Александр Силаев

Философия без дураков: как логические ошибки становятся мировоззрением и как с этим бороться?

© Силаев А.Ю., текст, 2020

© Орехов С.Н., художественное оформление, 2020

© ООО «Издательство „Эксмо“», оформление, 2020

Введение, оно же FAQ

О чем речь?

Это книга про рациональное мышление и его врагов – с теорией, практикой, кучей примеров и атакой на противника по основным направлениям. В эпоху, когда машины все более походят на людей, последним стоит двинуться им навстречу и научиться кое-каким цифровым добродетелям. Прежде всего, мыслить точно, а не как обычно, путая свои чувства, наспех переодетые аргументами, с мышлением.

Рациональность здесь понимается как осознанная оптимальность. Как только рационалист видит более оптимальный способ, чем его собственный, он обязан перенять этот способ. Таким образом, это способ собрать себе всю оптимальность, какая есть. Можно спросить, оптимальность в чем? Честный ответ покажется коротким и наглым: да в чем угодно. Звучит фантастически («если что, у меня в рюкзаке лежит волшебная палочка»), но прогресс человечества последних столетий наколдован именно этой палочкой. Инструмент работает.

Под мышлением понимается построение моделей внешнего мира, позволяющих с этим миром эффективно работать. Это стоило уточнить. Иногда под мышлением понимают черт знает что, но здесь теории оцениваются по эффективности своей практики.

Это идеология-выигрыватель. Есть мировоззрения, держаться за которые людям приятнее (и поэтому они еще существуют!). Однако более эффективных, чем эта, видимо, нет. Если искусственный интеллект наконец окажется тем, чего так ждут и чего так боятся, он будет мыслить примерно так, хотя и намного быстрее. Тот же самый байесианский вычислитель, что наш мозг, только посуше и меньше багов. Люди будут казаться ему невыносимо медленными и скучными идиотами (как бы вы оценили березу в качестве собеседника?), а мы, если будем упражняться, всего лишь невыносимо медленными. На всякий случай – это шутка, но мало ли… Если же ИИ не окажется тем, чего так ждут и чего так боятся, больше всего на ожидаемое чудо должны походить мы. Считайте это второй шуткой и вторым «мало ли».

Иногда еще говорят «критическое мышление». Наше занятие можно назвать и так. Но дело не сводится к критике, поэтому слово «рациональный» посимпатичнее. Но критики будет много. Так вышло, что рациональность будет нами показана прежде всего через то, что ею не является. Третья часть книги, например, целиком посвящена противнику. Точнее, разным противникам. «Мировоззрение как ошибка» – это про них.

Можно подумать, что, говоря о рациональности, мы имеем в виду науку. Наука – частный случай, но отличный пример. Она мыслит именно таким образом, но, чтобы так мыслить, не обязательно заниматься наукой. Когда люди мыслят о чем-то правильно, они обычно думают как ученые, даже если заняты чем-то вроде сортировки носков.

Можно подумать, что наш эффективный способ – сухой, холодный и скучный (а наши оппоненты, вероятно, мокрые, жаркие и веселые). У нас нет приборов, чтобы замерить температуру и влажность текста, но это точно не скучно. Не бывает скучных карт про закопанные пиастры, если нужны пиастры. Это про содержание. А если про форму, то решено писать настолько легко и весело, насколько вообще возможно без потери содержания. С байками, игрой слов, песнями и плясками. Если кому-то это покажется «легковесным», пожалуйста, сжальтесь. Представьте себе тех читателей, для которых это все равно сложный абстрактный текст, песни и пляски призваны лишь немного облегчить их участь, и, может быть, слегка развлечь остальных, включая и автора. Неужели кто-то против?

Изложение все равно будет академично по содержанию, что бы там ни творилось с формой. Единственный пережиток – автор иногда будет заговариваться и писать «мы» вместо «я». Вредная привычка, но ничего: к ней быстро привыкаешь.

Кому это пригодится…

Всем, кто так или иначе моделирует мир в своей голове. То есть, получается, всем? Но так не бывает, давайте сузим круг. Тем, кто моделирует мир в своей голове и знает, что он это делает. То есть не путает «мир» и «представление о мире». Далее, если знаешь, чем ты занят, обычно ищешь лучший способ. Какие-то техники у тебя уже есть, но мало ли, вдруг за углом тоже самое делают лучше? Умный человек всегда это допускает. И если кто-то кричит: «Лучшие способы мышления! 100 рублей за пучок!» – стоит хотя бы глянуть. Вдруг он не совсем шарлатан? Короче, книга уже хотя бы для отчасти образованных и скептичных, начиная со старшего школьного возраста и любого социального статуса.

…и каким способом?

Первый вариант: книжку можно читать сугубо для развлечения. Это не самое редкое развлечение, какое бывает. В худшем случае, если не сгодимся на большее, мы станем элитарной прозой.

Второй вариант: книгу можно использовать как учебник. Не очень строгий, хотя построже, чем обычная «книжка по философии». Несмотря на прыжки в сторону, книга формирует мышление намного лучше, чем оно встречается в среднем. Можно сказать, это пособие по тому, как относиться к информации.

Третий вариант: у нас промелькнуло «книжка по философии». Мы не знаем до конца, зачем люди их читают, но если у вас есть такая полка, то эта книга могла бы стоять на ней. Да, приготовьтесь, в книжке философия много ругается, но это часто бывает во многих книгах, признанных философскими.

Четвертый вариант: если интересует только высказывание на злобу дня, можно сразу перейти к третьей части и выбрать главу по своему вкусу. Конечно, мы затрагивали только вечные вопросы. Но вечные вопросы – это и есть злободневность, растянутая на века.

Кому не поможет?

Тем, кому дороги его иррациональные убеждения и кто готов за это платить. Пока не закралось сомнение, лучше даже не пробовать. Чтобы мы могли вставить хоть слово, в чужом мировоззрении должна появиться щель. Настоящий фанатик неуязвим, пока не погиб. Обычно люди предпочитают, чтобы их идеи умирали вместо них, для этого и нужны идеи, чтобы всякий раз не отвечать перед эволюцией своей жизнью, как у животных, но там, к сожалению, другой выбор.

В какой мы области?

Ну а где у нас «мышление»? Где-то между философией, логикой и психологией. Сама философия, в некоем роде, где-то между теми двумя. Логика про то, как идеальное мышление работало бы в идеальном мире. Психология про то, как реальное мышление работает (а чаще не работает) в реальном мире. А философия начнется, если это как-то совместить. Хотя «эпистемология», наверное, более точное слово. А «когнитивистика» – более современное. Дело не в словах, хотя какой-то запас желателен. Если философия все-таки выйдет на пенсию, нужно ведь как-то называть тех, кому она передаст дела.

Кто нам наши?

Если это книжка по философии (хоть и не хочет в этом признаваться до конца), надо как-то определиться со школой. Видимо, я должен назвать каких-то авторов… Но из трех фамилий, первыми идущих на ум, в философской энциклопедии вы встретите в лучшем случае лишь одну. Также может попасться энциклопедия, где не будет ни одной. То есть из трех авторов два с половиной не проходят по ведомству философии, но тем хуже для ведомства.

Однажды эти три фамилии назвались случайно, возможно, потому что начинаются на одну букву. Знакомая спросила, что почитать «для общего развития», и услышала: Докинз, Деннет, Дойч. Здесь даже больше букв Д, чем кажется поначалу, учитывая, что Дойча зовут Дэвид, а Деннета Дэниел, и только Докинза зовут Ричард. Один физик, другой биолог, третий – нечто среднее между нейропсихологом, логиком и немного лингвистом (нормальное сочетание для того, что зовется аналитической философией – именно Дэниел Деннет, как вы поняли, иногда входит в энциклопедию).

То есть сначала эта троица возникла по фонетическим и мнемоническим мотивам – приятно произносить и легко запомнить. «Мир в 3Д» кажется бравым слоганом, но все-таки это нечто больше.

Дойч – автор одной из самых элегантных «теорий всего», какие встречались, и закономерно, что ее создал физик, которому интересны эпистемология и эволюция. Докинз скорее отвечает за раздел этой теории, но достаточно важный, «смотрящий по эволюции». А Деннет пишет про то, что в этой теории не особо рассмотрено, но в мире есть и оно – человеческое сознание. Все трое с прекрасным чувством юмора и уважением к читателю, чего так не хватает немецким классикам, французским постструктуралистам и русским методологам.

Понятно, что, назвав эти три фамилии, мы уже только этим вызвали дух четвертого человека – Карла Поппера.

Говоря «Карл Поппер», мы говорим «философия науки», это вытаскивает теорему Байеса как основу современной научной логики.

Говоря «теорема Байеса», мы вызываем на подмогу Элиезера Юдковского и его сайт LessWrong.

Если искать союзников, то где еще? Аналитическая философия от Венского кружка и Витгенштейна до современников Деннета. Радикальный конструктивизм: фон Ферстер, Глазерфельд, Варела и Матурана и т. д. Далее среди истоков: английский утилитаризм, американский прагматизм. Это не нарицательные слова, так назывались школы. Австрийская школа в экономике: Мизес, фон Хайек, Ротбард и т. д. Вена неплохое место, если без ассоциаций с Фрейдом. Фрейд неправильная Вена. Чтобы было понятнее, что для нас плохая психология, давайте скажем, что хорошая – Даниэль Канеман. Но здоровая школа в психологии почему-то называется «поведенческие финансы».

Теперь – чему нет? Немецкая классическая философия, хотя и по-разному. Гегель и Фихте прямо враги, а Кант – смотря каким боком. Весь марксизм, вообще все, что слева. Вся религиозная философия. Весь постмодернизм, хотя в эту кучу свалено разное и отдельные страницы там радуют, но в целом – конечно нет.

Как уже сказали, почти вся метафизика, несмотря на отдельные симпатии. Например, когда мне было 20–30 лет, я зачитывался лекциями Мераба Мамардашвили, но вот в той мере, где это «метафизики», он прекрасен, но вряд ли прав. Не в том смысле, что сильно ошибается, а в том, что есть теории, которые описывают это лучше и проще. Но все равно интересно, и жаль, что он умер в 1990-м, а Щедровицкий в 1994-м. Есть большая разница, с чем именно не соглашаться. Не соглашаться с Мамардашвили и Щедровицким намного интереснее, чем с Дугиным, Кургиняном и Кураевым.

Иногда ловишь себя на смешанных чувствах. Например, Декарт или Спиноза – где-то это подвиг для своего XVII века, но где-то – просто плохая логика, очевидная в XXI. И что тут скажешь?

Ницше – наша тинейджерская любовь, но сейчас скорее нет. Точнее, он по-прежнему близок в том, что не любит, но вот то, что он любит, лучше не надо… Можно считать его особым другом: только на случай общего врага.

А где же наши, русские люди? Если брать досоветский период, то самые интересные философы (Розанов, Шестов) похожи на современных блогеров-литераторов. Ярко, с выдумкой, можно зачитаться и, скорее всего, неправда. Нельзя сказать, что специально врут, но обычно это творчество ниже уровня знаний, накопленных человечеством. Гении, прогулявшие школу. Это что касается интересных авторов, были еще и неинтересные.

А когда начался советский период, все стало намного хуже. Потом что-то вспыхнуло. Несколько человек, которые встретились в послевоенной Москве (Мамардашвили, Щедровицкий, Зиновьев, Пятигорский), наверное, где-то гении. Это слишком специальная тема, почему мне это скорее не нравится, хотя местами нравится, как-нибудь в другой раз.

Также есть много интересных авторов, о которых я не знаю.

Ну вот, территория минимально размечена, знамя вывешено. Часть аудитории на этом месте должна покинуть зал: «С этим все понятно». Другая часть воодушевится: «Ну наконец-то». Полагаю, чем быстрее автор раскрывает карты, тем лучше. Хотя бы из соображений вежливости. Нельзя злоупотреблять вниманием, не то время. Да и в любое время нельзя.

…Помимо чьего-то именного наследия, в книге использованы правила логики, математики, научные факты и статистические массивы.

А можно вкратце?

В книге три части. В первой в разговор вводятся основные слова. Что такое понятие? Доказательство? Истина? Знание? Рациональность? Эффективность? Наука? Философия? Возможно, кто-то удивится, но у человечества нет единого словаря, где бы это было записано одним для всех образом. «А теперь, дети, запишите, что такое истина. В определении истины, как все знают, семь слов, первое на букву „у“…» Даже если какой-нибудь Минкомобрвыдр решит пошутить на эту тему и напишет это всерьез, ему до конца никто не поверит. На уроках, возможно, будут записывать под диктовку хоть 7 слов, хоть 17 предложений, но язык будет жить, как жил. И живет он так, что слова – как бы это сказать… Многозначны. Особенно сложные. Кошка она и в Африке кошка, а вот мышление может оказаться чем-то абсолютно другим уже в соседней комнате. «Наша школа понимает под мышлением…» Отлично, но мимо проходили еще пять школ, и у каждой свое определение этого понятия. Сделаем вид, что их нет? Перечислим все шесть и каждый раз будем уточнять, какое именно?

Наше решение – прогуляться вдоль полки, оценить самые разные словари и взять себе тот, который получше. Но как обосновать это получше, если в каждом словаре, включая отброшенные подальше, свое определение, что такое получше? Как-то мы это делаем. Считайте это анонсом первой части. Можно сказать, там азы теории. Поверьте (пока можно на слово), что нет ничего более практичного, чем хорошая теория.

Вторая часть немного сужает тему. В первой части речь о том, как бы мыслили люди, если бы мыслили хорошо. Правило номер раз, правило номер два и т. д. Но люди так обычно не делают, именно потому что они люди. По своей психофизиологии мы ведь классная машина для выживания – но где и как? В саванне, в составе небольших групп, в естественных условиях. И наш мозг все еще заточен под это, а вовсе не под анализ в информационных средах глобального мира. Представьте, человек заточен сажать-поливать грядки, внезапно просыпается в кабине звездолета, вроде бы понимает, что звездолет, но хочет только лейку и что-нибудь полить…

Однако если заранее знать, как правильно и почему ты делаешь неправильно, то это почти выход. С этими вводными у тебя получится. «Почему ты ошибешься» называется «когнитивными искажениями», это как бы карта минных полей нашего мышления. Вторая часть называет их классы, причины, следствия и то, что с этим делать. Отталкиваясь от логики, мы забрели в сторону психологии, но мы на верном пути.

Третья часть посвящена Большим Мировоззрениям. Если в квартире долго не прибираться (я точно знаю, я пробовал!), мелкие элементы начинают объединяться в странные кучи. Люди этого обычно стесняются. Точно также мелкие когнитивные искажения сбиваются в свои кучи. Но в отличие от примера с квартирой, когнитивной кучей не ужасаются, а гордятся. Во-первых, кучи у всех довольно похожи, и это сближает разных людей. Во-вторых, это древние, почтенные кучи, и это сближает людей с их прошлым, укореняет в истории. В-третьих, у вышестоящих такие же кучи, и это сближает людей с начальством. Но ошибки от этого не становятся чем-то другим, они остаются ошибками.

Религия, мистика, конспирология, патриотизм, социализм, традиционные ценности, естественные нормы – основаны на логических ошибках в суждении. Почти все ошибки продиктованы особенностями работы психики и нашей эволюцией. Почти все ошибки очевидны, если относиться к мировоззрению, как относятся к гипотезам в науке. Не спрашивайте: «Какие у вас ценности?» – уточняйте: «Какой тезис о мире вы утверждаете?»

С ценностями до конца непонятно. «Моя ценность – сказка „Репка“, лишь она мотивирует меня жить дальше». И думаешь: может, в самом деле? Снесем памятник «Репке» на городской площади, а бедняга повесится? Другое дело утверждения о мире, желательно преобразуемые в предсказания, как мы требуем от ученых. Такие тезисы можно разбирать на общих основаниях, как утверждения физиков, биологов или хотя бы психологов. Сначала проверка логикой, фальсифицируемость, бритва Оккама, еще кое-какие формальные процедуры, потом, если надо, – эксперимент. Но обычно не надо. Все хрустит и ломается на ранней стадии.

Что здесь нового?

Можно даже заострить: а вот то, что дальше будет, – это автор сам целиком придумал или где-то вычитал? Конечно, ни первое (в чистом виде это графомания), ни второе (в чистом виде это студенческий реферат). Любая нормальная работа где-то между.

Рассказываются те словари и методы, накопленные в культуре, что автор счел наилучшими. Нет особой претензии поделиться сильно авторскими идеями. Но это как раз та часть культуры, которую нельзя рассказать 100 % близко к тексту, хотя бы потому, что непонятно – а какому именно тексту? «Авторские идеи» здесь почти неизбежно возникают при пересказе. Попросите любого платоника пересказать идеи Платона, как они звучали бы здесь и сейчас, и он перескажет вам какую-то часть Платона и какую-то часть себя. При этом пропорции могли бы, вероятно, быть какими угодно: в крайнем случае воскресший Платон мог бы вообще не узнать себя. Так и здесь. Если задаться целью и вооружиться маркером, наверное, можно подчеркнуть по тексту 5-10 % чисто авторского содержания. Возможно, меньше: автор не следит за всем, что происходит в Оксфорде или соседнем доме, может, там пишется такая же книжка? Но понт и пойнт не в том, что можно начиркать маркером.

