колесо наехало на колдобину, водитель выругался, старая кобыла заржала, и турнепс упал на землю, чтобы быть утащенным пробегавшим мимо парнишкой.

– Браво, – прошептала Грейс.

Кто-то из добровольческого корпуса направлялся к кафе. Два офицера проехали мимо на лошадях бог знает куда, но она догадывалась, что на фронт, может быть, даже на новый фронт, потому что госпиталь освобождал палаты: отправлял в Блайти раненых, достаточно тяжелых, чтобы их можно было лечить дома, прямо по железной дороге в порт, а ходячих больных, которых уже подлатали, – в их части, чтобы они освобождали койки. Доставляли новые кровати, и санитары, проклиная все на свете, устанавливали их под тентами. Накапливались бинты, горы и горы пачек. Прибывал новый контингент санитаров, медсестер и немного добровольцев. Боже, скоро и на них обрушится все безобразие этой войны, потому что те, кто сидит в тылу, снова разработали какую-то безумную схему, с помощью которой они смогут осуществить прорыв. В своих мечтах, может быть.

Она почувствовала, что он высвобождает свою ладонь, но потом его рука обвилась вокруг нее и он ее поцеловал – наконец-то они поцеловались, и чувство было такое, будто ничего больше не существовало.

– Я люблю тебя, и это потрясающе, что ты до сих пор пахнешь лавандой, даже здесь, среди всего этого. И еще потрясающе, что я могу почувствовать этот запах сейчас, – вздохнул Джек.

Она сказала негромко:

– Это все глубокий тыл и свежий воздух, дорогой Джек. – Она плакала, хотя обещала себе, что не будет, и сама не понимала смысл слов, которые произносила, когда он отстранился, а она удержала его, всего лишь еще на несколько секунд, и прошептала: – Будь осторожен, будь удачлив. Живи. Я знаю, что не для меня. Но живи и знай, что ты любим.

Он прижал ее снова и запрокинул ее голову, держа за подбородок и неистово целуя. Его дыхание отдавало пивом.

– Если я буду жить, то для тебя, Грейс, черт тебя дери, Мэнтон. Я всегда любил тебя, и всегда буду, и проклинаю тебя за то, что ты отпустила меня тогда, и себя – за то, что позволил тебе это.

От его следующего поцелуя, казалось, у нее останутся синяки на губах, и она была рада этому, и он сказал, не отрывая своих губ от ее:

– Я найду тебя, когда этот ублюдочный бардак закончится. Как-нибудь я все устрою. Мне этого недостаточно. Этого никогда не будет достаточно, но дома меня ждет мой паренек, мой Тим. О, Господи Боже…

Теперь плакал уже он, и Грейс понимала, что она должна изобразить что-то наподобие смелости, но была не уверена, что ее на это хватит. Она освободилась из его объятий, вытерла его лицо своими руками и заставила его посмотреть на нее:

– Джек, у тебя есть ребенок, и его мать – твоя жена, а война может привнести большие перемены в характер Милли. Мы оба понимаем, что чувствуем, и это лучше всего, что мне казалось возможным. Этого хватит на всю жизнь. Правда хватит, Джек Форбс. Занимайся своей войной, сосредоточься на ней и возвращайся назад к семье. Знай, что я буду любить тебя каждый день до конца времен, просто позови, если я понадоблюсь тебе. Но я никогда не встану между тобой и тем, что до́лжно.

Он промолчал. Просто убрал ее руки со своих плеч, повернулся и быстро пошел прочь, а потом побежал, почти наперерез мчавшейся повозке.

– Осторожно! – крикнул возница, Джек остановился, помахал и засмеялся лающим смехом.

– Хорошая бы была эпитафия. «Был раздавлен повозкой». Сама будь осторожна и удачлива и вспоминай, как мама говорила: все будет хорошо – каждый раз, черт ее побери. Я буду давать тебе знать, что я цел, после каждого наступления. Я хочу быть уверен, что ты знаешь об этом.

Затем он побежал дальше.

Она смотрела на него, пока он не исчез среди повозок, грузовиков, прилавков, ружейных дул и еще чего-то, и еще. Сумерки быстро сгущались. Она зашагала обратно к полевому госпиталю, мимо полуразрушенных домов с поломанными черепичными крышами и собак, которые выскакивали из-за углов, гоняя кошек. Ее смена начиналась в восемь часов. Она засунула руки глубоко в карманы своего пальто, разрываясь между чувством тоски и странного спокойствия. Она была любима. Она любила. О чем еще можно просить, когда твоя жизнь болтается на волоске посреди чего-то, что должно было закончиться три месяца назад, если бы газетам можно было верить?

По пути она встретила Энджелу Фезерс, которая вышла на дорогу перед ней, с высоко поднятым воротником замызганного пальто. Она была добровольцем из Халла. Грейс взяла ее под руку:

– Это когда-нибудь кончится, Энджи?

– Лучше бы закончилось, но дальше-то что, а? Опять хранить семейный очаг, вынашивать потомство и обожать наших мужчин?

– Нет, ничего такого, для меня – нет. – Грейс почувствовала, что ее голос дрожит, и стиснула губы, крепко. Замолчи. Замолчи.

Энджи сжала ее руку.

– Так ты повидалась с ним? Проклятые времена, но давай даже думать не будем о том, что будет после. Давай просто попробуем прорваться через все это. Ты слышала, что сестру Мэрривезер убило, когда она перевозила раненого, каким-то маленьким осколком?

– Проклятье, бедная женщина. – Грейс достала сверток с крошками. – Рождественские крошки, из Истерли Холла, приготовленные очень близким другом; они точно будут изумительны. Мы поделим их со всеми, каждому по крошке, но я напишу, и она пришлет еще, на этот раз напрямую.

Обе женщины улыбнулись.

Глава 4

Тем же днем

Когда он вошел в лагерь, наблюдая, как в сумерках снуют тени – из палатки в палатку, из казармы в уборную, оттуда в казарму, – Джека встретил Оберон и подхватил его за руку, уводя к подветренной стене казармы, подальше от посторонних ушей.

– Мы выдвигаемся завтра, в 6 утра, уходим из глубокого тыла. Все, что я знаю, что мы направляемся на участок, находящийся здесь, – он прислонил карту к стене казармы, осветив ее фонариком, и прочертил маршрут, по которому они должны были пойти.

– Мы дойдем вот досюда, – он ткнул пальцем в развязку. Правый край карты завернулся. Джек закрепил его, внимательно наблюдая, как Оберон прочерчивает путь к их пункту назначения. – Мы придем сюда и будем ждать дальнейших указаний. – Он снова показал на место. – Больше я ничего не знаю, кроме того, что Индийцы[6] тоже в пути. Собери своих людей и пусть они будут готовы, но мне тебе это объяснять не надо. И держи рот на замке, хотя почему все должны подумать, что за этими странными передвижениями ничего не стоит, я не понимаю. Немцы все равно вышлют свои разведывательные самолеты и все отследят.

Оберон выключил фонарик, вырвал карту из-под руки Джека, сложил ее и положил в карман.

– Может, будет ближний бой, а может, мы снова будем просто тухнуть в траншеях и сгнаивать ноги. Но будь готов ко всему. Но, опять же, тебе это объяснять не надо. Я распорядился, чтобы людям выдали пиво. Его будут раздавать в хлеву, в восемь часов. Следи за бандой из Ли Энд, одну пинту на каждого плюс поощрение. Кажется, они предпочитают его рому.

Оберон достал свой портсигар и протянул его Джеку, тот взял одну сигарету. Они как-никак были лучше самокруток.

– Вольно, Джек. Время подымить.

Они облокотились на стену казармы. Джек поджег спичку, прикурил обоим и со щелчком выбросил ее. Скоро они будут на фронте и им уже будет не до того, чтобы думать, не слишком ли много спичек они подожгли. Надо будет не забыть напомнить парням. Слава Господу, что он дошел до «Ле Пти Ша», слава Господу за все то, что сегодня произошло.

Он взглянул на небо. Вечерняя заря потухла и на небе появились звезды. Оберон спросил:

– Ты передал пирог?

Джек кивнул, затянувшись сигаретой, выдохнув и наблюдая, как поднимается дым в морозном воздухе.

– Да, я это сделал, Оберон.

Это был Млечный Путь? Да уж, он всегда плохо разбирался в звездах.

Он спросил:

– Что, делали на меня ставки?

– Я победил. – Они оба засмеялись, и Оберон добавил: – Вот почему сегодня пиво. Первое, что завтра появится, – это ром.

Джек посмотрел на него:

– Ведь начальники и не могут делать ничего другого, ведь правда?

– Да, и очень жаль! Я бы предпочел сходить в «Ле Пти Ша» сам, если бы моя Дивно Милая Красавица была свободна, но, как говорится, лучше катить бочку, купленную, между прочим, в Рожи, другом погребке, чтобы не побеспокоить ваше уединение. У меня даже не было времени выпить самому.

– Сердце кровью обливается. – Джек снова затянулся.

– Я надеюсь, что на самом деле нет, Джек. Я надеюсь, что все прошло так, как… – Оберон затих, когда Джек выпрямился и отошел от стены. – Извини, не мое дело, – поспешно сказал Оберон, хотя продолжил стоять в той же позе.

Джек сказал:

– Давным-давно кто-то назвал этих трех женщин, Эви, Веронику и Грейс, устрашающим батальоном. Уже не помню, кто это был, но я склонен с этим согласиться. Вероника писала тебе об этом, и ты знал, что там пирог, но предпочел не говорить мне? Что же, Оберон, ты можешь приступать к письму и сообщить в нем «батальону», что мы встретились и поняли друг друга и что все вопросы были разрешены. Пока этого достаточно? – Он расслабился и снова прислонился к стене, взглянув обратно на звезды. Ну да, он был уверен, что это Млечный Путь.

Оберон ответил:

– Я искренне надеюсь, что вы оба нашли в себе силы сказать то, что необходимо было сказать, и что ты знаешь, что о тебе очень сильно переживают, – а я полагаю, что это так, судя по тому, что пишет Вероника по этому вопросу.

Джек собрался прервать его, но Оберон продолжил:

– Нет, Джек, дай мне сказать, и я сейчас не подчиняюсь их приказу, просто завтра мы пойдем в пекло, и я чувствую, что должен. Тебе нужно знать то, что я уже знаю – что Грейс Мэнтон любит тебя и что любовь бесценна. Храни ее в сердце. Это все, что имеет значение, по большому счету, слышишь? Кто знает, может, случится что-то, что позволит всему разрешиться без причинения боли тем или другим. Это такой чертовски странный мир, особенно сейчас.

Оберон остановился.

– Ты думаешь, любовь найдет дорогу?

В его голосе слышалась просьба, и он втоптал сигарету в землю так, будто это был немец.

– Ох, забудь все эти бредни, мне теперь и так неловко, да и тебе тоже, так что я пойду получать приказы, а ты должен пойти к своим людям. Ты нужен им. Проговори с ними снова все важное, включая кастеты, которые, я уверен, они носят с собой. Скажи им не забыть еще кусачки и ножи.

Джек наблюдал, как его капитан, скользя и спотыкаясь в грязи, шел в сторону палатки полковника Таунсенда. Он усмехнулся. Каждый день Роджер трудился в поте лица, чтобы эти ботинки всегда сверкали, а он сам всегда был подальше от военных тренировок. Удачливый подонок, а ведь даже червь не заслуживает этого меньше. Его сигарета была доведена до состояния жалкого огрызка, он выкинул ее, и она сделала дугу в воздухе – так он не сможет делать уже через несколько дней. Джек смотрел, как Оберон отдал честь солдату, охранявшему палатку полковника Таунсенда, поднял полотно палатки на входе и нырнул туда, и в этот момент его переполняло чувство умиротворения.

– Понимаешь, Тимми?

Он еще раз посмотрел на Млечный Путь, кивнул и пошел своим путем, к палаткам, где обитала банда из Ли Энд. Только одну пинту, да? Досточтимому Капитану Оберону Брамптону следовало бы лучше понимать свою часть.

На следующее утро, 8 марта, они построились и двинулись в сторону железной дороги. Шел дождь. Ну конечно же, куда без него – так ворчал про себя Оберон. Отряд из Ли Энд вел себя тихо. Все утро они ехали в фургонах для перевозки скота, а теперь придется идти на своих двоих. Лошадей выгнали из вагонов по рампам, и офицеры оседлали их. Он направился в голову колонны группы С на коне, которого, по указанию Роджера, ему прислали из Англии. Это был не его Скакун, но сойдет. Он притормозил, когда сравнялся с молодым лейтенантом Барри, марширующим во главе секции Джека. Он замедлил ход, пока представлял Джека лейтенанту Барри, который прибыл накануне вечером. Он выглядел как мальчишка. Он им и был.

Джек и Оберон встретились глазами.

– Лейтенант Барри будет сопровождать вас, сержант Форбс. Он только что прибыл из Англии после кадетской подготовки для офицеров в одной из наших публичных школ, как это сейчас и делается. Я знаю, что вы присмотрите за ним.

Джек кивнул. Оберон чуть покачал головой. Они прекрасно друг друга поняли. Еще один цыпленок, которого придется оберегать от неприятностей, пока он сам не поймет, что к чему в этом мире.

Оберон сказал лейтенанту Барри:

– Если вы будете слушаться сержанта Форбса, то у вас появится шанс дожить до двадцати, слышите меня?

– Сэр! – громко крикнул лейтенант Барри, встав по стойке «смирно». Колонна сбилась с шага и остановилась за ним. Джек и Оберон одновременно вздохнули.

– Не тратьте энергию, сэр, – тихо сказал Джек.

Мальчик выглядел озадаченным.

Они шли все утро, пока по телеграфной линии не пришел новый приказ и Джек не скомандовал своим людям расположиться вдоль дороги. Они сели кто куда – на груды камней, на стволы деревьев, – на все, что можно, лишь бы не испачкать зады в грязи. Они съели свой паек. Банда из Ли Энд оправлялась после вчерашнего похмелья, потому что, конечно же, одна пинта превратилась в несколько. Они вновь двинулись в путь, и на этот раз их ругань и ворчание донеслись до лейтенанта Барри, и он обернулся в их сторону.

– Мы должны их остановить, – сказал он Джеку.

– Нужно начинать волноваться, если они замолкают, сэр. Если они ворчат в первый день похода, значит, они живые, они функционируют. Если они молчат, если только не страдают от самого жутчайшего похмелья – которое, кстати, сегодня имеет место быть, – то, скорее всего, они что-то замышляют. Но завтра, вероятно, они будут тише – мозоли сорвутся, ноги будут болеть, и, возможно, нам даже придется попросить капрала Престона спеть нам песню.

Сай, который шел по другую сторону от Джека, улыбнулся.

– А что мне за это будет, сэр?

– Хороший подзатыльник, дружок.

Эдди, их младший капрал, пробормотал:

– И еще один от меня, для полного счастья.

Они дошли до постоя, который явно не соответствовал тем высоким стандартам, на которые лейтенант Барри рассчитывал. Он поплелся к офицерскому флигелю без крыши.

– Посылают нам чертовых детей, – выругался Джек.

– Ну, тут ничего нового. – Саймон уселся рядом со своим походным рюкзаком и начал скручивать им папиросы.

Было уже темно, когда Оберон обнаружил их сидящими у костра за хлевом, вымытых и сытых, как и их люди. Он проверил, нет ли кого рядом, и присел на корточки рядом с ними. Он посветил фонариком на свою карту.

– Я подумал, что это будет на картах. Мы будем осуществлять поддержку по флангам Индийской армии. Будет мощное наступление. Мы должны прийти к пункту назначения, вот сюда, приблизительно через пару дней. – Он ткнул ножом в карту. – Нев-Шапель, вот где мы будем. – Он снова пронзил карту. – Эти несчастные Индийцы возьмут весь удар на себя. Мы будем маячить поблизости, но, может быть, даже не понадобимся. Я расскажу больше, когда узнаю. Мы столкнемся лишь с обычным оборонительным огнем, но можем оказаться и под прицельным артиллерийским обстрелом, когда выйдем из окопов, если вообще выйдем.

Он свернул карту. Все встали на ноги. Саймон предложил ему самокрутку. Он только поморщился.

– Я скорее умру.

Саймон и Джек сказали в унисон:

– Скорее всего, так и будет.

Оберон постучал по своему портсигару, который лежал у него в нагрудном кармане.

– Никогда раньше так много не курил, мы как чертовы дымоходы, ей-богу. Доктор Николс бы не одобрил.

На следующий день они маршировали мимо поля цветов, которые только начали расцветать. Над их головами Королевский летный корпус жужжал, как мошкара над скотом, летя вперед.

Джек сказал лейтенанту Барри:

– Они летят на разведку, чтобы понять, что да как там у немцев. Скоро начнется заградительный огонь. Будьте готовы, это хуже, чем любая давка на чертовом вокзале. – Сам он уже давно не замечал непрерывного артиллерийского огня, ружейных залпов, снайперских выстрелов, взрывов ручных бомб, хотя эти звуки становились все отчетливее по мере их приближения к фронту, потому что, как говорил Март, это был «дом вдали от дома». Никто из тех, кто пробыл здесь хоть какое-то время, тоже, казалось, не замечал шума вокруг.

Огонь открыли через пару часов, и молодой Дональд Барри ходил на полусогнутых, когда визжащие снаряды с грохотом обрушивались на землю, срывая провода и корежа немецкие траншеи.

Джек проорал:

– Выпрямитесь, дружище. Они в вас не попадут. Слишком высоко летят. Ну, почти всегда. – Они пригнулся, когда один из снарядов пролетел неподалеку от него справа, раскидывая вокруг себя обломки и распространяя запах кордита.

К обеду они снизили темп и пошли одной шеренгой вдоль дороги, пока мимо них проезжали артиллерийские орудия, повозки с амуницией, повозки с провиантом, «Скорые помощи» и все прочее. Они шли несколько часов, прежде чем получили приказ остановиться, и к этому времени шум артиллерии был оглушающим, со стороны немецких заграждений доносился запах взрывчатки, и приходилось кричать, чтобы тебя услышали.

Оберон прискакал к ним, его лошадь нервничала и вела в сторону, когда он подъезжал к Джеку, который взял ее под узду и успокоил.

– Скакун ни в коем случае не стал бы так дурить, черт возьми, – пожаловался Оберон.

Джек сказал только:

– Если бы у него было хоть немного ума, он бы убежал восвояси куда-нибудь очень далеко отсюда.

Оберон проворчал:

– Сержант, мы почти на месте. Капитан Бриджес ведет свою колонну налево, мы направо. Собирай свою группу и следуй за мной. У вас все хорошо, Дональд? Ноги не доставляют слишком много проблем? Не беспокойтесь, больше мы маршировать не будем. – Он развернулся. – Следуйте за мной.

Мимо пролетел немецкий ответный снаряд, очень близко. Никто не пригнулся, даже Барри. Джек похлопал его по плечу. Дональд Барри пробормотал:

– Что он вообще знает о ногах? Стремена, что ли, натирают?

Джек ухмыльнулся.

– Кажется, он уже начинает понимать, что к чему в этом мире, капрал Престон.

Оберон крикнул через плечо:

– У меня есть уши, лейтенант Барри.

Барри покраснел. Джек потрепал его по плечу.

– Он на вашей стороне.

Они шли вслед за своим командиром и остановились, когда Оберон жестом остановил проезжающую мимо повозку с провиантом. Джек слышал, как рядовой, сидящий за рулем, орал, перекрикивая шум:

– Продолжайте идти, пока не дойдете до трех мертвых мулов, поверните направо и еще раз направо. Продолжайте идти, пока не найдете двух – или их было три? – мертвых немцев, мужчин, как вы понимаете. Они, правда, немного распухли. Потом поворачивайте налево, сэр.

Лейтенант Барри побледнел. Что же, подумал Джек, ему придется услышать и увидеть вещи и похуже до конца этого дня, и, Бог ему в помощь, завтра или, может, послезавтра? Бедный малый.

Вечером этого дня Джек, лейтенант Барри и Оберон сидели в землянке в одной из передних траншей. Оберон дымил своей трубкой – довольно вонючей штукой, – как будто воздух и так был недостаточно испорчен траншейным запахом навоза, крови и дерьма. Он всегда курил трубку перед атакой, так что осталось уже недолго – так подумал Джек. Он облокотился на старый ящик со снаряжением. Он был крепко сбит, хоть и весь потрепан. Оберон взял карандаш и направил его на Джека.

– Ты уже сказал своим людям, чтобы написали письма?

– Ага, даже банда из Ли Энд этим занялась, высунув язык от усердия, хотя некоторые из них все-таки попросили меня написать за них. Будем надеяться, что нам не придется писать слишком много совсем других писем, когда вернемся.

Они писали при свете свечи, которая стояла в банке из-под джема, найденной Роджером, – к слову, это была единственная полезная вещь, которую он сделал на протяжении всего похода. Пламя дрожало при каждом залпе.

Джек написал Эви, маме, папе и Милли – всем почти одно и то же. Больше времени он провел над письмом к Грейс, говоря ей о своей любви, о своей радости и счастье от того, что он теперь знал, что она к нему чувствует, и призывая ее не скорбеть, а продолжать жить, уверяя, что не чувствует страха. Последнее было ложью; дрожащие руки и колотящееся сердце предательски его выдавали.

Молодой Дональд Барри написал письма своим родителям и еще одно – может быть, подружке? Джек не стал спрашивать. Ему было тошно смотреть, как мальчик в таком возрасте пишет письмо, которое должно быть прочитано в случае его гибели.

Он видел, что Оберон написал одно письмо, своей сестре, а потом еще одно. Он делал это каждый раз. Он наблюдал, как он перечитывает его и разрывает на мелкие кусочки. Джек никогда не задавал вопросов.

Оберон заметил, что Джек наблюдает, но ничего не сказал. Он коротко кивнул.

– Огонь прекратится перед рассветом. Индийский корпус двинется первым, мы будем ждать своего приказа. Так, ты, молодой Дональд: ты должен прилипнуть как банный лист, слышишь меня, как чертов банный лист, к своему сержанту, а если не к нему, так к капралу Престону. Просто делай, что они скажут, и в этом случае мы сможем вернуть тебя домой, это понятно? – Дональд Барри кивнул, вздрагивая от каждого взрыва, от каждой вибрации почвы, от падения каждого обломка с крыши, от каждого содрогания пламени.

– Теперь поспи, парень. Здесь есть небольшой закуток. Если не можешь спать, то по крайней мере отдохни. Я на обход. Джек?

– Я с вами, сэр.

Каждый вечер перед наступлением или даже перед обычной вылазкой они заходили к своим людям. Это было полезно, чтобы успокоить их, а если среди них были новобранцы, которым еще только предстояло пролить кровь, то им можно было напомнить, чего им следует ожидать, или что делать, или как полностью освободить голову, чтобы слышать только приказы.

Прямо перед рассветом следующего дня они выбрались из землянки вместе с капитаном Бриджесом и молодым Барри. Лестницы стояли на своих местах в траншеях, людям было роздано по порции рома. Оберон проверил свои часы и пожал Джеку руку.

– Помни, что мы обеспечиваем усиление правого фланга. Мы будем выдвигаться по свистку и давай попробуем идти маленькими группами, как договаривались. Нас там точно будут ждать пулеметы, чтобы нас отрезать, а тот, кто так не считает, тот просто полный дурак. Валовый огонь не заставил их отступить в Ипре, и с тех пор я не видел, чтобы они отступали, так что давай не будем становиться для них легкой мишенью.

Прозвучал оглушительный взрыв. Они опустились на настилы. Грязь, камни и осколки шрапнели разлетелись повсюду. Все трое пригнули головы. Капитан Бриджес сдвинул фуражку ниже.

– Так полковник одобрил это? – Джек приподнял бровь, пытаясь перекричать грохочущие взрывающиеся снаряды. Бриджес двинулся с места.

Оберон крикнул в ответ:

– Давай сначала покажем ему, что это работает. Я записал все свои приказы, так что ты застрахован.

Джек тряхнул плечами.

– Думаешь, меня это беспокоит?

Оберон посмотрел через его плечо на лейтенанта Барри, который оперся рукой на стену траншеи и пригнулся, но на корточки не присел. Джек посмотрел в ту же сторону, когда Оберон сказал:

– Я думаю, вскоре вы обнаружите, что наш сержант придерживается весьма определенных взглядов, молодой Дональд, и беспокойство о мнении начальства не входит в их число.

На лице лейтенанта Барри отобразилось сомнение, но в конце концов присел и он. Оберон произнес тихо, чтобы слышал только Джек:

– Что очень верно, если вспомнить, как я поставил Тимми в плохое место в плохое время только потому, что мог.

Джек был удивлен.

– У нас уже был этот разговор, в Монсе. Мы оба совершали ошибки в прошлом. И еще много совершим, хотя надеюсь, что будем как следует думать своей чертовой головой.

Оберон поднялся, чтобы размять ноги, облокотившись на минуту на мешки с песком, которые удерживали траншеи от обрушения и обеспечивали дополнительную безопасность тем, кто находился внутри. Роджер все еще сидел в землянке.

– Выходи уже, Роджер, и иди сюда, ради всего святого! Ты тоже солдат, к твоему сведению, и нам нужен каждый человек и его рюкзак тоже, – приказал Оберон, тихо добавив: – Хотя «человек», боюсь, это слишком сильно сказано.

Вышел Роджер, совершенно пепельного цвета, сражаясь с тесемками своего шестидесятипудового рюкзака. Его руки жутко тряслись. Джек окинул взглядом траншеи. Каждый человек находился там, где должен был быть, и он намеревался оставить отряд из Ли Энд при Фрэнке, Эдди и Саймоне. Саймон будет защищен настолько, насколько это возможно, рядом с такими бойцами. Он должен доставить Саймона домой в целости и сохранности, или Эви пропустит его кишки через мясорубку.

Оберон тем временем говорил:

– Никогда не поддавайся соблазну посмотреть вверх, молодой Дональд. Это верный способ получить третий глаз или жестяную маску на лицо. Это не то, чем можно будет взволновать девушек.

Обстрел казался громче, но вскоре он прекратился. Вдоль оборонительных линий послышались крики. Оберон и Джек кивнули друг другу. Оберон проверил часы и направился вниз и влево по траншее, чтобы начать выводить взвод Б. Он дунул в свой свисток.

Джек громко прокричал своим людям:

– Будьте осторожны, будьте удачливы!

Он схватил лейтенанта Барри за рукав и потащил вдоль траншеи, когда вокруг завизжали и засвистели пули.

– Младший капрал, возьмите шестерых и выходите сейчас же. Остальные выходят с четырехсекундным интервалом, и очень осторожно, помните план. Ли Энд, думайте о своих в Фордингтоне, уворачивайтесь и петляйте, не идите в пасть чертовых орудий. Пусть им будет непросто.

Джек попытался подтолкнуть сзади одного из людей Фрэнка, миниатюрного паренька, которого перевешивал собственный рюкзак, потом стащил его с лестницы, снимая его.

– Теперь иди, оставь себе хотя бы чертов шанс.

Тед поднял лестницу, и все началось.

Начались крики, тут же застрочили пулеметчики. Сволочи.

Эдди лежал на спине в траншее, глядя в небо, окрашивая настилы красным.

– Стой, друг, – прокричал Джек лейтенанту Барри, который был уже в двух шагах от лестницы. Саймон присел на колено рядом с настилом, проверяя Эдди. Покачал Джеку головой. По всей линии фронта звучали крики: «Санитара, санитара!» Саймон со своей группой покинул траншею. В группе Джека были пятеро самых свежих и молодых.

– Держитесь рядом со мной, уворачивайтесь, петляйте, берегите голову, думайте, перезаряжайте. Падайте на землю и снова вставайте, не надо бежать прямо под пули, вы меня слышите?

– Да, сержант, – рявкнули они в ответ. Они последовали за ним вверх по лестнице, через парапет, пригибаясь и уворачиваясь, падая на землю, прямо во вспаханный чернозем с ранней пшеницей, где к ним прилипала грязь, замедляя движения, притягивая их к земле, вместе с тяжестью их рюкзаков. Пулеметы простреливали и стегали людей, землю, воздух. Джек встал на одно колено.

– Не забывайте уворачиваться. – Его голос сорвался. Он сглотнул, посмотрел назад и помахал им в наступившем затишье, чтобы они двигались вперед. Неужели снаряд попал в пулемет? Они побежали. Он подсмотрел, как лейтенант Барри бежит вперед, говоря своему отряду: «Будьте мужчинами, продолжайте идти».

Джек закричал:

– Уворачивайтесь, пригибайтесь, делайте, как я сказал.

Он увидел, как один мальчик резко развернулся и рухнул, половину его головы снесло. Остальные запнулись, потом пригнулись и, уворачиваясь, двинулись дальше, периодически падая на землю и вставая, когда выстрелы останавливались, продвигаясь вперед.

Джек орал:

– Пригибайтесь, падайте, снова идите, ради всего святого! – Он жестом приказал своим людям лечь на землю. Шум становился громче. Взрывались орудия. К нему подбежал Оберон.

– Это артиллерия немцев.

Залпы орудий сотрясали землю, грязь и шрапнель разлеталась повсюду.

– Продолжай движение, Джек. Мы уже на полпути, один из пулеметов выбыл.

Роджер маячил прямо за спиной Оберона. Саймон подбежал к Оберону с криком:

– Я потерял людей, всех подонков до единого. Санитары, нужны санитары.

Пули все еще летали, а заряды взрывались. Они пробирались через зимнюю капусту. Как же это нелепо. «Капуста», – подумал Джек. Он мог даже почувствовать ее запах. У него в груди перехватило дыхание. Может быть, на этот раз им удастся переломить ситуацию. Уже пора бы, черт побери. Он продолжал бежать.

У Грейс не было времени есть, пить или думать – все новые и новые кровати занимали раненые, носилки со своими грузами скапливались на земле в сортировочной, как французские дежурные называли комнату для осмотра. «Скорые помощи» постоянно въезжали в ворота и привозили еще, а грузовики Красного Креста – еще и еще. Они слышали стрельбу, перекрывавшую все – даже крики и просьбы раненых. Энджи отмечала раненых. Грейс отмывала их, чистила, звала: «Дежурная, сюда, быстро. Ситуация критическая». Может быть, будет спасена еще одна жизнь.

Земля тряслась даже здесь, настолько далеко, но не звуки орудий привлекали их внимание, сейчас они видели и слышали только жертв этих орудий. И именно запах крови этих жертв они чувствовали. Она уставилась на свои руки, всего на секунду. Кровь такая красная – вот о чем она подумала. У крови особый запах, перебивающий все. Она снова вернулась к своим задачам, позволяя разуму делать свое дело – говорить, говорить. Это позволяло ей не сойти с ума. Раньше от вида крови ее тошнило. Теперь она не пробуждала в ней ничего, кроме ярости. Солдат на носилках напевал песенку:

– Хитчи ку, хитчи ку, хитчи ку.

Другой стонал:

– Заткните его. Просто заткните его.

Дежурная переместила мистера Хитчи Ку в шатер, по просьбе сестры Сол.

– Мэнтон, в палату для переливания, быстро. – Сестра Миллер схватила Грейс за руку, когда та тянулась за стерильной повязкой для развороченного лица какого-то капрала, которое шло пузырями, когда он пытался говорить. Она быстро управилась с повязкой, надеясь, что, для собственного блага, он умрет как можно быстрее. Он схватил ее за руку, когда она попыталась встать, но все, что она могла услышать, было бульканье.

– Я вернусь, – успокоила она его, – через минуту. Если не я, то кто-нибудь другой. Теперь вы в безопасности. С вами все будет хорошо, поверьте мне. – Она сжала его руки в своих, наклонилась и поцеловала. Это бы сделала его мать.

Она поспешила по настилам к палате для переливания, вытирая рот тыльной стороной руки, хотя понимала, что, скорее всего, только сильнее размазывает кровь. Проходящая дежурная бросила ей чистую повязку.

– Ты выглядишь как вампир, Грейси.

Она снова вытерла рот и выбросила повязку в корзину перед тем, как войти в тент.

Майор Сильвестр делал переливание перед операцией прямо из колбы с подходящей кровью. Когда Слим Сильвестр прибыл две недели назад, он показал британским хирургам и многим медсестрам и добровольцам, как добавлять кровь в раствор цитрата натрия, который уже находился в колбе. Потом кровь шла из колбы к пациенту по трубке, если кровь, конечно, подходила. Цитрат натрия предотвращал сворачивание крови. Жизни спасали и будут спасать. Жизни, которые до этого теряли.

Грейс увидела, что пациент потерял ноги от середины бедра и продолжал терять кровь. Потеря крови просто шла медленнее, чем ее переливание. Он был под глубоким наркозом. Она осталась присматривать за ним, когда Слим Сильвестр перешел к следующему пациенту. Был полдень, и это было только начало. Был ли Джек в этом наступлении? Ну конечно же, он, черт возьми, там был, зачем бы их еще перевели? Господи, будь осторожен, будь удачлив.

Глава 5

Истерли Холл, 21 марта 1915 г.

21 марта главы отделений собрались на свою обычную утреннюю встречу за кухонным столом, чтобы обсудить текущие вопросы и задачи, связанные с госпиталем, под формальным руководством леди Вероники, так как она была дочерью владельца и, таким образом, ответственным лицом. Сегодня, как и последние несколько дней, капитан Ричард, как его все здесь называли, также присутствовал, что было хорошим признаком его продвигающегося выздоровления. За чашкой чая обсудили рекомендации по диете пациентов от Матроны и доктора Николса, а также другие специфические меры, которые должны быть приняты в больнице в ближайшее время в целом. На креслах рядом с обсуждающими посапывали собаки.

Доктор Николс доложил об экономической ситуации. Правительство платило по три шиллинга за пациента в день, лорд Брамптон сверх того платил еще девять пенсов за пациента в день – сумма получалась недостаточная. Леди Вероника написала отцу с просьбой рассмотреть возможность увеличения финансирования, так как устроить больницу в поместье было его идеей. Она намекнула, что это может укрепить его репутацию как человека щедрого, а щедрость может приблизить заключение второго контракта на обмундирование. Ответа от него пока не последовало.

Эви рассказала о деморализованных пациентах, которые реагировали или не реагировали на персональное меню, проблемы же миссис Грин с поддержанием порядка и стиркой уже были решены с помощью перераспределения обязанностей между волонтерами и организации дополнительного пространства для хранения в подвале. Мистер Харви обрисовал административные процедуры, которые должны были быть осуществлены в этот день; главный дежурный, сержант Бриггз, перечислил, кто из пациентов покинет госпиталь и какие конвои с пострадавшими следует ожидать. Обсуждение самой серьезной проблемы откладывали до последнего.

– Это перевязочный материал, – декларировала Матрона, стуча карандашом по столу. – Я говорила об этом вчера и снова говорю сегодня. С тех пор как одиннадцать дней назад началось это сражение при Нев-Шапель, конвои с ранеными приходят регулярно. Количество перевязочных материалов сокращается, и в лучшем случае их хватит еще на неделю, а достать их уже нельзя ни за деньги, ни за красивые глаза. Впрочем, это естественно, ведь спрос на них превзошел любые ожидания. Это чертова война, она порождает все новые запросы для поставщиков, никто уже не знает, на что рассчитывать. – Она бросила свой карандаш, и все уставились на то, как он покатился к краю стола. Миссис Мур успела поймать за секунду до того, как он упал. На фоне всеобщего молчания потрескивал огонь.

Матрона и доктор Николс начали препираться, какого Петра им теперь нужно ограбить, чтобы заплатить Павлу. Миссис Грин и мистер Харви заспорили о том, что из постельного белья можно порезать на бинты, прежде чем простерилизовать в прачечной, в то время как Вер и Ричард сидели в напряженном молчании после того, как Ричард очередной раз сказал:

– Кажется, я снова забыл, что нам больше всего нужно. Кто-то сказал, перевязочные материалы?

В довершение всего Милли с грохотом опустила свою кружку на стол, пролив чай.

– То есть вы хотите, чтобы мы кипятили и стерилизовали полоски из простынок? Кажется, вы все думаете, что прачкам с их медными котлами больше нечем заняться, кроме как выполнять все ваши поручения?

В опустившейся тишине повисло такое напряжение, что даже Эви была на грани срыва. Она почувствовала сильнейший жар, кипящую ярость, которая переполнила ее, угрожая выплеснуться наружу. Где, черт возьми, Сай? Почему Оберон не отослал свою обычную телеграмму Веронике о том, что они выжили, чтобы все знали, что они живы и здоровы? И как эта проклятая Милли может продолжать оставаться такой законченной дурой?

– Да, в этом, в общем-то, и состоит роль прачек, – прокричала она, вскочив из-за стола, из-за чего чай испуганной девчонки снова выплеснулся из кружки. Собаки проснулись, пару раз гавкнули и успокоились.

Эви почувствовала удар Вероники по своей голени под столом. Милли всхлипнула, сверкнула глазами, собрала чайные салфетки и оставила убирать свой чай неизвестно кому, хлопнув сначала кухонной дверью, а потом и дверью в коридоре, убегая в прачечную, где ее помощницы выполняли тяжелую работу, с которой она сама так и не научилась справляться.

Мама Эви, Сьюзан Форбс, сидевшая между миссис Мур и капитаном Ричардом, представляла интересы детской комнаты. Она покачала Эви головой, прежде чем предотвратить столкновение игрушечной машинки Типа с деревянной ногой капитана Ричарда. Ярость моментально покинула Эви, сменившись ноющим, непрерывным волнением. Они всегда получали что-то после боев, и не только Вероника получала письма еженедельно. Еженедельно, черт побери! Она заставила себя усесться на стул, хотя ей хотелось двигаться. Она слышала обеспокоенные и раздраженные реплики, смотрела на нахмурившиеся брови Вероники и ее матери. Она была не единственной, кто ожидал вестей; она должна взять себя в руки.

Она заставила себя слушать, когда ее мама говорила Тимми, что в ближайший теплый день они с ним пойдут на пикник на болота. Она смотрела, как мама забирает машинку у Тимми, глядя на капитана Ричарда с извиняющейся улыбкой, который только покачал головой и взъерошил Тиму волосы. Болота?

Миссис Грин и Матрона спорили, хорошо ли держать цветы в палатах.

– Это дополнительная работа для горничных и волонтеров. Надо будет постоянно менять воду, – протестовала миссис Грин.

Матрона вновь взяла в руку свой карандаш у миссис Мур.

– Они излучают спокойствие. Они словно свет во тьме, – она застучала карандашом по столу. – Цветы будут выноситься из палат по ночам, чтобы там всегда хватало кислорода.

Болота? Мама водила их на болота, когда они были еще совсем детьми. Что же они там собирали? Миссис Мур указывала на чайник с вопросом в глазах. Эви этого не замечала. Что же это было? Она помнила на руках холод… Чего?

Вероника хлопнула по столу.

– Достаточно о цветах. Перевязочные материалы – это сейчас наш приоритет.

– Перевязочные материалы? – вопросительно произнес Ричард.

– Ради всего святого, Ричард! – воскликнула Вероника. Котелок вскипел, как и сам комитет, хотя должен был тихо бурлить. Эви сняла его и перенесла на подставку. Цветы? Материалы?

Она вновь села на свой стул, вокруг установилась полная тишина, но она этого не замечала, какое-то воспоминание старалось прорваться в ее сознание. В ее волосах играл ветер, она была очень юной, и она пыталась достать что-то. Да, это было в воде. Это нужно было ее матери для дедушки, который был… Что? Точно. Он был ранен в шахте Хоутона. Да, она снова почувствовала, как вода стекает по ее руке, когда она достает что-то. Ее ноги были мокрыми, они утонули… в грязи? Джек ее вытащил.

Эви подняла глаза в окружавшей ее тишине, которая висела в комнате, словно облако.

– Топи. Мы собирали там что-то, мама, много лет назад, для твоего папы. Это было растение, желтое. Мы немного собирали, немного продавали, немного оставляли себе.

Ее мать внимательно посмотрела на нее, потом улыбнулась.

– Сфагновый мох, вот что нам нужно.

Все начали оглядываться друг на друга. Капитан Ричард произнес:

– Мох, вы сказали? Для ваз?

Ее мать улыбнулась ему и отдала машинку обратно Тимми.

– Не для ваз, капитан Ричард, мы использовали его для перевязки в тяжелые времена. Что же, лапушка, ты ведь права. Я должна была подумать об этом, но я слишком устаю теперь, чтобы думать. – Ее глаза были впалыми и потускневшими, что подтверждало ее слова. Она продолжила: – Сфагновые топи находятся за перекрестком Висельников. Эви, смышленое же ты дитя, ты должна была тогда быть еще совсем маленькой, и все-таки тебе удалось как-то выудить это из своей памяти.

Доктор Николс ударил кулаком по столу. Эви захотелось, чтобы стол уже оставили в покое. По части проливаний, хлопков и вот теперь ударов старый несчастный предмет мебели сегодня получил хорошую встряску. Лицо доктора светилось, когда он говорил:

– Боже милостивый, а ведь и правда. Его много использовали в Канаде в последнее время. Я читал медицинскую статью об этом, буквально на днях. Он обладает прекрасным впитывающим свойством, работает как губка, может вобрать в себя – ох ты – в двадцать раз больше своего веса. Шотландия – главный поставщик, но, если вы говорите, что использовали его… Я никогда не думал о здешних местах в связи с ним. Вы говорите, что он растет здесь, это точно? – Он потирал свои руки, а Матрона сияла. Собаки проснулись и спрыгнули с кресел, чтобы устроиться у огня.

Мама Эви снова отняла машинку у Тимми и на этот раз спрятала ее в складках своих пухлых рук, чтобы Тим уткнулся в них и оставил капитана Ричарда в покое.

– Да, так я и сказала, вы же слышали меня, разве нет? Или у вас проблемы со слухом, доктор Николс?

Он рассмеялся, как и все остальные. Капитан Ричард сказал:

– Он глухой разве? Я этого не знал.

– Замолчи, дорогой, – оборвала его Вероника.

Эви улыбнулась, глядя на мать с любовью. Сьюзан продолжила:

– Вопрос только в том, сможем ли мы собрать достаточно? Растения нужно очистить от всего лишнего, высушить, затем положить в муслиновые мешочки, в которых будет достаточно места, чтобы мох мог разрастись, и вот вы получаете перевязочный материал. Сам по себе он вроде как стерильный, что, конечно, очень удобно, но у вас есть стерилизаторы, так что используйте их, чтобы быть уверенными. Как я могла все это забыть? – она подняла руку ко лбу.

Капитан Ричард налил себе еще чая. Крышка чайника задрожала. Мистер Харви потянулся через доктора Николса, чтобы придержать ее. Ричард благодарно улыбнулся.

– Сфагнум – это греческое слово, обозначающее мох. Очень интересно, что…

– Нет, не интересно, Ричард, – сказала Вероника, и ее голос сорвался на крик, когда она засучивала рукава своей сестринской формы. Капитан Ричард проигнорировал ее и мирно закончил наливать себе чай, поставив чайник рядом с Эви. Она покачала головой, когда Вероника продолжила громко вещать: – Что интересно, так это как нам добыть перевязочные материалы для Истерли Холла быстрее всего. Мы завязли в банальностях, и, ради всего святого, мы не знаем ничего об Обе, хотя он чертовски точно выражался, когда обещал присылать телеграмму раз в неделю, так что замолчите и оставьте чертовым грекам их гречить самих себя.

Установилась полнейшая тишина, пока на этот раз ее не нарушила Матрона, произнеся:

– Боже, если это не фраза кого-то из наших яслей, тогда я не знаю, что это.

Доктор Николс разразился хохотом, и Эви повернулась к нему.

– Вы можете высунуть эту противную трубку изо рта. Не думайте, что я не видела, как вы сняли кусочек табака с языка и кинули его на чистый пол Энни.

Миссис Мур взяла еще одно печенье. Эви увидела и это:

– Вам это не нужно. Доктор Николс сказал, что вам стоит сократить употребление. – Она встала, оглянулась, затем села снова. В списках было так много раненых, так много убитых. Черт. Черт. Где же они?

Миссис Мур расправилась со своим печеньем и взяла еще одно, похлопав Эви по коленке. Эви сжала ее ладонь. Она просто не смогла совладать с этим чувством. Слишком много имен было в списках павших, слишком многие проходили через их двери, нуждаясь в перевязке, умирая, плача. Матрона расправила плечи, выставив вперед широкую грудь, на ее лице была написана невыносимая усталость. В кармане Эви лежало письмо от Грейс, написанное карандашом, которое она получила два дня назад от члена добровольческого корпуса, который сопровождал конвой с ранеными до Ньюкасла.

Она надеялась, что в нем будут хорошие новости, – в каком-то смысле так и было. Грейс понравились крошки; она была бы рада добавке, но в следующий раз желательно одним куском. Она писала, что они с Джеком поговорили и поняли, что их жизнь будет двигаться дальше, что у нее в полевом госпитале есть симпатичный американский хирург, а Джек будет счастлив с Тимом и Милли. Они с Джеком оба распознали в своем чувстве любовь, и Эви может больше не беспокоиться. Она добавила, что будет для Джека почтовым голубем и станет передавать новости о его сохранности его семье по окончании каждой атаки, хотя знала, что Оберон тоже телеграфирует. Когда она услышит что-нибудь от Джека, она также пошлет телеграмму. Но записка была написана 11 марта. И до сих пор телеграммы не было.

Капитан Ричард накануне попытался навести некоторые справки по настоянию Вероники, и его бывший адъютант Потти Поттерс сказал ему, что Стрелки были разбиты и что отдельные группы присоединились к другим частям, что там был полный хаос, но он даст ему знать, если поступят какие-либо новости. Общая нервозность нарастала.

Матрона произнесла:

– Обладаем ли мы вашим безраздельным вниманием, мисс Эви Форбс?

Эви осознала, что все взгляды направлены на нее.

– Если так, то, возможно, я могла бы продолжить, потому что вы только что спасли нашу ситуацию, как вы часто делаете, находясь в раздражении.

Улыбка Матроны осветила все вокруг, и она действительно продолжила, пока Эви пыталась заставить себя сконцентрироваться.

– Если вы использовали этот мох ранее, Сьюзан, и знакомы с процессом, то я бы испытала большую радость и облегчение, если бы вы отвели небольшую команду к топи. Я полагаю, доктор Николс, что мох способен удерживать впечатляющие объемы гноя и других жидких выделений – гораздо больше, чем хлопок, – и поэтому может быть поистине бесценен.

Миссис Мур отложила четвертое печенье, не притронувшись к нему, и ее плечи передернулись.

Ричард высвободил обрубок своей левой руки и кивнул.

– Прекрасно. Это значит, что какое-то время мы сможем использовать хлопок для защиты.

– Сиди тихо, Ричард, – отрезала Вероника. Казалось, это было единственное, что она сегодня делала.

Эви отпустила руку миссис Мур и допила свой чай, который почти остыл, полная гордости за свою мать, когда Сьюзан произнесла:

– Он прекрасен для ожогов, и перевязки изо мха не так сильно нагреваются, как хлопок. Извините, мне стоило вспомнить об этом раньше.

– Дорогая, ранее мы в этом не нуждались, – сказала Матрона тихо, пытаясь не встречаться глазами с Эви и Вероникой.

Миссис Мур сжала руку Эви снова.

Следующим утром Эви успокаивала Старого Сола, когда собаки с лаем набрасывались на него, пока мистер Харви не позвал их обратно в дом. Затем Эви позволила сержанту Бриггзу запрячь лошадь в повозку, которая отчасти принадлежала ее семье и семье Саймона.

– Красивый старый мальчик, – прошептала она в его бежевую гриву. Рядом со Старым Солом было место для Салли, кобылы Грейс, и повозки Мэнтонов, которую пастор Эдвард Мэнтон, брат Грейс, обещал пригнать. Он приехал переполошенный и быстро соскочил с повозки.

– Мне очень жаль, что я не смогу остаться помочь, Эви. Дела прихода.

Он стащил с повозки свой велосипед и заправил брюки в носки.

Улыбка Эви была вполне искренней, когда она пригласила его на кухню для быстрой чашечки кофе, обходя Энни и посудомоек, готовящихся к завтраку, и Дейзи, которая зашла за чайными листьями, чтобы протереть в гостиной. Мысль о милом Эдварде, человеке с двумя левыми ногами, странным чувством направления и тенденцией к тому, чтобы все время сворачивать с пути в сторону небесного эфира, который пытается помочь, была не очень успокаивающей. Намного лучше ему было заниматься своим делом.

Ее улыбка исчезла, когда в двери вырос Ричард, закрывая проход в центральный коридор. Он покачал головой:

– Отсутствие новостей – это хорошая новость, – сказал он, опираясь на трость и пытаясь выставить свою деревянную ногу так, чтобы не упасть. Он запрещал помогать себе. С облегчением она оставила Ричарда и Эдварда вдвоем, вернувшись к повозкам.

Вероника собиралась править своей двуколкой, запряженной Тинкер, везя столько волонтеров, сколько можно было туда впихнуть. Остальные должны были ехать на велосипедах до фермы Фроггетта, а потом обходить холм, за которым располагались топи, пешком. Гарри Траверс вместе с капитаном Нивом, который накануне был признан годным для военной службы и должен был вернуться к исполнению ограниченных военных обязанностей в конце недели, должны были управлять повозкой Салли и отвечать за погрузку на нее мешков со мхом, а ее папа, который на этот день взял вторую смену в шахте, и Бен, его марра, повести повозку со Старым Солом и погрузить мох на нее. Все остальные, у кого были две руки и две ноги, должны были принимать мох у сборщиков. Среди принимающих был и Стэнхоуп, у которого оторвало пальцы, когда ручная бомба взорвалась слишком рано, но очень ловко управлявшийся с оставшимися большими. Сержант Харрис в жестяной маске и капитан Симмонс без половины ноги должны были поднимать мох на телеги.

Они ехали до топей около часа – Эви вместе с капитаном Нивом, – и все это время дул сильный ветер. На обочинах первоцветы сражались с холодами ранней весны. Через несколько недель должны взойти примулы. Цветы боярышника вот-вот обещали распуститься. Сразу по приезде женщины подобрали свои юбки, мужчины подвернули штаны, все сняли ботинки и отправились на поиски босыми. Торф был ледяным и скользким, и пальцы Эми утопали в нем. Она оставила миссис Мур с Энни, чтобы они приготовили обед. Это был кролик и бекон с лепешками из зелени и целая гора морковки, что согласовывалось с желанием Ричарда обходиться без изысков. Это было то же блюдо, что Эви и миссис Мур подавали на прошлой неделе, но если это помогало Ричарду почувствовать, что он делает полезное дело, предлагая способы сэкономить, и таким образом придавало ему уверенности, тогда они не были против.

Зачем им обременять его знанием того факта, что они время от времени добавляют в блюда вино, «спасенное» мистером Харви из погребов лорда Брамптона, согласно указанию мистера Оберона, данному во время его посещения на Рождество? Он даже положил в стол собственноручно подписанное разрешение на случай, если лорд Брамптон решит провести полную ревизию винного погреба.

Мать Эви объяснила, что они должны просто снимать верхний слой.

– Вот так, – показала она. Эви потянулась к трясине, ухватилась за кусок мха, потянула его вверх и отжала, как это делала ее мама и, как она сейчас вспомнила, делала она сама, а рядом с ней стоял Джек, милый, милый Джек. Вода текла по ее рукам и заливалась в рукава. Она кинула мох тем, кто ожидал его для погрузки, чувствуя прилив новой энергии, которая заняла в ней место той, покинувшей ее, когда они подкармливали панику и тревогу друг друга.

– Давай-ка, Эви, ты отстаешь, – крикнул капитан Нив с повозки. Джек сильный, он выживет. Она будет верить в это. Она должна.

Джон Нив выглядел теперь гораздо лучше, его раны от шрапнели затянулись, и бедро окончательно восстановилось, когда доктор Николс достал последние осколки из области рядом со спиной несколько месяцев назад, делая его снова готовым к службе. Николс держал его в госпитале столько, сколько мог, и однажды кто-то слышал, как он сказал Матроне, что парень свой долг уже выполнил. Но, очевидно, действующая власть не могла позволить себе роскоши дать опытным офицерам держаться подальше от войны.

– Ты занимайся своим делом, дружок, – парировала Эви. – Я медленно запрягаю, но быстро еду.

Она крепче повязала свою шаль и принялась за дело с удвоенной силой. Она ему покажет. Снова и снова она нагибалась за мхом, выжимала его так сильно, как только могла, чувствуя, как он царапает ей руки. Это было неважно. Она смеялась Веронике и своей матери, потому что знала, что гонка уже началась. Джон Нив кричал, когда она посматривала в сторону повозок Форбсов и Мэнтонов:

– Давай же, мы проигрываем.

Он складывал ее кучку в передней части повозки, а Гарри грузил чуть больше сзади. Урожай ее матери и других волонтеров отправлялся в повозку, за погрузку которой отвечал ее отец. Она оглянулась. Бен смотрел перед собой на болота.

– Думаешь о своей следующей картине, Бен? – спросила она.

– Точно так, красавица. Думал, что зал для прислуги не помешало бы как-то оживить.

– Нельзя сказать, что ты не прав, – ответила она, потягивая спину.

Джон сказал:

– Хватит с тебя, красавица. Наполни этот тюк.

Она и ее папа рассмеялись:

– У тебя не очень-то выходит джорди[7], парень, – сказала ему Эви. – Так что попробуй еще раз.

Джон крикнул:

– Шевелись-ка, старушка.

Ее отец прокричал:

– Так намного лучше!

Эви вернулась к работе. Солнце пробивалось из-за туч, давая слабое тепло, но все же тепло. Они продвигались дальше по болоту, повозки – за ними. Ее руки болели, но какое это имело значение? Им нужен был мох. Гарри Траверс обратился к ней:

– Мы выигрываем, Эви. Продолжай идти.

Она выпрямила спину.

– Тебе легко говорить, красавчик. Это у нас тут мерзнут ноги, ноют руки и мокнут рукава.

Наконец, настал полдень.

В глубине тележки Форбсов были уложены сэндвичи для работников, и все было совсем как тогда, во время сбора морского угля, но теперь вместо влажного угля в тележку был свален упругий мох в тюках из мешковины. Вероника сказала:

– Миссис Мур оборудует склад для яблок, чтобы разложить там мох. Старый Стэн сейчас заменяет некоторые части обвалившейся крыши на стеклянные, так что она будет нагреваться в солнечную погоду, что поможет ему высохнуть, и еще там можно устроить сквозняк, открыв две противоположные двери, что также поможет. Еще он составляет график, по которому мох будут переворачивать добровольцы и пациенты, которые хотят помочь. Они также будут освобождать его от всего лишнего. Некоторые деревенские придут позже сегодня, а также завтра, чтобы помочь с раскладкой. Остальные будут шить марлевые мешочки. Лучший мох пойдет на перевязку, тот, что похуже, – на прокладки для дизентерийных больных и для наложения шин, самый негодный мы выбрасываем.

Гарри спросил, отхлебывая чай из кружки:

– Стерилизаторы в больничном крыле должны сделать свою работу, ведь так? Я подумал, что, может, для капитана Уильямса будет неплохо заняться каким-то проектом по предоставлению стерилизаторов и нам, а также по исследованию возможностей их обширного применения?

Джон Нив бросил в него хлебной коркой. Гарри увернулся и засмеялся. Джон сказал, подмигивая Эви и Веронике:

– Не просто симпатичная мордашка, а?

Он бросил другую корку в Рональда Симмонса.

– Тогда как у тебя, мой друг, мордашка, безусловно, симпатичная, с носом или без него.

Все заулыбались. Матрона сказала, что слышала о канадском докторе, работающем на юге Англии, который утверждает, что сможет сделать что-то с лицами, и сейчас она пытается разузнать больше.

– Хорошая идея, Гарри, – сказала Вероника, спрыгивая с края повозки и отряхивая руки. – Мы оборудуем рабочее место для Ричарда в кабинете отца. Эви и миссис Мур получат назад свою кухню, а я перестану быть такой фурией.

– О нет, это вряд ли, – послышалось со всех сторон.

На следующий день такси за капитаном Нивом прибыло к дверям за час до обеда, ярким сияющим утром, когда небо такое голубое, что птицам хочется петь. Мистер Харви спустил его портмоне вниз по лестнице, как он делал для всех отбывающих, несмотря на звание. Эви проводила Джона Нива до такси. Он поцеловал ее руку, потом улыбнулся и распахнул перед ней объятия. Она обняла его.

– Будь осторожен, будь удачлив.

Он произнес:

– До этого момента – я был. Одно пребывание здесь стало чем-то, что полностью изменило мою жизнь. Когда я думаю о всех тех людях, что я здесь встретил, – особенно о тебе, Эви, – я понимаю, насколько много это для меня значит. Верь, что твоим мужчинам не угрожает опасность, Эви Форбс. Верь в это, пока не услышишь обратное, и не оставляй свои мечты об отеле. Впрочем, возникнет проблема – твои гости не захотят уезжать и оставаться без твоей доброты и твоей готовки.

Матрона вышла к ним, шумно ступая по гравию. Они пожали руки. Капитан Нив раскрыл объятия и перед ней. Она встала в полный рост и вся подобралась. Это выглядело впечатляюще.

– Этого вполне достаточно, молодой человек, – сказала она.

Капитан Нив засмеялся и не прекращал смеяться, когда бросал свою обязательную для капитана трость на заднее сиденье такси и погружался в него вслед за ней. Они махали ему вслед, пока такси с ревом выезжало по подъездной дороге. Матрона крикнула:

– Будь осторожен, молодой Джон. Ты просто будь осторожен. Я не хочу, чтобы наша работа обратилась в прах, – по ее лицу бежали слезы.

Не глядя на Эви, она сказала ей:

– Ты не будешь ничего говорить, поняла меня? Ты не будешь ничего мне говорить. – С этими словами она приложила ладони к лицу, выпрямила плечи и направилась обратно внутрь.

Эви еще раз помахала, и тут увидела Нормана, мальчика-почтальона из Истона, который ехал на велосипеде, опустив голову, по дороге к их дому. Он проехал мимо такси, которое остановилось. Она увидела, как Джон высовывается из окна и наблюдает, как мальчик подает назад. Норман со всей силой жал на педали, пытаясь набрать скорость на гравии. Эви услышала, как он тяжело дышит, когда он подъехал ближе. Он затормозил и остановился, глядя на Эви через плечо, что он делал в последнее время почти всегда, говоря, что не может больше смотреть людям в глаза.

Он полез в свою кожаную сумку.

– Вот, Эви, передай эту штуку леди Веронике, – он облизал грифель своего карандаша и сунул ей телеграмму. Она расписалась за нее. Он пихнул бланк в сумку, развернул свой велосипед и покрутил педали, уезжая прочь. Джон Нив выбрался из машины и на этот раз жестом попросил мальчика остановиться.

Норман остановился. Они поговорили. Эви пронесла письмо в прихожую. В комнате отдыха на носилках лежало несколько человек – это место было отведено для посещений, а в бильярдной пациенты располагались на матрасах, она была предназначена для отдыха и досуга представителей всех званий. Нев-Шапель подорвала все установленные порядки. Мимо Эви прошел дежурный. Она передала телеграмму ему.

– Передай это прямо в руке леди Веронике, Сид, если тебя не затруднит.

Он растянулся в улыбке:

– Это порадует ее. Она ждала достаточно.

Эви поспешила к лестнице, направляясь на кухню. Она должна верить, что это хорошие новости. Она должна. Она должна. Потти должен был сказать им, если это не так. Да, конечно же, это так, и она была рада, что сегодня они нарушили распоряжения капитана Ричарда и придумали золотой суп, за которым сегодня последует свинина с домашней фермы с печеной картошкой и капустой, взращенных на землях Истерли Холла. А за ними, в свою очередь, последует медовый кекс с заварным кремом. Людям уже рассказали. Радостное возбуждение носилось в воздухе, и капитан Ричард, должно быть, уже и забыл свои указания.

Она спрыгнула с лестницы. Медовый кекс был предложен юным Дереком Хейсом, которому было всего восемнадцать, но он уже лежал здесь. Его война была окончена, его нога осталась где-то во Франции. И что, застрелился он после этого? «Да кого это вообще волнует, – как-то сказал Эви доктор Николс, когда они прятались от ветра под старым кедром. – Это гораздо лучше, чем потерять рассудок».

Мистер Томас, пасечник из Хоутона, сказал им, что сейчас очень большой спрос на мед, так как люди продолжают запасаться впрок, поэтому он, вероятно, не сможет снабжать Истерли Холл необходимым количеством на регулярной основе. Но все равно, сегодня в кексе будет пара лишних ложек.

Когда Эви спешила вниз по коридору, она вспомнила, что у семьи Гарри Траверса были ульи. Когда он собирался уезжать туда, это был единственный раз, когда этот молодой человек не веселился, такова была его заинтересованность в этих маленьких негодницах. Она должна напомнить ему, чтобы он продал им несколько банок из дома, ведь он вновь скоро туда вернется. Деревянная нога, которую папа и Том, кузнец, сделали для него, казалось, работала отлично, если можно судить по мероприятию на болотах. Но он, конечно же, еще вернется, потому что культя будет зарубцовываться и нужно будет сделать кое-какие улучшения.

На кухне Энни уже была по локоть в муке, а миссис Мур проклинала добровольцев, взявшихся за овощи, за то, что они слишком легкомысленно относились к мытью листьев. Повсюду разносился богатый аромат нежной свинины, тушившейся в нескольких бутылках мерло, – спасибо за это Оберону, а вот Роджеру знать об этом необязательно. На секунду Эви будто увидела широкую улыбку Оберона, светлые волосы, ниспадающие на его лоб, и глаза, даже более синие, чем у Сая. Да уж, этот красавец превратился в хорошего, очень хорошего человека. Она почувствовала себя счастливее, чем была уже очень долгое время, и запела: «Если бы я была единственной девушкой на свете, а ты…»

Она увидела, что миссис Мур смотрит на нее, хотя нет, не на нее, а мимо, и мимо Энни, и мимо миссис Барнс из деревни, которая прекратила нарезать картошку. Она замолчала и обернулась. Это была Вер с телеграммой в руках, белая как штукатурка. Капитан Ричард стоял позади нее, опершись на дверную раму, его лицо было неподвижно.

– Возьми его, – сказала Вер.

– Прочти его, – настояла Эви.

Капитан Ричард захромал вперед, используя свою трость, и выхватил телеграмму.

– Миссис Мур, не могли бы вы, пожалуйста, предложить Эви и Веронике присесть. Энни, чай, быстро. Миссис Барнс, не были бы вы так добры продолжить приготовления к обеду. Жизнь должна продолжаться.

Миссис Мур взяла обеих женщин под руки и заставила сесть. Эви вспомнила, как Саймон пришел сообщить ей, что Тимми, их милый паренек, погиб. Тимми. Тим. Милли.

– Кто-нибудь, приведите Милли, – сказала она твердым, спокойным, не своим голосом.

Миссис Барнс оставила картофель, который она мыла в цинковой раковине, на кухне, потому что теперь они его больше не чистили. Каждая унция продукта должна быть сохранена. Эви смотрела, как она спешит в прачечную, и ее бледно-голубая форма натягивается на ее полном теле. Они услышали, как раздался вскрик, когда миссис Барнс сообщила новость, шум от бегущих ног, и вот Милли появилась, налетев на капитана Ричарда, почти сбив его с ног. Миссис Мур закричала:

– Милли, сядь.

Она потянулась к капитану Ричарду и вернула его в вертикальное положение, словно кипящий чайник, – так подумала Эви. Чертов кипящий чайник.

Телеграмма была от Потти, не от Оберона.

«Дстч. Капитан Брамптон пропал, предположительно убит точка почти наверняка относится к Срж. Форбсу точка Кпрл. Престону точка Фрэнсису Смиту точка мои соболезнования».

Эви услышала чей-то крик. Потом пощечину. Крик прекратился. Миссис Мур потирала свою руку, и так распухшую от ревматизма.

– Ты должна взять себя в руки, Милли.

– Фрэнсис? – сказала Эви. – Фрэнсис?

Милли выла, раскачиваясь на стуле.

– Роджер, чертова ты дура, Эви. Его имя Фрэнсис Смит, ничего-то ты не знаешь.

Вероника сказала:

– Отец настаивает, чтобы каждого камердинера называли Роджер, а каждого лакея – Джеймс или Арчи. Господи. О господи, – она схватила руку Эви. – Я не могу этого вынести. Я этого не вынесу.

Энни наливала чай в эмалированные кружки. Одну из них она подала Эви. Та передала ее Веронике.

– Ты можешь. Ты должна. Мы все должны. Как-нибудь, – теперь уже она вцепилась в руку Вер. Будь осторожен, будь удачлив – какая чертова ерунда. Прозвучал стук в дверь. Это был Джон Нив.

– Я поговорил с Норманом. Я не был вполне уверен, что это обычное сообщение от Оберона. Я поеду к твоим родителям, Эви, и Саймона, я так понимаю?

Эви отстранилась от Вероники.

– Возьмите меня с собой. Им это нужно.

Она посмотрела на миссис Мур, которая кивнула, говоря:

– Энни, налей еще чая. Капитан Ричард, для вас бренди, если пожелаете, от мистера Харви, только быстро. Езжай, Эви.

Джон Нив и капитан Ричард что-то одновременно пробормотали. Эви казалось, что она физически здесь не присутствует, настолько ее сознание было сосредоточено на слове «предположительно». Только предположительно. Предположительно. Она сказала это вслух.

– Потти только предполагает. Держите это в голове. Те, кто сказал ему, точно не знают. Им нужно тело, чтобы знать.

Ричард и Джон ничего не сказали, и она знала, что они думают об артиллерии, о снарядах, которые уничтожают подчистую, о воронках от снарядов, которые заполняет грязь. Она вспомнила Марта – пропавшего, так и не найденного. Но в телеграмме было указано – предположительно. Она потянулась к руке Вероники, пожала ее и сказала:

– Потти говорит «предположительно».

Глава 6

Истерли Холл, 25 апреля 1915 г.

15 апреля Тайнсайд подвергся бомбардировке при воздушной атаке на цеппелинах, и уже 25 апреля в газетах были напечатаны подробные статьи об этих событиях. Вер стояла рядом со своим мужем в кабинете Ричарда и чувствовала его руки, обнимающие ее за талию.

– Я так тебя люблю, – сказала она. – Мы счастливчики, у нас впереди вся жизнь, не то что у этих тайнсайдцев, или у мальчиков в Ипре, или у… – она остановилась. – Мы находимся посреди катастрофы, дорогой, она уже нашла наших мужчин и теперь идет за нами.

Он крепко ее поцеловал.

– Нет, она не угрожает нам, тебе, Эви. Это война, просто война, но ты, я думаю, слишком устала, ты не присела отдохнуть ни на минуту с тех пор, как настояла на возвращении к своим обязанностям после срыва – слишком рано, по моему мнению.

Они стояли в кабинете Ричарда, смотря на карту военных действий, которая была повешена на доску слева от его стола. Через несколько дней после получения телеграммы от Потти, когда Вероника лежала в постели, слабая и оцепеневшая от шока и отчаяния, он послал за своим старым рабочим столом и секретером, которые находились в доме его родителей в Камбрии. Ему не хотелось оставаться в кабинете лорда Брамптона, который казался ему слишком угнетающим, наполненным болью от избиений, которые Оберон терпел от своего отца.

Ричард осмотрел подвал и нашел несколько пустых складских помещений, которые могли, по его мнению, послужить для административных целей, если война продолжится, но которые требовалось электрифицировать. Он выбрал одно, которое находилось ближе всего к залу для прислуги, для своего кабинета, и занялся приобретением всех стерилизаторов, которые только мог найти, для сфагнового мха, а также руководил электрификацией подвала и чердака. Все это он делал за свои деньги, что сильно истощало его ресурсы, но на чем он настаивал, говоря, что это меньшее, что он может сделать в военное время. Создавалось такое впечатление, что телеграмма Потти, а также срыв Вероники подтолкнули его на новый уровень и даже улучшили его память. Или дело было в том, как иногда думалось Веронике, что всем им казалось, что если они будут усердно трудиться и будут очень, очень хорошими, то они каким-то образом смогут заслужить жизнь для своих мужчин? Когда Вероника впервые появилась на кухне после двух недель затворничества, ей сразу же было предложено какао и медовый пирог от Эви, а также крепкие объятия. «Все будет хорошо», – сказала Эви тогда. Удивительно, но какая-то часть Вероники поверила в это.

Сейчас же она взяла лицо Ричарда в свои руки и поцеловала его.

– Работа помогает мне проживать день за днем, дорогой, и, словно плотина, удерживает меня от того, чтобы убиваться по любому поводу. Но потом что-нибудь обязательно просачивается – как та новость про газ, который немцы использовали в Ипре, что значило, что мы тоже его используем… И к чему в итоге все это приведет?

Ее голова раскалывалась от усталости и, может быть, еще от нескончаемого сверления в коридоре, с которым рабочие проводили электричество в их подземный мир.

– Ты должна попытаться поспать, дорогая.

Она улыбнулась.

– Я пытаюсь, иногда, после… – Она поцеловала его снова, вспыхнув при воспоминаниях об удовольствиях этих темных часов, ведь теперь он окончательно окреп. – Но это кажется неправильным – сейчас, когда Оба нет, а следующий конвой уже на подходе. Так много поломанных душ и тел, день за днем.

Ричард прижал ее к себе сильнее, целуя в шею.

– Я знаю, что говорил это и раньше, но моменты счастья – это не преступление. И я знаю, что еще говорил тебе, что ты работаешь в палате экстренной помощи уже три недели, так что не попросить ли тебе Матрону о стандартных сменах?

Вероника покачала головой.

– Я полезна, я учусь. Я нужна. Конечно же, я предпочитаю это уборке. Это заставляет… Помнить, как Эви сказала «предположительно».

Он поцеловал ее в лоб.

– Эви права. Всегда остается место сомнению. Думай об этом, а не о другом.

– Какие могут быть сомнения по поводу всех четверых? Одного снаряда было бы достаточно. – Вероника заставила себя остановиться. От этого не было никакого проку, только вред. Она повела плечами, и Ричард ослабил свою хватку, повернувшись к столу. Он подал ей отчеты по расходам, которые доктор Николс составил перед тем, как уйти в отпуск.

– Вот, это то, за чем ты пришла, дорогая моя девочка, о чем просил Нэрнс. Ты говорила, что Эви прибавит это к цифрам по кухне, верно? Я изучил их и готов согласиться с тобой в том, что они адекватны.

Временный начальник медицинской службы, доктор Нэрнс, активно навязывал себя и свои идеи Матроне, а все это утро изводил леди Веронику как коменданта просьбами предоставить ему актуальные отчеты по расходам госпиталя.

– Кажется, он невероятно интересуется нашими счетами и гораздо меньше озабочен пациентами, чем Николс, – отметил Ричард.

Вероника пробежалась по бумагам глазами.

– Полагаю, у каждого свои методы, а мы еле вписываемся в бюджет больницы. Но, во всяком случае, фонд, который ты основал для поддержки рабочей программы, не находится в области его интересов, и поэтому он может держать свой нос подальше. Он и правда как будто находится одновременно повсюду, как сильная сыпь – как-то так выразилась Эви. Ты уже получил ответ от кого-нибудь из своих корреспондентов? Я понимаю, это непросто, ведь люди с опаской приближаются к тем, кто скорбит, но больше всего нуждается в общении. У нас есть чайные вечера, а на время более теплой погоды запланирован праздник, но это все для госпиталя. – Она судорожно набрала ртом воздух, видя, как терпеливо улыбается ее муж, но ей нужно было продолжать говорить, продолжать оставаться заинтересованной и работать. Это то, что делала Эви, но что она не делала? Она была как сила природы, эта девочка.

Из коридора послышался грохот, потом крики.

– Эй, поосторожнее, эта штука чуть не упала мне на ногу.

Сверление продолжилось.

Это Эви предложила, чтобы Ричард использовал свои умения зарабатывать деньги для поддержания рабочей программы в Истерли Холле, когда закончит проект электрификации. Это предложение последовало за попытками Ричарда помочь на кухне и за визитом бывшего пациента две недели назад – частично нетрудоспособный капрал армии со своей женой не могли найти работу, и у них совсем не осталось денег. Теперь они работали здесь, в Истерли Холле, и их работа оплачивалась, но еще столько бывших пациентов продолжали давать о себе знать, и их пенсии по инвалидности явно не было достаточно для жизни. Что-то нужно было делать. Нужно было добывать деньги, нужно было находить работу.