Открыть Америку – это ведь не значит «первым доплыть до Америки». Вроде бы до нее сначала плавали викинги, но все равно считается, что первооткрывателем был Колумб, и считается правильно. И неважно, кто туда плавал – могли бы вообще какие-нибудь отчаянные финикийцы, и что? Важно, кто первый сделал это в нужное время и нужным образом.

Моя задача не столько высказать те или иные оригинальные мысли, сколько собрать вместе то, что сильно смотрелось бы вместе. Вот это из радикальных конструктивистов, вот то из аналитической философии, кусочек из психологии, кусочек из матстатистики и т. д. Здесь колесико, там пымпочка, а все вместе – танк. На русском языке такой танк еще не собирали. А мне хотелось бы, чтобы он, отечественного производства, еще и ездил. Да и на английском похожих не так много. Так что, если кого волнует, книжка вполне себе авторской выделки.

Откуда я такой умный?

Вам что лучше: самовосхваление, самобичевание, просто биографию? Давайте всего понемногу.

Это не столько я умный, сколько вокруг – уныние и ужас. Конечно, есть ребята, которые окопались на фронтире намного жестче. Возможно, мне нечего сказать ветеранам математической логики, читавшим по-английски Джейнса, пока я глядел на теорему Байеса. Разве что рассказать пару забавных историй.

И вот еще, в жанре самоуничижения: в разные периоды жизни меня заносило в сторону почти всех Больших Мировоззрений из третьей части. Так что, когда я смотрю в ту сторону, это не тщеславное «я вам всегда говорил!», а скорее добрые советы от анонимного алкоголика с большим стажем. Стаж не в том, сколько пил, а в том, когда бросил. «Смотрите, ребята, я тоже сидел на этой заразе, но в один прекрасный день я понял…» У оппонентов не было того дня – и они пока не поняли. Я знаю, как они устроены, как мыслят, как чувствуют, почему такие. Плавали – знаем. Это не очень похоже на историю гения.

Но если рандомно взять по России, например, 1000 докторов философских наук, отсчитать самого среднего, то я, мягко скажем, не хуже, чем этот мистер № 500. Если вам повезло учиться в хорошем российском вузе (или преподавать в нем), вы, вероятно, даже не представляете, насколько плохо могут обстоять дела в обычном.

В молодости я как-то посетил диссертационный совет, где предстояло защищаться. Была такая опция: прийти и посидеть на галерке, наблюдая за мэтрами. Тетенька (профессор, доктор философских наук) пытала соискателя на тему того, почему тот не отразил вклад русского философа Елены Петровны Блаватской в развитие темы, а тема была «Онтология сознания в культуре XX века». Гуссерль и вклад в него. Если сразу не видно, где юмор, можете глянуть в интернете, кто такой Гуссерль и кто такая Блаватская. Это примерно как вклад Бабы Яги и ее ступы в теорию аэродинамики. Коллега тетеньки (профессор, доктор философских наук) полагал, что истинную диалектику изобрели монахи в допетровской Руси, и требовал, чтобы его аспиранты вели эту линию. Третий коллега (профессор, д. ф. н.) преподавал студентам теорию Абсолюта, постигнутую через интуицию с элементами геометрии. Все они сходили с ума каждый по-своему, но отлично ладили в практических делах. Например, главный способ не защититься на этом совете – проявить неуважение. Остальное прощалось. Там почти не валили, например, по причине плохого текста, глупости и т. д. Можно сказать, относились к людям по-людски. Любой, кто соглашался записаться в эту армию салабоном и мог реферировать на уровне первого курса, проходил нужные ритуалы и через 20–30 лет дорастал до статуса дедушки, с добавкой за степень и правом на своих тараканов. Больше я там не появлялся.

Насчет моей академической карьеры вы уже поняли. Я работал в массмедиа (от политобозревателя до редактора глянца), немного на выборах, в юности написал пару книг прозы. Последние годы жил с того, что зарабатывал на бирже. Трейдинг – одно из самых честных и жестоких занятий: умные забирают деньги тех, кто менее умный, но все по согласию. Для философа моих взглядов самое то.

К тому же пять лет трейдинга, полагаю, неплохо ставят мышление. Начинаешь действительно понимать, что такое гипотеза, вероятность, эксперимент, параметры оптимизации, факторная модель и т. д. Сложно не понять, когда на кону, как сказал бы Нассим Талеб, стоит твоя шкура. Ну шкура – громко сказано, но твои деньги там точно стоят, и тебе на них жить, а если проиграешь – тебе жить непонятно на что. Попробуйте, если не страшно. Это одно из тех мест в мире, где правильное мышление не только разрешено, но и очень желательно.

А что, есть такие, где не желательно? Конечно, масса таких мест. Например, описанный мной диссертационный совет. Если мышление там появится, оно ведь опишет ситуацию как она есть, и не только в терминах прагматики, но и этики, эстетики. Описав же это в терминах этики и эстетики, скорее всего, испытаешь чувство, мало совместимое с нахождением в месте. Поэтому, чтобы все было хорошо, мышление лучше не активировать, чтобы написать по плану и проявить уважение, оно, строго говоря, не требуется. Не помню, кстати, как я объяснил себе тогда нежелание появляться в этом месте. Может быть, даже ленью. Сейчас склоняюсь к тому, что я подсознательно спасал мышление от пути, где оно слишком рисковало бы деформироваться и коррумпироваться.

Если кому-то сравнение с трейдингом в пользу трейдинга кажется метафорой, преувеличением, я же серьезно говорю: а вы попробуйте. «Пока вы там спекулировали, мы тут…» Вот именно, а что вы тут? Давайте проще. У любой социальной позиции есть необходимый и достаточный минимум требований, чтобы ее отыграть. Мышление среднего системного трейдера, то есть годами зарабатывающего этим на жизнь, скорее всего, позволит ему сыграть в позиции среднего российского преподавателя философии или экономики (я не беру выдающихся персон, берем среднее с учетом провинции). Наоборот – вряд ли.

Часть I

Разговор по понятиям

Глава 1

О словах не спорят

В поисках измены. – Платоническая ошибка. – Поживи и узнаешь. – Жук разумный. – Общий язык с людьми.

Люди спорят о словах больше, чем это того заслуживает, а непосредственно о мире – меньше. При этом, конечно, споры о словах кажутся выяснением чего-то другого и большего, иначе им не уделяли бы столько внимания. Кажется, таким образом можно узнать что-то важное про сам мир, но в основе не лучшее представление, что есть мир и какое место в нем занимают слова. Этикетка – это не вещь, и этикетки произвольнее, чем кажутся. Мы могли бы жить в мире с другими этикетками, чтобы это представить, не надо ходить далеко – скорее всего, в этом мире уже живут ваши соседи. И странно спорить, чей мир более настоящий, хотя, забегая вперед, какие-то этикетки все-таки лучше…

Глупо спорить, что на самом деле означает то или иное понятие. Нет никакого «на самом деле». Разумно лишь сверять словари.

Давайте, чтобы было понятнее, возьмем три примера из нарочито разных сфер. При желании везде можно спорить до бесконечности.

Изменила ли девушка Алена своему парню Алексею?

Является ли политик Икс фашистом?

Является ли мышление деятельностью?

В первом случае, если изменить имена, будет история типа тех, которые касаются каждого. Во втором аудитория чуть у́же. Третий вопрос обычный человек вообще может не понять, но профессиональные философы, дай им волю, могут выяснять его несколько десятилетий.

При этом весь фактаж дан, расследование проводить не надо. Алена ничего и не скрывала, политик Икс уже достал со своей программой, а что такое мышление и деятельность, наверное, мы знаем (а если забыли, можно подсмотреть в энциклопедии). Давайте сейчас не будем вникать, что натворила Алена и в чем программа Икса – в чисто формальном примере это неважно, если хотите, подставьте что угодно.

Если весь фактаж дан, вычисление правильного ответа должно занимать доли секунды у компьютера и максимум несколько минут у нас с вами. Но Алена с Алексеем зависли на пять дней, Икса обсуждают пятый год, а с мышлением и того хуже.

В чем ошибка, приводящая к зависанию во всех трех случаях? В том, что немного на жаргоне можно назвать бытовым платонизмом. Кажется, где-то есть Главный Словарь. И там точно написано, что такое измена, фашизм, мышление, деятельность. Не так важно, кто автор словаря – Бог, Абсолютный Дух, Вселенная. Может быть, всего лишь наука, народ или начальство. Главное, что этому миру положен словарь так же плотно и однозначно, как положена инструкция холодильнику. Осталось снять его с полки и зачитать. Но большой том почему-то не стоит на полке. Наверное, надо обыскать весь шкаф. Не нашли в шкафу – надо обыскать весь мир.

Люди, конечно, что-то находят и тычут этим в собеседника. «Знаешь, Алена, в нашей культуре это называется проституция!» – «А на Тибете это называют наоборот!» Каждому может казаться, что он напал на след Главного Словаря, благо, следы можно выбирать по вкусу. Но это поиски того, чего нет, – глупое занятие длиной в бесконечность.

Все проще.

Как договорились, так и есть.

В нормальных отношениях никогда не лезут за словарем, а изменой считают то, что договорились считать изменой. Например, секс на стороне может как считаться изменой, так и не считаться. А может считаться в одних обстоятельствах и не считаться в других. Более того, в словаре даже не записано, что такое «секс». Здесь чуть проще, и люди обычно представляют это более-менее одинаково, но при желании можно договориться по-своему. Например, когда президенту США Биллу Клинтону грозил импичмент за ложные показания касательно секса со стажеркой Моникой Левински, одно из направлений защиты было построено как раз на этом («президент отрицал факт секса, потому что минет – это же не секс, а так…»).

Возвращаясь к измене, там можно прописать вообще что угодно. «Отказалась гладить мужу рубашку», «отказался чинить кран». Есть культуры, где изменой считался бы поход девушки в кино с другим мужчиной. Есть пары, где изменой считают ложь. Кто считает правильно? Стоп, это дурная рука снова потянулась за Словарем… Кто счастлив, тот и прав.

Это самый простой пример, но с фашизмом – точно так же. Мы решили, что фашизм – это пункты А, Б и В, в некоторых случаях Г. Записали вон туда, вторая полка слева. Все, больше это не абстрактное ругательство на все случаи жизни. Согласно этому однозначно – Икс фашист. На седьмой полке запись, что фашист не имеет права занимать выборные должности. У вас другое определение? Давайте проголосуем. Давайте даже слегка повоюем, если это принципиально. Заметьте, сам ответ становится очевиден за минуту.

Является ли мышление деятельностью – мы сейчас не знаем. Но если вы покажете ваши определение № 1 и определение № 2, вопрос можно выяснить в течение одного семинара, будет ли так для вас. Это скорее вычисление, чем дискуссия. И это не то, чему посвящают жизнь.

А если определения не совпали? Ну бывает, это не страшно. Перескакивая со словаря на словарь, уточняй, в каком из них сейчас ведется беседа. Но это утомительно, со временем люди просто тянутся к своим, и правильно делают. Обычно, если определения по важным словам сильно расходятся, то расходятся ценности и потом расходится жизнь.

Словарей много. Выбери тот, который тебе ближе. Заодно узнаешь братьев по разуму.

Решив за себя, оставь в покое других. Если бы вы спорили о мире, они могли бы явно оказаться неправы. Можно было бы что-то доказать, например, посредством логики или проведя эксперимент. Но это работает на стадии различия теорий, а не словарей. На стадии словаря не ставят экспериментов, и даже логика дремлет, ей пока все равно.

Но мы не сказали бы, что словари равнозначны. Люди, по-разному определившие слова «измена», «фашизм» и «мышление», возможно, проживут немного разную жизнь. Какой-то выбор, вероятно, адаптирует лучше другого, какой-то чреват большим страданием и т. д. Заранее точно сказать нельзя, но если можно догадываться – что мешает это делать? Попробуй догадайся, как тебе лучше. Можешь предложить этот вариант другим. Наверное, это единственная аргументация, которая вообще возможна. «С нашим определением измены вы проживете дольше, счастливее и с меньшим количеством измен!»

Выбор словаря свободен, но, как положено свободному выбору, он налагает ответственность.

Дав определение, ты берешь обязательство.

Собаку можно назвать кошкой, но теперь не забудь, что оно у тебя мяукает. То есть на первом шаге ты свободен, но, однажды раздав миру имена, их приходится держаться. Если у тебя есть формальное определение, что такое «подлец», и близкий родной человек подходит под это определение – стало быть, он подлец. Насколько он еще близкий, решай сам. Но определение назад не берется. И нельзя менять словари по ситуации, сегодня выгоднее так, завтра эдак. Почти во всех словарях, где есть слово этика, это считается неэтичным. Мы даже заострили бы: это детектор отсутствия этики.

Имея словарик, начинаешь отвечать не только по нему, но и за него. На этой стадии включается логика, формальные критерии оценки. Что именно в словаре, обычно твое дело. Но как он используется, чаще всего уже предмет внешней критики.

Одно и то же понятие можно определить широко и узко. Как лучше? Как угодно. Но все-таки…

Из всех определений лучше то, которое шире. Если понятия заузить, будешь изобретать метапонятия.

Например, у философа и кибернетика Грегори Бейтсона очень широкое определение, что такое разумность. Она у него везде, где есть информация и то, что ее обрабатывает. А информация везде, где нечто начинает различать какие-то различия. Таракан, вирус и даже термостат – получается, все разумны. Это не очень согласуется с обыденным пониманием разумности, где ею наделены не все люди. Но если мы берем слово из привычного словаря, и ограничиваемся узким значением, как мы назовем то, о чем говорит Бейтсон? Оно ведь никуда не делось и скребется в нашу дверь, требуя, чтобы его как-то назвали. Как назовем? Метаразумность? Разумность-2? Придумаем и вовсе новое слово? Проще всего в самое широкое место бросить самое базовое слово и специально разбираться уже с частными случаями.

Бейтсон вспомнился просто так. Но у нас, например, самое широкое понимание слова «знание». Термостат им не наделен, потому что там нет репликации и адаптации, а вот таракан и вирус – вполне. Знанием также обладают лопух, подорожник, далее вы поняли. Это не бред, а современная академическая эпистемология родом из Оксфорда (если важен источник, см. Дэвид Дойч «Структура реальности»). Один из самых универсальных словарей.

Заметьте, мы стараемся ничего не придумывать сами без особой нужды.

В культуре, скорее всего, уже есть все, что тебе надо. Нужны очень веские основания, чтобы изобретать свой словарь.

Если тебе кажется, что основания есть, тебе, скорее всего, кажется. Возможно, стоит оглядеться, почитать. Культура большая, мы были там не везде. Давайте перед тем, как получать патент на открытие Америки, еще немного поищем. Возможно, Америка уже где-то открылась и осталось только примкнуть к конкистадорам.

Почему лучше примыкать к существующим конвенциям, чем ударяться в изобретательство? Во-первых, если люди что-то разрабатывали, они вероятно, уже разработали это лучше, чем ты собрался. Во-вторых, хорошо бы сразу иметь общий язык хоть с кем-то, чем его находить. Открытие – это хорошо, но представьте, что у вас аккаунт в соцсети, где вы пока единственный пользователь. Так можно, но зачем?

Глава 2

Понятие не кирпич

Информация ни о чем. – Энергия фриков и шарлатанов. – Ищите функцию. – Игра Витгенштейна. – Почему самолет надежнее Гегеля?

Если все-таки изобретать термин, осторожнее с тем, на что нельзя показать пальцем.

Точнее сказать, изобретают не слово. Обычно берут какое-то слово и придают ему новое важное значение. Например, кто-то внезапно понял (отличным от всех образом!), что такое на самом деле гармония, сознание или информация. Дальше вокруг этого камня начинают возводить стены теории.

И вот здесь надо осторожнее. Мы сказали «палец», но это скорее метафора. Не обязательно показывать пальцем на вещь. Можно показать на процесс, условие, фактор. Короче, нечто, что мы упоминаем, должно быть переменной, влияющей на другие переменные, и вот эта функция должна быть наглядно показана на эмпирии. Иначе мы имеем слово, которое значит «что угодно», но это то же самое, что не значить «ничего». Обычно такое слово не является элементом нормального модельного описания, а лишь элементом знаковой конструкции, призванной обеспечить гомеостаз психики, не имея отношения к миру.

Если сейчас было сложно, на примере станет просто. Вот два слова, которые очень любят сумасшедшие, шарлатаны и честные обыватели, которым захотелось немного пофилософствовать. Это «энергия» и «информация». В словах как таковых нет ничего плохого. Они есть в словаре науки, но там они определены, энергия более четко, информация менее, но тоже дается определение, хотя и по-разному. Обратите внимание, что околонаучные (и философствующие) фрики всегда употребляют эти слова в каком-то своем значении, но до конца не поясняют, в каком. Они не доводят до того, чтобы, как положено, показать пальцем на некую функцию и связанные переменные. Они как бы намекают, но полагают, что этим уже все сказали.

Например, такая фраза: «Вселенная имеет информационную природу». Ученый тоже может так сказать (например, физик Уилер с его теорией «Все из бита»), но дальше будет то, что мы требуем. Нам пояснят, в каком определении взято слово, и, будьте спокойны, дело дойдет до модельного описания с функциями и переменными. Когда обыватель или шарлатан говорит «информационная природа», он считает, что главное уже сказано – хотя не сказано вообще ничего. Когда его просишь пояснить, хотя бы из какого словаря он вынул свою «информацию» (по Норберту Винеру, Сету Ллойду, Джону Уилеру?), он, кажется, не понимает вопрос. Мол, я же сказал слово информация – ты разве его не знаешь? И вот в моем мировоззрении информация – это основа Вселенной. Чего тут не понять? Так ничего ж не понять. «Информация» может быть «основой Вселенной» кучей разных способов, и пока мне не пояснят хотя бы словарь, я вообще не понимаю, что в голове собеседника.

QQQQQВпрочем, там обычно ничего интересного. Умное слово «информация» вводится в игру первым абстрактным ходом, чтобы на втором, уже конкретном, ввести какую-то конкретную глупость (легко проверяемую и отвергаемую как любая конкретная гипотеза). При этом второй ход вообще никак не вытекает из первого, хотя кому-то может мерещиться связь и даже причина. Например, «информация – основа Вселенной, поэтому случайных событий не бывает». Или «…все связано со всем». Или «…душа бессмертна». Или «…за любым совпадением всегда стоит какой-то смысл». Или, наконец, «…за сеанс черной магии вы должны мне 666 евро».

Фокус с энергией еще более нагляден. Вспомните, как зачастую употребляется это слово. «Повысить уровень личной энергетики», «любовь имеет энергетическую природу», «я почувствовал какую-то темную энергию» и т. д. Как только это начинается, можно прерывать коммуникацию: скорее всего, вас либо корыстно разводят, либо бескорыстно делятся тараканами. Энергия только одна, та самая, что в школьном учебнике: Е = мс2. Любая другая энергия от лукавого. Еще бывает «энергия» как разговорное слово. «Сегодня с утра я чувствовал себя энергично». Но вероятно, это не совсем та энергия, которая бывает темного цвета, которую можно «прокачать», «передать» и «положить в основу любви».

Хотя… Если вы доведете «энергию» как понятие до того состояния, которое нужно – переменная в наглядных функциях с другими переменными, – это можно использовать. Как только это станет возможно измерить, об этом можно будет поговорить. Физики свою энергию измеряют точно, но вы хотя бы примерно. Увы, специалисты по «энергетике» никогда не доводят дела до этой стадии. Считать они готовы свой гонорар или число подписчиков в соцсетях, но не то, о чем ведут речь. Но если вам нужна теория не на продажу, а для личного потребления, правило обратное.

Лучше всего иметь дело с тем, что можно посчитать.

Для гуманитария математика – это легкая прививка от легкого сумасшествия. Не обязательно неистово хотеть посчитать вообще все, что вокруг. «Я люблю тебя на 87 баллов!» Не обязательно так (хотя кто кого насколько любит – посчитать, я думаю, как раз можно). Что-то живое может пульсировать несосчитанным. Однако если стоит выбор, описывать мир в измеримых величинах или в каких-то иных, то измеримые лучше.

Мы управляем миром и собой постольку, поскольку есть обратные связи. Чтобы обратные связи включились, что-то должно высвечиваться на табло. Отсутствие табло – это мир во мраке, неконтролируемый, чужой. Но как только загораются цифры, мы хотя бы понимаем, куда нам надо. Пусть даже пока не понимаем как. Но когда зажгутся другие цифры, станет ясно и это.

Кстати, не путайте математику с систематикой. Людей можно поделить хоть на 4, хоть на 64 типа, но это не так интересно.

Точнее, это как раз интересно – иначе люди подобным не занимались бы. Например соционикой. Но это интересно именно как забавный досуг («ух ты, оказывается, я по типу Робеспьер»). Я сам баловался и три раза по тестам я Робеспьер, один раз Бальзак. Почему бы и нет? Но вот что с этим делать дальше? Сама соционика полагает, что дальше идут какие-то важные жизненные рекомендации – с кем дружить, работать, кого опасаться. Рискну заметить, что, если эти гипотезы проверить так, как обычно проверяет наука, это не подтвердится. Скорее всего, отношения между типом «Есенин» и типом «Штирлиц» будут совсем не такие, как надо. Теория не сработает, то есть там не будет статистически значимой корреляции между прогнозом теории и замером контрольной группы. Я не знаю, какой прогноз, но это неважно. Не обязательно вникать в содержание, если видно по форме. Это биржевой опыт и просто житейский. Для меня очевидно, что там лютая переподгонка, а переподгонка не работает (что такое переподгон, см. труды в области математики и алгоритмики). На всякий случай: мы прицепились к соционике не потому, что она чем-то особо плоха. Она как раз хороша для теорий такого рода – как минимум там забавно. Но она, скажем так, слишком перегружена, чтобы работать.

Наконец, мы подходим к очень важному пункту.

Формулы строгие, а понятия нет. Поэтому в математике может быть доказательство хоть в 100 шагов, а в философии – нет.

Обычно слово не имеет четких границ и однозначных смыслов (по крайней мере, в естественном языке). Это обнаружил еще поздний Витгенштейн, ранний полагал, что мир логичнее и проще. Возьмем, например, слово «игра». Можно ли дать такое, самое точное определение, чтобы отделить все случаи, когда происходит именно игра, от случаев, когда происходит что-то другое? Возможно, плохая новость, что такого определения не найти, но хорошая новость, что нам его и не надо. Люди прекрасно используют слово «игра» в своей речи (и отлично играют в своей жизни) без того, чтобы однозначно прописать что-то в словаре.

Так и не записав однозначно, что такое игра, Людвиг Витгенштейн ввел понятие «языковые игры». Это то, что мы делаем со словами, когда мы с ними живем. Можно жить с разными словарями, можно жить с мерцающим словарем, где пробелы, многозначность, полисемантика – главное, что с этим можно жить. Другой жизни нам все равно не светит.

Так вот, всех наших терминов это тоже касается. Когда мы вводим предельные категории, кажется, мы говорим о чем-то четком, ясном, определенном, но это тоже слова. Качество, сущее, субъект, объект, идея, явление, действительность и т. д. – это все такие слова. Они точно так же мерцают, как и другие, даже еще сильнее. Слова кошка мерцает меньше, чем слово идея. Просто насчет того, что такое кошка, у людей больше согласия, чем начет того, что такое идея. И то, что в метафизике считалось самыми простыми первословами, оказывается довольно сложными штуками.

План-мечта метафизики – взять самые простые слова и далее, как из надежных кубиков, построить конструкцию, соответствующую миру, желательно, исключающую другие конструкции. Метафизики от Платона до Гегеля спорят, какие кубики главные, какие производные, от какого кубика все пошло. Но ошибка уже вначале. Простое и однозначное оказывается чем-то еще, что может значить вовсе не то, чем вы его назначали.

Слово – это не кирпич, чтобы строить из него замки. В лучшем случае это облако, в худшем – дождь, ветер, вечер…

При этом на таком языке можно объясняться. И можно добиться, чтобы тебя поняли, можно договориться с другими, о чем-то подумать с ними вместе или без них. Слово-облака, текучие, без четких границ – они пригодны для жизни. Такими словами удобно играть, а если договориться о четкости (условно придав облакам черты кирпичей), ими можно написать договор или техническую инструкцию. Но что-то уже нельзя. Например, метафизика, как ее представляли 2,5 тысячи лет, как правду мира, в таких словах нереализуема. Максимум, что возможно, – конвенциональная онтология. Причем не одна, а несколько. Может быть, звучит сложно, но в основе первый шаг: люди взяли и договорились, что вот это – кошка, вот это – объект, вот это – идея и т. д. Чтобы иметь какие-то рабочие, более-менее прочные конструкции, мы создаем искусственный язык.

Искусственный язык создается, чтобы хоть каким-то словам придать черты кирпича. Лучше всего это получилось у науки.

В разных ее местах, впрочем, по-разному.

Там, где это почти невозможно, но все равно очень хочется, получается наука гуманитарная.

А самые сильные проблемы у философии, где был самый сильный замах, самые большие амбиции. Традиционным философам-метафизикам казалось, что они могут работать как математики. Сделать первый шаг, дав какие-то определения, и опереться на это, как математик мог бы опереться на уже доказанную теорему со 100-процентной уверенностью (даже скептик Спиноза косил под математику в форме своих работ). Но у них разное качество материала. Язык математика подходит идеально – искусственность, формальность, начальная простота. Именно эта начальная простота позволяет достигать умопомрачительной сложности. Самые крутые конструкторы – из самых простых деталек. Если у тебя кирпичи, то ты можешь положиться на первый этаж и строить дальше – пятый, десятый и т. д. Математика может строить хоть на 100 этажей, если считать этажом шаги в доказательстве. Именно потому, что ничего не энтропирует, не теряется между вторым и третьим, звенья прочны почти на 100 %, как элементы в авиалайнере. Кстати, техника – сама по себе отличный пример того, как это возможно.

То, как строила философия, привело к чудовищным потерям, но почему-то это не смущало строителей. Пусть на первом шаге материал позволяет какую-то достоверность на 90 % (это нормально) и качество материала не меняется. Тогда каждый следующий шаг означает умножение себя на 0,9, и сами посчитайте, сколько будет 0,9 в десятой степени. После десяти шагов в обосновании чего угодно мы имеем уже не результат, а факультативный хлам – на ценителя, считающего это башней до неба. Увы, если видите в этой области башню – держитесь от нее подальше. В этой области по свойствам материала реально только малоэтажное строительство. Если нужен конкретный пример такой вопиюще безбашенной башни, то это «Наука логики» Гегеля: нелогична и ненаучна хотя бы тем, что строит из облаков, как из кирпичей.

Это пример особо выдающейся башни. Но это общее свойство построек такого рода. Что ж, сделаем сильное заявление. Хотя бы только поэтому немецкая классическая философия – усыхающая ветвь эволюции знания. «Хотя бы только» означает, что есть и другие причины, но лишь этой было бы достаточно. В XIX веке она еще могла казаться его вершиной, но мир все лучше отличает сильное знание от того, что на него лишь походит.

Глава 3

Истина – это конец

Вероятность чего угодно. – Брать ли зонтик? – Познание или смерть. – Вызывается Карл Поппер. – Формула фанатика.

Если вы не знали, как выглядит Абсолютная Истина и стеснялись спросить, вот ее вид – с формальной стороны. Это байесовская формула P (A/B) = P (B/A) × P (A) / P (B), где P (A) = 1. А содержательно? Содержательно это может быть что угодно.

Если кого-то смущают такие штуки, обещаю – это первая и последняя формула в книжке. Но она и правда очень важна. Люди делятся на тех, кто ее уже знает (и может пропустить несколько абзацев), и тех, кто не знает. Я сейчас кратко означу, что это такое, и если будет по-прежнему непонятно – не беда. Можно спокойно читать дальше с этим непониманием, можно специально почитать что-то про это, ключевые слова – теорема Байеса. Про это написано очень много людьми, которые куда больше моего в этом понимают и куда успешнее объясняют.

Итак,

P(A/B) = (P(B/A) P(A))/P(B)

Эта формула – про что? Она лежит в основе современной теории вероятности, и она про что угодно. Точнее всего сказать, что она про то, как должно работать (если по уму) наше познание. Логика науки действительно работает как-то так, когда мы мыслим хорошо и точно – мы приближаемся к этому методу.

В этой формуле:

P – вероятность.

A – наше убеждение в чем-либо.

B – свидетельство, как-то влияющее на убеждение (например, результаты опыта или буквально свидетельские показания).

P (A) – априорная вероятность факта или события. Можно также сказать, начальное убеждение.

P (A/B) – апостериорная вероятность. То, насколько событие вероятно с учетом свидетельства В.

P (B/A) – вероятность свидетельства в случае истинности А.

P (B) – вероятность получить данное свидетельство.

Как вообще происходит процесс познания? Как правило, о чем бы мы ни задумались (о погоде, природе, повышении цен и своей зарплаты, наступлении коммунизма, бытии Божьем), у нас уже есть какое-то смутное представление, какая-то вероятность. Возможно, взятая с потолка. Многие скажут, что взять нечто с потолка – не лучшее начало. Конечно, не лучшее. Но лучше так, чем никак. Первый ход в этой партии может быть сколь угодно странен: «Бог существует с вероятностью 50 %», «цена вырастет с вероятностью 80 %», «Маша согласится с вероятностью 30 %». Но если дальше верно учитывать новые свидетельства и, главное, не бояться их получать, мы довольно быстро проясним ситуацию и с ценой, и с Машей, и даже с Богом. И главное, не так уж важно, с какой нулевой гипотезы мы начали – важно, честно ли пошли по пути, и все честные пути по мере прохождения будут сходиться к одной цифре.

Давайте поясним на самом простом примере, как это работает. Взять ли зонт, выходя из дома? У всех разное отношение к дождю и к ношению зонта вхолостую. Допустим, пороговое значение, при котором мы возьмем зонт, – 20 %-ная вероятность дождя, или менее 80 % вероятности «без осадков», что можно записать как 0,8. Есть статистика по данному месяцу в данном месте – без осадков 60 % всех дней, то есть 0,6. Это наша априорная гипотеза. И если у нас есть только она, без зонта сегодня не обойтись, как и всегда.

Но допустим, у нас есть дополнительное свидетельство – прогноз погоды. Предположим, что синоптики у нас так себе и, давая прогноз на дискретное событие (вроде дождь / без осадков), они правы лишь в 70 % случаев. Вы видели много их прогнозов и сами вывели эти 70 %. Прогноз синоптиков «сегодня без осадков». Вопрос, брать ли зонт?

Иными словами, нам нужно вывести P (A/B), зная все остальное. Тогда в числителе у нас 0,7 × 0,6 = 0,42. Это вероятность всех ситуаций, при которых прогноз «без осадков» совпадает с их реальным отсутствием. Это число надо поделить на P (B). Но P (B) = P (B/A) × P (A) + P (B/not A) × P (not A). То есть сумму всех вероятностей, когда синоптики дают такой прогноз, включая те случаи, когда он ошибочный. В знаменателе будет 0,6 × 0,7 + 0,4 × 0,3 = 0,54. Дальше 0,42/0,54 = 0,777. Это меньше, чем пороговое значение 0,8, значит, зонт берем.

Вообще, вывод такой: в данном месяце не обращать внимание на прогнозы погоды, пока их точность не повысится или пока не вырастет ваша толерантность к осадкам. Вы при любом прогнозе должны носить свой зонт, пока вам настолько неприятен дождь.

Это простой пример того, как наука считает довольно сложные вещи. Главная фишка в том, что одних результатов опыта мало. Мы меняем наши убеждения на основании опыта, но нужно учитывать: а – вес априорных убеждений, б – погрешность свидетельств. Тогда, если мы выбиваем из мира достаточно свидетельств, наша картина мира меняется куда надо независимо от начальной точки.

И что, мы предлагаем проделывать такие вычисления по любому мало-мальски значимому поводу? Скажем больше: они уже вершатся без нашего ведома. Наш мозг – это байесианский компьютер на углеродной основе, примерно вот таким он и занят. Зачастую – бессознательно. Выслушав прогнозы синоптиков о ясной погоде, он почему-то все равно выбирает зонт…

Но мы обещали показать, в чем заключается Абсолютная Истина и почему это очень-очень плохо. Как минимум, это просто скучно, как максимум – плохо совместимо с выживанием человечества. Напомним формулу P (A/B) = P (B/A) × P (A) / P (B), где P (A) = 1. Говоря простым языком, это априорная вероятность, взятая за 1, или, если кому-то так больше нравится, за 100 %.

Легко увидеть, что это исключает дальнейшее познание. Если P (A) = 1, ни одно свидетельство ничего не изменит, мы получили окончательный ответ. Или хуже того – мы начали с окончательного ответа. Если P (A) = 1, то P (not A) = 0, и P (B) = P (B/A) × P (A) + P (B/not A) × P (not A) = P (B/A) × P (A). Числитель всегда равен знаменателю, и независимо от любых свидетельств P (A/B) = 1.

Если с языка цифр перевести на русский, то…

Если мы в чем-то уверены на 100 %, это означает, что нет такого опыта, который заставил бы нас изменить свое убеждение.

Апостериорная вероятность будет всегда равна априорной, если первая равна 1. При этом весь мир может говорить против нас, уже неважно. Самое сильное свидетельство уже ничего не изменит. Познавать нечего – формально считается, что мы дошли до конца, и это вправду конец, локальный когнитивный коллапс. Вы как бы подписали обязательство (и поклялись жизнью!) никогда не менять свое мнение по некоему вопросу – вам не страшно от подобной необратимости? Вот если бы наша начальная уверенность равнялась хотя бы 0,9999, с этим можно было бы что-то сделать. Если мы оставляем хотя бы 0,01 % вероятности, что наши истины неверны, они могут измениться. Даже если мы оставляем вероятность один против триллиона – правда может просочиться в эту щель и все исправить, если мы все-таки были неправы. Но P (A) = 1 – это конец игры по определению.