Прозвучал стук в дверь, и капитан Симмонс просунул свой – нельзя сказать что нос – в дверь и сообщил:

– Мистер Харви только что получил звонок от сэра Энтони Траверса, Ричард. По всей видимости, Гарри присел ему на уши во время своего отпуска дома, и он сказал, что хотел бы поговорить с вами в своем клубе в Дурхэме через несколько дней, если мы пожелаем сделать ответный звонок. Вы доедете до Дурхэма, если я отправлюсь с вами? Мне не сказали, о чем, собственно, был разговор, но, возможно, он хочет предоставить помощь фонду для ваших безработных. Он славный малый, этот сэр Энтони, – так, во всяком случае, говорит отец. Он, кстати, тоже внесет свою лепту, но я вам уже об этом говорил.

Пока Рон говорил, Ричард вернулся на свой стул и стал перебирать какие-то бумаги, не отвечая. Вероника пригласила Рона войти. Она знала, что, несмотря на то что он продвинулся так далеко и так быстро, ее мужу все еще не хватало уверенности, чтобы покинуть пределы Истерли Холла, и это начало становиться проблемой – проблемой, которую Рон обсуждал с доктором Николсом. Очевидно, с другими он ее тоже обсуждал, потому что они с Гарри были закадычными приятелями и такими же закадычными хитрецами. Рон кивнул ей, и она произнесла заранее приготовленную речь, написанную вместе с ним и Эви еще этим утром.

Она сказала:

– Это было бы просто идеально, Рон. Первое время ему нужен будет кто-нибудь, чтобы обходить разного рода препятствия, если ты, конечно, не возражаешь. Люди могут быть жестоки, я знаю, что они глазеют, и это может быть непросто для тебя.

Она чувствовала, как краска приливает к щекам, потому что она никогда до этого не говорила с ним о том, что он предстает перед людьми с обезображенным лицом, но он настоял на этом, когда они готовили ее слова.

Рон сказал:

– Будем как в старые добрые времена, да, Ричард? Вдвоем расхаживать по городу.

Эви предположила, что Ричард испытает гордость, сопровождая человека, который отважился предстать перед людскими взглядами, чтобы выступить в качестве поддержки. Повисла пауза, во время которой он продолжал разбирать свои бумаги, кладя один документ поверх другого и тщательно их выравнивая. Наконец, он поднял голову и хитро улыбнулся.

– Теперь я знаю, что нет такой вещи, на которую моя жена и мои друзья не готовы пойти ради моего блага, так что как я могу отказаться?

– Отлично, старик. Значит, я отвечаю утвердительно.

Рон подмигнул Веронике и, хромая, вышел из комнаты. Вероника потянулась к Ричарду и взяла его за вытянутую руку со словами:

– Прекрасно, теперь электричество можно провести в твой кабинет в твое отсутствие, чтобы позволить Эви успеть организовать альтернативную кухню на то время, пока электрики будут уничтожать старую.

– Господи боже, – сказал Ричард, целуя ее руку. – Вы двое и правда ведьмы, как говорил Оберон. Вся эта история с Дурхэмом – и только ради этого.

На минуту их улыбки исчезли. Оберон. Где он сейчас? Но Ричард уже поднимался на ноги, потянувшись за своей тростью.

– Поможешь мне собрать вещи?

Раздался стук в дверь, и Рон заглянул в кабинет снова.

– Вы, наверное, не слышите за шумом, но Эви зовет вас – там что-то с тестом для обеда.

Вероника схватила бумаги с цифрами и поспешила к двери.

– Я забыла.

– И теперь ты проклята навечно. Скажи ей, что у тебя выходной и что ты оказываешь ей невероятную милость, – крикнул ей вслед Ричард. – И, я так полагаю, собираться мне предстоит самостоятельно?

Вероника уже бежала по коридору, крича ему через плечо:

– Если ты не возражаешь.

Она сбавила шаг, чтобы не споткнуться о провода, и обогнула мужчин, которые сверлили стены и орудовали отвертками. Кто-то пел в прачечной. Это была Милли, черт ее побери. Было такое ощущение, что она ринулась во вдовство с готовностью и удовольствием, она надела черное на следующий же день после получения новостей и гордо вошла на кухню с влажными от утреннего тумана волосами и с изображением скорби на лице. Вероника подумала, что Эви ее ударит, но миссис Мур ринулась в бой первая, обругав Милли последними словами за то, что та несколько поторопилась: «Предположительно убит, ты, глупая девчонка». Затем она протащила Милли по коридору до самой прачечной.

С тех пор Милли носила исключительно черное и ежедневно просила одолжить ей денег, чтобы она могла дотянуть до зарплаты, но, как подметил Ричард, она на этот момент все еще получала часть зарплаты Джека. Он также обратил особое внимание, что от Потти так и не поступало никаких дополнительных сведений, которые бы опровергли утверждение, что они убиты «предположительно». Миссис Мур говорила, на удивление более дипломатично, чем это было ей обычно свойственно, что шок странным образом влияет на людей и что с Милли, возможно, как раз это и случилось.

Вероника немного помедлила, прежде чем войти на кухню, где царила обычная радостная суматоха и видимость хаоса – как всегда, в двух креслах у огня, охраняемых собаками, было брошено вязание, к которому всегда можно вернуться во время ночной смены, когда еду и питье нужно подавать только в случае необходимости. Конечно, это был не хаос, но радость здесь была. Должна была быть, это было правило дома. Эви подняла голову и кивнула в сторону теста, ожидающего ее на мраморной столешнице.

– Ты хотела научиться, как это готовить, так что хватит прохлаждаться в закутке у Ричарда и приступай, юная леди. Ему надо быть холодным, за этим и мрамор. Не стоит ему слишком долго ждать среди жара плит.

Вероника положила отчеты для Нэрнса на шкаф и сняла белый хлопковый фартук с крючка на двери. У нее было полчаса до начала смены в госпитале – только чтобы успеть раскатать тесто и научиться выкладывать его в форму для выпечки, но она не могла оторвать глаз от Эви с такими темными кругами под глазами, еще более бледной, чем вчера или позавчера, или до этого. Жених и брат этой девушки пропали, но она никогда не расслаблялась, никогда не забывала улыбаться и поддерживать работу кухни на всех парах. Как если бы этого не было достаточно, она постоянно играла с Тимми в детской комнате, которой заведовала ее мать, а еще всегда была готова поддержать шутку и посмеяться в кругу мужчин, но что, если однажды она остановится? Что они все будут делать?

Как будто бы миссис Мур могла читать ее мысли, главная повариха вошла из главного коридора с кипой чайных салфеток в руках со словами:

– Хорошо, вы здесь, леди Вероника. Тогда мы посидим немного в моей комнате, если ты не против, Эви? Нам нужно просмотреть все суммы по кухне – те, что запросил доктор Нэрнс. Он попросил предоставить каждый чек, вы не поверите, леди Вероника. Как будто бы мистер Харви не был ответственным за все счета с начала времен.

Миссис Мур положила чайные салфетки рядом с отчетами, которые принесла Вероника, и взяла их в руки, в ожидании глядя на Эви, которая игнорировала ее, а вместо ответа проверяла ягненка с домашней фермы, который томился во всех трех духовках, в горах морковки, турнепса и репы, чтобы его сэкономить, – что, по всеобщему мнению, делать было необходимо, так как нехватка продовольствия начала становиться заметнее.

– Сейчас же, – прогремела миссис Мур.

Все работники кухни замерли. Эви выпрямилась и вытерла руки о фартук, произнеся:

– Поберегите нервы.

Она подняла брови, кинув взгляд Энни и Веронике, когда выходила из кухни вслед за миссис Мур. Они столкнулись с миссис Грин, которая почти бежала от сушилок к лестнице. Только что прибыл свежий конвой, на этот раз из Ипра, где произошло сражение, получившее название Вторая битва при Ипре. Бедные канадцы, вечно принимают первый удар на себя, бедные все они. Скоро они прибудут, после каждого наступления было то же самое, и между наступлениями, хоть и в меньших масштабах, было то же самое.

Вероника орудовала скалкой под экспертным руководством Энни.

В своем кабинете, пока Рон был наверху и звонил сэру Энтони, Ричард взирал на свое портмоне. Был ли сейчас тот момент, когда он должен отдать дорогой Вер запечатанное письмо от ее брата, которое он велел передать в случае его смерти? Но это был вопрос, которым он не задавался подолгу, потому что надежда не покинула это здание. Еще нет. Еще нет. Но скоро здравый смысл должен взять верх, потому что Ричард был в Северной Франции, он жил там, и кто сможет не стать реалистом после всего, что было? Эти женщины, вот кто: устрашающий батальон, который может дрогнуть, но достоит до абсолютного конца. Писала Грейс, и она тоже не позволит надежде погаснуть.

В комнате миссис Мур Эви сидела в кресле напротив нее и наблюдала, как та просматривает бумаги. Она не могла усидеть на месте, действительно не могла. Она вскочила на ноги.

– Сядь, – проворчала миссис Мур, поправляя на носу очки и глядя не нее поверх документов. – Просто прекрати эту бесконечную деятельность. Тебе нужно быть в порядке, ради пациентов и ради Саймона и Джека, когда мы узнаем, где они. Так что прекрати это немедленно, а то Матрона снова спустится сюда и начнет хлопотать о тебе. Хотелось бы мне, чтобы доктору Николсу не пришло в голову уйти в отпуск, тогда я попросила бы его посмотреть тебя. Тут нужен мужчина.

Эви уселась.

– Не стоит волноваться.

– То, как ты едва ходила по кухне на днях, – это не повод для беспокойства?

– Жар из духовки застал меня врасплох.

Дверь в спальню миссис Мур в подвале была открыта, и который раз Эви задалась вопросом: каково это – спать в комнате без окон? По крайней мере, в ее комнате наверху из окна было видно все до самого Фордингтона и кусочек моря между двух холмов, и ничто не намекало на шахты. Это была обычная сельская местность и небо.

– Глупости, тебе нужно нормально поспать. Твоя мама тоже так думает, и я слышала, как она говорила тебе об этом вчера.

Эви сказала:

– Возможно, я осталась одна, миссис Мур. Сначала Тимми, теперь Джек и Саймон. Это одиночество, миссис Мур, и я не вынесу, если это случится с мамой или папой или со мной. – Она крепко сомкнула губы, произнеся слова, которые она отказывалась озвучивать раньше, но которые так и норовили прорваться наружу. Но они должны снова уйти в глубину, потому что всем было нужно, чтобы она была сильной.

Миссис Мур протерла свои очки. Эви наблюдала за ней. Миссис Мур сказала:

– «Предположительно погиб», помни об этом. Ты не можешь поднимать дух всем вокруг, но забывать о надежде сама, Эви, девочка.

Эви начала подниматься.

– Скоро они вернутся с болот с новой порцией мха. Им нужно будет выпить чего-нибудь горячего.

Миссис Мур жестом приказала ей сесть и резко проговорила:

– Ты прекрасно натренировала своих подчиненных. Позволь им сделать, что нужно. Ты почти, но все-таки не абсолютно необходима, так что расслабься и делай, что я тебе говорю.

Эви кинула на нее короткий взгляд и сделала, что ей было велено, почувствовав, как воздух покидает ее тело, что в последнее время происходило довольно часто. Она была как воздушный шарик, который прокололи, когда пришла телеграмма. Это было небольшое повреждение – она почти что могла его увидеть, – и с каждым днем воздуха оставалось все меньше, и она никак не могла вдохнуть в себя новый. А иногда было иначе – он просто выходил из нее полностью, и она становилась вялой, пустой и слабой, как было на прошлой неделе, когда она еле стояла на ногах, трясясь, как желе, чертова дуреха.

Теперь, сидя на этом стуле, в этой комнате, которую она любила так же, как и женщину напротив нее, она боролась за каждый вздох, ловила воздух, задерживала его в себе, но все ее тело было словно свинец, и она снова теряла его, искала и находила совсем немного. Она с тяжестью вобрала его в легкие. На одну секунду она видела только темноту.

Черное платье Милли.

Каждый день жена Джека приходила в этом черном платье. Но Потти сказал: «Предположительно погиб». Эви сказала ей это. «Повзрослей, Эви», – сказала ей Милли.

Именно по ночам у Эви было время для того, чтобы думать: лежа в постели, она размышляла, где они или как они погибли, видела долгие годы впереди, в которых никого из них не будет, или будут. Может быть, изувеченные, может, нет. Они были ее прекрасными парнями, Саймон, Джек, Об. Возможно, она никогда больше не увидит рыжие волосы Сая, не почувствует мягкость его губ, может быть, он сейчас где-то там, далеко, лежит в грязи, медленно превращаясь в скелет, может быть, больше не будет сгоревшего лука Оба, она почти могла чувствовать этот запах, видеть дым, или скрежета ножа Джека.

Да, она устала, но она не могла спать, и каждый день, каждую ночь приходили еще конвои, со дня на день начнут работать электрики, и на кухне придется организовывать спиртовки, а сегодня наверх нужно отнести счета, чтобы успокоить Нэрнса. И что вообще на уме у Ублюдка Брамптона? Странная это была штука – мир, охваченный войной. Он казался нереальным, но не был. Он существовал и был как колесо, которое делало оборот за оборотом, выкорчевывая куски, оставляя отвратительный след всюду, где оно появлялось, на всем, по чему прокатывалось.

Миссис Мур обмахнулась бумагами Нэрнса, а потом бросила их на стол.

– Я знаю, что обычно говорю, что работа способна разрешить любую острую ситуацию, но в разумных пределах. Тело не может двигаться не переставая, даже если принадлежит дочери шахтера. Тебе нужно принять, что необходимо останавливаться, чтобы стать сильнее. Ты понимаешь меня, Эви Форбс?

Эви смотрела, как губы миссис Мур произносят эти слова, и медленно кивала.

– Да, конечно, я понимаю. То же самое говорю себе я, так что вы правы. – Она заставила себя улыбнуться, и миссис Мур улыбнулась в ответ, но чего миссис Мур не понимала, так это того, что она просто не могла быть слабой, потому что от ее силы зависели все остальные. – Я верю и надеюсь, миссис Мур, правда. Почти всегда. Просто иногда это покидает меня, как воздух. – Миссис Мур выглядела озадаченной, но Эви продолжала: – Я не скажу вам, сколько я смогу продолжать надеяться, потому что я не знаю, но я не прекращу еще очень долго. Мы должны им, нашим ребятам.

Она выпрямилась, почувствовав, как легкие снова наполняются воздухом и как темнота отступает, и найдя слова, которые миссис Мур хотела услышать:

– Я не чувствую, что они погибли, здесь, внутри себя – нет.

Миссис Мур просто кивнула.

– Если придет время и для тебя принять темноту, то ты справишься, так же как все остальные несчастные. А пока есть много молодых ребят, которые просто захотят бульона после прибытия сюда, или заливного из телячьих ножек, или яичного пирога, но ты не будешь на смене сегодня. Ты будешь спать. Или если не спать, то отдыхать. Завтра ты сможешь сделать обход своих бедных новых мальчиков и узнать, что у них самое любимое, и тогда мы им это приготовим. Сейчас – на плитах, а потом на спиртовках.

Она сложила руки на груди.

– А теперь отдыхай. Если сможешь поспать, то замечательно, но если нет – просто откинься на спину и закрой глаза. Все, что я от тебя хочу, когда ты проснешься, – отдать эти счета доктору Нэрнсу и немного прогуляться на свежем воздухе. Твоя мать и я обсудили это, и она придерживается того же мнения, так что будь так добра и просто сделай это. – Миссис Мур тяжело поднялась из кресла, а потом остановила взгляд на своем столике. – О, а лучше почитай это письмо, которое Нэрнс отправил для тебя сюда, вниз, хотя там, скорее всего, какая-нибудь ерунда о том, что требуется еще более тщательная инвентаризация, чем мы с тобой сумели сделать вдвоем. Я так поняла, что этот жуткий человек член того же клуба, что и Брамптон, и прибыл сюда по приказу Брамптона. Но зачем, интересно мне знать? – Она остановилась. – Болтовня старой бабы. Забудь о моих словах.

Эви почувствовала грубую обивку, когда крепко сжала руками ручки стула. Нэрнс знал Брамптона? Она глубоко вдохнула, глядя на письмо, которое миссис Мур положила на бумаги для Нэрнса. Миссис Мур сказала:

– Не сейчас, Эви. Лучше посмотри, у меня новая фотография.

Она указала рукой на рамки над камином. Эви увидела уже знакомую фотографию Грейс, первой нанимательницы миссис Мур, на стене. А рядом с ней висела другая, которую она раньше не видела. Это была она сама вместе с миссис Мур, во время Рождества, рядом с елкой. А за ними стояли Джек, Оберон и Сай, в гражданской одежде, и улыбались. Она откинулась в своем стуле, смотря на них, пока не заснула, и все это время слезы струились по ее лицу, впитываясь в воротник и форму.

Когда она проснулась, миссис Мур уже не было. Бумаги Нэрна все еще лежали на столе. На конверте было написано ее имя, черными чернилами, косым почерком. Она потянулась к нему, поддела пальцем клапан и открыла конверт. Она прочла, потом прочла еще раз. В этот момент она чувствовала, как в нее ворвался воздух, раздувая ее воздушный шарик до предела. Кем он себя возомнил? Как он смел?

Она смяла письмо в руке, вышла из комнаты и сразу же вернулась назад за бумагами. Она не смотрела по сторонам, пока шла по коридору, слова из письма так и плясали перед ее глазами. Она поднялась по лестнице, прошла через дверь для прислуги в главный зал, практически летя по воздуху, который растягивал и истончал шарик. Младший капрал Самюелс, дежурный этой смены, встал из-за стола. Прибывала «Скорая помощь», все были заняты. Дежурные, медсестры, добровольцы, Матрона бегали по залу, из палаты в палату, вниз по ступенькам, к каретам «Скорой помощи», потом опять вверх, сопровождая носилки. У Стива Самюелса один карандаш был за ухом и еще один в руках. Знал ли он, что у него их два? Имело ли это значение?

– Все в порядке, Эви?

Она увидела свое отражение в его начищенных сапогах, и даже его онучи казались напряженными.

– Скоро будет, милый, – выдохнула она.

Стив Самюелс наклонился к ней с обеспокоенным видом:

– Эви, в чем дело?

Она резко повернулась, лавируя между всеми этими людьми, которые гнули спину, спасая жизни, как, впрочем, делала и она. Она вошла в кабинет доктора Нэрнса без стука. Это была одна из приемных, которую доктор Николс провозгласил командным центром империи медицинской службы. Нэрнс пил кофе. Она бросила бумаги ему на стол, а затем и его письмо. Оно все еще было смято. Он поднял голову, сжав губы:

– Я слышал стук?

Она сказала, нависнув над ним всем весом и уперев руки в стол так, что ему пришлось резко отпрянуть и вжаться в стул:

– Сомневаюсь, если только это я стучалась головой о кухонный стол из-за ваших смехотворных и сжирающих время инсинуаций. У нас нет времени на эту ерунду, вы, глупый маленький человечек! Как вы могли прислать мне эту бумагу с вопросом о точном количестве ножей, вилок, ложек и кружек и призывом проводить еженедельную инвентаризацию по этим предметам, как будто бы у нас тут развелось видимо-невидимо кухонных воришек?! Что касается требования о стерилизации всех приборов, кружек и еще бог знает чего, то у Мод, нашей посудомойки, строгие правила на этот счет, и за всю историю существования этого госпиталя не было ни одного случая проблем с желудком. Если, конечно, не считать тех, у кого половина внутренностей болталась в воздухе, когда их сюда привезли.

Она наклонилась еще ближе к нему, и теперь он серьезно побледнел. Его волосы песочного цвета, которые он зачесал на лысый затылок, упали на его очки в проволочной оправе. Он поднял руку. Она опустила ее на стол, буквально прихлопнула ее. Она увидела шок на его лице, и это только подогрело ее ярость, хотя и было единственным, что заставило немного снять напряжение, разрывавшее ее изнутри.

– У нас дефицит всех инструментов, и откуда, по-вашему, мы возьмем еще стерилизаторы? Капитан Ричард приобрел все, которые были доступны, и сдвинул горы, чтобы обеспечивать нормальную работу госпиталя в принципе. В чем ваши приоритеты?

Она задыхалась, воздух входил и выходил, обжигая ей грудь. Она должна вобрать в себя побольше. Она встала прямо.

– Вы просите с нас чеки, со всеми цифрами из отчета. Мистер Харви передает все это бухгалтеру лорда Брамптона, так зачем нам дублировать их еще раз, для вас? Мы тут заняты, вечно в спешке, у нас всегда куча дел.

Доктор Нэрнс тоже встал, его рот был приоткрыт. Он убрал ее руку. Его рот закрылся. Она продолжила, срываясь на крик от злости:

– Мы работаем на кухне так, чтобы это удовлетворяло нашего коменданта, леди Веронику, а также Матрону и доктора Николса. Все, что я могу предложить, – порезать эти бумаги на квадратики и развесить в уборных, а что касается их дальнейшего использования – можете использовать свое воображение, но лично мне на ум приходят ягодицы. Это понятно? Если от вас будет еще какое-то беспокойство, то внимательно смотрите на то, что едите. Кто знает, что там может оказаться в те несколько недель, что вы здесь пробудете? Так, возвращаясь к письму: если вы отваживаетесь приказать уволить миссис Мур или Энни, чтобы заменить их на волонтеров под моим контролем в интересах экономии, то вам явно не хватает пары извилин. Миссис Мур необходима на кухне, как и Энни.

Ей не хватало воздуха, он вырывался из ее груди вместе со словами, и ничего не занимало его места. Она знала, что до слез недалеко, но нет, она не даст им появиться.

– Повторяю, доктор Николс, и Матрона, и леди Вероника, наш комендант, не давали никаких распоряжений по работе кухни, и пока они их не дадут, ничего не изменится, потому что вы, как временный руководитель медицинской службы, не имеете права никого увольнять. Ничего не изменится. Вы. Это. Поняли?

Доктор Нэрнс вышел из-за своего стола и пошел к Эви, а затем грозно навис над ней, держа в руках лист бумаги. Она смотрела ему в глаза, пока он размахивал этим листом и говорил.

– Меня не волнует, что доктор Николс, Матрона или даже сама леди Вероника имеют сказать по этому поводу. У меня в руках находятся директивы лорда Брамптона. В них объясняется, что он распорядился о переводе доктора Николса в другой вспомогательный госпиталь в Ньюкасле, и я должен буду оставаться здесь, пока этот… – он указал рукой в сторону главного зала, – этот хаотичный убогий неорганизованный бардак не будет взят под контроль, а это означает увеличение количества волонтеров при сокращении штата работников на зарплате и установление более строгой иерархии. Те, кто остается, должны соответствовать своему особому положению. Ваша миссис Мур ему не соответствует, а с работой Энни может справиться любая деревенская дурочка…

– Кухня – это генератор…

– Ты маленькая глупая девчонка, – он разрезал бумагой воздух; директивы Брамптона разлетелись и медленно приземлились на пол. Эви заставила себя стоять твердо, хотя она чувствовала, как его слюна летит ей на щеки, пока он орет: – Правительство платит три шиллинга за пациента ежедневно. Таким образом это заведение обходится в три шиллинга девять пенсов, но это с учетом доплат. Его светлость отказывается нести на своих плечах груз дополнительных расходов и вместо этого открывает другой госпиталь, рядом с Лидсом, учреждение поменьше, расходы на которое он будет делить с влиятельным членом парламента. Мы либо закрываемся, либо осуществляем изменения и пытаемся функционировать из расчета три шиллинга за пациента в день. Чтобы это сделать, нам нужно сократить персонал, но, если вы хотите оставить миссис Мур, – пожалуйста. Вы, однако, должны будете покинуть это здание к сегодняшнему вечеру, что, возможно, научит вас уважению к тем, кто стоит выше вас. Тогда останется только надеяться, что миссис Мур справится без вас или умрет, пытаясь это сделать. Вы. Это. Поняли?

Эви уставилась на него, чувствуя, как подступает слабость. Слюна выступила у него в уголках губ, из носа топорщились волосы, и губы были сжаты в одну линию. Только сейчас она заметила, что он был старым, осунувшимся и усталым, а тоска и ярость, исходившие от него, были почти осязаемы. Потерял ли он кого-нибудь? Что может один знать о ком-то другом?

Он приблизился к ней. Она чувствовала запах кофе в его дыхании. Она не двинется. Она перенесла весь свой вес на пальцы ног, как делал Джек, когда дрался. Она глубоко вздохнула, потом еще раз.

– Я уйду, но вернусь как доброволец.

Ее голос бы совершенно спокоен. Она повернулась, направилась к двери и повернула ручку. Дверь открылась. Он сказал:

– Вы больше не войдете в это здание. Вам понятно? Вы доставили неприятности, и я этого не потерплю. Покиньте дом к вечеру этого дня.

Она повернулась на каблуках, выходя в коридор. Здесь, потрясенные, стояли Матрона и сестра Ньюсом. За ними стоял младший капрал Самюелс, широко раскрыв рот. Эви улыбнулась и вдохнула, наполняя воздушный шарик.

– Муха залетит, молодой человек, – сказала она ему.

Вокруг люди работали, помогали пациентам, таскали носилки. Разносились жуткие крики, жуткие стоны.

Ей удалось дойти до двери для прислуги, не оступившись, хотя шарик был все еще пробит, воздух выходил из него медленно, неуклонно, и она чувствовала, что слабость растет. Она спустилась по лестнице, дошла до задней двери, которую добровольцы использовали, когда выходили курить свои дешевые сигареты. Она должна подняться по ступенькам, подышать воздухом и пойти домой, в дом Форбсов, где надо будет поспать, хоть немного. Ей просто необходимо было поспать, потому что ее голова разрывалась от его слов, скачущих и шумевших слов.

Она пересекла двор, затем пошла вдоль тисовой аллеи, через березы, под которыми сквозь траву желтели первоцветы, и через крытый соломой барак, рядом с которым они с Саем встречались. Иногда они могли целоваться, иногда – брать свои велосипеды и ехать в Фордингтон к морю. Иногда… Или никогда больше?

Она остановилась, вернулась к бараку, вытащила свой велосипед из-под остальных, включая велосипед Сая. Он ржавел. Надо будет его почистить на тот случай, если… Но не сейчас. Сейчас она поедет к морю. Там она сможет дышать. Она с силой нажала на педали; правая скрипнула. Раз, два, три, и еще раз, два, три, и еще – и вот постепенно скрип начал утихать, и стали слышны только пение дрозда, а где-то вяхиря, а где-то крик фазана. Она повернула на перекрестке, опустив голову, проехала вдоль живых изгородей, миновала поворот к ручью. Теперь поток бежал рядом с ней, спокойный и полноводный, и вскоре она оказалась в Истоне, рядом с домом пастора. Она хотела остановиться, постоять там, где когда-то стояла Грейс. Она не остановилась, она продолжала катить по Истону, в тени громад шлака, вдыхая запах серы, видя подъемные машины Оулд Мод. Люди махали ей. Она – нет. Ее руки были слишком тяжелыми. Прочь из Истона, по асфальтированной дороге Брамптона, – здесь скрип исчез. Раз, два, три. И вперед – по гладкой дороге Брамптона. Брамптон. Брамптон. Но Ублюдок не имел права занимать место в ее голове. Брамптон. Брамптон. У него были деньги. Как он мог прекратить поддержку, если это с самого начала была его идея? Она повернула налево, как они с Саймоном всегда ездили, по их дороге, через мост в Фордингтон. Было холодно, но скоро она сможет дышать, надуть свой шарик, как-то починить пробоину.

Она ехала и ехала, пока не добралась до песка и не почувствовала ветер, который сбивал ее с ног, волны, которые гремели и выли, и запах соли. Все было таким чистым. Она спешилась, бросила велосипед и пошла по песку, наступая на морской уголь, разбросанный тут и там по берегу. Она прищурила глаза и посмотрела в сторону Ли Энд. Да, это был воистину славный день, когда Джек и Тимми поплыли спасать Эдварда. Глупый Эдвард, что бы он подумал о парнях из Ли Энда, дерущихся бок о бок с Саем, Джеком и Обом? Да, дерущихся вместе с ними, потому что они были еще живы. Ей нужно было говорить эти слова – на тот случай, если Бог слышал. Они вернутся назад и все вместе будут друзьями. Никого больше не выбросят в море.

Она пошла дальше, ее ботинки скользили по песку. Сегодня волн было немного. Было бы хорошо поплыть, почувствовать воду, качаться на волнах, пока они тебя не усыпят. Где Сай? Где Джек? Где ты, Об? Останови на минуту борьбу, и найдем их. Об обещал, понимаешь, что они все будут целы, все они и он сам тоже.

Она подняла голову. Над ней парили и кричали чайки, а вода поднялась уже до щиколоток, доставая до юбки ее формы: но почему боги и Об должны уберечь ее любимых, если сама она не смогла уберечь миссис Мур? Она думала, что сможет вернуться и без оплаты помогать ей делать работу, которая ей уже не по силам. Это не сработало. Это никогда не работает с начальством, они ломают тебя, как они сломали Тимми. Хотя нет, Джек говорит, что это не они. Он мог погибнуть все равно.

Волны разбивались об нее, обнимали за талию, отталкивали и притягивали ее, поднимали ее вверх и снова опускали на ноги. Она заставляла свои ноги нести ее к горизонту, хотя она уже их не чувствовала, а воздух был чистым, он был глубоко в ее легких, и настало время поспать на убаюкивающих волнах под кружащимися чайками и чистым воздухом. Она откинулась назад, смотря на чаек, и погрузилась в море, которое уносило ее будто перышко, а вода умывала ей лицо, снова и снова. Она закашлялась. Плыл Джек, как он плыл спасать пастора. Ее юбку тянуло вниз, ее ног не было, они просто отсутствовали, руки тоже, но это было правильно, это было то, что нужно, потому что все, чего она хотела, – это спать, просто спать.

Ах как плыл Джек. Вверх и вниз по этим мчащимся волнам, а потом он нырнул под них, а потом вынырнул, а потом снова нырнул и утонул. Тимми подоспел к нему, рассмеялся в лицо, и вместе они вытащили пастора. Она смотрела, видела и слышала это потом, когда они притащили этого чертова дурака вместе. Вместе.

– Джек, – позвала она, – Джек, побудь со мной, пока я сплю, я так устала. Джек, не оставляй меня одну.

Вода была у нее во рту, она попала ей в горло, такая соленая, а чайки кричали, выкрикивали ее имя. Она закрыла глаза, и теперь на ее лице не было воды, она тянула ее вниз, крепко держала ее.

«Эви, Эви, я иду. Плыви к нам». – Джек плыл к ней, она видела его, и она улыбнулась, но голос снова позвал ее, и уже не его. Чей же? Он был здесь, неподалеку, он звал и звал. «Эви, Эви». Он был добрым, и она знала его, она нуждалась в нем. Это было все, что она хотела. Джек, Тимми и Саймон шли к ней, сюда, сквозь воду, они плыли, улыбались. Она потянулась к ним, но их относило потоком. Они звали, но был и еще один голос, голос кого-то, кого она должна найти, чтобы он спас ее, потому что ее легкие уже были полны. Достаточно полны, и он должен прийти и забрать ее туда, где она сможет спать, вместе с ним, вечно.

Она протянула руки, потому что он был рядом, но она не могла его увидеть. Она попробовала снова, почти дотянулась. Она была на боку, она переворачивалась на волнах, ее легкие разрывались, она должна была открыть рот, чтобы позвать их, как они звали ее:

– Давай же. Пытайся. Плыви. – Это были Джек, Саймон и Тимми.

Она устала, так устала, ее одежда была тяжелой, такой тяжелой, это была ее форма, но это было неважно, она ей больше не нужна. Она может поспать, и поэтому она позволила морю забрать ее, глубже и глубже. Она опускалась спокойно, и она могла слышать их, Джека, Саймона и Тимми, но там, далеко, за ними, сияла синева, синева всех фиалок. Это был его голос. Джек потянулся к ней, улыбаясь, но тот, другой, приближался, она знала это, и теперь она увидела желтую вспышку. Она потянулась, через Джека, через Саймона и Тимми, и он шел к ней. Скоро она увидит его. Скоро.

Но потом она почувствовала руки, схватившие ее за плечи, и другие, вцепившиеся в ее волосы. Ее руку схватили, потянули. Она обернулась, потому что этот милый голос звал: «Я иду, Эви». Она улыбнулась, потянулась, но потом почувствовала боль, потому что ее руку дернули наверх, она отдалялась от голоса, отдалялась от него, потому что кто-то тянул, тянул. Ее плечо лопалось, кричало от боли. Кто-то держал ее, толкая и толкая наверх, кто-то другой хватал ее за руки, за плечи, а море выхватывало ее, оно хотело, чтобы она кружилась вместе с ним, играла с ним. Ее руку потянули еще сильнее. Так больно. Она закричала. Закашлялась. Захлебнулась.

Она не могла дышать, конечно же, она не могла дышать, она была под чертовой водой, и теперь она боролась, потому что боль пронзила ее, и она била ногами в ботинках и хваталась за людей. Ее все еще тащили за руку и за волосы. Ее руку отпустили, человек схватил ее крепче и стал толкать наверх сильнее, и вот он – воздух, и голоса чаек, и двое мужчин, и ветер, и соль на ее губах, и она задыхалась, кашляла, выплевывая воду и слюну. Боль разрывала ее плечо и спускалась вниз по руке, а Рон Симмонс держал ее и смеялся, переворачивая на спину и таща на берег, а Стивен Самюелс ему помогал. Рон Симмонс кричал:

– Прекрасный день для купания, милая Эви. Прекрасный чертов день, глупая ты девчонка. В следующий раз сними эти проклятые ботинки. Думала, мы отпустим тебя, да?

Теперь они были на отмели, и Самюелс поднял ее под мышки на песок и морской уголь, а Рон Симмонс смешно греб рядом по-собачьи, прямо по отмели, а потом пополз.

– Пришлось снять нижнюю часть ноги, Эви; единственный случай, когда она мешала.

Самюелс помог ей, когда ее юбка начала цепляться за все подряд и жутко мешать, пока они с трудом двигались по полосе прибоя последние два ярда.

– Я уже наслушался этого. Этот червяк просто негодяй. Придется с ним как-то работать, но оставим это на потом.

Они окончательно выбрались из воды, и Эви упала на песок, с Самюелсом по одну руку и Симмонсом по другую. Оба мужчины смеялись. Симмонс забухтел:

– Мы пошли искать тебя на кухню, но ты ушла. Пастор позвонил нам, когда ты пронеслась мимо его дома, как крутящийся дервиш, с таким лицом, будто ты собираешься кого-то убить. Твоя мама предположила, что ты направилась к морю.

Они оба были без рубашек, бледные и дрожащие от холода. Эви попыталась подняться. Самюелс подал руку Симмонсу и поднял его. Симмонс подпрыгнул, но его здоровая нога не выдержала. Самюелс поймал его, и Симмонс засмеялся снова.

– Оп-пля, – вода потекла из отверстий на месте носа по его лицу. Эви подумала, что он не будет выглядеть так же с носом.

Вероника и ее подруга леди Маргарет, которая помогала ухаживать за больными, оправляющимися после лицевых повреждений, бежали по направлению к ним с кучей полотенец, которые они плотно обмотали вокруг Эви, не трогая только ее руку.

– Матрона позволила нам уйти, хотя дел очень много. Я заплачу за это, попомни мои слова, – кричала Вероника, перекрикивая прибой и ветер. Все это время, что они терли кожу Эви, ей становилось все теплее, но вместе с этим росла и боль.

Она сказала:

– Мне надо было поспать. Я запуталась, – она взглянула на море. Его не было. Его? Его?

Леди Маргарет сказала в ответ:

– Помню те времена, когда я «запуталась» после голодовки и суфражистской кампании. Я думаю, ты просто крайне расстроена, взволнована и устала, как и я тогда.

Младший капрал Самюелс взял полотенце из той груды, что Вероника бросила на землю, и кинул одно Рону, сидевшему на песке. Они оба досуха вытерли головы и перебросили полотенца, мокрые насквозь, через плечо.

– А ну-ка, приятель, – сказал Стив, поднимая Рона на ноги. В одной руке Рон держал свою деревянную ногу. Леди Маргарет взяла их одежду, и вместе они медленно побрели к «Роллс-Ройсу», который был припаркован рядом с пляжем на безопасном расстоянии. Самюелс сказал:

– В следующий раз лучше запутайся поближе к дому, Эви. Пруд был бы в самый раз.

Она вновь посмотрела на море, слушая крики чаек, чувствуя ветер и холод. Она сказала:

– Спасибо, что спасли меня. – Она думала, что действительно имела это в виду, но не была уверена.

Они поехали в Истон, усевшись на сухие полотенца в автомобиле, который вела леди Маргарет, мимо шахтерского поселка, прямо к дому родителей Эви у перекрестка Висельников. Ее мама и Тим были уже там, печь была затоплена. Послали за доктором Николсом. Он был в Фентон-Хаусе, рядом с Ньюкаслом, и готов был вправить ей плечо, которое, как заявила леди Вероника, было вывихнуто. Они решили, что доктора Нэрнса лучше не просить, потому что в этом случае либо он, либо Эви не доживет до рассвета.

Рон Симмонс сел рядом с Эви на диван, завернутый в одеяло.

– Что нам теперь делать? Как восстановить Эви на работе? Леди Вероника, что вы скажете?

Вода из отверстий на его лице все еще текла, и он прикрывал их платком, который дала ему мама Эви.

– Но дело не только во мне, вы же понимаете? – сказала Эви. Ее мать сидела рядом с ней и держала за руку так крепко, как будто теперь не отпустит уже никогда. – Как мы можем защитить миссис Мур и всю больницу от твоего отца, Вер? Как мы можем экономить так, как он того хочет?

Леди Вероника собирала полотенца и складывала их, чтобы потом отдать в прачечную в Истерли Холле. Она дала Эви седативное средство, потому что боль пронизывала все ее тело. Леди Маргарет сидела за столом, раскладывая полоски ткани, которые предназначались для следующего коврика миссис Форбс. Наконец Вероника ответила:

– Стив рассказал нам обо всем, что слышал, и Ричард сейчас работает над этим, но нам всем нужно поразмыслить, как быть. Всем, Эви, не только тебе. И еще нам обязательно надо как-то вернуть назад и доктора Николса тоже, хотя сейчас главным для нас всех стало просто пережить ожидание. Так же, как и для всех остальных.

– Говоря о времени, о котором мы совсем забыли, – произнесла леди Маргарет, глядя на часы. – Мне нужно возвращаться к своим пациентам, правда надо. Перевязки, вы понимаете. Мох помогает снять боль, но им приятно, когда их посещают те, с кем они были знакомы, особенно майору Гранвиллю, – она покраснела.

Мать Эви тем временем наливала чай, достав лучший фарфор.

– Сейчас – время для чашечки чая, и не суетитесь, все будет хорошо, – сказала она. Все рассмеялись. Но все они сейчас были так далеко отсюда, понимала Эви, где-то глубоко под водой, в непрестанных поисках.

Вероника получила боевое снаряжение Оберона 28 апреля, в тот же день, когда семьям нескольких призывников пришли письма, что те пропали во время боевых действий и считаются погибшими. Их снаряжение пришло вместе с письмами. Младший капрал Самюелс взял на себя руководство Истерли Холлом и отнес посылку в комнату леди Вероники и Ричарда. Он ничего не сказал, просто отсалютовал и вышел.

Вероника настояла на том, что разбирать его вещи будет она. Ее пальцы никак не могли справиться с сухой и растрескавшейся кожей лямок рюкзака. Грязь из-под Нев-Шапель рассыпалась на ковер. Она достала сменную форму Оберона, его ботинки. Они пахли войной, чем-то мерзким. Ботинки не были зашнурованы. Почему? Их давно не надевали? Его письмо к ней, написанное накануне битвы, тоже было здесь. Его не отправили. То есть никто не думал, что он погиб? Или его просто пропустили?

Она прочла его. Он писал о Вейни, их няне, и о матери, как она любила его, и о том, что он, наконец, смог усвоить их уроки честности и ответственности. В конце он сказал о своей любви к ней и пожелал ей счастья с Ричардом, который, по его словам, был замечательным человеком. Подпись гласила: «Вечно любящий тебя брат, Об».

На самом дне вместе с шарфом, который связала ему Энни, и запасными носками, с которыми, как вспомнила Вероника, так долго сражалась Эви, лежал его дневник. Она посмотрела на Ричарда, который сказал только:

– Решать тебе.

Пока она читала последнюю запись из дневника, Ричард проверил ботинки Оберона и потянул за каблук, который не шелохнулся. Он казался довольным. Он сказал:

– У него есть компас, в противном случае он был бы в одном из каблуков. У него вполне есть шанс вернуться, если…

Вероника перебила его:

– Послушай, Ричард. Послушай это. «Конечно, солнце встает и садится вместе с ней, но если она счастлива и любима, то чего еще желать? Полагаю, этим и велика любовь – она не требует удовлетворения для себя. Господи, прошу, пусть он переживет этот кошмар, и я смогу помочь ему в этом. Для ее блага».

Ричард протянул руку и забрал у нее дневник.

– Думаю, нам не стоит его больше читать. Нам этого знать не нужно.

Вероника посмотрела на свои руки и на грязь, засыпавшую ей юбку. Она не плакала уже несколько дней, но на этот раз не удержалась.

Глава 7

Близ Нев-Шапель, 20 марта 1915 г.

Джек и Оберон тащились впереди Роджера и Саймона. Немецкие уланы, кавалеристы, которые, видимо, потеряли своих лошадей, отняли их рюкзаки и сняли все шнурки и тесемки, даже ремни, и свалили их в большую кучу. Капитан Брамптон оставил при себе свои кожаные подтяжки и ремень, как подобало офицеру, чтобы его уважали, или, может, боялись? Немцы сняли со всех солдат часы, но Оберон свои сохранил.

Дождь моросил все так же, как и несколько часов назад, когда их схватили; их пинками привели в сознание, когда нашли рядом с воронкой от снаряда, залитых по уши грязью и кишками, под жужжание мух, которые кружили над телами и закрывали небо. Джек на секунду подумал, что он был на лугу, где роились пчелы. Кажется, Эви в письме говорила о пчелах? Что-то про медовый кекс? Очередной пинок под ребро вернул его в сознание, где стояли грохот и вонь.

Немец наставил на них винтовку, пока они поднимались из грязи, а вокруг них все так же стоял шум сражения, грохот артиллерии, треск пулеметов.

– Schnell, – прорычал он с ненавистью в глазах. Ну, кто не наставил бы оружие на врага, который часами вел огонь, а потом двинулся вперед со смертью и ненавистью в его глазах? Если подумать, им даже повезло, что их не изрешетили там же, где они и лежали. Джек протер рот тыльной стороной руки; можно побиться об заклад, что так и было бы, не выкрикни Оберон в последний момент: «Бросайте оружие! Сейчас же, Джек, или я сам застрелю тебя!»

Джек спросил его теперь, пока они шли в сопровождении немцев с их рюкзаками на плечах в направлении фронта, а сумерки освещались огромными оранжевыми шарами и земля тряслась под ногами:

– И что, Об, правда бы ты меня застрелил?

– Разумеется, застрелил бы. Прямо в сердце, чертов ты идиот, Джако, – он ухмыльнулся. Джако? Джек только что осознал, как назвал своего капитана.

– Извините, сэр, я не в себе. Больше не повторится.

Он быстро обернулся вокруг, но никто не слышал, все были слишком заняты тем, что тащили свои ноги – по бокам, позади них, спереди, – здесь было много тайнсайдцев, несколько индийцев, бедные они засранцы. Слишком холодно для них. Слишком холодно для них всех.

Оберон поскользнулся на грязи, и Джек поймал его, вскрикнув, когда все ружья оказались наготове, заряженные яростью.

– То, что я назвал вас, ну, вы знаете, Об. Просто… Ой, ну не знаю, не каждый день меня сбивает с ног снаряд и будят пинками, только чтобы я обнаружил ружье, направленное мне в пузо.

– Не проблема, Джек, хорошо иметь рядом друзей из дома. Лучше, чем перед незнакомцами, правда ведь?

Джек почувствовал, как кровь пульсирует у него под воротником. Снаряд взорвался и разлетелся шрапнелью, которая резанула его над ухом, а ее осколки были на его руках, на спине и на ребрах – как и у них всех, подумалось ему. Что было важнее – он потерял время, они все его потеряли, когда взрыв разметал их, словно кегли, разодрав им одежду и плоть и отправив в страну снов. По крайней мере, они не были мертвы, как те, кто остался. Нет, они были обесчещены, они трусы, они сдались. Его начало тошнить.

– Schnell, – снова сказал их старший, ударив Джека прикладом. Черт, это было больно. В этом плече тоже была шрапнель.

– Джек, – предупредил Оберон, – не делай ничего. Просто иди.

Каждый шаг отдавался болью, тревожа раны, хотя они и были совсем легкими, а его голова готова была взорваться каждую секунду. Он оглянулся на Саймона:

– Ты в порядке, парень?

Саймон помогал Роджеру, который хромал и стонал. Джек пошел назад и взял Роджера на себя.

– Давай, иди к своему начальнику.

Он услышал смех Оберона, когда Саймон высказался, подмигнув ему:

– Да уж, он чертовски тяжелый. Практически мертвый груз, но когда он им не был? Уж не знаю, насколько все, что происходит, реально, но этого точно запинают, если он упадет.

Джек хмыкнул.

– Не искушай меня.

Они продолжали брести вперед, миля за милей, и трое из Ли Энд оказались рядом с ними – Джим, Дейв и Майк, – и они по очереди помогали тащить денщика, а потом к ним в этом деле присоединился и Оберон, что поразило уланов, да и других пленных, от начала до конца колонны. Казалось, что Роджер был без сознания, хотя почти никаких видимых ран не наблюдалось. Как их сержант, Джек принимал на себя львиную долю ударов за растягивание колонны. Это казалось хорошим наказанием за пленение. Стыд от того, что они сдались, ранил его сильнее, чем шрапнель.

Они все ползли вперед, сквозь сумерки навстречу ночи, и Роджер правда казался мертвым грузом, его приходилось просто тащить. Была очередь Джима и Джека, когда к конвоирам по обеим сторонам присоединились уланы на лошадях и с пиками, которыми пинали их на ходу, звеня шпорами и уздечками в перерывах между взрывами.

– Джек, – снова предостерег Оберон, когда Джек занес руку, чтобы отмахнуться от пики. Он продолжал переставлять ноги, но в желудке было такое ощущение, будто ему перерезали горло, настолько его мучили голод и жажда.

Он взвалил Роджера на спину, но молодой Дейв подхватил его:

– Оставьте, сержант, я возьму его. Майк будет вместо Джима.

Джек немного отстал, наблюдая за уланами, чтобы сделать все это менее невыносимым, ведь теперь его задевала большая лошадь, а не человек. Они все тащились друг за другом, и теперь их освещала только луна. Джек мог слышать звон лошадиных сбруй, ружья, кашель, проклятия, приглушенные разговоры. Джим, идущий прямо за ним, сказал:

– Никогда не думал, что окажусь здесь. Думал, буду либо дома, либо в могиле. А не вот так.

Джек тоже об этом не думал, он знал, что умрет в бою, но вот так вот валяться в вонючей грязи перед лицом врага, держащего чертову огромную винтовку, приставленную к твоей глотке… Почему он не сражался, черт возьми? Он вообще не делал ничего, кроме как тряс головой, пытаясь хоть что-то понять, пока в его ушах шумело, а голова была тяжелой, но пустой. Он не делал ничего, кроме как полз вперед, оглядывался и, наконец, взялся за нож. И только потом Оберон отдал свой приказ. Он был правильным. Немцы бы убили еще больше.

Скоро он снова взял Роджера, а Сай пристроился с другой стороны, но назад пришел и Оберон, его лицо было освещено слабым лунным светом, и сверху на него падал снег:

– Теперь я его возьму.

Он взял его у Джека.

– Никогда не думал, что такое случится. Ни разу в жизни.

– Ты читаешь мои мысли, Об, – и он побрел рядом со своим офицером.

– Это точно, Джако, – они тихо рассмеялись. Их путь все не заканчивался. Пленные открывали рты и ловили им снег с дождем – теперь с неба падал именно он, – чтобы увлажнить горло. Наконец в полночь их остановили и собрали на пшеничном поле, молодую поросль и почву которого изрешетили случайные снаряды. Вдалеке виднелись тени, наверное, деревья. Они заметили колючую проволоку, натянутую выше человеческого роста на самодельные столбы, чтобы ограничить движение колонны.

– Воды? Для раненых? – попросил сержант-майор Доусон.

Конвоир покачал головой.

– Nein.

Пленные уселись на голую землю. Рядом с Джеком сидел совсем молодой парень, опустив голову между колен. Его снайперская нашивка светилась в лунном свете. Джек быстро нагнулся и сорвал ее. Парень вздрогнул и проснулся, подняв лицо, залитое слезами.

– Эй! – крикнул он.

Джек зашипел:

– Если они увидят это, то, скорее всего, застрелят тебя. Передай дальше. Пулеметчикам, снайперам, бомбардирам – сорвать нашивки!

Парню было не больше восемнадцати, а может, и того не было. Джек взял его за плечо:

– Охотой промышлял дома, да, парень? Два кролика одним выстрелом из дробовика? Я сам хорошо стрелял. Оставайся с нами. Лучше быть в группе, всегда. Где твоя группа?

Парень снова придвинулся к Джеку и устроился рядом с ним.

– Сделано. Чарли меня зовут. Я егерь – ну, то есть собирался им быть. Группа B, Северный Тайн.

Некоторые мужчины уложили своих раненых товарищей на походные коврики. Оберон попросил воды. Им принесли две лохани с водой из корыта для скота. Других вариантов не было – только вода, скопившаяся в воронках от снарядов, и бог знает, что там было еще, или кто, или сколько. Джек осмотрелся: на поле, должно быть, было не меньше восьмидесяти человек. Оберон сидел рядом вместе с Саймоном. Роджер валялся у их ног. Джек сказал:

– Нужен был начальник, чтобы нам воды дали.

Оберон рассмеялся:

– Просто открой рот, Джек, и налей туда что-нибудь, вместо того, чтобы извергать стоны насчет начальства, просто для разнообразия.

Саймон рассмеялся:

– Это будет тяжелый день.

Роджер застонал. Оберон вздохнул:

– Где ты ранен?

Роджер пробормотал:

– Это ноги. У меня мозоли.

Никто ничего не ответил на это. Но когда их снова подняли на рассвете, Оберон приказал ему или идти, или лежать.

– Решать тебе, рядовой.

Они зашагали, или захромали, по прямым дорогам, по обеим сторонам которых росли тополя и тянулись пастбища. Когда они устроились на привал в полдень, с ними пересеклась другая группа пленных. Кто-то крикнул:

– Будь я проклят, если это не разнесчастная пехота.

– Это Тайгер и еще люди из Северного Тайна. Идите сюда, парни, я проверю, прилично ли вы себя вели, – ответил Джек. Тайгер был весь в лохмотьях и кровавых подтеках – было видно, что он сражался на славу. Только четверо из тридцати человек отряда Ли Энд были в плену, во всяком случае, в этой группе. Некоторые, должно быть, выжили и вернулись на передовую. Господи, как Джек на это надеялся.

После двух дней бесконечных понуканий от уланов, которые держали строй, тычков их пик и лошадей их загнали в четырехугольник, огороженный колючей проволокой, на поле, настолько далеком от передовой, что оно было даже не тронуто снарядами, а звуки войны доносились тише. Тихо не было, но было тише.

Как и в предыдущие две ночи, по приказу Оберона были организованы группы, которые вырыли здесь отхожие места. Кто хочет, чтобы к этакой ситуации прибавился еще и тиф? Пока они рыли, под руководством сержантов, которыми, в свою очередь, руководил сержант-майор Доусон, на них глазели проходящие мимо немецкие солдаты, идущие на фронт. Бедные дураки. Джек был не в состоянии взглянуть им в глаза, так глубок был его стыд. Пока он следил за работавшими мужчинами, Джек достал жестянку с самокрутками, которую ему удалось в последний момент сунуть в дырку на поясе перед досмотром. Он курил, пока его люди копали.

– Я думал, я погибну в бою.

Доусон мрачно рассмеялся.

– Никогда не думал, что окажусь здесь, вот так. Хорошо, что у меня нет зеркала, потому что я не смог бы смотреть себе в лицо, просто не смог бы, зато моя миссис будет счастлива.

Джек старался не думать о доме, о маме, папе, Эви, Тимми, Милли, но особенно о Грейс. Они же ничего не будут знать, или, вероятно, им сообщат, что они пропали без вести и предположительно убиты во время атаки.

Он втянул дым глубоко в легкие и взглянул на небо, когда выдыхал; звезды светили ярко, облаков почти не было. Где сейчас Грейс? Он услышал, как Саймон запел. «Nein, nein», – послышался приказ. Пение прекратилось. Рядом с краем поля он увидел офицеров, которые собирались в группу. Некоторые изучали колючую проволоку, пытаясь найти разрывы, но выхода на было, Джек и Оберон уже проверили.

– Свободны, – скомандовал Доусон.

Выгребные ямы были готовы, и мужчины попадали на спины, их плечи ломило от усталости. Джек снова прошелся вдоль ограждений. Патрульный немецкий солдат заметил его и пошел в его направлении. Он пригрозил ему винтовкой. Джек отступил. Солдат подозвал его ближе. Потом все повторилось – назад, вперед. Он рассмеялся. Джек – нет. Его снова подозвали. Джек не сдвинулся с места. Солдат поднял винтовку и потряс ею. Джек не сдвинулся с места. Оберон появился ниоткуда, встал перед Джеком и сказал по-немецки:

– Я его старший офицер. Вы сейчас уйдете, продемонстрировав сержанту уважение, которого заслуживает его звание.

Некоторое время трое мужчин стояли неподвижно, потом немецкий солдат пошел прочь.

Оберон похлопал Джека по плечу:

– Немцы уважают звание, в отличие от тебя, мой друг. Не стоит благодарности.

Джек улыбнулся:

– Ее и не было, сэр. Но спасибо вам.

На следующий день они снова двинулись в путь, и им все еще хотелось пить так, что они бы взвыли, была бы у них влага в горлах. Ночью моросил дождь, который разыгрался к рассвету, но ближе к полдню дождь остановился и вышло солнце. На солнце от них пошел пар. Они не ели три дня, но это была война, и никто не проклинал своих пленителей; они понимали.

Около тринадцати часов пополудни они медленно прошли через деревню и достигли границы какого-то города, а потом пришли к железнодорожной развязке. Раны Джека загноились, а чьи нет? Двигатели пыхтели и гудели, пока они шли мимо путей. Один из составов остановился, и немецкие солдаты стали выдвигать подножки вагонов, внимательно глядя на них. Некоторые солдаты отошли, но собралась одна группа, которая замаршировала к оберлейтенанту, который отвечал за пленных. Он был старым человеком, но эти военные уважали мундир и педантично отдавали ему честь. Через полчаса все сержанты были вызваны в вагон, где им передали карточки для их людей. В них надо было указать базовую информацию – имя, фамилию, батальон, – а также факт отсутствия ранений. Это было, в принципе, правдой, так как всех тяжелораненых накануне увезли в грузовиках. Карточки должны были быть отправлены в Великобританию через службу Красного Креста, чтобы оттуда были доставлены продовольственные пайки – так пленным сообщили их собственные офицеры. Эта информация произвела шум в их рядах, потому что подсказывала всем, что эта ситуация не временная; так будет продолжаться до тех пор, пока в войне не будет одержана победа или поражение.

Джек опустился на корточки, достал свой карандаш, он совсем отчаялся и помрачнел, думая о том, как переживет свой позор. Саймон сказал:

– Эви будет рада, она захочет, чтобы я был в безопасности.

Джек ответил:

– А ты?

Саймон шутливо толкнул его в бок.

– Это лучше, чем единственная альтернатива, а, красавчик?

Джек улыбнулся.

– Да, можно и так сказать, – но он понимал, что сам бы никогда не произнес, даже в мыслях, такие слова. В этот момент он скучал по Марту сильнее, чем когда-либо.

Людям раздали сухие печенья, пока они собирались в отряды по сорок человек, в один из которых Джек попал вместе с Чарли, и каждой группе выделили по ведру чистой воды. Джек благодарно кивнул немцу, который принес им их ведро. В чистом поле не найти ничего, кроме колодезной воды, и у немцев, точно так же как и у британцев, волшебной палочки не было. Все все понимали.

Карточки собрали. Приехал состав с грузовиками для перевозки скота. Его колеса заскрежетали, когда он останавливался. В воздухе было полно копоти, и запах серы был такой же, как в Оулд Мод. Джек улыбнулся и увидел, что Оберон и ребята из Ли Энд тоже широко улыбаются. Они обменялись кивками. Он услышал голос Марта – «дом вдали от дома» – так четко, как будто бы он был здесь. Ступеньки были опущены, и им приказали залезать в грузовики, сорок человек в один грузовик. Джек слышал, как майор Доббс приказал Оберону ехать вместе со своими товарищами офицерами, на что Оберон только покачал головой:

– Я останусь со своими людьми. У одного из них проблемы, это мой денщик. Если вы, конечно, не возражаете, сэр.

Майор отвернулся с красным от гнева лицом. Роджер не переставал ныть с тех самых пор, как ему пришлось идти самостоятельно, даже несмотря на то, что Оберон и Джек выдернули для него из изгороди сучковатую палку, которую он мог использовать как трость. Он ныл, даже когда поднимался по ступенькам.

Они ехали без воды и еды и с единственным ведром для экскрементов, не зная, когда это закончится и куда они едут. Они боялись, что это будет Германия. Джек проскользнул к Оберону, который сидел на корточках настолько далеко от ведра, насколько возможно. Оно было почти переполнено, когда сержант-майор Доусон и капрал Ванс решили поднять Джека к маленькому зарешеченному окну к концу первого дня. Он вылил содержимое, но ветер вернул добрую часть прямо на него. Он пах как выгребная яма, и, чтобы избавить остальных от подобной участи и заставить меньше солдат вонять, он сделал это своей работой.

– Я не помню, что добровольно вызывался выливать ведро, сэр, – сказал Джек Оберону. Все, что они слышали, был шум едущего поезда. Выстрелы орудий становились тише с каждой милей, на которую они отдалялись от них.

Джек сидел, положив руки на колени. Чарли был рядом с ним и сидел в той же позе. Джек и Оберон взяли его под свое крыло.

– В армии добровольцами не обязательно становятся по своей воле, Джек, – Оберон ухмыльнулся, Чарли тоже.

Джек сел настолько близко к своему капитану, насколько смог.

– Я полагаю, что вы пересмотрели свой ответ на вопрос майора Доббса, не так ли, сэр? – промурлыкал он.

Оберон кивнул. Его лицо было таким же грязным и уставшим, как у остальных.

– Вы читаете мои мысли, сержант, а теперь, может быть, вы отодвинетесь от меня хотя бы на йоту, – они оба хохотали. – Вы не фиалка, и теперь мне просто не верится, что я почувствую запах горелого лука, настолько чувствительным мое обоняние кажется мне сейчас.

Джек отодвинулся от него, насколько это было возможно, но уперся в угол. Он сдвинулся не более чем на шесть дюймов, но это лучше, чем ничего, – так, во всяком случае, показалось Оберону. Все остальные образовали вокруг них круг, предпочтя крайнюю близость друг к другу запаху Джека. Оберон сложил руки, и Чарли повторил за ним. Джек про себя улыбнулся. Оберон пробормотал:

– Интересно, осталось ли чувство запаха у Рона Симмонса?

От Джека ответа не последовало.

– О чем они сейчас, наверное, думают? – сказал Оберон. – Им сказали: «Пропал, предположительно убит».

Они погрузились в молчание, слушая перестук колес по путям.

– Что они подумают, когда узнают? – прошептал Джек.

Два дня спустя их всех собрали в транзитном лагере, но это было в Бельгии, не в Германии. Они подумали, что что-то пошло не так, потому что звуки артиллерии вновь становились громче и громче. Не ставя их в известность, их перенаправили обратно туда, где нужна была рабочая сила, – вот что вскоре удалось выяснить Оберону. Пока они сходили с поезда, они видели вспышки в тумане. В лагере царил хаос: пленные солдаты – французы, индийцы, британцы – слонялись без дела тут и там. Джек разделся, и на него со всех сторон обрушивали ведро за ведром свежей воды Саймон, Чарли, парень из отряда Ли Энд, который был счастлив отдать свой должок за Фордингтон, и Оберон. Потом Джек ополоснул и свою форму, трясясь от холода.

Потом он снова оделся. Форма была мокрая насквозь, но что делать? Он улегся в старом хлеву, куда их всех определили, на голом полу, и дрожал всю ночь. Наутро было все так же влажно и холодно, хотя дождь только слегка моросил. Им было сказано начать работу незамедлительно, и офицерам тоже. Майор Уолкер, друг Доббса, затрещал:

– Это противоречит Гаагской конвенции!

Офицер, которого к ним приставили, передал ему через Оберона, школьный немецкий которого улучшался с каждым днем:

– В нормальном лагере правила бы учитывали. Но здесь правил нет. Офицеры должны работать. Никто не ожидал, что вас будет так много, – война длится уже так много месяцев. У нас нет места для достойного размещения. Вы должны работать.

Майор ответил, вновь через Оберона:

– Мы не обязаны помогать вам в войне.

Офицер вздохнул и перешел на английский.

– Вы будете ремонтировать дороги, вы не будете иметь дело с военным снаряжением. Работайте, – он был таким же уставшим, измотанным и поникшим, как и союзники.

– Вы будете возить снаряжение по этим дорогам, – возразил майор Уолкер.

Обер-лейтенант развернулся на каблуках, и в руках у него был револьвер.

– Вы выбрали бесчестье вместо смерти. Но я могу обеспечить вам смерть прямо сейчас, если вы предпочтете это. – В его голосе не было никакого чувства, кроме раздражения. Оберон и Джек обменялись взглядами. Уолкер отступил, избегая встречаться с кем-либо глазами, когда уходил. Они все чувствовали такой же стыд.

В карьере неподалеку лежал булыжник, который надо было раздробить и покрошить для ремонта дорог. Оберон работал бок о бок с Джеком, Саймоном и Роджером, легко управляясь отбойным молотком, тогда как большинство остальных офицеров надзирали, и в конце дня ни от одного из них не послышалось ни одной жалобы. Оберон порвал несколько своих рубашек, чтобы обмотать свои ободранные и окровавленные руки, пока они тащились обратно в лагерь – лагерь, который был огорожен колючей проволокой, и не в один ряд, а в два. Их конвоиры смотрели за ними очень внимательно, и побег казался далекой мечтой.

– Скоро ты выберешься отсюда и окажешься в своем лагере для офицеров, – сказал Джек Оберону, пока тот разматывал свои повязки, промывал раны и закрывал их снова. Ему сложно было проявить сочувствие, потому что это было правдой – рядовые должны были становиться ломовыми лошадьми, – но разве кто-то из них заслуживал лучшего? Они все были не на линии огня. Они отступили. Они были в безопасности. Он до сих пор не мог поверить в это. Он должен был выбраться, должен был снова оказаться на передовой, и теперь они были, по крайней мере, близко к фронту, судя по звуку орудий. Это должно быть возможно.

– Я не уйду, – запротестовал Оберон. – Лучше я останусь с вами, ребята, и буду уберегать от глупостей.

Следующим днем они работали на дороге медленно, потому что мимо них то и дело проезжали грузовики, направляющиеся на фронт, и как было заставить себя работать усердно в таких условиях?

Вечером они все пытались извлечь шрапнель, застрявшую друг у друга в телах, как посоветовал санитар из лазарета. Оберон собрал у себя все медикаменты, которые удалось сохранить после обыска, и выдал один пузырек йода на всех. Иногда шрапнель застревала близко к поверхности кожи и торчала наружу – тогда это было как вытащить занозу, только гораздо хуже. Из ран вместе с кровью лился гной.

– Это хорошо, – выдохнул Оберон, когда Джек рылся в его спине. – Яд выходит.

Джек снова перебинтовывал руки Оберона, когда тот рассказал ему про компас в каблуке своего сапога.

– Мы должны бежать, пока мы еще рядом с линией фронта, – пробормотал он.

Джек рассмеялся:

– Тебе не нужен будет компас, просто иди на звук выстрелов, красавчик.

На следующий день, на работах, они внимательно наблюдали за сменой охраны, чтобы улучить момент, когда у них появится хоть какой-то шанс. Но его не было. Этим вечером Джек наворачивал по периметру круг за кругом. Вокруг них выстроили еще один забор, а колючая проволока была туго сплетенной и страшной – ее шипы могли разодрать корову, не говоря уже о человеке. Они знали о ней все после своих вылазок, когда проволоку нужно было срезать артиллерии. Он остановился в том месте, где земля приподнималась у периметра. Что, если на проволоку набросить пальто? Он остановился, глядя на местность вокруг. Неподалеку был лес – где-то через полмили пути по глинистому раннему ячменному полю. У них был бы шанс, доберись они до деревьев. Он подошел совсем близко к ограде, глядя в обе стороны по ее длине в поисках возможных путей к бегству.

Последовал удар, рык, и его пригвоздило к ограде, а удары прикладом винтовки вдавливали его в шипы все сильнее и сильнее. Его кожу резало и драло, и он закричал. Его снова ударили, и шипы врезались глубже. Он изо всех сил старался держать подальше от проволоки свое лицо, свои глаза. Боже, только не глаза. Раздались крики, крики британца:

– Оставь его в покое, ты, сволочь, – это был сержант-майор Доусон.

Еще один толчок, и шипы оказались еще глубже. Господи Иисусе, какая боль. Он услышал, как кричит Оберон:

– Довольно, ради всего святого!

Прозвучал выстрел. Затем крик. Обер-лейтенант орал по-немецки:

– Положи на землю эту винтовку. Положи ее! Сними его с проволоки.

В Джека вцепились две руки. Он тихо застонал.

– Аккуратнее, – прокричал Оберон. – Будьте с ним поаккуратнее.

Джека теперь уже медленно сняли с проволоки, и он оказался на руках у Дейва из Ли Энд и Саймона. Оберон взял его за лицо и внимательно посмотрел.

– Боль или хуже?

– Боль, – пробормотал Джек.

– Отведите его в лазарет, – приказал Оберон, пока за его спиной тенью стоял Чарли. – Промойте порезы.

Джек оттолкнул Саймона, Дейва и Чарли прочь. Черт, это была какая-то кровавая карусель.

– Я могу идти.

Он не смог. Они наполовину тащили его, пока он слушал, как позади Оберон ругался с обер-лейтенантом.

– Я не позволю калечить моих людей, это понятно? Я слышал вас, когда вы сказали, что брата этого конвоира только что убили, но это не оправдание.

В тенте лазарета было влажно и пахло травой, внутренностями и грязью. Несколько человек лежали снаружи на носилках. Санитар вышел, чтобы встретить их. Дейв сказал:

– Чертов негодяй немного повздорил с колючей проволокой – получил не больше, чем заслужил за то, что надавал мне по ребрам на пляже в Фординготне не так давно.

Саймон рассмеялся; санитар посмотрел на Дейва пустым взглядом. Чуть позже в лазарете Оберон уже сидел рядом с Джеком.

– Это, конечно, весомое оправдание – желание отомстить за брата, мы это оба знаем после Тимми. Но, если ты хочешь подать жалобу, комендант выслушает.

Джек весь дрожал в своей рубашке, ободранные куски его плоти были прикрыты только повязками из крепированной бумаги, которые не продержатся и нескольких часов, но хотя бы впитают кровь.

– Мы преодолели это, Оберон. Охранник тоже преодолеет, так что никаких жалоб.

Двое мужчин выдержали паузу, посмотрели друг на друга и кивнули. Джек продолжил:

– Тут есть лес, Об, знаешь, всего в полмиле отсюда. Можно использовать пальто, чтобы накинуть на проволоку, когда будет безлунная ночь, и перелезть.

Оберон дал ему сигарету из истощающихся запасов в своем серебряном портсигаре, который ему каким-то образом удалось сохранить.

– Это именно то, о чем я думал.

Они направились к очереди за картофельным отваром, который подавался в качестве ужина каждый день.

– Эви была бы крайне недовольна их стандартами питания, – пробормотал Оберон. – Возьми столько хлеба, сколько сможешь, завтра. Нам он может понадобиться. Давай сделаем это, и лучше раньше, чем позже. Завтра вечером, а, Джек? Поговори с Саймоном и выясни, пойдет ли он, хотя, с другой стороны, ему будет безопаснее здесь, за оградой.

Джек уставился на него. Что за чушь он мелет? Они были солдаты и должны были хотеть вернуться, чтобы закончить эту чертову войну, разве нет?

На следующий день, после того как все потолкались и попихались в подобии того, что должно было быть организованной очередью за черным хлебом, они собрались для принудительной отправки на карьер. Каждый мускул в теле Джека болел, каждый порез давал о себе знать, но все же ему удалось урвать два куска хлеба и спрятать их за пазуху своей больничной робы. Его желудок крутило от голода, но возбуждение брало верх надо всем. Они скоро снова будут в строю, с высоко поднятыми головами, но не Саймон, он захотел остаться и приглядывать за Чарли. Джек сказал, что они могут пойти все вчетвером, но Саймон ответил, что это будет слишком рискованно для парня. Возможно, он был прав. Он кинул взгляд на жениха своей сестры. Он был добрым, в этом сомнений не было, или… Он оставил эти мысли; все и так было достаточно запутанно.

Пока шла перекличка, он заметил какое-то движение рядом с выходом. Обер-лейтенант отдавал приказы, подъезжали какие-то грузовики и глушили двигатели. К обер-лейтенанту отвели майора, и между ними произошла дискуссия. Пока продолжалась перекличка, все вокруг наблюдали. Джек почувствовал, как ярость, с какой он раньше не сталкивался, охватывает его. Кто-то сбежал? Когда, как? Как они могли упустить шанс? Теперь охранники будут начеку, как они смогут уйти? Он украдкой глянул на Оберона, который стоял впереди группы Северного Тайна, следя за перекличкой.

Майор Доббс собирал своих офицеров. Оберон посмотрел на Джека, затем прокричал:

– Сержант-майор Доусон, держите все под контролем, и вы, сержант Форбс, несмотря ни на что, – затем он поспешил к Доббсу.

Охранники снимали свои винтовки с плеч, стоя вокруг группы офицеров. Какого черта здесь происходило? Что они собирались сделать, перестрелять бедняг? Джек ждал, снаружи он был спокоен, но внутри – в полном смятении. Он продвинулся, чтобы встать поближе к Доусону, который прошептал:

– Что нам делать? У нас нет оружия.

Джек пожал плечами.

– Мы подождем.

Он напрягся так, как никогда в жизни, когда количество охранников на периметре увеличилось.

Британские офицеры разошлись, направляясь к своим людям, кроме Оберона, который, казалось, о чем-то спорил с майором. В конце концов майор выпрямился во весь рост и буквально воткнул палец в грудь Оберону. Оберон отдал честь и пошел к своим людям, опустив голову. Приблизившись, он выпрямился и в первую очередь посмотрел на Доусона:

– Офицеры будут перемещены в Offizier Gefangenenlager, или, как бы мы сказали, в лагерь для военнопленных офицеров. Роджер будет сопровождать меня как мой денщик. Информируйте людей, сержант-майор, и удачи всем вам.

Джек был потрясен. Он уезжает? Но они должны были бежать вместе, они друзья, разве нет?

Оберон отсалютовал в ответ Доусону и пронаблюдал, как он уходит. Он повернулся к Джеку:

– Мне нужно ехать, но у меня есть план, и я вытащу тебя отсюда, я обещаю. И Саймона, – он протянул руку, его лицо было бледным, а глаза – умоляющими.

Джек смотрел мимо него на людей, стоящих своими группами, покинутых своими офицерами.

– Мне так жаль, Джако. Я хотел остаться, – прошептал Оберон. – Я хотел бежать с тобой. Вернуться вместе.

– Так почему ты не сказал «нет»? – Джек тоже шептал и пытался держать голос ровно, хотя был зол до такой степени, что сжал кулаки. – Ты нужен своим людям, ты сам так говорил.

– Я сказал «нет». Из этого не вышло ничего хорошего. – Рука Оберона была все еще протянута ему. Весь Северный Тайн смотрел на них. Джек отдал честь, не обращая внимания на его руку, и зашагал к своей группе, ничего не сказав, только чувствуя, как разочарование подкатывает к горлу, словно тошнота. Он уезжал, а ведь Джек думал… Он потряс головой. И что же он думал, глупый идиот? Конечно, Оберон уезжал, это то, что делают начальники, они никогда не становятся твоими друзьями, они просто отправляются в симпатичный лагерь с симпатичным чертовым слугой.

Офицеры начали загружаться в грузовики. Охранники все еще стояли в полной готовности. Перекличка была закончена, и солдаты собрались у восточного входа. Саймон догнал его.