Но это же и есть определение Абсолютной Истины! Если мы считаем наше убеждение лишь вероятным, пусть даже сильно вероятным, какая же это Истина с большой буквы, если ее можно пересмотреть в процессе? Это всего лишь предпочтительная гипотеза, но когда люди жаждут истину, они, я подозреваю, хотят чего-то большего. На временную гипотезу они согласятся с чувством, что им недодали, что это еще не то. Но не тем – опасным, загоняющим в тупик не тем – была бы как раз истина, как ее хотят. Сколько раз людям казалось, что их убеждения верны на 100 %? Человечество развивалось лишь потому, что эти 100 % уверенности все-таки никогда не были по-настоящему 100 %, и это позволяло сделать шаг вперед.

На всякий случай: ни одно научное знание не подходит под это определение истины с P (A) и P (A/B) = 1.

Нам могут возразить – а как же математика? Мы же полностью и окончательно уверены, что дважды два четыре? Да, на это можно ставить с сильной уверенностью. Миллион к одному, триллион к одному, если вас не пугают большие числа – гугол (10100) к одному. Но все равно не бесконечность. Если вы опускаете в коробку с двумя яблоками еще два яблока, велика вероятность (хоть гугол к одному, если вы бесстрашный человек), что обнаружите там четыре яблока, но все равно не бесконечная. Самое простое, почему там может оказаться три яблока, или пять, или, возможно, черная кошка: мы живем в матрице, которая до поры притворялась нашим миром и вот, как только вы наконец решили умножить свои яблоки, проявила свое истинное лицо. Какое угодно лицо, заметим, с почти любыми законами. Два яблока плюс два яблока в этом мире могут равняться черной кошке, почему бы и нет? Так что ставить гугол к единице против матрицы я, например, поостерегся бы. Виртуальная реальность сильно вероятнее, даже если в нее не верить.

Чем же тогда занимается наука, если не открытием окончательных истин (как выяснили, подозрительных и опасных)?

Согласно Карлу Попперу, наука производит не истины, а теории, лучшие, чем альтернативные.

И фронтир науки – это не набор истин, а набор лучших на сегодня теорий. Возможно, для кого-то звучит странно, но это мейнстрим уже более полувека.

Если что, сама теория Поппера – тоже не истина, а лучшая в моменте гипотеза на данную тему. Не больше, потому что никакого «больше» не бывает. Если кому-то кажется, что он поймал нечто «большее», то увы, в лучшем случае у него это пройдет.

Давайте сразу будем скромнее. Во-первых, 100 % уверенности не может быть. Ни в чем. Во-вторых, этого и не надо. Достаточно быть более правым, чем обычно, здесь и сейчас. Не волнуйтесь, этого хватит. Вы не сдаете экзамен, где можно и нужно набрать сто баллов из ста, причем ответы заранее известны – хотя и не вам. Метафора экзамена вообще не очень уместна.

Исследуя, вы скорее соревнуетесь, чем сдаете экзамен.

Это разные занятия, к ним разный подход. При этом никто не знает, что такое мировой рекорд в познании. Давайте приведем самую скромную формулу самого большого успеха. Быть меньшим профаном в данном вопросе, чем кто-либо на свете. Можно сказать «большим спецом», но мне симпатичнее фраза «меньшим профаном».

Итак, любая теория – это набор вероятностных суждений (при этом можно как угодно заблуждаться насчет их вероятности, сейчас это неважно). Но в обыденном языке истина – не то же самое, что вероятностное суждение, она потому и истина, что окончательная. И тогда лучшее на Земле знание не имеет отношения к такой истине. Тому, кто обладает окончательной истиной, можно посочувствовать. Но это рискованно. Он вам, скорее всего, не посочувствует.

P (A) = 1 в формуле Байеса – это диагноз фанатика.

Его радует то, что пугает нормального человека. Представьте, что некто поклялся жизнью не менять свое мнение, после чего его жизнь заиграла новыми красками, приобрела смысл и т. д. «Не менять свое мнение» синоним «исключить развитие». И пусть буквально такой клятвы не произносят, многие ведут себя так, как будто ее давали – в обмен на то, что они называют смыслом.

При этом научные и другие фрики часто требуют высокого, действуя низко. Один из подлых приемов: сначала обвинить оппонента в неабсолютности его знаний («вы же не владеете окончательной истиной?»). И пока он будет приходить в себя от странной претензии, тащить что угодно в обход лучшей из существующих версий… Все равно что презрительно заметить, что 5-тысячная купюра – это не состояние, а так себе, мелочь, и на основании этого пытаться подменить ее 50 рублями. Кажется, это предельная наглость или запредельная глупость, но со мной так спорили много раз.

Заметим, идеи Поппера называются «критическим рационализмом». Это не имеет никакого отношения к постмодернизму, релятивизму и т. п. Теория о том, что из двух теорий на одну тему одна почти всегда лучше другой, и теория о том, что все теории равнозначны, – это две сильно разные теории, нет? И одна из них явно лучше другой.

Самое простое опровержение релятивиста – предложить ему пожить в мире, где все теории действительно равнозначны. Сказать, что в этом мире у него будут проблемы – значит переоценить такой мир. Пожалуй, он невозможен даже в качестве эксперимента или изощренного наказания. Представьте мир, где что угодно могут начать делать как угодно. Например, как угодно строить дома, делать технику, судить людей. Эта история даже не сможет толком начаться, чтобы бесславно завершиться. Возможны лишь элементы такого мира в нашем. И как сказано, это было бы наказанием: проживание в месте, где запрещена эффективность в той или иной области.

Глава 4

Пользы больше, чем 100%

Искусству разрешается. – Гуманитарное карате. – Унесите вашу истину.

Так называемый «скандал в философии» – то, что за 2,5 тысячи лет там не возникло общей для всех теории. Нет классиков, которые разделяли бы воззрения предыдущих классиков, скромно добавляя к ним пару томов по частным вопросам. Чтобы осознать масштаб странности, представьте, что у каждого известного физика – своя личная, неповторимая физика. Пока свою личную физику не придумаешь, в учебник не войдешь.

В чуть менее гуманитарной области (психология, социология, экономика) дело с общим знанием чуть получше, но тоже… Ощущение, что разные школы скорее воюют, чем делают общее дело.

Но давайте немного изменим оптику.

Посмотрим на разные школы скорее как на искусства, нежели науки. Скандал поутих?

Если мы описываем местность, то сумма вероятности всех альтернативных гипотез стремится к 1. Если там с вероятностью 0,3 болото, то на все другие версии (лес, поле, город Москва) остается лишь 0,7. Но если мы описываем способ чего-либо, то там сложнее. Один способ может не исключать другой, они могут сочетаться, и большую часть мы, возможно, даже не знаем. Это не сложение-вычитание нескольких понятных дробей, ограниченное единичкой. Сумма всех вариантов сварить суп или убить человека допускает куда большее богатство альтернатив. И главное, что одна альтернатива (сходили, посмотрели, там все-таки лес) не задавит другие.

Важно, сколько решений допущено по условиям задачи. Поэтому физика и география в одном экземпляре, а школ кулинарии или боевых искусств сколько угодно.

Гуманитарные теории прежде всего ценны как основания гуманитарных практик. За это их, грубо говоря, человечество и содержит. А также, конечно, по привычке, по случаю, по знакомству, но если по уму, то теории нам нужны, чтобы что-то делать. Может быть, не сейчас, а когда теория подрастет. Но все равно грядку теоретиков обычно поливают ради будущих практических урожаев, хотя бы возможных. А практика – это не пересказ реальности, а метод работы с ней. И он либо работает, либо нет, либо так себе.

В этом смысле гуманитаристика более похожа на школу ушу (или школу борща), нежели на химию.

И эти школы могут расти не исключающим друг друга образом.

Вопросы «стоит ли бить в драке ногами?» и «верна ли в биологии теория витализма?» из разных групп. В первой можно выбрать разные ответы, боксер и каратист могут даже подраться – итог их поединка не будет смертью для школ. А вот в биологии теории будут драться насмерть. И с теорией витализма разберутся, а с ногами нет. Так вот, философские вопросы – это вопросы класса «про ноги». С ними не надо разбираться до конца. Хотя стоит сравнивать между собой. Из того, что параллельно может существовать хоть сто школ, не следует, что везде учат одинаково хорошо и одинаково хорошему.

И это не принижение гуманитарного знания, пока что скорее аванс и возвышение. Если вы поступите в некую школу варки борща, вас точно научат варить борщ. Хоть как-то. Если поступите в некую «школу практической психологии», вы вступаете в зону риска, черт знает, чем там закончится. Чем угодно, вплоть до группового самоубийства. Строго говоря, в таких школах пока ничего не гарантируется, даже в лучших.

Итак, «знаем ли мы истину» – плохой вопрос. Его лучше проигнорировать, показав, чем он плох. Наш вопрос, можем ли мы предложить ответ лучше среднего.

Давайте сейчас скажем нарочито резко. Резче, чем следует, но зато запомнится. Пусть истину в привычном значении слова продолжают знать сумасшедшие, жулики или честные, хорошие люди, но застрявшие в XIX веке. Можно представить мир, где претензии на истину сосредоточатся только у такой публики – и это будет мир не глупее нашего.

Могут спросить, что значит лучший ответ? Кому он лучший? Пользователю, так скажем. В чем он лучший? В создании теоретических оснований для практик. Практик чего? Чего-то из большого набора, что мы сочли важным в жизни.

Глава 5

Знание не картина, а ключ

Повесть тоже модель. – Наука не рисует собаку. – Выживание важнее сходства.

Все, что у нас есть, – это модели. Что-то одно, изображающее что-то другое. Учебник физики – модель физического мира. Но художественный роман тоже модель! Он ведь изображает какой-то мир: современный, исторический, пусть даже фантастический, но по каким-то важным законам все равно совпадающий с нашим (иначе нам было бы неинтересно). Возможна даже теория эстетики, судящая произведение по тому, насколько оно правдиво. То есть эстетика сводилась бы к эпистемологии. В пределе гармония, как в известной фразе, проверялась бы алгеброй. Про это интереснее поговорить подробнее, но пока…

Основной вопрос эпистемологии: как мы отличаем плохие модели от хороших?

При этом как-то их отличать умеют все люди, включая маленьких детей. Без этого умения человек не выживает, это главное, чем мы занимаемся, существуя в культуре и продолжая существовать в эволюции. И чтобы отличать модели, знать слово «эпистемология» не обязательно. Как сказано, кое-что мы умеем по умолчанию, без специальной подготовки. Обычно, того не сознавая, люди имеют схожую теорию истины, вроде персонажа Мольера, что с удивлением узнал, что всю жизнь разговаривал прозой.

По умолчанию у нас обычно «иконическая теория истины».

Чтобы иметь такую теорию, теоретизировать не надо. Мы даже не думаем, что это теория, мы думаем, что так и есть. Но это теория, причем не лучшая из возможных.

Иконическая теория истины про то, что портрет собаки должен быть похож на собаку. И чем больше сходство, тем истиннее. И вот мир – якобы такая позирующая нам собака, а ученые ее срисовывают… Не только ученые – вообще все. Проблема в том, что мы не знаем, как выглядит эта собака на самом деле, мы имеем дело только с ее портретами.

Давайте сформулируем задачу, на первый взгляд это парадокс.

Задача в том, чтобы определить, какой портрет лучше, но при этом нельзя увидеть того, чей это портрет!

Лицо натурщика навсегда во тьме, и даже не известно, существует ли он вообще. А портретов целая куча. И надо выбрать какой-то один. И от этого выбора будет зависеть наша жизнь… И вот здесь – подсказка. Мы не знаем, что нарисовано, но знаем, что происходит с нами, когда мы выбираем ту или иную картину. Например, выбрав одну картину, мы начинаем с ней погибать. А выбрав другую, мы видим, что дела налаживаются. Мы начинаем контролировать природу, животных, других людей. Вероятно, в этой картине заключена какая-то сила и стоит ее держаться. По крайней мере до тех пор, пока не встретится полотно еще большей силы. Мы используем картину как инструмент адаптации, выживания и удовольствия. Все это происходит с нами, переживается непосредственно, и нам не приходится бегать за натурщиком.

Говоря словами Эрнста фон Глазерфельда: «Истина – это не картина, а ключ». Мы еще заменили бы слово истина словом «знание», истина как-то слишком срослась с портретной теорией.

Мы не можем видеть, насколько портрет похож на лицо, которого нет, но видим, подходит ли отмычка к замку. И сколько вообще дверей этим можно открыть.

Можно вообразить мир, где за истину как за «сходство» били бы по голове. Например, мир, придуманный каким-то злым богом. Черты этого есть, кстати, и в нашем мире, но лишь черты и лишь иногда. Например, когда совсем маленький ребенок спрашивает, откуда берутся дети, короткая ложь обычно адаптирует лучше, чем полная правда. Адаптирует, то есть лучше для психики, по критерию нынешнего спокойствия и успешности в будущем. И именно эта версия является предпочтительным знанием здесь и сейчас.

Между моделью, несущей сходство, и моделью, несущей пользу, эволюционно успешное существо выбирает пользу.

Конечно, иначе оно не будет эволюционно успешным. И все мы – потомки этого существа, наследующие его привычки выживания. К черту художества, для жизни нужны отмычки.

Но это в принципе. На практике лучшие отмычки часто напоминают полотна живописцев, причем строго реалистической школы. Никакого сюрреализма и кубизма, только натюрморт и пейзаж. Вероятно, неспроста. Отсюда и миф, что наука рисует собаку. Но финальная оценка работы все равно по ее взаимодействию с тем или иным замком.

Важнее всего в знании – его потенциальная польза. Но именно ее, как правило, сложнее всего оценить, особенно в момент рождения. Как вы будете, например, прикидывать пользу законов Ньютона? В чем измерять? С чем сравнивать? Поэтому при оценке теории работают какие-то опосредующие теории. Держим в голове пользу, но говорим, например, о фальсифицируемости.

Глава 6

Знание и мы – кто кого имеет?

Знание адаптирует. – Грязные ругательства тоже. – Береза кое-что знает. – Программы и последствия. – Красавицы, боксеры и все-все-все. – Наша комната – это фенотип. – Что подселим в мозг?

Эпистемология про то, что мы можем знать и как именно, а онтология – это учение о мире. Но теория, по большому счету, всегда одна и та же. От того, какая у нас эпистемология, зависит, какая у нас будет онтология. И наоборот. Эти доски связаны. Сделав ход на одной, что-то делаешь и на другой. Рассказывая, как возможно что-то знать о мире, мы рассказываем о том, как устроен мир, и наоборот.

Здесь, начав с вопросов «про знание», мы уже во многом описали мир. Но давайте уточним, что такое знание. Мы уже сказали, что оно у нас понимается в самом широком смысле и где об этом можно подробнее прочитать (у Дэвида Дойча в «Структуре реальности»).

Далее будет несколько тезисов, столь важных, что они дословно выписаны мной два раза. Здесь и в книжке, как это ни удивительно, про инвестиции и трейдинг. Хотя ничего удивительного: если заниматься чем-то по уму, всегда желательно начинать с базовой онтологии, прежде чем поделиться неким знанием, например тем, что вообще понимается под знанием и чем хорошее знание отлично от того, что им кажется.

Итак, уже понятно, знание – это не только то, что находится на странице учебника.

Знание – это то, что адаптирует к миру – раз.

Чем лучше адаптирует, тем лучше. Переиначивая, получим другое определение: что адаптирует – то и знание. Если за углом школы учат каким-то непристойным вещам, но это лучше адаптирует к жизни, чем заучивание параграфа по органической химии, то лучшее знание сейчас получает прогульщик Вася за углом, а не заучка Петя за партой.

Что значит – адаптирует? Способствует выживанию носителя определенных программ и распространению этих программ за пределы его тела.

В случае животных программы заключаются в генах, а успешное распространение сводится к оставлению максимального потомства. Человека это тоже касается, но его программы не только в генах, они в культуре – с легкой руки Ричарда Докинза это стали называть «мемами». Например, прогульщика Васю за углом школы научили определенным грязным ругательствам, это уже элемент культуры. Если он будет ругаться неловко и не к месту (например, вставляя подобные слова в тест ЕГЭ), это понизит его статус. Но обычно люди приобретают новое знание вместе с правилами уместного употребления. Если Василий будет употреблять новые слова к месту, это, вероятно, несколько повысит его статус в референтной группе. Его девушка и младший товарищ, возможно, скопируют его культурную норму, и грязные ругательства продолжат распространение в качестве культурных программ данной популяции как повышающую привлекательность их носителя.