– Это было нечестно, Джек, проигнорировать его протянутую руку, на глазах у всех тем более. Ты прекрасно знаешь, что он хороший офицер и должен делать то, что ему говорит майор. Он достаточно спорил с ним, он сидел в фургоне для перевозки скота вместе с нами и мирился с тем, что от тебя пахнет дерьмом. Могу поспорить, что у них там пахнет розами. Он гнул свой горб вместе с нами в карьере, пока остальные снобы стояли и наблюдали.

– Заткнись, капрал. Я должен был убить его, когда у меня был шанс.

Джек слышал, как заводят грузовики, слышал, как кричит майор Доббс:

– Черт тебя возьми, Брамптон, двигайся уже.

Надо всем этим гремела артиллерия, а снизу дрожала земля.

Он услышал за их спинами голос Оберона:

– Они могут немного подождать, сэр. Капрал Престон, позвольте вас на минутку.

Джек глядел на то, как Саймон спрашивал разрешения у охранника поговорить со своим офицером. Потом, когда они шагали к карьеру, Саймон протянул Джеку портсигар Оберона:

– Это для обмена. Мы можем получить за это немного солонины от сержанта фельдфебеля, как они его называют.

– Я лучше буду голодать.

Дейв и Чарли сказали хором:

– А мы уже!

Все вокруг рассмеялись. Немного погодя Джек улыбнулся и тоже рассмеялся. Это то, что они должны были делать, или давно бы свихнулись.

Глава 8

Истерли Холл, 21 мая 1915 г.

Эви читала открытку с символикой Красного Креста от Джека, которую мальчик-почтальон только что доставил в дом ее матери во время ее полуденного перерыва. Лицо Томми буквально разрывало от широкой улыбки.

– Спасибо тебе, Господи, дружок, – шептала она. – Боже, спасибо, Джек.

Как будто солнце вышло из-за туч и согрело землю, и все насущные проблемы Истерли Холла просто исчезли. Открытка была адресована Милли, как ближайшей родственнице, но ее не было дома, она была в поместье, занималась стиркой, или бегала за сигаретами с сержантом Пирсом, или что-то в этом духе. Но все, что имело значение, – это что Джек был в безопасности; значило ли это, что и Саймон тоже? Эви отрыла свой велосипед в сарае на заднем дворе и поехала навстречу ветру, вниз по дороге на Истон, к дому Престонов. Она увидела Этель Престон в туго замотанной на плечах шали, решительно направляющуюся из Истона навстречу ей; слева от нее возвышались горы шлака, а рядом рабочие спешили на дневную смену. Когда она увидела Эви, она помахала открыткой в своих руках:

– Цел, он цел. Наш парень цел. – Ее лицо светилось от радости, впрочем, не более чем лицо Эви.

– Я должна пойти к маме и папе, они в Холле. Нэрнс меня не увидит, он думает, что я до сих пор отлеживаюсь дома, – сказала ей Эви.

Этель рассмеялась.

– Что тебе и стоило бы делать, а не удирать при каждом удобном случае, чтобы помочь миссис Мур, со все еще больным плечом. И не забудь сказать Милли, она должна узнать в первую очередь. Она наконец перестанет носить черное и донимать капитана Уильямса по поводу дополнительной платы по вдовству. А я пока на шахту – сообщить своему старому дураку. – Этель развернулась на каблуках, и Эви слышала, как она напевала, спеша на шахту, и рассказывала новости всем встречным друзьям:

– Представьте, Саймон и Джек живы и здоровы!

– А мистер Оберон? – спросила миссис Уилсон, жена кузнеца. – Мой старик просто обожает этого юнца.

– Эви скажет нам, если узнает, – ответила Этель, поспешно проходя мимо судачащих женщин.

Эви смеялась всю дорогу в Истерли Холл. Они были в безопасности, и если были они, то и Оберон, конечно же, тоже, не говоря уже о Роджере, или его надо называть Фрэнсис? Колокольчики покачивались на ветру и украшали собой склоны, а она вдыхала их аромат, пока пела кукушка. В полях, по обе стороны дороги, скакали ягнята, а их матери блеяли, подзывая их к себе. Те не обращали внимания. Ну и правильно.

Она влетела на дорожку, доехала до барака и оставила там велосипед. Она побежала вдоль берез, перепрыгивая колокольчики. Они были целы. Был ли Об? Должен быть. Джек говорил в одном из своих писем, что они все вместе были как одна команда. «Целы. Целы». Она кричала это, когда бежала вдоль изгороди, потом замолчала, но продолжала бежать, не обращая внимания на боль в плече. Оно было только немного опухшим, и она вполне могла им пользоваться. А все столько шуму навели. Господи, сколько отдыха и сна может быть нужно одному человеку?!

Она быстро прошла вдоль овощных теплиц и ворвалась во двор. Волонтеры развешивали тут выстиранное белье, что приходилось делать практически не переставая. Один из них быстро пробежался по лестнице туда и обратно, увидев ее, чтобы проверить, чист ли путь. Все было в порядке. Эви побежала через двор, вниз по лестнице и на кухню. Миссис Мур обернулась:

– Не ожидала увидеть тебя до одиннадцати, душенька, но раз уж ты здесь…

Ее личная библия с рецептами лежала открытой на столе. Энид протирала грибы через волосяное сито – занятие, которое Эви ненавидела. На обед должны были для начала подать грибной суп – так они вчера решили, после супа жаркое из кролика с бобами, а потом пирог с запеченными сливами, из кладовки миссис Грин. В этот раз даже хватало молока на крем, но на следующий день его можно будет подать только к чаю.

С печью управлялся Кев Барнс, чистильщик обуви, который отправился на войну и вернулся с поврежденной и нерабочей рукой – что-то связанное с пулей, которая прошла через его запястье и задела главный нерв. Отец Эви сделал ему специальную скобу с помощью Алека Престона и Тома Уилсона, следуя инструкциям сестры Ньюсом. Сестра Ньюсом какое-то время проработала в ортопедическом госпитале, и ее советы были бесценны – так сказал Эви Боб Форбс.

Ричард обеспечил Кева работой – пока на добровольных началах, до тех пор, пока не найдется больше людей типа сэра Энтони Траверса, готовых финансировать программу – но с питанием и проживанием. Отчеты по фонду велись абсолютно отдельно от тех, которые мог увидеть доктор Нэрнс. Все стали очень осторожными, встретившись с войной, ранами, их последствиями и дураками, сидящими у руля.

Эви уже шагала по кухне, размахивая открыткой.

– Он цел, как и Саймон. Цел. Мне нужно сказать остальным, мне нужно увидеть Вер. Она уже слышала?

Миссис Мур протянула к ней руки. Эви кинулась к ней. Миссис Мур обнимала ее, пока плечо Эви не оказалось перед угрозой нового вывиха. Она трудилась над выпечкой, и на кухне пахло пшеничным тестом.

– Это самые прекрасные новости, душенька. Самые что ни на есть прекрасные новости.

Эви спросила:

– Пшеница, не ячмень?

Миссис Мур рассмеялась, отпуская ее.

– Мы готовимся к новым конвоям из Ипра. Не так тяжело для их желудка, во всяком случае, мы так думаем.

Эви ответила:

– Почему бы нам тогда не попробовать смесь? Булочник из кооперативного магазина говорит, что пшеница очень нужна обычным местным, потому что ячмень слишком тяжел для их восприятия, не для желудка.

Печи были доведены до нужной температуры, она могла определить это по их шуму.

Энид бросила сито и поглаживала Эви по плечу, уводя ее от миссис Мур.

– Хорошая идея, но есть получше – нам нужен праздник, но сначала нам надо разузнать что-нибудь о мистере Обероне.

Бетти, одна из волонтеров, крикнула им с другого конца деревянного стола, где она пропускала те же грибы через проволочное сито:

– Милли в прачечной нету. Может быть, она развешивает белье?

Сильвия, посудомойка также из добровольцев, отозвалась из-за своей раковины:

– Надеюсь, ее дрозд клюнет в нос, может, тогда она научится вести себя.

Эви хотела найти Вер, но сначала ей надо было поговорить с Милли. Но миссис Мур задерживала ее, и Эви, кажется, догадывалась почему.

– Бетти, сходи найди Милли. Скорее всего, она выкуривает очередную сигаретку наверху, на складе инструментов. У твоей мамы новая игровая комната для детишек, рядом с кабинетом капитана Ричарда, – электрики уже там все закончили. Они переехали туда вчера, и должна сказать, что освещение – это отдельное удовольствие. А капитану нравится слышать детей. Твой папа в гараже, который теперь стал мастерской для протезов, ты знала?

Миссис Мур раскатывала тесто с большим энтузиазмом. Такими темпами оно скоро совсем задеревенеет и на нем можно будет ставить крест. Эви поспешила к умывальнику, помыла руки и взялась за скалку.

– Сядьте, вы устанете.

Миссис Мур так и сделала, обмахиваясь рукой.

– Ох, девочка, ты права. Ему нужна твоя легкая рука. Ой, Эви, что за день вчера у нас был, люди носились в разные стороны, передвигали мебель и все на свете! Но ты иди, сообщи своей маме новости, а капитан Ричард будет знать, где леди Вероника. Может быть, она даже с ним, потому что ей запретили работать в палате экстренной помощи до тех пор, пока она не перестанет постоянно грохаться в обморок – ведь она теперь носит. Она сможет вернуться, когда будет на третьем месяце. Эти новости будут для нее очень кстати, если, конечно…

Она остановилась. Эви посмотрела на нее.

– Ей же должно было прийти письмо?

Этим вечером, когда доктор Нэрнс удалился в свою комнату, где раньше проживали помощники садовника, в зале для прислуги был организован праздник по случаю того, что их мужчины живы. Роджер адресовал свое письмо своему сыну Тиму в Истерли Холл. Но Эви не позволила этой информации разозлить ее еще больше, потому что этот вечер был временем для счастья.

Она и работники кухни приготовили простую еду, чтобы подать после того, как ужин пациентов унесут. Вер принесла вниз свой граммофон, и они с Эви сели вместе, обсуждая, какое же это облегчение, но слова не могли передать их чувства. Тима на время положили в комнате миссис Мур, а мама и папа Эви танцевали под музыку регтайм. Это было неловко, это было смешно, это было замечательно.

Рональд Симмонс танцевал с одной из сестер, наиболее умело из всех, несмотря на оловянную лодыжку. Миссис Мур прошептала:

– Кажется, они проводят много времени вместе, это греет мне сердце.

Гарри Траверс кружил леди Маргарет в том подобии танца, которое не стало бы к нему ближе, даже будь у него две здоровых ноги, о чем со вздохом сообщил всем капитан Ричард. Он хлопал танцующим и прижимал к себе жену с выражением такой любви, что всем становилось теплее.

Теперь леди Маргарет сидела вместе с Эви на вздутом кресле, обмахиваясь после танца, а рядом с ней – майор Гранвилль. Он привыкал к металлической маске, сделанной для него департаментом «усовершенствований», как папа Эви называл свою команду. Эви улыбнулась ей и тихо сказала, краем глаза заметив, как она коснулась руки Питера Гранвилля, когда вернулась:

– Вы сейчас сильно заняты?

– Не более чем вы, Эви. Но мне не нужно скрываться и полагаться на порядочность других. Это признак уважения, которое вы здесь приобрели, что ни один человек даже не намекнул доктору Нэрнсу, что вы вернулись, хоть и в качестве волонтера. – Леди Маргарет наклонилась к ней и прошептала: – Мне неприятно об этом спрашивать, но вы справляетесь финансово? Я могу помочь? Я сочту это за привилегию. – На этот раз она коснулась руки Эви.

Эви вспомнила женщину, которая когда-то выступала за право голоса только для состоятельных женщин, а не за общую эмансипацию, женщину, которая подожгла конюшни Истерли Холла, когда там находились лошади, женщину, которая пережила слишком много принудительных кормлений в тюрьме и от которой отвернулась собственная семья, но не Истерли Холл. Иногда война меняет людей к лучшему.

Эви бросила улыбку в сторону миссис Мур.

– Моя начальница все еще получает оклад, и мы его делим. Этого достаточно, и это то, чего она хочет. Но спасибо.

Пациентов в колясках отвезли к задней стороне дома и спустили по лестнице. Несмотря на то что они были парализованы или без ног, они все-таки могли вместе хлопать в ладоши или, если у кого-то была всего одна рука, то стучать по ручкам своих кресел. Доступность передвижения была постоянной проблемой, и Эви часто думала, хватит ли места для какой-нибудь рампы для установки на крыльце, чтобы те пациенты, которые живут на первом этаже, могли самостоятельно выезжать на улицу? Или проще было бы организовать проезд через парадные двери? Хватит ли места для рампы на лестнице, ведущей со двора на кухню? Нужны ли они им на кухне? Она тихо рассмеялась. Обо всем этом надо было подумать, и она поговорит с Томом Уилсоном и папой.

Через полчаса сестры на празднике поменялись с теми, что были на смене, включая Матрону, которая таскала за собой юного Кева, оттесняя его от более молодых медсестер, но потом присоединилась к миссис Грин и мистеру Харви, которые распивали херес и следили за «Мистером Манеры», как и предупреждали заранее молодой персонал.

Пока Эви руководила уборкой, в 11 часов вечера мистер Харви сделал свой последний обход, проверив все окна и заперев все внешние двери, не считая дверь в главный зал. Ключи раскладывались в нескольких местах на случай пожара, хотя огромные двойные двери оставались незапертыми все время, а дежурный всегда оставался на посту, потому что «Скорая помощь» могла прибыть в любой момент.

Эви наблюдала за мистером Харви, любуясь его твердой походкой, прямой спиной, безупречно чистыми костюмом и рубашкой, отполированными ботинками, невозмутимым поведением, в тот момент, когда он проверял слуховое окно в овощном хранилище. Небо могло упасть, и он удержал бы его на своих плечах. В этот момент, когда она уже накидывала свое пальто, чтобы ускользнуть домой, в коридоре прогремел звонок телефона, расположенный прямо под звонками для комнат. Это был единственный звук, который сумел нарушить его спокойствие. Она видела, как он берет себя в руки и идет навстречу врагу, не позволив ему перестать трезвонить. Телефон был прикреплен к стене. Мистер Харви взял трубку с рычажка двумя пальцами, как будто она могла взорваться.

– Истерли Холл, – произнес он в рупор таким заупокойным голосом, будто говорил с кафедры.

Он слушал, и его плечи опускались все ниже и ниже. Эви встала в кухонных дверях. Она слышала из трубки только треск, но уже поняла, что это был Ублюдок Брамптон, и он кричал.

Мистер Харви положил трубку на место и вздохнул, будучи, очевидно, в неведении, что за ним наблюдают. «Подонок», – пробормотал он. Эви отступила, прошмыгнув за столешницу. Она никогда не видела дворецкого таким обеспокоенным. Она стукнула кастрюлей о раковину.

– Кто здесь? – раздался голос мистера Харви.

Она суетливо выбежала с кухни.

– Уже заканчиваю, мистер Харви, а потом сразу домой. Подумывала о том, чтобы воспользоваться своей старой комнатой, но лучше не искушать судьбу, как вы сказали на днях. Мы не хотим никаких неожиданных проверок от доктора Нэрнса.

Он улыбнулся с отсутствующим видом.

– Эви, завтра после обеда приезжает лорд Брамптон. Это будет короткий визит, по случаю новостей от леди Вероники по поводу мистера Оберона, а также он упомянул о каких-то изменениях в Истерли Холле. Я думаю, вероятно, это будет касаться бюджета, и смеем ли мы надеяться на хорошие новости? Я полагаю, что шахты он также посетит. – Создавалось такое впечатление, что он размышлял вслух.

Эви ответила:

– Мне показалось, что его голос звучал… Ну, громко.

Мистер Харви приподнял брови.

– Ах, вы слышали все с кухни, да, юная леди? Ну, позвольте мне просто сказать, что даже новость о том, что его сын жив, не сильно улучшит его настроение по сравнению с прошлой неделей, когда его сталелитейщики устроили забастовку из-за того, что он решил платить бывшим военнопленным сниженный оклад. Вы слышали, что такой же шаг он собирается предпринять и здесь, на шахтах, если он вообще будет нанимать таких людей? Вас, Эви, не должно быть здесь к полудню. Вы знаете о его привычке делать сюрпризы, и я полагаю, что их разговор с доктором Нэрнсом будет скорее длинным, нежели коротким. Предполагается, что здесь только одна повариха. Энни должна также раствориться в воздухе.

Эви приехала в свое обычное время – 5:30 утра – в надежде, что скоро снова сможет работать в штате, потому что, несмотря на то что постоянные велосипедные прогулки сослужили добрую службу ее фигуре, они занимали слишком много времени, которое с большей пользой можно было потратить в Истерли Холле. Она не пользовалась едущими в поместье повозками и фургонами, потому что тогда бы она вовлекла других в свой акт неповиновения, как называла это Матрона, целуя ее в щеку в знак благодарности. И именно миссис Мур обходила палаты каждое утро, разговаривая с новыми пациентами или с теми, кому требовалось срочно поесть, пока она оставалась прятаться под лестницей. Пациенты, тем не менее, слали мистеру Нэрнсу сообщения с требованиями вернуть Эви и Энни, приводя его в ярость.

Завтрак прошел в обычной суматохе, а за ним последовала утренняя встреча за кухонным столом. Капитан Ричард объявил, что со стороны доктора Нэрнса по-прежнему не последовало никаких новых решений по поводу кухонного персонала, а также что доктор составил еще один документ, который содержал список тех, кто также должен быть уволен. Он зачитал его, и Эви отметила для себя имена. На этот раз под прицелом оказались садовники, а главной целью был старый Стэн, возглавлявший список. Эви наблюдала за всем этим издалека. Как, черт возьми, он смеет?! Сотый раз она спрашивала себя, каким образом они могут все это остановить.

Как будто прочтя ее мысли, капитан Ричард напомнил им, что ему предстоит еще одна поездка в Дурхэм для повторной встречи с сэром Энтони Траверсом, состоявшим сейчас в переговорах с двумя другими лицами, которые могли бы быть заинтересованы в том, чтобы покрыть дефицит, образовавшийся после отказа лорда Брамптона платить девять пенсов за пациента в день и даже вложиться сверх этой суммы. Более того, они были заинтересованы в программе трудоустройства бывших пациентов.

Знать бы, когда все это будет, хотела бы спросить Эви, но вместо этого она просто улыбнулась. Ричард собирался ехать один, оставив на этот раз Рона Симмонса заниматься бумагами. Браво.

В следующий момент Ричард произнес:

– Я сообщил обо всем этом доктору Нэрнсу, который настаивает, что возможность такого финансирования все равно не позволяет заново нанять Эви Форбс, хотя дает полную гарантию восстановления Энни, – он внимательно взглянул на Эви. – Высока ли вероятность того, что она покинет Вспомогательный госпиталь в Госфорне, чтобы вернуться сюда, как ты думаешь, Эви?

Эви пожала плечами.

– Понятия не имею, капитан Ричард.

Ричард обменялся взглядами с Вероникой и затем продолжил:

– На самом деле Нэрнс отметил, что отсутствие мисс Форбс в любом случае не вызвало никаких проблем и что стандарты обслуживания поддерживаются, – он состроил гримасу, леди Вероника застонала, а главные слуги горько засмеялись.

Миссис Мур пробормотала:

– Не только военные в окопах должны учиться не высовывать головы из-за парапета, дорогая моя девочка. Теперь уж держи голову ниже, красавица.

После окончания встречи, которая закончилась довольно спешно из-за весьма неэлегантного побега леди Вероники к двери с рукой, прижатой ко рту, Эви и миссис Мур отправились готовиться к обеду. Это должен был быть чечевичный суп, за которым последует запеканка из птицы с клецками в сопровождении обычного обилия корнеплодов, за которым последует яблочный пирог со сливками. Для тех, кто был на легкой диете, предполагалось подать мясной бульон и рыбу, томленную в молочно-яичном соусе. Эви не могла перестать посматривать на часы, а ее нутро уже давно так не крутило от волнения. Зачем приезжает Ублюдок Брамптон? Зачем?

К одиннадцати кухня была полна аромата запеканки и бульона, плиты гудели, а печи трещали. После очередного взгляда на часы Эви сказала:

– Ну что же, красавицы, настало время для чашки чая, а потом я должна буду скрыться с глаз. Он говорил, что будет после обеда, но с ним никогда не знаешь наверняка.

Энид тут же прекратила нарезать овощи, нужно было отправить к запеканке через полчаса, собрала несколько эмалированных кружек и поставила рядом с миссис Мур.

– Похозяйничай, милая. – Они были одного возраста и дружили с тех самых пор, как миссис Мур служила у Грейс и пастора.

Миссис Мур рассмеялась.

– Пришлось бы сильно поднапрячься, чтобы стать тебе хозяйкой, наша Энид.

Эви поставила чайник на конфорку. Хотя она могла чувствовать запах чая, Вероника присоединилась к ним, чтобы развлечь себя компанией и отвлечься от тошноты. Чай был одной из немногих вещей, которые она находила приемлемыми. Она встала рядом с Энид у края стола, ближайшего к раковине, и начала нарезать морковку, которая окрашивала ее пальцы в оранжевый цвет, пока они все вместе обсуждали кроликов, которых парнишки из деревни обещали им сегодня, но так и не несли. Их планировали подать на обед завтра.

– Если не дождемся их, – сказала Эви, – то как насчет котлет из остатков сегодняшней запеканки? Правда, что делать с пациентами?

Колдуя над клецками, она медленно ввела в пшеничную муку немного сала самыми кончиками пальцев.

– Мне нужны будут кое-какие травы из запасов старого Стэна, это на той стороне теплиц, Джойс, сходи, будь добра, когда будет минутка. – Травы должны были освежить вкус клецок, но это было еще не все. – У нас еще остались кусочки бекона, я их тоже добавлю, как вы думаете, миссис Мур?

Джойс нарезала яблоки для тарта, не срезая кожуру, потому что даже малую толику продукта нужно было сохранять, не говоря уже о такой существенной части. Некоторые яблочки уже начинали темнеть, но, как только Эви начинала что-то говорить, Джойс быстро собирала их и бросала в кастрюльку с водой, которую заранее подготовила. Эви улыбнулась. Да, они были как старый, хорошо смазанный механизм, ей-богу.

Яблоки хранились в бараке, который старый Стэн специально обновил, потому что в прежнем складе для яблок теперь сушился сфагнум. Война как будто омолодила старика, и его энергия била через край. Миссис Мур водила пальцем по своей библии рецептов, надев очки на кончик носа.

– Бекон, говоришь, Эви? Ты напомнила мне про киш Лорэн. Мы его уже давненько не делали, так что оставим кроликов спокойно висеть, даже если их принесут, и поставим завтра в меню киш. И когда уже этот треклятый чайник вскипит, Эви? – Она посмотрела поверх очков на Эви, а потом перевела взгляд на чайник, стоявший позади нее на плите. И в этот самый момент они услышали автомобиль, подъезжающий к гаражу во дворе, хлопнувшую дверь и быстрые тяжелые шаги на ступеньках. Изюм и Ягодка спрыгнули с кресла с лаем.

Вероника побледнела даже сильнее, чем обычно, если это возможно.

– О господи, отец приехал раньше. Я оставлю шофера на вас и уведу его в главный зал. Эви, оставь клецки Энид и иди. Возьми собак. Он думает, что их застрелили. Быстрее, ради бога.

Она поднялась со стула, а Энид выронила нож и обогнула стол, следуя за Эви. Вероника уже подошла к двери в коридор, когда они услышали, что задняя дверь распахнулась. Эви развернулась, ее руки были липкими от теста. Дверь на кухню с грохотом отворилась, ударившись о ряд кухонных плит. Они все застыли, когда вошел лорд Брамптон, окинув взглядом всю комнату разом.

– Так я и думал, – взревел он и зашагал к столу, засунув свою трость под мышку и срывая с себя перчатки и шляпу, которые он бросил в гору заготовленной моркови и турнепса. Его седые волосы были в полном беспорядке, его бледные голубые глаза были с трудом различимы на лице, искаженном яростью, а весь каракулевый воротник был испещрен капельками дождя. Он оттолкнул в сторону Джойс, которая выронила из рук дольки яблок, которые уже собиралась бросить в кастрюльку, и абсолютно потеряла ориентацию, хотя и успела схватиться рукой за край стола с ужасом в глазах.

– Так я, черт возьми, и думал, – снова прорычал он.

Собаки заскулили и спрятались под стол.

Миссис Мур опустилась на свой стул, осев так, будто из ее тела выпустили весь воздух. Эви с трудом могла дышать. Машинально она счищала тесто со своих рук в миску. Ничто не должно пропасть. Леди Вероника стояла неподвижно, одна ее рука все еще лежала на дверной ручке.

Брамптон бросил свою трость на стол, уронив два сита и несколько ложек и ножей на пол. Отодвинув Энид, он пошел к Эви, схватил ее за плечо и развернул. От боли она чуть не закричала. Она почувствовала запах алкоголя в его дыхании. Леди Вероника закричала, выставив руки перед собой так, будто защищала своего ребенка:

– Ее плечо заживает, оставьте ее в покое, отец!

Он толкнул Эви на стол; миска с тестом задрожала. Ее плечо пульсировало от боли. Он ткнул ее пальцем.

– Ты Форбс. Думала, я не узнаю это имя в списке, который этот дурак Нэрнс мне прислал? Мы нанимали тебя как Эви Энстон, и ты, Вероника, об этом знала, и почему чертовы собаки не мертвы? Мерзкие немецкие создания.

Он яростно оглядывал кухню. В дверях у мойки стояла Моди, вцепившись руками в свой тканый фартук. Она сразу же убежала с глаз долой. Миссис Мур протянула руку:

– Пожалуйста, лорд Брамптон…

Он снова взревел:

– А ты, ты, старуха, вообще работать не должна, настолько ты бесполезна, так что просто сиди и молчи!

Чайник закипал, громыхая крышкой. Плиты испускали жар. Теперь он приблизился к Эви; она могла разглядеть поры у него на носу.

– Тебе было приказано не пересекать больше границ этих владений, но вот ты тут как тут, и все знают, делают из меня дурака! Форбсы у меня работать не будут. Твой брат устраивал забастовки и купил дома, которые должны были быть моими. Что ты тут устраиваешь и что творится на шахте? Ты затеваешь забастовку здесь?! Вот это совпадение, чертовы Форбсы повсюду, как чума! А? А? – кричал он, брызгая слюной на ее лицо.

Эви заставила себя стоять прямо, с расправленными плечами и высоко поднятой головой, несмотря на резкую боль в плече и миссис Мур, которая дергала ее за юбку и шептала:

– Эви, успокойся, девочка.

– Я здесь готовлю, это все, что я делаю, – готовлю для пациентов госпиталя в Истерли Холле, который, как вы, возможно, помните, вы заставили организовать свою дочь. Она комендант, она, а не доктор Нэрнс, и именно она будет управлять им. – Ее тон оставался ровным и спокойным, хотя кулаки у нее сжались так, что ногти вонзились в кожу, а по спине от страха бежал холодный пот.

Он подошел еще на шаг ближе, и теперь между ними едва ли оставался дюйм. Крышка чайника стучала так неистово, как будто скоро произойдет взрыв.

– Как бы ты узнала, что и кого я заставлял делать, если бы моя дочь не делилась бы большим, чем следует, с прислугой? Прислугой, которая перечит и грубит руководителю медицинской службы этого учреждения, как сделал бы любой Форбс?

– Отец, оставьте ее. – Леди Вероника была белая, словно простыня, рукой она прикрывала рот.

Энид и Джойс отошли от стола, их ноги при каждом шаге дрожали от страха.

Он рассвирепел:

– Я что, давал разрешение идти?

Вероника снова заговорила, медленно открывая дверь в коридор и вцепившись в нее так сильно, что костяшки ее пальцев побелели.

– Она ему перечила, потому что он собирался уволить персонал, который был нам необходим. Вас здесь не было. Вы не знаете, как все произошло.

Ее отец даже не смотрел на нее, его взгляд был прикован к Эви.

– Я знаю, что имею удовольствие держать целое гнездо Форбсов под своей крышей. Не только его сестра, но и его жена, его родители и его ребенок находятся в этих владениях. Этого не будет. Я не потерплю такого неподчинения.

Он резко обернулся и посмотрел на леди Веронику, которая приложила руку ко лбу, стирая с него пот. «Боже, ее может стошнить прежде, чем она успеет попросить таз», – подумала Эви.

Миссис Мур метнулась к мойке и обратно, прижимая к груди влажное полотенце и тазик. Она положила их на стол, и они с Энид заставили леди Веронику сесть, обмахивая ее. Эви подошла к Веронике.

Ее отец внимательно глядел, пока шел к другой стороне стола. Вероника отпрянула от него. Миссис Мур зашептала в ухо Энид, оказавшись за его спиной. Энид кивнула, схватила Джойс, и они вместе побежали вверх по лестнице к свободе. Брамптон оперся на стол, перенеся весь свой вес на руки:

– Я так понимаю, что ты и твой калека муж все-таки справились, наконец, с тем, чтобы зачать ребенка?

Послышался вздох удивления от Моди, которая снова оказалась в кухонных дверях, но ни единого звука не издали ни Эви, ни его дочь, ни миссис Мур, настолько хорошо они знали этого человека. Он продолжил:

– Что же, это хоть что-то, хотя не бог весть что, что поможет справиться с тем жутким позором, которым твой жалкий брат покрыл эту семью. Как это типично для него, что он выбрал бесчестье вместо смерти с достоинством и Форбса заодно прихватил. Трусы не должны…

Эви закричала, встав между ним и Вероникой:

– Оберон не трус!

Лорд Брамптон занес руку, чтобы ударить ее.

– Называй моего сына как должно.

Эви снова закричала:

– Троньте меня, и я вырву вам сердце!

Она схватила один из ножей, который он не уронил на пол. Это был нож для овощей, который Джек точил так много месяцев назад. Он был все еще острым как бритва, и она собиралась воспользоваться им.

– Роджер попытался причинить мне боль, когда я не поддалась ему много лет назад, и вы думаете, что я позволю вам или кому-либо еще сделать это снова? Вы думаете, что я позволю вам снова причинить боль вашей дочери? Думаете, так, Ублюдок Брамптон? Опустите руку сейчас же.

Он не сделал этого. Она подняла нож. Миссис Мур призвала:

– Эви. Лорд Брамптон, пожалуйста.

В этот момент из дверного проема послышался голос капитана Ричарда, но Эви не сводила с лорда Брамптона глаз, или он ударил бы ее.

– Эви, опусти нож. Если кто-нибудь и убьет его, то это буду я.

Теперь она посмотрела на него и увидела, что гнев заставил его губы истончиться, а кожу покраснеть.

– Я получил сообщение от Энид, миссис Мур. Сомневаюсь, что она двигалась с такой скоростью хоть раз за последние несколько лет. Теперь, лорд Брамптон, пришло время вам остановиться, или это я вырежу вам сердце. Да поможет мне Бог, но я это сделаю.

В ответ лорд Брамптон рассмеялся пьяным, безумным смехом.

– У тебя кишка тонка это сделать, потому что, если ты сделаешь еще хотя бы один шаг, я приостановлю любое финансирование этого заведения, помимо государственного гранта и включая его. Я настою, чтобы ты заплатил за то, чтобы сохранить Истерли Холл. В конце концов, ты живешь здесь только потому, что я позволил. Или мне просто закрыть весь этот госпиталь и оставить вас всех бездомными? Как вам это понравится, а? Более того, я сделаю так, что эту суку арестуют, и посмотрю, как это понравится ей.

Капитан Ричард захромал навстречу своему тестю, опираясь на трость. Эви увидела его глаза, и они ужаснули ее.

– Вы не сделаете ничего из этого, или ваша репутация пострадает в то самое время, когда ваша страна находится в бедственном положении, невзирая на то, сколько более мелких заведений вы устроите в Лидсе или еще где-либо. Пойдемте со мной, лорд Брамптон. Пойдемте со мной во двор, и я объясню вам, в каком именно положении вы находитесь, или вы хотите, чтобы эта дискуссия проходила на глазах у вашего персонала?

Лорд Брамптон засомневался, чувствуя неуверенность, возможно, первый раз в жизни. Эви почувствовала такую сильную гордость за капитана Ричарда, какую уже давно ни за кого не испытывала. Ричард встал так близко к своему тестю, что казалось, будто они сейчас начнут некий странный танец. Эви почти рассмеялась. Все стояли или сидели совершенно неподвижно, глядя на происходящее. Только звук проклятой крышки от чайника нарушал тишину. Моди все еще стояла в дверях напротив мойки с ужасом на лице.

Ричард опер свою трость о стол и попытался одной рукой взять у Эви нож, но ее пальцы намертво вцепились в рукоятку из слоновой кости. Тесто застыло у нее на пальцах. Она уставилась на его руку, накрывшую ее. Он сказал:

– Я приношу извинения от имени своего тестя за его поведение по отношению к тебе, Эви. Он больше не будет вмешиваться в управление этим домовладением и больше не тронет никого из живущих в нем, тебя же восстановят незамедлительно. Ты слышишь, Вероника? Он больше не тронет никого никогда в стенах Истерли Холла.

Эви посмотрела на Веронику, которая сидела согнувшись над тазиком рядом с ней, и сказала Ричарду:

– Я смотрела на разбитое лицо Оба еще до войны, снова и снова; первый раз в конюшнях. Я видела лицо Вер, и ты видел его тоже, когда она пришла смотреть, как ты отправляешься… Отцы не должны… Начальники не должны… Мы должны помогать своим пациентам, мы не должны останавливаться, только не из-под хлыста негодяя…

Она кивнула в сторону лорда Брамптона, который теперь казался совершенно потерянным и ошарашенным.

– Об? Вер? Как ты смеешь?

Но жар исчез из его голоса. Пот падал у него с лица на каракулевый воротник, и запах спиртного стал как будто сильнее, словно он сочился из этого человека.

– Он является угрозой, – прошептала Эви, глядя вверх прямо Ричарду в глаза. Он улыбнулся, мягко вытащил у нее из руки нож и бросил его на стол, по которому тот скользнул и упал на пол. Никто его не поднял.

– Моди придется это помыть, – сказала она. Ее плечо болело.

Капитан Ричард взял свою трость и дернул Брамптона за руку.

– Теперь мы уходим, – сказал он.

Брамптон попытался опрокинуть его, пнув его трость. Ричард пошатнулся, его баланс все еще был неустойчивым. Веронику стошнило в таз. Эви оставила ее миссис Мур и встала, чтобы помочь Ричарду встать прямо. Крышка чайника все еще стучала.

Мистер Харви вышел из коридора; вероятно, он находился здесь какое-то время. Она смотрела, как он идет к ним своей статной походкой, с расправленными плечами, с таким же спокойным выражением, как и обычно. Он произнес:

– Могу ли я вам помочь, капитан Ричард.

Это был не вопрос. Он крепко взял лорда Брамптона под руку и повел к двери, а капитан Ричард улыбнулся, последовал за ними, уже твердым шагом, и сказал:

– Присмотри вместо меня за Вер, Эви, если ты не против.

Это был первый раз, когда они оба назвали ее «Вер».

– Сюда, ваша светлость, я поднимусь по лестнице вместе с вами, – проговорил мистер Харви. – Джофри ожидает вас вместе с машиной во дворе, но сейчас настало время для вашей с капитаном Ричардом небольшой беседы, может быть, в автомобиле, я осмелюсь предположить.

Это явно было не предположение. Эви поняла, что она гордилась не только капитаном Ричардом, но еще и этим потрясающим пожилым человеком.

Лорд Брамптон остановился, когда они дошли до двери, и закричал:

– Это не конец! – в его голосе почти слышались слезы.

– Осмелюсь предположить, что вы просто слишком устали и вам нужно немного отдохнуть. Возможно, прилечь в комнате с зашторенными окнами? – сказал мистер Харви, ведя его по коридору к выходу.

– Ты уволен, слышишь, ты, чертов Харви? Ой!

– Просто щипок в руку, лорд Брамптон, так дела пойдут на лад.

Вер снова стошнило. Миссис Мур вздохнула:

– Это хороший знак, душенька. Это значит, что малыш сильный.

Вер простонала:

– Как долго это еще продлится?

– Все будет идти своим чередом, – успокоила ее миссис Мур. Было не до конца понятно, имеют ли обе женщины в виду ребенка или сложившуюся ситуацию.

Эви отвела Веронику в ее комнату, пригласив прийти леди Маргарет, которая работала в своем Отделении лицевых повреждений, и попросив ее о нескольких минутах ее времени, чтобы составить компанию Вер, если она не возражает. Она не возражала. Эви вернулась на кухню. Моди вышла из-за мойки и сказала:

– Я не знала, что Роджер трогал тебя.

– Он был дураком и хотел того, чего я бы ему не дала.

Моди скрестила руки на груди:

– То есть это же случилось с Милли?

Эви пожала плечами.

– В некотором смысле да, я полагаю. Он очаровал ее, заставил полюбить себя и свободно воспользовался ею. Я предупреждала ее, но она не стала слушать, и уж точно она была не первая.

Миссис Мур наконец сняла чайник с плиты, разлила чай по кружкам и придвинула их к Эви и Моди. Джойс и Энид присоединились к ним, прибежав из коридора, где они прятались. Моди спросила:

– Она любит Джека?

– О, этого я совсем не знаю.

Мысли Эви кружились в голове, перебивая друг друга. Моди отнесла ее чай в мойку, спросив, когда та уходила:

– Как может отец так избивать сына и поднять руку на свою дочь?

Эви просто покачала головой, боясь, что этот человек никогда не изменится, боясь того, что все это может значить для них всех. Миссис Мур устало уселась на свой стул:

– Все будут думать, что мы не подготовили обед к подаче. Эви, разберись с этими клецками. Энид, овощи должны быть сейчас же отправлены к запеканке. И, Джойс, яблоки. Режем-режем, враг уже у нас на хвосте.

Эви посмотрела на часы. Было всего сорок четыре минуты двенадцатого. Неужели их мир изменился всего за три четверти часа? Неужели они закроются?

Грейс выпрямилась, проверила трубку для переливания и погладила капрала по руке. Он был без сознания, но мог чувствовать прикосновения. Его вымыли, но грязь и вонь войны пристали к нему намертво. Ему нужна была кровь для операции. Ее спина ныла, но она была рада вернуться в основной лагерь, потому что накануне ей наконец-то удалось принять душ и переодеть униформу. Здесь орудия гремели громко, но не так громко, и, хотя земля тряслась от обстрелов, снаряды не разбрасывали вокруг землю и шрапнель. Здесь, как она слышала, пользовались горнами, а не свистками, для оповещения о том, что солдаты типа этого бедного мальчика выходят из траншей прямо в пасть орудиям. Она никогда не думала, что будет так близко к фронту. Сможет ли она вынести подобное снова?

Она взяла капрала за руку. Он зашевелился. Она успокоила его:

– Все хорошо, ты в безопасности.

Он расслабился, все еще находясь без сознания. Да, он был в безопасности, как и Джек. Слава богу. Она нащупала телеграмму от Эви, которая наконец дошла до нее. Ее принесла Энджи, которая заменяла ее в пункте эвакуации раненых, настолько большими были суматоха и нехватка санитаров.

Снаружи визжали двигатели грузовиков и ржали лошади. Тент, кажется, уже промок насквозь, но как же иначе, ведь дождь шел не переставая. Также ей пришло письмо с новостями о беременности Вероники. Грейс улыбнулась, когда проверяла, как проходит переливание и какова потеря крови в нижней части ног. Когда они все станут обращаться к ней сообразно титулу, «леди Вероника»? Может быть, никогда? Может быть, когда все это закончится? Но закончится ли это? И если да, то как? Хоть кто-то из этих молодых людей останется живым, не говоря уже о том, что невредимым?

Сейчас ничего из этого не имело значения, как не имела значения боль у нее в ногах, спине, шее или мозоли у нее на ступнях, натертые ботинками, в которых она носилась без остановки по медпункту и занималась мелкими повреждениями, посылая остальных в эвакуационный пункт. Джек был в безопасности; у Тима был отец, а у Милли муж.

– Отдал бы сотню за то, чтобы узнать, о чем вы думаете, или, может, миллион? – Это сказал Слим, который подошел к ней уж очень близко: – Дайте угадаю. Он жив, и, возможно, вы размышляете о том, что можно было бы пойти в погребок и отпраздновать?

Капрал застонал.

– Ш-ш-ш, ты в безопасности, – успокоила она его снова. – Я устала, – сказала она Слиму, – и еще нужно сделать кучу работы.

Он подошел к изножью койки и проверил диаграмму капрала Янга.

– Вы сказали, что не можете встречаться со мной до тех пор, пока Джек не будет в безопасности. Он в безопасности, Грейси. Не подпустите ли вы меня теперь?

Она осталась стоять у стойки для переливания и чувствовала, как телеграмма жжет ей карман, и поняла то, что, конечно же, понимала все это время, и гордость за Джека росла в ней с каждым произносимым словом:

– Он в безопасности сейчас, но он будет сражаться, как наша Эви с этим чертовым Брамптоном. Наш Джек будет продолжать сражаться. Он заставит их всех попотеть и вернется с честью или умрет в бою. Это наш Джек. Так что я не могу идти в погребок и праздновать, потому что он никогда не будет в безопасности, пока война не окончена, да и после нее не будет, если вернется в шахты. Мне очень жаль, Слим, правда жаль. Вы очень милый мужчина и замечательный доктор.

– И вас это устраивает? – тихим голосом спросил он.

Она улыбнулась, взяв за руку капрала, потому что он очнулся, но разговаривая по-прежнему со Слимом.

– Конечно же, не устраивает, но другим он не был бы мне нужен.

Он сказал:

– Я еще буду пытаться. Вы особенная женщина, Грейси, и заслуживаете большего, чем провести жизнь в одиночестве.

Он ушел. Грейс посмотрела на вход в тент. В одиночестве? Эта мысль заставила ее похолодеть, но она снова прикоснулась к телеграмме. Пока Джек живет в этом мире, она не одна.

Глава 9

Северная Франция, за немецкой линией огня, поздний август 1915 г.

Неподалеку от Лилля, в поле, Джек, Саймон, Чарли и трое из отряда Ли Энд – Тайгер, Дейв и Тим – сидели на корточках вокруг пустой жестяной банки, брошенной им немецкими охранниками. Они установили ее на самодельный треножник, возвышавшийся над слабым огнем, который они зажгли с помощью собранных ими веточек.

– Рассвет в это время года чертовски ранний, – проворчал Чарли.

Вокруг них все делали то же самое, расположившись на сухой траве, примятой другими пленными, спавшими под открытым небом. У нескольких были палатки, кто-то расположился в бараке, но эти удобства были предоставлены больным. Когда вода достаточно нагрелась, они засыпали туда кофе, под который был закамуфлирован горелый ячмень, и стали ждать, пока он сварится.

Вечерним хоралом для них служил обычный треск и рев орудий, слышимый даже в двух километрах от передовой. Сигнальные ракеты, которые обе стороны использовали для того, чтобы увидеть отряды, работающие с колючей проволокой, на рассвете запускать прекращали.

Саймон откинулся на локти.

– Что, как ты думаешь, мы будем делать сегодня, Джек?

– То, что скажут нам наши хозяева. Но вот что твой отряд точно не будет делать, так это есть хлебные корки, которые ты должен был оставить после своего классического завтрака из пяти блюд, но съел – опять, – прежде чем лечь на свои белоснежные простыни под шерстяное одеяло.

Отряд заулюлюкал. Сай проворчал:

– А было бы неплохо.

Дейв разворошил костер палкой, посмотрел, как он тлеет, и потом втоптал в землю.

– Тогда надо было рождаться офицером, дружок. Они-то всегда будут просыпаться на простынях, которые их денщики выстирали, просушили и усыпали лепестками роз, да, Джако?

Джек полез в карман и достал свой хлеб, настолько черствый, что его можно было использовать как молоток. Он обмакнул его в кофе и поделился со всеми остальными.

– Это в последний раз, – предупредил он.

Чарли пробормотал:

– Ты каждый раз так говоришь. Твой живот не прилипает сам к себе к концу дня, а, Джек? Мой вот болит.

Дейв стукнул его и отдал половину своего маленького кусочка.

– Это потому что ты еще растешь, малец, а мы уже древние потрепанные старики.

Сай рассмеялся, запихав последний кусок себе в рот и облизав пальцы.

– Говори за себя, дружок. Я в самом расцвете сил.

Фельдфебель, который немного знал английский и когда-то работал официантом на Стрэнде, подошел к ним. Джек спросил его, куда они направятся сегодня. Герхардт оглянулся и поправил винтовку на плече. Ему было почти шестьдесят, и для него стало облегчением, что он слишком стар, чтобы пойти на фронт, – так он сам им сказал.

– Снова работа на красильне. Вам надо будет разломать машину, Джек, на этот раз легально, так что тебя не накажут за саботаж. Она должна быть разбита на кусочки. Она не нужна, уже нет. Они будут следить за тобой внимательно, чтобы ты опять не попытался бежать к своей передовой.

Саймон сказал:

– А как насчет работы в полях? Ты сказал им, что я был садовником, а не молотильщиком, как эти шахтеры?

Дейв поглядел на него и нахмурился. Герхардт покачал головой и наклонился вперед.

– Вам не стоит упоминать шахтеров, капрал. Шахты, соляные шахты – это плохие места для работы, и, если они услышат… – он пошел дальше.

Джек пнул Сая.

– Тебе лучше держать свой рот занятым едой, потому что если мы пойдем, то и ты пойдешь, Сай. Они думают, что ты один из нас. Эти шахты находятся в Германии, а оттуда – как мы сбежим? Пошли, мы опоздаем на перекличку.

Саймон вспыхнул.

– Я и есть один из вас.

Дейв встал, вылив остатки кофе из кружки, прежде чем сполоснуть ее водой из ведра.

– Тогда так себя и веди, чертов дурак, и это не первый раз, когда мы тебе об этом говорим. Меня уже тошнит от твоих разговоров о садоводстве, о твоей тоске по земле. Мы живем, едим и спим на чертовой земле, мокрой, сухой или любой другой. Чего еще ты хочешь?

После переклички они пошли на фабрику и снова расколотили идеально работавшую технику на мелкие кусочки металла, чтобы их отправили в Германию и сделали из них еще больше оружия. Сама эта идея вставала у них поперек горла, и они работали так медленно, как только могли, но их спины все равно были почти надорваны, а головы были готовы взорваться. Но они были в безопасности. Мысль о том, что происходило там, под пулеметными пулями и снарядами, вселяла в Джека уверенность вернуться, так или иначе.

Вечером их ожидал суп из турнепса, или это была кормовая свекла? Даже Саймон не мог этого определить, но хотя бы это был не кукурузный суп, по вкусу похожий на парафин. Неважно, насколько голоден был Джек, он все равно никогда не мог доесть его до конца.

Каждый день он, Дейв и Чарли изучали хитросплетения колючей проволоки, которые окружали поле. То же они делали и сегодня. Каждый день по дороге с фабрики или с железнодорожной развязки – где бы они ни работали – они были готовы бежать при любой удобной возможности. Представилась только одна, и это Герхардт спас Джека от уланской пики, приложив его прикладом и уложив на землю. Этим он заработал себе избиение ногами и недельное одиночное заключение в хлеву.

Больше возможностей не представлялось, и максимум, что они с Дейвом могли сделать, – это сбросить добытый уголь на пути, сломав вагонетку, что было довольно просто при наличии куска чугуна. Первая поломка обошлась им побоями и лишением всей группы хлеба на два дня. Никто не возражал, потому что остальные поделились своим пайком. То же самое случилось и во второй раз.

Разодранная после инцидента с колючей проволокой кожа Джека заживала медленно; часть шрапнели из его тела извлекли, часть оставили как есть. У всех остальных было то же самое. Они были голодны и истощены, и, поскольку они постоянно меняли место постоя, они не получали никаких писем или посылок и поэтому не знали, считают ли их родные живыми или мертвыми. Многим это не давало спать по ночам.

Всю неделю они крушили технику, и вечером 28 августа, после смены, тридцать человек из их рядов, включая Джека, Саймона, Дейва, Фрэнка, Дэнни и Джима, вызвали выйти вперед и собрали всех вместе с одной стороны под охраной нескольких уланов. Им сказали, что они уезжают. Джек заметил, что у всех, кроме Саймона, на лице красовались синие шрамы шахтеров, и с трудом проглотил злость на своего марру за его длинный язык. Чарли вышел вперед из строя, в его глазах была настоящая паника. Он крикнул:

– Попроси их взять и меня, Джек!

Герхардт двинулся к строю, держа винтовку у груди, и отодвинул Чарли назад.

– Джек, – умолял Чарли.

Джек отозвался:

– Думается мне, что лучше тебе будет остаться здесь, дружок.

Дейв ткнул его локтем.

– Бедный ребятенок, пусть едет с нами, мы позаботимся о мальце. Мы не можем оставить его, он твоя чертова тень – ты ведь знаешь это – с тех пор, как капитан уехал. Может, это будут и не шахты.

Джек подумал минуту, потом вздохнул и вышел вперед, чтобы отдать честь обер-лейтенанту Бауэру. Этот человек стоял перед сотней пленных, смотря на все происходящее так, будто они были насекомыми в банке.

– Разрешите говорить, сэр!

Над полями пели жаворонки. Какие странные птицы, до их слуха как будто бы не доходили выстрелы, хотя, казалось, они оглушили всех вокруг этим вечером. Где-то проблеял ягненок, ведь это поле было достаточно далеко от фронта, чтобы держать на нем еще кого-то помимо военнопленных. Господи, он устал, так устал. Он мысленно встряхнулся.

Обер-лейтенант Бауэр кивнул ему.

– Пожалуйста, сержант, – он изучал в Кембриджском университете какую-то науку – так, во всяком случае, гласила легенда, – так что его английский был безупречен.

Тогда Джек сказал:

– Прошу разрешения включить рядового Медоуза, сэр.

– А, того, который вызвался?

Чарли выступил вперед.

– Рядовой Медоуз к вашим услугам, сэр. Я часть их команды, сэр.

Бауэр постучал щегольской тростью себе по ноге. Он обвел взглядом отряды, разбитые на двадцатки для простоты счета, а затем снова вернулся к Чарли.

– Вы молоды, и вы не сильный. Там, куда отправляются ваши друзья, нужна эта сила. Лучше бы вы решили остаться, рядовой Медоуз.

Чарли стоял прямой, как палка.

– Я решаю ехать, сэр. Я сильнее, чем кажусь на первый взгляд.

Джек закачал головой.

– Нет, Джек, я не хочу оставаться здесь безо всех вас.

Бауэр, казалось, смотрел на жаворонков, наблюдая за их полетом. Джек тоже следил за их движениями. Снова заблеял ягненок. Бауэр надолго остановил взгляд на Чарли, а потом резко возвысил голос:

– Мне нужно, чтобы один из тридцати вернулся обратно в строй.

Джек услышал, как за его спиной Саймон делает шаг вперед, но потом кто-то из роты Б поспешно замаршировал обратно в строй. Эта секунда прошла, но Джек все же задался вопросом, что бы он сделал, если бы Саймон просто убежал от ситуации, которую сам же и создал. Ему хотелось ударить негодяя.

Бауэр решительно направился к Джеку, подошел очень близко к нему и сказал почти шепотом:

– Наш юный друг теперь на вашей ответственности. Оберегайте его как следует и, возможно, вы отправитесь домой вместе. Я буду молиться об этом и о том, чтобы мы все выжили. Это абсурдная ситуация, вы не находите? И, возможно, вам стоит сказать своему другу-садоводу, что он слишком много разговаривает и именно поэтому теперь он тоже обречен на соляные шахты в Германии, хотя в какой-то момент вы бы в любом случае туда отправились. Синие шрамы как нашивки, к моему глубокому сожалению, сержант Форбс. – Он покачал головой, рассматривая свои безупречно начищенные сапоги. – Это было моим решением включить капрала Престона; боюсь, что в нем нет и половины той внутренней силы, чем даже в том мальчике, Медоузе. С этим человеком вы должны быть начеку, мой друг. Его мысли редко заняты чем-то, кроме него самого, а такого друга я бы для себя не хотел, будь я мужчиной или женщиной.

Бауэр пошел прочь, сцепив руки за спиной со своей тросточкой под мышкой.

– Идемте же, сержант, – приказал он Герхардту.

Джек отступил. Слышал ли Саймон? Его это уже не волновало, потому что они уходят от своей передовой и из-за этого сбежать будет еще сложнее. Он видел, что Дейв думает о том же, потому что тот бормотал себе под нос проклятия в адрес Саймона.

Ехали они опять в фургонах для скота, но на этот раз места было гораздо больше, и для того, чтобы опустошать ведра с нечистотами, делали остановки. Казалось, что они едут уже несколько дней, и они много спали, Чарли всегда рядом со своей группой марра – как понял Джек, именно ими они и стали. Они были не просто друзьями, они были шахтерами и, следовательно, марра. Они будут прикрывать друг другу спины, они будут помогать друг другу в работе, и, поскольку Саймон был любовью всей жизни Эви, он будет принят в их группу. Что было у Брамптона, в этом его уютном удобном лагере, что могло бы сравниться с этим?

Их высадили рядом с горами Гарц, во многих милях от передовой, где воздух был чист и свободен от грохота и треска орудий, над головой возвышались зеленые склоны, а небо было ослепительно-голубым. Здесь стояли деревянные домики с балкончиками, с которых спускались цветы. Каким, черт возьми, образом они смогут вернуться отсюда на передовую?

– Проклятые соляные шахты, – выругался кто-то, пока они шли вдоль дороги. Люди, худые и изможденные, устало смотрели на них. Саймон вел себя тихо, но все игнорировали его. Дейв шагал в ногу с Джеком.

– Наверное, все время пить хочется от всей этой соли.

Джек пожал плечами.

– Наверное, ты прав, дружище, но сомневаюсь, что с ней так же тяжело, как с углем. – Но он не знал, а то, чего он не знал, пугало его. Будет ли она белой, рыхлой, податливой? Может, надо будет работать лопатой, а не киркой? Саймон подошел к нему.

– Я говорил тебе до этого и скажу снова – мне действительно очень жаль. Все из-за меня и моего длинного языка. Господи, Джек, мне правда очень жаль, старик.

Джек вытянул руку и притянул к себе Саймона за плечо.

– Да хватит уже, Сай. Мы все не дураки поболтать. Мы бы все равно оказались здесь, а ты все еще можешь попасть в сад. – Если он простит его, то и ребята простят, а он сейчас слишком устал, чтобы делать что-то другое.

Саймон широко улыбнулся.

– Ну, может, ты и прав. Но давай сначала переживем этот день, – он отстранился от Джека. – Как ты говоришь, юный Чарли? День перестоять да ночь продержаться, да?

Чарли улыбался на какую-то шутку, которую отпустил про него Дейв.

– Кто знает, может, я тут и кролика раздобуду. Лучше, чем суп из картофельных очистков, а?

В восемь часов вечера они прибыли в маленький городок. Солнце спряталось за горами, и воздух веял прохладой, хотя все еще был август. Каково будет зимой? Будут ли они ночевать в полях? Если так, они замерзнут, к чертовой матери. Конвоиры, которые, как и Герхардт, были слишком стары для военной службы, сопроводили их к зданию, оказавшемуся, как сразу стало очевидно, старой школой.

Их сапоги громко стучали по деревянному полу, пока они всей толпой заходили в общую спальню с узкими кроватями.

– Настоящие кровати, – ахнул Чарли.

– Ага, и крыша, – добавил Дейв, загораживая их угол от вновь прибывших. – Нет уж, найдите себе другое место, – пробурчал он какому-то валлийскому шахтеру.

Дэнни, Джим и Фрэнк присоединились к ним в углу, Саймон примостился на самом краю. Матрасов не было, только голые доски и щели между ними. На одного человека полагалось одно серое одеяло, но кому нужно больше? Они будут лежать не на земле, не в грязи и не в пыли. Это был чертов рай.

Подоспели конвоиры:

– Schnell.

Им показали место для мытья, раковины и туалеты, а потом и кухню, в которой имелась такая роскошь, как плита и большие кастрюли. Им сообщили, что дрова для растопки они будут собирать сами, под присмотром охраны, на следующий день, после работы. На этот вечер им дали два куска черного хлеба и суп из картофельных очистков.

На следующий день они пошли в шахту и оказались в мире, где воздух был чистым. Это было потрясающе. Здесь не было ничего даже отдаленно напоминающего запах угольной шахты. Они взяли жетоны, лампы и нырнули в темноту шахты. Саймон и Чарли стояли между Дейвом и Джеком. Джек орал, перекрикивая дребезжание и грохот клети:

– Думайте о тех жаворонках, ребята, и о голубом небе. Думайте о лесе, потому что именно там мы будем собирать сегодня дрова, когда выйдем отсюда. У Марта была привычка напевать. Попробуйте и вы тоже, и думайте о жаворонках, или о чем угодно, или о ком угодно, что вас радует. – В это время его грудь сдавило, а его сердце билось слишком быстро, потому что они, черт возьми, падали. Падали к самой сердцевине.

Они достигли дна шахты. Здесь не было белоснежной соли, сияющей и готовой к тому, чтобы ее собрали лопатой. На самом деле соль была как бы вделана в углубления из камня, напоминавшего гранит. Работать им предстояло в огромной пещере.

– Ваша задача сверлить, взрывать, вырезать. Когда ваша работа будет сделана, соль выберут и раздробят, – объяснили им на ломаном английском.

Вместе с ними работали столько же гражданских, в целях недопущения саботажа. «Это мы еще посмотрим», – подумал Джек. Сай схватил его за руку.

– Слушай его, Джек. Мы не должны делать тут ничего такого, всем снова сократят паек, если ты только попробуешь.

Они работали десять часов без остановок и перерыва на еду, хотя им разрешалось пить. В своей группе Джек и Дейв взяли тяжелую работу на себя, орудуя киркой, пока Саймон и Чарли собирали отколотые куски, грузили их на тележки и увозили.

– Говорят, воздух здесь полезен, – пробормотала скелетообразная фигура, поднесшая им воду. Он был из Ноттингема, работал там на угольных месторождениях. – Они говорят, что соль лечит, и, могу поспорить, так и есть, но еда – тоже. Проблема в том, что у них самих ее маловато, наша блокада слишком хорошо работает, бедные ублюдки, – с этими словами он забрал кожаную флягу и понес следующей группе.

Через три дня непрерывного рытья каменной соли у Саймона и Чарли появились нарывы на ладонях, тогда как у шахтеров дела обстояли гораздо лучше, настолько грубыми у них были руки. На четвертый день Джека первый раз избили за то, что он опрокинул вагонетку. Били прямо в пещере; по скрюченному телу Джека от души колотили рукоятками кирок и прикладами винтовок. Остальные шахтеры остановили работу. Дейв держал Чарли:

– Он знал, на что идет, друг, оставь.

– Schnell, – заорали на них охранники, угрожая винтовками, и они вернулись к работе, пока Джека тащили в комнату с дубовой дверью, вырубленной прямо в камне. Обычно там держали инструменты. Теперь там держали непокорного пленного. Его заперли в одиночестве на двадцать четыре часа, в полной темноте. Дейв заколотил по двери, когда проходил мимо в конце смены.

– Будь сильным! – сказал он тихо. Чарли, Джим, Фрэнк и Дэнни повторили его слова.

Охранник ударил по двери прикладом винтовки:

– Сегодня твои люди без еды. Это твоя вина.

Джек подполз к стене и заставил себя сесть, положив руки на колени. Его синяки заживут, а раны на его спине, которые местами кровоточили, затянутся, но его люди останутся голодными. Как долго он сможет продолжать борьбу, за которую должны платить и его люди тоже? Может быть, Саймон был прав? Шли секунды, минуты, часы, и, когда тьма всей тяжестью навалилась на него, он проклял Оберона, который обещал вытащить их. А потом он проклял его еще раз за то, что тот оставил их, потому что он был частью группы, разве нет? И он проклял чертову войну и постоянные перемещения своей группы. Они так и не получали писем, потому что никто не знал, где они.

Он проклял чертову темноту, и начальников, и грохот, взрывы, удары кирок, которые продолжались день и ночь и заставляли его голову раскалываться на части, или, может, это от удара прикладом в основание черепа, или, может, от жажды, которая сводила его с ума? Он проклял гражданских, которые шли мимо его двери, свободные, с бутылками воды на ремнях и блеснами для рыбы в жестянках, и проклял себя за то, что заставляет своих марра страдать. У Чарли сегодня будет болеть живот, гудеть руки, жечь нарывы. Он опустил голову на ладони. Соль на них защипала глаза. Ему не надо было брать с собой парня. Ему не надо было переворачивать вагонетку. Черт, черт.

Они выпустили его через двадцать четыре часа. Его покрытые синяками бедра и ребра онемели, он с трудом мог стоять. Надсмотрщик дал в его руки с засученными рукавами и пульсирующими мускулами кирку и сказал:

– Ты, работай.

Его отвели к его людям, и из-за стыда перед ними он не мог смотреть им в глаза. Но они могли смотреть в его, и они подошли к нему, не обращая внимания на охранников, а гражданские, которые работали подальше от них, подозвали охрану к себе. В конце концов, они тоже были шахтеры, и они потратили несколько минут, чтобы указать на все проблемы с тележками и вагонетками, а Чарли тем временам подал Джеку фляжку с водой, которую тот залпом выпил, а потом хлеб.

– Шахтеры из Уэльса поделились с нами своим. Вот.

У Дейва в бутылке был ячменный кофе. Холодный, но кофе. Джек покачал головой.

– Нет. Это твое, – прохрипел он.

Дейв широко улыбнулся.

– Все наше – твое, кроме битья. Это добро можешь забирать себе целиком и полностью, красавчик.

– Да уж, можешь забирать, – сказал Саймон, протягивая ему корку своего хлеба.

Они проработали еще десять часов, каждый рядом со своим партнером из гражданских, которые никогда не разговаривали. Скелетообразный ноттингемец приносил воду с положенными интервалами. Они работали, пока гражданские прервались на обед, поедая хлеб и какие-то острые сосиски. Каждый час Джек благословлял годы, проведенные в шахте, потому что он мог работать здесь хоть с закрытыми глазами, как машина. Да, он мог, и он не переставал напоминать себе об этом до самого конца смены.

Когда он плелся к клети, шахтеры из гражданских дали каждому из них по куску сосиски, которые приберегли специально, а один дал Джеку три сигареты.

– Ты храбрый человек. Тебе это нужно.

Все его руки были покрыты шрамами, и лоб тоже.

– Мой сын на война. Война плохо.

Джек кивнул, какое-то время будучи не в состоянии ответить.

– Да, война плохо. Danke.

Они поехали вверх, Джек привалился к стене, его мысли путались, он слышал жаворонков, видел голубое небо, а потом он увидел старый кедр в Истерли. Он был такой сильный, такой непоколебимый – воспоминание о нем заставило его выпрямиться. В школе он разломал сигареты на половины и раздал их своей команде, поел суп из кормовой свеклы, помянул тех пленных, кто погиб в этот день из-за обрушения крыши или из-за болезни – а таких в лагерях, несомненно, было очень много, – и уснул мертвым сном.

Каждый день они работали, а потом спали. Они совсем исхудали. В конце сентября Чарли, Дейва, Саймона и Джека, ежившихся от холода под ледяным ветром, повели на станцию. Их загнали в поезд, от которого уже поднимались облака пара. Их заперли в последнем вагоне, настоящем вагоне, с деревянными сиденьями из гладких дощечек. Охранников было только двое. Может, это был шанс бежать? Джек внимательно посмотрел в окно, потом на дверь, но охранник подошел к нему и замахал рукой.

– Nein, – угрожающе сказал он.

Они ехали весь день, делая ставки на то, куда они направляются, проезжая мимо вспаханных полей, стогов сена и хлевов, и притормаживая каждый раз, когда въезжали в город. Они подозревали, что едут в шахту, но в какую? Они прибыли на железнодорожную развязку, когда солнце уже садилось. Неподалеку они увидели подъемник, а рядом с развязкой в кучи был свален уголь. Дейв собрал свой выигрыш и запихал в задний карман. Он ставил на угольную шахту. Их доставили в лагерь, окруженный колючей проволокой и наблюдательными вышками; здесь было полно бараков, повсюду стоял запах серы, а на крышах красовались пятна от угля.

– Дом вдали от дома, – пробормотал Джек.

Дейв рассмеялся.

– Март хотя бы досюда не доехал.

Между бараков виднелись овощные грядки. Саймон сказал:

– Это настоящий лагерь, мы можем получать почту и писать тоже. Тут должны быть и солдатские бараки.

Им казалось, что они попали на небеса. Свет угасал. Их провели в комнату, отделанную белой плиткой, и приказали раздеваться. Им выдали черную униформу с красными буквами KG, что значило Kriegsgefanger – военнопленный, – нашитыми на спине, и красными номерами на груди; на рукавах формы были желтые нашивки, а на штанинах внизу – желтые полосы. Также им выдали черные кепки с яркой желтой лентой. Обувь им оставили.

– Теперь вы вот кто, – сказал фельдфебель, показывая на их номера.

Они не возражали. Они попали в место с устоявшейся культурой поведения, здесь был порядок, здесь они могли получать почту. Да, письма. Они улыбнулись друг другу, а Чарли теребил Джека.

– Видишь, я же говорил тебе, что был прав, что поехал, дружище.

– Ну да, парень, – сказал Джек, – только ты еще не поливал кровью шахты.

Дейв огладил свою униформу.

– И Саймон тоже, но мы позаботимся о вас, точно говорю, мы все сделаем. А мы будем орудовать киркой в этих модных костюмах, как ты полагаешь, Джек?

Джек был освобожден от ответа в тот момент, когда им выдали майки и шорты.

– Кажется, это ответ на твой вопрос, красавчик.

Им выдали черный хлеб и ячменный кофе и поселили в маленькой комнате с кроватями без матрасов, но на проволочной основе, и с одеялами. Проволочная сетка была гораздо удобнее, чем доски, которые были в школе, и они спали без задних ног. На следующий день их подняли перед рассветом и быстро повели к грузовикам вместе с несколькими французскими и бельгийскими пленными, которые сказали Джеку, что живут здесь уже почти год. Они сказали, что все здесь идет своим чередом, что регулярно приходит почта и выдают продуктовый паек, и что некоторые даже прибавили в весе – настолько, что это стало заметно.

Дейв ткнул Джека локтем.

– Ты у нас говоришь по-французски, так что спроси их, есть ли тут дамы для танцев?

Джек спросил, и все рассмеялись, не утрудив себя ответом. Чарли и Саймон рассматривали свои нарывы. Они почти зажили.

Чем ближе они были к шахте и дымящимся горам шлака, тем сильнее становился запах серы. При входе в шахту они построились в группы по десять человек, чтобы по очереди зайти в помещение и взять лампы, а также снять жетоны с доски, которые они вернут на место после двенадцатичасовой смены. Чарли двинулся к клети уверенно, чего нельзя было сказать о Саймоне. Джек встал поближе к ним. Уголь был совсем другим зверем, нежели соль, и новичкам на первых порах нужна поддержка, или они не справятся. После того как рукоятчик три раза подал сигнал, они втиснулись в клеть, где стоял такой знакомый запах серы. Последний раз, когда он был на добыче, он был там с Мартом – при этой мысли все в Джеке перевернулось, и он мог почти видеть этого глупого дурака, почти слышать его.

Зажатый, словно сельдь в банке, Джек почувствовал, как его грудь сдавливает, как это всегда и бывало. После второго сигнала они были почти готовы упасть в пустоту. Они ждали, он сглотнул. С левой стороны к нему был прижат Чарли, и он мычал себе под нос, вспомнив слова Джека о том, что это может помочь. Справа от него Саймон, закрыв глаза, сказал:

– Я думаю о жаворонках, но это не помогает. Я все еще могу наложить в штаны от страха.

Дейв согласился:

– Я тоже, красавчик.

В один прекрасный день, подумалось Джеку, ему станет все равно. В один прекрасный день ему не перехватит дыхание, но он не стал бы биться об заклад. Чарли все еще напевал, с каждой секундой все громче и громче.

– Кончайте шуметь, – прокричал кто-то сзади.

Чарли запел тише, но продолжал. Джек улыбнулся про себя его упертости. Бауэр был прав, у паренька была внутренняя сила. Он глянул на Саймона и стал ждать одного, последнего, сигнала. Он прозвучал. Он глубоко вдохнул, и они помчались вниз, трясясь и раскачиваясь. Дейв выпустил из рук бутылку воды и мешок с двумя кусками хлеба, которые он приладил проволокой к поясу своих шорт. Он налетел на Джека.

– Извини, друг, – сказал он, но его слова почти утонули в скрежете и грохоте.

С толчком они остановились в самом низу, в жаре и пыли. Здесь пахло миром Джека. Он бросил взгляд на Сая, затем на Чарли. Они вроде бы и прошли некоторого рода подготовку в соляных шахтах, но здесь не было огромных пещер, только пласты породы, только шум, только жар и пыль. Скоро он сможет читать эту шахту как книгу, как он читал Оулд Мод: будет понимать скрип ее сосновых опор, запах угля, шорох крыши, движение воздуха. Скоро он сможет почти ощущать ее настроение.

Они ждали, когда подойдет стволовой подземный и опустит заграждение. У Джека на руке висел фонарь. Некоторые разговаривали, кто-то откашливался, чтобы прочистить горло от угольной пыли. Другие молчали, как Чарли и Саймон. Охранники стояли в ожидании, повесив винтовки на плечи. В следующей клети должны были приехать гражданские шахтеры, потому что и здесь военнопленным запрещалось работать без немцев под боком, чтобы предотвратить саботаж. Джек озирался вокруг, пытаясь понять, как бы ему взорвать угольный пласт – потому что именно это он и был намерен сделать – и как при этом очистить участок от людей, чтобы не забрать при этом несколько жизней, и где вообще находилась взрывчатка. Но это будет не сегодня, и даже не на этой неделе. Нужно подождать, пока у него будет больше возможностей, а до этого времени он, может быть, успеет сбежать. До Франции путь был чертовски долгий, так что ему придется сначала дойти до нейтральной Голландии. Оберон, сволочь. Немецкий его капитана становился с каждым днем все лучше, и, если бы они сбежали вместе… Ну, теперь ему оставалось только работать над языком и делать все, что в его силах.

Джек увидел, что их кирки были свалены в кучу рядом с клетью. Их охранники расхаживали взад и вперед. Хромой пожилой стволовой снял заграждение для гражданских. Дейв толкнул Джека:

– Да уж, старик, обратно будем добираться целую вечность, это точно.

Барьер отошел в сторону.

Саймон метнулся вперед, расталкивая их локтями, весь в поту и с бледным лицом. Он нагнулся и опустил руки на колени.

– Ты в порядке, Сай? – Джек взял его за плечо.

Саймон закашлялся, выпрямился и состроил гримасу.

– Я в восторге, Джек, я в полном, мать его, восторге. Я и мой рот. Это, черт возьми, несправедливо.

Джек вздохнул. Дейв покачал головой.

Спустилась клеть с гражданскими. Они двинулись к своим киркам, и бригадир указал им, куда идти. Наконец гуськом они пошли к забою, один за другим, с немцем посередине. Чарли пинал и поднимал в воздух угольную пыль, и Саймон тоже, при этом немецкие шахтеры, идущие позади, орали на них:

– Heben sie ihre füsse!

Джек крикнул им:

– Поднимайте выше ноги. Просто поднимайте выше ноги, а то мы тут все задохнемся еще до того, как дойдем до забоя.

Он повторил немецкую фразу у себя в голове. Да, он научится говорить на этом чертовом дурном языке, тогда у него будет больше шансов.

Навстречу им тянулись шахтеры из забоя, на выход, к клети: пленные, некоторые худые, как скелеты, и чуть лучше откормленные немцы. Но у всех ярко выделялись глаза, а лица были черными и плечи ссутулившимися. Джек и остальные прижались к стене, когда мимо них проехали полные вагонетки угля. Их толкали к клети мальчики-откатчики и пленные. Одна смена кончилась, начиналась другая. Скоро им откроет дверовой, обеспечивающий постоянный приток воздуха. Тимми был дверовым, а потом откатчиком и возил вагонетки, груженные углем, наравне с мужчинами. Но у Тимми и Тони для этого были галловеи, шотландские пони, если только они не доставляли уголь с нижнего пласта до встречи с вагоном.

Свет от их ламп распространялся только на расстояние вытянутой руки. Повсюду бегали крысы, под их шагами вздымалась пыль, люди напрягали голос, стараясь перекричать лязг вагонеток. Возникла заминка. Вслед за ними подтягивались еще пленные. Чарли задерживал колонну. Пленный, идущий прямо за ним, прикрикнул:

– Двигай ногами и шевелись, парень.

Джек отозвался:

– Оставь его, он еще молодой и всего лишь егерь. Он научится.