Но давайте заступимся за химию. Пока заучка Петя ее вызубривал (это тоже полезное знание, но ограниченное – позволит сдать завтрашний экзамен, но не более), Катя полюбила предмет и впоследствии стала выдающимся химиком, автором научно-популярных книг и вузовского учебника. В плане социального статуса она обогнала и Васю, и Петю, более того, матерные мемы Васи заразили только двух близких, а ученые мемы Кати заразили тысячи незнакомых людей. В общем, учите химию – тем более что все матерные ругательства мы и так отлично знаем.

Мы начали с того, что знание адаптирует, это раз. Можно сказать, что оно адаптируется к миру путем того, что адаптирует нас. Далее…

Знание – это всегда программа или данные для программы – два.

Можно сказать, что нечто, в чем заключено знание, всегда запрограммировано на что-то.

Знание – это всегда гипотеза о внешнем мире – три.

Считается, что биологи могут восстановить примерную картину окружающей среды миллионы лет назад, если им дать гены того, кто имел с этой средой дело. Чтобы в ней выжить, он должен был иметь о ней адекватные представления, даже если он простой хомячок. Нет таких хомяков, которые ничего не знали бы о мире. Если бы у нас был другой мир, у них были бы другие гены. То же самое касается жуков, деревьев и нобелевских лауреатов – все они адаптированы путем того, что их гипотезы как-то отражают реальный мир.

Можно добавить четвертый пункт: программа легко копируется, иначе как она попадет на новый носитель?

А ведь успешные программы живут сильно дольше носителей. Если объединить все пункты, мы получим примерно следующее.

Знание – это адаптирующая программа-репликатор, построенная на гипотезе о внешнем мире.

Везде, где мы видим это, мы говорим о наличии знания. Но это действительно очень широкое определение, оно тождественно жизни в целом.

Любая букашка – кладезь знаний.

Далее, в этой онтологии все, чем является человек, – это, в общем-то, его знания и следствие его знаний. Например, мы видим красивую девушку. Ее красота – это проявление разновидности знаний.

Давайте присмотримся, где там знания? Во-первых, в генах. В ходе отбора они успешно оптимизированы под задачу повышения сексуальной привлекательности выше среднего в популяции. Это значит, что в генах есть имплицитное представление о популяции, условиях жизни этой популяции, доминирующем типе психофизиологии и культуры, отвечающих за то, что они находят привлекательным, а что нет.

Короче, на этой флешке – огромная энциклопедия. И наша героиня – плод программ, строящих ее тело согласно этой энциклопедии. Но этого мало. Привлекательный человек – это ведь не только тело. Если бы наша героиня в младенчестве потерялась в лесу и выросла с обезьянами, мы получили бы девочку-зверушку, следствие необратимого процесса замещения человеческих паттернов поведения нечеловеческими. Это существо, например, уже не смогло бы освоить речь. Счесть это сексуально привлекательным мог бы редкий человек, и его самого сочли бы девиантом.

Таким образом, важно еще поведение. А это значит, что к генам (они отвечают за поведение больше, чем нам хотелось бы) добавляются мемы. Красивый человек некрасив, если неподобающе себя ведет. Мы сейчас не станем спорить о вкусах, они могут быть какими угодно. Что одному блаженство, другому – блажь. Важно, что есть какие-то требования, и им надо соответствовать. По условиям задачи девушка соответствует, значит, она воспитанная. И мы спрашиваем, где тут знание? Ответ – везде.

В этих терминах любое различие между людьми может быть описано как различие в реализованном на них знании.

Неважно, идет ли речь о том, как мы выглядим, говорим, считаем. Можно сказать короче.

Человек – это его знание.

В знании не только разница между ученым и лжеученым, это разница между хорошим спортсменом и плохим. Что значит «хороший спортсмен»? Это отличия от обычного человека, начиная с того уровня знания, которое на уровне ДНК. Дальше это отличия в характере и мотивации, где к генам добавляются мемы. Дальше это отличия спортивных школ как знаниевых институтов. Наконец, различия конкретных приемов как подпрограмм в мозге, у одного будет так, у другого эдак.

В итоге один платит деньги, чтобы заниматься спортом, второму платят тысячу долларов за игру, третьему – сто тысяч. Тысячу долларов в минуту. Есть страны, где это средняя зарплата в год. Чем обусловлена такая разница и эти деньги? В случае биржевого трейдера и даже бизнесмена можно еще сказать – повезло (хотя в долгом периоде все встанет на свои места). Но в спорте как раз разрыв в классе очевиден сразу: хороший боксер побьет плохого, и поэтому он получает больше. Примерно также у шахматистов. Это в чистом виде премия за асимметрию знаний.

…Есть только знание и пустота. Эволюция – это эволюция знания, потому что в некоем широком смысле ничего другого нет вообще.

Если тезис кажется слишком вызывающим, замените «пустоту» на «неживую материю». Но зафиксировать, что существует какая-то неживая материя, можно только с появлением знания. Человек – это глаз, который Вселенная изобрела, чтобы увидеть саму себя. Впрочем, «человек» здесь звучит слишком гордо. Кое-что можно увидеть уже посредством, например, мыши, хотя и не слишком многое. А вот совсем без жизни, то есть без гипотез об окружающем мире, – ничего. Выходит, что в каком-то смысле до знания и без знания есть только пустота.

Возможно, будет доказано, что знание, с поправкой на случайность, может только возрастать. То есть все может кончиться катастрофой, но это игры вероятности – при прочих равных это то, что всегда растет. По крайней мере, на самом большом таймфрейме мы видели только это, только восходящий тренд.

А как же богатство различных форм? Как правило, все это может быть сведено к фенотипу того или иного знания. Посмотрите на свою комнату, свой город. Кажется, там много всего и разного, но все, что вы увидите, подходит под определение фенотипа суммы знаний, накопленных человечеством. В том смысле, как запруда бобров является фенотипом генетического кода бобра (Ричард Докинз «Эгоистичный ген» или «Расширенный фенотип»)

Но давайте сделаем еще шаг.

Строго говоря, не мы обладаем знанием, а оно нами.

Этот принцип похож на то, что методологи (в смысле щедровитяне) говорят о мышлении. Мышление важнее, чем его случайный носитель – человек. Конечно. Я согласен, с правкой на то, что мне больше нравится слово «знание». Говоря «мышление», мы не можем включить в нашу схему, например, белого пушистого котенка. У котенка нет языка, следовательно, нет мышления, а знание есть (оно есть даже у мха – гены-то есть). Мне ближе мировоззрение, признающее наличие знания у котят, щенят, мхов и бактерий.

Мы говорим о том, что знание должно быть полезно, чтобы быть вообще. Но кому полезно, прежде всего? В первую очередь – самому себе. А нам как бы платят за то, что оно у нас проживает.

Можно сказать, что знание использует нас. Можно сказать, что мы используем знание. Можно сказать так и так, можно назвать это симбиозом.

При этом, что такое знание, понятно лучше, чем что такое человек. Чтобы не писать про это отдельный том, давайте пока притворимся, что отлично это знаем. В обыденном языке мы же используем это слово, и проблем нет? Ну вот, пусть в этом месте их пока и не будет. Человек – это человек из обыденного языка, договорились.

Знание использует нас, иначе никаких «нас» вообще не было бы. Отлично. Вопрос для нас, какое именно знание? Мы есть постольку, поскольку сдали свой мозг и свое тело некоему, так скажем, жильцу. Без него никак. Жилец съедет – мы умрем.

Но мы можем выбирать, кому именно мы сдадим свой мозг.

Наша жизнь определяется двумя главными факторами. Первый связан с тем, какое знание в нас поселилось. Второй обусловлен случайностью. Все остальное мелочи. Главное решает наш жилец и игральные кости. Вторым мы не управляем (иначе оно уже не случайность), но давайте что-то делать с первым! Дальше все будет об этом.

Давайте уточним. Строго говоря, жильцов два. Тот наш жилец (гены) от нас не зависит (или пока не зависит), его не трогаем. Что выпало – то и есть, могло быть хуже. А вот второго (назовем это вслед за Докинзом набором мемов) мы всегда можем выгнать, переделать, заменить на кого-то другого. По большому счету, в жизни достаточно всерьез заниматься только этим. Все остальное приложится.

Глава 7

Рациональность – это козыри

Лучшее из возможного. – Смысл жизни не помеха. – Неважно что, важно как. – Обратите внимание: революция. – Самые интересные 500 лет.

Рациональность – это оптимальность по определению: нельзя сказать, что есть способы лучше, чем рациональные.

Как только рационалист видит, что это лучшие способы, он обязан бросить свой вариант и перейти к этим способам. Дайте время, и вся оптимальность мира соберется в лукошко рациональности.

С определениями, напомним, не спорят. Их можно принять или не принять, но тогда придется давать свои. Например, «рациональность – искушение от дьявола». И жить дальше, пожиная плоды своего выбора, мы же остаемся при своем.

Итак, рациональное – синоним чему-то типа лучшее из возможного, и это тождество введено корректно. Аналогично, доказать, что нечто логически ошибочно, значит доказать, что оно просто ошибочно. Не бывает «с логической стороны вы правы, но вот с другой…». Нет никакой другой стороны, если вы понимаете, что такое логика.

Но рациональность – «лучшее из возможного» именно потому, что она никогда не верна конкретному варианту. Не привязывайтесь к способам и идеям. Как только появляется лучший вариант, мы, будучи рационалистами, обязаны его предпочесть.

Есть кодексы, где нельзя изменять своим убеждениям, и кодексы, где, наоборот, должно изменять свои убеждения. Выбирайте вторые. Со временем они побеждают.

Мы можем говорить оптимальность, можем говорить эффективность. Если не особо следить за речью, часто говорится как синонимы. Если придираться к словам, то оптимальность – лучший вариант эффективности, а эффективность – что-то близкое к оптимальности.

Возможен и такой словарь, что оптимальности, как и окончательной истины, толком никто не знает. Может быть, лучший способ найдут через тысячу лет, может, не найдут. Тогда оптимальность – лучший способ из видимых сейчас. Возможно, лучше говорить «эффективность». Эффективность – это то, что заметно эффективнее среднего здесь и сейчас.

Можно спросить, а для чего ваша оптимальность-эффективность? Пусть вы что-то делаете эффективно, но что и зачем? Хороший вопрос, который иногда ошибочно считают индульгенцией для любой последующей глупости. Но это всего лишь еще один вопрос, с которым можно и нужно поступить как с другими вопросами. В конечном счете это будет задача, и будет эффективность в обращении с этой задачей. И рациональность опять будет лучшим способом.

Насчет «последующей глупости», она может быть любых масштабов и в любом месте. «Поскольку жизнь не имеет смысла, то…» И далее по вкусу говорится что угодно. Или можно приписать жизни такой смысл, что последствия будут еще хуже, чем это что угодно, всплывшее ранее. Не надо в это впадать. Продолжайте оставаться рациональными – это будет лучшей стратегией. Даже на вопрос о смысле жизни (давайте предположим, что задали его с серьезным выражением лица) более-менее существуют ответы. И лучшим ответом снова будет рациональный. По определению. Даже неважно какой. Про это можно поговорить отдельно, но сейчас это слишком увело бы в сторону.

Уточним, что рациональность – это эффективность культурного существа. Кошка эффективна без рациональности. В принципе, мы тоже можем, как кошка. Раньше люди так и были, и ничего – выживали, жили, чему-то радовались. Это возможная жизнь, но она никогда не будет пределом возможного.

Важно, что маркер рациональности стоит не на содержании, как могло бы показаться. Нельзя быть рациональным, выучив самую рациональную книжку. Это не то, что можно «выучить».

Рациональность – не столько содержание убеждения, сколько способ, каким оно получено.

Второй закон Ньютона может быть содержанием иррациональной догмы. А любое сколь угодно дикое (нам сейчас!) по выводу заключение – плодом рационального мышления, если получено по лучшей процедуре как лучшее из возможных (на тот момент!).

Чисто по содержанию убеждений может показаться, что нынешний школьник-зубрила рациональнее мыслителей древности, но вряд ли, потому что важно не содержание. При этом мы не переоцениваем мудрецов древности, скорее, не обольщаемся насчет школьника, сколь угодно готового к своему ЕГЭ.

Давайте сейчас посмотрим на историю. Лучше сказать, Большую Историю. Биг Хистори – это то, что начинается с Большим Взрывом и к чему подключается человек. То, о чем мы говорим, настолько значимо, что происходит в ее размерности, это ее этап, и касается не только людей, но вообще Вселенной. Мы недооцениваем роль перехода от традиционной культуры к рациональной (может быть, потому, что это все еще происходит). Это смена не культур, а принципа рождения и отбора знания в культуре, что намного важнее.

Большой скачок в эволюции – это всегда скачок в способе, каким развивается знание.

Например, переход от биологической эволюции (гены) к культуре (мемы). Рождение рацио сопоставимо по значимости. Это сильное заявление, оно пугает, мы сами не верим в него до конца. Но это скорее так, чем не так. Мы живем в привилегированное время, переломном моменте. Это противоречит тому, что можно назвать интуитивным чувством пропорции («мы что, особенные?»). Получается, что особенные, даже если самые заурядные. Время такое. Кто-то должен в нем жить, и это выпало нам. Давайте не стесняться, оглянемся и честно оценим. Теперь уже интуитивное чувство пропорции будет за нас, эпохи отличаются, и видно, как ускорилось время. Возможно, за последние 500 лет на Земле произошло большее, чем за предыдущие 500 тысяч. А за последние 500 тысяч большее, чем за 500 миллионов.

Если вы не заметили, мы сказали еще одну страшную вещь. Если скачки сопоставимы, то сопоставимо различие существ. То есть человек рациональной эры относится к дорациональному как последний к обезьяне? По статусу в Биг Хистори – да, пропорция примерно такова, хотя с оговорками. Первая – это не так уж заметно, потому что нет в чистом виде рационалов и принципиально иных людей, все являются смешанными типами. Вторая – сравнивать надо не столько людей, сколько сообщества: знание лежит в культуре, отдельный человек не хранит всю культуру в голове или на компьютере. Тогда уточним, и все равно получим дерзкий тезис.

Чисто формально на шкале эволюции наше общество относится к тому, что здесь было три тысячи лет назад, как последнее к стаду шимпанзе.

Конечно, ни сейчас, ни три тысячи лет назад средний человек вряд ли с этим согласится. Он будет переоценивать свою уникальную «биологию» и недооценивать текущую «культуру», что обусловлено как его биологией, так и его культурой.

Но давайте немного собьем пафос. Отметим на полях в жанре анекдота: мысль, что лучшие из животных совершеннее худших из людей, не вызвала бы у людей такого протеста. Это, в общем, старая сентиментальная мысль. При этом под словом «совершеннее» можно понимать что угодно. А ведь наш тезис, якобы столь радикальный, куда скромнее.

Глава 8

Почему у науки получилось…

Все мы немного ученые. – Неопровержимая чушь. – Проверка на жесткость. – Наша разница с идиотом. – Коротко и глубоко.

Наука – частный случай рациональности. Не бывает иррациональной науки, но можно быть рациональным, занимаясь чем-то другим.

Можно спросить, где границы науки? А является ли наукой, например, педагогика? Можно начать тут спор, задора хватит на годы. Но вообще, как договорились. Это опять вопрос словаря. Если наука для вас только про «природу» и «как оно есть», то теория про нормативность человеческой практики – нет, это не наука. Для вас это будет… скорее инженерия. Или какая-нибудь «методология». Но это для вас. В моем словаре – наука.

Когда Г. П. Щедровицкий так горячо рассказывал в конце жизни, что наука – это какая-то ерунда при смерти (см., например, цикл лекций «На досках» 1989 года), а будущее людей за методологией, он явно имел в виду что-то очень личное. В Гарварде, наверное, удивились бы, какие словари публично использует видный советский ученый.

Может ли наука быть иррациональной? Смотря что вы понимаете под этим словом. Это снова спор о словах, то есть бессмысленный и беспощадный. Если вы считаете, что наука – это метод, иррациональной науки не бывает. Если вы считаете, что это социальный институт, «то, что происходит на кафедре», «то, чем занимаются ученые» – тогда все бывает. Дураки бывают везде, на кафедрах тоже. А дуракам, как известно, закон не писан. Иногда они могут захватить целое направление – почему бы и нет?

Особенно в гуманитарных науках, где процедуры верификации менее строги и больше зависят от того, «как люди договорятся». Это создает простор для коррупции (в широком смысле слова) и заповедник для гоблинов. Более того, как только мафия окопается, рациональность в методе работы перестанет быть конкурентным преимуществом, скорее наоборот. Вся рациональность уйдет на игру в соответствие текущим, сколь угодно иррациональным, правилам социализации. Конечно, это странное социальное новообразование, и долго длиться не может. Но, как говорится, на наш век хватит.

Однако вернемся к науке. Для меня это, конечно, метод. И это квинтэссенция рациональности. Лучший пример, чтобы рассмотреть, как худшие теории уступают место лучшим.

Когда мы мыслим успешно о чем угодно, мы мыслим примерно так, как делают в науке.

И это уже повод рассмотреть поближе, как они это делают. Какие там правила, процедуры, техника. Потом технику можно будет перетащить почти в любую область, куда нам надо.

Значит, оцениваем идеи. Навскидку насчитал семь критериев рациональной процедуры оценки. Это не значит, что семь – магическое число. Можно было насчитать больше или меньше. Не так важно сколько. Что-то полезное будет независимо от числа пунктов.

Начнем с того, что можно назвать жесткими формальными критериями. Если теория не соответствует даже им, она вообще не выходит на ринг с другими теориями. Это сразу недопуск к соревнованиям.

Во-первых, логическая непротиворечивость теории.

Если черный квадрат у вас одновременно и красный шар, лучше сразу поискать другую идею.

Во-вторых, фальсифицируемость по Карлу Попперу.

Приведя гипотезу, надо сразу указать, какие факты из мира ее опровергнут. Если таких фактов нет, она не имеет отношения к миру; это не модель, а погремушка для личной психики. Теория должна быть подставлена ее автором под удар. Если не подставлена, она не принимается к рассмотрению.

Повторимся, должен быть ответ на вопрос «какие факты заставили бы тебя изменить свое мнение?». Если теория остается здравствовать, несмотря на любые факты, то это теория не бессмертная, а мертворожденная. Буквально, при таких вводных она может утверждать о мире что угодно – и вряд ли что угодно окажется тем, что надо (подробнее см. главу № 26 «Неуязвимая теория – это мусор»).

В-третьих, теория должна быть жесткой, как называл это Дэвид Дойч.

Про это, в частности, в его книге «Начало бесконечности». Этот пункт пояснить сложнее, но это очень близко к тому, где хранится тайная сила науки. Значит так: если в вашем объяснении можно произвольно поменять почти любую часть и оно будет все так же замечательно что-то объяснять, то оно вряд ли что-то объясняет вообще, и это видно уже сейчас.

Он сам поясняет это на примере смены времен года. Точнее, теории, почему они меняются. Научная теория жесткая, там ничего нельзя изменить без того, чтобы она не перестала объяснять: вот Солнце, Земля, вращение, угол наклона. Измени хоть что-то – теории не будет.

А вот древнегреческий миф. Кто-то из богов кого-то похитил, кто-то загрустил, кого-то отпустил, и вот природа, следуя за этими играми богов, увядает и расцветает. Мы даже не будем пересказывать, кто кого похитил и зачем (честно говоря, мы это уже забыли). Но именно это и показательно. Это история, в которой можно изменить все что угодно, и она останется такой же, якобы все объясняющей историей. Можно заменить всех богов на каких-то других. Можно изменить сюжет: похищение, например, на побег или на болезнь. Непонятно, почему именно так, а не эдак. Мягкая, пластилиновая версия не имеет никаких преимуществ перед тысячей похожих на нее. У нас нет оснований выбрать именно ее. Можно сказать, что достоверность таких историй размазана по всему возможному спектру. Мы не можем выбрать весь спектр сразу, мы должны ткнуть пальцем в один вариант, но их тысяча – и все равнозначны. А значит, сила каждой отдельной версии (на одной из которых мы остановимся) делится на эту тысячу, или миллион. Наверное, это можно показать средствами математики. Но основная мысль понятна и без нее. Теория, если она берется что-то объяснять, либо жесткая, либо плохая.

Заметьте, мы еще даже не подошли к слову «эксперимент», а уже основательно расчистили ринг от мусора. Что ж, давайте подойдем к тому, что считается основным.

В-четвертых, теория должна делать успешные предсказания о мире.

То есть эти предсказания должны как-то выполняться. Как минимум «угадайка» должна обыгрывать генератор случайных чисел и то, что мы зовем интуицией, как максимум – обыгрывать прогнозы других теорий.

Если мир не спешит устроить теории судный день, то можно его поторопить – это называется эксперимент. Но вообще-то эксперимент – это любое наблюдение, имеющее отношение к предсказанию. Например, можно выглянуть в окно, увидеть там солнышко – вот и успешно проведенный эксперимент (а по нашей гипотезе, например, должны были быть тучи, потому что так было вчера).

Можно сказать, что интеллект человека – это в первую очередь способность предсказывать, а потом все остальное.

Подробнее об этом, например, в книге Джеффа Хокинса и Сандры Блейксли «Об интеллекте»[1]. Именно предсказание – главное. Если бы мы как-то не представляли себе будущее, мы не смогли бы в нем жить. При этом большую часть окружающего мира все люди предсказывают одинаково. Например, что я примерно увижу, выйдя из подъезда. Но иногда предсказания различаются. В этом маленьком иногда все различие между умным и идиотом.

Итак, мы дошли до эксперимента. В гуманитарной области это сложно, но можно, если их не жалеть. Заставьте политологов, психологов и биржевых аналитиков предсказывать так, как это делают физики, ставя на кон свою репутацию. Станет видно, что многих «специалистов» можно уволить, но появится, за что уважать оставшихся. Пока они в общей куче и в целом куча пахнет факультативностью, ведь не за что особо уважать. Что значит факультативность? Как правило, эти ребята вообще ничего никогда не гарантируют: возможно, эта акция подорожает до 200 долларов, возможно, этот политик выиграет выборы и т. д. При этом их оскорбила бы формулировка возможно, мы вам заплатим. Платить за их возможно надо не по возможности, а строго обязательно. Теперь сравните это с работой, например, инженеров.

Все настоящие психологи и экономисты меня горячо поддерживают, правда?

Вернемся к отбору теорий. Далее, помимо жестких критериев отбора (не логична – не идея), есть мягкие. Они не дискретны (как различие мальчик – девочка), а континуальны (как степень волосатости) и отражают некую предпочтительность (в следующий этап шоу проходит самая волосатая девочка из имеющихся).

В-пятых, желательно, чтобы теория согласовывалась с корпусом уже принятых теорий.

Все должно быть более-менее согласовано. Двадцатая страница не может противоречить остальной книге. Но если одна страница требует, чтобы ради нее переписали всю книгу, которая в целом оправдывает доверие, то дело скорее в этой странице. Скорее, стоит переписать ее. Понятно, что при прочих равных из двух страниц книгу дополнят более согласованной.

В-шестых, чем проще – тем лучше. Из двух теорий, равно прошедших иные фильтры, лучше та, что меньше по своему содержанию.

Одна страница весит больше, чем тысяча. Это та самая бритва Оккама (подробнее в главе № 25). Дело не в лаконизме самом по себе, а в хрупкости, назовем это так. Чем экономнее теория по своему содержанию, тем она прочнее. «Меньше места» означает «меньше места, где это может сломаться».

В-седьмых, чем глубже – тем лучше. Из двух теорий, равно прошедших иные фильтры, лучше та, что больше по содержанию того, что она описывает.

Чем универсальнее закон, тем лучше. Если же каждый частный случай объяснять своей частной теорией, то, возможно, их лучше вообще оставить без объяснения. Теория, которая распространяется только на один-единственный случай, скорее всего, настолько слаба, что не распространяется даже на него. А то, что нам кажется ее «работой», есть лишь результат подгонки. Если кто-то загадает число от одного до ста, а другой будет называть числа наугад, рано или поздно он угадает, но за этим не будет ничего – ни метода, ни ценности, ни разумной ставки, что он угадает снова. Примерно то же самое означает «подгонка». По сути, это успешная угадайка, производящая на свет теории малой мощности специально для данного случая. Но это те сущности, которые точно не нужно умножать.

Мы описали правила ринга, где бьются идеи, и полосу препятствий на подступах. Видно, что это трудно, и проще уйти, чем выдержать. Напоминает школу спецназа. Или элитный вуз, где конкурс 100 человек на место. При этом правила приема честные, ясные, всем известные. «Да победит сильнейший». И сильнейший побеждает. Земля преобразилась за пару столетий, потому что на Земле создались условия, при которых знание развивается на порядки быстрее, нежели ранее. Все это, по большому счету, последствия того ринга.

И на какие бы темы мы ни думали (где взять денег, верить ли другу, кто это сделал), когда мы думаем хорошо, мы делаем это как-то похоже… И уж точно – не наоборот.

Глава 9

…а у философии – нет?

Игра без правил. – Кое-что о биткойне-сыне. – Капитализм и шизофрения. – Классика жанра. – Имя в студию! – Стены и горшки. – Когда нас зажали в угол.

А теперь вопрос, по каким правилам отбираются идеи в философии? Вы не поверите, я сам в это не верил. Но, прочитав сотни книжек, готов поделиться страшной тайной. В большинстве работ, включая самые известные, вообще нет правил! Точнее, они примерно как у беллетристики. У элитарной беллетристики, уточним: не всякий, осиливший Кафку, осилит Лакана. Надо написать так, чтобы кому-то понравилось. Все. Нравиться можно по-разному. Логика – не самое сильное средство для обольщения, так что обычно обходились без нее.

Если вы сомневаетесь, посмотрите на тех полках шкафа, где стоят, например, «Русская религиозная философия» или «Постмодернистская философия XX века». Мы специально взяли две полки, которые уж никак не дружат друг с другом, можно сказать, это полки-антагонисты. Но это их дело. Нам важнее, что обе демонстративно не дружат с рациональностью. Есть лишь отдельные направления в философии, которые признают верховенство логики и утверждений наук в сферах этих наук (например, у англосаксов в их «аналитической философии»). Но для фрейдомарксизма, например, этот закон просто не писан. Там вполне могут объявить здравый смысл, скажем, фаллоцентрической иллюзией капитала и построить дискурс через это. Главное, чтобы кого-то вштырило по любым возможным причинам (будь они в области здравого смысла, фаллоса или капитала). Как в стендапе – главное обаять публику. Но есть важное отличие от стендапа, данный дискурс – это не смешно.

Хотя смотря как посмотреть. Чтобы показать, что считают нормальным люди, считающие себя философами, приведем несколько примеров. Начнем с малого. Сайт «Философский штурм». Судя по аватаркам, большая часть авторов – уже в летах, многие получают деньги от государства за образовательную и исследовательскую работу.

Вот как они, например, исследуют в 2017 году блокчейн и криптовалюты – главный хайп того года.

«Если Бог – это источник разума человека, а разум – это живое „богоявление“ в реальном мире, то деньги – это тоже проявление закона разума в социальном экономическом общении. И как проявление разума они имеют свой строгий закон-логос, не менее жестокий, чем закон гравитации. За нарушение этого закона люди и целые общества расплачиваются судьбой и жизнью. Взлеты и распады государств должны быть рассмотрены как резонанс и диссонанс с законом денег („богом денег“).

Так вот, для мировой интеграции как этапа общечеловеческой эволюции необходим был такой качественно новый язык, которым и стал блокчейн-отец и биткойн-сын. Произошло то, что предсказывали Маркс с Энгельсом:

„Кто был ничем, тот станет всем“. Мир нуждался в идеальном средстве интеграции, безпогрешном мериле, гарантии честности сделки и стабильном накопителе ценности – и это свершилось.

Мы – свидетели величайшего переворота в мировом ментальном пространстве. Биткойн непобедим, потому что он идеально соответствует закону денег, логосу финансового разума и, по большому счету, Логосу Бытия. Бог требует справедливости, соразмерности, верности обетов-обещаний. На такой основе есть перспектива нового этапа процветания разумного человечества».

Андреев, «Философия блокчейна и биткойна»

А вот исследование на вечную тему.

«Женский биопол асексуален, поэтому и поведение его с мужчиной не может иметь программу действия. Если брать мужской биопол, то его сексуальность вторична от женской, но женский биопол – еще не женщина. Поэтому женскому биополу требуется время, чтобы привыкнуть к объекту, отсюда придается значение ухаживанию, хотя никакого смысла ухаживание не имеет, кроме возникших проблем для женского биопола, связанных с садомазо-отношениями, перекрывающими пути к женской сексуальности на дороге к браку, которые естественно только и могут возникать у женского биопола в связи с асексуальностью его.

Потенциально сексуальность формируется в полной семье, где мать играет первую скрипку, позиционируя себя отцу семейства, поэтому первой женщиной, как и первым мужчиной, для биополов становятся родители, но если семья ориентирована только на мать, а отец номинален, в семье теряется влияние на детей в сексуальном плане. Дети из неполных семей и детдомов асексуальные, неблагополучие семьи определяет и состояние социума.

Фрейд, Витгенштейн, Ницше, Толстой были асексуальными, в их семьях отцы были номинальными или отсутствовали. Женщина как субъект сексуальности проявляет себя прежде всего как жена, а потом и как мать для детей.

Семья хозяйственная внешне ориентированная, там нет индивида, а значит, такая не создает сексуальности, почему Маяковский и писал „быт заел“, а значит, сам асоциально ориентирован был, если и в браке не был».

Дмитрий Косой, «Женщина как субъект сексуальности»

Мне могут сказать: «Ну, это специально что-то нашли». Даже если и специально, это все равно показатель, мы же нашли это не на помойке. Но хорошо, вот текст, который нашел не я: это «Капитализм и шизофрения» Феликса Гваттари и Жиля Делеза, философская классика, некоторые считают ее книгой века («когда-нибудь наш век назовут веком Делеза», как сказал один его коллега).

«Постоянное производство самого производства, привитие производства к продукту составляет свойство машин для первичного производства. […]

Из производства следует продукт как часть тождества продукт/производство. Это тождество образует третий термин в линейной серии, как бы огромный недифференцированный объект. Все на мгновение останавливается, застывает (потом все снова заработает). В каком-то смысле больше хотелось бы, чтобы ничто не работало, не функционировало: не рождаться, остановить колесо рождений, остаться без рта для сосания, без ануса для испражнения. Достаточно ли повреждены машины, достаточное ли число деталей от них отвалилось, чтобы они превратились сами и нас превратили в ничто? Видимо, для этого потоки энергии еще слишком связаны, частичные объекты еще слишком органичны… Наш организм создаваем машинами желания, но в лоне этого производства, в самом этом производстве тело страдает от такого устройства, страдает от того, что оно не организовано по-другому, что оно вообще организовано… Автоматы перестают работать, из них вываливается составлявшая их неорганизованная масса. Полное тело без органов непродуктивно, стерильно, непорождено, непотребляемо».

«Капитализм и шизофрения», Феликс Гваттар и Жиль Делез

Здесь могут сказать: «Ну, вы специально отобрали каких-то постмодернистов». Хорошо, вот самая классичная классика.

«Ее [природы] отличительной чертой является то, что идея определяет самое себя, то есть полагает в самой себе различие, некое иное, но полагает его таким образом, что она в своей неделимости является бесконечной благостью и сообщает, дарит инобытию всю свою благость. Бог, следовательно, остается равным себе в своем определении другого. Каждый из этих моментов сам, в свою очередь, является всей идеей и должен быть осуществлен как божественная тотальность. Различенное может быть постигнуто в трех формах: как всеобщее, особенное и единичное. Как всеобщность различенное остается в лоне вечного единства идеи; это вечный сын божий, как его понимал Филон. Крайней противоположностью этой формы является единичность, форма конечного духа. Единичное как возвращение в само себя есть, правда, дух; однако как инобытие, исключающее все другие духи, единичность есть конечный, или человеческий, дух, ибо до других конечных духов, кроме людей, нам нет никакого дела. Так как единичный человек понимается нами вместе с тем как находящийся в единстве с божественной сущностью, то он является предметом христианской религии, и это высшее требование, которое может быть к нему предъявлено. Третья форма, которой мы здесь занимаемся, – идея в ее особенности, – есть природа, лежащая между этими двумя крайними моментами. Эта форма более всего доступна, понятна рассудку. Дух положен как существующее для себя противоречие, ибо бесконечно свободная идея и она же в форме единичности находятся между собой в объективном противоречии; в природе же противоречие существует лишь в себе или для нас, так как инобытие выступает в идее как покоящаяся форма. В Христе противоречие положено, а затем снято как жизнь, страдание и воскресение. Природа есть сын божий, но она – сын божий не как таковой, а как упорное пребывание в инобытии, – она есть божественная идея, как поставленная на одно мгновение вне области любви. Природа есть отчужденный от себя дух, который в ней лишь резвится; он в ней вакхический бог, не обуздывающий и не постигающий самого себя; в природе единство понятия прячется».

Георг Гегель, «Энциклопедия философских наук. Том 2. Философия природы»

Это не какой-то особенный отрывок. Там все примерно такое. Не только у Гегеля, но Шеллинга, Фихте и т. п. Король голый, но он голый каким-то непростым, хитровыдуманным способом – и многие готовы счесть его одетым из вежливости. Вдруг нам не хватает образования, чтобы это увидеть. Но давайте проведем мысленный эксперимент. Напомним: том посвящен природе. Занесите текст на любую современную кафедру, имеющую к природе хоть какое-то отношение, и скажите, что это работа молодого, подающего надежды аспиранта… Попросите отнестись с пониманием. Как думаете, ответ будет хотя бы цензурен?

Помимо забавы, отрывки приведены для того, чтобы проиллюстрировать метод философии или то, что может считаться таковым. Как мы и говорили, там действительно что угодно, если оно сумело (по разным причинам) произвести на кого-то впечатление.

Если не дружить с рациональностью, она не обидится. Просто у вас получится хуже, чем там, где с ней хотя бы знакомы.