Они немного продвинулись вперед, но потом колонна снова начала задерживаться, и мужчина позади Чарли подал голос снова:

– Это он мычит? Черт меня подери, я здесь всего месяц, и эти певуны меня уже до печенок достали. Есть парень из забоя С, который пришел на день позже меня, и еще парочка, появившаяся три недели назад, так все они мычат во славу Англии. Вот открыли бы рот и спели как следует, тогда, наконец, задохнулись бы насмерть! Это так джорди делают, да? Слава богу, я из Ноттингема. Один из них говорит, что к нему память возвращается, когда он сюда спускается. Понятия не имею, кто он вообще, но немцы рассудили из-за его шрамов, что он шахтер. Они нас всех сюда свезли, всех шахтеров. Они эту шахту только-только вырыли. Парень из забоя С вроде как чуть не потерял ногу или что-то еще, но сейчас у него все на месте и он не прекращает мычать.

Джек встал как вкопанный. Немецкий рабочий толкнул его в спину.

– Schnell, быстро, быстро, надо работу делать.

Потом к нему подошел охранник и пихнул прикладом в плечо. Джек уперся пятками в землю и крикнул немцу позади в ответ:

– Хватит толкаться. Я знаю, что ты говоришь по-английски. Спроси, могу ли я пойти на забой С, там мой марра, друг. Я думаю, это он, но он погиб.

Охранник снова его пихнул. Джек повторил:

– Я думаю, это мой друг. Я думал, что он погиб. Спроси его, могу ли я пойти туда, и я отдам тебе мои сигареты.

Шахтер из Ноттингема обратился по-немецки к охраннику, который схватил Джека за майку, прокричал что-то и замотал головой, а потом просто толкнул вперед. Саймон сказал:

– Это не может быть он. Он погиб, Берни видел его, ты же знаешь, что видел. История с ногой ничего не доказывает. Иди дальше, Джек.

Джек и Дейв орудовали кирками шесть часов вместе со своими немецкими соглядатаями, пока Саймон, Чарли и немецкие откатчики лопатами сгребали уголь в тележки. Их руки опухли, нарывы заболели с новой силой, и Чарли стонал от боли, но ни разу не останавливался, ни на минуту, до того момента, пока они не прервались на питье и на хлеб, черный хлеб.

– Так, вы все, побросали кирки, – сказал Чарли, усевшись и с наслаждением жуя. – Лучше используйте мой хлеб, он покрепче.

Все рассмеялись. Саймон бросил кусок угля в крысу, копошившуюся прямо рядом с фонарем.

– Ненавижу этих сволочей, – и прошептал Джеку: – Тебе уже лучше? С тобой что-то странное там приключилось, да, приятель?

С крыши посыпалась угольная пыль. Джек пересчитал опоры. Их было недостаточно. Он указал на них, а потом ткнул в бок немецкого шахтера и показал на пальцах, сколько опор было нужно. Шахтер кивнул, состроил гримасу и пожал плечами. Еще он сказал что-то, чего Джек не понял, но это точно было что-то типа: «Чертовы начальники».

Он откинулся назад, закрыв глаза. Это было бы слишком хорошо, чтобы быть правдой. Марта больше не было, и совсем скоро он должен будет действительно почувствовать это, глубоко внутри, там, где жила вера. Он говорил Грейс, что не чувствовал этого, и в этом заключалась чертова проблема. Он не мог, даже здесь. Многие мычали себе под нос, разумеется, многие.

Он работал шесть часов, и под конец его ноги дрожали. При помощи гражданских шахтеров они медленно довели смену до конца, а иначе бы они просто не справились, но, во всяком случае, она закончилась, и они взвалили кирки себе на плечи и практически поползли под пластом обратно к клети. Обратный путь казался дольше. Свет от ламп плясал по стенам, и прежде чем они встретились с другими шахтерами, уже новоприбывшими, и присоединились к тем, кто тоже шел на выход, многие уже качались под тяжестью кирок.

В паузах Джек прислушивался, чтобы услышать знакомое мычание под нос, и продолжал это делать, даже когда шум поднялся уж совсем невообразимый. Ну не глупо ли это было? Чарли высоко поднимал ноги, когда шел. Он был смышленый парень, все схватывал прямо на лету. Клеть уже было видно, но перед ней стояла очередь. Дейв пробормотал:

– Ну как всегда, светопреставление.

Они с Джеком прислонились к стене и уронили кирки на землю. Саймон и Чарли осели и опустили головы. Здесь было тише, и, когда Джек проверял нарывы на руках Чарли, он услышал, как кто-то орет:

– Если ты не прекратишь это мычание, я сделаю это за тебя!

– Прости, дружище, я и не знал, что продолжаю это делать. Не очень хорошо слышу с тех пор, как под снаряд попал. Чуть башку мне не снесло, вот те крест!

Джек выпрямился, выпустив руки Чарли. Второй человек откликнулся, перекрикивая грохот и лязг приближающегося подъемника:

– Извини, друг, не знал. Давно тут?

Клеть остановилась. Стало тихо.

– Всего несколько недель. Потерял память, но они поняли, что я был шахтером, по моим шрамам, когда забирали нас с фермы. В тот самый момент, когда я оказался здесь, я начал вспоминать. Для меня это как дом вдали от дома.

Джек уже пошел вперед, Саймон – за ним по пятам.

– Это он, – сказал Джек. – Я знаю, что это он.

Его немецкий партнер шел рядом с ним, пытаясь удержать. Джек стряхнул его с себя. Саймон вцепился ему в руку.

– Вернись, парень. Ты нас всех втянешь в неприятности. Черт побери, Джек.

Джек стряхнул и его. Дейв крикнул:

– Давай, удачи, Джек. Найди его.

Он почти бежал вдоль очереди в клеть, выхватывая оттуда одного человека за другим и смотря ему в лицо с криками «Март?». Он повторял это снова и снова. Мужчины бросали в его сторону ругательства, когда он преграждал им путь из клети в шахту, и отпихивали его в сторону. Один из охранников снял с плеча винтовку, пытаясь остановить его. Саймон снова потянул его назад:

– Ради всего святого, пойдем обратно, друг.

Дейв был тут как тут и крепко схватил Саймона за локоть.

– Я сказал тебе оставить его в покое, ты, чертов идиот, – затем он повернулся к охраннику: – А ты перестань тыкать в меня этой чертовой винтовкой, а то я засуну ее тебе в задницу.

Еще один охранник надвигался на Дейва, и он крикнул:

– Разберись уже там, Джек. Я это не ради своего удовольствия делаю.

Джек продолжал бежать вдоль выстроившихся рабочих; некоторые из них даже похлопали его по плечу, а один крикнул ему: «Удачи!»

Немецкий шахтер поднял руки перед охранником со словами «Sein freund ist hier». Охранник задумался, удерживал его еще минуту, а потом махнул Джеку, чтобы тот шел дальше.

Джек продолжал искать, хватая людей за плечи и разворачивая их к себе.

– Март, Март, – повторял он не переставая. – Март.

– Какого черта… – прокричал один из мужчин.

– Март, Март, это ты?

Из колонны выступила одна фигура.

– Джек?

Джек встал на месте. Фигуру этого чертова идиота он узнает где угодно. Его плечи были не на той же высоте, что раньше. Шахтеры в очереди затихли, хотя те, что шли на смену, продолжали двигаться дальше с опущенными головами.

– Март? Март, мы думали, ты умер.

А потом он не выдержал и побежал навстречу своему марра, который уронил кирку и встретил его на полпути. Джек поднял его в воздух и похлопал по спине. Он был такой легкий. Март хватал его за плечи.

– Я нашел тебя, – сказал Джек глухим голосом. – Я, черт подери, нашел тебя.

Март всхлипывал, прижимая его к себе.

Очередь двинулась вперед, но охранники ничего не сказали, просто прошли мимо этих двоих. Джек мог нащупать Мартовы ребра, его позвоночник, почувствовать дрожь, бежавшую по всему его телу. Он увидел рот, перекошенный на одну сторону, и шрам, пересекавший бровь и щеку. Он взъерошил Марту волосы.

– Ты только посмотри на себя, в кого ты превратился, дурачина. Нужно поместить в тебя какую-то еду, много замечательного черного хлеба, а потом отправить письмо твоей маме и попросить какие-нибудь гостинцы от Эви. – Он снова притянул своего марра к себе и прошептал: – А потом мы отправим тебя домой, дружок. Никогда больше не бойся, мы все поедем домой.

Март сделал шаг назад и взял своего друга за плечи:

– Да, это было бы здорово.

Слезы все еще катились по его лицу, да и по лицу Джека тоже.

Оберон встал по стойке «смирно», когда начался второй час карательной переклички, или смотра, как он теперь стал ее называть. Был конец ноября, и неудивительно, что шел снег и ветер разгуливал по всей площади, но разве обязательно было снегу валить в таком количестве, а ветру дуть с такой силой? Он чувствовал их на ресницах, в глазах, за воротником, а за фуражку он сейчас благодарил Бога. Сондерс, его наставник в детстве, всегда говорил ему, что через голову тело теряет наибольшее количества тепла и что ее всегда надо держать прикрытой. Когда он покачнулся, как мгновение назад покачнулся его сосед, он попытался ухватиться за мысль, за любую мысль, которая помогла бы ему стоять прямо. Старый кедр. Да, это пойдет: сильный и неподвижный. Он был деревом. Он перенес весь свой вес с мысков на пятки, как учил его делать Джек в том случае, если приходится долго стоять. Это поможет не упасть в обморок – вот что он тогда ему сказал. Что же, все равно упадешь в обморок, а как не упасть, если вся твоя кровь скопилась там, внизу, а не здесь, наверху, в голове, оставив в ней огромное пространство, которое пыталось занять себя хоть чем-то из окружающей действительности.

Все пленные в Offizier Gefangenenlager сейчас стояли по стойке «смирно» в качестве наказания в связи с жалобой полковника Мазерса; она касалась получения посылок и неоправданного сокрытия писем, а также настоятельно рекомендовала, что пленным должно быть разрешено писать только безвредные письма, призванные единственно рассеять любое беспокойство среди родственников. Адъютант Мазерса, капитан Кроуфорд, стал первой жертвой, когда стоял, как он потом рассказывал, перед комендантом Оберстом Габихтом по стойке «смирно» и разглагольствовал о том, что это все абсолютно не соответствует Гаагской конвенции, а потом был выведен прочь из кабинета.

– Выведен, вы понимаете? – разорялся он, сидя в столовой. – Они гнали меня взашей чертовыми дубинками, хотя что еще ждать от выскочки клерка, которого сделали метрдотелем ни с того ни с сего?

Оберон тогда подумал, что этому высокомерному паршивцу Кроуфорду пойдет на пользу получить под зад коленом, но это был все-таки дурной повод, и к тому же им после этого сократили паек, а также запретили покупать что-либо в деревне и открывать свои посылки. Кроуфорд недавно заказал себе продуктовую корзину из Fortnum and Mason[8] и теперь мог с ней надолго попрощаться.

Мазерс получил свое следующим и теперь сидел в одиночной камере, пока они стояли здесь. Это было ужасное унижение, но комендант был ожившим кошмаром, и даже охрана всегда была на нервах и ходила на цыпочках, боясь получить кожаным ремнем по уху ни за что. Немецким офицерам разрешалось поднимать руку на своих людей, и это тоже было унижением, в Британской армии такого не потерпели бы.

Оберон снова покачнулся и как будто бы схватился за старый кедр, прячась за самыми низкими ветками, хохоча рядом с Гарри Траверсом и Джоном Нивом и подзывая Джека и Сая под его тень. А все потому, что он впустил себе в голову солнце, как в тот раз, когда он представлял себе, как разматывается его рыбацкая леска и как солнце играет на наживке, летящей к глади реки Соммы, которая оказалась очень далеко от передовой, потому что это была бы его первая остановка после этой чертовой войны. Это был его путь к покою, потому что именно покоя, как они все сейчас уже поняли, им недоставало больше всего.

Его сосед прислонился к нему и прошептал:

– Ну не может же это быть надолго, правда, старина?

Смайт был замечательный человек, бывший офицер Территориальных войск, и поэтому не совсем понимал, что здесь к чему, как и Оберон. Не настоящий военный. Впрочем, как говорил Фрост, другой бывший территорал, с которым они делили жилье, на передовой не особо-то была видна чертова разница.

Майор Доббс не спускал с Оберона глаз всю дорогу сюда и, естественно, в каждом его взгляде читалось неодобрение: но почему офицер должен оставлять своих людей? Именно этот вопрос задал тогда Оберон, и именно этот вопрос стал пятном на его репутации, списываемым на его Территориальные корни. Доббс сказал, что придумает способ, чтобы перевести его людей сюда в качестве денщиков, но пока ему не предоставилось такой возможности. Что было действительно необходимо – так это резкое увеличение числа пленных как таковых. Что же, наверняка об этой чертовой войне можно было сказать одно – будут еще безнадежные наступления, так что вероятность такого развития событий была достаточно велика.

Он снова перенес свой вес с мысков на пятки и обратно и выпрямил спину, когда обер-лейтенант Баадер пришел проверить и пересчитать их уже который раз. По пятам за ним шел Крюгер, его гауптфельдфебель, или сержант-майор, сапоги которого были натерты до зеркального блеска даже в такую погоду и издавали пронзительный скрип каждый раз, когда он наступал на снег. Но эти сапоги скрипели вне зависимости от того, был ли снег или нет. С момента последней переклички часом назад снега выпало еще на дюйм. Назад к старому кедру, toute suite[9], – приказал он себе, когда снова начал дрожать. Ему просто было так чертовски холодно и мокро. Но остальным было ничуть не лучше. На этот раз под кедром была Вероника, с ребенком, который родился в октябре и был назван в его честь, его вторым именем, Джеймс. Эви приняла на себя обязанности коменданта больницы, а также управляла кухней вместе с миссис Мур, пока Вероника была слишком занята Джеймсом и работала рука об руку с Ричардом. Эви. Он прокрутил это имя у себя в голове. Здесь, под ветвями, становилось уже слишком тесно, для нее места не было. Нет, безопаснее было, чтобы она держалась подальше отсюда.

Какие еще письма ждали его в почтовой комнате? Они не получали ничего уже целый месяц. Может быть, были новости о его людях? Вероника писала, что их забрали на шахты и теперь они хотя бы могли писать; были ли они до сих пор в безопасности? Ему нужно было схватить Доббса за глотку и заставить оформить их денщиками прямо там и прямо тогда, когда офицеров забирали, чтобы привезти сюда. Какого черта он этого не сделал? Он покачал головой. На самом деле так он и сделал, но не в такой многословной форме, и в этом, вероятно, состояла проблема. Ему и правда стоило взять его за горло. Так бы сделал Джек. Оберона охватил стыд.

Обер-лейтенант стоял теперь прямо перед ним, и от этого взгляда Оберону стало так же холодно, если не холоднее, чем от ветра и снега.

– Achtzig.

Восемьдесят, боже мой, они должны пересчитать еще семьдесят человек. Гауптфельдфебель отметил его на своем планшете в списке, который уже насквозь промок от снега; его пальцы были белыми от холода, и Оберону захотелось взять у него этот планшет и забить им его до смерти, забить им их всех, особенно Доббса, но легко махать кулаками после драки.

Слава богу, у него была сухая форма, чтобы переодеться, когда их отпустят. Что это за война такая, где офицерам позволено посылать за своими портными; но немцы, конечно же, требовали, чтобы все военнопленные были одеты по форме, чтобы отдавать честь своим хозяевам. Гражданская одежда тоже допускалась, но в нее должна была быть вшита желтая полоса. Тем не менее то, что мог вшить один портной, мог распороть другой – если кому-то вдруг захотелось бы бежать. У своего портного он заказал серую форму, что, вероятно, удивило его, но цвет хаки слишком быстро выдал бы его, вздумай он убежать.

Им также разрешалось поддерживать контакт со своими банками, и на свои деньги он мог позволить себе покупать еду из деревни, правда, из-за блокады Антанты дефицит рос все быстрее. В лагере им приходилось менять деньги на ту валюту, которая была здесь в ходу. Он украдкой посмотрел на денщиков, стоявших на положенных им местах. У них был всего один комплект формы. Надо будет уточнить у Роджера, роздал ли он те одеяла, которые Оберон купил у пекаря, хотя, надо признать, в последнее время от этого маленького подлеца пользы было больше, чем когда бы то ни было. Он явно был решительно настроен никогда больше не возвращаться в трудовой лагерь, потому что здесь у него была относительно легкая жизнь.

Оберон облокотился о ствол кедра и взглянул на Истерли Холл. В октябре ему исполнилось двадцать пять – через десять дней после рождения его племянника. С наступлением этого возраста ему открывался полный доступ к наследству его деда, отца его отца. Он договорился с банком, чтобы им могли свободно пользоваться также Вероника и Ричард – для сохранения поместья и поддержания работы больницы. Эти деньги, а также добровольные вливания сэра Энтони Траверса и его друзей, помогли покрыть нехватку средств, которая стала ощущаться, когда его отец полностью прекратил поддержку после того отвратительного пьяного фиаско. Спасибо Господу за Эви и Ричарда, которые смогли противостоять ему; из-за такого сильного расстройства Вероника могла потерять ребенка. Да и как же без мистера Харви? Старый друг заслуживал носить медаль.

Но дела все еще шли не так гладко, потому что сэр Энтони мог предоставлять только ограниченные средства, без доплат сверх квоты, и тут, как оказалось, смогли помочь даже эти странные и замечательные чайные вечеринки и продажа всего, что было создано в поместье, не говоря уже о разнообразных и причудливых способах сэкономить. Оберон заставлял себя не поддаваться эмоциям, когда думал обо всем этом. Когда придет время, ему неизбежно придется столкнуться с отцом.

Снег успокоился, не так ли? Он посмотрел на барак напротив него, покатая крыша которого позволяла снегу свободно падать на землю. Лейтенант Роджерс рухнул на снег, и его друзья с обеих сторон пытались поднять его на ноги. Он был без сознания, но, возможно, это даже было предпочтительнее, учитывая всю гнусность ситуации. Чувство бессилия росло в Обероне, как и ярость, и в конце концов он понял Джека и других шахтеров, которые всегда осознавали, что забастовки ни к чему не приведут, но все равно их устраивали, просто для того, чтобы быть услышанными.

Он посмотрел перед собой, прямо на коменданта, который вышел из своего кабинета, в котором наверняка горела печь, распространяя вокруг себя тепло. Он прогуливался взад и вперед, чувствуя себя в полной безопасности от осознания своей абсолютной власти. Или черта с два она была абсолютной? Перед глазами Оберона встали представители профсоюза, Джек и Джеб, и теперь они, а не старый кедр, поддерживали его, и раздумья по поводу забастовки, и последующая разработка детального плана. Наконец их отпустили, и, уже переодетый в сухую чистую форму, он отправился в кабинет майора Доббса.

– Нам нужно объявить забастовку, – сказал он без преамбулы, чтобы для начала просто привлечь внимание.

Майор сидел в своем кресле, положив ногу на ногу, с каким-то романом на коленях и забитой, но не зажженной трубкой в зубах. Его нос был все еще красным от холода, а в печь были щедро сложены дрова, купленные в ближайшей деревне.

– Нам нужно отдавать под козырек, дружище, – протянул Доббс, придвинувшись к своему столу и медленно выкладывая на него книгу и трубку, аккуратно, одну рядом с другой.

– Вы не носите фуражку, дружище, даже парни из Территориальных войск знают это, – парировал Оберон. – Нам нужна забастовка, чтобы изменить отношение коменданта к нам. Мы должны отказаться писать домой, заказывать форму и контактировать с банками. Все наши семьи обладают весьма обширными связями, и они будут достаточно обеспокоены, чтобы начать задавать вопросы своим ручным политикам, а это, в свою очередь, поднимет волну и заставит газеты пестрить самыми разными заголовками. Затем власти начнут задавать свои вопросы уже через дипломатические каналы, и в тот момент можно будет считать, что дело сделано. Но нам нужно, чтобы действие было всеобщим. Нам не нужны штрейкбрехеры.

Доббс слушал, но на этом месте он рявкнул:

– Мы не кучка твоих немытых шахтеров, ради всего святого, мы джентльмены и офицеры. Возьми себя в руки.

– Я вполне держу себя в руках, но я повторюсь, нам нужно действовать, и единственный способ – забастовка. Я повторюсь, нам не нужны штрейкбрехеры.

Улыбка Доббса балансировала на границе презрения.

– Ах да, я забыл, что ты из торговой сферы и смыслишь в этих делах. Я так полагаю, твой отец получил пэрство через кассу либералов, не так ли?

Оберон шагнул к его столу, сел на него и наклонился к нему так близко, что между их лицами едва ли оставался дюйм.

– Хотите вы или не хотите исправить сложившуюся ситуацию и поставить вопрос о снятии Габихта? Если да, то оставьте свои аристократические штучки и запомните все, что я вам сказал. Потом вы можете обратиться к адъютанту, чтобы он передал сообщение Мазерсу, и выдать это за свою идею, что, возможно, добавит еще очков вашему чувству собственной важности, хотя куда уж ему быть еще больше.

Доббс откинулся на спинку кресла, как казалось, онемев, поэтому Оберон продолжал повторять ему то, что уже сказал, снова и снова, потом раскрыл детали того, что майору предстояло сделать, а затем ушел.

На следующей день через адъютанта был озвучен приказ о запрете пересылок писем домой, контактов с портными и банками. К январю 1916 года коменданта Габихта сняли и вместо него поставили коменданта Кляйна. Ограничения на использование почты были сняты, и письма снова полетели к адресатам.

12 января 1916 года, когда начались работы по созданию тоннеля, проходившего под обеденным залом, совмещенным с концертным, и ведущего прямо через фундамент барака наружу, Оберон снова вошел в кабинет Доббса и плюхнулся на край его стола, прежде чем заговорить:

– Я неоднократно просил вас поддержать мой запрос о перемещении моих людей сюда. Вы отказались отдать его полковнику, хотя обещали мне это перед тем, как я согласился покинуть транзитный лагерь. Мне сказали, что, оставшись со своими людьми, я подам плохой пример. Теперь я точно знаю, где они сейчас, спасибо письмам, которые они написали домой. За последнее время к нам присоединилось много офицеров, большая их часть без денщиков – уж таковы тяготы войны. Полковник Мазерс должен будет услышать, чьей же идеей на самом деле была забастовка, если только вы не объясните ему, что нам срочно нужны новые денщики, но, что гораздо более важно, что нам нужны шахтеры для тоннеля.

Доббс отложил «Тридцать девять ступеней», которые взял в лагерной библиотеке, и неокрепшим голосом ответил:

– Слезьте с моего стола, а тоннели мы пророем сами. В конце концов, это дело чести, и не смейте шантажировать меня.

Оберон проигнорировал его:

– Я повторяю, мои люди шахтеры, всего их четверо, вот их имена и название лагеря, где их сейчас держат, – он хлопнул бумагой по столу Доббса. – Моя сестра, леди Вероника Брамптон, тесно связана с вашей семьей, всячески помогая ей, ну, вы понимаете. Если вы, услугой за услугу, не поддержите этот запрос, тогда они узнают о вашем двуличии. Мои люди должны прибыть сюда в качестве денщиков к концу января и, более того, они будут помогать рыть тоннель, что предотвратит возможность обрушений, подобных тому, что произошло на прошлой неделе и травмировало капитана Фроста. Нынешние денщики останутся при своих обязанностях. Мои люди, конечно же, будут в рядах беглецов.

Затем он встал, сунув трясущиеся руки в карманы. Его сердце колотилось так громко, что он был удивлен, что Доббс его не слышит. Если подонка задушить, от этого не будет никакой пользы, но сделать это метафорически было бы крайне продуктивно. Все еще не повышая голоса, он продолжил:

– И последнее: конечно же, это было вашей идеей – просить помощи и совета у этих людей, чтобы ускорить работу. Кто знает, может, таким образом вас повысят до лейтенант-полковника, особенно если внушительное число людей смогут осуществить побег с помощью хорошо выстроенного тоннеля.

Он выскочил из кабинета, слыша, как Доббс практически орет ему вслед:

– Вы, чертовы территориалы, ничего не смыслите в правилах хорошего тона!

Оберон развернулся на каблуках и снова вошел в кабинет.

– Вы мне напомнили. Смайт и Фрост тоже будут в команде беглецов. Рука Фроста к тому времени должна быть уже здорова. Но рыть придется долго, такова уж специфика строения почвы в этих местах.

Когда он выходил, он услышал от Доббса визгливое:

– Идите к черту!

Оберон скользил и прокатывался по льду, которым была покрыта вся площадь и на котором некоторые офицеры, раздобывшие коньки, с удовольствием кружились. Несомненно, он сделает то, что велел ему Доббс – в аду хотя бы будет тепло. Он зашел в свой домик. Фрост лежал на своей койке с перевязанной рукой, а Смайт писал письмо. Они подняли головы.

– Ну как?

Оберон улыбнулся.

– Кнутом и пряником, господа. Теперь нам остается только ждать, но над его хребтом нависла толстая палка, и, думаю, это заставит его шевелиться. Он считает, что мы ничего не смыслим в правилах хорошего тона.

– Гип-гип ура в связи с этим, – рассмеялся Смайт. – Если бы ты мог пойти напрямую к Мазерсу, все было бы иначе. Он отличный человек. Но теперь будем ждать.

30 января Оберона вызвали в кабинет к Мазерсу. Он встал по стойке «смирно». Майор Доббс стоял рядом с Мазерсом, и Оберон слегка кивнул, но позволил своему телу немного расслабиться. Мазерс произнес, как всегда жуя конец своей пустой трубки:

– Присаживайтесь, Брамптон. Мне довелось узнать от Доббса, что у вас на примете есть несколько шахтеров, чье экспертное мнение нам может понадобиться. Как вы знаете, подобные работы мы обычно производим своими силами, но попытки проникнуть под фундамент срываются раз за разом, и порода под этими бараками кажется непроходимой. Нам нужно чудо.

Он постучал своей трубкой по столу и вставил на место. Удивительно, как человек может говорить с такой легкостью, держа эту штуку между зубами.

Оберон хотел издать победный клич, но вместо этого просто улыбнулся.

– Джек Форбс привык доставать их прямо из шляпы, поверьте мне.

От печки полковника не шло жара. Он зажигал ее только тогда, когда садилось солнце, – таким образом он вел войну; другой способ был организовать настолько много побегов, насколько возможно. Оберону вдруг захотелось, чтобы он не был таким принципиальным. Было чертовски холодно. Полковник продолжил, нахмурившись:

– Ах да, сержант Форбс.

Сердце Оберона упало. Что Джек наделал на этот раз?

– Проблема состоит в том, что я уже связался с ним, и переговоры привели к тому, что сержант Форбс отказался, а вслед за ним и капрал Престон и двое рядовых. Так что идея была хорошая, но привела она только к общему недопониманию и потере времени.

Оберон чувствовал, как опускается его нижняя челюсть, и увидел гнев в глазах Доббса. Что, черт возьми, Джек из себя строит, глупый дурак? Он сказал им, что вытащит… Он откашлялся.

– Была ли указана причина отказа?

Мазерс просмотрел записи на своем столе:

– Я так понимаю, что есть еще пятый шахтер, капрал Март… – он не мог разобрать фамилии.

– Дор, – сказал Оберон. – Конечно же, Март Дор.

– Если его не включат, они не поедут. Такое ощущение, что приказ не является приказом в армии этого человека. Кажется, тут мы имеем очередную забастовку, – тон Мазерса был сухим.

Оберону хотелось смеяться от облегчения. Чертов, чертов Джек, все такой же сильный и нелепый, как и всегда. Это значит, что с ним все было в полном порядке. Он сказал:

– Март Дор работал вместе с ними дома, я забыл, что моя сестра сообщила мне новость по этому поводу. Их всех отправили в эту шахту, которую недавно открыли заново. Видимо, в доме нашего врага не хватает угля, но, зная Джека, он им притормозит процесс добычи.

Мазерс бросил письмо.

– Не уверен, что нам тут нужны такие проблемные персонажи.

Оберон чуть было не скрестил пальцы, когда ему пришлось соврать:

– О нет, только не Джек. Не создал ни одной проблемы за всю свою жизнь; он просто делает то, что нам всем было приказано делать – осуществлять саботаж и пытаться бежать.

Доббс скривил лицо, потому что он был одним из тех, кто отказался от побега, предпочтя – Оберон был в этом абсолютно уверен – держаться подальше от войны, играя в шахматы и читая романы. Но кто, на самом-то деле, мог винить его за это?

Мазерс ткнул пальцем в свои записи:

– Разберитесь с этим, Доббс, немедленно и в позитивном ключе. У нас большой приток офицеров, и мы не можем отказывать им в обслуге, так ведь? – Он кинул Оберону взгляд, полный то ли отвращения, то ли обреченности. Вероятно, в нем было и то и другое.

Глава 10

Истерли Холл, март 1916 г.

Эви услышала, как на задний двор въехал грузовик, плотнее укуталась в шаль и пошла вслед за Энни, которая вернулась в поместье по первому зову капитана Ричарда, сохранив верность Истерли Холлу. Вместе с миссис Мур они побежали к кухонной двери и вверх по лестнице навстречу Гарри Траверсу и его пчелам. Когда они добежали до верхней ступеньки, они услышали голос Гарри:

– Спокойно, старушки. Пчелы дремлют в своих кроватках.

Они улыбнулись друг другу, когда Гарри выпрыгнул из машины – хотя, скорее, вывалился, потому что весь его вес пришелся на здоровую ногу, не на деревянную. Несмотря на спешку навстречу своему любимому блудному «сыну», их все равно опередили девочки из прачечной, которые специально не торопились с развешиванием белья, ожидая Гарри.

– Мистер Гарри, – воскликнула Салли, в руках которой громоздилась мокрая простыня, – это так замечательно, что вы вернулись, и не только потому, что мы любим хоккей.

Все девушки рассмеялись. Теперь Гарри пользовался одной только тростью – об этом им сообщил его отец, когда подписывал бумаги с условиями, по которым консорциум вкладчиков будут поддерживать госпиталь и санаторий для выздоравливающих. Он рассказал Ричарду и Рону Симмонсу, что его сын не смог освоиться в университете, потому что ему казалось, что он полон детей.

– Все, чего он хочет, – это вернуться в Истерли Холл и делать что-нибудь, чтобы помочь. Так что это первое из наших, ну, из моих, условий, так как я главный, потому что самый щедрый, жертвователь: вы ему это позволите. Второе условие носит чисто экономический характер, и в общем виде состоит в том, что любая трата, не касающаяся напрямую работы этого учреждения, будет обсуждаться с комитетом вкладчиков перед ее непосредственным осуществлением.

Эви крикнула через головы девочек-прачек:

– Замечательно снова тебя увидеть, Гарри. Как, по-твоему, пчелы перенесли дорогу?

Энни обогнула грузовик и метнулась к его кузову. Изюм и Ягодка уже добрались сюда и теперь громко лаяли. Одна из волонтеров отнесла их обратно на кухню.

– Запри их там, хорошо, Лили? – попросила ее Эви. – Нельзя, чтобы они тревожили новых посетителей, – они с миссис Мур помахали Гарри.

С кузовом управлялся Артур, пожилой шофер, который был егерем во владениях сэра Энтони Траверса к югу от шахтерской деревни в Вашингтоне. Гарри присоединился к Эви и миссис Мур, когда все-таки проторил себе путь между девушками из прачечной. Старая миссис Веббер взъерошила ему волосы. Он положил перчатки на колено здоровой ноги и пригладил волосы.

– С ними все должно быть нормально, мы хорошо их закрепили, да, Артур? Артур поможет мне вытащить ульи, если несколько человек согласятся отнести их вместе с нами на луг. Мед на вкус будет гораздо лучше, если пчелы будут собирать пыльцу с цветов, а не летать под заросшей старой стеной, которую Ричард почему-то считает самым подходящим местом.

Миссис Мур улыбнулась, когда он заключил ее в медвежьи объятия.

– Святая правда, очень рада тебя видеть, красавчик. Скоро нам нужен будет мед – дефицит продуктов только и делает, что растет… – Она похлопала его по спине, и он направился к Эви, крепко ее обнял и ответил миссис Мур через ее плечо.

– Да, я проезжал мимо очереди в кооперативный магазин, и везде ничуть не лучше. Какого черта государство это не проконтролирует, понять не могу. Они могли бы использовать Закон о защите королевства[10], чтобы установить правила для производства и потребления продуктов, разве нет? – кивал он миссис Мур.

– Когда будешь готов, Гарри… – позвал Артур, который уже залез в грузовик и двигал один из ящиков с пчелами к дверце кузова.

Гарри отпустил Эви, оставив на ее щеке звонкий поцелуй.

– Я так чертовски рад, что все ребята вместе с Обом. Прекрасно, просто прекрасно. Нужно только, чтобы чертово правительство разобралось с едой…

Эви замахала на него руками. Он засмеялся и заметил:

– Что, не можешь уже это слушать, да, Эви?

– Ты еще можешь об этом говорить, милый наш Гарри.

Гарри улыбнулся, схватил Эви за руку, и они побежали мимо прачек к грузовику. Он взялся за один край ящика и с помощью Эви опустил его на землю. Она услышала жужжание и легкую вибрацию. Гарри коснулся ее руки:

– Это вполне безопасно, и я проверил, что в каждом улье есть королева. Они хорошо перенесли зиму и будут носить еду на «отлично». Мне даже не пришлось давать им сахарозу, а это очень хорошо. Давай отнесем их и установим, и уже через несколько дней они будут совершать настоящие налеты на луговые цветы, попомни мое слово. Еще я привез три ящика с медом. И мама собирает еще с ульев в Сиртоне. Ты говорила, что вы ищете альтернативный подсластитель?

Она дотронулась до его рукава. Было так странно видеть его в гражданском. Так он казался еще моложе.

– Ты ангел, Гарри. Да, сахара не хватает, как, впрочем, и всего остального, и мы стараемся снабжать себя сами, благодаря Божьей помощи, конечно, а еще землям Истерли Холла и домашней ферме. Эти несчастные дурачки вспахивают своими кораблями с продовольствием Атлантику и черт знает еще какие океаны, и никому не известно, кого из них в следующий раз подорвет субмарина и что будет доступно тем, у кого уже совсем ничего не осталось. Так рассуждает наш Ричард. И еще бьет кулаком об стол. – Гарри взорвался смехом.

Эви продолжала, пока Артур двигал следующий ящик к дверце кузова:

– Каждый день из деревень к нам приходит все больше добровольцев, а еще есть пациенты из числа немецких военнопленных, которые хотят помочь. – Они с Гарри снова вдвоем взялись за ящик и аккуратно спустили его на землю. Миссис Мур потрепала его по плечу, когда он выпрямился.

– Гарри, дружочек, тебя разместят в коттедже помощников садовника – вернее, он раньше им был, – и Эви права, немцы чемпионы в том, чтобы что-нибудь поделать. У нас теперь еще есть собственное Отделение лицевых повреждений, откуда больные возвращаются на свет с помощью леди Маргарет и учатся снова верить в себя, – когда она это сказала, солнце ушло за тучи и ветер стал свежее.

Эви помогала Гарри спустить очередной ящик.

– Милли ускользнула, чтобы позвать немцев. Матрона дала им разрешение на то, чтобы помочь с пчелами. Ее они боятся больше, чем своих охранников.

Миссис Мур хмыкнула, пока увещевала девочек-прачек, чтобы они вернулись наконец к своим обязанностям.

– Неудивительно, те два старичка, что их охраняют, тянут на все шестьдесят и все еще в запасе, спаси Господи их душу. Представьте, что бы с ними было на передовой. Кстати, я больше не хочу слышать и видеть этого старого дурачка, которой считает себя божьим даром для всех поварих и приносит каждый день цветы. Срывает их с клумб, представляете, юный Гарри? А теперь, Эви, пора возвращаться на забой. Энни, иди поторопи Милли, бьюсь об заклад, что она сейчас вьется вокруг это молодого Гейне, которого решила взять в оборот. Видимо, говорить по-немецки совершенно необязательно, языка жестов вполне достаточно, причем для них всех, включая молодую Моди. – Миссис Мур направилась на кухню, но остановилась на верхней ступеньке. – В конце концов, они враги.

Эви поспешила за ней, махнула рукой Гарри и задорно ответила:

– А еще они молодые люди, которые были ранены, старая ты ведьма.

– Так ты еще и грубишь! – После этих слов миссис Мур все разразились хохотом.

На кухне они удостоверились, что хлеб из смеси злаков поднялся просто отлично. Это были ячмень и пшеница с домашней фермы, хотя их собственные зимние посадки всходили очень быстро; с полей рядом с церковью, в бывшем парке и на других близлежащих землях ожидался отличный урожай. Земли к югу от старого кедра и за рвом были засеяны картофелем, и первые молодые клубеньки можно было собирать в любой момент, и еще несколько рядов грядок были организованы за конюшнями. Вдоль дороги на Истон посеяли шпинат и разную зелень. Старый Стэн и несколько пленных начали сажать томаты в теплицах и в специально организованном закутке зимнего сада, под виноградными ветвями.

С пришествием весны все больше и больше земли отдавалось под сельскохозяйственные нужды, согласно плану Ричарда. На трех полях были построены свинарники, а на одном возводился коровник, под строгим присмотром Троттера с домашней фермы. Фроггетт пытался натренировать Ричарда и Рона обращаться с пастушьими собаками, потому что никто не верил, что война закончится до наступления следующего года. Они пытались проверить свои навыки на таксах: это подарило всем несколько часов безудержного веселья, но не принесло ни малейшей пользы.

На кухне Дотти вмешивала масло с домашней фермы в картофельное пюре.

– Что не увидит глаз, то оценит желудок, – проворчала миссис Мур. – Нам бы надо его экономить, но это касается только прислуги. В еде у пациентов должно быть достаточно масла, и если я замечу, что это не так, то буду выяснять причину лично.

– Даже у немцев? – поинтересовалась Эви.

Миссис Мур закусила губу.

– Они тоже чьи-то сыновья, братья и мужья. Это наш долг. Не наш долг любить их, или что это девчонки вбили себе в голову, особенно эта непутевая Милли. – Миссис Мур остановилась, покраснела и сказала, потянувшись за своей кулинарной библией: – Извини, душенька, я не имела этого в виду, правда. Ну, ты все знаешь. Я просто старая ведьма, как ты и сказала. Она просто счастлива, что Джек с мистером Обероном, а не в шахтах, ты сама видишь, что так и есть.

Эви стала проверять, проросли ли бобы и фасоль, которые они положили отмачиваться два дня назад. Один из индийских пациентов рассказал им, что бобы, пророщенные таким образом, содержат больше влаги и легко перевариваются. Вроде бы крахмал превращался в мальтозу, которая предположительно более питательна. Даже если это не так, то отмачивание делало этих маленьких негодников мягче, и они быстрее приготавливались, что, с учетом нехватки угля и общего дефицита на домашнем фронте, было очевидным плюсом. А лучше всего было то, что от них пускали меньше газов, и это стало спасением для медсестер, которые жаловались, что им постоянно приходится наклоняться над пациентами, чтобы проводить процедуры, и это частенько приводит к катастрофическим последствиям.

Она помяла бобы пальцами.

– Вы уверены, что хотите добавить их сегодня в запеканку из ягненка для пациентов?

Миссис Мур проверяла духовки, в каждой из которых готовились либо запеканка, либо пудинг с кусочками пропитанного бисквита.

В этот момент во внутреннюю дверь постучали. Эви пригласила на кухню Веронику с малышом Джеймсом на руках и Ричарда; его походка была уже гораздо более уверенной, и недавно он попросил старшую прислугу называть себя по имени. Он вместе с Томом, кузнецом, и папой Эви придумали способ, как Ричард мог выставлять свою деревянную ногу вперед, что сильно облегчало передвижение. Вероника увидела бобы, и ее лицо исказила гримаса. Эви погрозила ей пальцем.

– Довольно капризов, идет война. Как дела у нашего лорда и господина сегодня, Вер, и как мама Марта справляется с обязанностями няни?

Вероника улыбнулась и поцеловала сына.

– Энджелу правильно назвали при рождении, она настоящий ангел. Вместе мы прекрасно справляемся, и я смогла вернуться к работе в хирургии. Это было озарением, Эви, попросить ее прийти. Ты, наверное, увидела своими глазами, что в ней есть та энергия, о которой ты говорила, новая и свежая, а как же ей не быть, если ее сын теперь совершенно здоров? Спасибо небесам, что он попал в плен и получил возможность пережить эту ужасную войну.

Ричард опустился на стул и бросил на жену тяжелый взгляд, но она игнорировала его, болтая о своем:

– Я думала прогуляться с Джеймсом по саду, когда солнце спрячется.

Ричард продолжал внимательно смотреть на нее. Эви и миссис Мур посмотрели друг на друга, а потом и на миссис Грин, которая вошла на кухню с горой свежевыстиранных чайных салфеток, которая почти закрывала ей обзор. Ричард подошел к ней, протягивая руку:

– Позвольте вам помочь.

Миссис Грин покачала головой, и выражение ее лица говорило яснее любых слов: «Я так не думаю, вы живете над лестницей». И который раз Эви задумалась, переживут ли это новые, изменившиеся отношения между ними и высшим классом войну. Но в каком мире они тогда будут жить и не станут ли эти самые немецкие военнопленные их хозяевами? Останутся ли вообще молодые мужчины у обеих сторон? Так много вопросов, и ни одного, даже самого туманного ответа. Ричард все еще глядел на свою жену.

Эви тоже уселась на стул, попутно проверив часы. Десять тридцать – время, когда завтрак стал всего лишь отдаленным воспоминанием, а обед приближался с устрашающей скоростью. Дейзи и ее приятельницы горничные спустятся за вчерашними чайными листьями для ковров уже через десять минут. Вероника сказала:

– Я буду через полчаса.

Ее муж произнес:

– Нет, не будешь.

Эви и миссис Мур сказали в один голос:

– Так, выкладывайте, вы двое.

И они выложили. Вероники села на место и пробормотала, уткнувшись в волосы Джеймса.

– Подруга леди Маргарет был ранена, как и многие другие, во время работы на заводе боеприпасов. Маргарет поинтересовалась у меня, не сможет ли Истерли Холл принять также и раненых женщин, а я, Эви, интересуюсь об этом у тебя. Что ты думаешь?

– В этом месте происходит довольно много удивительных вещей, и почему они все должны касаться меня? – ответила Эви.

Ричард улыбнулся.

– Я же говорил тебе, – сказал он Веронике. – Что же, я распределил расходы, теперь ты делай свою грязную работу.

Его жена пораженно уставилась на него. Миссис Мур спросила:

– Расходы? То есть на это есть деньги? Вы обсудили этот вопрос с сэром Энтони? Ведь государственных субсидий мы не получим, так? И где мы их положим? Точно не в палаты, я уже представляю себе эти бесконечные шуры-муры…

Ричард посмотрел на нее почти с ужасом:

– О шурах-мурах я как-то не подумал, и тем более я полагал, что это последнее, что волнует людей, оказавшихся здесь.

Все четыре женщины вздохнули, а Эви пробормотала себе под нос:

– Что показывает, как мало вы знаете о чем бы то ни было. Но, разумеется, делить палату им нельзя. Я так понимаю, вы меня хотите спросить, куда их класть?

В этот момент на кухню прибежали за чайными листьями горничные. Эви вытащила ведро с ними из-за края плиты. Очаги клокотали и требовали больше угля; Эви его подбросила. Дейзи увела свой выводок.

Миссис Грин пошла прямо за ними, но напоследок сказала:

– Я оставлю вас с вашими проблемами, но что насчет зимнего сада? У нас есть лишние портьеры, которые мы могли бы повесить на карнизы. Некоторые из них можно подоткнуть за трубы, и как раз достаточное количество материи будет спускаться на пол. Там уже есть печка, а также вода, раковина и батареи, которые расположили вдоль стены, чтобы виноград не замерз, так что я вполне уверена, что мужскому воображению вполне под силу создать там рай для женщин.

С этими словами миссис Грин закрыла за собой дверь.

Лицо Ричарда начало принимать то затравленное выражение, которое в последнее время появлялось все чаще, а это значило, что скоро он, вероятно, начнет бормотать что-то про котлы и устрашающие батальоны. Эви о чем-то вспомнила.

– Помидоры старого Стэна. Им придется с ними соседствовать. Но у них приятный аромат.

Волонтеры из прачечной затопали по внутреннему коридору. Они уходили со двора со своими пустыми корзинами для белья и сигаретами в карманах. Сьюзи крикнула в открытую дверь:

– Пленные немцы пошли помогать относить ульи в луга. Милли руководит операцией.

Эви в этот момент раскладывала на столе приборы, и ей очень хотелось сказать какую-нибудь гадость. «Ну разумеется, она руководит». Но она сдержалась и крикнула Дотти, посудомойку, чтобы уточнить, была ли подготовлена огромная кастрюля, с утра занятая овсянкой, для очередной порции картошки, которую собирались подавать на обед. Она забраковала один из ножей для овощей как слишком тупой.

– Хорошо, если это все, то отправляйся на свою прогулку, а вам, Ричард, звонил сэр Энтони, хотя, полагаю, мистер Харви уже сказал вам. Когда Рон возвращается из Олдершота? Он уже писал о каких-нибудь новостях по поводу восстановления его носа?

Вер все еще сидела на месте, покачивая Джеймса, который посапывал в ответ. Эви посмотрела на часы.

– Я восприму это как «нет», раз вы не отвечаете. Не волнуйтесь, с ним все будет в порядке, сработает это или нет. Он такой замечательный молодой человек. Что же, Ричард, я полагаю, что у вас еще много работы, потому что у нас с миссис Мур определенно много.

Миссис Мур доставала миски для взбивания из шкафа за мойкой. Ричард кивнул в сторону Вероники.

– Говори, – приказал он.

Вероника снова уставилась на него, а потом поглядела куда-то поверх головы Эви.

– Дело в том, что доктор Николс согласился с тем, чтобы взять к нам женщин, и фонд леди Маргарет сможет это финансировать, но никто как-то не удосужился спросить Матрону…

Раздался грохот. Миски попадали на пол.

– Проклятье, – выругалась миссис Мур и закричала: – Дотти, нам нужна щетка.

Эви переводила взгляд с Ричарда на Веронику.

– И?..

Миссис Мур вдруг закричала:

– Эви, не дури, она хочет, чтобы ты сразилась с драконом в его логове, вот и все. Ни у кого больше не хватит смелости прямо попросить Матрону, даже у Николса, хотя он явно благодарен нам за то, что мы вытащили его из того, другого места.

Теперь Вероника нерешительно улыбалась и льнула к своему мужу.

– Ты же сама прекрасно знаешь, что она слушает только тебя, Эви. Пожалуйста, пожалуйста, скажи ей, что мы со всем уже разобрались, имеется в виду, что мы уже нашли средства для того, чтобы нанять еще троих медсестер и двух сестер из добровольческого корпуса, которые сосредоточатся исключительно на женщинах, и что они могут спать в кладовке за винным погребом, которая уже электрифицирована, как и весь подвал, и что Милли, хоть и не была от этого в особом восторге, согласилась за десять шиллингов в неделю…

Эви подняла руки над головой.

– Ради всего святого, замолчи. Хорошо, хорошо. А теперь идите, потому что нам надо полк накормить, и мне бы не хотелось увидеть это неприятное выражение лица у вас обоих, когда я приготовлю запеканку, полностью состоящую из этих бобов.

Ричард вновь посмотрел на Веронику, затем кивнул Эви. Вероника, поняв, что миссис Мур задержится в кладовке, потому что будет сортировать там овощи, обогнула стол и подошла поближе к Эви. Джеймс начинал плакать. Эви погладила его по спинке.

– Ну и? – спросила она тихо, обеспокоенная огорчением, изображенным на лице ее подруги.

– Ну и, – сказала Вероника, – леди Маргарет беременна и не выйдет замуж за майора Гранвилля, хотя он очень этого хочет. Она считает, что женщина должна решать все сама. У нее есть собственные деньги, оставшиеся ей после смерти тети, и она сможет достойно обеспечивать ребенка самостоятельно.

Эви отложила ложки, которые перед этим проверяла, и вытерла руки о свой тканый фартук. Джеймс начал плакать уже по-настоящему. Она сказала:

– Отведи его погулять и дай мне подумать. Ричард, не мог бы ты пойти с ней или лучше даже остаться здесь со мной – во всяком случае, кому-то надо что-то делать. С этим нужно что-то делать.

Она знала, что ее голос дрожит. Беременна? Еще одна? А что насчет нее? Когда наступит ее очередь родить ребенка? Она ощущала смесь боли и ярости.

Она отвернулась к плите. Кипел чайник. Чай – вот ответ. Заварку уже один раз использовали, утром, но неважно. Вероника ухватилась за возможность сбежать. Эви заварила чай и размешала заварку. Миссис Мур вернулась из кладовки с огромной миской морковки в руках. Она с грохотом опустила ее на стол.

– Нам понадобится этот чай как можно скорее, Эви, девочка. Это как пить дать гораздо более серьезно, чем уговорить Матрону принять горстку женщин, это судьба ребенка, которая покоится на пороховой бочке смехотворных принципов его матери.

Ричард сглотнул, а потом его одолел приступ хохота.

– Я думал, вы в кладовке, миссис Мур. У вас уши как у слона, ей-богу!

Миссис Мур взяла морковку и погрозила ему.

– Это не повод для шуток. С этим надо разобраться. Эви, что будем делать?

Эви переводила взгляд с одной на другого. Она бы отхлестала глупую женщину по щекам, если бы могла себе это позволить, но не за противостояние общественным устоям. А за то, что леди Маргарет получила божье благословение, за то, что майор Гранвилль потерял лицо и был вынужден жить, прячась за жестяной маской и каждую минуту каждого дня бороться, чтобы вернуть себе хотя бы немного самоуважения. Как он воспримет ее отказ? Боже мой, почему люди не могут просто хвататься за прекрасные моменты своей жизни и воспринимать их как волшебные дары, которыми они и являются, потому что война уж точно научила всех вокруг, что никому не известно, долго ли удача будет рядом с тобой?

– Где эта глупая девчонка? – спросила она Ричарда и сама испугалась тому, как дрожал ее голос.

Миссис Мур покачала головой, смотря на него.

– Ну же, Эви, успокойся. Нам нужно как следует все продумать.

Эви уже направлялась к двери. Отлично, они считают, что она злится. Отчасти так и есть.

– Я оставлю чай завариваться и очень скоро вернусь. Возможно, вам стоит открыть свою кулинарную библию на странице со свадебными тортами, потому что я этого так не оставлю. В Вердене людей разрывает на куски, люди умирают даже в Италии, цеппелины устраивают ад земле, летая над нашими головами, наших людей, полуживых, отправляют в Блайти только для того, чтобы мы их подлатали и отправили обратно. Нет, я не оставлю так этот идиотизм по поводу принципов, когда этому милому мужчине нужна жена. Господи, да он проживет не больше года – так говорит Матрона, – так что о чем эта тупоумная дуреха вообще думает?

Эви поднялась по лестнице, прошла через зеленую дверь для прислуги, помахала сержанту Бриггзу и направилась прямо в Отделение лицевых повреждений, не пересекая главный зал. Подойдя, она услышала, что леди Маргарет собрала сестер в приемной, и тихонько прошмыгнула внутрь. Несколько лишних лет не внесли особых изменений во внешность леди Маргарет, которая все еще напоминала чистокровную скаковую лошадь. Будет ли ребенок тоже выглядеть как жеребенок или все-таки будет похож на отца? Об этом сложно будет судить, потому что никто здесь не знал, как он выглядел. Леди Маргарет была бледна. Ну что же, сейчас она побледнеет еще сильнее. Эви засунула руки глубоко в карманы фартука, чтобы лишить себя соблазна задушить эту женщину.

Она прошла через палату лицевых повреждений, уже привыкнув к зрелищу остатков лиц. Она улыбнулась и помахала рукой и провела немного времени у постели каждого, интересуясь, воспользовался ли кто-нибудь из посетителей гостевой комнатой, которую они организовали в одном из коттеджей на территории поместья. Некоторые здесь действительно переночевали. Ей пришлось особо усердно концентрироваться на Томе, потому что вся левая часть его лица отсутствовала, и, хотя она могла видеть всю механику движений его челюсти и языка, разобрать, что он говорит, было очень сложно.

Майор Гранвилль читал одному из капралов у открытого окна. Он помахал ей, и от его жестяной маски отразился свет, хотя волонтеры и пытались красить эти маски в тон кожи, настолько близкий к естественному, насколько тогда было возможно. Окно было открыто, потому что люди здесь любили пение птиц и предпочитали слушать его из безопасного убежища своей дневной комнаты, нежели снаружи. Леди Маргарет пыталась перевести майора Гранвилля в лицевой госпиталь в Олдершоте, но было уже слишком поздно, да и раны были слишком серьезные. Хорошие новости заключались в том, что некоторые пациенты с лицевыми повреждениями теперь попадали в Олдершотский госпиталь прямо с кораблей, хотя многие уезжали туда позже. Скоро настанет очередь и этих молодых людей. Эви помахала им рукой, сказала, что скоро зайдет снова, и только после этого зашла в приемную, где схватила леди Маргарет за руку и увела в проход подальше от зала с больными.

Здесь, в очень ясных и сильных выражениях, она объяснила леди Маргарет свою позицию по поводу ее решения, упирая на то, что нужно подумать о ребенке, которому предстоит жить в мире в нынешнем его состоянии, подумать об отце этого ребенка, подумать о миссис Мур, которую та лишала возможности приготовить свадебный торт в период дефицита, а также принять во внимание пациентов, которые будут задаваться вопросом, почему милому и уверенному в себе майору Гранвиллю было отказано в роли мужа и отца перед лицом закона.

Леди Маргарет пыталась прервать ее несколько раз. Это было напрасно, потому что придавало Эви еще больший стимул. Ей удалось заговорить, только когда она подняла руки, показывая, что сдается:

– Очень хорошо, я понимаю, о чем ты говоришь, Эви. Я женюсь на Эндрю ради него, и ради ребенка, и ради тебя, потому что твое негодование задело меня и потому что ты вытащила меня из тьмы на свет, когда я прибыла сюда, в Истерли Холл, абсолютно разбитая после нескольких тюремных заключений. Я знаю, как это, должно быть, тяжело для тебя, ведь твоя подруга леди Вероника завела ребенка, я беременна, а у тебя до сих пор нет возможности даже выйти замуж за Саймона. Таким образом, в большей мере я делаю это для тебя.

Могло возникнуть впечатление, что женщина репетировала свою капитуляцию. Эви закачала головой, замолчала на время, но ненадолго. Она схватила руки леди Маргарет, на этот раз обе, и завертела головой без остановки:

– Нет, Маргарет, ты сделаешь это по совсем другой причине. Ты сделаешь это для себя, понимаешь? Хотеть что-то для себя не зазорно, это естественно, и поэтому ты должна сделать это, если действительно любишь майора Гранвилля. Если нет, то, пожалуйста, так нам и скажи, чтобы я сказала миссис Мур закрыть свою книгу с рецептами и чтобы мы все избежали хлопот, которые обязательно будут ждать нас при подготовке к свадьбе.

В этот момент леди Маргарет облокотилась о стену, накрыв руку Эви своей, и в ее темных, почти черных волосах стали заметны седые пряди, хотя ей еще не было даже тридцати.

– Знаешь что, пошла ты к черту, Эви. Ты же знаешь, почему я не хочу выходить за него замуж, разве нет?

Эви прислонилась к стене рядом с ней.

– Да, полагаю, что знаю. Но это не имеет такого уж большого значения, майор Гранвилль все равно умрет через год или два, по ощущениям доктора Николса. Выбирая счастье, ты не искушаешь судьбу. Будь храбрее, Маргарет. Это тяжелее, чем любое принудительное кормление, чем любое тюремное заключение. Ты откроешь себя для любви, но почувствуешь боль, но ты почувствуешь ее в любом случае. Ты заслуживаешь этого счастья, а все эти люди заслуживают того, чтобы его увидеть. – Эви больше не могла ничего сказать, потому что голос подводил ее.

Она сжала неуклюжую, жесткую и совершенно очаровательную руку молодой женщины в своей, и теперь они обе плакали. Во всяком случае, теперь все было решено, и она смогла пойти искать Матрону, которая долго бухтела и пыхтела при входе в палату экстренной помощи, пока наконец не согласилась принять пациентов-женщин. Ну конечно же она согласилась, Эви даже не сомневалась, что так и будет, потому что знала, что эта женщина была ангелом, хотя и тщательно это скрывала за строгой униформой и массивной грудью.

– Что же, красавица, у тебя это не выходит, – прошептала Эви, а потом крикнула через плечо: – Вы ангел, очень большой, но ангел.

Матрона даже не ускорила шаг, проплыв в палату экстренной помощи со словами:

– Ты, моя девочка, властный и невыносимый комендант.

Сержант Бриггз, стоявший за стойкой дежурного, вынул из-за уха карандаш, наставил его на Эви и лукаво улыбнулся.

– Нет, Эви, не говори Матроне ничего приятного. Теперь она на целый день превратится в огнедышащего дракона, чтобы сохранить лицо. К слову, об огне. Дотти всего минуту назад показалась здесь, чтобы передать тебе сообщение. Очевидно, миссис Мур уже испускает его изо рта на кухне, потому что часики тикают, а тебя все нет.

Эви пораженно посмотрела на него.

– Мне всегда плохо давалось искусство находиться в двух местах одновременно. Пожалуй, нацеплю-ка я пару крылышек и перепорхну обратно.

Она развернулась на каблуках и вошла в дверь для прислуги, захлопнув ее за своей спиной. Она улыбнулась сама себе. Иногда этим людям нужен был спектакль. Когда она спустилась во внутренний коридор и поравнялась с прачечной, она встретила Милли, которая держала в руках планшет и хмурилась, вычеркивая на нем пункты из списка. Когда она увидела Эви, она сказала:

– Между прочим, я считаю, что это отвратительно.

Эви вздохнула и попыталась обойти свою сноху, но Милли остановила ее, уперев планшет в ее грудь. Эви остановилась.

– Что именно?

– Леди Маргарет, – круглое лицо Милли так и скривилось от омерзения.

– Довольно неожиданно слышать это от тебя, Милли. Кажется, ты принесла в подоле еще до женитьбы с моим братом. Кстати, ты написала ему?

Милли покачала головой, взмахнув тусклыми влажными волосами. За спиной у девушки на плитах кипели медные котлы, и прачки медленно помешивали воду с помощью длинных деревянных палок.

– Не ребенок, боже ты мой, Эви, а это лицо. Как она может смотреть на то, что находится под маской, каждую ночь? – Девушка замолчала на пару секунд, пока Эви всматривалась в нее и пыталась понять, может ли человек быть еще более отталкивающим.

Милли неожиданно улыбнулась – будто лампочка зажглась.

– Хотя это вполне удобно. Он же скоро сыграет в ящик, верно, в любой момент? Тогда она станет богатой. Очень богатой.

В этот момент Эви ненавидела ее больше, чем когда бы то ни было; и она ударила ее, прямо по губам. Удар отозвался эхом в коридоре, и в следующую секунду за ним последовал вой Милли. Эви отодвинула в сторону ее планшет, быстро пошла дальше и влетела на кухню, а ей вслед раздавались крики:

– Я тебе за это заплачу, Эви Форбс, увидишь!

Никто не произнес ни слова. Миссис Мур даже не подняла головы от книги с рецептами, спросив только:

– Торт?

– Лучший, какой мы только сможем сделать, – сказала Эви, переодевая чистый фартук. Ее ладонь гудела, и она решила рассказать миссис Мур обо всем, что произошло. Даже та не нашла что сказать.

В четверг, 4 июля 1916 года, майор Гранвилль вместе со своим шафером капитаном Ричардом Уильямсом стоял в ожидании на парадном крыльце часовни Истерли Холла. Эдвард Мэнтон стоял перед алтарем в рясе и выглядел сильно постаревшим – все его волосы уже поседели, хотя ему было всего тридцать два.

Родители леди Маргарет решили присутствовать, к неудовольствию самой леди Маргарет, и сидели в первом ряду с левой стороны от алтаря, вместе с лордом и леди Брамптон, присутствовавших к неудовольствию всех остальных. Все четверо выглядели так, будто съели по лимону, и среди гостей больше не было никого из их окружения. По правую сторону спокойно сидели мистер и миссис Роджер Гранвилль, а также множество их друзей, некоторые в трауре. Остальные места в церкви занимали медсестры и подруги леди Маргарет, многие из которых прошли вместе с ней через тюрьму, друзья майора Гранвилля, Джон Нив, который специально приехал на несколько часов из дома, где был на побывке, а также хорошо знакомые жениху и невесте пациенты, мужчины и женщины, включая Рона Симмонса, который теперь работал вместе с Ричардом в качестве ассистирующего финансового администратора программы трудоустройства и больницы. Его облик теперь дополнял вполне приличный нос и симпатичная сестричка рядом. Сэр Энтони отправил письмо с извинениями, но Гарри был, конечно же, здесь, и не один. Его сразу окружили все девочки из прачечной и несколько медсестер, не говоря уже о паре сиделок.

Эви не смогла сдержать улыбку, когда накануне он возник посреди хаоса, творившегося на кухне, с таким лицом, будто все невзгоды этого мира обрушились на него разом, и сообщил, что не только Энни, девочки из прачечной и горничные хотели бы, чтобы он их сопровождал, но и некоторые сестры, и он совершенно не имел представления, кого выбрать.

– А ты возьми их всех, и в один прекрасный день одна из них украдет твое сердце, и все встанет на свои места. А до этого момента сделай мир каждой из них чуточку счастливее, – посоветовала она.

Миссис Мур, Энни и Эви сидели на заднем крыльце, вместе с миссис Грин и мистером Харви, как и полагалось хорошим слугам, да и к тому же не хотелось никому из них встречаться с лордом и леди Брамптон. Несколько человек из лицевого отделения проскользнули через это крыльцо внутрь в сопровождении сержанта Бриггза. Он обернулся и шепнул:

– Однажды это будешь ты, Эви Форбс, но сначала мы должны пристроить миссис Мур, а это может занять некоторое время. Она очень избирательна. Она отказала мне не далее как на прошлой неделе.

Миссис Мур шлепнула его по руке, когда пианист взял первые аккорды свадебного марша и в церковь вошла леди Маргарет; ее платье была сшито умелыми руками так, чтобы скрыть ребенка, который ожидался уже через три месяца. Она выглядела очень красиво, ее волосы ниспадали локонами, а лицо стало как будто полнее, нежнее, оно светилось любовью, и Эви почувствовала, как кольнуло ее сердце, и она стала тихо молиться о чуде, о долгой жизни для майора Гранвилля, который был вознагражден за свою храбрость. Он стоял под старым кедром, когда Эви встретила его этим утром на рассвете по пути к ульям, к которым она шла, просто чтобы проверить, были ли пчелы все еще там. Да, она так всегда делала, потому что, если пчелы не улетели, значит, сегодня никто не умрет. Она подошла к нему. Он протянул вперед свою покрытую шрамами руку и взял ее ладонь.

– Вы читали газеты? Видели списки?

Эви кивнула.

– Сомма должна быть обителью покоя, – прошептала она. – Скоро мы ожидаем новые конвои с ранеными.

Он спросил в недоумении:

– Покоя? – и его глаза вопросительно посмотрели на нее из-под маски.

– Об сказал мне, что «сомма» – это кельтское слово, которое обозначает покой.

Он взял другую ее руку.

– Я благодарю Бога, что он в безопасности, и ваш брат, и Саймон, даже Роджер. Вы скажите Оберону, когда встретите его, что я испытываю огромное восхищение им, огромную к нему любовь. Он один из лучших молодых людей, которых я знаю. – В его голосе появилось беспокойство: – Понимаете, мне столько всего хочется сказать и сделать, но я понимаю, что у меня нет времени. Я знаю, что в Истерли Холл позаботятся о Маргарет, леди Вероника обещала мне это. Я прошу помочь мне и вас, Эви.

Она не стала унижать его уверениями в том, что его тревоги напрасны. Она просто согласилась и продолжила свой путь. Пожалуйста, пчелки, будьте здесь. Сегодня и каждый день.

Вслед за леди Маргарет вошла леди Вероника, подружка невесты. Гарри и один из немцев вместе со старым Стэном как следует поработали над букетами из белых роз с вкраплениями розовых цветков с куста Берни, который Саймон посадил на Рождество. Они также поработали и над церковью, украсив ее в спокойных белых и зеленых тонах. Они также использовали мирт, знак постоянства.

Несмотря на то что служба была короткой, кухонный персонал ушел еще до ее окончания, чтобы добавить последние штрихи к свадебному завтраку. Приготовить его стало настоящим испытанием, потому что леди Маргарет настояла, чтобы все ограничения, установленные для персонала Эви и миссис Мур раз и навсегда, в точности соблюдались. На столе преобладал кролик, что точно должно было порадовать лорда Брамптона, потому что это было его любимое мясо, но не радовало никого другого, потому что при его приготовлении у всех возникало чувство, что на теле вырастает шерсть, а передние зубы начинают самопроизвольно расти. Гарри как-то пробормотал:

– Даже не говорите мне про уши, они удлиняются и начинают шевелиться, клянусь вам.

Ситуацию не сделало легче заявление майора Гранвилля о том, что котлетки из морковки могли бы сильно улучшить ему настроение, хотя тут немного помогло фрикасе из красной капусты. В свою очередь, миссис Мур заставило встать на дыбы упоминание крапивного супа. Чтобы заменить его, Эви раздобыла телячьи ножки, и они приготовили итальянский суп, благо трав было в достатке. Десерта не предполагалось, потому что торт миссис Мур должен был оказаться в центре внимания.

Они с Эви использовали для торта только мед – они решили делать бисквитный. После нескольких промежуточных проб они вынуждены были признать, что он был практически несъедобным, потому что по какой-то причине мед оказался недостаточно сладким – от этой новости Гарри впал в черное отчаяние. Сошлись на том, чтобы сделать многослойный бисквитный торт с джемом, спасибо сливовому джему из запасов миссис Грин. Миссис Грин передала им свой щедрый дар с озадаченным выражением лица.

– Мне нужно проверить мои записи, – сказала она. – Мне показалось, что я недосчиталась нескольких банок. Наверное, просто забыла отметить.

На утреннем завтраке, организованном в шатре на свежем воздухе, к их столу присоединился Джон Нив, который выглядел скованным и озабоченным, как и все солдаты на побывке. Он поднял свой бокал за Эви:

– Прекрасная работа, Эви, как всегда. И ваша, миссис Мур, разумеется, тоже.

Буквально через несколько секунд к нему присоединился Гарри. Эви закатила глаза.

– Невыносимый дуэт снова вместе.

Они посмеялись, но Джон заявил о необходимости покинуть праздник в течение часа, если он хочет успеть на поезд.

– Хоть бы тебе ноги оторвало в следующий раз, дружище, – сказал Гарри, – тогда смог бы помогать мне с пчелами. Весьма соответствует понятию мирной жизни.

– Ничто не доставило бы мне большего удовольствия, – произнес Джон, улыбаясь Эви через стол. – И мы могли бы снова раздражать Николса, куря под кедром.

Все брали еду на свой вкус с фуршетного стола, как распорядилась леди Маргарет, потому что это было быстрее и удобнее всего. Миссис Грин скользнула на стул рядом с Эви.

– Я увидела, что ты списала несколько банок сливового джема в мае. Стоило сообщить мне, Эви.

Миссис Мур вопросительно посмотрела на нее:

– Эви, это вотчина миссис Грин, и ты прекрасно это знаешь.

– Я этого не делала, если только не страдаю лунатизмом, – ответила Эви, но в следующий момент ее отвлекла Вероника, тронув за плечо.

– Эви, в конце будут танцы. Из Истона приедет скрипач, и племянник старого Стэна тоже играет, но кто-то должен петь. – Они все подумали о Саймоне, но Эви прогнала этот образ из своей головы.

– Нам нужно готовиться к ужину, Вер. Наверняка есть кто-то еще.

Джон Нив крикнул ее с другой стороны стола:

– Только полчаса, Эви. Это будет замечательное воспоминание, чтобы увести с собой во Францию, будь хорошей девочкой.

Гарри ткнул его в бок.

– После тебя, Эви, мы можем попросить Сьюзи из зимнего сада.

Сьюзан Форбс подтвердила:

– У нее голос ангела, и она уже достаточно хорошо себя чувствует. Я ее уже попросила. Она не может только первые полчаса, когда ей меняют повязки.

Эви рассмеялась:

– Ах, значит, я просто заполню перерыв?

– Точно, – сказала Вероника, улыбнувшись всем вокруг и отправившись назад к своим мужу и сыну.

Танцы длились всего два часа, потому что больница должна была работать, за больными нужно было ухаживать, блюда еще надо было приготовить, и, возможно, стоило ожидать очередной конвой. Эви, Энни и миссис Мур весело влетели на кухню, уверенные, что их торт произвел тот фурор, на который они рассчитывали, и тут они увидели, как шофер лорда Брамптона с помощью Милли складывает в плетеные корзины фазанов, которых егерь выводил и отлавливал специально для того, чтобы их можно было есть в течение всего года, ветчину, яйца, и консервы из запасов миссис Грин, а также два мешка сахара и охапки овощей. Миссис Мур встала между шофером и корзинами.

– И что это, по-вашему, вы делаете?

Шофер объяснил, что лорд Брамптон распорядился наполнить корзины запасами из Истерли Холла и что Милли разрешила ему сделать это. Сама Милли стояла молча, опустив руки в карманы фартука.

Эви поспешила наверх, к Ричарду, быстрее, чем миссис Мур распорядилась это сделать. Она увидела, что лорд и леди Брамптон спустились по лестнице и направляются к главному входу. Она встала на их пути, широко расставив руки.

– Я сейчас действую от лица начальства этого госпиталя и не позволю вам забирать еду у его пациентов, – сказала она тихо. – Вы этого не сделаете, вы поняли?

Лорд Брамптон протиснулся мимо нее, леди Брамптон тоже, прижимая к себе юбку так, будто от одного присутствия кухарки она испачкается. Они поспешили к дверям и вниз по лестнице, где родители Маргарет ожидали ее, чтобы попрощаться; их «Роллс-Ройс» был уже наготове. Эви пролетела мимо них прямо к шатру.

– Ричард, – прокричала она так пронзительно, что тот обернулся на полуслове. Мистер Харви тоже обернулся, прекратив инструктировать молодого шахтера, который выставлял стулья по краям шатра. Здесь они будут временно размещать раненых на Сомме, когда они приедут – сегодня, завтра или на следующей неделе.

Ричард хромал рядом с Эви, пока она ему все объясняла. Они с мистером Харви следовали за ним, когда он прошел мимо отъезжающего «Роллс-Ройса», кивнув головой родителям Маргарет, и двинулся дальше, в направлении старого конюшенного двора, преследуя по пятам своих тещу и тестя, спешащих к своей машине. Двигатель «Роллс-Ройса» Брамптонов, стоящего в гараже, был уже заведен, и шофер уже сидел за рулем, но кузнец, а также отец Эви, Боб Форбс, стояли перед машиной, мешая ей выехать. Миссис Мур стремительно взбежала по лестнице, чтобы указать на багажник автомобиля.

– Капитан, они забрали несколько корзин с едой, предназначавшейся для пациентов, несколько штук разом, хотя Эви сказала им этого не делать. Я попросила Боба заблокировать им путь.

Леди Брамптон забиралась на заднее сиденье, пока лорд Брамптон пытался оттолкнуть кузнеца, который был одет в свой выходной костюм, скрывавший мускулы, обычно приводящие в ужас любого потенциального соперника.

Ричард поднял руку, и кузнец отступил. Ричард занял его место.

– Пожалуйста, Брамптон, это поведение неприемлемо. Я должен просить вас, чтобы вы позволили забрать корзины у вас из багажника. Непозволительно обирать нуждающихся.

Леди Вероника вбежала по кухонной лестнице, ее волосы выбились из прически.

– Отец, нам нужна каждая кроха пищи. Мы ожидаем конвои с ранеными, которые могут прибыть в любую минуту в ближайшие дни. Как ты можешь? И, мачеха, о чем думаете вы? Ваша репутация будет поставлена под сомнение.

Эви уже направилась к машине. Она повернула рычаг, открыла ее и начала доставать корзины, которые были такими тяжелыми, что из них можно было бы накормить армию. Вероника помогала ей. Они доставали одну, клали на землю и брали следующую. Лорд Брамптон толкнул Ричарда, который держал равновесие уже гораздо лучше и с помощью Боба Форбса, а также кузнеца удержался на ногах.

Брамптон заорал:

– Это мой дом! Я настаиваю на том, чтобы забрать свое!

Ричард покачал головой.

– Он не ваш, пока длится война, или вы забыли, что передали управление им в мои руки и в руки вашей дочери? Нам нужна еда для наших людей, и сейчас я предлагаю вам вспомнить, кем вы являетесь, и удалиться настолько достойно, насколько вы еще в состоянии, как и в прошлый раз. Это становится дурной привычкой.

Теперь уже кузнец помогал опустошать автомобиль. Он взвалил себе корзины на оба плеча и понес вниз по лестнице на кухню. Эви последовала за ним, неся еще одну, и за ней Вероника, со следующей. Вскоре кузнец вернулся забрать еще.

Милли исчезла. Эви отправилась на ее поиски, выволокла из прачечной и повела в кабинет Ричарда, где Рон занимался бумажной работой. Он поднял глаза, внимательно изучил выражение лица Эви и вышел, тихо прикрыв за собой дверь. Эви схватила Милли за плечи.

– Если ты когда-нибудь снова подделаешь мою подпись, я тебя уволю. Ты отдашь деньги, полученные с продажи джема, который ты украла в мае. Ты вернешь все, что рассовала по карманам, когда помогала шоферу наполнять корзины. Я проверю, чтобы ты это сделала. Теперь иди отсюда и следи за собой очень внимательно. Я ничего никому не скажу только потому, что ты жена Джека и мать Тимми.

Милли подняла подбородок, открыла рот, и ее глаза наполнились слезами. Эви не обратила на это никакого внимания. Слезы были просто одной из уловок Милли.

Рон постучался в дверь.

– Конвои прибыли, так что пора задать жару, Эви. Нужно закончить расчищать шатер.

Эви вытолкала Милли взашей, прочь из комнаты, почти прямо в руки миссис Мур и миссис Грин, которые схватили ее и повели в холодную кладовую. Эви слышала, как они кричат на нее, обвиняя в краже. Она услышала ответ Милли:

– Вы все пожалеете об этом, попомните мои слова. Вы чудовищно со мной обращаетесь, и так всегда было, а Эви сказала, что никто не узнает. Лгунья!

Эви поспешила на кухню и вверх по лестнице, пробежала через задний двор, но перешла на шаг, как только миновала въездную дорожку. Беготня порождала панику.

Когда она проскользнула в шатер, носилки уже разгружали. Один человек ходил кругами, одолеваемый характерной странной дрожью после контузии, его глаза смотрели в пустоту. Стэн увел его в тихую палату в одном из коттеджей на территории поместья. Там его примут для распределения. В шатре, как будто по волшебству, весь пол оказался вычищен, а шахтеры аккуратно расставили стулья по периметру помещения. Команда по распределению раненых толпилась у входа в ожидании. Она подумала о своих мужчинах и возблагодарила Бога, что они были вдалеке от всего этого, по крайней мере сейчас, хотя Грейс писала, что они думают о побеге каждый день. Эви всем сердцем желала, чтобы они этого не делали. Прогудел клаксон, и послышался шорох гравия – «Роллс-Ройс» медленно двигался посреди суеты, увозя Брамптона и его жену прочь, и слава богу.

Вер стояла на передних ступеньках, держа руку Ричарда и сжимая ее слишком сильно.

– Что мы будем делать с нашим домом, когда война окончится, дорогой?

Они с Ричардом наблюдали за «Роллсом» до того самого момента, когда он скрылся за поворотом. Он сказал:

– Нужно подождать, а потом посмотрим. Мы не можем думать об этом сейчас, Вер, просто не можем. Слишком много всего надо делать.

Вер посмотрела на старый кедр. Он был все таким же сильным, спокойным и все так же давал приют курильщикам. Она улыбнулась. Все будет хорошо. На самом деле все просто обязано быть хорошо, потому что они с Эви несли ответственность перед всеми. Она сказала:

– Теперь мне кажется, что лучше бы мы отдали им их несчастные корзины.

Ричард обнял ее за плечи.

– Что сделано, то сделано, и теперь прибыли новые пациенты, которых хорошо накормят, как наши любимые тираны Эви и миссис Мур всегда настаивают. А они не смогут этого сделать, если дать твоему отцу волю, потому что он вернется, чтобы забрать больше, и Эви знала это. Проблемы нужно решать, Вер, как ты думаешь? Другого пути нет.

Они смотрели на то, как подъезжает все больше и больше карет «Скорой помощи». Предстояло много работы. Завтра будет завтра, Вер это понимала, но она видела тревогу на лице мужа и знала, что она отражается и в ее лице.

– Улыбнись, – приказала она, – мы обязаны это делать. И спасибо Господу за Эви.

Глава 11

Offizier Gefangenenlager, Лагерь для военнопленных офицеров, Германия, июль 1916 г.

Джек работал локтями, пробираясь по тоннелю в восемнадцать дюймов шириной и двенадцать дюймов высотой, толкая перед собой эмалированную емкость для грунта настолько тихо, насколько мог. В другую емкость, с воском, была вставлена свеча, и ее пламя мерцало при каждом движении – но хотя бы мерцало, как подумалось Джеку. Он полз по камням с острыми зазубринами, которые они оставили украденными столовыми приборами. Он прижимал к себе недавно заточенные нож и вилку, которые комитет, занимающийся тоннелем, «реквизировал» с кухонного склада охраны. Они были завернуты в тряпку, которая была настолько жирная и грязная, что уже затвердела, но зато она мешала приборам предательски звякать.

Гораздо проще было работать с глиной, но сейчас участок был такой, что камень мог появиться снова в любой момент, и ему опять пришлось бы дробить его заостренными приборами и использовать тряпки, чтобы приглушить звук. Они делали специальные подкладки в шахтерской одежде, в которую переодевались в тоннеле, но у Джека и остальных пяти строителей тоннеля все равно были сбиты в кровь все локти и колени.

Проклятье. Он задел локтем острый край камня на левой стене, который они не зашкурили как следует на прошлой неделе, и он прорвал прокладку. Ну конечно, а как же иначе? Теперь, когда длина тоннеля достигала уже семидесяти ярдов, требовалось больше получаса, чтобы добраться до породы. Нехватка воздуха позволяла проходчику работать с ней еще не более получаса, а потом ему приходилось медленно возвращаться обратно, пятясь задом, но это было чертово достижение по сравнению с тем, что было раньше. Пневматический насос, который они с Дейвом и Мартом смастерили, стер улыбочку с лица того высокомерного дурака, который отказал им в жилье, питании и отдыхе, когда они только приехали. Вплыв в комнату Оберона, он велел ему отправить его денщиков стелить постели. Его имя было майор Доббс, и он все равно не бежал с ними.

Джек улыбнулся, продвигая свое тело вперед в поднимающемся наверх тоннеле, когда вспомнил, как ревел Оберон, оттесняя перекормленного майора в угол на глазах сидящего рядом Джека – голодного, больного и еще не привыкшего к новому окружению. Джек выплевывал ругательства самого разного свойства, пока Доббс не уронил на пол свою чертову книгу, которую везде таскал с собой. Тогда он разбушевался окончательно и продолжал орать, пока в комнату не вошли капитан Фрост и Смайт и вместе за обе руки не подняли чертова идиота и не вывели по коридору, просто выбросив на снег.

Больше от него ничего не было слышно.

Потребовалось добрых четыре недели, чтобы вернуть его, Чарли, Дейва, Сая и Марта в нормальную форму, даже с помощью продуктовых пайков и посылок офицеров, участвующих в побеге. От того, что надсмотрщики, которые выдавали съестное из посылок, заставляли открывать все консервы и перемешивать их содержимое, под тем предлогом, что там могли быть спрятаны инструменты для побега, Джеку было ни горячо ни холодно. Они уже привык к заварному крему, смешанному с консервированной ветчиной.

Надсмотрщики заставляли делать это даже с посылками из Истерли Холла, которые начали приходить сразу же, когда Эви узнала, что они в безопасности. Джек запретил им сообщать ей об этом в письмах, иначе она приедет и наведет тут порядок.

– Тогда нужно сообщить ей немедленно, – выпалил Оберон, обедая вместе с ними, как делал почти всегда, как и Фрост со Смайтом.

Джек стал вести себя с еще большей осторожностью здесь, всего в пяти футах от поверхности. Офицеры роты, роющей тоннель, еще месяц назад заявили, что не могут пробиться сквозь камень, закрывший им проход. Джек все проверил и согласился, что им придется лезть поверху, и как следует закрепил верх тоннеля досками. Теперь он полз по спуску, обратно на глубину приблизительно восьми футов, где все шумы были чуть менее слышны. Свеча все еще мерцала, так что все было в порядке, но головная боль уже начиналась. Март скоро начнет качать мехи, по очереди с Дейвом. Смена Чарли и Саймона была завтра, а сегодня они помогали Роджеру с работой, для которой и были наняты как «денщики».

Джек еще немного продвинулся вперед. Пот затекал ему в рот. Он вспомнил, как они собирали жестянки, когда наконец набрались сил, умыкая пустые консервные банки из-под печенья из чужих комнат, а еще как они без спроса «заимствовали» доски из постельных каркасов. Секретность царила повсюду. Только те, кто собирался бежать, должны были знать о тоннеле.

Он показал благородным господам, как сделать насос из нескольких соединенных между собой жестянок, и продемонстрировал результат, накачав воздух с помощью мехов, сделанных из «заимствованной» кожаной куртки и нескольких кусков дерева. Пилот так и не докопался до глубинных причин своей утраты, а Джек и остальные были приняты офицерами-проходчиками раз и навсегда.

Конечно, от головной боли на глубине это не избавляло, потому что нельзя сшить шелковый кошель из свиной щетины и превратить дурной воздух в хороший, но зато это позволяло им продолжить тоннель до самого ржаного поля. Они с полковником Мазерсом пришли к выводу, что это было лучшее место для того, чтобы выйти на поверхность. Эта мысль заставила Джека ускориться; через несколько недель рожь станет как раз настолько высокой, чтобы прикрыть им выход, но полковник Мазерс совершенно верно рассудил, что урожай начнут убирать уже через месяц. Будет непросто, потому что они могли рыть только три часа в день, а впереди у них было еще приблизительно два ярда. Смотр заканчивался в одиннадцать часов утра, после чего они могли переодеться и начинать копать тоннель. Немцы делали перерыв на обед где-то с двенадцати и до трех, и следующий смотр проходил в четыре часа. Джек сощурился на свои инструменты. Они в Олуд Мод надорвали бы животы от смеха, увидев этих двух маленьких красавчиков, но, имея терпение, можно было самого себя удивить достигнутым результатом.

Наконец, он добрался до породы. Они напали на глину два дня назад, в его смену, так что сейчас они двигались быстрее, но завтра ему надо было укрепить доски и поставить опоры. Что, если крыша обвалится? Что, если они снова напорются на камень? Так близко и в то же время так далеко? Подвернется ли еще Обу возможность «реквизировать» больше кроватных досок?

Он наполнил емкость для породы, приподнял корпус, проволок ее под собой, зажмурившись, когда острый край ударился о его бедренную кость, вытащил ее из-под себя и дернул за веревку, чтобы Дейв вытаскивал ее. Человек уже с трудом мог протиснуться к началу тоннеля из-за мешков с породой, которыми был заставлен весь чертов подвал. Один из офицеров как-то обнаружил бесхозный вход в этот подвал прямо под сценой в концертном зале, когда гонялся там за крысой, пытаясь пришибить ее шваброй.

Они спрятали этот вход, «заимствовав» пилу у гражданского слесаря, который приходил в лагерь на регулярной основе, чтобы чинить старые армейские бараки. Лейтенант Бразерс незаметно выпилил несколько досок из стенки, которая служила задником для пространства под сценой, вытащил оттуда гвозди, но оставил шляпки, чтобы они казались нетронутыми. И потом он каждый раз клал эти доски над входом, используя несколько болтов с внутренней стороны, чтобы все оставалось на месте. Некоторые из этих начальников были чертовски смышлеными.

Они должны были бежать во время представления, и сейчас на сцене как раз шли репетиции, заглушавшие их шаги и весь производимый ими шум. Саймон в нем участвовал, но в ночь побега его должен был заменить дублер, чтобы он тоже смог пойти. Всего бежало пятнадцать человек, и после этого тоннель будет оставаться открытым, чтобы через него могла бежать еще одна группа людей, когда полковник Мазерс даст отмашку.

Джек почувствовал, как дергается веревка, и потянул емкость обратно. Он уже отработал целую кучу породы, и его голова раскалывалась. Еще три емкости, и все, его время вышло, он будет возвращаться вместе с последней из них. Он продолжал работать, мысленно перечисляя все необходимое для побега. Они подготовили для себя одежду – серую, чистую, если было нужно – одолженную или привезенную новым отрядом из-под Соммы. Какой же это был позор, жить такой жизнью. Он вгрызался в породу с удвоенной силой, потому он злился все сильнее и все сильнее сомневался. Может, стоит оставить Чарли здесь? Он не хотел, чтобы тот попал на передовую, только не снова. Но Чарли не был ребенком, и он хотел идти.

Емкость снова была наполнена. Отправил ее на поверхность. Получил назад. Вот еще одна, и настало время уходить, таща вместе с собой свою свинцовую голову. Он улыбнулся, ощущая вкус своего грязного пота. Он пополз обратно по тоннелю, елозя по камням, проклиная боль и чертовых, копошащихся повсюду крыс. Он лег, уперев голову в землю, когда одна, сверкая глазами, пробежала мимо него, желая первой выбраться из тоннеля. Сволочь. Еще одна жертва для лейтенанта – охотника на крыс. Но на самом деле они должны быть благодарны этим тварям, потому что тот юнец понял, что крыса куда-то направляется, и решил выяснить куда.

Ближе к выходу воздух стал свежее. Дейв схватил его за лодыжки и потянул, когда Джек выполз ногами вперед. Джек быстро вскочил на ноги, полной грудью вдыхая воздух. Он услышал, как над ним поет Саймон, играет скрипка и ноги топочут в такт. Март посмотрел на часы.

– А теперь я пойду, старик.

Джек остановил его.

– Нет, мы не успеем на перекличку, но давай вернемся ночью, если не управимся. Мы можем попасть сюда из домиков денщиков. Я попрошу Оба, чтобы Мазерс это организовал. У нас получится.

Он полностью снял рабочую одежду, отряхнул голову от грязи и взял у Марта влажное полотенце, чтобы вытереть лицо и руки. По нему не должно быть видно, чем они тут занимаются.

Оберон расхаживал по площадке для игр. Они слышали, как он свистит, сигнализируя им о том, что горизонт чист. Они вышли с одеялами и ведрами в руках.

– Мы же денщики, в конце концов, – улыбнулся Джек Оберону. – Нам нужно вернуться сегодня ночью, или мы не управимся.

– И по какому пути вы собираетесь туда добраться? – Оберон делал вид, что пересчитывает одеяла, когда они шли к офицерским домикам.

– По крышам, и удобнее это делать из нашего поселения, чем из вашего. Мы проверяли.

– Мне нужно дать полковнику понять, что вы сегодня идете в ночную смену. Если это сработает, то я иду с вами.

Джек, Дейв и Март обменялись взглядами и пожали плечами. Чарли подбежал к ним и пошел рядом, пряча грязные руки в карманы.

– Не беспокойся, мы не обрушим чертов тоннель, – сказал Джек.

Оберон улыбнулся.

– Ах, ну тогда конечно, потому что это единственное, что меня волнует, и мне совершенно неинтересно сохранить вас живыми и невредимыми, чтобы Эви и Вер не оторвали мне голову и не съели ее. Так вот, я иду. Я-то найду способ. Но нет меня – нет ночной смены. Решение за вами.

Джек остановился, остальные медленно пошли вперед, прислушиваясь. Оберон ждал ответа Джека и сказал:

– Я серьезно, Джек. Я не позволю вам рисковать в одиночку.

Этой ночью он пришел и работал с ними бок о бок, как он делал с самого начала строительства тоннеля, и каждый раз у этих людей вызывала улыбку мысль о том, что выродок Брамптона копается в грязи вместе с ними, но с каждым днем их уважение к нему росло, пока не заставило исчезнуть всякое презрение.

К четвертому августа рожь взошла и тоннель был закончен. Первый показ представления был запланирован на этот вечер: так же, как и побег. Оберон сосредоточенно собирал провиант, который они должны были разложить по рюкзакам. Он учил немецкий и старался передать все знания, какие мог, Джеку и остальным. Майор Доббс в последний момент включил свое имя в список беглецов, и теперь их было шестнадцать. Полковника это разозлило, но из соображений морали он позволил добавить еще одного.

Джек чувствовал напряжение во всем теле, когда застилал кровати тем шести офицерам, которым прислуживал в промежутках между исполнением своих настоящих обязанностей. Чарли, Дейв, Март и Саймон занимались тем же. Как обычно, по пути на смотр Чарли отметил, кивая на Роджера:

– Неплохая работка, денщик, а?

Он добавил:

– В это же время, завтра.

Он толкнул Джека в бок.

Они дошли до своего отряда и встали по стойке «смирно», пока комендант прохаживался вдоль рядов. Стоя рядом с Джеком, Саймон шепнул ему:

– Надо поговорить.

Джек улыбнулся.

– Все будет в порядке, дружок.

Солнце шпарило со всей силы. Погода была идеальна для того, чтобы освоить последний участок и прорваться наружу, – именно это он сегодня и собирался сделать. Это значило, что его группа первой окажется на свободе. Надо было только помнить, что нужно бежать, согнувшись вдвое, да так, будто у них на хвосте немцы, что к тому моменту вполне может быть правдой.

Саймон зашипел:

– Джек, я серьезно, поговорить надо.

Фельдфебель приближался к ним. Все стояли по стойке «смирно». Было неподходящее время для того, чтобы отправиться на гауптвахту из-за разговоров. У Джека в голове начали возникать тревожные мысли. Он знал, что Сай не любит темноту и ненавидит шахты. Но ему нужно было вернуться к Эви, к родителям, к своим воинским обязанностям, в конце концов. Он увидел, как Чарли косится на Сая краем глаза с явным беспокойством.

Джек сконцентрировался на том, чтобы еще раз прокрутить все в голове от начала до конца. У Оберона было разрешение на прогулки по деревням. Он проверил, где реки можно перейти вброд, и нашел несколько мелких мест, которые отметил на карте по возвращении в лагерь. Другой офицер отметил все дороги, ведущие от деревень, и обозначил фермы с собаками, которые лаяли на проходящих мимо. Несмотря на то что они потеряют все привилегии, которые они получили в офицерском лагере, если их поймают при побеге, ничто не остановит их от того, чтобы наблюдать, отмечать и, разумеется, бежать повторно.

Смотр, казалось, длился целую вечность, хотя на самом деле шел не дольше, чем обычно. Полковник Мазерс приказал, чтобы в этот день никто не приближался к тоннелю, так что Джек и Саймон направились к казармам в той части лагеря, где они должны были прибираться. Это должно было уменьшить нагрузку на Роджера и избавить их от его ворчания, от которого они все счастливы были вскоре убежать. Когда они в последний раз застилали постель лейтенанта Бразерса, Джек сказал:

– Ну, выкладывай, Сай.

Саймон подоткнул простыню у изголовья кровати:

– Я не иду.

Джек был готов к этому. Он расправил простыню.

– Все будет хорошо, паренек. Я пойду перед вами, чтобы пробивать путь, и первый выйду наружу. Если я пойму, что меня заметили, вам надо будет просто быстро возвращаться назад. Чарли, Дейв, Март и Об будут там с тобой. Тоннель укреплен как следует, и еще там есть участок, совсем близкий к поверхности. Возьми-ка одеяло, вроде неплохое.

Саймон швырнул одеяло ему в лицо.

– Ради всего святого, Джек! Из-за майора нас стало шестнадцать, и это неправильно. Я уступаю ему свое место.

Джек кинул одеяло на кровать и выпрямился, пытаясь что-нибудь придумать.

– Ты знаешь, что полковник это одобрил, так что тебе необязательно так поступать. Не беспокойся, Дейв будет следить за Чарли, а Март присмотрит за тобой.

Саймон подоткнул одеяло со своей стороны.

– О, ну да, Март, чертов Март вернулся, так что чертов Март и ты теперь работаете вместе, чтобы проследить за тем, что слабаки делают, как им говорят. – Он подошел к другой постели, встряхнул простыню и одеяло и начал их заправлять, пока Джек пораженно смотрел на него с возрастающим желанием выбить из него весь дух прямо здесь и сейчас. Вместо этого он спокойно заговорил.

– Не будь таким чертовым идиотом. Ты нам такой же марра, как и остальные. Мы не дети, и мы пытаемся отсюда выбраться. Ты вернешься и увидишься с Эви.

Он двинулся к нему, но Саймон отошел к следующей кровати, расправляя ее, встав спиной к Джеку.

– Нас, денщиков, снова пошлют в шахты, если поймают, в том случае, конечно, если не изобьют до смерти тут же. Офицеров же просто ударят по рукам и отправят обратно сюда. Ради чего, черт возьми, мы это делаем, если можем просто спокойно оставаться на месте?

– Нас не поймают. – Джек понимал, что это звучит неубедительно. Их могут поймать, и то, что сказал Сай, было правдой, но альтернативой этому было оставаться здесь, чтобы на них орали, чтобы они торчали за колючей проволокой, лишенные всяких прав до самого конца войны. А когда она закончится, кто знает? Да и, в конце концов, они делали то, что и должны делать мужчины, а еще здесь, во Франции, была Грейс. Он хотел увидеть ее, узнать, что с ней все в порядке.

– Ты увидишь Эви, – вновь напомнил он, потянувшись за шваброй, стоявшей в углу комнаты. Саймон развернулся, красный от злости.

– Да Джек, ради всего святого, не будь ты таким ребенком. Вот ты сбежишь и снова окажешься на войне. Тебя оттуда не отпустят, еще целую вечность не отпустят. Мы окажемся на передовой. Окажи себе услугу и попробуй хоть раз подумать вперед дальше чем на несколько часов, ради бога! Я не хочу на войну, я хочу остаться здесь, где у меня есть чертово будущее.

Джек поднял пыль в воздух.

– Будущее, здесь?

Саймон смотрел на то, как он метет одно и то же место, но ему надо было чем-то занять руки, чтобы не придушить мелкого негодяя. Саймон проговорил, как будто выбирая слова, чтобы было понятно и ребенку:

– Я работаю вместе с сыном бродвейского режиссера. Он считает, что я хорош, и обещает похлопотать за меня после войны. Это мой шанс, мой, как ты не понимаешь? Я могу пойти так далеко, как даже не мог себе представить.

Джек уставился себе под ноги, на чистый кусок пола. Этот человек был его марра, но в этот момент они были как будто в милях друг от друга. Он не мог понять Саймона.

– А что с Эви? – спросил он тихо.

– А что с ней? – закричал Саймон. – Ты меня не слышал? Это мой шанс.

Как только началось представление, Джек, Март и Дейв вместе с Чарли и Обероном пробирались по тоннелю, практически голые, чтобы грязь и обломки породы на одежде не выдали их, если они встретят кого-нибудь на поверхности. Джек прокладывал путь вперед с помощью инструментов, Март, ползущий вслед за ним, толкал перед собой тюки с провиантом, то же самое делали Дейв, Чарли и Оберон, который также тащил за собой сигнальную веревку. Последний из пятнадцати, майор Доббс, должен был управляться с мехами. Как только они пробьют поверхность, а Джек выберется наружу так, чтобы его не пристрелили, Оберон должен будет дернуть за веревку, и вслед за ними по тоннелю начнут двигаться остальные. Над их головами представление будет продолжаться целых два часа. За это время они все должны пройти.

К тому времени когда Джек добрался до поверхностного слоя, он был весь изрезан, изранен и окровавлен. Любой бы был на его месте. Два дня назад Джек проделал маленькую дырочку – просто для того, чтобы удостовериться, что они выйдут в рожь, – но сейчас он работал по наитию, закрыв глаза, когда на него сначала начали сыпаться камушки и кусочки почвы, а потом земля обрушилась на него всей массой. Вместе с ней на него обрушился поток чистого воздуха. Джек подождал секунду, а потом вытолкнул себя на поверхность, держась ближе к земле. Он застыл в ожидании. Выстрелов не последовало. Он залез обратно в дыру, жестикулируя Марту. Группа с трудом карабкалась через тоннель, который слишком резко изгибался в направлении поверхности. Оберон дернул за веревку дважды.

Все пятеро достали из рюкзаков сменную одежду, и, не разгибаясь, переоделись, а потом направились к броду в реке, который обнаружил Оберон, к востоку от деревни. Это был теплый облачный вечер, и от луны и звезд света было не очень много. Идеально. Джек следовал за Обероном по проторенному пути между колосьев ржи. Оберон использовал компас, который хранился в каблуке его сапога все это время. Они собирались идти в направлении, противоположном тому, по которому, как мог ожидать от них враг, они направятся – от, а не к нейтральной Голландии. Повернуть назад они планировали после двух дней пути.

Джек сказал им во время привала, что Саймон упал на меч и принес себя в жертву, чтобы отвести от них подозрения немцев, которые всегда посещали представления.

Март сказал:

– Но все бы и так сработало, его дублер так чертовски на него похож, особенно с этими гигантскими усами…

– Неважно, – оборвал его Джек.

Оберон встретился с ним взглядом и коротко кивнул.

– Это его решение, – сказал он. – Он принес себя в жертву, так мы скажем Эви.

Джек представил, как Саймон распевает свои рулады, когда начали ухать ночные совы и ветер зашелестел во ржи, но выбросил этот образ из своей головы. Теперь нужно, чтобы их не поймали. Им пора было занять место несчастных, которые сейчас лежали мертвые в грязи на берегах Соммы.

Их группа из пяти человек шла на запад два дня, а потом повернула на северо-восток в сторону Голландии. Через два дня они наткнулись на перекресток на проселочной дороге и долго ждали, пока Оберон сверялся с компасом, пока не показал в сторону леса.

– Пойдем так, это будет и безопаснее, и быстрее.

Он посмотрел на облака, которые хмурились и сгущались над ними.

– Нам нужно будет укрытие.

Они прошли через топь, которая началась сразу же, когда они закончили обсуждение, поднялись по тропинке, обогнули вспаханное поле и нырнули в лес. Джек надеялся, что фермеры, живущие рядом с их лагерем, уже закончили собирать урожай. Было очевидно, что немцам нужно каждое зернышко. Это стало понятно по виду гражданских, с которыми они встречались по пути и никто из которых не обратил на них ни малейшего внимания. Блокада была эффективна, тогда как с войной все было совсем не так ясно.

Они прошли по накатанной дороге глубже в лес в поисках укрытия, когда над их головами прогремел гром. Дейв схватил ветку и оторвал ее от елки. Остальные сделали то же самое, и вскоре они все вместе скучились под импровизированным укрытием. Запах лапника даже успокаивал, и Джек подумал о старом кедре.

Он сказал:

– Чарли, раскуришь с нами сигаретку под старым кедром, прежде чем отправиться домой, когда эта война кончится, а, парень?

– Совершенно точно я это сделаю, Джек. Кажется, это уже скоро, да?

Они порылись в своих почти пустых рюкзаках. У Джека был кусок сыра и две банки вяленой говядины, то же самое у остальных. Они использовали единственный нож, который хранился у Оба, чтобы открыть банку, и разделили ее на всех, доставая мясо грязными пальцами.

– Эви бы это не понравилось, – на этот раз это отметил Март. Это стало почти что мантрой. До того как погода наладилась, они вспоминали о доме и спали без задних ног. На свободе было хорошо – в этом Джек убедился.

Они отправились в путь в два часа дня, пытаясь не выходить из-под веток, потому что, хоть дождь перестал лить как из ведра, он все еще шел, явно не собираясь прекращаться. Они оставались начеку, и в целом день прошел отлично, и на закате они устроились на привал, снова натаскав для себя лапника. Март решил пойти на запад, исследовать лес, чтобы получить хоть какое-то представление о его размере, Оберон и Джек отправились на север, а Дейв и Чарли на восток. Они решили, что встретятся на месте через час. Март не вернулся.

Оберон настоял на том, чтобы они спрятали свое снаряжение и разобрали навес, чтобы их пребывание здесь не было обнаружено, и отправились на запад, куда пошел он. Они обнаружили его на дне отработанного карьера, к полуночи, при свете луны. У них ушла вся ночь, чтобы вытянуть его на поверхность, потому что у них не было веревки, а потом они еще долго несли его к своим вещам и восстанавливали навес, перед тем как проверили все его конечности, чтобы обнаружить повреждение.

– Вы как стадо чертовых слонов, хватит измываться над моей ногой, – шипел Март. Они не обращали на него внимания.

У него было сломано бедро. Джек решил, что знает, как его вправить. Оберон и Дейв удерживали Марта за плечи. Чарли прошептал:

– Ты уверен, Джек?

– Нет, но что нам еще остается делать, парень?

– Оставьте меня и идите дальше, вот что, – сказал ему Март. Джек уселся рядом с ним на корточки и произнес ему прямо в лицо:

– Еще раз я этого не сделаю. Никогда больше.

Он кивнул Дейву и Оберону, которые крепче вцепились в плечи Марта, врезал Марту по подбородку и отправил его в нокаут.

Чарли охнул. Он охнул еще раз, когда Джек потянул ногу Марта и сдвинул ее, только на пару сантиметров, чтобы кость вошла на место, – на это он, во всяком случае, надеялся. Он делал это прежде, в шахте, и это сработало.

Они зафиксировали ногу, а затем зарыли ее в землю на пять футов. Почва была сухой и рыхлой. Они застелили ветками вырытое ими большое углубление и укрепили длинными толстыми палками, которые собрали и притащили, когда спустились сумерки. Они сделали одну из сторон углубления более пологой, смастерили из веток своеобразные носилки и спустили Марта, так и не пришедшего в сознание, в пещеру, как они ее назвали.

Джек отряхнул руки и широко улыбнулся остальным – они стояли на краю пещеры, пока он сидел на корточках рядом с Мартом на дне.

– Теперь вам лучше выдвигаться. Мы последуем за вами через месяц или два.

Оберон поглядел на Джека.

– К этому времени уже настанет октябрь – а это означает холод, лед и нехватку пищи, если тебе вообще что-нибудь удастся добыть.

Чарли задумчиво осмотрелся вокруг.

– Мы в лесу, а я егерь с навыками браконьера. Полагаю, что остаюсь я и что тебе, Джек, пора прекращать принимать за меня решения. Я уже большой мальчик, – он скользнул в пещеру, таща за собой свой рюкзак.

Дейв сказал просто:

– Слишком много разговоров, красавчик. Посторонись пока. Я пойду в дозор через пару часов.

Они переждали вместе август и начало сентября, порядком заросли бородами и не переставали задаваться вопросом – удалось ли бежать остальным и связались ли они с их семьями? Они сказали Марту, что буквально задушат его, если он извинится еще раз.

Чарли отточил свои навыки охотника, выбирая сухие дни, чтобы подстеречь кролика или вальдшнепа, которые были костлявыми, но вкусными. По таким случаям – когда нужно было готовить – они рисковали и разводили костер, который горел быстро и давал мало дыма. Только один раз им пришлось понервничать, когда они услышали чей-то гортанный голос с левой стороны, тогда, когда Оберон пошел в дозор направо. Они затоптали костер и проскользнули в пещеру, затаив дыхание, хотя разве это помогло бы? Голоса отдалились, а Об притащился справа, весь в грязи и листьях после попыток зарыться в канаве. После этого случая они решили ставить в дозор двоих.

Благополучно пережив сентябрь, они накопили достаточно еды для двухнедельного путешествия, и к этому времени Оберону удалось идентифицировать их лес на карте, которую все беглецы скопировали с официальной, – в их лагерь она попала в складках канадской формы. Они согласовали маршрут. Теперь Март уже мог идти, тяжело опираясь на крепкую сосновую трость, срезанную и обтесанную Дейвом. Вечером 30 сентября они снялись с места. Они шли по своему витиеватому пути, помогая Марту пройти там, где дорога становилась тяжелой, и оставив лес позади к концу первого дня. Они шли и ночью, ориентируясь по компасу Оба, освещенному яркой луной. Отдыхали они в течение следующего дня.

Через две недели они дошли до реки Эмс, две мили которой текли по их сторону границы. По берегам реки была натянута запутанная колючая проволока и время от времени проходили патрули охраны, причем один постоянно дежурил в начале сухопутного пути – там, где раньше, вероятно, была паромная переправа.

Март сказал:

– Даже проявив чудеса силы воли, я не смогу перепрыгнуть через эту колючую проволоку, друзья.

Он был худым, изможденным, его длинная борода спуталась, но в этом он был не одинок. Они сидели в укрытии – в овраге в стороне от берега. За ограждениями, с той стороны реки, местность была равнинная и открытая.

– Бежать я тоже не могу, так что здесь, дубиноголовые, вы должны будете меня оставить. – Март развернулся на спину и посмотрел в небо. – Кто-то из нас должен довести дело до конца, и мы настолько отощали, что он должен сделать это очень скоро, или мы все останемся по эту сторону проволоки навсегда, в сырой земле.

Повисла тишина, пока все пялились на проволоку и озирались в обе стороны, изучая ее по всей длине. Оберон прошептал:

– Единственная дыра в самом начале дороги, а там стоит один из караульных, постоянно.

– Ты меня слышал? – прошипел Март.

Джек сказал:

– Нужно накинуть наши куртки на проволоку, чтобы мы могли перетащить Марта.

– Отличная идея, – согласился Оберон. – Даже если он приземлится на свою головушку, его череп настолько крепкий, что он даже не поранится.

Чарли показал пальцем налево.

– Смотрите, свалка фермера. Пойду-ка я потихоньку туда и посмотрю, что он там выбросил.

Так он и сделал, прихватив с собой Дейва. Джек наблюдал, как они зигзагами, на полусогнутых, бежали к куче мусора, которую никто больше не заметил, так далеко она была. Чарли был настоящим снайпером с острым глазом и к тому же отличным браконьером. Джек улыбнулся и шепнул Оберону:

– Ты точно не прогадаешь, если возьмешь этого парня в егеря. Он знает все трюки, и он чертовски быстрый.

– Именно об этом я и думал, Джек.

Дейв и Чарли забрались на кучу и закопались в нее. Обратно они возвращались гораздо медленнее и что-то с собой тащили. Джек и Оберон внимательно следили за патрулем и заметили, как один охранник приближается, но «добытчики» тоже его увидели и легли на землю. Они пришли с порванным куском брезента, который был гораздо сподручнее их курток.

Они подождали до темноты, и тогда Чарли разбежался и перемахнул через ограждение, а потом и Дейв. Джек и Оберон подняли Марта. Он приземлился в руки Чарли и Дейва. Была очередь Джека и Оберона, но Чарли прошипел:

– Спускайтесь!

Они не стали спорить, а просто легли на землю, надеясь, что брезента не было видно, хотя луна была высоко. Они увидели то, что приметил зоркий глаз Чарли: охранник зажигал сигарету, направляясь в их сторону. Джек видел, что Дейв напрягся, и уже был готов выскочить, но тут из воды выпрыгнула рыба, отразив в своей чешуе лунный свет. Охранник остановился и посмотрел на нее, затянувшись и поправив винтовку на плече. Никто не двигался. Охранник выбросил окурок в воду, развернулся и пошел обратно к дороге.

Джек шепнул в ухо Оберону:

– Теперь лезь.

Оберон покачал головой:

– Капитан идет последним, Джако.

Джек посмотрел на него с минуту и только улыбнулся.

Оберон подсадил его и подтолкнул наверх. Он бесшумно приземлился, схватил палку с земли под проволокой и поднял ее.

– Прыгай за ней, Об, – прошептал Джек.

Оберон так и сделал, и Джек втащил его на другую сторону. После того как они сняли с проволоки брезент, они спустились по берегу к воде и поплыли, настолько тихо, насколько это было возможно. Джек и Оберон тянули за собой Марта. Они вылезли на противоположном берегу и сначала ползком, а потом согнувшись вдвое, поспешили наверх так быстро, как только могли. Два часа они добирались до границы. И снова они выжидали, следя за передвижениями немецких и голландских патрулей, прежде чем улучили момент, когда смогли проскользнуть незаметно. Они были даже не уверены, интернируют ли их голландцы.

После пересечения границы они шли еще три дня, сторонясь крупных дорог, пока не пришли к какому-то небольшому городу. Они состригли друг другу бороды настолько коротко, насколько смогли с помощью ножа, которым Джек пробивал себе путь сквозь землю, и почистили свою одежду. Оберон посмотрел на компас в своих руках, потом снял с запястья часы и спрятал компас.

– Лучше я продам часы, – сказал он. Он взял их с собой в город, пока остальные ждали его на окраине. Он вернулся с деньгами, дешевой заменой своим часам и едой, которой было достаточно, чтобы добраться до Роттердама. Они были там уже два дня спустя, передвигаясь в грузовых поездах с продовольствием. Изнуренные, они обошли все доки, пока не нашли корабль, который вернет их во Францию и в Стрелковый полк Северного Тайна.

По прибытии они доложились командованию. После допросов и заполнения всевозможных форм, где Оберону необходимо было указать причину, почему он сдался, им разрешили телеграфировать домой, а Марта осмотрели и признали годным для убийства, как пошутил военный врач. Как сообщил им Март, когда они отправились в душ, в этот момент ему хотелось ударить его в промежность. Джек телеграфировал Грейс и получил ответ из Руана о том, что она с ума сходит от радости. Им выдали документы, чтобы они могли дойти до позиций своего полка, и они пошли туда все вместе, а потом встали в строй и зашагали вперед, навстречу усиливающемуся грохоту орудий, пока не дошли до Руана. Но у Джека не было времени увидаться здесь с Грейс. Они пошли дальше, к Амьену, где группа С сидела в глубокой обороне.

– Дом вдали от дома, – пробормотал Март, а вокруг них грохотали орудия, небо озаряли осветительные ракеты, и земля тряслась под ногами. Да, они снова были дома, и только пятеро старых соратников смогли поприветствовать их. Остальные канули на Сомме. Шестеро их товарищей по побегу добрались благополучно и теперь вернулись на передовую. Об остальных новостей не было, включая майора Доббса.

Они не могли уйти сейчас. Они еще не были готовы отстраниться и должны были вернуться в бой, чтобы и дальше держать головы высоко поднятыми.

Глава 12

Истерли Холл, май 1917 г.

Эви читала письмо Грейс сидя, прислонившись спиной к старому кедру, во время своего перерыва после завтрака. Рон Симмонс пыхтел рядом с ней своей трубкой. Он отказался от сигарет после помолвки с маленькой очаровательной Пози Рингроуз, сестричкой из Ланкашира. Ее не волновало, был у него нос или нет, но сигареты были недопустимы, так что им пришлось исчезнуть. Рон тоже прислонился к дереву, чтобы дать отдохнуть ноге, что он делал всегда, когда ему натирал протез, – о чем он, впрочем, никогда не упоминал.

– Все складывается хорошо, комендант Эви, – он приподнял бровь, глядя на нее.

Она лукаво улыбнулась.

– Только действующий. Веронике придется выбирать между палатой экстренной помощи и управлением людьми.

Он положил палец на чашу своей трубки и затянулся.

– Истерли Холл вполне кредитоспособен, отчасти потому, что тебе удается справляться с дефицитом продуктов. Мы все согласились урезать свои оклады, а синдикат сэра Энтони увеличил поддержку.

– Давай не будем забывать Гарри, дорогой, – напомнила ему Эви, складывая письмо. – Матрона основательно взялась за проблему перевязочного материала с помощью сфагнового мха, а еще мы установили бойкую торговлю, снабжая Фентон Хауз, поместье рядом с Ньюкаслом.

Они оба всматривались в переплетения веток кедра. По ним скакали белки, а где-то вдалеке лаяла собака.

– Господи, Рон, я думала, что вступление Америки изменит ход этой войны.

Голос Эви звучал устало и блекло. В своем письме Грейс писала, что смогла увидеть Джека всего на несколько мгновений, которые ей удалось улучить во время жуткого наплыва раненых после атаки Нивеля на Шмен-де-Дам, и он был в порядке. Эви должна была радоваться, но ей так хотелось, чтобы это она увидела Джека, своего паренька, которого она любила больше всех на свете, – кроме Сая, разумеется. Но Сай пожертвовал своим шансом на побег и теперь был в безопасности, а она не могла вспомнить, как выглядит его лицо или звучит его голос, или каково это – чувствовать его руки, обвившиеся вокруг ее талии, или его губы на своих. Она спрятала письмо в карман как можно глубже. Он был помолвлен, у леди Маргарет была чудная маленькая девочка, у Вер ее пухлый мальчик, даже у Милли был Тим. А что, черт возьми, было у нее?

Рон постучал своей трубкой о гигантский ствол дерева.

– Американцам нужно сначала собрать армию, а немцы будут из кожи вон лезть, чтобы вырвать победу до того, как они прибудут, так что, мне кажется, эта ситуация встанет всем боком. Боюсь, у нас в Истерли появится еще больше работы.

Эви смотрела, как пепел сыпется из чаши его трубки. Рон никогда не мог как следует раскурить эту штуку, как он ни старался. Может, этого и не надо было – так думал доктор Николс. Она спросила:

– Что станет с военнопленными, если они победят?

– Немцы их заберут, нас вышвырнут, вероятно…

– Нет, что станет с нашими там, с Саем?

Он посмотрел на нее. Его нос окончательно оформился. Работу почти полностью завершили в новом кембриджском военном госпитале в Олдершоте, где работал Гарольд Гиллис, лицевой хирург.

– Прости, Эви, как можно было так сглупить. По правде сказать, я не знаю. Я бы предположил, что их репатриируют. Не волнуйся. Он вернется домой, и все у него будет на месте, – он улыбнулся, но затем оправился. Она знала, что он думает о Джеке, Марте, Дейве, и Чарли, и Обероне – все они до сих пор были невредимы.

– Ничего не потеряно, – сказал он, подаваясь вперед и перенося вес обратно на деревянную ногу. – Жизнь может заставить нашу дорогу свернуть, но мы все равно будем идти по ней дальше.

Немецкие военнопленные приехали на грузовиках, пока они с Роном шли к дому по лужайке, чтобы работать в теплицах, свинарниках и везде, где нужна была помощь. Джек написал ей однажды, что шахты в Германии были как дом вдали от дома. Некоторые из пленных, очевидно, чувствовали то же самое. Даже миссис Мур стала разговаривать с ними ласково во время обеденных перерывов, кроме Гейне. Ни она, ни Эви не могли терпеть этого голубоглазого, светловолосого, широкоплечего молодого человека, который был родом из Мюнхена и, казалось, знал все на свете, тогда как они, простые женщины, не знали ничего.

Эви и Рон шли по траве, которая была влажной после ночного дождя. Она помахала рукой и охранникам, и пленным. Рон спросил:

– Прекращена ли забастовка – или стоит говорить «забастовки»?

Эви рассмеялась, она ничего не могла с этим поделать. Если что-то ее смешило, ее настроение сразу поднималось.

– Полагаю, что да, и Ублюдку Брамптону пришлось поднять зарплаты военнопленным в Оулд Мод, Хоутоне и Ситоне, не говоря уже о сталеплавильных производствах. Профсоюз не потерпит, чтобы с ними расплачивались орешками. Джеб так и сказал мне – «мы не обезьянки», когда мы стояли в очереди в кооперативный магазин.

Теперь они шли по подъездной дорожке, и Эви понимала по лицу Рона, что ему больно, когда гравий сначала не раздвигается, а потом скользит и хрустит под его деревянной ногой. Он сказал:

– Удивительно, что они так заботятся о враге в такое время.

Эви запустила свою руку под его, прежде всего чтобы удержать его в вертикальном положении.

– Эх ты, наивная душа, все не так, они заботятся только о том, чтобы их собственных людей не лишили работы и зарплаты. Если Ублюдку Брамптону и остальным будет сходить с рук то, что они почти ничего не платят пленным, то как долго наши рабочие смогут удерживаться на своих местах?

Они уже дошли до конюшенного двора, когда перед ними оказался Гейне и вошел в стойла, перекинув куртку через плечо. Несколько пленных бегали взад и вперед в своей синей форме, нося корзины с кормом для свиней с кухни. Милли направилась в стойла вслед за Гейне, с ведрами в обеих руках. Глупая девица.

Эви перестала беспокоиться об этом, потому что если не он, то кто-нибудь другой оказался бы на этом месте. А поскольку Милли теперь регулярно писала Джеку, водила Тима в школу перед работой, помогала маме Эви с домашними хлопотами и даже перестала глядеть на Эви так, будто та собирается причинить ей какой-то страшный вред, Эви не находила причин ей что-то говорить. Будет ли это такой уж катастрофой, если она найдет себе кого-то другого, в конце концов? Как-никак, во Франции Джека ждала Грейс, но оставался Тим, и Милли заберет его, и это разобьет Джеку сердце – если он, конечно, выживет… Она остановила бег своих мыслей по этому старому порочному кругу, потому что он никогда ни к чему не приводил.

Рон поскользнулся на брусчатке. Эви придержала его всего на секунду. Один из пленных проходил мимо и протянул им руку. Эви улыбнулась, покачала головой и сказала:

– Спасибо, у нас все в порядке.

Рон встал прямо.

– Ты думала еще о своей гостинице, Эви?

Они уже стояли на ступеньках, ведущих на кухню.

– Иногда мысли появляются, но это все бессмысленно. Что, если мы проиграем?

– Это ты, Эви? У нас тут не целые сутки в распоряжении, – донесся до них рев миссис Мур.

В этот момент они оба рассмеялись и побежали вниз по лестнице. В этот день на обед подавался каштановый суп на основе куриного бульона со всеми остатками вчерашнего бекона, с добавлением вершков от овощей, лука, яблок и даже оставшихся корочек. На второе будет пирог с голубями и ягненком, с яблоками, луком и картошкой, с особой картофельной корочкой. Это блюдо любили все. А на его место придет песочное пирожное с голубикой, тесто для которого предлагалось замешать из смеси пшеничной и ячменной муки с добавлением сахара и произвольного количества меда.

Рон уже пересекал кухню, но тут обернулся и подошел к Эви совсем близко.

– Держись, старушка, потому что пока что все хорошо, как говорит твоя святая матушка, причем довольно часто, – он подмигнул, и она снова рассмеялась. Да, все были целы и невредимы, и только в ночную смену, когда она сидела у огня в полной готовности принести, если понадобится, еду и питье, вся тяжесть этого мира опускалась на ее плечи.

В июле, воскресным утром, Эви прошла мимо нескольких кучек шептавшихся пациентов, когда возвращалась из теплицы, где в самой глубине, у края стены, хранились душистые травы, за которыми она и ходила. Официально они разминали здесь ноги, расхаживая на костылях, или следили, чтобы мошка не поела стручковую фасоль и конские бобы, но на самом деле они только дымили своими трубками и сигаретами, поглядывая, не идет ли доктор Николс, и обсуждали последние новости о Мессинской операции генерала Хейга, успех которой должен был обеспечить эффективность любых атак на немецкую линию фронта в окрестностях Ипра. Это могло перевернуть ход событий, и напряжение нарастало. Или они могли обсуждать успешность новой системы конвоев и увеличение количества торговых судов, которые прорывались через блокаду – ведь их мысли редко витали слишком далеко от еды, – или, возможно, они болтали о молодых девицах, которые появились в их жизни в недавнее время. Последнее было наиболее вероятно.

Эви улыбнулась, когда они прервались, чтобы поприветствовать ее, и отказалась от предложений помочь ей отнести ее ношу на кухню взамен на чашечку кофе.

– Травы совсем не тяжелые, – отвечала им она, чувствуя солнце на своей коже, – тем более сегодня он закипел и убежал, и вкус получился отвратительный.

Они только закатывали глаза, и кто-то сказал:

– Наверняка это амброзия, милая Эви. Всегда так бывает. У тебя есть волшебная палочка.

– Да, она называется миссис Мур и Энни, – прокричала Эви в ответ. Они засмеялись. Когда она вошла на задний двор, Элфи из Истона как раз пристраивал свой велосипед у стены гаража, и три кролика с остекленевшими глазами свисали с его руля. Он побежал вниз по лестнице с криками «Эви, Эви!». Она петляла, пригибаясь, в недавно развешенных девочками-прачками простынях, хлопающих на ветру, и думала, сколько на этот раз запросит за них этот маленький хитрый негодник.

– Я здесь, наверху, – прокричала она. – Жди там.

– Эви, Эви, – закричал он ей, стоя в дверях кухни. А миссис Мур крикнула из-за мойки:

– Поменьше шуми, парень. Дай ей время.

Кролики свисали с его пальцев, которые уже побелели от натянутой веревки. Темная густая кровь засыхала у их пастей.

– Ты должен быть в школе, – сказала она ему, пытаясь пройти. – Уйди с дороги, сейчас же.

Он не двинулся с места. Миссис Мур вышла из-за мойки, держа в руках огромную миску с каштанами. Было что-то угрожающее в лице Элфи, а свободной рукой он рылся в кармане.

– Записка от пастора, Эви. Он был сам не свой и сказал, что ты должна быстро это прочитать и прийти. Плакал он.

Эви протиснулась рядом с ним и бросила травы на стол. Грейс? Что такое? У нее было ее письмо, так что… Но оно было отправлено несколько недель назад. Или мама? Мама сегодня осталась дома с простудой. Папа? Его не было на смене в Оулд Мод, он был здесь.

Она выхватила записку из рук Элфи; она была мятая и грязная. Миссис Мур сняла кроликов у него с руки и швырнула их на стол. Энни вошла и увидела кровь.

– Что, черт побери, здесь происходит, им место в кладовке для дичи, а не на столе. Я только оттерла эту чертову штуковину.

– Прекрати шуметь, – шикнула на нее миссис Мур, растирая пальцы Элфи, чтобы к ним вернулась чувствительность, и поглядела на Эви, кивнув ей.

– Прочти, что там, душенька.

Мягкость ее голоса придала Эви смелости развернуть записку. Эдвард писал:

«Грейс ранена, снаряд. Ее увезли в карете «Скорой помощи», уезжавшей с фронта. Сейчас она в полевом госпитале в Руане. Должен ехать я, но стольким я нужен здесь. Пожалуйста, пожалуйста, привезите ее. Я не вынесу, если она поедет одна. Травма головы, ожоги. Вам нужно будет поговорить с доктором Сильвестром. Это он написал мне письмо с сообщением. Я выписал вам проход на паром. Торопитесь, пожалуйста».

Через тридцать шесть часов Эви уже держалась за перила прогулочного кораблика, который приспособили для перевозки солдат в одну сторону и раненых – в обратную. Вокруг нее были только свежие молодые ребята, согнувшиеся почти вдвое под тяжестью своих рюкзаков. Некоторые казались даже моложе Гарри, когда он только к ним прибыл. Она повернула лицо навстречу ветру, сосредоточив взгляд на суше, которая постепенно приобретала четкие очертания. Солнце ярко отражалось от шатров, которые были разбросаны по скале тут и там, их было бессчетное количество, и они казались такими чистыми и белоснежными на первый взгляд. Но они будут не такие. Она знала это по опыту.

Она сошла в Кале, сразу оказавшись посреди хаоса раздававшихся приказов, зеленых форм и сапог, обрушивающихся на мостовую одновременно, когда их владельцы уходили прочь с рюкзаками и газовыми масками наперевес, со съехавшими набок кепками и с кричащими на них сержантами. Вдалеке слышался грохот снарядов. Она протиснулась сквозь толпу и подошла к лейтенанту флота. Он направил ее на станцию. Она шла мимо карет «Скорой помощи», носилок, санитаров, сестер из добровольческого корпуса и медсестер, врачей, священников и мимо грязных, дурно пахнущих, орущих или, наоборот, затихших пациентов – кто-то из них курил, кто-то говорил, кто-то просто смотрел перед собой. Нет, с этим она еще не была знакома. Он была знакома только с относительными спокойствием и порядком, установленными Матроной в Истерли Холле.

Она пошла дальше к станции. Другие женщины, которые сошли с пароходов, шагали рядом с ней с чемоданами или саквояжами; некоторые были медсестрами, некоторые – родственницами пациентов. На станции кто-то стал двигаться по указателям с надписью «Руан». Она последовала за ними и за военными, взобравшись на поезд, который шумел и пыхтел, но не оглушал ее, потому что ее голова уже гудела. Ей все это было незнакомо, хотя она думала, что все об этом знает, и ей стало противно от собственного высокомерия и невежества. Сестра напротив нее выглядела более чем уставшей. Ее руки тряслись. Руки Эви тоже, но ее усталость была ничтожна по сравнению с тем, что переносила эта девочка.

– Вы возвращаетесь из отпуска? – спросила Эви.

Молодая девушка кивнула и закрыла глаза. Она не открывала их до тех пор, пока поезд с визгом и гудением не въехал на станцию Руана. Тогда она схватила свои чемодан и пальто и сошла с поезда, расправив плечи и высоко подняв голову. Эви решила следовать за ней. Она спросила медицинскую сестру из Службы имени королевы Александры, где находится полевой госпиталь.

– Следуй за мной, – сказала пожилая женщина сухо и коротко и поспешила в нужном направлении, даже не посмотрев на то, что Эви идет за ней. На улицах из карет «Скорой помощи» выгружали пациентов, грохот орудий раздавался все громче. День близился к концу; небо было освещено зарницей, земля тряслась под ногами. Медсестра подметила первую же «Скорую помощь» с красным крестом на боку цвета хаки, которая возвращалась со станции. Она остановила ее.

– Двоих в полевой госпиталь, Томас.

– Да, сестра Брив, – ответил санитар. – Запрыгивайте.

Сестра Брив направилась к задней двери, закинула внутрь чемодан и устроилась на сиденье позади. Эви последовала ее примеру. Они сидели на скамейке в «Скорой помощи», которая была освобождена от носилок, но не от запаха раненых. На полу была кровь и использованные перевязки. Машина с ревом сорвалась с места. Теперь глаза закрыла уже Эви. Была ли Грейс до сих пор жива? Нашел ли Ричард Джека и телеграфировал ли ему, как обещал? Сможет ли он приехать, или он был в эпицентре событий, в Мессине рядом с Ипром? Может быть, он еще сидел в глубокой обороне? Господи, о господи, она думала, что знает, но ее брат и его друзья смотрели в дула этих орудий, заряжали их в этом шуме, в этом ужасном, ужасном шуме. Их теплые хрупкие тела были посреди всего этого, и как они вообще могли оставаться живыми так долго, как мог Джон Нив писать свои жизнерадостные письма, как они все могли?

В полевом госпитале сестра Брив указала Эви на шатер Грейс:

– Номер четырнадцать. Передай ей, что я ее целую, – сказала она уже мягко. – Она потеряла ухо, у нее сломаны ребра, раны от шрапнели, сломанная и обожженная рука. Ей нужен покой и доброта, которые она в избытке получает от доктора Сильвестра. Сделай так, чтобы от тебя она их тоже получила, а то я тебя найду, – она изобразила правой рукой пистолетный выстрел. Она улыбнулась, но ее глаза были полны ярости и боли.

Эви тащила свой чемодан, переходя по настилам от шатра к шатру, из которых раздавались звуки, которые были гораздо страшнее, чем в Истерли. Она дошла до шатра номер шесть. Санитары и сестры входили и выходили из шатров, нагибаясь вперед и хлопая полотнищем. Кто-то обгонял ее, кто-то шел навстречу. Настилы освещали газовые лампы, которые висели на восьмифутовых шестах, а вокруг них кружили мотыльки. Пронесся легкий бриз. Шум артиллерии стал громче. Она добралась до номера двенадцать. Еще два. Номер четырнадцать. Мотыльки бились о лампы на улице, отбрасывая гигантские тени.

Она пошла по настилам, слушая, как стучат ее ботинки. Он сделала глубокий вдох и нырнула внутрь. Этот шатер был разделен на десять частей. В центре стоял стол, за которым сидела медсестра. Эви подошла к ней.

– Я приехала, чтобы забрать домой Грейс Мэнтон, – сказала она ей.

Медсестра улыбнулась и встала. Внутреннее освещение тоже привлекало мотыльков, и даже за шумом артиллерии Эви могла слышать стук, с которым они бились о стекло.

– Кажется, довольно много народу хотят увидеть нашу Грейс, – сказала сестра. Она указала на другой стол, который стоял в самом краю шатра, почти скрытый от глаз. Он был в тени, но знакомый голос произнес:

– Ну и ну, провалиться мне сквозь землю, если это не наша Эви!

– Март, ох, Март. – Она побежала к нему, уронив по пути чемодан и позволив ему закружить себя и покрыть лицо поцелуями. – Я уж думала, что никогда не увижу твою дурацкую физиономию снова, паренек, дорогой мой паренек. А он сейчас здесь, здесь наш Джек?

Он поставил ее на землю, поправил ей шляпку и заткнул волосы за ухо.

– Да, спасибо капитану, но теперь, когда ты здесь, мне пора идти. Я должен увидеться с одной сестричкой. Из Тайнсайда, Кети зовут. Милая девица, мы созданы друг для друга, но я должен удостовериться, что она в курсе этого, теперь, после того, как с тобой повидался. – И он ушел, почти что убежал по настилам.

– Не бегать, – рявкнула на него медсестра за столом. Он сделал, как ему было велено.

Она тронула свое ухо, пока смотрела ему вслед. О боже, бедная Грейс. Но спасибо, что привел сюда Джека. Голос за ее спиной произнес:

– Садись же, Эви. Ты, должно быть, очень устала.

Этот голос. Ее руки повисли, словно плети. Этот голос, вся глубина темного моря, тогда… И тут она почувствовала руку на своем плече.

– Пожалуйста, садись.

Она обернулась. Перед ней тихо, в тени, стоял Оберон.

– Об. Ох, Об, – неожиданно она заплакала. – Ох, Об, я думала, я знаю, но я не знала. Как вы можете переносить это день за днем? Ох, Об. – Она уронила лицо в ладони и стала всхлипывать, тихо, потому что не должна была никого побеспокоить, а потом почувствовала, как он притягивает ее к себе.

– Ш-ш-ш-ш, – прошептал он. – Все в порядке, Эви, откуда ты могла знать?

Усталость навалилась на нее, сделала ее слабой, но здесь был он, и он держал ее в своих руках, давая отдохнуть, совсем недолго. Их господин был здесь, и она положила голову ему на грудь, и было такое чувство, что она плывет в тихом потоке, всего пару мгновений. Она почувствовала, что всхлипывает тише, реже, но все еще стояла, прильнув к нему.

Оберон, Джек и Март смотрели, как отъезжает карета «Скорой помощи». Об до сих пор чувствовал ее тело рядом со своим, слышал ее голос, ее плач, а затем ее молчание. И она не отстранялась от него, до того самого момента, когда вошел Джек, который ее уже разыскивал. Если его убьют завтра, то он умрет счастливым, потому что он обнимал ее. Он положил руку Джеку на плечо.

– Грейс теперь в безопасности, и ты приехал сюда к ней.

– Да, благодаря тебе, красавчик, – пробормотал Джек. – Теперь ты в ответе, да?

– Это того стоило, чего бы ни случилось, – сказал Оберон, потому что на самом деле он рассказал майору, что они едут сюда, хотя им было это воспрещено. Оберон убеждал его, что они снова сидели в глубокой обороне и не двинутся к линии фронта ранее чем на следующий день. Но в разрешении было отказано. У себя на постое он записал приказы, согласно которым Джеку и Марту необходимо было отправиться в Руан, и оставил их у адъютанта. Он ехал вместе со своими оставшимися людьми, несмотря ни на что, потому что он будет особенно нужен Джеку сейчас, когда они похоронили Дейва после последнего наступления, а Чарли заболел ветрянкой, как будто только этого не хватало. Да, он будет следить за тем, чтобы эти двое выжили и чтобы их жизни озаряло настолько много света, насколько это возможно, даже если это будет стоить ему жизни. Но только когда они прибыли в Руан, сестра сказала им, что именно Эви, а не пастор приехала за Грейс.

Когда они прибыли в Истрели Холл, Матрона сразу перехватила инициативу у Эви и положила Грейс в зимнем саду вместе с другими женщинами. Занавески здесь были желтые и жизнерадостные, на столе в центре палаты стояли цветы, а еще здесь было тихо. Прежде всего здесь было тихо, но Грейс, которая не проронила ни слова в течение всей поездки, молчала и сейчас, пока сестра укладывала ее в постель и задергивала вокруг нее шторы. Когда ее переодевали и вели к доктору Николсу, она тоже молчала и отреагировала только тогда, когда услышала голос мужчины. Но это был уже не ее мужчина, он вернулся обратно в хаос. Эви проводила с ней каждую свободную минуту. Она видела контузию и раньше и знала, что увидит еще. Если ее состояние не улучшится, им придется отправить ее в специальный госпиталь.

Глава 13

Западный фронт, зима 1917/18 г.

Америка вступила в войну на стороне союзников в 1917 году, но не могла выслать войска до тех пор, пока ее армия не была полностью сформирована. В октябре, когда немцы крепко держали свои позиции и были полны решимости взять контроль над Западным фронтом до того, как прибудут американцы, Джек и Об сидели на корточках в своем окопе рядом с Ипром и наблюдали за деревенькой Пашендаль, где несчастные канадцы снова были обречены взять самую тяжелую часть боя на себя и принять основной удар. Но они держались, потому что это была их сущность, держались, даже несмотря на горчичный газ. Постоянный грохот снарядов, стрельба винтовок и пулеметные очереди снова стали частью их жизни. Взрыв. Рядом. Никто не пошевелился. Задрожал огонь свечи. Сколько таких мгновений у них уже было? Джек закончил писать свои письма, одно для Милли и Тима, одно для Грейс. Оберон тоже писал. Джек отметил, что Чарли пишет своим родителям, а Март постоянно писал Кети. Он улыбнулся. Оберон закончил свое письмо к Веронике и начал трудиться над вторым своим письмом. Он закончил его и порвал на части.

– Ты каждый раз это делаешь, – сказал Джек. Это был первый раз, когда он отметил это.

– О, – сказал Оберон, стуча себе по носу, – сейчас уже ничего не поделать. Так далеко я зашел.

Он разбросал обрывки письма по земле и втоптал их в грязь, недостатка в которой не было. Свет от их свечи не достигал земли, и, возможно, оно было к лучшему, потому что Бог знает, что таилось в ее глубинах. Свеча стояла просто так, не в банке. Здесь раздобыть их было нельзя ни за какие деньги. Союзники продвинулись на пять миль, заняли Пашендаль и задействовали все свои резервные войска. Джек сказал:

– Я полагаю, Хейг считает, что это того стоило: убиты больше сотен, тысяч наших, куча этих дурней французов, а сколько немцев?

– Не наше дело рассуждать о причинах. – Оберон кинул свой карандаш.

Капитан Вивьен пробормотал из темных глубин землянки, где он дремал на раскладушке:

– Наше дело просто работать или умирать, старый друг.

Оберон кивнул.

– Лучше не думать об этом, ни о чем из этого. В эту минуту мы живы. Живы и целы.

– Грейс лучше, – сказал Джек тихо, проводя пальцами над пламенем свечи. В эту игру играли они с Эви в детстве – они соревновались, кто сможет провести пальцами медленнее. Как чертовски глупо с их стороны. Еще взрыв. На этот раз пламя дико заплясало и с крыши посыпались обломки.

– Но она все еще не может или не хочет ничего делать. Лучше бы делала, это вроде как им помогает, да, Об? – он слышал беспокойство в собственном голосе.

Оберон улыбнулся ему, потянувшись за своим шлемом.

– Оставь это Эви, она со всем разберется, но раз уж мы заговорили о том, чтобы что-то делать… – Он встал, остальные встали вслед за ним: – Слепая зона ожидает своих специалистов по колючей проволоке, господа.

Джек задул свечу.

В декабре Германия все так же активно продвигалась вперед по всей линии фронта, особенно теперь, когда революционеры в России свергли императора Николая II и вышли из войны. В Камбре Хейг призвал подкрепление, чтобы успешно предотвратить контратаки немцев, которые могли бы прорваться сквозь линию генерала Бинга. Впервые атака не предварялась долгим обстрелом, а также были выдвинуты танки, что свидетельствовало о развитии стратегической мысли и вносило элемент неожиданности.

– Что точно может вызвать недоумение, так это почему все так долго, – пробормотал Оберон Джеку.

Джек смотрел в перископ, установленный в траншее.

– Очень бы помогло, если бы он правда провел бы какое-то время здесь, в окопах, как этот парень, Уинстон Черчилль. Если бы мне пришлось снова пойти на войну, я бы хотел, чтобы он был за главного. Он все понимает, потому что имел потрясающий опыт сидения на самом дне окопа, да еще и после взбучки в Галлиполи.

Потери по-прежнему были огромными, холода – суровыми, а траншейные стопы у солдат росли, а нога могла загноиться до кости, если вовремя такие не купировать. Пока они сидели в окопах в резерве, Оберон специально проследил, чтобы у каждого солдата на линии огня был рождественский ужин, и заплатил за это из собственного кармана. Был у него и маленький подарок для Чарли, который только вернулся из полевого госпиталя после того, как шрапнель глубоко прошла в его руку.

– В твое отсутствие тебя сделали капралом, – сказал ему Джек, думая о Саймоне, но стараясь отмахнуться от этой мысли. С тех пор как Саймон отказался от побега, Джеку не нравилось, когда образ этого человека возникал у него в голове. Он не заслуживал в ней места. И Эви он тоже не заслуживал, но это уже было ей решать.

Грейс в последнее время ожила, но Эви писала в своем последнем письме:

«Мне кажется, она прячется из-за своего внешнего вида. Она шутит, что теперь ей нужна только одна сережка, но у нее остались шрамы на шее, однако она не хочет тратить время доктора Гиллиса на то, чтобы он сделал их менее заметными. Я понимаю почему – ведь мы здесь видели вещи гораздо хуже, но тебе мне это объяснять не надо. Ты знаешь, что бывает. Я так горжусь тобой, всеми вами. Пожалуйста, передай мои пожелания благополучия Марту, Чарли и Обу. Милый майор Гранвилль умер. Леди Маргарет скорбит, но она была готова к этому, к тому же рядом с ней Пенелопа, ее дочь».

Упоминание об Обе удивило его, хотя он думал, что его уже ничем не удивить. Рождественские дни медленно перетекли в январь, и из Истерли Холла начали приходить посылки, если их, конечно, могли найти на почте, потому что они продолжали двигаться, вчетвером, все еще живые, в ледяной грязи Ипра, утопая в ней по пояс, если не везло поскользнуться на настиле. Во время наступлений или вылазок к колючей проволоке они иногда прятались в воронках от снарядов, прилипая к стенкам и поджимая под себя пальцы ног в попытках не сползти в холодную грязную воду на дне.

Каждый проклятый день было жутко сыро и холодно, и вокруг постоянно висел такой густой туман, что проникать в тыл врага было так же просто, как самому туману проникать им под одежду. Каждый час они преодолевали себя и уже забыли, что можно жить по-другому. Смерть была их соседом и уже неспособна была удивить, какие бы формы ни принимала. Они проклинали Америку, что она так долго не присылает войска, но все понимали и сожалели о своих проклятиях.

По утрам и вечерам Оберон делал обход, встречаясь со своими людьми, и с любопытством думал о том, сможет ли он когда-нибудь ходить прямо, сможет ли когда-нибудь пройтись по цветочному полю, среди деревьев с длинными ветвями. Он думал о старой стене рядом с домом, когда полз на корточках вперед, сложившись вдвое. Этим утром он, облокотившись на мешки с песком, удерживающие траншею, курил папиросу, которую дал ему один из его людей, Бен: это была самокрутка. Она была тоненькая и промокшая посередине, но он был благодарен и за это. Бен был рядовым из Хоутона; ему было девятнадцать, и сейчас он должен был быть в клубе Майнерс или на прогулке со своей юной леди, а не здесь, в траншее, чиркать спичкой своими костлявыми руками, отмытыми от грязи ночным дождем. Такие руки могли быть и у такого человека, как он.

– Смешной же этот старый мир, Бен, – пробормотал Оберон, глядя, как ракеты озаряют вспышками небо.

– Просто умора, сэр. Немножко холодновато, а в целом ничего. – Парень весь дрожал; они все не переставая дрожали с тех пор, как начался снег. – Так странно думать о доме. Помню, мне подумалось, что мой папаша обычный старый брюзга, когда он отговаривал меня записываться в добровольцы, но, может, на самом деле он умный старый хитрюга. Дом мог бы показаться теперь приятным местечком, если бы я мог его вспомнить.

Появился Март, который опустил голову, когда подходил к ним с кружкой горячего напитка.

– Для вас, сэр. Мы вскипятили чай на волшебной спиртовой горелке Джека.

– Передай Джеку спасибо. – Оберон передал кружку Бену: – У меня эта штука уже поперек горла стоит.

Они смотрели, как из кружки идет пар, а внутрь падают снежинки. Бен выпил ее залпом, глотая так жадно, будто не видел чай последние лет десять. Март кивнул и стал ждать, а Оберон смотрел на паренька и вдыхал запах чая. Он бы убил за один глоточек.

В Истерли Холле, апрельским днем, Милли носилась по кухне, собирая чайные салфетки и мешаясь у всех под ногами. Эви остановила ее:

– Мы принесем их тебе, когда подготовим. Ты не видишь, что в них еще остался мусор?

– Я знаю, когда чайные салфетки нужно кипятить, и я это сделаю, а ты можешь держать свой чертов длинный нос подальше.

Энни ткнула ее в бок локтем.

– Следи за языком, ты разговариваешь с комендантом. Ты уже несколько недель ведешь себя черт знает как.

Милли бросила салфетки, и они упали прямо на блюда для запекания, которые уже были выставлены в ряд и застелены тестом для пирога со свиными потрохами. В пирог должны были пойти свиные сердца, печень и почки, а также гора трав и картофеля. Одно из блюд соскользнуло со стола и разбилось, тесто оказалось на полу. Миссис Мур ахнула, как и все остальные. Они уже ввели четкую систему распределения продуктов, чтобы сделать работу на кухне проще, но им по-прежнему приходилось собирать крошки и вести всему строгий счет, чтобы люди не остались голодными. Дело в том, что они были вынуждены переоборудовать теплицы под палаты для пациентов с особыми случаями, которые стали попадать к ним очень часто, а также под жилье для инвалидов, которых они нанимали в качестве работников, чтобы тем не приходилось жить на одну пенсию.

Милли прикрикнула на миссис Мур:

– Энни толкнула меня, это она виновата!

Она выбежала из кухни и ушла наверх, на задний двор. Мэри из Истона, которая была в этот день волонтером на кухне, убрала беспорядок. Эви вздохнула и пошла за этой непутевой девицей. Ее поведение можно было объяснить беспокойством за Джека, который все еще был в Ипре, на который немцы недавно осуществили очередное неудачное наступление в попытке добраться до портов северной Франции, или это была просто Милли. Эви со спокойным сердцем сделала бы ставку на второй вариант.

Во дворе Милли уже кричала на волонтеров из прачечной, которые безуспешно пытались расправить простыню на сильном ветру. Эви взяла ее за руку и повела в гараж, где по выходным играли старшие дети работников. Их встретили крики и смех. Эви грубо, почти насильно, взяла Милли под руку.

– Посмотри на Тима, он прекрасно проводит время.

Милли посмотрела на своего сына.

– Он любит твою маму больше, чем меня.

Эви затрясла головой.

– О нет, ты его мама. Он любит свою бабушку, но ты его мама.

Милли побледнела и прошептала:

– У многих людей нет мамы, и они счастливы.

Она помахала рукой своему сыну, подошла к нему и крепко обняла.

Позже этим же днем, во время обеденного перерыва Эви, Матрона нашла ее в зале для прислуги.

– Грейс почти вернулась к нам, Эви. Мы только должны заставить ее снять с головы шаль и вернуть туда шапочку медсестры.

– Только? – сказала Эви.

Матрона ждала. Эви сразу же поднялась на ноги.

– Ваша желание для меня закон.

– Ну конечно же, – сказала Матрона. Эви пошла за ней в зимний сад, и вместе они вывели оттуда Грейс. Они направились на пасеку, в луга, которые предстали перед ними во всем своем великолепии, полные диких цветов и солнечного света.

– Не знаю насчет пчел, но мне кажется, что это ульи производят мед. Люди столько всего для нас делают.

Это была первая простая и жизнерадостная вещь, которую она сказала за все это время. Эви взяла ее руку в свою и мягко сжала.

– Пчеловоды хотят помочь нам с самообеспечением и еще позволить выздоравливающим пациентам заняться чем-то полезным. Впрочем, бесконечные пчелиные укусы не кажутся мне полезными.

Милли разгуливала рядом с ульями, а это значило, что Гейне тоже где-то рядом. Возможно, она была несправедлива к ней, потому что три другие девочки-прачки тоже были здесь и, стоя на некотором отдалении, болтали с пленными и ранеными, пока те приподнимали крышки ульев и делали то, чем должны заниматься пчеловоды. Эти помощники получили полноценные костюмы пчеловодов, и у них была настоящая работа. Грейс и Эви слышали жужжание пчел в цветах, и оно заставило их вспомнить о довоенных временах, счастливых, спокойных временах.