Что значит – у философии не получилось? Давайте на простом примере. Если бы на нашей планете не случился интернет, мы жили бы в другом мире. Нет ученого, который специально сидел бы и «придумывал интернет» как он есть сейчас, но… Понятно направление, куда нести благодарности. А теперь назовите величайшего, как вам кажется, философа XX века. Послышатся голоса с мест.

– Гуссерль!

– Хайдеггер!

– Делез!

– Деррида!

В России, возможно, могло бы прозвучать «Мераб Мамардашвили», «Давид Зильберман» или «Георгий Щедровицкий».

А теперь представьте, что этого человека не случилось. Совсем. Ну не случилось – и не случилось. Это все равно что не случился бы интересный элитарный писатель, например Джойс. В мире без Джойса было бы немного скучнее, но по сравнению с отсутствием интернета это, мягко скажем, терпимо.

Рациональность – несущая стена в здании цивилизации. А философские тексты, за редким исключением, это горшки с геранью. С ними мило. И без них тоже мило. Наверное, милее все-таки с ними. Пусть будут. Это называется факультативность. Что начнешь делать, то и закончишь. Если заниматься несмешным стендапом для избранных, то чем-то большим это кажется лишь изнутри самого выступления.

Есть такой заход на апологию философии: «Мы эту вашу науку придумали между делом в своих философских спорах – и дальше пошли». Я сам так говорил, когда работал на кафедре (разумеется, философии) и меня прижимали к стенке. Я даже изобрел особо поэтичную фразу. «Да, изобретатель изобрел холодильник, но кто изобрел самого изобретателя?» После этого стоило немного помолчать, нагнетая пафос. Можно было добавить: «Кто изобрел культуру мышления, подразумевающую деятельное преобразование мира в субъектно-объектной форме?» После этого всем должно быть ясно, что это сделали какие-то великие древние мужи, к которым я имею прямое отношение. И мое скромное участие как бы есть в любом холодильнике. Доставая холодное пиво, скажи спасибо всем нашим, начиная с Платона, и оставь немного спасибо для меня.

Забавно, но примерно то же самое сказал современный философ Петр Георгиевич Щедровицкий (сын Г. П. Щедровицкого), когда его прижимали к похожей стенке. Момент был на передаче «Школа злословия», где ее ведущие Татьяна Толстая и Авдотья Смирнова, как мне казалось, пытались казаться наивнее, чем они есть (в жанре «а поясни деревенской бабе за енту вашу философию»), а приглашенный гость был вынужден казаться наоборот. «Если вы что-то не можете объяснить 6-летнему ребёнку, вы сами этого не понимаете», – эту фразу приписывают Альберту Эйнштейну. По итогам беседы 6-летний ребенок остался бы, конечно, без ответа. А тактика философа была, как я сказал. В вашей деревне науку-то уважают? Так ее ж наши придумали, вы не знали?

Как сейчас понимаю, защита здесь строится отчасти на подмене понятий, отчасти на подмене действующих лиц. В XVII веке было не так много ученых слов, и всех, кого сейчас назвали бы логиком, физиком, психологом, политологом и т. д., назывались по-простому, без выкрутасов – философ. Какая-то часть этих ученых людей какой-то частью своей работы действительно изобрела то, что мы сейчас считаем наукой. Обратите внимание на две части.

Только часть людей, принадлежащая к определенному цеху, имела к этому отношение. И только частью своих теорий и практик. Можно быть физиком по утрам, но ближе к ночи склоняться к демонологии. И если мы чтим человека за его утренние занятия, это не оправдывает демонологию. Мы сейчас утрируем, но…

Теория сознания Рене Декарта, например, не является хорошей лишь потому, что мы ему благодарны за что-то еще. Далее, если мы кому-то благодарны, это не касается его коллег, занятых чем-то глубоко своим. Обычно оно отлично настолько, чтобы считаться иной профессией. Например, если искать коллег Делеза и Гваттари, но скорее в области литературной критики. Коллег в чем? По методу, по эффектам, по типу обращения с аудиторией. А где искать коллег аналитикам Блокчейна-Отца и Биткойна-Сына, даже стесняюсь сказать.

Глава 10

Лучшие вопросы, худшие ответы

Куча собирает врагов. – Наполеон на прогулке. – Огрызок былой империи. – Про то, чего в мире нет. – Все люди – философы, но обычно плохие.

Мы начали говорить о философии так, как будто уже понятно, что это. Так тоже можно, но лучше начать со словаря.

У нас слегка парадокс: автор ругает философов, но очевидно относится к их числу. Вот куда поставить эту книжку? В какую папку положить файл? При большом желании, наверное, можно запихнуть это в «логику», при сильно большом даже в «психологию», но скорее всего, папка будет называться «философия». И на полке, если дойдет до полки, слева будет стоять Сартр, а справа – Розанов. Коллеги скорее они, чем учебник по биологии, невзирая на то, как сильно ругать коллег и уважать биологию.

Можно предположить, что автор делит философию на некую правильную и неправильную. Сам он, конечно же, придерживается правильной, а когда ругает неправильную – это не про него. Можно удивиться такой манере. Но здесь (если кто не знал) это считается в порядке вещей.

Часть классических философских текстов написана про то, какая ерунда происходит под маркой «философии», и сейчас мы это разберем, чтобы забыть навсегда. И это не худшая часть текстов. Ницше, Поппер, Витгенштейн и т. д. Да, собственно, почти все делали это – Декарт и Кант тоже критиковали то, что было до и как надо, написанное на чистом листе. Потом автор, для которого философия – это маркер кучи, с которой он воюет, становится классиком философии. Любая критика кучи, хочешь не хочешь, сама ложится на эту кучу и ее умножает, и если повезет, немного улучшает. Хотя бы потому, что больше это некуда положить. Так и прирастает библиотека.

Кстати, само собой очертилось место философии – где-то между логикой и психологией. К логике я испытываю добрые чувства, хотя интереснее ее применение, нежели чистые формы и пограничье с математикой. К психологии, если понимать под ней науку в мировых центрах, а не «советы психолога» в интернете или за углом, тоже большое уважение. Если надо уточнить, с чем имеем дело, то, как вариант…

Логика про то, как идеально мыслят в идеальном мире, а психология – про мышление в мозге реальных людей. Под словом «мышление» здесь понимается немного разное, но это разное как-то соотносится. А вот то, как это соотносится, – предмет философии.

С вылазками в обе сопредельные стороны. Если сжать область интереса, получится эпистемология, но мы забегаем вперед.

15 лет назад, пребывая в удивлении, что должен преподавать студентам предмет, который еще не понял сам и который (это я уже понял) точно не нужен им, я начал первое занятие с того, что продиктовал им с десяток определений, взятых из разных мест. И парочку, вероятно, добавил сам, поражаясь, насколько это нетрудно. Возможно, я надеялся таким образом понять, чем мы будем заниматься. Там было что-то вроде…

Философия – это мышление о мышлении. Философия – это знание о знании. Философия – это изучение основных законов природы, общества и мышления. Философия про то, что такое «идеальное» и как оно действует на реальное. Философия про основные правила игры, куда мы попали. Философия про главные категории. Философия про вечные вопросы. Философия про то, о чем думать людям, чтобы стать людьми. И так далее. По-своему это увлекательное занятие, и сколько бы определений ни было, при большом желании, вероятно, можно добавить еще одно. Но чтобы задать некое настроение, хватит от 5 до 15. Вот, говорил я, поделившись списком, а теперь учтите: главный смысл не в первом, втором или третьем определении, а сразу везде и в пространстве между ними. Поняли? Я тоже до конца не понимаю, но это нормально.

Но все-таки попробуем определиться.

Уже шла речь о том, что понятия – это не кирпичи. Слово философия – особый, ярко выраженный не-кирпич. Но это облако смыслов сгущается, как сейчас вижу, в двух точках, где его можно как-то поймать, дать имя, определить. Либо со стороны стиля (как мы что-то делаем), либо со стороны предметности (чем мы озабочены).

Если определять философию по тому, как она делает, по стилю и методу, то можно противопоставить тому, как делают другие. И здесь, увы, ничего хорошего.

Сама постановка вытягивает старую дихотомию «наука – философия», а это – если сравнивать по методу – проигрыш 5:0 или с любым другим счетом, который кажется достаточно оскорбительным. Метод выверенной строгой рациональности против метода сочинения вольным стилем на вольную тему. При этом объект внимания может быть один. Например, поведение человека. Или мы подходим к этому делу с методом и томографом, или это публицистика, талантливая или не очень. И вот когда публицистика – тогда и философия.

В разговор может включиться и религия, но…

Если философ по методу – журналист и литератор, то религиозный мыслитель – скорее даже копирайтер.

В каком смысле? Все главные выводы сделаны до него, а ему надо только в энный раз доказать, что старое откровение лучше новых двух. Без шуток – ближе всего это к работе рекламщика, по определению исключающей сомнение и исследование. Какая колбаса самая вкусная и какой кандидат лучший на выборах, рекламист всегда уже знает, осталось подобрать аргументы и метафоры к выводу, который уже заказан (а не доказан).

Если спросим, какой текст при этом больше всего понравится публике в данный момент – зависит от публики и момента. Овации может сорвать и писатель, и рекламщик, в некоем роде они натренированы как раз тому, чтобы нравиться людям. Но если спросим, кто лучше решает исследовательские задачи, а в долгосроке важнее это, то лучше всего их решает исследователь, у него такая работа. А двое других просто поделились своим мнением.

Вообще союз «и» здесь смертелен для философии, если второе слово «наука». Поначалу, когда наука была в отрочестве, а метафизики чувствовали себя увереннее, они сами могли употреблять это «и», что было похлопыванием по плечу младшего коллеги. «А вот мой младший по прикладным задачам, пока я тут по Абсолюту». Еще Гегель в начале XIX века мог так похлопать. Собственно, и сейчас так можно – но мало кто оценит жест. «На утренней прогулке Наполеон бывает общительным, но не бойтесь, он не буйный».

Союз «и» активирует то определение философии, которое по методу, которого нет (или можно сказать, у каждого автора он глубоко авторский). И это уже признание второсортности. Если самоопределение было бы возможно только такое, мы, вероятно, озаботились бы поиском для своих занятий более приличного слова.

Куда скромнее встроиться в длинный ряд, самоопределив себя через запятую вместо союза. Социология, психология, филология, философия… Ну вроде как идешь по длинному университетскому коридору и перечисляешь кафедры. Что ж, после утренней прогулки Наполеон успокоился. В предыдущем варианте, если вы помните, мир делился 50/50: «моя кафедра и все остальное». Здесь же философия претендует лишь на то, что занимается неким рациональным познанием в некоей области, а еще в сотне похожих мест занимаются рациональным познанием чего-то другого. Так скромнее, но так лучше. Если в первом варианте была попытка возвыситься (смешная и провальная), то здесь скорее попытка присоединиться к тому, что точно работает (может, и получится).

Тогда вопрос: что это за область, если самоопределение приходит через нее? Про что мы? Если посмотреть исторически, то это какое-то усыхание Византийской империи. Сначала огромные территории, но за столетия время отгрызает куски, и империя в две трети Средиземноморья съеживается до размеров одного города. Не нравится Византийская империя, возьмите любую другую. Главное, чтобы ее обгрызало время.

500 лет назад можно было испытывать интерес к вопросам, за которые сейчас тебя назвали бы физиком, социологом, психологом. Тогда интерес еще не развился до этих слов, и все, что угодно, могло проходить по ведомству философии. Но как только в области накапливалось достаточно неравнодушных людей, энное количество книг и немного самоуверенности, она объявляла суверенитет. Сначала было так: натурфилософия хорошо, но физика все-таки лучше. В XIX веке: здравствуйте, разрешите представиться – мы теперь социология. В XX веке: теория систем – это отдельное знание. Можно сказать, что к началу XXI века у философии растащили по специальным углам почти всю ее былую предметность. Даже логика – это такой британский доминион, с одной стороны, признаем королеву, с другой – сама себе большая Австралия. И есть мнение, что там скорее уния с математикой. Даже онтология сознания, это гордое княжество, кажется, готово уступить везде, где осмелится бросить вызов нейропсихологии, и, кажется, готово поменять флаг. Что же вообще осталось под былым знаменем?

Давайте согласимся, что философия сдала (или скоро окончательно сдаст) любую предметную область, если понимать под ней то, на что можно показать пальцем.

Если что, пальцем можно показать на что угодно, возможно лишь, это будут не вещи, а отношения. На политику можно показать пальцем. На мозг и мышление, понимаемое как процессы в психике, тоже можно.

Остается только само мышление, но не как процесс на нейронах, а как техники знания, реализованные на чем угодно, субстрат не важен.

Можно сказать, философия – про успешную работу с моделями в нашем мире. Правила успешной работы, можно и так. Текст про эти правила и все, что с ним можно сделать. Можно сказать, философия – это знание о знании (Наполеон, кажется, просыпается, но эта попытка уже получше). Такой философией в XXI веке заниматься еще можно.

Обратим внимание, что это чем-то ближе к искусствам (художественным, боевым или кулинарным, неважно), чем к карте окружающего пространства. Ученое искусство, давайте обзовем его так.

Можно еще сказать, поэтично…

Философия – это про то, чего в мире нет, но без чего невозможен мир человека, если оно не появится.

Кажется, поэтично и ничего не понятно. Но речь лишь о том, что предмет философии не предшествует философии, а возникает одновременно с ней.

Где находятся этика или логика? В окружающем мире – нигде, до тех пор, пока о них не начали думать. А физика, например, устроена так, что полагает, будто ее объекты ей все-таки предшествуют. Как точно на самом деле, мы не знаем. Мы не знаем о мире физики ничего, кроме того, что может рассказать сама физика, но она рассказывает вот так. Вообще-то, метеорит будет с нами взаимодействовать, знаем мы о нем или нет. В мире, где нет понятия «метеорита», сам он тем не менее есть. И есть тигр, независимо от состояния зоологии и самого существования зоологов. Чтобы провзаимодействовать с тигром (стать его обедом), знания о нем не нужны. Скорее знания нужны, чтобы не стать его закуской. Но незнание тигра не освобождает от необходимости коммуникации с ним.

А вот логики или этики, если их не придумают, – нет. Тигр выскочит из кустов, а этика не выскочит.

Метеорит случится с любым невеждой, а логика не случится. Можно сказать, что жизнь данного невежды все равно не противоречит законам логики, и в этом смысле она есть. Но мы не можем показать на нее иначе, чем развернув понятие логики в его голове. Иначе у него нет способа ее ощутить. Метеорит при этом будет ощутим сам по себе.

Можно сказать, конечно, вслед за Платоном, что все существует в мире идей: логика, этика, математика. Но мы радикальные конструктивисты и номиналисты. Можно сказать, что мир идей существует, сказать никто не запретит. А еще можно сказать, что над нами парят невидимые и бесшумные драконы, или это просто излишние теории, что про драконов, что про идеи – они бесполезны и пусты: не позволяют делать эффективных предсказаний, менять мир, они нефальсифицируемы и чудовищно избыточны по содержанию. Наверное, хорошо, что был Платон и мышление о многих вещах началось с него, иногда важно начаться, и неважно с чего. Это был, наверное, гениальный человек (тот случай, когда философия в доме цивилизации была все-таки чем-то большим, нежели горшок с геранью). Но нам уже не нужны его идеальные драконы.

Можно еще очертить область философии как то, что возникает после определенных вопросов.

Что я должен делать? Что я могу знать? На что я могу надеяться? Если я что-то знаю, откуда я знаю, что я действительно это знаю? Если не знаю – как и почему я могу узнать? Что есть истина? Как понять, кто прав? Кому и почему можно верить? Каким универсальным правилам следовать? Кто я такой? Кем могу быть? Вообще, что есть Я? Что такое мышление? Сознание? Знание? Человек?

Это самые интересные и важные вопросы. Они, в отличие от предмета любопытства частных наук, касаются всех. И какие-то ответы на них есть у каждого. Ладно, сейчас было сильное заявление, скажем мягче. Каждый ведет себя так, как будто имеет свои ответы. На особом жаргоне это называется иметь в имплицитной форме. Мы ведем себя так, будто что-то знаем, но не знаем о своем знании. Но это не так важно, знаешь ты о своем знании или нет.

Главное, как себя ведешь, это и есть реальное знание. В этом смысле все люди философы. Только обычно плохие.

Если считать, что философия это то, что задает вопросы, тогда она – самое интересное и важное занятие. Скорее запишите нас в этот кружок. Я б в философы пошел, пусть меня научат.

Беда в том, что веками задавая самые интересные вопросы на свете, философия давала плохие ответы. Мы очень уважаем эти вопросы, но ответы… Начали с главного, а дальше что попало. Если брать эту стадию, то выпишите нас из кружка.

Двойственное отношение, но по-другому никак.

Глава 11

Рыцари старого шкафа

Кафедральная колода. – История с претензией. – Вам помочь или понравиться? – Обосновка по понятиям. – Лжеученый-универсал. – Собес звучит гордо. – Попробуйте честно продаться.

Волнуют ли нас судьбы философии? Ну как сказать…

Странно быть патриотом слов. Волнуют судьбы некоего типа знания. А как этот тип называется – дело десятое.