Один из пасечников помахал им рукой и крикнул что-то Милли, та рассмеялась. Это был Гейне. Эви тяжело посмотрела на них, и у нее чесались руки отхлестать обоих по щекам, но она пошла дальше, уводя с собой Грейс. Грейс все более плотно заматывалась в шаль по мере того, как они продвигались вперед.

– Грейс, пчелы тебя не ужалят. Они слишком заняты, они по локоть в пыльце. Позволь солнцу поиграть у тебя в волосах, – она сжала ее руку крепче.

Грейс тихо засмеялась:

– Это не солнце будет у меня в волосах играть, а пчелы.

Они пересекли луг и оказались на дорожке, которую специально оставили между рвом со старой стеной, который огораживал лужайку у старого кедра, и очередным картофельным полем. Грейс все еще крепко держала шаль обернутой вокруг своей головы, когда Эви помахала рукой мужчинам и деревенским девушкам, сажающим картошку.

– Пчел больше нет, – прошептала Эви.

Грейс резко остановилась и крикнула:

– Я сама буду решать. Занимайся своими делами, Эви. – Она вырвалась и зашагала вперед.

Волонтеры с удивлением подняли головы. Эви побежала за ней, хотя уже чертовски устала от всего этого. Она схватила Грейс за руку и развернула ее к себе.

– Посмотри вокруг. Давай, посмотри вокруг. Кому вообще будет интересно смотреть на какое-то уродливое ухо в этой обители несчастья и боли? Черт возьми, мы положили вас, женщин, в зимний сад, который собирались использовать как вход для пациентов на колясках, и именно из-за этого мы установили рампу у главного входа, которой они пользуются на глазах у всех, предварительно сразившись с проклятым гравием. Прячутся они? Тебе серьезно надо взять себя в руки и начать использовать свой опыт на благо всем. Я уже по горло, по горло сыта, что все вокруг пребывают в таком дурном настроении.

Эви топнула ногой. Было больно. Она топнула еще раз. Грейс пораженно посмотрела на нее и бросилась бежать, и Эви отпустила ее, запустив руки в волосы. Она чувствовала себя ведьмой, ведьмой она и была. Она пошла обратно в дом и пыталась хоть немного успокоиться, наблюдая за пленными, которые возвращались с полей после того, как пропололи их от сорняков. Она со своей семьей тоже этим занималась, чтобы заработать дополнительные деньги, когда их отец остался без работы, и потом, когда они копили на дом Фроггетта.

Эви присоединилась на кухне к Веронике, которая помогала готовить ужин. Вероника два дня в неделю работала в палатах, а весь остаток недели по полдня на кухне или там, где она была больше всего нужна.

– Я пыталась убедить ее снять шаль, – сказала Эви. – Справилась я плохо.

Вер обняла ее.

– Нет, ты не могла что-то сделать неправильно. Если не сработала доброта, может, сработала прямота.

Эви высвободилась из ее объятий.

– Я не уверена, что проявила особо много доброты, зато вторым я ее наградила щедро.

Вероника произнесла, формируя пирожки с начинкой:

– Я слышала о Милли. Матрона тоже, и она догадывалась, что ты будешь достаточно обозлена, чтобы надавить на Грейс.

На следующее утро на кухню с жутким грохотом вломился Гарри Траверс. Он встал посреди кухни, и его лицо было залито краской от злости.

– Кто-то был у моих пчел, моих бедных чертовых пчел. Мы потеряли два улья. Они просто перевернуты, вот так. Мне нужно, чтобы все собрались и выстроились здесь. Мне нужно посмотреть, у кого есть укусы.

Ричард и Эви не согласились на это, потому что это пошатнуло бы общий моральный фон, но весь день они с Гарри смотрели, чьи рукава были опущены, несмотря на теплую апрельскую погоду. Гейне и Милли были в числе тех, кто ходил в этот день с длинными рукавами. Гарри сказал:

– Я их через мясорубку пропущу. Я могу понять его, в каком-то смысле это его долг – вредить нам, но она почему?

Они стояли на кухне, где миссис Мур делала заготовки для пудинга из картофеля и яблок, очищая их от кожуры, чтобы потом Эви с Энни пропустили их через сито. Это был один из немногих случаев, когда нож касался яблочной кожуры. Позже они добавят мед, щепотку соли, сваренную и пропущенную через сито картошку и одно яйцо на одно блюдо – и все это надо будет запекать полчаса.

– Мы не можем ничего доказать, может быть, им просто холодно. Давай сделаем так, чтобы его отправили обратно в лагерь, ведь это он оказывает дурное влияние, и тогда, может быть, она успокоится.

Грейс стояла у окна и наблюдала за тем, как Эви и Гарри носятся туда-сюда по территории, странно разглядывая людей. Что, ради всего святого, тут творилось? Сара, которая лежала здесь с серьезными ожогами, встала рядом с ней.

– Кто-то перевернул несколько ульев. Одному богу известно, о чем эти двое думают. Что такое пара ульев по сравнению с тем, что творится вокруг? Можно подумать, что это вопрос жизни и смерти.

Сара была из семьи рабочих. Ее спину теперь всю жизнь будет пересекать шрам после атаки цеппелинов. Женщины стали друзьями. Грейс прислонилась лбом к стеклу, которое стало прохладным после того, как зашло солнце. Сара задумчиво сказала:

– А может, так и есть. Мы забываем, что людям надо питаться и у каждого свой путь к выздоровлению. Молодой Гарри прошел длинный путь. У него нет половины ноги, он не может сражаться. Но он может помочь. И это то, что он делает. Он кормит своих пчел, он кормит тех, кто ему с ними помогает – британцев и немцев, – он обеспечивает кухню медом при недостатке сахара. Он нашел причину жить, причину продолжать все это, чтобы справиться со всеми потерями, которые ему пришлось пережить, со смертью друзей…

Грейс слышала ее как будто издалека. Сара сказала:

– Позволь мне заняться твоими волосами, пожалуйста. Сними ты уже эту дурацкую шаль и дай мне показать тебе, как можно справляться с проблемой по-другому.

Грейс пока не могла. Джек сказал ей тогда в полевом госпитале, что она – самый красивый человек, которого он знал. Слим Сильвестр держал ее руку, когда они ждали карету «Скорой помощи»: «Я всегда буду здесь, с тобой».

Но она могла видеть себя в зеркале.

Этой ночью ей снились пчелы, луга, сверкание солнца, а потом она услышала топот. Топ-топ-топ, и ее ярость заревела в унисон со злостью Эви. Когда она проснулась, она вся была в поту. Она приняла ванну и вымыла волосы, а потом вернулась в зимний сад. Другие девушки-пациентки, которые могли встать с кроватей, окружили ее. Они высушили ей волосы и, несмотря на ее протесты, уложили их в низкий пучок и отвели ее к зеркалу. За своей спиной в зеркале она увидела лица, которые были изуродованы и изранены этой чертовой войной, и все они улыбались ей. Грейс тронула руками свои густые темные волосы с рыжим оттенком, теперь немного подернутые сединой, и внимательно посмотрела на себя, в свои зеленые глаза, на свое лицо, которое было лишь чуточку испорчено небольшим шрамом, пересекавшим ее переносицу и левую щеку, и ей стало так стыдно, как никогда в жизни.

– Простите меня, – прошептала она.

Сара развернула ее.

– Никогда не говори этого, ты так устала, ты столько видела, а любому человеку нужно время, чтобы исцелиться, но своим страхам надо смотреть в лицо.

Они позавтракали за центральным столом, а потом Грейс встала и пошла к Матроне в кабинет. Она постучала.

– Войдите, – ответили ей.

Грейс так и сделала и встала перед рабочим столом их могучего флагмана с видом наказанной школьницы.

– Я готова, – сказала она.

Матрона встала, и нечто, что можно было принять за улыбку, проскользнуло по ее лицу.

– Ну конечно же, ты готова. Сестра Ньюсом подготовит тебе униформу. Добро пожаловать назад, сестра добровольческого корпуса Грейс.

Вот так вот, просто. Но дальше так не будет, и Грейс это знала. Но тем не менее это был первый шаг.

Сестра Ньюсом в этот момент работала в палате экстренной помощи, Вероника была там же. Когда вошла Грейс, они обменялись взглядами и улыбнулись. Грейс сказала:

– Меня «подвергли Эви», я правильно поняла?

Вероника всплеснула руками и схватилась за щеки.

– Ты прекрасно выглядишь. Отличная работа.

Тем же вечером, когда Грейс вернулась со своей смены и застилала свою кровать, потому что переезжала в комнаты для сестер, Сара рассказала ей, что Эви дала девочкам в их палате своеобразную взятку в виде кекса довоенного образца с сахаром, маслом и джемом, чтобы они создали для Грейс этот особый момент. Они бы сделали что-нибудь подобное и сами, но просто не знали, что именно, пока Эви не высказала свое предложение. Они разделили кекс с Грейс.

В июле 1918 года успешная контратака немцев застопорилась. Французские, британские и американские войска перешли в наступление, и раненые хлынули в Истерли Холл неиссякаемым потоком. Милли вела себя тихо, была всегда занята и постоянно перечитывала письма от Гейне, но что Эви могла сделать? Грейс работала, снова надев свою шапочку, все трудились и суетились, и никто не позволял себе думать о своих мужчинах за морем. Какой в этом был смысл?

В конце июля Эви получила конверт с черной каймой, подписанный незнакомой рукой. Она пошла с ним в кладовку, подальше от шипящего и брызгающего соком лука, который тушился на плите для пикантной закуски. В прохладе и тишине она открыла тонкий конверт. Внутри было письмо с черной каймой, и она не хотела читать оттуда ни слова, но она это сделала. Оно было от матери капитана Нива и сообщало Эви, что «дорогой Джон» был убит под Ипром. Эви пришлось перечитать письмо дважды, потому что это было уже слишком, слишком. Она до сих пор могла видеть перед глазами, как он смеется на свадьбе леди Маргарет и безобразничает вместе с Гарри под кедром. Милый, милый Джон. Так много раненых и погибших, так много их проходило через эти двери, чтобы потом вернуться обратно в этот кровавый омут во Франции, Турции, Африке, на земле, в воде, в воздухе… Она вытерла лицо, промокнула слезы рукавом.

«Нам очень повезло, тело нашего сына нашли, и мы смогли его похоронить. Он был самым замечательным мальчиком, самым замечательным мужчиной. Моя дорогая, он так часто о вас рассказывал, о вашем прекрасном характере, о вашей верности делу, упорном труде и мечтах, которые вы разделяли с ним под кедром, о котором он тоже постоянно говорил. Это был образ, который он пронес с собой через самые темные моменты…

В своем завещании он сделал распоряжение на ваш счет. Мне еще предстоит узнать детали от его душеприказчика, но речь идет о сумме, достаточной, чтобы приобрести гостиницу. Пусть это принесет заслуженный покой вашей душе, когда – или если – наш мир снова встанет на правильный путь. Почту за честь быть вашим гостем в этом месте.

Молюсь о том, чтобы новости о вашей семье и друзьях были хорошими.

Его любящая мать, Мэвис Нив».

Эви засунула письмо себе в карман и продолжила обход пациентов над лестницей, с улыбкой, с неизменной улыбкой, а потом спустилась на кухню, чтобы сделать яичный крем для женщины, которая ослепла во время взрыва на заводе боеприпасов и очень хотела снова попробовать блюдо, которое готовила ее мать. Она оставила список с остальными пожеланиями миссис Мур.

– Я всего на минуточку, – хрипло прошептала она, хотя в ее горле клокотало так много других слов, и тут же миссис Мур вытолкала ее с кухни своими опухшими руками.

Она твердым шагом пошла к старому кедру, по дороге оторвав Гарри Траверса от его ульев, потому что эти двое сражались бок о бок не только воюя, но и выздоравливая. Под сенью большого дерева Эви показала ему письмо и обняла его, когда он заплакал, путаясь в словах, рассказывая ей об их с Джоном планах посетить сначала континент, а потом и империю.

– Когда эта мерзкая война кончится, Эви? Когда? – всхлипывал он.

Никто из них не упомянул о деньгах. Это было неважно, потому что казалось, эта война никогда не закончится, а даже если закончится, то что останется после нее?

Глава 14

Истерли Холл, сентябрь 1918 г.

Конвой вкатил внутрь по подъездной дороге и оставил им свой обычный груз – в последнее время среди раненых было все больше и больше австралийцев и южноафриканцев, которые боролись как тигры, как рассказывал в своих письмах Джек. Шатер все еще стоял на траве и служил распределительным пунктом. Но для не очень тяжелых пациентов пришлось сколотить еще несколько домиков. Их не стали ставить в ряд, потому что, по мнению доктора Николса, они стали бы слишком сильно напоминать казармы, но беспорядочно раскидали за парком, теплицами и цветником. Ричард быстро спустился вниз по лестнице с планшетом в руках и карандашом за ухом – почти как сержант Стив Самюелс. Сам Стив сейчас нес службу в медпункте на фронте. Вер заворчала Эви в ухо, наблюдая, как Ричард облизывает карандаш, стоя рядом с Матроной на ступеньках:

– Стив оставил свои дурные привычки нам в наследство. Мой благородный чопорный муж лижет карандаш. Ради всего святого, что скажет на это его мать?!

Эви обняла ее.

– Дни, когда его волновало то, что скажут другие, далеко позади. Ну, не считая тебя, конечно. Его совершенно точно волнует то, что говоришь ты.

Вер приобняла ее в ответ.

– Нет, что я говорю – не очень, но он скорее перейдет через минное поле, чем перейдет дорогу тебе или Матроне. Зачем пудрить мне мозги, если…

Эви закрыла рот подруги рукой.

– Так-так, леди так выражаться не подобает, ты провела слишком много времени среди этих солдат.

Они рассмеялись. Матрона обернулась на них и улыбнулась. Эви ответила ей улыбкой, ведь в последнее время Матрона улыбалась по-настоящему, потому что англо-французские войска продвинулись действительно далеко, преследуя немцев, которые уже отступили от Амьена к линии Гинденбурга. На всех остальных фронтах армия США успешно координировалась с французами и британцами, и чистое превосходство по численности играло свою роль. Так говорил Ричард, но для Эви в какой-то момент победа и поражение престали что-либо значить. Она испытывала только оцепенение от того, что ей приходилось существовать посреди это жестокого безумия, где только смех друзей делал жизнь выносимой, а иногда даже приятной.

– Как так можно? – пробормотала Эви.

Вер повернулась к ней, и солнце позднего лета засверкало в ее светлых волосах.

– Как можно что?

– А, нет, ничего, просто думаю. Хорошо ли мама Марта справляется с Джеймсом и Пенни, и, кстати, как леди Маргарет чувствует себя после смерти того милого человека?

– Теперь, будучи женщиной за тридцать с приличным состоянием и правом голоса, она даже будто бы воспряла. Я даже боюсь, что теперь, когда майора Гранвилля не стало, она снова превратится в прежнюю леди Маргарет, то есть в смахивающую на лошадь головную боль.

Эви рассмеялась. На самом деле она подумала о том же на похоронах майора Гранвилля, на которых по просьбе леди Маргарет «слуги» – именно так она их назвала, а не прижившимся в военное время словом «персонал» – заняли только задние ряды. Майор Гранвилль настоял бы, чтобы все стояли вперемешку. Она знала, что Веронике это неприятно, но была не уверена, что после войны такая ситуация сохранится и все не вернутся к своим прежним ролям. Но это было еще где-то далеко впереди и не стоило даже того, чтобы быть предметом для размышления перед лицом бесконечного страдания.

Она наблюдала, как солдата выносят из распределительного пункта на носилках. Два санитара, которые несли его, прошли мимо них по ступенькам. Бинты, которыми ему замотали голову, были красные от крови. Над ним жужжали мухи. Эви подумала, что это и был звук войны – мухи, жужжащие и нависающие над ранеными в прибывающих каретах «Скорой помощи», так много мух, и все они залетали вместе с ними в Истерли Холл. Она отгоняла их, пока шла рядом с носилками.

– Что же, красавчик, теперь ты в безопасности. У нас есть Матрона, которая больше похожа на флагманский корабль, и сестры, которые иногда напоминают ангелов, а иногда непоседливых детей. Но работаем мы тут на «отлично».

Грязная рука парня с сорванными ногтями и ободранными костяшками поднялась в воздух, ища ее руку.

– Я бы убил за чертову сигаретку, милая. На самом деле, наверное, даже и убил.

Она всегда держала в кармане фартука несколько сигарет и спички. Санитар кивнул ей:

– Да, ему можно.

Они были уже в большом зале, где, как всегда, царил упорядоченный хаос. Как бы то ни было, сестра Ньюсом не терпела лишнего шума в свою смену и, если правила нарушались, была готова пропустить то, что осталось у каждого от кишок, через мясорубку – об этом она, во всяком случае, никогда не уставала сообщать раненым, которые в ответ смеялись, если могли терпеть боль, или просто улыбались, если не могли. Эви зажгла для паренька сигарету, вставила ее ему в рот, дотронулась до его лица и повторила:

– Теперь ты в безопасности. Я скоро вернусь тебя проведать.

Грейс спешила по главному залу навстречу Эви, махая ей рукой. Она вернулась к работе с удвоенной энергией – она сказала Эви, что столько сил она в себе не чувствовала последние пару лет. Ее волосы были уложены в низкий пучок – Матрона сама разрешила ходить ей так, чтобы скрыть «одного недостающего», потерянное ухо, которое она ласково назвала Агатой. Это имя придумал один капрал с сотрясением мозга, причем первый раз прокричал его во все горло, потому что его оглушил снаряд и он испытывал проблемы с громкостью. Ну ничего, он научится.

Эви прошла в дверь для прислуги и стала спускаться по лестнице. Здесь она встретила Милли, которая со свирепым видом стояла у входа в небольшую кладовую со столовым серебром, – это помещение после электрификации определил под нее мистер Харви. В хранилище большего размера, где серебро держали раньше, теперь складывали лишнее постельное белье. Он расставался с ключами от нее, только когда ложился спать – в этом он убедил всех. Эви остановилась:

– Какие-то проблемы, Милли?

– Да, я как раз собиралась идти к тебе. Как ты посмела говорить с капитаном Ричардом по поводу прачечной, не посоветовавшись предварительно со мной?

Эви покачала головой.

– Так, теперь я перед тобой, и что же я сказала ему такого, что так тебя расстроило? – ответила она.

Милли со злобой метнулась к ней вниз по лестнице, глубоко засунув руки в карманы и хищно подняв плечи. Эви очень хотелось помочь ей спуститься вниз побыстрее с помощью заботливо подставленной ноги, но она удержалась.

– Что, по-твоему, я сделала не так, Милли? – снова спросила она.

– Я слышала, как ты говоришь капитану Ричарду, что можно будет выстирывать больше белья за более короткое время, когда наступит зима, если веревки для него натянуть в закрытом помещении. Ты думаешь, мы недостаточно заняты?

Теперь они шли по центральному коридору. Эви сказала:

– Я не имела в виду, что вам придется больше работать, просто так белье будет быстрее высыхать.

Полли высунула голову из-за двери прачечной, и ее волосы были влажными от пара.

– Вот и ты, Милли. Нам еще нужно много всего прокипятить, так что кое-что надо вынести. Ты сказала, что сделаешь.

– Тогда сделаю. – Милли оттолкнула девушку и проскользнула в прачечную. Полли приподняла бровь, глядя на Эви.

– Это с ней творится с тех пор, как того немца отправили в лагерь после истории с перевернутыми ульями. Он уже и в одиночке успел побывать, за то что всыпал какому-то охраннику, когда услышал, как тот говорит, что немцы бегут со своих позиций. – Она закрыла за собой дверь и вернулась к своим котлам, как работники кухни называли их огромные медные чаны. Эви уже было направилась в кабинет к Ричарду, когда вспомнила, что забыла захватить бумаги с кое-какими цифрами для Рона Симмонса.

Она повернула назад, потирая руки. Все вроде бы было по-старому, но что-то изменилось, когда поменялась ситуация на фронте. Пленные вели себя беспокойно, им явно было не по себе. Накануне Эви сказала одному из них, когда тот помогал ей на грядке с травами:

– Пожалуйста, не волнуйтесь. Вы вернетесь домой, мы не причиним вам вреда.

Иоаким тогда ответил ей:

– Все эти страдания – и только ради того, чтобы потерпеть поражение…

Карл протянул ей шалфей.

– Из-за вашей блокады моя мать уже давно голодает. Она написала мне, что больна. Слышите вы, больна?

Она взяла шалфей у Карла, немца из Берлина.

– Но к катастрофе привели действия вашего кайзера, да и всех остальных, кто обладает властью, а заплатили за это мы.

Она думала, что он собирается ударить ее, потому что он быстро поднял вверх кулак и закричал:

– Нашего кайзера винить не за что!

Том, надсмотрщик, сделал шаг вперед:

– Лучше пока уйди, Эви.

Карл закричал ей вслед:

– Вы бы не победили, английская фройляйн, если бы американцы не спасли ваши маленькие жалкие жизни.

Эви не ответила, так ее трясло. Карл до войны был студентом, учился в Лондоне, и всегда был таким добрым, был так рад, что находится над схваткой. Но теперь, заходя на свою уютную кухню, она посмотрела на это иначе и была вынуждена задаться вопросом, не чувствовал ли он себя виноватым. Пленные отправятся домой, все они. Они не сражались, они были живи – те, кто смог пережить плен. Да, вероятно, именно вину они и испытывали, и эта мысль стала что-то прояснять для Эви, но, прежде чем она смогла понять, что именно, она увидела Милли, которая поднималась вверх по ступенькам с корзиной, полной белья, и вздохнула.

Может быть, девочка права и она действительно постоянно занята. В конце концов, всегда надо было столько всего сделать и запланировать. Ну что же, перед Карлом она уже извиниться не сможет, потому что послезавтра его снова отправят в лагерь, но Милли была женой Джека – хорошо это было или плохо. Она пойдет за ней, и они поговорят. Но тут она увидела миссис Мур, которая пыталась приподнять огромное блюдо с пирогом из пастернака, начиненным голубями, и ее руки показались ей особенно опухшими из-за ревматизма, который регулярно давал о себе знать. Эви поспешила помочь ей и попросила волонтеров достать еще два пирога из огромных духовых печей.

Миссис Мур выпрямилась, но потом опустилась на свой стул и сложила руки на коленях. Она ни разу не потянулась к бутылке, как делала раньше. Вернется ли она к ней после войны?

Позже этим днем Эви воспользовалась своим получасовым перерывом, чтобы присоединиться к своей маме в детской комнате в гараже, где можно было по-настоящему порезвиться и устроить настоящий хаос. Внутри, рядом с кабинетом капитана Ричарда, дети играли в более тихие игры. Сьюзан Форбс сидела на перевернутой бочке, на которой для удобства положила подушечку. Мама Марта вывела Пенни, дочь Маргарет, во двор и уселась на другую бочку, а Джеймс играл с детьми волонтеров. То есть сначала они были волонтерами, но Ричард, получив дополнительные пожертвования от нескольких друзей своих родителей, настоял, чтобы им платили.

Когда Эви подошла к своей маме и встала рядом с ней, облокотившись на стенку, она задумалась, стоит ли рассказать ей о деньгах, который завещал ей капитан Нив и которые она положила в банк в Госфорне. Но она решила не дразнить судьбу. Все могло пойти не так. Война могла никогда не закончиться.

Сьюзан отложила свое вязание – очередную пару носков цвета хаки, – протянула руку и взяла ее ладонь.

– Устала, красавица?

– Да, мам, немного. Как дети? Слышно что-нибудь от Марта, миссис Дор?

Эви всегда нравилось приходить в шумную детскую комнату. Кладовку с инструментами в гараже на время накрыли широким деревянным настилом. Двое санитаров смастерили небольшой игровой домик, Эви с матерью его раскрасили и поставили на доски. Некоторые выздоравливающие вырезали из дерева машинки и кукольные домики, которые заполняли разными безделушками все пациенты, у кого было что-то подходящее.

Они ни о чем конкретно не разговаривали, и это было как раз то, что нужно. Когда Эви уходила, мама сказала ей:

– Сдается мне, Милли перевернула страницу, Эви, родная. Наверное, это потому, что война должна скоро закончиться. Она часто приходит сюда и просто смотрит на нашего Тима, когда он приходит после школы, как будто только что узнала о том, что он существует. Он очень умный для своих шести лет, знаешь, Эви? Знает таблицу умножения – во всяком случае, умножение на два и на три. А Милли была здесь около часа назад, приносила с собой мыло и тряпки. Последнюю неделю или две она в свое свободное время разбирает чердак, – мама Эви показала пальцем вверх, на доски второго этажа, где спали Джофф и шофер. – Видимо, она хотела как лучше, но в первые два дня просто смахнула всю пыль через доски сюда, вниз, и нам пришлось увести детей в конюшни – смотреть на свиней. Но свиньи – это не абы какое развлечение. Ребята сказали, что от них пахнет, и, в общем, они правы.

Они вместе посмеялись. Эви увидела лестницу, ведущую на чердак.

– Мне надо это увидеть. А что она планирует там устроить?

Ее мать подняла на руки маленькую Люси из Хоутона, мама которой помогала Эви на кухне и проявляла чудеса экономии, готовя десерты, а Эви в этот момент уже забралась вверх по лестнице и заглянула внутрь. Пол был вымыт, окна тоже. Вдоль стены были аккуратно сложены мешки, кровать была прибрана.

– Она говорит, что здесь было бы отличное место для железной дороги, чтобы играли старшие ребята, – крикнула Эви Сьюзан, стоя вместе с миссис Дор у подножия лестницы. Маленький Джеймс тем временем вцепился ей в юбку.

Эви крикнула в ответ:

– Ну что же, я поражена, молодец Милли. Отныне надо держать рот на замке, и, пожалуйста, не забывайте об этом, дамы, потому что я уж точно буду держать свой ядовитый язык за зубами, когда это будет касаться Милли. Наверное, я слишком часто говорю прежде, чем думаю.

Она спустилась вниз по лестнице, сразу оказавшись рядом с матерью. Ее объятия были теплыми и успокаивающими, и она сказала Эви:

– Нет, это не так. Просто дело в том, что никто уже не знает, что и о чем теперь стоит говорить. Все слишком странно, все вокруг. Мы даже не знаем, о чем думать, что чувствовать, на что надеяться.

Когда Эви вернулась в дом, она нашла Милли в прачечной и обняла ее за плечи, но та отстранилась. Эви сказала:

– Я прошу прощения, мне не стоило вмешиваться, и это замечательно, что ты решила расчистить чердак для детишек. Тим будет в восторге.

Милли начала складывать свежевыглаженные простыни, стоя к Эви спиной.

– Я всегда была рабочим человеком, Эви, и пора тебе понять, что ты не одна на этой войне. Это тяжело для нас всех, действительно тяжело. Нужно принять так много решений.

Эви вздохнула.

– Ну, с чердаком ты приняла отличное решение. Это все очень скоро закончится. Наши мужчины вернутся, и мы сможем наладить свою жизнь.

– Ой, возвращайся к работе, Эви. Меня твой детский лепет не интересует.

Стоял морозный октябрь, и Оберон прижался к стенке воронки от снаряда, зарывшись в землю пальцами ног, а Джек в это время кричал прямо ему в ухо:

– Кажется, я становлюсь слишком стар для всего этого!

Март, который стоял по другую сторону от Оберона, заорал, перекрикивая артиллерию, пулеметные очереди и стрельбу снайперов:

– Хватит ворчать! Ты в приятной прохладной грязи, а скоро вообще соскользнешь в вонючую воду на самом дне, в которой плавают бог знает какие части каких людей. Что может быть лучше?

Перезаряд. Удар. Очередь.

Чарли возник сбоку с винтовкой в руках.

– Я нашел ствол, – сказал он, прислонившись к Джеку и показывая на винтовку.

Оберон прокричал:

– Объясни ему, что это не лучшая идея, будь так добр, Джако.

Он посмотрел на часы. Они уже давно должны были выйти после ковровой бомбардировки, а не прятаться здесь.

– Чертовы немцы пригвоздили нас к месту своими пулеметами, они что, не понимают, что их победили?!

Перезаряд. Удар. Очередь.

Март прокричал:

– Ну, очевидно, мы их не победили. Нам бы просто очень хотелось так думать, сэр.

Джек тем временем кричал Чарли:

– Плохая идея, капрал, пытаться спасти свою жизнь с помощью паршивой винтовки. Прямо сейчас случится вот что – в нее забьется куча грязи, она взорвется и ты исчезнешь в облачке дыма.

Перезаряд. Очередь. Удар.

На них полетели осколки и посыпались в воду. Оберон слышал плеск.

Сын Фроггетта, Фред, который был здесь новичком, опустил голову в грязь. Оберон крикнул ему:

– Это все ерунда, Фред. Просто держи голову опущенной вот так, пока мы не скажем тебе ее поднять.

Перезаряда не последовало. Очереди тоже. Только удар.

Оберон погрузил ступни еще глубже в грязь, пытаясь удержать баланс, снял с плеча свою винтовку и протянул ее через Джека Чарли, который оперся на свой «ствол» и схватил ее. Оберон мог себе позволить лишиться винтовки, учитывая то, какой арсенал у него был при себе.

Оберон прислушался. Относительно тихо. Он достал свой пистолет и приготовился к действию.

– Хватит разлеживаться, ребята, у нас еще куча дел, надо отбросить этих сволочей обратно за Шельду и дальше, к Рейну, чтобы мы могли спокойно вернуться домой. Давайте сделаем это в один присест, я вас прошу, не хочу даже думать о том, что придется разыскивать ваши куски в этой грязи. Тут и так навалено всего. И без героизма на этот раз, выползаем из этой ямы осторожно, сосредоточенно, как священник от проститутки выходит.

И они отправились наверх, согнувшись вдвое и зигзагами побежав к орудиям.

Этим вечером Оберон писал письмо Фроггеттам из немецкой траншеи, которую им удалось занять под спорадическое покашливание артиллерии. Оно относилось к категории, которые он называл «письмами Б», – просто рассказ о том, как солдат получил ранение в ногу шрапнелью; хотелось надеяться, что это был случай для Блайти, хотя это было решать уже медикам из полевого госпиталя. Оно принесет немного радости на эту маленькую ферму, и тем людям, которые поднялись против Брамптонов, продав свои дома семьям Джека и Грейс, чтобы противостоять монополии хозяев. И это было справедливо.

Джек писал похожее письмо, которое тоже было связано с Фроггеттами, присев на корточки и опершись на доски. Оберон поднял голову и осмотрел траншею, которая оказалась довольной серьезной постройкой с бетонными стенами. Для того чтобы такую соорудить, нужно было взять город типа Лилля, в котором было бетонное производство, и у немцев это получалось из-за глупой стратегии Хейга.

– Что, черт побери, мы будем делать, когда вернемся домой, Об? – спросил Джек. – В том случае, если вся эта история действительно подходит к концу. По мне, так ничего особо не изменилось, так что судить сложно.

– В первую очередь мы снимем форму и примем ванну. И, да, конечно, она скоро закончится, Джако. – Оберон широко улыбнулся, глядя в небо. Воздух был свежим и морозным.

Март пробормотал:

– А с чего это ты решил, что кто-то пустит тебя в дом, чтобы принять ванну? Скорее, польют из шланга на улице – моя мама так уж точно. Не думай, что твоя леди Вероника поступит иначе. Да и Эви будет что сказать, если ты начнешь бродить по дому и распространять повсюду свою вонь – и она не посмотрит, хозяин ты ей или нет.

Джек жевал карандаш.

– Знаешь, Эви написала мне, что несколько недель назад на Оулд Мод обвалилась крыша. Первое, что мы должны будем сделать, – это поставить опоры гораздо ближе друг к другу. На первый взгляд это покажется большой тратой, но подумай обо всех приостановках в производстве из-за этого обвала, да еще о кровавом месиве, с которым пришлось разбираться в Истерли Холле, пока мы тут заседаем. Мы можем улучшить систему откачки, чтобы контролировать выброс метана, и проводить регулярную профилактику оборудования. Это все правда имеет смысл, Об. Как ты думаешь, Убл… – Март толкнул его в бок. Джек покраснел: – Я имею в виду, пойдет ли на это твой отец?

Лицо Чарли принимало все более и более озадаченное выражение.

– Кто такой… – на этот раз Март ткнул его. Он остановился, но затем продолжил: – Сначала мы говорим о войне, Хейге и Лилле, а в следующую секунду – уже о шахте. Что же, раз уж на то пошло, я считаю, что вы должны возобновить сезоны охоты в вашем поместье и начать снова контролировать размножение дикой птицы, сэр, когда больница перестанет нуждаться в ней круглогодично. Рябчики будут подготовлены уже к следующему году. Я мог бы помочь. Я все еще могу с этим справиться, я в этом уверен. А может – не могу? Иногда я думаю, что, возможно, война – это единственная вещь, в которой я теперь хорош. Я в этом понимаю, и не только я, мы все. Вы тоже, сэр. Я не хочу, чтобы мы с вами расстались: я имею в виду, что я буду делать один? Я последую за вами повсюду, сэр. Мы все последуем, и я хотел бы работать на вас.

Оберон только кивнул. Говорить он не мог. Март сказал:

– А мне, видимо, пора расчехлять скрипку?

Все рассмеялись. Март облокотил голову о ствол своей винтовки, и Оберону было уже сложно представить его с киркой. Джек сломал карандаш надвое и уставился на него, но Оберон знал, что он его не видит. Был его черед сказать что-нибудь. Он начал, но осекся. Он начал снова:

– Давайте сначала закончим со всем этим, но на самом деле у меня есть план. Доверьтесь мне, вы все. Джако, слушай меня. И еще одно – вы не должны думать, что просто идете за мной. Мы команда, мы идем друг за другом, и вы должны помнить это, только не говорите полковнику Джеррарду, или я вас сам пристрелю.

И прежде чем Оберон смутился окончательно, капрал Девлин, который был со стрелками Северного Тайна еще с Соммы, возник ниоткуда со звякающими дымящимися жестяными кружками в руках. На его теле было множество шрамов, в основном на лице, а также следы от шрапнели тут и там и свежие раны на коже.

– Суп, сэр. Сержант-майор отдал нам спиртовую горелку, которую нашел в конце траншеи, в офицерской землянке. Видимо, немцы уходили в спешке. Сможем какое-то время готовить из всякой всячины, которую они оставили, пока наши снабженцы до нас не доберутся. Здесь вот бычьи хвосты из банки – ну, точнее, нескольких банок, я полагаю, а еще, возможно, это конина, но она в любом случае согреет вам утробы.

Они взяли кружки в ладони и стали хлебать. Оберон знал от Ричарда, что на Италию оказывалось давление и на Турцию тоже, но его люди были правы – что такого могло произойти? Удастся ли ему реализовать план, над которым он так долго размышлял? Или он даже не доживет до того момента, когда это станет возможным? Но даже если нет, всегда был Ричард и его портмоне с документами и письмом, где было подробно указано, что надо делать для обеспечения благополучия его людей. Сидевший напротив него Чарли провел пальцем по внутренней стороне своей кружки. Никто уже не считал, что это было отвратительно, но кто-то по-прежнему мог такое сказать.

– Это отвратительно, – сказал Март.

Джек обменялся взглядами с Обероном. Они оба ухмыльнулись. В последнее время все реже нужны были слова.

Оберон думал о Саймоне, который сейчас был в безопасности в лагере для пленных, – о человеке, который отказался от возможности бежать и не ухватился за слабую надежду увидеться с Эви, а предпочел завести дружбу с сыном американского режиссера. Но кем он был, чтобы критиковать других? В конце концов, Саймон будет жить, тихо выполняя обязанности денщика, а от этого Эви уже будет счастлива. Эта мысль поддерживала его большинство бессонных ночей, и именно она заставляла его верить, что план сработает.

Джек бросил небольшой камешек, и он ударил Оберона по ноге.

– Эй, осторожно!

– Тебе уши прочистить надо. Ты что-нибудь выяснил про того серенького, на котором ехал майор с правого фланга? – спросил Джек.

– Да, и это не Скакун. Но я не сдаюсь, он точно где-то там. – Остальные старались не смотреть ему в лицо. – Я знаю, знаю. Но я просто чувствую это. Он как старый кедр. Он есть, дерево есть, жизнь продолжается.

– И все будет хорошо, – пробормотал Март. Джек прыснул со смеху. Они все хором повторили:

– И все будет хорошо! Господи, благослови ее огромное доброе сердце.

Артиллерия все еще посылала в них снаряды, а осветительные ракеты освещали небо перед ними, но они сомневались, что отступающие немцы будут посылать кого-то к колючей проволоке.

– Просто держите головы ниже и мозги на месте. Все еще достаточно дряни пролетает тут и там, – настаивал Оберон. Ему отчаянно хотелось уберечь их, отчаянно хотелось, чтобы они вернулись домой, да и он сам – тоже, чтобы увидеть улыбку Эви, услышать ее голос. Она стала для него жизнью.

Глава 15

Истерли Холл, 11 ноября 1918 г.

Война закончилась в одиннадцать часов утра одиннадцатого числа одиннадцатого месяца 1918 года.

– Как ладно и складно получилось, – пробормотала Эви, дрожа от холода. Они с Грейс стояли на лестнице портика главного входа в ожидании прибытия карет «Скорой помощи». Иней осел на траве и сверкал на гравии подъездной дорожки.

«Война закончилась» – эти слова как будто бы ничего не означали. Она попробовала по-другому: «Конец войне». Она попробовала снова. «Война окончена».

Грейс улыбнулась ей.

– Это ничего не будет означать в любом случае, но для потомков да – все получилось как будто бы складно и ладно, если только не смотреть на эти машины «Скорой помощи» и на их груз. – Ее улыбка померкла. – Господи, хоть бы наши мужчины были живы и невредимы. Я знаю, ничто пока не говорило об обратном, но как долго идет телеграмма? Потому что Об сообщил бы, если бы были какие-нибудь новости, разве нет? Если только его самого не убили, но тогда пришло бы письмо. Как думаешь, Эви, как долго?

Эви покачала головой.

– Я не знаю, милая. Я просто не знаю.

Машины «Скорой помощи» начали появляться на дорожке и будут продолжать появляться одна за одной, потому что людей не перестанут драть на куски до последнего момента, – в этом они были точно уверены. Раздался шум моторов и хруст гравия.

– Время для чая, – сказала Грейс. Эви пораженно уставилась на нее. – Настало время для чая, – повторила она.

– Время для чая, святые угодники! – она перепрыгнула через две ступеньки и обежала первую «Скорую помощь», которая уже начала тормозить у входа. Когда она вбегала в конюшенный двор, организованный хаос позади нее уже начался. Тот же хаос ожидал ее на ступеньках кухни в образе миссис Мур, которая стояла подбоченившись и кричала:

– Я твои кишки через мясорубку пропущу, так и будет, Эви Форбс. Время чая, а где ты? Очевидно, уже отмечаешь, в то время как голодные рты просят хлеба, а еда для праздника еще не готова.

Она обошла миссис Мур, опасаясь быть отодранной за уши, и это показалось таким нормальным, что она засмеялась, по-настоящему засмеялась и нырнула вниз по ступенькам на кухню. Миссис Мур бежала за ней по пятам, несмотря на ревматизм, и тоже хохотала.

– Я начинаю верить, – прокричала Эви, когда вбежала на кухню. – Я начинаю верить, что все действительно закончилось.

Энни и другие слуги из-под лестницы водили вокруг стола какое-то подобие хоровода, и девочки из прачечной присоединились к ним, возглавляемые Милли, которая улыбалась так, как будто проглотила солнце, по меткому выражению миссис Мур. Они единым потоком выплеснулись в зал для прислуги, а потом и во внутренний коридор, пока на пороге лестницы, ведущей в главный зал, не появился мистер Харви, хлопая в ладоши и крича:

– Я не потерплю такого поведения, пока к нам прибывают раненые и нужно сделать еще много работы. Помните о приличиях, пожалуйста. Вы должны их соблюдать до тех пор, пока со столов не будет убран ужин, а потом можете праздновать. И тогда, по моим ожиданиям, вы перевернете дом вверх дном.

Он был таким старым, таким худым, таким осунувшимся, но его присутствие все еще внушало трепет, какой не внушал никто другой на всем белом свете. Так подумала Эви, глядя на него, и ее накрыла настоящая волна обожания, такая мощная, что это ее поразило. Она оглянулась вокруг. Она чувствовала обожание и раньше, пусть и минутное, которое сразу исчезало, но она боялась, что это чувство погибло в ней, и теперь стоило отметить хотя бы то, что это было не так.

Этим вечером, после того как на ужин подали такие деликатесы, как копченый лосось, котлеты из ягненка, пудинг с кусочками кекса и настоящим сахаром и кремом и, наконец, вино из погребов лорда Брамптона, которые мистер Харви открыл по предложению Вероники, в одну радостную толпу слились новые пациенты и выздоравливающие, медсестры и сестры из добровольческого корпуса, санитары и прислуга из-под лестницы, которые заполнили все помещения – палаты, главный зал и верхние этажи. Празднование вылилось на заиндевевшую лужайку и перенеслось в шатер для распределения раненых, где были накрыты столы с легкими закусками, которые можно было убрать, если бы вдруг приехал очередной конвой.

Гарри потащил Эви к скрипачам, которые оказались шахтерами из Оулд Мод, раненными при обрушении крыши. Она пела «Путь далекий до Типперери», «Если бы ты была единственной девушкой», «Пусть горит очаг» и другие песни, пока у нее не заболело горло. Она танцевала с Гарри и Роном, который был здесь с Пози. Ричард оттоптал ей ноги, пока они продирались сквозь вальс.

– Это все вино, – сказал он. – Должен признать, у старика отличные погреба. Уж не знаю, как будет колдовать с бухгалтерскими книгами мистер Харви, чтобы скрыть исчезновение этого маленького состояния.

Эви рассмеялась:

– Он что-нибудь придумает, я уверена, и, надеюсь, Брамптон здесь не появится еще какое-то время.

Она заметила, что лицо Ричарда потемнело и глубокие морщины залегли между его бровей. Она спросила:

– Что с нами всеми теперь будет?

– Именно об этом я и думаю, комендант Эви. И правда, что?

Он попробовал развернуться, но неудачно, и, пытаясь сохранить баланс, ухватился за Рона, который потащил за собой Пози, выступившую в этот момент твердой опорой для всех них, спасая ситуацию. Вероника проплыла мимо разыгрывающейся катастрофы в объятиях Гарри и бросила:

– Сейчас это твоя проблема, Эви. Без сомнения, ты еще успеешь сделать из него танцора.

– Никогда, я знаю пределы своих возможностей, – крикнула ей в ответ Эви; ей было жарко от тел вокруг, она устала целый день готовить, но ей было радостно. Постоянно, каждую секунду, она испытывала радость.

Ричард посмотрел на нее сверху вниз.

– Эви, ты не против взять передышку и посидеть где-нибудь в прохладе и тишине?

Скрипачи играли от души, а винные бутылки были выставлены в ряд на столе у входа, рядом с пивными бочками. Они прошли мимо, и Ричард придерживал ее за локоть, отчасти чтобы сохранить равновесие, отчасти из галантности. Они вышли из мельтешащей толпы и присоединились к другим компаниям, которые просто прогуливались на свежем воздухе или собрались в небольшие группы, в которых мужчины курили, а женщины беседовали друг с другом. Воздух был морозным и прозрачным. Эви посмотрела в небо, радуясь, что на нем не было ни одного облачка, потому что, когда небо было таким, она всегда чувствовала свою незначительность, как будто от нее ничего не зависело. Она была просто щепкой, и так она себя сейчас и чувствовала.

Под старым кедром стоял Гарри с бокалом вина в руке, он подозвал их. Они присоединились к нему. У корней дерева он припрятал бутылку вина и бокалы, Эви взяла два и наполнила их. Они прислонились к дереву и молчали, пока Гарри не произнес:

– Теперь мы все должны смириться с фактом, что те, кто погиб, уже не вернутся домой, а тем, кто остался, необходимо двигаться дальше, без конечностей, лиц и даже душ. На континенте сейчас должно быть очень странно. Наверное, сейчас там повисла самая глубокая тишина в истории человечества.

Никто из них ничего не сказал, они просто пили и подливали себе в бокалы еще.

Праздник закончился в полночь, и Эви сменила на кухне Энни, которая заснула на одном из кресел, потому что на другом, по своему обыкновению, спали Изюм и Ягодка. Она, как всегда, заставляла себя проснуться, когда медсестры приходили за мясным бульоном или за любимым блюдом для тех из новых пациентов, которые просыпались от осознания того, что они живы и им стало лучше, или же для тех, кто заказывал еду, которую готовила их мама, иногда только чтобы ощутить ее запах перед смертью.

В четыре часа утра она снова из-за чего-то проснулась. Это был выстрел? Она выпрямилась в кресле и осмотрелась. Или это хлопнула дверь? Она услышала голос, а потом топот бегущих ног, но ведь никому никогда не дозволялось бегать. Матрона пропустила бы их через мясорубку. Она вся напряглась, а собаки завертелись и залаяли в своем кресле. Шаги прозвучали уже на лестнице, а потом послышался голос, кричавший:

– Эви, мистер Харви, миссис Мур, миссис Грин, скорее, скорее!

Это был Кен, дежурный, который вытащил короткую спичку и которому пришлось всю ночь стоять за стойкой в главном зале. За его криками она услышала голос сестры Ньюсом, который произнес:

– Нам нужны шланги.

Эви вылетела из кухни и побежала по коридору навстречу запыхавшемуся Кену, который стоял на лестнице.

– Шланги?

– Да, это дерево, какая-то сволочь взорвала его.

Он уже отвернулся от нее и с громким топотом зашагал вверх по лестнице. Эви пошла за ним, ее чепчик съехал набок:

– Какое дерево?

Кен ворвался в главный зал, где уже начали толпиться пациенты. Они прорвались к двойным дверям, распахнутым настежь, и увидели за шатром огромное пламя, языки которого взмывали в небо и колыхались на ветру. Гарри, Рон и еще несколько человек тащили шланги старого Стэна с заднего двора, и Гарри кричал кому-то, кто остался там:

– Включайте воду!

Эви слышала рев пламени и треск кедровых веток, пока стояла на ступеньках рядом с Матроной. Она была в одной ночной рубашке, ее волосы были убраны в сетку, а рука прислонена ко рту. Вдруг послышался резкий звук, как будто загорелось еще что-то, и теперь уже Эви сама побежала вниз, а за ней и Вероника – гравий скрипел под их ногами, а когда они обогнули шатер, звук стал громче. Они добежали до Гарри и стали помогать ему со шлангом, подтаскивая его ближе к дереву, которое уже лежало на земле, почерневшее, пламенеющее, раскинув ветви в стороны.

– Сволочь, сволочь! – кричал Гарри, пытаясь управиться со шлангом, который сопротивлялся, как живой. Мужчины мрачно застыли, направив струи воды на пламя, пока Рон поливал шатер, чтобы он тоже не занялся. Огня было много, а ветер уносил его еще дальше.

– Кто это сделал? – закричала Эви, которая стояла за спинами мужчин и удерживала шланг промокшими руками. – Кто вообще мог такое сделать?

Гарри посмотрел себе через плечо, в сторону конюшен.

– Где, черт бы ее побрал, эта женщина? – Потом ему пришлось повернуться обратно, потому что шланг извернулся так, будто готов был выпрыгнуть из рук Эви. Она снова крепко его схватила, и теперь ее юбка была насквозь мокрой, но пламя обдавало их жаром.

– Где кто? – прокричала она в ответ.

– Милли, она была в гараже. Я крикнул ей и кому-то, с кем она там была, чтобы они достали третий шланг. К черту! – он крикнул молодому Кеву: – Сходи возьми шланг из гаража, ради всего святого! Попроси Милли тебе помочь, и парня с ней. Нам нужен еще один, чтобы помочь Кену с шатром. А он нам точно нужен будет завтра, ставлю свой последний доллар!

Остальные вооружились ведрами и стали поливать шатер, пока Кев побежал в гараж.

К рассвету кедр превратился в тлеющую развалину. Никто не сказал о том, что он выглядел как огромное мертвое тело, но Эви подозревала, что многие об этом подумали. Они с Гарри встали рядом с ним, вместе с Грейс, Вероникой и Ричардом. Сказать было нечего – образ мира и покоя, который поддерживал столь многих, лежал у их ног, полностью уничтоженный. Эви сказала:

– Благослови его сердце. Он оставался сильным всю войну, – но слезы уже накатывались ей на глаза.

Как-то им удалось проработать целый день как обычно, обед был приготовлен, подан и убран, приехал очередной конвой, белье развесили на веревках, и только во второй половине дня на кухню пришла Полли.

– Милли не пришла на свою смену. Старый Стэн сказал, что она не явилась на точку сбора. Я не удивлюсь, если она решила просто расслабиться – война же окончена. Кев не нашел ее и в гараже ночью, так что, я полагаю, она просто уехала домой, ленивая корова.

Голова Эви болела от вина и усталости, как и у всех остальных, но они все вышли на работу, и они все улыбались, потому что война была окончена. Скоро эта мысль приживется, и счастье останется здесь навсегда, чтобы никогда не покидать это место. Она улыбнулась Полли:

– Я поинтересуюсь о ней у мамы, когда она приедет. Она снова повезет Тима из школы на велосипеде. Его приходится впихивать в это маленькое кресло, и он всю дорогу капризничает.

В дверь постучал и вошел мистер Харви, запыхавшийся и еще более бледный, чем обычно.

– Просто хочу вас предупредить: прибыл лорд Брамптон с ее светлостью. Они были неподалеку и хотели приехать вечером – так они, во всяком случае, говорили, – но прибыли раньше, чтобы оценить ущерб. В любой момент может прибыть небольшой конвой, но несмотря на это, они попросили подать чай на четверых в гостиной для офицеров. Леди Вероника и капитан Ричард присоединятся к ним. Офицеров пока переместили в комнату отдыха для солдат, но, кажется, это их не сильно затруднило. Они просто отнесли туда свои игральные карты. К счастью, я уже перенес пустые винные бутылки лорда Брамптона в безопасное место.

В этот момент миссис Грин вошла на кухню с чайными салфетками:

– Бутылки незаметно складировали в бараке, мистер Харви.

Миссис Мур сказала им:

– Входите и присаживайтесь оба, пока я подготовлю поднос для мистера Харви.

Эви уже наливала кипящую воду в чайник, и вместо постных булочек они подали сладости, оставшиеся после вчерашнего праздника. Энни поставила на поднос фарфоровые блюдца и чашки, подставку для салфеток, молоко и немного драгоценного сахара.

Вероника поблагодарила мистера Харви, который поставил поднос на стол у ее левой руки. Они с Ричардом сели рядом, Джеймс сидел на коленях у Ричарда.

– Мне похозяйничать? – спросила она у своей мачехи, которая вздрогнула, услышав это простонародное выражение. Вероника разлила чай с легкой улыбкой. Мистер Харви расставил чашки, а потом предложил угощение. На него никто даже не посмотрел. Мистер Харви поставил тарелку обратно на поднос и поклонился, когда лорд Брамптон махнул ему, не удостоив даже взглядом. Вероника сказала:

– Спасибо большое, мистер Харви, что бы мы без вас делали? В самом деле, что бы мы без вас делали все эти жуткие годы?

– Спасибо, мадам. – Он удалился и почти что захлопнул за собой дверь – почти что, хотя Вероника знала, что он этого не сделает. Она посмотрела на своего отца с ожиданием, потому что он явно приехал не просто так.

Он сказал:

– Я попытался найти покупателя для этого белого слона. Мне это не удалось. Таким образом, когда последний пациент покинет это место – а я вынужден настоять, чтобы это произошло не позднее чем в январе 1919 года, – я сровняю его с землей, как пришлось сделать многим моим друзьям из-за налогов, которыми облагается подобная собственность.

Каждая частичка его тела излучала триумф. Для Вероники каждое его слово было как удар по лицу. Рядом с ней оживился Ричард:

– Я потратил большую часть моего состояния, чтобы содержать Истерли Холл в качестве убежища для наших раненых, так же как сэр Энтони Траверс и Оберон. Не могли бы вы, тем не менее, дать мне еще немного времени, чтобы обзавестись достаточной суммой для приобретения у вас этого замечательного дома? – Он почти умолял, и Вероника в этот момент любила его больше, чем когда бы то ни было, потому что знала, чего эта просьба ему стоит. Джеймс протянул ручонку и дернул своего отца за нос. – Ради благополучия вашего внука, – добавил Ричард.

– Слишком поздно, – произнес лорд Брамптон, – чтобы просить о таком одолжении. Ты и правда думала, Вероника, что твое поведение во время того, как твой муж выставил меня, как обычного преступника, будет забыто мной или твоей мачехой? Теперь ты столкнешься с ощутимыми последствиями. Вам всем надо будет искать себе собственные чертовы дома, а эти фамильярничающие слуги должны будут найти себе новую работу. Здесь все будет уничтожено, как то инфернальное дерево, которое, как ни странно, доставляло тебе, твоему брату и вашей почившей, но не оплакиваемой назойливой гувернантке мисс Вейнтон такую радость. Дело уже в руках моего юриста. – Он повысил голос: – Хватит подслушивать под дверью, Харви, и собери серебро. Я верю, ты бы хранил его надежно и аккуратно под собственным присмотром, но теперь оно будет еще более надежно храниться у меня. Пусть его перенесут в «Роллс». Я тем временем проверю вино, потому что его я также вскоре заберу отсюда. Бухгалтерские отчеты по погребу я возьму с собой сегодня же.

Дверь с щелчком затворилась.

Эви сразу же бросила кастрюлю с картошкой, которую уже собиралась ставить вариться, когда на кухню, пошатываясь и держась за сердце, вошел мистер Харви с пепельно-серым, потным лицом.

– Миссис Мур, скорее, – позвала она.

Миссис Мур вышла из-за мойки плечом к плечу с Моди, и вместе им удалось усадить его в кресло, которое нехотя освободил Изюм, не без помощи Эви. Миссис Мур крикнула:

– Моди, позови доктора Николса, а потом леди Веронику.

Она расстегнула ему воротник. Он задыхался и протягивал ей конверт.

– Не пытайся говорить, – успокаивала его миссис Мур. – Не надо говорить, милый.

Она погладила его по волосам, и он опустил голову ей на грудь. Эви сидела рядом с ним на коленях и держала его за руку. Она крикнула вслед Моди:

– Быстрей, ради бога, быстрей!

– Серебро, – хрипло прошептал он: – Серебро. Мелкие предметы, все пропали.

Миссис Мур и Эви посмотрели друг на друга, не совсем понимая, что произошло. Он все пихал Эви конверт. Она взяла его и увидела на нем свое имя, написанное почерком Милли, и у нее в душе начал нарастать страх. Она разорвала его, все еще стоя на коленях, когда на кухню вошел доктор Николс со своим саквояжем, а за ним пыхтящая Матрона и два санитара с носилками.

– С дороги, Эви, ради всего святого, – взревел доктор Николс. Эви читала слова, написанные Милли. – С дороги, с дороги. – Доктор Николс затряс ее плечо. Она посмотрела на него снизу вверх и поднялась на ноги, отходя в сторону, пока они все хлопотали над ее любимым мистером Харви. Влетела Вероника.

– Эви?

Эви показала на мистера Харви, но продолжила отходить дальше, пока не наткнулась на стол, все еще держа письмо в руках.

Вероника повторила:

– Эви?

Эви показала ей письмо.

«Ну что же, Эви.

Дерево – это мой прощальный подарок тебе. Я говорила, что тебе от меня достанется, а ты, наверное, так до сих пор и не поняла, за что. А все потому, что ты такая самодовольная, такая идеальная со своими мечтами о гостинице и своими добрыми делами. Ты и твоя семья все такие, и мне тоже надо было всем этим заниматься, и я бы продолжала этим заниматься, если бы осталась, потому что ты-то свою гостиницу получишь – вот увидишь, получишь, – и я бы стала там прачкой или кем-то в этом духе.

Это был ад, я работала, будто в цирке уродов. И это не закончится, потому что Джек вернется домой и нам навсегда останутся его чертовы ночные крики. Да еще и Бог знает, как он будет выглядеть; а если ты настолько глупа, что думаешь, что Брамптоны будут оставаться такими же милыми и дружелюбными, когда мы перестанем быть им нужны, то у меня для тебя еще одна плохая новость. Они снова станут хозяевами, а мы – слугами.

Я имею право на полноценного мужчину с гладкой кожей без синих шрамов, и я получу его. Я нравлюсь Гейне, и я заставлю его полюбить меня. Точно заставлю. И нам будет с чем начать новую жизнь, спасибо чертовым Брамптонам. Мы сядем на лодку, но ты не узнаешь, куда мы отправимся, и тогда наступит мое время. Просто присматривай за Тимом, Гейне его не захотел. Мне пришлось выбирать. Вы, Форбсы, все равно у меня бы его забрали. Он всегда любил бабушку больше, чем меня, так что ваше семейство может заняться грязной работой, тем более Джек всегда любил ребенка, а не меня. Не думай, что я этого не знала. Он прямо как ты: большой человек помогает маленьким людишкам. Ну, наслаждайся этим, и спасибо за серебро. Я прятала его на чердаке в гараже, так что ты ничегошеньки не поняла. Но я была права, это будет хорошее место для игрушечной железной дороги. Повесь там табличку с моим именем – Милли Форбс».

Джек, Март, Чарли и Оберон шли через Альбер, погруженные в свои мысли. Был конец ноября, и с одиннадцати утра одиннадцатого числа не прозвучало ни единого выстрела. Джека тишина нервировала и удивляла, а к возможности ходить прямо и зажигать столько сигарет, сколько вздумается, без угрозы быть застреленным снайпером после того, как зажжется третья спичка, нужно было еще привыкнуть. Птицы почти не пели, потому что деревьев не осталось, одни пни. Попадались дома, но в основном они видели чертовы руины, и даже «падающая» Дева Мария, которая венчала крышу собора Нотр-Дам в Альбере, была разрушена англичанами для того, чтобы лишить немцев наблюдательного пункта. Каково смотреть на все это, если это – твой дом?

Он попытался отогнать от себя эти мысли, потому что это было недалеко от того, что намеревался сделать лорд Брамптон. Он выучил письмо Эви с новостями про Милли практически наизусть и знал, что теперь он был волен быть с Грейс, но до сих пор не до конца мог это осознать, потому что это всегда казалось невозможным. Он написал ей, снова рассказывая о своей любви и о том, что он принадлежал ей и Агате, если она все еще хочет его, но подчеркнул, что он идет только вместе с сыном и это не обсуждается. Она в ответ ему телеграфировала:

«Агата сказала да тчк и куда она туда и я тчк твой сын мой сын тчк».

Март подошел к нему, поправив винтовку на плече.

– Ты собираешься сказать капитану о мыслях Эви по поводу Истерли Холла?

– Это не мое дело, друг, – пробормотал Джек, бросая окурок на землю.

По обе стороны дороги французы убирали завалы и мусор и переставали улыбаться сразу, когда они шли мимо.

– Это не твое дело? – рассмеялся Март, помахал рукой местным мальчишкам и кинул им свою последнюю банку вяленого мяса. – Это какая-то жуткая ерунда. Когда это Джек Форбс начал думать, что его дело, а что – не его?

Навстречу им шла француженка с корзиной в руках. Заметив их, она залезла в корзину и бросила им яблок. Они взяли их, но Джек настоял, чтобы она взяла пачку сигарет для своего мужа.

– Il est mort, – сказала она, но сигареты все равно взяла. Мужчины шли к своему лагерю, который находился в двух милях дальше по дороге.

Этим вечером Джек и Оберон обходили тех, кого поселили за чертой города, в палатках, в тех местах, которые предварительно были отчищены от неразорвавшихся снарядов. Разговоры шли о тех, кто уже не вернется, и о том, какое будущее даст им Британия – «страна для героев», как выразился в своих обещаниях Ллойд Джордж, и о странном осознании того, что они живы. Когда они вернулись, Март и Чарли подогревали над маленьким огоньком воду и откупоривали банки с вяленым мясом. Март поднял голову.

– Выпьете чаю с нами, сэр, прежде чем отправиться на ваш пир? – Его тон был ироничным, но беззлобным.

– Убью за такую возможность, – пожал плечами Об.

Чарли покачал головой.

– Нехороший, нехороший человек, больше этого делать не надо.

Вокруг раздался слабый смех. Они уселись на корточки вокруг костра, сжимая в ладонях жестяные кружки. Март накидал в костер еще веток, а потом еще одну – на удачу. Они все вместе наблюдали, как она тлеет, прежде чем вспыхнуть и сгореть дотла.

– Я все еще не могу в это поверить, – сказал Оберон. – Большой старый кедр пал, вот так вот просто. Они думают, что эти двое сядут на корабль до Америки – так, по крайней мере, сказал Ричарду Брамптон, который заставил полицию проследить их путь настолько далеко, насколько возможно. Полагаю, ты не погонишься за ними, да, Джек?

Его лицо была сама невинность. Джек смотрел на огонь, борясь с желанием улыбнуться:

– Пожалуй, я все-таки предпочту лишить себя этого удовольствия, сэр, но, если ваш отец еще раз пришлет своих ищеек обыскивать мой дом, я отрежу ему голову.

– Приятно это слышать. – Оберон отхлебнул еще чая.

Март прочистил горло. Джек уставился на него. Оберон смотрел на них обоих.

– Выкладывайте. – Он посмотрел на часы: – Мне нужно быть на ужине через десять минут.

Март сказал:

– Тебе известно, что Джек получил весточку от Эви вчера, и вот…

Чарли прервал его:

– Поразительно, как ребятам с почты удается найти нас здесь, просто поразительно.

Джек смотрел, как Оберон смотрит на них, приподняв бровь.

– Так вот, она сказала, что он собирается сровнять Истерли Холл с землей, но она полагает, что из него вышел бы великолепный отель. Гарри Траверс подумал, что там проживало огромное количество пациентов и что они могли бы пустить слух об этом месте, так что недостатка в постояльцах не будет. Это ее мечта, знаешь ли, управлять гостиницей, ну, я тебе, кажется, уже говорил, и, как ты понимаешь, место получится замечательное, с замечательной едой. Но дело в том, что тебе он его не продаст, ведь так? А это обозначает конец истории, если только кто-то другой не займется всем этим. Сейчас она ищет другие места, потому что считает, что такого никогда не случится. Она говорит, что мечта так и останется мечтой.

Повисла долгая пауза, в течение которой они все бросали в костер веточки, которые собрали в этой пустынной местности без деревьев. Джек подумал о том, какой звук издавал старый кедр, когда горел, и как сердце Эви сжималось в этот момент, и ему просто захотелось крепко обнять ее и сказать, что все будет хорошо. Он мрачно рассмеялся. Будет ли? А Саймон? А отель? А ее будущее? У него оно было, на шахте, но что насчет его замечательной красавицы сестры? Что будет с ней?

В конце концов Оберон поднялся на ноги, отряхивая пыль с брюк и уставившись на свои нечищеные ботинки. Он поместил компас обратно в каблук и отказывался вынимать его оттуда даже теперь.

– Это очень интересно. Нашелся последний кусочек мозаики, которую я так долго складывал, Джек. Постарайся не волноваться об Эви, кажется, я знаю, как найти выход. Но недавно я узнал новости от Ричарда. Он всех вас оформил шахтерами, и тебя, Чарли. Это дает вам право на досрочную демобилизацию в качестве важнейших работников отрасли. Вы отправитесь домой одними из первых. Он послал письмо в лагерь, где содержатся Саймон и Роджер, и их вернут домой раньше, чем они успеют опомниться, а это должно заставить твою сестру улыбнуться.

Джек заметил, как волна усталости внезапно накрыла его капитана, и встал на ноги, когда тот собирался уходить.

– Сэр, – он протянул ему руку.

Оберон улыбнулся, чувствуя себя немного скованно.

– Вы знаете, мне кажется, что я теперь смогу заснуть стоя, но, впрочем, в этом нет ничего нового, но вот вы скоро окажетесь дома на мягких простынях, и на работе вас ожидать не будут, пока вы не отоспитесь хотя бы несколько неделек. Так что, Чарли, приходи ко мне в конце января, и мы посмотрим, что можно придумать. А сейчас мне пора на ужин, все!

Он отвернулся и медленно пошел прочь, но затем остановился и крикнул им через плечо:

– Я уеду с рассветом, и какое-то время меня не будет. Мне нужно уладить дела в Роттердаме, но дома скажите, что меня задержали в главном штабе, будьте молодцами.

Джек наблюдал, как он уходит, и увидел, как он споткнулся в темноте, оправился и пошел дальше, к офицерскому столу в палатке, освещенной изнутри масляными лампами и еще двумя лампами на столбиках снаружи. Оберон выглядел таким одиноким, что Джек побежал за ним и остановил.

– Мы не нужны вам будем там, в Роттердаме, сэр? Мы не спешим. – Это была ложь.

Оберон улыбнулся и похлопал Джека по плечу.

– Мне нужно, чтобы вы мне доверяли, Джек, вот что мне нужно. Действительно доверяли, потому что в этот раз я хочу все сделать правильно, причем для всех нас.

Март и Чарли присоединились к ним. Чарли сказал:

– Но вы не можете уехать, только не без нас.

Джек покачал головой.

– Чарли, позволь человеку сделать то, что он должен сделать. Он вернется, а ты останешься рядом со мной после того, как навестишь свою маму, а потом снова встретишься с ним.

Джек отдал своему капитану честь.

– Мы сделали это, сэр!

Оберон салютовал ему в ответ.

– Без вас бы ничего не получилось, сержант.

Джек ответил:

– И без тебя тоже, Об.

Март сказал:

– Святые угодники, вы еще поцелуйтесь тут.

Оберон рассмеялся:

– Береги себя, Джек, – он пожал руку каждому. – В добрый путь. Всем дома – передайте мой привет.

Глава 16

Истерли Холл, середина декабря 1918 г.

Эви сидела напротив Эдварда Мэнтона в коляске, которая направлялась из Истона в Истерли Холл. День был морозный и светлый, и за голыми живыми изгородями, покрытыми паутиной и изморозью, было видно поля собранной пшеницы и ячменя. Вода покрывалась кромкой льда в маленьких воронках от снарядов – так назвал лужи Гарри, когда они недавно ехали по этой дороге в повозке ее папы, доверху нагруженной морским углем. Тогда они посмотрели друг на друга, и он пробормотал, что надо бы отвыкать от тех образов и ассоциаций, которые стали для них такими естественными. Это было время, когда они начинали по-настоящему верить, что война закончилась.

Два дня назад она отправилась в дом своей матери по настоянию Гарри и Рона Симмонса. Они сказали:

– Тебе нужно поездить и посмотреть другие гостиницы, Эви, потому что очевидно, что лорд Брамптон никогда не передумает. Мы слышали, как Вероника и Ричард разговаривали в его кабинете; они волнуются до смерти.

Она провела две ночи у мамы, и сегодня Эдвард возил ее посмотреть гостиницу, выставленную на продажу в Госфорне. Ее постояльцами в основном были коммивояжеры. Это место вогнало ее в тоску, но с помощью небольшого количества краски его можно было оживить, и по крайней мере для Саймона сразу нашлась бы работа, как только он приедет, – а вот для Джека нет. Вот что действительно погружало ее в темную тоску. Джека снова будет ждать шахта, когда она наконец вернется.

Эдвард дернул за поводья, и Салли фыркнула, поведя головой. Она спросила:

– Грейс уже ответила Джеку?

Он внимательно смотрел на поля, как будто это была самая интересная вещь на свете, по мере приближения к перекрестку. Она проследила за его взглядом, но увидела только пару грачей, которые высматривали ту малость, которая осталась для них от урожая. Эви сказала:

– Просто теперь она начала сомневаться и настаивает на том, чтобы Джек сначала увидел ее и Агату. Ему нужно понять, что она останется такой навсегда, не только на время войны. Она считает, что война заставляет нас мириться с некоторыми вещами, потому что мы полагаем, что во время мира все вернется к норме; что мертвые снова оживут и вернутся к нам, что все раны исчезнут, будто их никогда и не было.

Салли выдохнула, из ее ноздрей повалил пар. Эдвард потянул поводья налево, и они свернули к дороге на Истерли Холл, которая уже была видна за голыми изгородями. Эдвард подхватил разговор, нагнувшись над поводьями:

– Конечно же, она права. Мои прихожане только-только начали осознавать перманентность боли и чувства потери и опустошенности, которые принесла война. Но ты даже еще не прекращала ощущать их со всей живостью, верно, Эви? Пациенты все еще прибывают.

Она кивнула.

– И еще эти разговоры об испанской лихорадке – пока что не у нас, но все же. Доктор Николс говорит, что это из-за того, что все так измождены и у организма нет сил сопротивляться, особенно у мужчин, и она, черт ее побери, буквально скашивает людей – прошу прощения, пастор. Как будто миру было недостаточно бед.

Эдвард пожал плечами и пустил Салли рысью.

– Ей нравится жить на белом свете, Эви. Иногда она ведет себя как старушка, но на самом деле в ней есть искра. Она немного напоминает твою миссис Мур, которая, как я понимаю, питает слабость к мистеру Харви.

Эви широко улыбнулась, держась за края коляски, когда они въехали в колдобину и вернулись на гладкую дорогу.

– К счастью, это у них взаимно – милые старики. Они, правда, не торопятся, что мне кажется неразумным, учитывая их возраст, – она прервалась на секунду, пока Эдвард поворачивал к дороге, по которой к дому подъезжали повозки торговцев, и перевел Салли на шаг. Она сказала: – Вы ведь знаете, что мы можем использовать подъездную дорогу. Мы все теперь так делаем.

Эдвард пожал плечами:

– Я забыл, но мы все равно уже здесь.

Они немного притормозили, и Эви спросила:

– Так что с Джеком и Грейс, Эдвард? Брака не будет, потому что неизвестно, где Милли, даже если бы был возможен развод?

Они продолжили свой путь вдоль тисовой аллеи, и Салли ступала по мягким листьям и коре тиса. Он снова пожал плечами:

– После этих четырех лет, моя дорогая, мне кажется, мы должны радоваться тому счастью, которое нам доступно. Возможно, они могли бы перепрыгнуть через метлу[11], сделать что-нибудь символическое. В любом случае Тимми нужна мать, Джек нужен Грейс, а она нужна ему. Мне кажется, это уравнение решается довольно просто, и я не представляю, чтобы хоть один из добрых жителей Истона, да или даже сам Господь Бог, особенно возражал против этого, а ты? Что является настоящей проблемой, так это то, что лорд Брамптон постоянно беспокоит Грейс и членов твоей семьи вопросами о местонахождении Милли, как будто бы они знают. Он хочет получить свое серебро назад, впрочем, это вполне для него естественно.

Они повернули в сторону конюшенного двора.

– Ты уже упоминала о своих мыслях по поводу отеля при леди Веронике или капитане Ричарде? – спросил Эдвард, остановив Салли и спрыгивая с коляски. Он протянул свои руки к Эви, которая позволила ему спустить ее на землю, держа за талию, и он сделал это с улыбкой на лице. Столкнувшись с особенностями военного времени, он как будто бы сумел вернуть себе какое-то представление о неформальных отношениях, или это были просто нормальные отношения? Она покачала головой:

– Я ничего не говорила. Какой смысл, если Истерли Холл все равно будет разрушен? Желание бороться как будто бы покинуло нас всех, когда старый кедр сгорел, а Брамптон вернулся. Мы все скоро растворимся в неизвестности, а мужчины еще даже не вернулись домой, хотя они важные работники отрасли и были на войне с самого начала. Ой, я не знаю, Эдвард. Мы так цеплялись за идею о мире, и, разумеется, это лучшее, что могло произойти… – она остановилась, ее голос задрожал.

Эдвард кивнул кому-то, но не ей. Она начала разворачиваться, уже видя кого-то периферийным зрением, но Эдвард схватил ее за плечи и заставил смотреть на себя. Она стала сопротивляться:

– Что…

Кто-то закрыл ей глаза ладонями.

– Джек? Саймон? – сказала она.

– Черт возьми, Эви, я как-то не подумал… – Это был Рон. Она уже ничего не понимала.

– Развернись, – приказал ей Рон. – Спасибо, пастор, что сделали все по расписанию.

Эдвард ответил:

– В этом участвовал широкий круг лиц, молодой человек.

Рон тем временем разворачивал ее, не убирая ладоней с ее глаз. Она сказала:

– Так вот почему мы не поехали через главный въезд. Ну и что вы задумали? Ничего хорошего, я так полагаю, – она смеялась.

Голос Гарри прозвучал справа, а Рона – слева:

– Успокойся. Позволь нам тебя отвести.

Они взяли ее за обе руки. Она видела свет через щели между пальцами Рона и чувствовала холод его рук. Она засомневалась, куда ей шагать, но Гарри и Рон крепко держали ее и повели вперед. Вокруг нее вертелись и лаяли собаки. Рон закричал:

– Сгиньте отсюда, мелкие паршивцы, ради всего святого!

Брусчатка сменилась гравием, который скрипел и хрустел под ее ботинками. Она слышала вокруг себя тихий гул голосов. Неужели ее мужчины вернулись домой? Все они – Джек, Саймон и Об? Это были они? Она силилась расслышать голоса, но слышала только шепот и смех. А вот Тим, а вот плачет Джеймс, и его успокаивает Энджела Дор.

Она повернула голову.

– Дайте мне посмотреть.

– Еще не пора, – настаивал Рон.

Теперь они уже были на лужайке, и она подумала, что справа должен быть шатер, который до сих пор не разобрали, хотя никто не понимал почему. Всем казалось, что убрать его значило бы искусить судьбу, хотя старый Стэн хотел, чтобы он исчез и на его месте снова могла бы расти трава. Они остановились.

– Сейчас, – это был голос капитана Ричарда.

– Да, сэр, – сказал Рон. На мгновение она ослепла, настолько ярким был свет. Она смотрела вниз и моргала, а Рон и Гарри отпустили ее руки. Она подняла голову и на месте старого кедра увидела другой, с четверть его высоты, сильный и стройный; справляться с зимними ветрами ему еще помогали еловые подпорки. Он был молодой, красивый, свежий, грациозный и неподвижный даже под дующим ветром, который гнул ветки других деревьев вокруг лужайки.

Сгоревшую траву убрали, вместо нее уложили слой плодородной почвы и присыпали его сверху песком. Вырастет ли дерево зимой? Ее горло горело, и у нее защипало глаза.

Леди Вероника подошла к ней и сказала:

– В тебе была наша сила – так же как в старом кедре. Так что это для тебя. Стэн сказал, что почва зимой не промерзнет, если за ней ухаживать, и что дерево лучше всего сажать именно сейчас, в сезон спячки.

Она взяла руку Эви и продолжила:

– Это жест веры. Как-нибудь мы выживем. Оберон сегодня прислал телеграмму и просит дать ему доступ к нашему фонду. У него есть план, и сейчас он с отцом.

Рон положил руки Эви на плечи, и при всех она заплакала: о тех, кто не вернется, о тех, кто будет доживать жизнь с ранами, которые уже не залечить, о своих друзьях, потерю которых она не вынесет, о том, каким чудовищным преступлением была вся эта война. Но прежде всего об этом замечательном дереве, которое обязательно должно вырасти до небес.

Два дня спустя, когда Эви вместе с миссис Мур и Энни готовила куриную запеканку на кухне, в заднюю дверь оглушительно застучали.

– Войдите и заприте за собой щеколду. Мы не в хлеву живем, – крикнула она, разрезая курицу на куски и передавая их Энни, чтобы она обваляла их в муке. Затем миссис Мур быстро обжаривала их на сковородке, прежде чем отправить томиться в духовку.

За мойкой Моди и Джойс гремели и звякали сковородками, но Эви смогла расслышать топот сапог. Она обернулась, и перед ней был он, ее Джек, ее прекрасный паренек, а вместе с ним и Март. Она налетела на них, заключила обоих в объятия и целовала, целовала их по очереди, снова и снова, пока они сами ее не остановили.

– Ну же, успокойся, красавица, ты нас придушишь, и на этом все кончится, – засмеялся Джек.

Они были такие худые, такие старые, такие потрепанные, но это были они. Они бросили свои рюкзаки на чистый пол миссис Мур.

– Вам за такое одно место надерут, – шепнула Эви.

– Точно так и будет. – Миссис Мур теперь стояла рядом с ней, вытирая руки о свой тканый фартук, чтобы потрепать парней по плечу, и протирала снова и снова трепала. Март заключил ее в свои мощные объятия и целовал, пока та не взвизгнула. Эви радостно крикнула:

– Энни, оставь курицу в покое и сходи приведи Грейс. – Энни лучезарно улыбнулась Джеку и Марту, прежде чем уйти за дверь. Шум за мойкой прекратился, и девушки с красными от соды руками тоже вышли на кухню.

Руки Джека обвились вокруг Эви, да так крепко, что она подумала, что дышать уже больше не сможет.

– Ох, душенька, я уж и не думал, что доберусь досюда. – Он сбил ее шапочку набок, но какое теперь это имело значение. – Мы застряли в Кале и все ждали, ждали, когда же придут разрешения на демобилизацию, потом мы получили наши, но что-то не так оказалось с документами Чарли, и мы не садились на корабль, пока с ними не разобрались. Он у своей мамы, но скоро приедет сюда.

– Об? – спросила она, глядя через плечо брата.

Джек пробормотал:

– Он сказал, что должен встретиться с Ублюдком.

– А, да, я забыла. Леди Вероника что-то об этом говорила.

Она протянула руку к Марту, он схватил ее и поцеловал, а его глаза уже туманились от усталости. Эви сказала:

– Мисис Мур, нужно, чтобы его мама спустилась сюда из детской комнаты. Она так отлично справляется, Март! Сейчас там только Джеймс, Пенни уехала вместе с леди Маргарет.

Миссис Мур снова похлопала обоих по спинам и ушла, а две девочки-посудомойки скрылись в своем углу. Как только это произошло, в кухонную дверь в сопровождении Энни вошла Грейс. Джек выпустил из объятий Эви и выпрямился. Он увидел, какой она стала. Она была в своей униформе медсестры, и ее волосы в низком пучке скрывали Агату.

– Что же, красавица. Я ожидал от тебя более добрых вестей. – Его голос был холоден. – Получается, это будет последний раз, потому что я так не могу.

Эви переводила взгляд с одного на другую, потом посмотрела на Марта, который приподнял брови от удивления. Сначала она решила взять Джека под руку, но потом пошла к плите, чтобы снять жарившуюся курицу, которую миссис Мур оставила на огне.

– Не будьте такими чертовыми идиотами, вы двое. – Она переложила курицу в несколько блюд для запекания и посмотрела на часы, потому что пациентов все еще нужно было кормить, а ожидались еще и новые. Пар поднимался к ее лицу, пока она покрывала курицу соусом, предельно сосредоточенно, но не переставая говорить: – Позволь мне объяснить тебе в тех выражениях, которые ты способен понять, Джек. Грейс беспокоится о том, как будет выглядеть Агата и ее шрамы в холодном свете нового мира, и опасается, что такой безупречный мужчина, как ты, может счесть ее отвратительной.

Эви выпрямилась и указала на блюда для запекания с обжаренной курицей и сырые куски, которые еще лежали рядом с ними.

– Вот что отвратительно – обед, который еще только предстоит приготовить, да еще и без вина, потому что Ублюдок вычистил все погреба; отсутствие уха не отвратительно. Так, Энни, раз ты вернулась, то забери эту здоровенную дубину по имени Март в зал для прислуги и займи его чем-нибудь, пока не придет его мать, а потом возвращайся. Нам все-таки надо приготовить обед. Джек, ты возьми хозяйку Агаты с собой в гараж и проведайте там Тима и маму, но прежде чем вернуться сюда, разберись с этой женщиной. – Она бросила обвалянную в муке курицу в сотейник, повернулась ко всем спиной и продолжила готовку. Ее сердце готово было вырваться из груди – скоро все они будут дома. Только потом она поняла, что не спросила про Саймона. Она перевернула курицу. Ну конечно, не спросила. Они с Роджером были в лагере для военнопленных, так что с чего бы им приехать вместе?

Только два дня спустя, когда Эви стояла у кедра и трогала его за низенькие ветви, приговаривая, что он обязательно должен не погибнуть и принести всем большую удачу, она увидела, как такси Теда тарахтит по подъездной дорожке. Машина остановилась у ступенек портика. Дверь открылась, и из машины выбрался он, Саймон, в серо-синем пальто, которое выдавали всем освобожденным пленным, и его рыжие волосы сверкали на солнце, пока Тед доставал из багажника его новенький вещмешок. Саймон выглядел старше, но не таким осунувшимся, как Джек, и на нем не было шрамов, хотя откуда им было взяться? Он был денщиком, и его защищала от опасности колючая проволока, тогда как остальные вернулись и сражались.

Она стояла и не могла пошевелиться. Саймон был здесь, и она так долго этого ждала, и теперь она не могла в это поверить. Да, все так и было. Но она просто не могла поверить, что он здесь.

– Эви, – его голос не изменился.

И вот она уже бежала по свежей земле, по гравию, прямо в его объятия, и это были те же самые объятия и те же самые губы, и глаза были такими же голубыми. Это она изменилась, это у нее в голове что-то перевернулось.

Он поднял ее и закружил. Он возмужал, стал крупнее. Истерли Холл принимал заключенных лагерей, которые были похожи на скелеты и страшно болели после нескольких лет ужасного обращения, у некоторых не было рук и ног. Но он был сильным и все еще очень привлекательным. Она сказала ему, не отрываясь от его губ:

– Ты должен увидеться со своей мамой и с папой тоже. Я возьму отгул.

– Я уже их видел, мы сначала заехали к ним, – он опустил ее. – Ты же не обижена, верно?

Она завертела головой, держа его лицо в своих руках и целуя в губы.

– Конечно, не обижена.

Но она была обижена.

Роджер вышел из машины с другой стороны и обошел ее, пальто ему было явно велико. Он выглядел очень худым и явно нездоровым и остановился, чтобы опереться о крыло автомобиля, когда Тед доставал его вещмешок. Его мешок тоже был не особенно пузатым, но что могло остаться у человека после нескольких лет заточения? Тед уже залезал обратно.

Саймон сказал:

– Оберон устроил для нас ускоренную репатриацию. Ты же знаешь, что я отказался от участия в побеге, да? Я решил, что от меня будет больше пользы, если я буду отвлекать немцев. Им очень понравилось представление. Мы играли для них всю ночь. Только после этого они поняли, что кто-то пропал, но тоннель они так и не нашли, слава богу. Это был бы конец всей театральной истории. – Он задумался на секунду, как будто припоминая что-то, его голубые глаза будто искали какую-то мысль в его голове. И тут он добавил: – К тому же это помогло убежать еще нескольким людям. Неплохо, да?

На передних ступеньках стояла и дышала воздухом сестра Ньюсом и еще несколько человек из медицинского персонала.

Когда в такси завелся двигатель и машина двинулась с места, Роджер упал на землю. Она подбежала к нему и проверила его лоб. Она крикнула, стараясь перекричать уезжающий автомобиль:

– Сходи за санитаром, пусть поможет, Сай! Не стой ты как вкопанный.

Проклятый, проклятый Роджер, он привез к ним лихорадку, бедный идиот. Она была почти уверена в этом. Несколько пар ног зашуршали по гравию. Сестра Ньюсом подошла к ним первая и жестом остановила санитаров и двух сестер:

– Только двое, а потом придется отправиться в палату карантина вместе с ним.

Палату карантина устроили в зимнем саду, потому что там освободилась целая изолированная комната. Все женщины-пациенты уехали домой.

Саймон стоял там, где она оставила его, и смотрел во все глаза.

– Это же заразно, да?

В Роттердаме Оберон стал задумываться о том, как работает нейтралитет.

В своем гостиничном номере он долго тренировался подделывать подпись своего отца, пока, по собственному мнению, не приблизился к идеалу. Он выписал доверенность на титульной бумаге Истерли Холла, которую Ричард выслал ему без вопросов, в ответ на письмо с заверением, что у Оберона есть план, который, возможно, поможет спасти Истерли Холл.

Он прибыл в банк, где находилась ячейка его отца, о которой упоминалось в одном из документов, которые просматривал Оберон перед отъездом, в прошлой жизни. Управляющий сначала встретил его со сдержанностью, приличествующей его должности, но его холодность полностью испарилась после того, как он ознакомился с доверенностью, которая, слава богу, не вызвала никаких вопросов. Оберон заставил себя принять приглашение на рюмочку хереса и просидеть какое-то время в мягком кожаном кресле перед пылающим камином, обсуждая прогресс в мирных переговорах и то, какое влияние в мире приобретет Америка после того, как победила в войне.

– Ну, все не совсем так, приятель, – сказал Оберон, сжав свою рюмку слишком сильно. – Я, скорее, думаю, что эта победа как-то связана с обилием мертвецов с континента и из империи.

Его ремарка была встречена холодным молчанием. Оберон взял себя в руки и отметил, как хорошо смотрится картина, которая висела в кабинете, отделанном деревянными панелями, и каким, вероятно, отличным вкусом обладает управляющий. Он посмотрел на часы, опустошил свою рюмку и поставил ее на стол.

– К сожалению, мне необходимо отплыть сразу же после того, как я улажу здесь все дела своего отца, – доверительно проговорил он. – Я выполняю распоряжения отца. Вы же понимаете.

Управляющий сочувственно улыбнулся:

– О да, я знаю, насколько нетерпелив бывает лорд Брамптон.

И они посмеялись между собой, как два джентльмена.

Оберон незаметно вытер ладони. Они потели от напряжения. Они пожали руки у двери, и управляющий крикнул кому-то в приемной:

– Де Ври, проводи, пожалуйста, сына лорда Брамптона.

Де Ври повел его вниз по широким мраморным ступеням, все ниже и ниже. Они оказались у зарешеченного коридора. Де Ври отпер замок, а потом запер его за собой. Ключи были прикреплены к цепочке на его ремне. Их было очень много, и они звенели, когда он двигался. Стены были отделаны белыми панелями, и они отражали газовый свет. Они дошли до тяжелой стальной двери. Де Ври отпер ее, вместе с Обероном вошел в хранилище с ячейками и запер дверь за их спинами.

Он записал номер доверенности, которую протянул ему Оберон трясущимися руками. Де Ври внимательно на него посмотрел. Оберон пожал плечами.

– Прошу прощения, слишком много взрывов.

Де Ври кивнул.

– Понимаю, – было видно, что он и правда понимал.

Он отпер сейф и достал черный металлический ящичек. Оберон ждал, что в любой момент появится управляющий, который по какой-то причине переменит свое мнение по поводу подлинности этой доверенности. Ему даже на секунду стало жаль его, ведь его отец так этого не оставит. Де Ври отпирал ящик. Он стоял позади.

– Вы же понимаете, что ваша доверенность не позволяет вам ничего изымать? Вы можете только внимательно ознакомиться.

Ричард объяснил ему, что доступ к ячейке на таком уровне получить будет проще.

Оберон улыбнулся, доставая из кармана портсигар:

– Разумеется.

Де Ври покачал головой, глядя на портсигар.

– Здесь это запрещено – курить, я имею в виду.

– О. – Оберон положил его на край стола. Он начал медленно просматривать документы. – Мой отец попросил удостовериться, что он оставил в этой папке один документ, раз уж я так близко от Роттердама. – Он рассмеялся: – И правда, довелось вашему покорному слуге повоевать в этих местах.

Пока он говорил, он склонился над ящиком, высматривая суммы, счета, письма. Он нашел документы, которые искал, и достал их из ящика, поднес к глазам и стал внимательно разглядывать. Он толкнул бедром свой портсигар. Он упал на пол к ногам Де Ври. Мужчина наклонился, чтобы поднять его. Оберон быстро сложил нужные бумаги и убрал их в карман, потом еще какое-то время покопался в оставшихся документах и вернул их в ящик. Де Ври осторожно положил портсигар обратно на стол. Оберон встал прямо и развел руками, беспомощно произнеся:

– Что же, их здесь нет. Вероятно, они в его кабинете. По крайней мере, мы теперь знаем, где искать.

Он положил портсигар в карман. Таким образом он скрыл, что там уже что-то есть. Он подождал, пока Де Ври закроет ящичек, потом ячейку, потом хранилище, а потом и решетку. Оберон считал ступени, которые они преодолевали бок о бок с клерком. Он пожал ему руку, прежде чем ступил на белый мраморный пол, дошел до стеклянных крутящихся дверей и вышел на свежий морозный воздух, полный криков чаек и гудков кораблей. Он чувствовал, как подкашивались его ноги, когда он всходил на корабль. Первая часть была выполнена.

Три дня спустя, уже в Лондоне, он уходил из своего Пэлл-Мэлловского клуба, чтобы поприсутствовать на приеме с напитками перед ужином в доме своего отца; его форма была идеально выглажена, а ботинки блестели. В каблуке все еще был спрятан компас. Он прогулялся до Итон Плейс. Как странно было быть здесь в мирное время. Как странно было в мирное время вообще. Как тихо, как скучно, как замечательно.

Его сразу узнал новый камердинер отца, мистер Астон, который ждал, чтобы принять у него шляпу, папку с документами и тросточку. Но он от этого отказался, потому что уйти ему надо было довольно быстро, и он знал, насколько важна была скорость при отступлении. Он проследовал за мистером Астоном наверх, проходя мимо портретов предков своей мачехи. Он дотронулся до кармана. Приятный шорох бумаг вселил в него уверенность. По индийским коврам он прошел в гостиную, а мистер Астон объявил о его прибытии. Его отец стоял у ярко горящего камина со стаканом бренди в одной руке и сигарой в другой. Военная индустрия заставила его стать гордым. Обои были из кремового шелка, и на стенах висело еще больше предков. Господи, сколько же их у этой женщины?! Повсюду была расставлена мебель от Чиппендейла, совсем как в Истерли Холле.

Оберон поклонился своей мачехе, которая сидела с коктейлем в руках. Она сделала глоток. Напиток даже не прикоснулся к ее губам. Она слегка наклонила голову. Оберон встал неподалеку от своего отца, который рявкнул:

– Бренди для моего сына, Астон!

Оберон поднял руки:

– Нет, благодарю, Астон, мне скоро садиться на поезд. Это быстрый визит.

– Ерунда, – сказал его отец. – Нам многое нужно обсудить. Предполагалось, что ты останешься на ужин.

Столбик пепла на его сигаре был таким же огромным и неопрятным, как и он сам.

Оберон повторил:

– Нет, у меня нет времени ужинать. Мне надо уладить дела на севере. Мачеха, вам лучше покинуть комнату, Астон, вам тоже.

Его отец задохнулся от возмущения, и пепел с его сигары упал на индийский ковер. Что за проблема была у этого человека с индийскими ковриками? Это у него или, может, у его мачехи настолько не хватало воображения, что все их дома повторяли друг друга?!

Оберон продолжил:

– Впрочем, меня вполне устроит обсудить это в присутствии дворецкого и замены моей матери.

Его отец начал свирепеть и встал на мыски ботинок. Оберон видел слишком многое, чтобы испытать хотя бы тень того страха, какой чувствовал когда-то. Он просто прямо смотрел ему в глаза:

– Так действительно будет лучше, – тихо сказал он.

Не кто иной, как его отец первым отвел взгляд и жестом показал своим жене и дворецкому, чтобы они вышли. Оберон ждал, пока не услышал, как дверь с щелчком затворилась. Его отец все еще держал стакан бренди и быстро отпил из него. Столбик пепла на его сигаре снова вырос.

Из своей папки с документами Оберон достал фотографии тех счетов и писем, которые он забрал из ячейки.

– Возможно, вам стоит отставить свой стакан с бренди и отложить сигару. У меня есть бумаги, которые будут вам интересны.

Он достал письмо, подтверждающее, что его отец продал кордит в Германию через посредников в Роттердаме после объявления войны и в тот момент, когда Британия наиболее остро в нем нуждалась, а затем и другие финансовые документы.

Он передал их в руки отцу, и тот побледнел. На его лбу выступил пот, руки затряслись. Оберон знал все о симптомах паники и страха. Его отец резко развернулся и схватился за каминную полку, поставив на нее стакан и бросив сигару в огонь, и снова внимательно посмотрел на фотографии, а потом несколько мгновений – на огонь. Оберон почти слышал, как двигаются его извилины, но, слава богу, для этого мерзавца и предателя выхода уже не было.

Когда его отец повернулся к нему лицом, вернув своему выражению долю высокомерия, Оберон произнес:

– У меня есть оригиналы. Я уничтожу вас, не задумываясь ни секунды, и как вы предупреждали свою дочь о последствиях ее действий, так и я сейчас указываю на них вам.

– Что ты хочешь? – спросил его отец, широко расставив ноги и заведя руки за спину. Оберон вынужден был отдать ему должное за такую смелость.

– Истерли Холл, все прилегающие к нему владения и фермы, Истонскую и Хоутонскую шахты, а также деньги моей матери, которые должны были находиться в доверительном управлении до достижения мною двадцатипятилетнего возраста. Сейчас мне двадцать восемь. Вероника также требует права распоряжаться своими деньгами, так как условием этого было ее замужество. Она замужем. Мисс Вейнтон оставила нам деньги, завещанные ей нашей матерью. Их мы тоже требуем предоставить в наше распоряжение. Все это должно произойти в течение ближайших двух дней. Это вас устраивает?

В комнате стояла полная тишина, не считая тиканья французских часов на каминной полке. Через пять минут они должны были пробить семь. Его отец прочистил горло и кивнул.

– Тогда ты отдашь мне оригиналы?

– Есть еще две вещи. – Оберон смотрел, как его отец выбрасывает в огонь фотографии. Они вспыхивали, сворачивались и исчезали без следа. Как будто он опять был на войне. – Во-первых, мне известно, что вы наняли агента, чтобы засудить Милли Форбс за украденное серебро и надавить на семью Форбсов. С этим должно быть покончено с сегодняшнего дня.

Его отец сделал шаг вперед.

– Немыслимо! Эта маленькая сука взяла часть серебра, доставшегося твоей мачехе от предков, и не стоит считать, что Форбсы не замешаны. Тот мальчишка выступал против меня в шахтах, собирал профсоюзы, а что касается той шлюхи с кухни…

Оберон поднял руку.

– Джек выступал от имени рабочих, и это было до войны. Как бы то ни было, он к этому отношения не имеет. Эви… Так, это просто должно прекратиться, вы меня поняли? Они оба заслуживают покоя, вся эта семья.

Наконец, его отец кивнул.

У Оберона сбилось дыхание, потому что он предполагал, что требование по поводу Форбсов может заставить его отца выйти за рамки разумного.

– Второе – это мисс Вейнтон. Что случилось? Сейчас мне нужна правда. Вы уволили ее, но прыгнула ли она? Она правда это сделала?

Он сделал шаг по направлению к отцу, держа наготове трость. Его отец смотрел на нее, только на нее.

– Это был несчастный случай, – сказал он. – Она разозлила меня, потому что не переставала спорить, черт бы ее побрал! Я ушел от нее прочь на балкон, но она пошла за мной. Я дал ей понять достаточно ясно, что я закончил, что для меня весь этот разговор окончен. Она схватила меня за руку, и я оттолкнул ее, а она упала вниз. Это был несчастный случай. – Глаза его отца будто приклеились к этой трости. И тогда Оберон понял, что его отец напуган. Возможно, всегда был. Он подумал о своем деде, простом человеке с большими руками и тяжелым взглядом, который строил сталелитейные заводы, кирпичные заводы, шахты.

Оберон спросил:

– Дед бил вас так же, как вы били меня, отец?

Его отец оторвал глаза от трости и кивнул.

Оберон сказал:

– Вы скучали по моей матери?

Его отец сглотнул.

– Всем сердцем. Она была хорошей женщиной – не леди, как твоя мачеха, а дочкой доктора и просто хорошей женщиной. Она сделала из меня лучшего человека.

Оберон знал одну такую женщину. Он развернулся на каблуках. Его отец сказал ему вслед:

– Мне очень жаль, Оберон. Мне очень жаль, что все так случилось.

Оберон потянулся к дверной ручке.

– И мне тоже, отец, но вы можете чувствовать себя в полной безопасности, пока держитесь от нас подальше и не делаете ничего, чтобы навредить нам каким бы то ни было способом. Я буду хранить документы в безопасном месте – там, где вы не сможете их найти. Помните, два дня – к этому времени я вернусь домой. Вышлите мне телеграмму в мой клуб в Дурхэме с подтверждением от вашего нотариуса.

Оберон поехал в Дурхэм и стал ждать. Как только подтверждение пришло, он поехал на своей новой машине в Истерли Холл, получив тем же утром телеграмму от Вероники, в которой сообщалось, что в их дом пришла лихорадка в виде Роджера. Он ответил ей, что приедет к одиннадцати часам. Сделает ли Эви кофе, чтобы они могли все обсудить?

Глава 17

Истерли Холл, несколькими днями позднее

Эви и миссис Мур как следует протерли край стола, который был ближе всего ко входу, и Вероника с Ричардом уселись там, поглядывая на часы. Эви сконцентрировалась на приготовлении обеда на другом конце стола, потому что голодные желудки не ждут никого, а миссис Мур пошла за травами в теплицу. У них осталось уже меньше половины пациентов, но лихорадка распространялась, и Матрона с сестрой Ньюсом опасались, что их количество снова может увеличиться, когда госпитализация понадобится жителям деревни. Эви поинтересовалась, как сегодня чувствовал себя Роджер. Казалось, что от этой болезни ты либо сразу умираешь, либо быстро избавляешься. Тем не менее, оставаясь верным своей жизненной стратегии, Роджер не делал ни того, ни другого – он просто находился в некоем коматозном состоянии, бедный дурачок. Кажется, его мать умерла, поэтому он и приехал в Истерли Холл. Это место было как яркий светильник, привлекающий мотыльков, и сердце Эви болело за будущее. Что будет со всеми этими потерянными душами?

Только этим утром демобилизованный солдат и бывший пациент Сид Йоланд появился на пороге их кухни. Длина его бедренной кости сократилась после ампутации, но медицинская комиссия не стала замерять ее снова, так что он получал обычную пенсию, хотя ему было положено больше. Ричард получал письма с просьбами о помощи почти каждый день. Вероника прозвала его другом пенсионеров, и он радовался этому титулу. Уже после окончания войны несколько таких пенсионеров нашли дорогу обратно в Истерли Холл, чтобы попросить совета.

Эви приготовила Сиду чашку какао, потому что искренне полагала, что одно это может решить кучу проблем, и прогнала миссис Мур с ее стула, который был ближе всего к горячим плитам. Сай, который читал на кухне Дейли Скетч и мешался у всех под ногами, приподнял бровь.

– Какао, – насмешливо сказал он. – Тут скорее нужно пиво.

Сид, который был простым рядовым и исползал все широкие дощатые дороги Ипра, когда его ранили, покачал головой и опустил ее, чтобы глотнуть горячего напитка из кружки, которую держал в холодных белых руках.

– Что ты, милая, это же лучше всего.

Энни сообщила о нем Рону, пока Ричард сидел у него и проверял какие-то счета, и тот сразу забрал Сида с кухни, чтобы отвести в свой маленький кабинет, кинув Эви через плечо:

– Шоколад только для посетителей, так ведь было, Эви? Ну что за дурной прием.

Она улыбнулась, в отличие от Саймона.

– Наверное, это нормально для тех, кто пересидел здесь всю войну. Можно было успеть щеки отъесть.

Эви напомнила ему, что старый Стэн хотел показать ему розы, которые Саймон посадил для Берни, когда был здесь последний раз, и еще собрал гиацинты для его матери, если он только озаботится тем, чтобы их забрать и передать ей. Он положил газету мистера Харви на стол, поднялся, обнял ее и сказал ей на ухо:

– Я отвезу маме гиацинты. Ей будет очень приятно.

Эви почувствовала облегчение, когда он ушел, и ей сразу же стало стыдно за это. Днем она обязательно уделит ему время.

Ровно в одиннадцать часов до кухни донесся звук въезжающего на задний двор автомобиля. Привез ли Об какие-нибудь новости об их выселении? Могут ли они рассчитывать на что-нибудь другое? Какого черта вообще творится? Вероника сжала руку своего мужа. Ричарду вроде бы что-то было известно, но слишком мало, чтобы им об этом рассказывать – так он, по крайней мере, им сказал.

– Тогда расскажи то, что знаешь! – закричала на него Вероника в тот самый момент, когда Об зашел на кухню. Он попросил сварить кофе к одиннадцати, и вот они, одиннадцать часов. Саймон заметил, когда уходил к старому Стэну:

– Что, опять принимаешь приказы от начальства, да, Эви? В Америке такого уже нет.

Ей уже до смерти надоело слушать рассказы про Америку и про его друга Дена, так что она резко ответила:

– Просто сходи к старому Стэну, ты ему нужен.

Оберон впустил внутрь холод, с улицы прилетел мощный порыв ветра. Он снял свою шоферскую кепку. Его новое пальто было серого цвета и отлично сидело.

– Туринг[12] – это отличная штука, но в нем чертовски холодно, – сообщил он им.

Он размотал свой шарф и уложил в кепку – как раз вовремя, потому что Вероника уже неслась к нему в объятия. Он обнял ее, глядя через ее плечо на Эви. Он широко улыбнулся, и Эви улыбнулась в ответ, почувствовав невероятный прилив теплоты. Ричард уже встал на ноги и пожал Оберону руку, пока Вероника льнула к нему.

– Прибыл прямо к Рождеству, это просто прекрасно, и к тому же цел и невредим. Но чем ты все это время занимался?

Эви поспешила к плите, сняла кофейник с горячего кирпича, на котором он грелся, и разлила кофе по кружкам, уже стоявшим на подносе. Оберон наконец вырвался от сестры и подошел к ней.

– У тебя все в порядке, Эви? Позволь я это возьму. – Он поднял поднос и отнес его на другой край стола, где бисквиты, которые она напекла после завтрака, уже были разложены на самом лучшем фарфоре.

– Ты на долю миссис Мур приготовила, надеюсь?

Эви рассмеялась.

– У меня были бы большие проблемы, если бы я этого не сделала.

Оберон поставил поднос на стол, в то время как Вероника уселась на свой стул, а Ричард – на свой, словно два школьника, которые готовились слушать урок; такое сравнение пришло в голову Эви. Оберон стоял, стягивая перчатки, и смотрел прямо на нее. Его глаза всегда были такие голубые? Конечно, раньше волосы у него были гуще, но они все еще падали ему на левый глаз. Он был такой худой, осунувшийся, израненный, уставший. Он заговорил, глядя только на нее, и она вспомнила тот момент в полевом госпитале, то чувство, которое она испытала, когда его руки обвились вокруг нее, ощущение, что она должна еще что-то понять. Оно напомнило ей про море, про тот день, когда она чуть не утонула.

– Саймон вернулся, целый и невредимый? Джек, Марти и Чарли – тоже?

Воспоминания улетучились. Она сказала:

– Спасибо вам. Завтра они выходят в первую смену. Чарли пока помогает Саймону и старому Стэну. Бедный Роджер болен…

– Ради всего святого, милый Об, сядь и расскажи, зачем ты собрал нас здесь, – Вероника уже стучала ногтями по столу в нетерпении.

Он показал на стул, который стоял справа от него.

– Пожалуйста, присаживайся, Эви. Это твоя вотчина, и ты комендант.

Он обернулся, когда открылась входная дверь.

– А вот и моя старая подруга миссис Мур – вскоре, осмеюсь предположить, миссис Харви.

Миссис Мур уронила травы, покраснела до корней своих белых волос и протянула руки к Оберону, пока тот собирал с пола шалфей и розмарин.

– О, мистер Оберон, не могу поверить, что вы наконец здесь.

– Пожалуйста, садитесь, – сказал он и последовал своему же совету, устраиваясь на стул во главе стола.

– Истерли Холл в безопасности, и он принадлежит нам. Единственно, что нужно делать, – поддерживать его кредитоспособность. Я буду управлять шахтами, отец будет заниматься остальными своими делами. Прилегающие территории и домашняя ферма теперь тоже наши, так что за живущих здесь фермеров несем ответственность мы.

«Кредитоспособность». Слово зазвенело в тишине, которую нарушало только бурление чайника. Эви сидела неподвижно, пока все остальные переглядывались.

– Кредитоспособность? Возможно, плата за аренду ферм и доходы от угольного производства обеспечат ее? – предположил Ричард.

– Вряд ли, – ответил Оберон, в упор смотря на Эви. Он обратился к ней, когда она встала и пошла к чайнику, который еще только начал шуметь, но мог закипеть в любую минуту.

– Оставь это на секунду, Эви, потому что Джек рассказал мне, что у тебя есть первоклассная идея. Ты ему о ней писала, – он ласково улыбнулся. Его бровь пересекал шрам. Как же близко он был от глаза, подумалось Эви. Да, у нее была идея, но сейчас, здесь для нее настал такой момент, когда говорить особенно тяжело.

Оберон взял бисквит.

– Давайте же, налетайте все. Вы должны это услышать.

Вероника смотрела на нее, все ее лицо выражало нетерпение.

– Эви, за что это ты решила взяться? Давай выкладывай.

Миссис Мур толкнула ее в бок.

– Давай же, Эви, или я сама все расскажу. Это отличная идея. Гарри и Рон так думают, да и твой Джек тоже.

Вероника казалась обескураженной.

– Так они знают? Почему же ты не поделилась с нами?

Оберон вздохнул.

– Тише, Вероника. Дай девушке сказать.

Он передал тарелку с бисквитами миссис Мур, которая взяла один и посмотрела на часы.

– И побыстрее, нам надо заниматься делом.

Эви издала короткий вздох.

– Моя мечта управлять гостиницей получила бы идеальное воплощение здесь, в Истерли Холле, ведь чем мы занимались последние четыре года, как не обеспечивали комфортную жизнь множеству людей, перестилая им постели и подавая еду? Нужно будет сделать небольшой шажок, чтобы переквалифицироваться после того, как дом будет переоборудован и последний пациент его покинет. Гарри сказал, что многие из них обязательно вернутся в качестве гостей; более того, они будут всем рассказывать об этом месте, а семьи пациентов, которые тут были, и сами не раз говорили, что с удовольствием полежали бы здесь сами какое-то время. Ты же их слышала, Вер?

Повисла пауза. Вероника вцепилась в руку Ричарда. Оберон широко им всем улыбался. Вероника наконец сказала:

– Прекрасно, просто прекрасно. Конечно, конечно. Прекрасно.

И тут как будто плотину прорвало – кухня наполнилась разговорами, Оберон расхаживал взад и вперед, а Вероника шагала за ним по пятам. Вскоре к ним присоединился и Ричард. Эви и миссис Мур посмотрели на часы. Наконец, Эви прокричала, стараясь справиться с напавшим на нее смехом:

– Достаточно. Нам нужно готовить обед, а вам всем почему бы не сходить в гараж и не посмотреть на новый туринг и не обсудить все еще раз более подробно?

Миссис Мур вытирала лицо носовым платком, а потом махнула им в их сторону.

– Да, мы должны накормить массу человек.

Вероника обернулась на них.

– Эви, ты редчайший алмаз среди множества женщин, правда же, Об? – Она не дала ему возможности ответить и сразу же добавила: – Пожалуйста, Эви, и вы, миссис Мур, будьте уверены, что вы будете самыми важными нашими сотрудниками и для вас всегда найдется работа, и что, разумеется, мы никак не сможем обойтись без вашей готовки.

Эви уже не смеялась. Она почувствовала, что вода из прорвавшейся плотины встала и замерзла, наполнив ее. Так. Так. Вот и наступил мир. Миссис Мур дотронулась до ее руки, ее лицо тоже было холодным, каждая пора на нем сочилась разочарованием. Вероника стояла перед ними, положив руку на локоть брата, и переводила взгляд с Эви на миссис Мур.

– Что? Что я такого сказала?

Оберон остановился по дороге к двери и теперь смотрел на Эви. Ну что же, пусть смотрит. Она перенесла весь свой вес на мыски, как всегда делал Джек во время своих кулачных боев. Она сказала:

– У меня есть деньги. Капитан Нив оставил мне приличную сумму, и тебе об этом известно, Вероника. Я останусь в Истерли Холле, но не как прислуга, только как партнер. – Она приобняла миссис Мур одной рукой. – Наши дни в этом положении были сочтены, когда война еще только начиналась, надеюсь, вам это было ясно, всем вам?

Она переводила взгляд с Вероники на Оберона и на Ричарда. Они залились краской и отводили глаза. Эви продолжила:

– Одни мои кулинарные навыки делают меня достойной партнерства и миссис Мур тоже. Те, кто работал под лестницей, сделали для того, чтобы эта больница функционировала, не меньше, чем медперсонал, а еще они знают, что там, в большом мире снаружи, для них найдется самая разная работа. Я понимаю, что война закончилась, заводы по производству боеприпасов скоро закроются и люди захотят вернуть свою прежнюю работу, но сомневаюсь, что мужчины и женщины будут готовы расстаться со своей свободой, чтобы снова превратиться в слуг. Если я останусь, то буду настаивать на партнерстве. Я буду настаивать, чтобы к сотрудникам относились как к сотрудникам, а не как к прислуге. Уверена, если управление этим госпиталем хоть что-то вам дало, так это понимание, что пациенты – или в нашем случае гости – предпочитают день за днем видеть вокруг себя знакомые лица. Ввиду этого вы должны сподвигнуть людей быть верными этому месту, дать им причину здесь оставаться. А это значит – ежегодная премия с прибыли.

Они все стояли неподвижно, уставившись в пол, кроме Оберона, который смотрел прямо на нее и внимательно слушал. Она сжала руки в кулаки, понимая, что пути назад у нее уже нет.

– Мы не должны возвращаться к тому, что было до войны – к классовому разделению, высеченному в камне, – а если это произойдет, то я буду вынуждена пожелать вам всего наилучшего и покинуть это место, и, осмелюсь предположить, многие люди уйдут вместе со мной. А теперь, с вашего позволения, нам с миссис Мур нужно готовить обед, так что выйдите с кухни, капитан Оберон, леди Вероника и капитан Ричард.

Она повернулась к ним спиной, во рту у нее пересохло. Она потянулась за прихваткой и проверила степень готовности фаршированных сердец молодых бычков. Скоро хорошей еды снова будет в изобилии, но пока для этого слишком рано. Она услышала, как они уходят, и почувствовала руку миссис Мур на своем плече и только тогда позволила себе печально улыбнуться и положить голову на плечо миссис Мур.

– Я думала, что они лучше, – прошептала она.

Миссис Мур прижала ее к себе, поглаживая по спине.

– Они еще учатся. Давай посмотрим, что будет дальше, душенька. Не забывай, что мистер Оберон прошел через те же ужасы, что и все остальные, и, судя по его виду, еще долго будет оправляться. Последние несколько дней он бегал как ужаленный и смог многого добиться. Поверь ему. Я ему верю.

Обед был подан. В этот раз давали овощной суп, после него – фаршированные бычьи сердца, а потом песочный пирог с ревенем и кремом. Брамптоны пообедали в комнате леди Вероники, как Эви вновь стала называть свою хозяйку. Интересно, они сейчас обсуждают, что делать с этой зарвавшейся кухаркой? Вот о чем она думала, пока обедала вместе с другими сотрудниками кухни, медсестрами не на посту, сестрами из добровольческого корпуса и санитарами в зале для прислуги.

В полдень Эви отправилась на прогулку в парк вместе с Саймоном, который вернулся к обеду. Он приехал в повозке, а его велосипед лежал на горе морского угля, который они с отцом собрали, потому что Алек сегодня уходил в вечернюю смену. Он спросил, как прошла встреча. Она рассказал ему. Какое-то время он молчал. Потом он мягко взял ее за руку.

– Ты знаешь, ты права. В Америке нет слуг – у них все не так, как у нас. Иерархия не должна строиться так, и ты можешь действительно изменить здесь все к лучшему.

Эви вздохнула.

– Америка? Вы с Деном, видимо, много общались там, в лагере? Это тот, у которого папа из какого-то театра на Бродвее?

Саймон поцеловал ей руку, поглядев на нее исподлобья с усмешкой.

– Не «папа», Эви, «отец». Не все вокруг выросли в шахтерских деревнях.

Ей захотелось стукнуть его. Но она просто сказала:

– Ну, я да, и ты тоже, или ты уже забыл?

– Я бы был не против, потому что, если мы хотим двигаться дальше, мы должны.

Они ускорили шаг. Эви сказала:

– Но люди, которые будут приезжать в нашу гостиницу, захотят услышать твое пение и полюбоваться твоим садом, где бы ты его ни разбил. Сегодня утром я говорила и от твоего имени тоже, милый.

Саймон поднял голову, смотря на сорок, усевшихся в ветвях берез и сикомор.

– Я это знаю, но… – он остановился.

Ей не хотелось знать, что он собирался сказать. Она переменила тему:

– Надеюсь, Грейс и Джек смогли обо всем договориться. Они созданы друг для друга.

Саймон снова поцеловал ее руку.

– Как мы, Эви. Совсем как мы.

Он привлек ее к себе, и его поцелуи были жадными, а руки с жаром блуждали по ее телу, и вскоре она почувствовала, что оно отвечает ему.

– Прошло так много времени, – горячо прошептал он в ее шею. – Это так странно, когда тебя не запирают за колючей проволокой, когда на тебя не орет охрана, тебе не надо заправлять простыни и заучивать свои реплики. Я просто не могу к этому привыкнуть.

Она обняла его.

– Никто не может. Здесь мы еще как будто воюем, потому что раненые продолжают прибывать, но, с другой стороны, стрелять уже перестали. Такое ощущение, что мы просто не знаем, чем теперь себя занять.

Он взял ее за плечи и внимательно посмотрел на нее, действительно посмотрел.

– Ты знаешь, Эви. Ты всегда знаешь, что делать. Посмотри, как ты разложила им все по полочкам этим утром. Ты как Джек – такая уверенная, такая сильная. Некоторые из нас не такие, ты знаешь. Некоторые из нас… Ой, я не знаю, – он снова притянул ее к себе.

Она сказала, уткнувшись ему в плечо:

– Я абсолютно уверена только в некоторых вещах. В остальных, напротив, я совершенно не в состоянии разобраться.

Она дотронулась до его волос, до его прекрасных рыжих волос, которые она когда-то так любила, но которые сейчас не пробуждали в ней почти никаких чувств.

После того как убрали ужин, миссис Мур объявила, что уже устала слушать эти бесконечные споры и дискуссии, и выскользнула в центральный коридор.

– Приятного вечера с мистером Харви, – крикнула ей вслед Эви.

Миссис Грин шла по коридору из прачечной в кладовку с бельем и устало улыбнулась, глядя поверх стопки простыней. Миссис Мур поинтересовалась:

– Не выпьете с нами хереса, миссис Грин?

– Спасибо, миссис Мур.

Эви смотрела, как они вместе идут по коридору. Волосы миссис Грин уже совсем побелели и стали точно такими же, как у миссис Мур. Что случится с этими преданными, работящими людьми? Останутся они или уйдут? Если останутся, то будут ли им хорошо платить, давать надбавки и обращаться с ними с уважением?

Леди Вероника сказала, что они спустятся к девяти, когда они уложат спать Джеймса, а леди Маргарет вернется из своей поездки к родителям с Пенелопой. Эви не понимала, какое отношение ко всему этому имеет леди Маргарет, но, видимо, ей объяснят.

Горячий бульон был готов к подаче в любой момент, когда он может понадобиться пациенту, и, как всегда, наготове стояла миска с яйцами, если кому-нибудь захочется яичного крема. Эви протерла столешницу и проверила, как справляются с кастрюлями и сковородками Моди и Джойс. Она собрала те, которые были уже протерты и отполированы, и повесила их на свои места над рабочей поверхностью. Очаг тихо гудел. В сорок пять минут девятого она отпустила девочек-посудомоек, и они пошли в зал для прислуги. Моди пробормотала:

– Не могу привыкнуть, что там можно просто посидеть, не занимаясь бесконечным вязанием. Мне до сих пор снятся балаклавы и коричневые носки.

В девять ровно капитан Оберон, леди Вероника и капитан Ричард вошли в кухню. Капитан Оберон нес в руках поднос с бокалами для бренди и декантером. Он поставил его на стол.

– Кто-то собирается падать в обморок? – пошутила Эви.

Наконец-то они встретились глазами, наконец-то Вероника рассмеялась.

Леди Маргарет прошагала по коридору прямо за ними и вошла на кухню, принеся с собой холод улицы. Несколько снежинок еще не растаяли на ее шляпке и на черном меховом воротнике ее пальто. Она переехала в один из коттеджей на территории поместья, когда почти все сестры из добровольческого корпуса разъехались по домам на прошлой неделе. На самом деле Марион Уолтер, ее новая горничная, по своей собственной инициативе перевезла туда все ее вещи, когда та была у родителей. Она потирала руки.

– Я получила ваше письмо, Оберон, и обдумывала ситуацию. Боже, я приехала всего час назад; слава богу, Уолтерс затопила в коттедже.

Вероника указала ей на стул.

– Так приятно тебя видеть, Маргарет. Как ты знаешь, мы собрались, чтобы обсудить гостиницу, которую Эви предлагает здесь устроить. После всего этого жуткого скандала с нашим отцом ты сказала, что с удовольствием приняла бы участие в какой-нибудь спасительной операции. Так вот, это она, Маргарет.

Леди Маргарет стягивала с рук свои черные кожаные перчатки зубами. Это сделало ее еще больше похожей на лошадь. Эви смотрела на нее, буквально завороженная, и заметила, что Оберон делает то же самое и явно тоже видит сходство. На секунду их глаза встретились, и она слышала, как он с трудом сдерживает прорывающийся смех, как и она. Она посмотрела в другую сторону, на стол, пока леди Вероника обрисовывала ей в общих чертах идею отеля и условия, которые были озвучены Эви.

Затем она замолчала. Эви переводила взгляд с одного на другого, отказываясь испытывать страх. Леди Вероника завершила свою речь словами:

– Я думаю, что каждый из нас должен высказать свои мысли и чувства по этому поводу, коротко и честно. Об, не мог бы ты начать?

– Сначала давайте все-таки разольем бренди. Мне точно нужно немного выпить, если никто больше не хочет. Снаряды вроде бы больше не взрываются повсюду каждую минуту, но меня преследует ощущение, что могут снова начать в любой момент.

Оберон начал разливать бренди. Они наблюдали за каждым его движением, будто он создавал произведение искусства. Чайник побулькивал на плите, влажный уголь шипел в топке. Он раздал всем по бокалу. Эви разглядела шрамы на его руке, по трем его пальцам проходила глубокая борозда. Это шрапнель прошила ему руку до кости?

Он сказал, подняв свой бокал и рассматривая янтарную жидкость, покручивая его в руке:

– Я аплодирую стоя всем идеям Эви и, без всяких оговорок, извиняюсь за свою реакцию. Это удивительно, что можно из одной ситуации попасть в совершенно иную, настолько необычную, что она разрушает до основания все верования и в корне меняет все, к чему человек привыкал с самого рождения. Конечно же, я говорю о войне. Однако здесь я сделаю паузу, потому что меня, как и тебя, Вер, мама и Вейни научили относиться к окружающим прежде всего как к людям. Я потерял когда-то эту способность, но снова обрел ее именно на войне, благодаря не в последнюю очередь еще одному члену семьи Форбсов. После окончания войны некоторые вернулись в свой старый мир и с легкомысленной уверенностью предположили, что можно вернуться и к старым отношениям. Прости меня, Эви. Я считаю, что твоя идея премий с прибыли очень оригинальная, и с нетерпением жду, чтобы стать твоим партнером, партнером миссис Мур и всех тех, кого ты сочтешь достойными. Мое имя Оберон, на приставке «мистер» я больше не настаиваю – это так, к слову.

И он поднял свой бокал за нее.

Ричард перевел взгляд с него на жену.

– Твоя очередь, Вер.

Она схватила его за руку.

– Мысли Оба полностью совпадают с нашими, не так ли, Ричард? Ничего не изменилось, мы по-прежнему друзья, а теперь еще и партнеры, и я еще никогда не была такой счастливой и полной надежд.

Они с Ричардом подняли бокалы, задорно улыбаясь.

Леди Маргарет провела пальцем по краю своего бокала. Она слегка раскраснелась. Эви подумала, что ей, возможно, стоит снять пальто, и предложила ей это сделать, но леди Маргарет отказалась.

Вместо этого она повернулась к Веронике.

– Я знаю, что наши с тобой мнения по поводу способностей представителей низших сословий всегда различались, Вероника. Вы с Эви следовали идее всеобщего суфражизма Сильвии Панкхерст, тогда как я придерживалась более избирательного и реалистичного подхода Кристабель и Эммелин. Я согласна с их взглядами, и мне кажется, что только люди особого воспитания, с хорошим образованием и средствами могут адекватно воспринимать информацию и вести себя разумно, оказавшись облеченным какой-либо властью. Если вы все обратитесь в своей памяти к февралю прошлого года, то вы вспомните, что право голоса было предоставлено женщинам старше тридцати лет, являющимся полноправными владельцами какой-либо собственности, что явно указывает на то, что положение дел, о котором я говорю, было наконец принято нашим правительством к сведению и поддержано. В этом и заключается смысл старого порядка. В нашем обществе я и ты, дорогая Вероника, получаем образование для того, чтобы вести за собой менее способных. Я обожаю Эви, да ты и сама это прекрасно знаешь, моя дорогая. – Она улыбнулась Эви. – В самом деле, сколько часов провел мой муж здесь, наслаждаясь твоей компанией, шутками и смехом, оставив меня наедине с моими занятиями.

Теперь она разглаживала свои перчатки. Эви смотрела на нее и вспоминала, как майор Гранвилль снимал маску и просто сидел и разговаривал, потому что его нижняя челюсть и язык были вполне целыми, и, оправившись после первоначального шока, собеседник уже переставал обращать внимание на его лицо. Она не знала, что леди Маргарет было одиноко, и скучала по его компании. Леди Маргарет продолжила:

– Но я могу участвовать только в том, что уважаю.

Оберон внезапно произнес:

– Таким образом вы выступаете против того, чтобы сделать Эви партнером, несмотря на то что она приняла на себя обязанности коменданта госпиталя, чтобы облегчить жизнь Веронике, и справлялась с ними более чем удовлетворительно?

– В настоящий момент да, так и есть. В экстраординарных ситуациях обычным людям иногда доводится подняться довольно высоко, но они не могут долго нести это бремя. Мы должны восстановить традиционный порядок, чтобы вернуться к нормальному ходу вещей, – настаивала леди Маргарет, стуча указательным пальцем по столу.

Эви сконцентрировалась на чайнике. Из топки больше не было слышно шипения. Скоро надо будет подбросить еще угля. Кресло, которое стояло совсем рядом с ней, выглядело так соблазнительно. Оно бы успокоило боль в ее спине, или еще успокоит той поварихе, которая придет на ее место, хотя ей придется каждый раз отдирать от него собак. Она слегка улыбнулась и посмотрела вокруг: на девственно-чистую столешницу, на сияющую медь кастрюль и сковородок – все это было результатом тяжелого труда кухарок и посудомоек. Эти люди долго обучались своей работе и выполняли ее безукоризненно, в рамках и за пределами своих обязанностей, «обычные люди в экстраординарных ситуациях», черт ее дери. Она чувствовала, что внутри нее растет возмущение.

Она сделала глубокий вдох, сосредоточившись на этой комнате, центре ее мира, месте ее силы. Все вокруг казалось таким ярким после электрификации. Новая повариха одобрит, но много ли людей останется, чтобы ей помогать? А что будет со старшими слугами, этими добрыми верными душами? Она отставила свой бокал в центр стола и начала подниматься. Оберон взмахнул рукой. Но она осталась стоять.

– Нет, я…

Оберон посмотрел на нее своими такими голубыми, такими серьезными глазами.

– Доверься мне. Пожалуйста, сядь на минуточку, Эви. – Она подчинилась, а он в этот момент быстро посмотрел на Веронику и Ричарда. Они кивнули ему. Тогда он сказал:

– Спасибо тебе за честность, Маргарет, и нам очень жаль, что ты не станешь частью нашего нового приключения, и желаем тебе всего наилучшего. Ты, конечно, можешь оставаться в качестве желанного гостя в своем коттедже, пока не найдешь себе другое место для проживания.

Это был конец. Этого было достаточно. Леди Маргарет покраснела еще сильнее и задышала быстро и тяжело. Она встала из-за стола, но выглядела совершенно потерянной. Леди Вероника подошла к ней, взяла под руку и повела ее прочь из кухни, вниз по коридору, где встретила миссис Грин, улыбавшуюся такой улыбкой, которой позавидовал бы Чеширский Кот. Затем они исчезли на лестнице, поднимавшейся в главный зал.

Оберон поднял бокал, приглашая Эви и Ричарда.

– Теперь давайте обговорим условия контракта и разработаем план. Рон и Гарри тоже хотят поучаствовать во всем этом и уже полностью согласились с идеей кооперации, особенно в свете того, что, похоже, нас ждут тяжелые времена, когда работы не будет хватать даже для наших вполне целых парней, вернувшихся в эту «страну для героев». Мы должны быть уверены, что делаем все от нас зависящее.

Эви выпила немного бренди, глядя на Оберона: его лицо было таким теплым, живым и прекрасным. Да, теперь она будет ему верить и пойдет за ним хоть на край света и обратно.

Джек стоял рядом с домом Грейс и ждал, наблюдая, как в ее спальне мерцает свет. Кажется, он слишком часто стоял тут, и всегда с разбитым сердцем. Он снял кепку и смял ее: голова сразу заболела от холода, но ему нужно было чем-то занять руки. На нем была шинель, которую он мог бы перепродать в центре демобилизации за пару фунтов, но это было отличное пальто, и он надеялся, что оно еще сослужит ему добрую службу. Он, Март и Чарли потеряли довольно много времени, пока ждали, когда для них подготовят гражданскую одежду для демобилизации, но при этом их форма тоже оставалась при них, потому что формально они еще состояли в резерве Зет.

Он начал переминаться с ноги на ногу, когда от ветра стало еще холоднее. Снег шел, но легкий. Говорят, что у каждой снежинки свой узор. Как такое может быть? И кто ему это сказал? Ах да, Томми Эванс, в тот самый момент, когда грязь уже залилась в его сапоги и начала просачиваться в онучи – они шли тогда друг за другом, с расстоянием в один фут. Один фут. Один шаг. Еще один. Еще. Чертова усталость. Надо продолжать идти, вот и еще один фут. Один фут. Через Мененские ворота, через вонючую стоячую воду, через зубья разрушенных зданий, к соскользнувшей с дощатой дороги Ипра повозке с их орудиями.

Он до сих пор помнил на ощупь ту веревку, за которую они тогда взялись все вместе, чтобы достать эту чертову штуковину из грязи.

Там, наверное, было человек сто, все с рюкзаками за спинами, а эта веревка была скользкая, как черт, и у них скользили руки и горела кожа, и сапоги тоже скользили, но они тянули, тянули и тянули. Они вытащили ее на дорогу, а небо освещали полевые пушки, треща и грохоча у них над головами. Да, они ее достали – Чарли был спереди, а Март и Об за ним, пока остальные офицеры стояли поодаль и выкрикивали приказы.

Где сейчас Томми? Ах да, теперь он вспомнил, как выглядел въезд в медпункт, куда они отвезли его после того, как его подстрелил снайпер во время одной из вылазок к колючей проволоке. Они не ожидали, что он умрет, но санитар сказал, что удар был слишком сильным. Они оба написали письма его маме.

Он бросил окурок на землю, громко выдохнул. Ему было одиноко, и он скучал по ним; по ним по всем, по каждой минуте каждого дня, потому что они были его марра, а теперь он не видел перед собой цели, причины, чтобы… Он прошел через главные ворота. Они не просто скрипнули, они завизжали. Он подошел к крыльцу, и дверь отворилась. Она была здесь, она принадлежала ему, и теперь он ее обнимал, но он все еще был один, потому что никто, кроме его марра, не знал, что он чувствовал, что ему снилось, что он помнил, что он ощущал.

И тогда он зарыдал, он задыхался слезами со страшным звуком, потому что любил эту женщину, которая согласилась жить с ним. Она сказала:

– Я знаю, каково это. Я испытала это сама и излечивала от этого других, я знаю, как это бывает, а еще знаю, что это проходит.

Она повела его вверх по лестнице, потому что Эдвард ушел, решив, что он должен провести вечер со своими прихожанами. Она отвела его в спальню, на освещенные окна которой он так часто смотрел, не отрываясь. Теперь он увидел, что на обоях были нарисованы розы, а кровать была застелена розовым покрывалом. Она была в своей ночной рубашке. Она сняла с него пальто и позволила ему упасть на пол. Она начала расстегивать его рубашку, и тогда он стал исступленно помогать ей, и она дала своей рубашке упасть с плеч к ее ногам, и они упали на кровать и наконец были вместе, и она была такой нежной и прекрасной под прикосновениями его грубых, изрезанных рук, как он себе и представлял.

А потом он спал и даже во сне видел солнечный свет, а потом кедр, еще старое дерево, но потом за образами его друзей начала проступать тьма, пока с ревом не ворвалась в его мир, как она всегда делала. Когда он проснулся, он посмотрел на солнце, которое лилось в окна. Он проспал всю ночь и теперь думал о молодом кедре, который возвысится надо всем и станет сильным, как и он сам.

Позже этим же утром Джек сидел на кухне у Эви и рассказывал ей о решении Грейс, которое она приняла после того, как их «проба пера» этой ночью прошла так успешно. Она сказал ему, что в доме пастора было вполне достаточно места для Тима и Джека, ведь, несмотря на то что в корыте больше не было необходимости, кому-то надо было тереть ему спинку. Эви воздела руки к небу:

– Стой, не продолжай. Я слишком невинна.

Он сидел, взгромоздившись на край стола, и обернулся, когда на кухню влетела Грейс. Ее униформа сестры добровольческого корпуса была девственно-чистой, как и обычно.

– Эви, Роджер просит тебя. Он долго не протянет. Пойдешь к нему? Он очень настаивает. Приложи платок к лицу, хотя не знаю, чем это поможет. Мы тут мрем как мухи.

Она поцеловала Джека, быстро развернулась и убежала. Джек блаженно улыбнулся ей вслед, а Эви только вскинула бровь и снова подняла руки:

– Нет, ни слова, я не хочу знать.

Она поспешила за Грейс, махнула рукой последнему из двух оставшихся санитаров и спросила про Матрону, которая накануне слегла с лихорадкой.

– Она это предвидела. Но, в самом деле, ты бы смогла ее остановить? – Этот вопрос не требовал ответа.

Эви взяла одну из наполненных сфагновым мхом повязок из корзины у входа в зимний сад. Она была обрызгана дезинфицирующим средством. Она приложила ее к лицу, когда входила внутрь. Все шторы были опущены, и печь была затоплена на полную мощь, чтобы поддерживать температуру в этом стеклянном помещении. Снаружи снег покрыл землю как минимум на три дюйма. Эви надеялась, что Саймон надел куртку, несмотря на то что сейчас он был в тепле и подкармливал переживающие зиму тепличные растения.

Роджер лежал ближе всего к двери и был абсолютно серого цвета. Почти все его волосы поседели. Она села у его кровати – ею двигала простая жалость, потому что у него больше не было никого, кто бы о нем волновался или навещал его.

– Как ты, Роджер? – спросила она тихо, чтобы не нарушать тишину и покой других пациентов.

– Умираю к чертовой матери, ты, тупая корова. – Он ненадолго приоткрыл глаза, когда его смех перешел в кашель. Она улыбнулась. Она никогда раньше не видела, чтобы он шутил, а теперь для этого было уже поздновато. Она не стала делиться с ним этой мыслью. Он сказал:

– Это по поводу Милли, я поступил с ней непорядочно, и она убежала за лучшей жизнью, но ведь остался мальчик.

Эви напряглась, потому что как-то этот человек угрожал, что заберет Тима у Джека.

– Тим счастлив с моими мамой и папой и с Джеком, так что у тебя нет на него никаких прав, твоего имени нет даже в свидетельстве о рожд…

– Прекрати шуметь, Эви. Ты знаешь так же хорошо, как и я, что я умираю, как я только что и сказал.

Эви прижала повязку со мхом плотнее ко рту.

– У меня есть деньги, вот что. Мне платили, когда я был в плену, мне платили, когда я был камердинером, ну и еще тут и там.

Он снова закашлял, и она понимала, какую боль это ему причиняет, но совершенно не понимала, что последует за «тут и там». Господи, пожалуйста, пусть это будет не исповедь на смертном одре. Он продолжил:

– У меня есть деньги. Я написал завещание. Оно в моем рюкзаке. Мы все сделали это. Это для него. Скажите Тиму, что это от его папы. Приятно знать, что тебя любил твой настоящий отец, а им я ему и был. Или не говорите, это уже тебе решать или твоему Джеку. Матрона знает детали.

Его голос слабел, его глаза медленно закрывались. Эви взяла его руку – это были одни кожа и кости, бедный жалкий человечек. Она хотела спросить, какое имя написать на надгробном камне – Роджер или Фрэнсис Смит, – но кому придет в голову бросить такой вопрос в лицо умирающему человеку? Он закашлял, открыл глаза и издал странный вздох – долгий, как будто удаляющийся. Грейси тронула ее за плечо:

– Он ушел, Эви. Я рада, что он не был один. Было очень милосердно с твоей стороны побыть с ним после всего, что он сделал.

Эви посидела еще минутку, глядя на него.

– Нет, не было. Жизнь делает нас такими, какие мы есть.

Глава 18

Истерли Холл, 24 декабря 1919 г.

Елку уже установили в главном зале, но не украшали. Работа была приостановлена по случаю похорон Роджера, которые проводил Эдвард. Церковь была полна, но не из-за теплых чувств, а скорее из-за грусти за того, кого при жизни так не любили. Они похоронили его как Фрэнсиса Смита, что показалось единственно правильным решением. Эви сидела в первом ряду со своими мамой и папой, Тим держался за руку ее матери. Было решено, что ему не стоит говорить, кто был его настоящий отец, по крайней мере сейчас, когда его покинула мать, возвращения которой он все еще ждал каждую минуту.

Саймон рассказывал о Роджере с кафедры.

– Он был отличным денщиком и еще рассказал о всяких хитростях торговли с рук, когда мы были заключенными в офицерском лагере. Его интересовали бабочки, и мы много раз обсуждали с ним разные цветы и растения, с которых они собирают нектар. В каком-то смысле мы даже стали друзьями, вероятно, потому, что нас обоих оставили за бортом: меня – потому что я отдал свое место другому, его – потому что он понимал, что цена, которую заплатит рядовой в случае поимки, будет слишком высокой.

Тим заерзал. Джек потрепал его по голове с выражением чего-то очень близкого к ярости на лице. Эви внимательно посмотрела на него. Он злился, потому что Роджер оставил деньги? В этот момент заговорил Эдвард, а Саймон вернулся на свое место на скамье и взял ее руку.

– Я все так сказал? – спросил он.

– Конечно, – ответила она, но на самом деле что-то было не так.

Она посмотрела в сторону Вероники и увидела, что Оберон стоит рядом с Чарли и Мартом, поджав губы; на самом деле у них у всех было одно и то же выражение. Поминки устраивать не стали, потому что был канун Рождества и еще больше персонала слегло с лихорадкой, да к тому же должны были прибыть новые пациенты, которых нужно будет разместить в домиках. Доктор Николс даже послал еще за парой медсестер, чтобы они помогли справиться.

Саймон помог Джеку, Марту и Чарли, которые украшали новогоднюю елку, а потом пошел домой к своим родителям, чтобы провести ночь там. Завтра они все прибудут на праздничный обед, но на этот раз он пройдет не в зале для прислуги, потому что миссис Мур не позволила, чтобы мистер Харви снова лез из кожи вон, пытаясь втиснуть все столы в одно помещение, как настоял Оберон в 1914 году; не с его спиной. Сначала столы накроют для пациентов, а уж потом настанет очередь слуг, которые смогут, наконец, дать своим ногам отдохнуть или же использовать их для танцев. Тем, кто захочет, вечером подадут холодные блюда.

Рождественский день был тих, морозен и спокоен, снега было по колено, а ветер наметал сугробы у каждого дерева или стены, какие только мог найти. Эви улучила момент, чтобы выйти на улицу, закутавшись в свое удобное поношенное пальто, которое Грейс подарила ей много лет назад, и намотав на голову шаль. Она встала под крону молодого кедра. «Береги тепло, береги себя», – прошептала она, пока ветер хлестал и раскачивал его ветви. За ее спиной послышался голос Оберона:

– Будем надеяться, что у него такое же рыцарское сердце, как и у его предшественника.

Он задел головой одну из ветвей, и на него посыпался снег.

– Это было здорово со стороны Рона и Гарри организовать это для тебя.

Она оперлась на ствол и сложила руки, защищаясь от холода.

– На самом деле это было сделано не только для меня. Это было сделано для всех. Он стал своего рода талисманом, как мне кажется.

Оберон посмотрел наверх. Некоторые снежинки пролетали сквозь густые ветви и опускались на его ресницы, волосы, щеки. Он был в своей шинели цвета хаки, поношенной и покрытой пятнами, но уже ставшей его отличительным знаком.

– Так и было – я имею в виду, для нас он был талисманом. Но сделали они это для тебя, они сами мне сказали. Они очень тебя ценят. Ты как будто одновременно повсюду и всегда хочешь быть уверенной, что у всех есть абсолютно все, что нужно, – теперь он смотрел на нее. – А что насчет тебя, Эви Форбс? У тебя есть абсолютно все, что нужно?

Под темной сенью дерева она вспомнила полевой госпиталь, теплоту его рук, обнимающих ее, запах войны на его пальто, его глаза и чувство безопасности. Она оттолкнулась от дерева, крепко встав на ноги и расправив плечи.

– Да, Саймон дома, и мы обязательно обустроим здесь самый замечательный отель, и спасибо за это тебе, Об. И я должна поблагодарить тебя за то, что ты доставил в целости и сохранности домой их всех.

Она протянула ему руку. Она была ледяной, потому что она придерживала ею шаль. Оберон взял ее и поцеловал.

– Я тоже забыл перчатки, так что, кажется, мы оба слишком замерзли, а это не к добру. Наверное, нам нужно вернуться в тепло, как ты думаешь?

Она помахала ему, чтобы он шел за ней. Вместе они прошли через лужайку, оставляя свежие следы, и снег скрипел у них под ногами. Она пробежалась по гравию и направилась в сторону кухни. Он остался стоять на верхней ступеньке в ожидании, наблюдая за ней и надеясь, что его любовь никак себя не выдала, как и его отчаяние. Но все, чего он хотел – это чтобы она была счастлива, вот что ему надо было себе напомнить, и она была счастлива сейчас. Так что ему надо было двигаться дальше.

На следующий день Оберон был приглашен в дом пастора. Он шел туда по снегу по меньшей мере в восемнадцать дюймов глубиной, так что его брюки выше сапог заиндевели и он жутко замерз. Чарли приехал накануне ночью и остался у Джека и Грейс, и Март, очевидно, тоже уже гостил здесь какое-то время, потому что ему было сухо и тепло. Они все собрались за кухонным столом. Грейс поставила греться чайник и сказала:

– Я знаю, Оберон, что ты хотел провести встречу здесь, вдали от хаоса Истерли Холла с этими новыми случаями лихорадки, но, я надеюсь, ты не против, что она пройдет на кухне. Это самая теплая комната в доме, – она провела его по коридору в освещенную газом комнату.

Оберон сел во главе стола на мягкую подушку, лежащую на резном деревянном стуле, а Джек занял противоположный его конец.

– Кто-то должен сказать Эви, чтобы она тоже положила подушки на свои кухонные стулья, – сказал он. Они посмотрели друг на друга, а потом на него со смесью жалости и иронии. Грейс сказала:

– Это было бы то же самое, как если кто-нибудь сказал бы Матроне, что ей нужно лучше ухаживать за пациентами, так что можешь принять этот бой сам, Оберон, а мы потом соберем тебя по кусочкам.

Оберон рассмеялся.

– Хорошо, наверное, о подушках говорить не стоит, но на самом деле мне нужно серьезно с вами поговорить.

Он начал помешивать свой чай, но зачем? Сахара не было. Впрочем, на столе стоял горшочек с медом, и Джек подтолкнул его к нему. Это был мед из Истрели Холла, и этикетка впечатляла. На ней тушью и пером был нарисован кедр, еще старое дерево. Новое вырастет похожим на него, под чутким руководством Эви. Он остановил ход своих мыслей. Довольно об Эви, ее будущее с отелем уже было решено.

Он зачерпнул мед ложкой и поднял ее над чашкой, наблюдая, как мед стекает вниз. В этот самый момент он задал свой первый вопрос:

– Я так понимаю, это дохлый номер – предлагать Джеку и Марту уйти из шахты насовсем?

Он проверил, слушают ли его. Его слушали и качали головами.

– Наверное, птичка уже принесла вам на хвосте новость о том, что Вер, Ричард и я теперь владеем шахтами, и я предлагаю тебе, Джек, и тебе, Март, работать три дня в неделю на Оулд Мод и в Хоутоне, а в два оставшихся будних дня посещать занятия, чтобы через два года получить свои квалификационные свидетельства. Это будет значить, что, когда Дэвис в Истоне и Монтгомери в Хоутоне уйдут на покой – а это произойдет через три года, – вы оба сможете взять в свои руки управление шахтами. Это должно остановить бесконечный поток жалоб на начальников.

Он положил ложку на блюдце и хлебнул чая из кружки, наблюдая за ними исподлобья. Они ошарашенно смотрели друг на друга. Хорошо, по крайней мере, он наконец заставил из замолкнуть. Он улыбнулся, добавив:

– Разумеется, ваша работа будет полностью оплачиваться, и стоимость обучения я возьму на себя. Нам здесь нужны люди, которые понимают физику шахт, и у вас обоих это есть, и позвольте мне сказать, что вы заслуживаете каждой секунды триумфа, которого, я надеюсь, вы достигнете, когда создадите самые безопасные шахты за всю историю угледобывающей индустрии и, я уверен, насолите при этом куче народа, – он рассмеялся.

Джек пробормотал:

– Да уж, я побывал под столькими завалами, что могу читать Оулд Мод как чертову книгу, – но он тоже не мог удержаться от улыбки.

Грейс схватила его руку, и ее лицо засветилось от облегчения.

– Им нужна какая-то цель, Об. Но ты и так это понимаешь, у тебя впереди большая стройка. Это убережет вас от беды.

Март сказал:

– А Хоутон станет прямо домом вдалеке от дома. Все та же линия пласта. Но думается мне, что Джек у себя в Оулд Мод тоже устроит такое, что мы будем два сапога пара. Но мы еще успеем походить в костюмах на работу, задрав носы, когда получим наши свидетельства. Это будет что-то, дружок. Просто что-то.

Они вдвоем подошли к нему. Об встал.

– Я сделаю для тебя все, что будет в моих силах, Об, – сказал Джек, пожимая ему руку.

– Я знаю, Джако.

Март тоже подошел к нему, крепко пожав руку.

– У тебя будет самая лучшая и безопасная пара шахт в чертовом регионе, друг, и я буду держать нос по ветру, уж не сомневайся! – сказал он Оберону.

Они вернулись на свои места. Чарли так внимательно глядел на дно своей кружки, будто увидел там Австралию. Оберон сказал:

– Теперь о тебе, юный Чарли. Мне кажется, что твоя идея предоставить гостям отеля возможность поохотиться очень хороша. Конечно, это несколько отличается от твоих занятий в военное время, когда ты носил нашивку снайпера, но ты, вместе с нашим егерем Томасом, должен будешь беречь и приумножать популяцию всех фазанов, куропаток и прочей дичи, какая только есть под солнцем. Ты сможешь жить в коттедже помощника садовника, если это тебе подходит, и предоставить возможность этим двоим проводить хоть немного времени наедине.

Это подходило Чарли просто прекрасно, и, как обычно, он сумел облечь в слова то, что все остальные были не в силах. Он сказал:

– Ты снова нас спас, Оберон. Будет тяжко, когда все солдаты наконец вернутся домой, и все погрузится в хаос. Работы не будет. Но теперь мы знаем, что встретим еще много прекрасных дней вместе. Все вместе.

Он подошел к концу стола и протянул руки к Оберону, и за рукопожатием последовали объятия. Остальные молча наблюдали за происходящим, и Оберон слышал, как кто-то покашливал, но в душе он улыбался сам себе, и его сердце переполняла радость. Он обнял Чарли в ответ, прижав его к себе так, что почувствовал его ребра.

– Тебе только нужно получше питаться, дружок. Обязательно подружись с Эви, я уже молчу про миссис Мур.

Наконец, Чарли отпустил его и вернулся на свое место. Грейс налила еще чая. Чарли прикончил свой в два глотка.

– Чашечки эти немного маловаты, Грейси.

– Давай я тебе еще налью. – Так она и сделала, пока Чарли смотрел на нее, а потом спросила: – Но что насчет Саймона? Он станет старшим садовником, когда старый Стэн уйдет?

Это вопрос привел всех в некоторое замешательство, но Джек нашелся что ответить:

– А что еще ему желать? У него есть любовь моей сестры и будущий отель; сад, чтобы за ним ухаживать, и гости, чтобы их развлекать. Но старый Стэн какое-то время еще поработает. Это убьет его, если мы попросим его уйти, особенно сейчас, когда и его сын, и его внук лежат в сырой земле.

Оберон отправил ложку меда в чай, который ему только что подлила Грейс.

– Я думаю ровно то же самое, Джек. Мне действительно нечего предложить человеку, у которого есть столь многое.

Грейс придвинула ему тарелку с имбирным печеньем и внимательно посмотрела на его лицо, но ничего не сказала. Прошло несколько мгновений. Он не мог придумать, что еще сказать, но уйти тоже не мог. Джек тем временем подался вперед.

– Эви прислала их, когда узнала, что ты попросил нас о встрече. Испекла их за несколько минут. Она знает, что ты их любишь. Возьми одно, а то я скажу ей, что ты воротил нос.

Тогда он улыбнулся, взял печенье и положил его себе на тарелку. Грейс спросила:

– А что насчет тебя, Оберон? Ты будешь помогать с реновацией Истерли Холла, когда уедет последний пациент?

Оберон знал, что до этого дойдет, и быстро посмотрел на часы:

– Боже мой, уже так поздно?!

Он схватил печенье:

– Съем по дороге.

Он посмотрел на сидящих за столом: у Чарли до сих пор немного горели щеки, а у Марта горели глаза, потому что теперь он смотрел в будущее, а глаза Грейс были прикованы к нему, и лицо у нее было озадаченное.

Джек сразу же вскочил, когда он направился к двери, помог ему с пальто и натянул свое. Об положил печенье в карман и расправил пальто на плечах у Джека.

– Это необязательно, Джек. Оставайся в тепле.

– Мне нужно подышать, – тон Джека не предполагал возражений. По-своему Оберон был рад. Он открыл дверь, и внутрь ворвался холод. Он обернулся. Грейс, Чарли и Март стояли в коридоре.

– Увидимся завтра, капитан, – сказал Март.

Об задержал на них взгляд на какое-то время, затем кивнул и пошел прочь по дорожке, а Джек следовал за ним как тень. Ветер кусал их за щеки и предвещал еще больше снега, в этом не было сомнений. В воздухе стоял тяжелый запах серы, испускаемый кучами шлака; дым скорее напоминал пар. Оберон оглянулся, как будто хотел выпить его.

– Дом вдали от дома, – пробормотал он. – Ты заботься о своей семье, ладно, Джек? Живи счастливо теперь, когда все закончилось.

Джек обогнал его.

– Что происходит, Об?

Оберон натягивал перчатки.

– Я возвращаюсь обратно, на Сомму.

Джек внимательно посмотрел на него, потом тихо сказал:

– Чтобы найти покой, да? Там остались только чертовы руины, приятель.

– Не везде, а только на линии фронта. Река осталась, а она длинная и полна карпов. К востоку есть деревни с погребками. Может быть, там я найду что-то или кого-то.

– Надолго?

– Ой, Джако, лучше не жди у моря погоды. – Оберон улыбнулся, но это была вымученная, усталая и грустная улыбка.

Джек схватил его за руку.

– Но ты наш марра, мой марра. Мы дома. Ты мне нужен. Господи, да я буду скучать! Ты – часть того, за что я сражался.

Оберон не мог смотреть на этого человека, которого он уважал больше, чем кого бы то ни было, и который стал практически второй половиной его самого.

– Ты мой марра, просто знай это, и это навсегда. Теперь я в точности знаю, что это значит.

Вероника стояла рядом с Обероном на нижней ступеньке крыльца и смотрела на подъездную дорогу. Ричард стоял с другой стороны от Оберона. Никаких признаков Теда и его трах-бабах-такси, как его прозвал Джеймс.

– Ты взял все, что нужно, милый Об? – спросила она, уверив себя, что не будет плакать.

Он был в полной безопасности, война кончилась, и он просто отправляется в путешествие. «Но зачем?!» – хотелось ей крикнуть.

Он пнул ногой свой вещмешок:

– Я прошел с ним всю войну, теперь пойду и по миру.

Прошлой ночью, наконец, не выпало снега, но морозы были все еще суровыми.

– Иди-ка ты внутрь, Вер. Лишним будет простудиться сейчас, когда эта лихорадка так разыгралась.

Он достал свой портсигар, предложил закурить Ричарду, и в этот момент его взгляд был прикован к кедру. Его ветви украшал снег.

– Он выглядит как часть рождественского торта, который готовит Эви, – тихо проговорила Вероника.

Он постучал сигаретой по портсигару, который затем убрал в карман, зажег ее, глубоко затянулся и выдохнул, наблюдая, как дым идет прямиком в небо. Они все наблюдали. Он что, пытался разглядеть прицел снайпера? Вероника слышала его по ночам, он спал в соседней комнате. Иногда он громко говорил что-то, иногда просто кричал. Грейс сказала, что у Джека то же самое. Ну, это было не страшнее того, с чем им пришлось так долго жить в Истерли Холле.

– Останься, – сказала она, – здесь, где тебя любят.

– Оно вырастет, – сказал он, щелкнув пальцами и указывая на кедр. – Просто дай ему время.

Она прижалась к его руке.

– Об, ты говоришь так, как будто это навсегда. Пожалуйста, я люблю тебя, мы все тебя любим. Пойдем домой, с нами.

Он похлопал ее по руке, а его глаза все еще были пригвождены к дереву.

– Ты можешь писать мне через банк, они будут знать, где я, потому что я периодически буду обращаться к ним за деньгами. Мне просто нужно немного времени, Вер. Слишком долго у меня не было возможности побыть одному, подумать, найти путь…

– Отпусти его, дорогая. Я знаю, что он имеет в виду. – Ричард приобнял Оба за плечи: – Возвращайся, старый друг.

Такси Теда свернуло на дорожку. Они видели, как оно встало аккурат между столбами, и тихо смеялись, пока Тед выходил из машины, хлопнув дверью, и пытался завести двигатель. Они могли представить, что за речи там звучали.

За их спинами открылась дверь. Эви подошла к ним, держа в руках корзинку.

– Если тебе действительно нужно ехать, Об, то ты должен взять с собой остатки Рождества, но если я увижу, что крошками от этого пирога пируют птицы на подъездной дороге, то я буду преследовать тебя по пятам с другим куском, это понятно?

Вероника рассмеялась, а Оберон выбросил сигарету на покрытую снегом дорожку, взял корзинку и положил на свой мешок.

– Я бы не посмел, – сказал он.

Эви дрожала от холода.

– Прохладный же ты день выбрал для поездки на рыбалку, Об. Думаю, я бы предпочла съесть булочку у камина.

Она стояла перед ним, потирая руки, в своем тканом фартуке, присыпанном мукой, раскрасневшаяся от жара печей. Вероника стерла немного муки с ее щеки.

– Пожалуй, – согласилась она.

Тед наконец-то управился с двигателем, и все четверо наблюдали, как колеса сначала забуксовали на снегу, а потом наконец сцепились с дорогой и повезли машину к ним. Оберон отнес вещмешок и корзину на дорогу. Веронике захотелось, чтобы двигатель снова заглох и уже никогда больше не завелся. Она почувствовала, как рука Эви сжимает ее, и они обе сбежали вниз, чтобы постоять рядом с ним. Тед был все ближе. Тогда Эви встала прямо перед Обероном и посмотрела на него:

– Береги себя, дружочек. Мы будем здесь, когда ты вернешься, все такие же, полные забот об отеле. Лучше бы это было не очень надолго, слышишь? Наш Джек говорит, что ты один из них и ты нужен им. Будь осторожен, будь удачлив.

Вероника увидела, что ее глаза были полны слез, как и ее собственные. Оберон только кивнул и сказал:

– Позаботься о себе и о Саймоне. У тебя есть мечта, живи ею. Будь счастлива, потому что ты заслуживаешь каждую секунду.

А потом они услышали миссис Мур, которая кричала откуда-то из конюшенного двора:

– Там уже все овощи сморщились, пока вы трое тут прохлаждаетесь, так что пусть эти двое уже едут, или все закончится тем, что тебя запихнут в багажник вместе с мешком.

Эви застыла, а потом протянула руку и дотронулась на мгновение до щеки Оберона, и убежала. Вероника посмотрела на нее, а потом на своего брата, пока Эви исчезала за поворотом. Она никогда не забывала о той записи в дневнике, и только теперь она поняла, почему ее брат уезжал, и ее сердце болело за Оберона, но что она могла ему сказать?

Тед выпустил из трубы немного дыма, развернулся и начал вылезать из машины, не заглушая двигатель. Он ворчал даже больше, чем обычно, а его блестящая кепка, которую он непременно надевал, когда отправлялся к большому дому, съехала набок. Он пыхтел и бормотал.

– Старая клуша, вот она кто, никаких манер, никаких… – он имел в виду свою машину.

Он понес корзинку к багажнику. Его кепка слетела прямо в снег.

– Дурацкая, дурацкая кепка…

Вероника, Оберон и Ричард обменялись смешками, совсем тихими.

– Присмотри тут за всеми, – сказал Оберон Веронике и обнял ее.

Она проговорила, уткнувшись в его пальто:

– Ты прекрасно знаешь, кто осуществляет присмотр за всеми в этом заведении – устрашающий батальон из одного человека.

Он улыбнулся, посмотрев на нее сверху вниз:

– Тогда присмотри за ней, и тогда у всех остальных все тоже будет хорошо.

Он пожал руку Ричарду. Ричард сказал:

– Мы все будем скучать по тебе, старина. Мы правда будем.

Внезапно на ступеньках появилась целая толпа – медсестры, сестры из корпуса, санитары, доктор Николс, Матрона и весь персонал, который раньше звался «прислугой». Об этом напомнила себе Вероника и лишний раз порадовалась таким переменам. Все они кричали:

– В добрый путь!

– Возвращайтесь к нам!

– До свидания, удачи!

Оберон махнул всем рукой в последний раз и сел в машину, и Тед повез его к дороге, издавая обычное урчание. Вероника посмотрела в сторону конюшенного двора. Там стоял весь персонал кухни, включая миссис Мур, Эви и Саймона, и они все махали ему вслед кухонными полотенцами. Веронике захотелось придушить Саймона одним из них, потому что он обладал тем счастьем, которого заслуживал ее брат.

Глава 19

Истерли Холл, 1919 г.

Когда январь уступил место февралю, большая часть раненых уже оправилась и их можно было отправлять в санатории для выздоравливающих поближе к дому или даже выписывать совсем. Милли прислала открытку из Америки на восьмой день рождения Тимми, в которой сообщала, что у них с Гейне все хорошо и что она обязательно когда-нибудь снова его увидит. А пока он должен быть хорошим мальчиком и не расстраивать Джека. Грейс, которая уселась рядом с ним на диване в доме Боба и Сьюзан Форбс после того, как выпила с ними чая, сказала Тиму:

– Иногда в жизни случается что-то такое, что человеку просто приходится уехать. Это не значит, что она тебя не любит.

Тим посмотрел сначала на нее, а потом на Сьюзан Форбс, которая была рядом с ним всегда. Он держал в руках рисунок, на котором изобразил одного из дедушкиных голубей.

– Это же отлично, правда, бабушка? У мамы все хорошо. Она вернется, если захочет. Она же всегда делает то, что хочет, да?

Лихорадка все еще бушевала во всем мире, включая Истерли Холл, где она забирала одну жизнь за другой. Домой возвращались освобожденные военнопленные, истощенные и зачастую с травмами, которые были похожи на травмы шахтеров, большое количество которых и так попало в руки к немцам. По всей стране росло недовольство из-за медленной демобилизации. И снова, раз за разом, Эви благословляла Оберона и Ричарда за то, что доставили их мужчин домой так быстро, но Ричард уже не хотел слышать ее благодарностей, потому что сейчас они с Вероникой мучились лихорадкой в своих комнатах. Энджела Дор держала Джеймса подальше, в ее собственной комнате, в том самом коттедже, который освободила леди Маргарет.

Матрона на утренней встрече за кухонным столом настояла на том, чтобы в этот день, 10 февраля, в день ее рождения, как можно больше сестер из добровольческого корпуса получили уведомления об освобождении от обязанностей, и медсестер тоже, потому что и их потихоньку начала охватывать волна помешательства в связи с демобилизацией, а у нее и так было достаточно проблем, помимо толпы истеричных женщин, заполонивших этот дом.

Она добавила:

– Я тем не менее останусь здесь до самого конца, потому что мне кажется, что домики, выстроенные за парком, еще могут пригодиться для размещения тех, кто будет нуждаться в выздоровлении, когда вы будете решать вопрос о размещении посетителей гостиницы.

Эви подняла глаза от своего блокнота с записями. Рон тоже.

– Продолжайте, – подтолкнула ее она. Вид Матроны прямо-таки кричал о том, что она сейчас так и сделает.

– Ну, это же просто здравый смысл, разве нет? Раненые не исчезнут с лица земли в один момент, испарившись, как облачко дыма. Они продолжат свое существование до того самого дня, пока не умрут, вместе со своими ранениями, которые круто поменяют их жизни. Мы должны быть здесь, чтобы присматривать за ними. Молодой Гарри полагает, что благотворительный фонд его отца вполне готов предоставить нам средства, чтобы осуществлять за ними уход, и даже за их семьями, если они пожелают быть здесь. Эти люди могут приезжать на выходные, чтобы помогать с протезами, или еще с чем-то, или оставаться на более долгий срок. Я надеюсь, что все заинтересованные и неравнодушные будут оставаться здесь, в Истерли Холле, заняв тот милый маленький коттедж, который сейчас стоит практически бесхозным. Доктор Николс согласился, что все это нужно, и даже намекнул на свое желание принимать участие, так же как и сестра Ньюсом. Грейс тоже будет рада присоединиться к нам, на каждодневной основе.

Эви и Рон обменялись взглядами. Интересно, посмел бы доктор Николс не пожелать в этом участвовать? Он сидел напротив Эви и выглядел старше своих шестидесяти лет. Его рубашки, пиджаки и жилеты теперь застегивались без особых усилий, так упорно он работал, так мало сахара он потреблял в те дни строгой экономии. Он вздохнул, кивнул и улыбнулся:

– Я считаю, что это замечательная идея. Война закончилась, но ее последствия остались.

Рон тыкнул Эви пальцем в бедро. Она кивнула. Он сказал:

– Я думаю – а ты как думаешь? – что это превосходная идея, особенно если отец Гарри возьмет на себя финансирование. Кстати, где Гарри?

Миссис Мур заговорила с другого конца стола:

– Он взял Саймона к ульям. Он беспокоится о холоде, и они притащили туда сена, чтобы утеплить их.

Она вела себя удивительно тихо, и сейчас Эви заметила, что ее глаза нездорово блестели, а на щеках и лбу выступил пот. Матрона тоже это увидела и указала ей на дверь.

– В постель, немедленно. Эви, ром.

Это было единственное лекарство, от которого, как казалось, была хоть какая-то польза. Никто не знал, как еще справляться с этой опасной заразой, но, как не единожды говорил доктор Николс, мир был слишком изнурен более чем четырьмя годами ада и теперь просто не мог защищаться.

Эви ухаживала за миссис Мур и мистером Харви сама, ведь что случилось с ней, случилось и с ним; от большой любви – так решила Эви. Она заботилась о них обоих по ночам, бегая от одной кровати к другой с влажными полотенцами для лица и холодной водой. Они еле выжили, зато, как сказал мистер Харви, им подавали самую лучшую еду, которую только мог предложить Истерли Холл.

Ричард спрятал больше половины вина и крепких напитков лорда Брамптона перед тем, как его шофер приехал опустошать погреба. Он объявил об этом факте только после конца войны, когда Матрона и доктор Николс установили, что ром был решением проблемы лихорадки. Вероника буквально била его – правда, по деревянной руке, – капризничая каждый раз, когда вино отправлялось в запеканку в слишком большом количестве. Эви, в свою очередь, била ее за то, что она принижает ее кулинарный талант. Но Ричард каждый раз искупал свою вину тем, что открывал бургундское и разливал его на четверых, потому что Саймон, конечно же, всегда в этом участвовал.

Миссис Мур и мистер Харви были вне опасности уже через неделю, и тогда же вернулся в Истерли Холл и Саймон, до этого выхаживавший своих родителей, которые тоже слегли. Но и они выздоровели. И Вероника с Ричардом выздоровели. Вероника появилась на кухне – бледная, но решительная – в конце февраля.

– Мы должны завершить наши планы, Эви, – сказала она, внеся свою лепту в утреннюю встречу. На этот раз блестели глаза и выступал пот уже у Саймона, который только вернулся после проверки ульев с Гарри.

Эви отвела его к своей постели на чердаке и ухаживала за ним день и ночь. Она сидела рядом с ним на маленьком стульчике и давала ему воду или ром, а однажды ей пришлось вызвать Матрону из ее комнаты дальше по коридору в два часа ночи, потому что он начал бредить, звать Денни, своего американского друга, петь, а потом смеяться. Вместе они раздели его и отвели в ванную, где выпаривали из него лихорадку, выпаривали ее и выпаривали, пока к рассвету он не успокоился и наконец не заснул. И когда она сидела у его кровати, а за окном занимался холодный светлый день, Эви осознала, что это был первый раз, когда она слышала, как он смеется, первый раз, когда он пел с удовольствием со дня своего возвращения. И тогда она поняла, что Денни стал его марра.

Саймон медленно выздоравливал, и Эви была вынуждена оставить почти всю готовку на Энни и свою маму, которая приехала из деревни, чтобы остаться в Истерли Холле. Миссис Мур дозволялось заходить на кухню, только чтобы испечь булочки к чаю, пока она окончательно не наберется сил. Это была обязанность миссис Грин, а миссис Грин болела, и свою борьбу она проигрывала. Когда, на шестой день, Саймон немного оживился, Эви усадила его на подушки и стала вязать ему голубой моряцкий шарф, а иногда читала ему что-нибудь из Дейли Скетч мистера Харви. Она как-то попробовала почитать ему Таймс Ричарда, но Саймон от него только раздражился.

На восьмой день Эви прочитала ему газету, от первой до последней полосы и взялась вязать свитер для Тимми, зеленого цвета. За дверями комнаты часы пробили полдень. Она нужна была внизу, но Саймон запротестовал. Пылал камин. У лорда Брамптона разорвалось бы сердце, если бы он увидел, что в комнатах для прислуги, теперь называвшихся чердаком для персонала, топят. Небо было голубым, но это был тот бледный голубой цвет, который обычно сопутствовал арктическим температурам. Может, ей удастся соблазнить Саймона тем, чтобы пойти посмотреть на пчел через несколько дней, – ему нужен был свежий воздух.

Она взглянула на него.

– Ну как ты, дружок? Может, попытаемся тебя поднять? Матрона говорит, что время уже пришло.

Он поднял глаза от листа бумаги, на котором записывал свою новую песню.

– Вязание – это занятие для пожилых женщин, Эви.

Она только рассмеялась.

– Нет, это не так, это то, чем мы вынуждены были заниматься всю войну, а я не люблю сидеть без дела.

– Ну, ты напомнила мне мою маму – сидишь тут и клац-клац спицами.

Он был бледный и весь какой-то тусклый, его волосы больше не сияли. Она взяла его за руку.

– Я люблю тебя.

– Тогда отложи свое чертово вязание и покажи мне.

Эви знала, что при лихорадке портится характер, но ей все равно захотелось оттаскать его за уши.

Она позволила вязанию упасть на пол, когда опустилась перед ним на колени и поцеловала. Его губы были сухими. Она запустила руку в его волосы, поцеловала его лоб, потом глаза, потом снова губы. Он крепко обхватил ее руками, его рот открылся, его язык блуждал, и ей захотелось отшатнуться от него, когда он схватил ее за грудь, а потом сорвал фартук и начал расстегивать пуговицы униформы. Она попыталась отстраниться. Он притянул ее одной рукой со словами:

– Покажи мне, что ты не старуха, покажи мне, что твоя кровь еще горяча. Я люблю тебя, ты нужна мне.

Она ослабела и теперь целовала его с исступлением. Это был человек, которого она любила, человек, которого ждала, человек… Она попыталась отключить голову, пока его руки гладили ее кожу, но мысли становились все настойчивее. Любила ли она его до сих пор на самом деле? Его руки теперь крепко вцепились в ее юбку, пока он пытался задрать ее. Она попыталась высвободиться. Он крепко ее схватил.

– Ты моя девочка. Покажи мне, что ты моя девочка.

Его лицо покраснело, его руки двигались по ее бедрам, выше, выше, его глаза были закрыты.

– Покажи мне, Эви, позволь мне любить тебя, покажи, что любишь меня. Давай сделаем это, Эви, мы слишком долго ждали. Остальные делают, давай же.

Она почувствовала, что в нее проникает что-то похожее на страсть, какое-то сильное желание, но что-то было не так. Она освободилась от его хватки и встала на ноги, глядя сверху вниз на человека, который был ее милым пареньком.

– Нет, – сказала она. – Давай поженимся. Заводить ребенка без… В общем, это будет неправильно. Посмотри на Милли.

Он прижал ладони к глазам, пока она опустила и разгладила свою юбку.

– Так что ты мне хочешь сказать, Эви Форбс? Я – просто очередной Роджер, да? Откуда во всем этом взяться любви? Я был терпеливым, разве нет?

Она пыталась поправить фартук, но пальцы как будто обзавелись своим собственным умом и не желали сотрудничать.

– Эви, ты поступаешь несправедливо, ты просто вычеркиваешь меня из своей жизни, как Джек и все остальные, – горестно сказал ей он.

Она изумленно поглядела на него.

– Несправедливо? Я ухаживала за тобой день и ночь; ты будешь помогать управлять целым отелем, ты сможешь развлекать гостей и разбить свой собственный сад, ты будешь полноценным партнером в процветающем деле.

Он облокотился на локоть.

– Это твое дело, Эви, не мое. Ты никогда не спрашивала меня, чего хочу я.

Она подошла к окну и посмотрела за холмы, на море в Фордингтоне. Там всегда будут бить волны и всегда будет уголь, который можно собрать. Разве отель не был их мечтой? Она потерла лоб. Всегда был, разве нет? Что еще обеспечит им стабильность и даст ему возможность петь? Она больше не могла думать.

Она обернулась и улыбнулась ему.

– Я считаю, что ты просто скучаешь по Денни. Он твой марра. Может, мы попробуем связаться с ним? Может быть, он захочет приехать и остановиться здесь, как ты думаешь?

Саймон лег на бок, спиной к ней.

– Он сказал, что телеграфирует к концу февраля. Толстый лжец, вот он кто.

– Сейчас только первая неделя марта, дружок. Он свяжется с тобой, и мы организуем его приезд, если ты захочешь.

Ответа не последовало, и она ушла. Она нужна была на кухне. Легче было готовить, чем пытаться залезть в чью-то голову, даже в свою собственную.

Десятого марта Саймон получил письмо от Денни. Он вошел на кухню, читая его, и его лицо светилось. Когда она подняла на него глаза, отвлекшись от приготовления хлеба, Эви сразу узнала тот самый взгляд, который озарял эти голубые глаза, когда он бывал с ней, еще до войны.

– Он это сделал, его отец хочет встретиться со мной, дать мне шанс на Бродвее, – сказал он ей.

Стоявшая напротив Эви миссис Мур перестала замешивать тесто. Эви же продолжила его замешивать в том же темпе, удерживаясь от того, чтобы ударить по тесту еще и еще раз, хотя все в ней кричало о том, чтобы это сделать.

Саймон подошел к ней и обвил руками ее талию.

– Это мой шанс, Эви. Ты это понимаешь? Я вернусь так быстро, что ты обернуться не успеешь, и тогда мы разберемся, что нам делать дальше. Мы можем жить в Америке, как тебе это понравится?

Именно тогда Эви поняла, что это было его мечтой, а не гостиница.

Она подняла руки, липкие от теста, вверх и обняла его одними предплечьями.

– Ты должен ехать, конечно, я это понимаю.

Он отправлялся в путь из дома своих родителей. Эви, Джек, Чарли и Март пришли, чтобы его проводить. Он закинул свой вещмешок в повозку, и они пожали ему руку, похлопали его по плечу, а Джек сказал, чтобы он скорее возвращался. Эви только улыбнулась, крепко обняла его и помахала ему вслед.

– Он вернется домой, красавица, – сказал Джек.

– Ага, он увидится со своим другом Денни и, может быть, поймет, что его настоящие друзья здесь, и он не останется изгоем навеки, – сказал Чарли.

Джек и Эви наблюдали за тем, как его повозка исчезает, спускаясь вниз по Вентон-стрит в арке из громад шлака, которые по-прежнему источали запах серы, и подъемных машин, работавших на шахте вдалеке. Март сказал:

– Он так и не отделался от этого, да? Он выбрал…

Джек резко прервал его.

– Он отлично проведет там время, а потом просто выкинет все это из головы и поймет, что ждет его здесь: властная красавица с чертовым огромным отличным отелем в проекте.

Эви продолжала смотреть в том направлении, куда уехал Саймон. Она никак не могла понять, что чувствует.

В апреле миссис Мур и мистер Харви наконец отказались от вольной жизни, а Эдвард Мэнтон официально это оформил. Миссис Мур хотела, чтобы ее подружкой невесты была миссис Грин, но лихорадка забрала ее, к большому огорчению всех, кто ее знал, и теперь Эви шла к алтарю за ней и Джеком, который должен был передать миссис Мур жениху.

– Мы не юная греза любви, – сказал мистер Харви на свадебном фуршете в шатре, который снова был возведен на лужайке, потому что последние пациенты уже переехали в домик и в особняке началась работа по возвращению ему какого-то подобия былого величия. – Но тем не менее наша любовь глубока.

Ричард произнес речь шафера. Он сказал, что миссис Мур – это сокровище, которое нужно хранить бережно, и от этих слов миссис Мур начала обмахиваться салфеткой, а мистер Харви – мужчина, которого он уважает больше всех на свете, человек чести и большого мужества. Он завершил свою речь следующими словами:

– Мистер Оберон передает вам свои самые лучшие пожелания и надеется вскоре вас увидеть. Он понимает, хотя не с такой ясностью, как я, что без вас мы бы не смогли пережить эту войну.

Эви вопросительно посмотрела на Веронику, которая покачала головой и прошептала:

– Он все это выдумал, мы не получили от него ни строчки. А Саймон писал еще?

Эви получала от него весточки дважды: сначала телеграмму, информирующую ее о том, что он благополучно добрался, а потом письмо с описаниями прослушиваний, его восторга, рева Бродвея и того, как он развлекается с Денни и его семьей. Она писала ему еженедельно, но ведь у нее, разумеется, было больше времени: у нее была только семья, персонал и пациенты в домиках, которым надо было готовить. Она покачала головой.

После чая прибыло такси Теда, украшенное белыми лентами и с бантами на ручках дверец. Молодожены уезжали отдыхать в Скарборо, и к этому времени уже было закончено преобразование охотничьих конюшен в нижнюю и верхнюю комнаты на двух этажах. Их оставалось только обставить, так что они могли возвращаться уже через две недели.

Джек и Мартин привязали к такси банки, которые громыхали, пока Тед уезжал по подъездной дороге, и все махали им на прощание, а Эви и Вероника смеялись на тем, как ворчал Тед, когда они отправлялись. Ричард приобнял жену и прошептал:

– Даю им время до перекрестка, а потом он точно выйдет из машины и срежет их.

После того как Эви переоделась в свою униформу, она проверила, готов ли холодный ужин к тому, чтобы отнести его в домики, а потом присоединилась к Ричарду, Рону, Веронике и Гарри. Они расположились в практически пустом танцевальном зале и изучали планы, которые разложили на длинном столе. Канделябры в свое время должны будут повесить на их законные места, но до этого нужно было завершить еще некоторые работы. Их архитектор, Барри Джонс, был одноруким супругом новой экономки, Хелен. Они проживали в одной из палаток.

Все надеялись, что Истерли Холл начнет принимать гостей уже осенью этого года, к открытию охотничьего сезона, который обеспечил бы большой прирост к выручке, ведь Чарли и местный егерь отлично поработали и делали большие успехи. Но это была только надежда. Сын Теда, вернувшийся с войны, согласился помочь своему отцу в его деле: он должен был устраивать для гостей поездки к морскому побережью или к болотам, а также забирать их со станции. Рон очень тактично предложил Теду приобрести шикарный новый лимузин, взяв его в кредит с низкой процентной ставкой, – его можно было оплачивать из оклада, который Истерли Холл будет выплачивать сыну Теда за его эксклюзивные услуги.

Строители, слесари, водопроводчики и электрики потекли в Истерли Холл рекой после того, как Ричард вывесил объявление о найме рабочих в пункте демобилизации в Ньюкасле, и работали почти круглосуточно, по сменам. Мужчины отчаянно нуждались в работе в этой послевоенной стране, которая с трудом могла обеспечить людям хоть какую-то жизнь, не говоря уже о такой, которая действительно подходила «для героев». У Ричарда было достаточно много опытных и квалифицированных людей, которые могли обучать неопытных, на найме которых он также настаивал, а также тех, кто приходил сюда за помощью в заполнении всех форм и получении пенсий.

Папа Эви ушел на пенсию в январе, и она воспользовалась частью наследства Джона Нива, чтобы оплатить ему и кузнецу Тому Уилсону двухмесячное пребывание в отделе протезирования в Рохамптоне, где они смогли обновить свои знания в этой непростой области. Когда они вернулись, они были полны решимости работать с инвалидами, которые приезжали пожить в домиках, выстроенных здесь, будучи не в состоянии справиться с тяготами повседневной жизни.

Вероника подозвала Эви жестом.

– Барри Джонс предложил внести в план некоторые изменения. Смотри, если мы с Ричардом освободим две комнаты наверху и объединим их с половинкой спальни по соседству, то получатся полноценные апартаменты. Вы с Саймоном могли бы организовать с нами анклав и жить в одной из сообщающихся комнат, или вы предпочтете жить вместе с теми двумя влюбленными голубками в переделанных охотничьих конюшнях?

– Я думаю, Сай бы предпочел конюшни. Больше свежего воздуха и ближе к садам, а еще для меня было бы хорошей идеей поселиться между особняком и домиками, чтобы работать одновременно на два фронта. Я считаю, что идея Барри устроить кухню в первом домике и организовать крытые переходы между всеми остальными просто идеальна, и мои средства легко это покроют. – Тут она подняла руку в оборонительном жесте: – Нет, Вер, я хочу вкладываться и финансово тоже. Мои навыки и умения еще недостаточно ценны сами по себе. Но, послушай, а что же с комнатой Оба – куда он поселится, когда вернется? – Она указала пальцем на три комнаты в другой части второго этажа, но повисла такая тишина, что она спросила: – От него что-нибудь слышно?

– Ничего, но его банк, который периодически получает от него известия, сообщает, что все хорошо. Рыбалка проходит удачно, и река спокойна. Он рыбачит со своей тяжелой спортивной удочкой и ловит на блесну, чем неизменно удивляет и веселит французов, которые предпочитают обычную деревянную удочку и червяков.

Эви кивнула:

– Да как угодно, главное, чтобы он находил в этом успокоение.

Гарри пристроился на стул рядом с ней.

– А что у тебя, Эви, есть какие-нибудь известия по поводу возвращения Саймона?

– Нет, да и откуда им взяться, ведь он на Бродвее!

И снова повисла тишина, и снова Ричард предложил ей то же, что уже предлагал на прошлой неделе:

– Давай мы оплатим тебе билет на корабль туда, чтобы ты смогла посмотреть его представление?

И снова она отклонила это предложение:

– Я думаю, что ему, как и Обу, нужно время, чтобы найти себя, но если я даже и поеду, то сделаю это за свои деньги, спасибо.

Она вернулась к изучению плана, когда Вероника объявила, что решила дать объявление про Скакуна.

– Он, возможно, выжил, а его возвращение домой может заставить приехать обратно и Оберона. Джек сказал, что на войне он не переставая его разыскивал.

Да. Да, Пранкеру бы это удалось. И тут головная боль, которая стала постоянным гудящим фоном с тех пор, как их мужчины уехали, отступила.

В середине мая Оберон стоял в своих болотных сапогах посреди Соммы, которая бурлила вокруг него. Он снова забросил удочку с новой блесной, которую он смастерил накануне вечером. Над прозрачной водой кружила мошкара, а дятел выбивал дух из орешника на другом берегу. Дальше, за орешниками, местный фермер, его семья и почти все жители деревни косили сено, в этом году с запозданием – слишком уж сильные были дожди в прошлом месяце. Но всю последнюю неделю они наслаждались солнцем, и накануне в погребке месье Аллар объявил, что косьба начнется на рассвете. Погребок опустел, и люди недовольно качали головами при мыслях о работе.

Месье Аллар встал в дверях и кричал вслед спешащим прочь мужчинам, подняв свой бокал простого красного вина: «Aujourd’hui à moi, demain à toi» – «Сегодня – я, завтра – ты». Все поднялись на рассвете, в том числе и Оберон. Аристид Аллар пожал ему руку и сказал по-французски:

– Мой друг, для нетренированной спины и рук нескольких часов будет вполне достаточно, а потом, вечером, ты обязательно должен будешь попить с нами вина.

И действительно, нескольких часов было достаточно, потому что спина Оберона теперь гудела, а все руки были покрыты волдырями. Но сегодня он, легко держа в руках удочку, пальцами натягивая леску, снова и снова закидывал наживку. Он назвал новую блесну Эви Четвертая. Возможно, когда-нибудь это будет Аделаида или Мария-Тереза, но он сомневался в этом. Как может кто-нибудь сравниться с этой необыкновенной женщиной?

Он вытащил удочку и закинул ее снова. Шлепки о воду не беспокоили мошку или карпов, но карпы совсем редко клевали на наживку.

– Сегодня ты меня подводишь, Эви, – сказал он.

Он пошел посидеть на берегу у своего ведерка, в котором не плавало ни одной пойманной рыбки, не считая мальков, которые выпадали из сетей. Вокруг него деревья были покрыты нежной зеленой листвой, и это было отрадой для его глаз, потому что деревья были целы и деревня осталась нетронутой, в физическом смысле. В моральном смысле, конечно, это было не так, и раз в месяц месье Аллар отправлялся на места сражений и присоединялся к тем, кто пытался собрать все неразорвавшиеся снаряды, чтобы на этих полях снова могли заниматься земледелием и жизнь здесь возродилась. Тем месяцем он посадил Оберона в свою повозку. Они ехали несколько часов, а потом остановились переночевать у кузена Аллара. На стенах были следы от пуль, а местная церковь лишилась колокольни, но все же функционировала. Ближе к линии фронта и церкви, и деревни были уже мертвы.

На следующий день, вместе с несколькими бывшими солдатами, они ходили, проверяли, искали и извлекали, со всеми возможными предосторожностями. Многое было уже сделано военнослужащими, которых еще не демобилизовали, но предстояло сделать еще больше.

Завтра, спустя ровно месяц, они снова отправятся в путь, пока остальные будут продолжать косить. Когда Оберон спросил, почему он продолжает совершать эти поездки, он ответил: «Aujourd’hui à moi, demain à toi» – «Сегодня – я, завтра – ты». Этого было достаточно. Оберон встряхнулся. Аллар говорил это слишком часто, но такова была жизнь, и ему должно было быть этого достаточно, и эта мысль помогала ему переживать день за днем.

На следующее утро месье Аллар уже ждал его на своем дворе, а в его повозке была припрятана корзина с паштетом и хлебом, приготовленными мадам Аллар. Их бы хватило на целую армию, но на самом деле они предназначались только им двоим. Они тронулись. Гуси начали гоготать и побежали за ними, через ворота фермы и по дороге, вытянув шеи и подняв крылья.

Аллар был не любитель разговоров, а его сигареты были слишком крепкие для Оберона, так что он курил свои. Солнце высушило колеи на дорогах, поэтому они постоянно кренились то в одну сторону, то в другую. Оберон надел панаму, а его хозяин – берет. В повозке позади них несколько бутылок вина плескались в ведре с холодной водой. Они остановились пообедать и выпили по паре бокалов. Мул, к счастью, знал дорогу к дому кузена Аллара, потому что они оба заснули, безвольно уронив головы на грудь, убаюканные мерным покачиванием повозки. Они проснулись посреди красного поля: на юге от Альбера маки всегда росли в изобилии.

– C’est approprié, – прошептал Оберон.

– Oui, Monsieur.

Они выпили еще вина, добравшись до дома кузена Аллара. Его фамилия тоже была Аллар. Месье Аристид Аллар настоял на том, чтобы они называли друг друга по именам. Так было проще. Совершенно точно проще, особенно после трех выпитых бутылок вина. Месье Франсуа Аллар жил в сарае, потому что это была единственная постройка, которая осталась цела и к которой он вернулся всего несколько месяцев назад, оставив жену в Пуатье, где у нее были родственники. Они потеряли сына в Вердене. Мужчины спали на стогах сена, и этой ночью у Оберона не было кошмаров и видений, которые преследовали его с ноября 1918 года, только поутру его одолела лютая жажда, а голова была готова расколоться. Он предпочитал головную боль.

Втроем взобравшись на повозку, они поехали расчищать небольшой участок на земле Франсуа. Оба француза были в беретах, их лица были темными от солнца, они носили длинные усы, и сейчас глаза у обоих были полуприкрыты. Оберон тоже прикрыл глаза. Боже, его голова. Повозку тряхнуло. Господи, его сейчас стошнит. Он почувствовал, как кто-то похлопывает его по ноге. Франсуа протянул ему флягу с водой. Он самозабвенно ее осушил. Франсуа что-то сказал Аристиду, и оба мужчины засмеялись. Оберон не понял, по какому поводу, но, по правде сказать, ему было наплевать. Он просто хотел умереть и вспомнил случай, когда Март и Джек отвели его в погребок и с ним случилось то же самое. Он был слабоват – так сказал о нем Джек тогда и обязательно сказал бы сейчас.

Он закрыл глаза и, должно быть, заснул, потому что он очнулся и сразу испугался, что мог пускать слюни. Он вытер свой рот, и, слава богу, это было не так, и его голова болела уже чуть меньше, но солнце стало жарче. Аристид остановил повозку, и эти двое начали есть – на этот раз сыр с хлебом. Франсуа протянул немного и ему; его руки были такими же сильными и грубыми, как у Джека. Из-за этого он почувствовал себя как дома. Он поел, и ему стало лучше, но он яростно замотал головой, когда ему предложили еще вина. Боже милостивый, нет. Он спросил Франсуа, когда он планирует восстановить свою ферму. То, что француз только пожал плечами, было понятно, потому что яды, которые выделялись из оружия, ставили под большой вопрос, сможет ли он это сделать вообще.

Они поехали дальше по дороге через маки, которые раскачивались на ветру. Оберон рассматривал местность, будто был здесь первый раз. Наверняка они проходили здесь, шаг за шагом, шаг за шагом, спотыкаясь и засыпая на ходу. Он не узнавал конкретно это место, только воронки, и вспоротую землю, и вечные маки – найдется ли по одному для каждой души?

– Этой ночью мы будем спать в повозке, под звездами, – сказал Аристид, – и грезить о красивых женщинах, но сначала мы поработаем. – Они притормозили. – Сначала мы поработаем.

Здесь был еще один рабочий отряд, в нескольких ярдах от дороги; в него входило несколько бывших солдат. Один из мужчин помахал им и жестом обозначил пространство, которое исследовали они. Они втроем кивнули, но очень сдержанно, потому что голова все-таки болела. Они взяли свои палки, которыми ощупывали землю, и проработали несколько часов под палящим солнцем, и тогда Оберон решил, что, кажется, понял стиль полотен Ван Гога, потому что его голова болела так чудовищно, что он с трудом мог видеть. Они подзывали бывших солдат несколько раз, когда их палки натыкались на препятствие, и каждый раз снаряд очень осторожно выкапывали и относили в кучу рядом с дорогой.

Он выпрямил спину, когда солнце начало заходить за горизонт. Один из солдат пронес мимо него очередной снаряд.

– Скоро, друг мой, – прокричал Оберон Франсуа, – скоро ты сможешь снова здесь сеять и принесешь сюда жизнь.

Оберон аккуратно воткнул свою палку в землю, сразу за Франсуа. Он ничего не услышал, но почувствовал тягу. Она вырвала палку у него из рук, он попытался думать, упал на колени, в голове стоял шум, в ушах пульсировало, и тут его накрыло волной, и взрыв разорвал ему тело – боль, – а потом рев, звук, боль, темнота.

Глава 20

Оулд Мод, май 1919 г.

– Март, поднимай свои чертовы ноги выше, тут уже достаточно пыли, чтобы мы все в ней утонули.

Джек пригибался все ниже и ниже, потому что уклон становился круче, а кровля ниже, но так было только здесь, на глубине пятидесяти футов. Они уходили от своего пласта к основному пути. Им достался хороший участок, когда они честно бросили жребий прошлой ночью в клубе. На уродливом лице Джеба, одного из представителей профсоюза, первый раз в жизни появилась улыбка, потому что Дэвису выделили достаточно средств на крепкие опоры для шахты и спасательную станцию, которая будет располагаться между Хоутоном и Истоном. Ребята из Сидона и, следовательно, отряд Ли Энд – вернее, все, что от него осталось, – должны будут там дежурить. Дейв был бы доволен.

– Сделал домашнюю работу, а? – выдохнул Джек. Его легкие были уже не те, с тех пор как в Пашендале их накрыло облаком иприта, и Март тоже вдохнул достаточно, чтобы заработать проблемы с носом.

Март ответил с одышкой:

– Достаточно, чтобы наградить себя пивком. Черт побери, – он вовремя пригнулся, но острый край кровли все равно задел его голову. – Ну вот. Если ты перестанешь болтать, то я перестану биться черепушкой.

Они уже подходили к клети и присоединились к очереди наверх. Март вытер лоб и прошептал Джеку на ухо:

– Я чертовски рад, что мы получаем это свидетельство. Все уже не то, это тебе не дом вдали от дома, с такой-то дыхалкой.

– Да уж, здесь я с тобой согласен.

Джек размял спину. Он не мог дождаться, когда придет домой к Грейс и она потрет ему спину, поцелует в губы, посмеется вместе с ним и потреплет по волосам. А потом он почитает Тиму и проведет весь оставшийся вечер со своей прекрасной девочкой. Это было пыткой, когда он уходил в вечернюю смену и они почти не видели друг друга, не говоря уже о том, чтобы разделить постель, которая находилась настолько далеко от комнаты Эдварда, насколько дом это позволял. Он вытер угольную пыль с губ.

– Где черти носят Оберона? – пробормотал Март, с беспокойством потирая лоб.

– Отсутствие новостей – это уже хорошая новость. Он все еще снимает деньги со своего банковского счета, и он предупреждал нас, что мы не получим от него ни словечка. – Джек уговаривал себя так же, как Марта, который не мог просто так оставить эту тему и сказал, постукивая по своей жестянке со снастями:

– Ну да, но он не сказал, приедет ли он на открытие отеля, а ведь до него осталось всего несколько месяцев. Мне не нравится, что он там один, на Сомме. Он один из нас. Он наш.

Эрик, наконец, научился загружать людей в клеть довольно быстро и организованно, после того как Джек и Март однажды сказали Дэвису, что этому дурачку надо дать пинка, потому что люди после смены не хотят терпеть его возню. Этому маленькому крысенышу объявили предупреждение, и Джеку доставило невероятное удовольствие исполнить обязанность сообщить ему об этом, с разрешения Джеба. Эрик был единственным, кто изошел ядом, когда его отец стал крепильщиком, и когда-то он предпочел вступить в Клуб Брамптона, а не в профсоюз.

Пока Эрик лязгал цепью об клеть, он с ужасом смотрел на Джека, который посмеивался. Сигнал. Клеть заскрежетала и с рычанием начала подниматься к свету.

– А что с Саем? – пытался перекричать шум Март. – Он же, разумеется, приедет?

Джек просто пожал плечами, и они обменялись взглядами, из которых можно было понять, что лучше бы он, черт побери, это сделал; ради Эви.

А потом Март прошептал прямо в его ухо, чтобы их не услышали остальные шахтеры, набившиеся в клеть:

– Мы должны сказать ей, что он решил остаться для своего собственного блага, чтобы ей не пришлось выслушивать всю эту его бесконечную болтовню. Он же скоро орден себе выдаст, ей-богу.

Джек покачал головой.

– Он еще может расправить плечи и стать мужчиной.

Эви и Вероника стояли напротив конюшен леди Маргарет, как они их окрестили в память о том, как она чуть их не подожгла во имя предвоенной разрушительной кампании Кристабель Панкхерст. Работы были завершены на всех двух этажах, нужно было только сделать пару последних штрихов.

Бригадир закричал:

– Часики тикают, надо двигаться дальше, в этом месте осталось еще много работы.

Эви ответила:

– Продолжайте, мы пока пойдем к крылу капитана Нива.

Однако они задержались. Дерево здесь заменили кирпичом с кирпичного завода лорда Брамптона, который он предложил им по сниженной цене через своего делопроизводителя. Ричард и Рон долго пытались найти в этом подвох, но его не оказалось. Они знали, что любой намек на раскол в семье явно не улучшит и так опороченную репутацию Брамптона, связанную с его сделками по вооружению. Теперь, когда война кончилась, пресса вернулась к своим старым эффектным приемам и разошлась не на шутку, развенчивая тех, кто получил неправедный доход.

Поскольку Ричард был не из тех, кто упускает удачные возможности, он заказал больше кирпича, потому что Эви решила, следуя совету Барри Джонса, разобрать деревянные домики и сложить новые, уже из кирпича, и у нее было на это достаточно средств. Единственной небольшой проблемой было то, что в это время требовалось, чтобы пациентов и сестер переселили в какое-то другое место, пока работы не окончатся. А еще они решили построить небольшой флигель, где папа Эви и кузнец могли бы работать над различными протезами.

Вер украдкой взяла Эви под руку.

– Я так рада, что миссис Мур… нет, миссис Харви решила остаться на первом этаже. Мысль о лестнице, с которой она бы столкнулась после ухода на пенсию, не давала покоя ни Ричарду, ни мне.

Эви взглянула на здание снизу вверх. Оно выглядело опрятным, но суровым, хотя жимолость, когда разрастется, наверняка это исправит. Она должна была ощущать волнение, восторг, но она не ощущала ничего.

– Саю понравится здесь жить, я это точно знаю.

Но на самом деле она уже ничего о нем не знала, потому что писал он редко. Она писала каждую неделю, но это всегда были новости об отеле, а должны были быть слова любви, но они к ней не приходили. В ней осталась только какая-то злость, и раздражение, и усталость от мысли, что ей придется задабривать, хвалить и увещевать его и дальше, как это было всегда.

В первое воскресенье после подписания Версальского мира, в конце июня, Эдвард провел поминальную службу в церкви Истерли Холла. Люди приходили с хризантемами и лилиями, среди них была и Эви со своими родителями, и Грейс, Тим и Джек. Запах был очень мощный и очистительный, как огонь. Семья Форбс сидела рядом с Ричардом, Вер и Джеймсом, который отказался оставаться у матери и предпочел вскарабкаться на колени к Тиму. Гарри сидел рядом с Эмми, и они держались за руки под складками ее униформы. Эви задалась вопросом, что подумает об этом сэр Энтони Траверс. Что же, в день открытия они, возможно, это узнают. Чарли сидел рядом с Мартом, который был несколько придавлен Мэйзи, медсестрой, которая работала с мужчинами, перенося их из домика в домик, предваряя перемещение рабочих. Матрона сидела рядом с мистером Харви и миссис Мур, которая вздыхала всю последнюю утреннюю встречу, потому что все силились запомнить, что ее надо называть миссис Харви: «Ради всего святого, зовите меня миссис Мур! Это по-прежнему я, если вы понимаете, что я имею в виду. Ничего не изменилось». Но это было не так. Она вся цвела, и Эви ей завидовала.

Служба началась, и ее вели совместно два священника – Эдвард и Дэви Эванс из часовни в Истоне. Церковь была настолько переполнена, что некоторые остались стоять на улице, и, чтобы им было слышно, в церкви открыли двери и окна. Хор пел гимн, который написала мама Гарри, а Эви солировала. На одно мгновение, пока она смотрела на этот многолюдный приход, держа в руках белые цветы для тех, кто не вернется, она испытала, как что-то поднимается в ней, и это было чувство огромной утраты.

Ричард говорил о храбрости пациентов Истерли Холла и о его персонале с их безграничным чувством сострадания. Джек говорил о войне, о жаворонках, которые летали над полем вдали от фронта, о руинах, оставшихся теперь от страны, и о доброте некоторых немецких надсмотрщиков, которые делали их жизнь выносимой. Наконец, он заговорил об Обероне.

Она видела, как ее брат запнулся, пытаясь найти слова и успокоиться.

– Он стал одним из нас. Он сражался вместе с нами и за нас. Он прикрывал наши спины, а мы – его. Он большой человек, человек чести, который вернулся, чтобы исполнить обещания, данные самому себе. Я повторю, что он один из наших, и нам его не хватает, и мы хотим, чтобы этот глупый паршивец вернулся домой.

Весь приход рассмеялся, и этот смех прокатился по церкви и выплеснулся на улицу, чтобы быть подхваченным теми, кто стоял снаружи.

В сентябре были разосланы приглашения на открытие отеля в ноябре, хотя надо было еще все украсить, а мебель пока так и не расставили по своим местам. Это был риск, но к определенной дате они просто обязаны были все успеть.

Вероника и Эви сидели с дымящимися кружками на кухне вместе с Гарри, который попросил их о встрече, чтобы задать несколько уточняющих вопросов по поводу открытия. Гарри должен был стать лицом этого мероприятия и встречать гостей за столом из кабинета лорда Брамптона, который поставят на место стойки дежурного в главном зале. Он налил себе еще чая и вгрызся в булочку, которую щедро сдобрил медом.

– Поверьте мне, – сказал он, – я задействовал все связи моего отца, чтобы замолвить за вас словечко. Редакторы газет сказали, что пришлют репортеров, и они могут, хотя благонадежностью они не отличаются. Все зависит от того, не поймают ли какую-нибудь актрису в кабинете министра в раздетом состоянии.

Он говорил с набитым ртом. Крошки летели на стол.

– Ты отвратителен, – сказала Эви.

Он рассмеялся, и из его рта посыпалось еще больше крошек.

– Да нет же, просто такое иногда случается.

Вероника сказала:

– Она имела в виду крошки, негодник.

Он все проглотил, вытер рот и помахал над столом салфеткой. Эви вздохнула.

– Вер, мы разве можем сделать этого уличного мальчишку лицом нашего мероприятия?

Вероника покачала головой.

– Он должен будет продемонстрировать нам некоторые улучшения, или Мистеру Манеры найдется, что ему сказать, это точно.

Гарри весело улыбнулся и протянул им через стол листок со списком.

– Взгляните. Я написал вот этим, самым красивым почерком, каким смог, мэм.

Во главе списка значились лорд и леди Брамптон. Вероника и Эви в ужасе подняли на него глаза. Гарри выдержал их взгляд, хотя с каждой секундой становился все краснее.

– Мы должны, или это будет странно выглядеть в глазах наших гостей. Со всех точек зрения этот дом принадлежит ему.

Эви вспомнила, когда он вот так выставлял подбородок. Она очень часто это наблюдала, когда он пытался управиться со своим протезом. Здесь с ним спорить было бесполезно, тем более было уже поздно.

Вероника сказала:

– Ричард знает об этом?

– Нет, это находится в моей юрисдикции, так что я решил, что сначала должны узнать вы.

Он потянулся за последней булочкой, но в последний момент предложил ее им. Они отказались, позволив ему полить ее медом и пораженно наблюдая за тем, как она полностью исчезает у него во рту. Затем они продолжили читать список. Все, кто должен был получить приглашения, были здесь. Под именами лорда и леди Брамптон был указан Оберон. Под Обероном – Саймон.

– Теперь остается только ждать, – сказал Гарри.

Два дня спустя Эви проснулась посреди ночи в своей комнате на чердаке: ее сердце колотилось, отдаваясь грохотом в голове. Она выпила немного воды, но у нее так тряслись руки, что она больше пролила на свою ночную сорочку. Она спала, пока громкий стук в дверь не разбудил ее:

– Эви, уже поздно, сейчас восемь часов, завтрак уже закончился.

Это была Энни. Эви не могла говорить, она не могла двигаться, все ее тело болело, а легкие были полны воды, она тонула, она плыла посреди камышей. Кто-то трогал ее лоб. Было больно. От одного прикосновения было больно.

Это была Матрона.

– Сядь, милая.

Нет, она не могла двигаться, она тонула. Она почувствовала руку под своим туловищем, это было больно. Ее подняли. Нет, больно.

– Пей.

От стакана, прислоненного к губам, было больно. Нет. Ее заставили выпить насильно. Ром обжег ей горло. Она проглотила. Больно. Нет. Больше не надо. Но дали еще. Жгло.

Они положили ее, отпустили ее, дали ей уплыть, и здесь были волны, они закручивались и колыхались, качали ее вверх и вниз, песок царапал ее, больно ранил ее.

– Нет.

– Это чтобы тебя охладить, душенька. – Это была мама, она тоже была здесь, в воде.

– Нет.

– Давай, дорогая. Один глоточек. – Это была Вер, и это жгло. Нет.

Наконец она была одна. Волны принесли ее к берегу, а потом прочь, дальше, дальше, глубже, холоднее, глубже, холоднее, туда, где не было голосов и никто не достанет, но потом пришел Джек, проплыл через море.

– Давай, красавица. Один глоточек, всего один.

Нет.

– Старайся, девочка, старайся дышать.

Я устала, папа. Я просто устала, оставьте меня. Я устала, и я одна, и здесь тихо. Теперь тихо.

– Ты нужна нам, душенька. Давай же.

Нет, миссис Мур. Я просто очень устала, и мне нравится здесь, далеко в морской глубине, далеко от шума прибоя и от царапающегося песка, далеко от вашего свадебного цветения, которое сначала делает меня счастливой, а потом грустной, такой грустной. Здесь темно, в реке. Да, это река, не море. Она медленно течет там, где волны не могут меня качать. Я просто свободно плыву, сквозь картины, фрагменты, множество фрагментов. Это мамина кухня и лоскутный коврик. Полоска проходит вниз и вверх, не зеленую, говорит мама. Не сюда, милая. А вот Грейс, роется в своем саду, закапывает картошку. Джек, ты же в воде, почему ты тоже копаешь? Тимми, ты раскрашиваешь своих солдатиков. Они просто замечательные, паренек.

– Нет, Эви, нет. Ты не должна этого делать. Ты должна пытаться.

Это была Вер, слишком громко, слишком грубо. Нет.

Миссис Мур читает свою кулинарную библию. Вот она, ведет пальцем по странице, бедные, опухшие пальцы. Вот угощения, которые должна сделать миссис Грин, но сделаю я, для них, для Вероники и… и…

Джек улыбался, когда плыл через струи воды, и Тимми, и у него не было синих шрамов, и было темно и холодно, и не звали никакие голоса. Стало тихо, наконец было тихо, и она могла выпустить воздух из легких и дать своей груди отдохнуть, дать своему сердцу отдохнуть, остановить все это.

Она ехала на своем велосипеде, и воздух был сладким, и пели жаворонки, и овцы паслись в лугах, и коровы ходили в кукурузе, и грустный мальчик…

– Нет, я вот так это не оставлю, слышите вы меня, – Вер кричала.

Будь потише, я люблю, когда тихо. Грустный мальчик… Такие голубые глаза. Такие голубые, такие мягкие.

Вода была мягкой, Джек был мягкий, и она могла чувствовать его дыхание на своей щеке. Тимми был близко, и был здесь еще кто-то. Кто? Кто? Был кто-то в тени, и он махал ей и звал, и она скучала по нему. Ее сердце было пустым, потому что он ушел, но сейчас он звал ее, и она могла слышать его, совсем слабо, и она могла видеть его, совсем слабо, и он улыбался, и его глаза были голубые, такие голубые в темноте, и он двигался наверх навстречу свету, и его волосы сияли, желтые как солнце, и он звал ее наверх, на поверхность, и она должна торопиться, или она потеряет его, этого человека, который может наполнить и согреть ее сердце.

Она вырвалась на поверхность, задыхаясь, втягивая воздух, и свет был таким ярким, таким искрящимся и ярким. Где…? Где…? Ее голова болела. Эви вдохнула еще воздуха.

– Где он? – прошептала она. – Где Об?

Но здесь не было никого, чтобы ее услышать.

Она спала.

7 ноября, в день, когда отель «Истерли Холл» открыл свои двери, Джек и Март выступали в качестве сопровождающих. Пресса взялась за дело, фотографы установили свои камеры, и был запечатлен момент, как лорд и леди Брамптон пожимают руки Ричарду, Веронике, Эви и миссис Мур у главного входа. Глаза лорда Брамптона остекленели, когда он был вынужден посмотреть в лицо Форбс, но Эви сказала только:

– Я так польщена, что вы смогли посетить открытие нашего отеля, ваша светлость.

Джек довольно улыбался в толпе, которая зааплодировала, когда Гарри закончил приветственную речь.

– Коротко и без излишеств, – шепнула Вероника Эви.

В его роли ему ассистировал Стив Бриггз, демобилизованный санитар, который выглядел просто с иголочки. Его костюм был оплачен из кассы отеля и стоил каждого пенни – говорят, даже Матрона громогласно об этом заявила. Несмотря на то что был ноябрь, стоял ясный светлый день, и вдалеке можно было услышать выстрелы, когда один из охотников решил впервые испытать свое ружье.

Гости заполонили лужайки и парк, исследовали дом и крыло капитана Нива: так назвали группу новых домиков из кирпича. Это очень понравилось его матери, и она настаивала на том, чтобы об этом рассказали всем. Леди Маргарет прибыла вместе со своими родителями и Пенни. Несколько человек делали особый нажим на первом слове, когда обращались к ней как к леди Маргарет, что совершенно сбило с толку ее родителей и лорда и леди Брамптон.

– Кого это вообще волнует, – прошептал Эви Ричард. – Ты выглядишь на миллион долларов, как сказали бы на Бродвее.

Элегантное платье Эви из бледно-зеленого шелка сшила та же швея, что и висевшие в столовой шторы. Ричард отвел ее в тихое место в большом зале.

– Ты правда не была против, чтобы Саймон женился на той американской девушке? Ты говорила, что это сестра Денни?

– Нет, все в абсолютном порядке. Как я могла покинуть Истерли Холл и переехать в Нью-Йорк? Это мой дом, это мой мир, и, может быть, однажды он… – она остановилась и повела плечами.

– Он…? – подcказал ей Ричард.

– Неважно. Нам нужно со многими увидеться и со многими поговорить, Ричард. Но спасибо.

Она была еще слаба, но совершенно спокойна. Как будто приподнялась какая-то завеса и ее жизнь осветилась новым светом, какого раньше не было. Светом и уверенностью; и если он, Оберон, никогда не вернется, то какое это имело значение? Она любила его, и было достаточно того, что она это знает. «Истерли Холла», отеля ее мечты, хватит, чтобы заполнить ее жизнь, должно хватить.

Она вышла в холод и направилась к кедру. Тут были Гарри с миссис Нив, которая держала его под руку. Она улыбнулась Эви.

– Спасибо тебе, моя дорогая. Он продолжает жить.

Эви с горячностью схватила ее протянутую руку.

– Конечно, продолжает. Он был таким хорошим человеком и особенным другом для Гарри.

– И для тебя тоже, я надеюсь, Эви. Мне кажется, он никогда бы не полюбил другую женщину так, как он любил тебя, но, я полагаю, ты это знала.

Эви не знала, и она двинулась вперед, чтобы дотронуться до ветвей, что она считала необходимым делать каждый день, а также просить у дерева, чтобы оно росло сильным и стойким. Старый Стэн говорил, что она глупая идиотка, а он и так будет стараться изо всех сил, с ее помощью или без.

Лорд Брамптон и сэр Энтони пили шампанское, которое преподнес в дар отелю Брамптон, с другой стороны дерева. Эви подметила, что Ублюдок стал гораздо менее самоуверенным. Она подошла ближе.

Он в это время говорил:

– Конечно же всё это ерунда про то, что немцев нужно выжимать до тех пор, пока они не запищат, – это полная ерунда. Они могут никогда не выплатить репарации, учитывая то, в каком страна сейчас состоянии, и на Версальской конференции должны были это знать. Это все ширма. Кайзер уехал жить в Голландию, и в Германии царит полный хаос с этой ее борьбой фракций. Проблема в том, что люди не понимают, что они проиграли, потому что мы не пришли к ним домой и не ткнули их в это лицом. Они считают, что их выкупили, если использовать это мерзкое американское выражение, и, попомните мое слово, они захотят мести. Будет еще одна война. Впрочем, это хорошо для бизнеса, – он сделал глоток шампанского.

Сэр Энтони оглянулся на Истерли Холл.

– Я надеюсь, что нет, а то нам опять придется закупать сюда койки, потому что уже других молодых людей надо будет собирать по кускам.

Эви прошла мимо духового оркестра Хоутона и Истона, который уже вошел в самый раж. Рон и Стив развесили на фасаде дома флаги. Леди Брамптон заявила, что это во вкусе рабочего класса и подходит только для балаганов. Тогда Вероника спросила ее:

– Что, часто посещаете?

На этом разговор благополучно закончился.

Эви направилась на кухню, не переставая думать о том, где сейчас Оберон, надеясь, что он цел и невредим, хотя, конечно, вряд ли они когда-нибудь это узнают. Джек столкнулся с ней, когда она проверяла, достаточно ли было еды, чтобы не пустел шведский стол, устроенный в шатре.

– Ты знаешь, что мы знаем, правда, милая?

Эви его не поняла.

– Знаете что?

– Ты разговаривала, когда была больна. Мы все знаем, что твоя настоящая любовь – это Оберон, а теперь Вер нам рассказала, что в дневнике, который он оставил вместе со своим снаряжением в самом начале войны, он писал, что любит тебя.

На минуту Эви показалось, что она просто неправильно расслышала. Джек повторил это так медленно, как будто она была совсем дурочкой, но потом ей на подмогу пришел здравый смысл.

– Что же, Джако, – улыбнулась она, – это было в начале войны, и он был несмышленым мальчишкой. Война меняет людей, как мы все знаем.

Март сбежал по лестнице с конюшенного двора и ворвался на кухню.

– Я только что разговаривал с Вероникой. Никто не получал никаких вестей от Оба, кроме банка, а он сейчас получает их реже, чем раньше. Это какая-то глупость, и с меня хватит, потому что Вер только что позвонили и сообщили, что Скакун все еще с нами. Она выкупила его у какого-то мэра, который прямо-таки купается в военных припасах, удачливая сволочь. Так что чертов конь возвращается домой, и Об, будь он проклят, тоже должен. Я предлагаю нам с тобой, Джек, поехать и притащить его сюда за одно место – прошу прощения, Эви, – если это понадобится.

Три дня спустя Джек и Март взяли отпуск на шахте и предупредили о своем отсутствии на обучении. Чарли, буквально дымящегося от возмущения, оставили в Истерли Холле, потому что он нужен был на охоте. Они заплатили Теду, чтобы он довез их до Госфорна, и отплыли из Англии 12 ноября. Банк не имел права выдавать им детали, но они знали, что он направился в Пикардию, а потом на Сомму, и, если понадобится, они могли пройти это расстояние пешком.

Они сели на паром до Кале. На скале больше не стояли шатры, хотя брусчатка была такая же, какой они ее помнили. Они сели на поезд до Соммы, едущий через Альбер, и спрашивали по дороге об англичанине по фамилии Брамптон, который хотел сюда однажды вернуться, чтобы посмотреть, восстановили ли статую Богоматери. Потом они поехали в Амьен, который находился от реки на расстоянии брошенного камня. Альбер выглядел как ряд гнилых зубов в сломанной челюсти, а Амьен, который до этого так долго оставался тихим и мирным городом, бомбили и расстреливали до самого конца войны, поэтому он тоже пострадал и выглядел потрепанным, но все же бесконечно более целым, чем Альбер.

Они спросили об англичанине по фамилии Брамптон в городской ратуше. Все только качали головами.

– Тогда нам остается только идти по реке, – сказал Джек, закидывая за плечо рюкзак.

Они шли рядом, стараясь попасть в ногу, как будто это было так же естественно, как дышать. Они встречали родственников пропавших без вести, которые искали могилы, ответы, что-нибудь, что могло разрушить тишину, воцарившуюся в их жизнях. Они вышли из города и двигались по направлению к реке, в тех же самых сапогах, что носили на войне, потому что они столько пережили и преодолели на этой земле, что казалось справедливым надеть сюда ту же обувь. Тем более сапоги были уже настолько поношенными, что в них они чувствовали себя, как в домашних тапочках. Март оглянулся.

– Бедные французики. Канал все-таки отличный старый ров, который служит нам, британцам, вот так. Держит врага на расстоянии.

Они нашли реку и пошли на запад, поедая печенья из миндальной пасты, macarons d’Amiens, которые, как объяснил им кондитер, из-за нехватки продовольствия нынче были в дефиците, но которые он все равно готовил время от времени. Они купили шесть штук и спросили, не видел ли он здесь англичанина, рыбачившего на Сомме, и тогда этот галл вывалил на них все это.

– Когда мы доберемся до устья, нам надо будет поворачивать назад и идти к истоку. Это может занять недели, – сказал Джек.

– Значит, это займет недели, красавчик, – сказал Март, мыча себе под нос.

Они видели вспаханную орудиями землю и выкорчеванные деревья, когда смотрели на север, так что вместо этого они смотрели на реку, которая спокойно текла и кишела карпами. Скоро они увидели зеленые луга и начали встречать нетронутые деревни, куда обязательно сворачивали и задавали местным один и тот же вопрос: «Вы видели, как здесь рыбачил англичанин по фамилии Брамптон?» Ответ всегда был отрицательным.

Они шли три недели, и потом повернули назад, заплатив водителю грузовика, чтобы он довез их до Амьена. Прежде чем отправиться к истоку, они пошли в сторону линии фронта. И уже во второй деревне они нашли его.

Эви ждала, стоя вместе с Вероникой под кедром. Был канун Рождества, и гости наслаждались ужином; к ним присоединились и пациенты, которым нужны были протезы или отдых. Эви позже должна была петь. Саймон надеялся, что сможет приехать; он прислал ей телеграмму, в которой говорилось:

«Эви тчк я совершил ошибку тчк я хочу вернуться домой к Рождеству тчк мы можем снова быть вместе тчк».

Она ответила ему:

«Саймон тчк ты должен жить со своим решением тчк у меня другая жизнь тчк желаю тебе всего хорошего тчк».

Джек не указал конкретного времени, все зависело от поездов – и это в такую ночь! – тем более на путях лежал снег.

Вероника сказала:

– По большому счету, он не сказал нам ничего, только что они везут его домой. Что это вообще значит?

Эви надеялась разглядеть свет от автомобильных фар:

– Скоро мы это узнаем.

Гарри вышел из двойных дверей, спустился по лестнице, прошелся по гравию и по лужайке с зажженной сигаретой в руке. Он встал рядом с ней.

– Помнишь первое военное Рождество, Эви? Ты ждала. Ты, Милли и Вероника, и они приехали. Они снова приедут, и он все еще будет тебя любить. Вот увидишь.

И тут у входа засиял ближний свет, и раздались кашель и тарахтение старого такси Теда. Двигатель заглушили. Двери машины открылись и закрылись. Сколько их? Двое? Что это значило? Двое или все-таки трое? Джек, идиот, неужели он не мог сказать им больше?! Оберон все еще любит ее? Вер была уверена, что да, – она судила по выражению, которое было на его лице, когда он уезжал. Но почему так долго от него не было слышно ни слова? Как он мог? Он любил ее? Как он мог? Мысли гонялись друг за другом, как Изюм и Ягодка. Она увидела, как в воздухе парят огонечки зажженных сигарет. Три. Их точно было три?

Скакун зафыркал в своем стойле по соседству с Тинкер. Она слышала, как он бьет копытом. Теперь он уже ржал. Фигуры выплывали из темноты. Три, и в центре был Об. Вероника крепко сжала ее руку.

– Это он, но идут очень медленно. Господи, почему так медленно?

И Эви побежала, вырвавшись из рук Вероники, и увидела боковым зрением, как Гарри тянется к ней и удерживает со словами:

– Нет, настало время Эви.

Она бежала, ее ноги скользили по снегу, под которым хрустел гравий, все ближе и ближе, и вот она уже здесь, так близко, что ее платье касается его костюма. Он улыбнулся и выбросил сигарету, его лицо было здоровым и лишенным всякой усталости, а глаза голубыми, а волосы горели солнцем, даже в этом тусклом свете. Он сказал:

– Я буду любить тебя вечно, Эви Форбс, если ты мне позволишь.

Она приникла к нему, почувствовав, как он слегка пошатнулся.

– Если ты снова уедешь и оставишь меня одну, я сама убью тебя, красавчик.

Его руки обвились вокруг нее, и он целовал ее. Март и Джек стояли рядом с ними.

– Почему ты не приезжал? – спросила она, не отрываясь от его губ, которые были именно такими, как она мечтала. Она вытянулась и потрепала его по волосам. А Джек и Март все еще стояли рядом, и тут она поняла, что это было потому, что они поддерживали его.

Оберон сказал:

– Я был не вполне здоров. Мне нужно было излечиться, привести в порядок тело и душу.

Она сделала шаг назад, держа его за руки, и теперь увидела трость, которую держал Март.

– Насколько серьезные повреждения? – спросила она, потому что знала: какими бы они ни были, она справится.

Он поднес ее руку к своим губам.

– Очень незначительные. У меня теперь небольшие проблемы со слухом, и моя нога время от времени может причинять беспокойство.

– Ее придется ампутировать?

Он взял ее за руку и притянул к себе.

– Ее уже нет, дорогая Эви, и теперь тут можешь помочь только ты, Истерли Холл и твой папа. У меня сейчас довольно нелепая деревянная нога, и сама рана пока окончательно не зажила, так что мне просто необходимо, чтобы он вместе с кузнецом проявили ко мне сострадательное милосердие.

Заржал Скакун.

– Ты это слышал? – спросила она.

Он широко улыбнулся, когда его конь заржал снова.

– Мы идем, – крикнул он, снова целуя ее. – Иногда жизнь так прекрасна, что это просто не может быть правдой, но знаешь что, дорогая Эви, после того, как я поздороваюсь со Скауном, мне бы так хотелось пойти на кухню и посидеть на одном из стульев миссис Мур! Кстати, на них положили подушки?

Швея сшила их только в прошлом месяце. Трое ее мужчин шли с ней по дороге, и на полпути они встретили Веронику и Гарри. Оберон теперь очень сильно хромал, но сжимал ее руку, и рядом с ним был Джек, поддерживавший его за локоть. Они остановились, чтобы посмотреть на кедр. Оберон тихо проговорил:

– Мы все ищем, ищем, но оно, то самое, так часто оказывается рядом, лежит прямо под ногами, как мешок с золотом.

Март сказал:

– Ну да, друг, дом вдали от дома.

А Джек сказал:

– Все будет хорошо.

Они смеялись, и рука Оберона обнимала ее, и никогда раньше она не чувствовала такого спокойствия.

Примечания

1

Ру – базовый французский соус на основе муки и жира (прим. пер.).

2

Горацио Герберт Китченер (1850–1916) – британский военный деятель. В годы Первой мировой войны был военным министром Великобритании. На этом посту сумел многократно увеличить численность британской армии за счет добровольцев. В Англии в этот период распространялись плакаты с надписью «Ты нужен своей стране!» и изображением Китченера (прим. пер.).

3

Канада вступила в Первую мировую войну 5 августа 1914 года. Как часть Британской империи, выступала на стороне Антанты (прим. пер.).

4

Игра слов. В тексте используется переиначенная расшифровка аббревиатуры VAD (Voluntary Aid Detachment) – Добровольческий медицинский корпус.

5

Le Petit Chat – в переводе с французского обозначает «маленькая кошечка» (прим. пер.).

6

Армия Британской Индии, существовавшая в конце XIX – первой половине XX века.

7

Джорди – название акцента жителей Ньюкасла (прим. пер.).

8

Fortnum and Mason – элитный универмаг в Лондоне. Возник как продуктовый магазин и заслужил хорошую репутацию в Англии Викторианской эпохи с помощью продажи продуктов питания самого высокого качества (прим. пер.).

9

Фр. «немедленно» (прим. пер.).

10

Законы о защите королевства (Defence of the Realm Acts (DORA)) – законы, принятые британским парламентом во время Первой мировой войны. Согласно этим законам, правительство получало право реквизировать предприятия и осуществлять непосредственный контроль над производством (прим. пер.).

11

Перепрыгивание через метлу – один из британских свадебных обычаев (прим. пер.).

12

Туринг – тип автомобиля с открытым кузовом (прим. пер.).

Content

Маргарет Грэм
Война. Истерли Холл

Благодарности

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Примечания