Переживать за судьбу философии означает переживать за то, как употребляется определенное слово. Да употребляйте, как хотите. Битва за словарь – это дешевая битва.

Вот смотрите, мы привели разные варианты того, что бы это значило. В одном варианте это важное и личное дело, в другом – ерунда. Но какие слова ни используй, важное и личное дело никуда не денется, а ерунда не перестанет быть ерундой.

Давайте предположим, что в битве за слова победит альянс глупцов, паразитов и случайных прохожих, ошибившихся дверью. На кафедрах философии станут преподавать какую-то унылую ерунду. В учебниках напишут глупость. Ну и что? Это будут просто люди другой профессии (если это можно считать профессией), какое нам до них дело? Испарившись в одном месте, вряд ли важное нам знание растворится бесследно – скорее всего, осядет в других местах, возможно, под другим именем. Будет слово «когнитивистика», например. Со временем все привыкнут к тому, что философ – это балабол на содержании госбюджета по старой памяти, а когнитивисту можно доверить важное дело. А если битву за понятия выиграет лучшая партия, важное дело можно будет доверить философу и не звать когнитивиста (кто это вообще такой?).

Возможно, испарившись на одной кафедре, та же самая рациональность про то же самое осядет на соседних. Мы упомянули два варианта для эмиграции – логика и психология. Это соседние дружественные страны, и они, если придется, примут беженцев.

Пока что, давайте честно, побеждает блок… не лучший блок из возможных. Диапазон их характеристик очень широкий. Нам важно, что все они так или иначе не по теме. Давайте классифицируем.

Во-первых, культурологи, другое слово – историки. Они хорошо знают свое дело (если бы знали плохо, была бы категория иждивенцы). Но что за дело? «Влияние неоплатонизма на философию Византии», «Влияние Фихте на немецкий романтизм». По сути это реконструкция ходов, записанных в культуре прошлого, досократики, схоласты и т. д. У нынешнего человечества нет вопросов, по которым оно спросило бы, например, схоластов, что ему делать. Это не значит, что схоласты неинтересны совсем. Они интересны. Но примерно как протохимики XVII столетия. «Это наша история, сынок, ее желательно знать». Но, во-первых, только желательно, во-вторых, не всем. На фоне вещей почти обязательных большой стимул прогулять.

Специалист по таким вопросам – что-то вроде искусствоведа, положившего жизнь на бывшую когда-то школу живописи. Нельзя сказать: вернись, что ты делаешь? Наверное, кто-то должен положить жизнь и на это. Если это хобби – это отличное, почтенное хобби. Если это делают на бюджетную ставку, так тоже можно. Но таких людей должно быть немного, если их много, это странно. Либо общество массово разделяет их увлечения и рассказ находит ажиотажный спрос, и тогда это замечательно, но, кажется, не разделяет. Тогда это системный сбой.

Также сбой, когда историк-искусствовед претендует на нечто большее.

«Я хорошо разбираюсь в истории XIX века» не синоним «я знаю, как вам жить». Обычно так и не говорят. Но если во фразу закрадется еще два слова… «Я хорошо разбираюсь в истории философской мысли XIX века». Некоторые еще считают, что это особый случай, и такой человек может говорить почти обо всем. Говорить, конечно, может. Но у него в лучшем случае лишь конкретный, узко специальный скилл, и он не создает других скиллов и не заменяет. Историк – это всего лишь историк, будь он историк архитектуры или мышления. Если предположить, что философ – это социальная функция, то это другая функция. Эти два специалиста, возможно, найдут о чем поговорить. Но если вам нужен столяр, вы не зовете лесотехника, потому что оба как-то связаны с древесиной. Связь разная.

Во-вторых, беллетристы. Критерий успешности: написать интересно для кого-либо. Критерий, который отвечает за вопрос, почему это относится к философии: там упоминается то, что туда уже отнесено. Определенные книги, авторы, вопросы.

Успешность такого рода подразумевает кассовость, та подразумевает простоту и клиентоориентированность. В XXI веке приходится уважать читателя больше, чем в XIX. Авторов стало больше, а у публики появилось много новых дел и забав.

Подчас действительно получается неплохая проза. Подчас плохая. Но когда мы говорим «проза», то подразумеваем «книга для чтения». Почитал, испытал эмоции, они понравились, пошел купил новую книгу автора. Хотя сейчас актуально – подписался на блог и добавил в список френдов.

Но жить по такому тексту скорее не стоит, чем стоит.

Например, если текст о политике, а тебе надо в ней разобраться, то лучше взять какой-то другой текст. Здесь тебя не научат, как быть успешным политиком, даже не научат, как быть рациональным избирателем. Аналогично, если текст про будущее Вселенной, отношения с другими людьми, устройство психики и сознания. Зачитаться – пожалуйста. В решении проблем не поможет. Скорее, если начать жить по таким книгам и блогам, проблемы начнут появляться.

Беллетристика оптимизирована не по критерию «помочь», а по критерию «понравиться».

Понравиться человеку можно, например, сделав ему приятное. Приятное можно сделать, например, повысив самооценку. У тебя все плохо, нет денег, признания, любимого дела? Тебе кажется, что дело в тебе самом, и от этого еще хуже? Брось, успокойся. Все дело в капитале, эксплуатации и отчуждении. Полегчало? Нет? Ладно, зайдем с другого фланга. Все дело в восстании масс, секуляризации, забвении Традиции. Так лучше? Если что, можно еще разок. Все дело в виртуальности, симулякрах и Ничто, подменившем Бытие. Так пойдет?

Проза может нравиться, потому что, например, удивляет. Доказать вам, почему филантроп, потративший миллиарды долларов на благотворительность, – главное зло современности? Хотите докажем, что психопат и серийный убийца – больная совесть поколения? Вы уже читали, что белое – это черное? Уже надоело? А что синее – это розовое? А вы знаете, что общего между Аристотелем, Гитлером, БДСМ и кока-колой? Мы тоже пока не знаем, но если вам интересно, мы придумаем. Все будет красиво. Обоснуем через Сартра, теорему Гёделя и ЛСД.

Еще можно открывать тайны. Вы знаете, кто на самом деле правит миром и причем здесь тайная ложа неоплатоников? А Бертран Рассел? А на кого работал Карл Маркс? А кто инициировал Канта?

В крайнем случае можно просто рисовать комиксы и травить тематические байки. Приходит как-то Штирлиц к Василию Ивановичу, а там сидит голый Ницше и читает «Капитал». Это не вполне диссертация, но почему бы не пьеса?

Возможны самые разные варианты, но в любом случае это будет какой-то элитарный сегмент шоу-бизнеса. Элитарный – не значит дорогой, скорее наоборот, все очень малобюджетно, но претенциозно. Нечто среднее между развлечением для умных и полоумных.

В-третьих, пиарщики. Внезапно здесь окажутся коллегами русский сакральный евразиец и европейский левый постмодернист. Оба, ни в коем случае в этом не признаваясь, могли бы работать на власть. Друг друга они, конечно, не любят. Власть у них разная.

При этом на словах оба могут не любить еще и «власть вообще». Но властные группировки не бывают «вообще», они всегда конкретны. Они готовы содержать того, кто посвятил себя борьбе с абстрактной мировой властью, но по конкретной повестке гнет линию группировки. Точнее, проходит по ведомству информационного обеспечения. Обычно по нему проходят политтехнологи и журналисты, им полагается платить напрямую. Здесь более косвенно.

Допустим, есть кафедра, которая производит непонятно что. Нельзя сказать, специалистов какого рода она готовит, что они могут. Но там идейно близкие товарищи. В рамках университета и шире, в медийном поле, они гнут то, что рационально обосновать невозможно, но политически нужно.

Например, элитная группировка опирается на группу плохих избирателей. Группа менее склонна получать образование и работать, нежели в среднем принято по стране, но более склонна нарушать законы и сидеть на субсидиях. Это статистика, она прозрачна. По совести и уму, такую группу надо социализировать до исчезновения ее негативных признаков. Но тогда она, возможно, растворится как группа. И, растворившись, перестанет как надо голосовать. Нужно, чтобы она продолжалась, но при этом – чтобы им было приятнее жить, а политикам прилично на это опираться – плохие парни должны быть описаны как хорошие. Как жертвы обстоятельств, носители скрытых достоинств и т. д. Наука не в силах такое сделать, продолжая оставаться наукой. А философия справится. «Обоснуем через Сартра, теорему Гёделя и ЛСД». Вот и ответ на вопрос, что именно производит кафедра.

Заметьте, мы не уточнили, что за группировка, что за группа. Неважно, это типовая схема.

Философ как бы защищает обездоленных, но за это ему платят не обездоленные.

В этой схеме как бы бессознательно сообразили на троих – плохая власть, плохой народ и плохая интеллигенция. Против тех же троих фигурантов, взятых в их лучшей версии. Довольно типичный паттерн для левых обществ.

Но это сложный вариант, подразумевающий демократию. В тоталитарном обществе то же самое выглядит еще проще. Профессор не знает, какая завтра линия партии, но знает, что будет колебаться вместе с ней.

В-четвертых, лжеученые. Это как бы беллетристы (может быть, менее увлекательные), но с претензией на полезность. Такого рода «философы» уверенно берутся подменить почти любого специалиста-гуманитария. Психолога, социолога, филолога, экономиста, системщика и т. д. Мы научим вас… и далее почти что угодно. Справедливо поделить, эффективно достичь, сознательно полюбить, бессознательно познать. Беллетристика претендует на полку конкретных мануалов. Тексты продаются как сборники моделей, описывающих реальность, и мануалов, позволяющих ее менять в свою пользу. Но модели описывают плохо, а мануалы не работают. Если бы описывали и работали, мы бы убрали приставку «лже».

В любой диссертации есть пункты «актуальность проблемы» и «научная новизна». В сумме они дают как раз ту «добавленную полезность». Подразумевается, что любой, создавший подобный текст, чем-то полезен. Вероятнее всего, этим текстом. Считается, что другие люди, ознакомившись с ним, почерпнут новое знание, решат свои проблемы. Что на такие тексты и стоящий за ними опыт есть какой-то спрос. Вы их видели? Как правило, они вообще не подразумевают читателя, кроме рецензента.

Если посмотреть через эту призму, то лжеученые почти все.

В-пятых, иждивенцы без функции вообще. Жила-была в СССР кафедра научного коммунизма. Реально это выполняло функции пропаганды. Нужная, важная функция (чем тоталитарнее режим, тем важнее). Но СССР кончился, а сотрудники остались. Частично разошлись между кафедрами философии и политологии. Не выгонять же остепененных людей на улицу. Чем они займутся? Научный коммунизм – не профессия.

При этом неважно, чем они занимаются дальше.

Могут читать студентам вслух свои монографии, а могут инструкции к микроволновке. Можно считать их работу на ставку борьбой с безработицей. А можно считать скрытой безработицей. Как бы то ни было, в обоих случаях у нас социальное государство. Но если в России небогатое социальное государство, то есть еще и богатые. С безработицей там тоже борются.

Можно взять известных авторов и разнести их по категориям. Можно проделать это с кем угодно: своими знакомыми (если у вас есть такие знакомые), известными публицистами, классиками, снятыми с полки.

Существуют промежуточные типы. Например, дискурс Славоя Жижека универсален. Вчитайтесь, это лауреат-многоборец. Это сразу и первое, и второе, и третье. Что угодно, кроме полезного знания, как устроен мир и что с этим делать. И таких лауреатов много. Тот же Гегель, например, сразу и лжеученый (в конкретных темах это видно), и пиарщик Прусской монархии (он считал ее венцом истории), и элитарный прозаик (местами изощреннее, чем «Поминки по Финнегану»). Аналогично – Хайдеггер. Много писал о технике для тех, кто находится от нее как можно подальше. Поддержал Гитлера. Работал в особой манере для своих: филологические игры с приставками и корнями считались там чем-то вроде доказательства. В попсовой форме примерно такой «наукой» занялся под конец жизни сатирик Михаил Задорнов.

Разбирая функционал, давайте договоримся, что самоудовлетворение не является социальной функцией.

Ты важен лишь настолько, насколько важен другим.

Давайте даже смягчим, учтем непризнанных гениев – ты важен настолько, насколько можешь быть важным другим.

Нет запроса – нет функции. Нет функции – есть шарлатан.

При этом оговорим, что замкнутый круг не принимается в оправдание. Подготовка новых поколений «учителей ничего» не является достойной социальной функцией, даже если новые поколения ничего не имеют против участия в этом круге за умеренную зарплату.

Простой тест, даете ли вы что-то полезное – попробуйте продать это в условиях нормального рынка.

Это не значит, что все, что можно продать, – крайне полезно. Героин не полезен. Но то, что точно нельзя продать, как минимум сомнительно.

Давайте оглянемся, что сделала наука. Точнее сказать, рациональное знание. Если вы живете в большом городе, можно прогуляться и сравнить с тем, что здесь было тысячу лет назад. Энергетический потенциал, объем накопленной информации, скорости передвижения – выросли на порядки.

Наконец, все можно свести к одной цифре. Перед тем как начать накапливать в культуре знания (возьмем за точку отсчета неолитическую революцию), на Земле жило несколько миллионов человек. Это была предельная цифра: больше планета не могла прокормить. Иначе бы было больше. Сейчас эта цифра выше на три порядка. Последний ноль дописала современная наука и технологическая цивилизация. Но и предыдущие два нуля вписаны рабочими моделями рационального знания или того, что на него походило.

Людей стало больше в 1000 раз, потому что люди стали немного рациональнее.

Не все, не всегда и не лучшим образом, но этого хватило.

А теперь посмотрим, что сделала философия. Грубо говоря, большой шкаф, где стоит тысяча книжек. Конечно, они как-то повлияли на мир. Было бы совсем странно, если бы они не повлияли вовсе. Но насколько, если честно? Мы уже предлагали мысленный эксперимент – назвать любого, на усмотрение зала, самого великого философа XX века и представить мир без него…

Глава 12

Эпистемолога вызывали?

Слишком длинная история. – «Как мы ничего не достигли». – Может быть, мышление? – Главный по релевантности. – Что вы можете?

Вузовский предмет «философия» сейчас уместнее называть «история философии».

Представьте, что вместо химии студенты изучали бы «историю химии». 95 % всех академических часов на изучение теорий выдающихся химиков прошлых веков. После этого студентам выдавали бы диплом «химик».

Чем это обусловлено? Самая простая версия (и обидная) – в философии крайне мало актуального содержания. По сравнению с той же химией. Там просто особо нечего изучать, если иметь в виду «современный уровень нужных знаний». Непонятно, чем эти знания особо нужны. Что изменится в жизни людей, если они узнают, например, что писал Александр Пятигорский (я специально взял сильного автора)? А если наоборот, вот узнали, а потом забудут Пятигорского целиком? Они забудут не больше, чем если бы они забыли вчерашний сериал. Если они забудут раздел химии, встанут заводы, и эффект от потери памяти потянет на миллиарды (или триллионы, смотря что за раздел) долларов. Из этого примера очень понятно, что такое «современный уровень нужных знаний». А с историей предмета очень удобно. Допустим, нет большого объема современных нужных знаний, все равно есть история. Неважно, история чего – удачи или неудачи. Важно, что саму эту историю можно довольно долго рассказывать. «Итак, тема урока – досократики».

Есть много умных людей, которые сейчас могли бы заступиться за досократиков. Навскидку вот «Лекции по античной философии» М. К. Мамардашвили, там специально о досократиках. Если вы думаете, что я чего-то не читал, я скорее всего это читал. Ну что? Талантливо. Интересно. И очень факультативно.

Речь ведь не о том, можно ли интересно поговорить на тему, например, Гераклита. Конечно, можно. Но можно и воздержаться. Ситуация формально такова, что если любой студент любой специальности на экзамене по философии тащил билет, где было написано «Досократики», и не мог ответить, его следовало бы отчислить из вуза. Помучить пересдачами и, если «досократики» не случатся, выгнать. Еще раз: любой студент, любой специальности. Если врач не знает, кто такой Протагор, он не имеет права лечить. К счастью, люди склонны к коррупции в широком смысле этого слова. Речь не о взятках, здесь их не брали. Просто делали вид, что вот сейчас у нас экзамен, и там Протагор как полагается. А если бы все было по закону, все бы рухнуло: лучше немного лжи, чем абсурд.

Сейчас факультет философии предполагает кучу предметов, львиная доля которых – это те или иные истории. Адвайты-веданты, схоластики, немецкой классики и т. д. Хорошо, вы прошли курс по средневековой схоластике – что вы после этого можете? Давайте сейчас возьмем лучший вариант, когда студент и преподаватель на должном уровне. Курс усвоен, что вы можете по итогу? Поддержать беседу на тему этой истории, а если поднажать – самому сделать такой же курс. Поздравляю, по образованию вы историк с очень узкой специализацией. Вы уверены, что это знание будет применено в жизни хотя бы раз, если не найти вакансию такого историка, готовящего новых историков? Предполагается, что факультет все-таки готовит кого-то еще, кроме потенциальных преподавателей этого факультета. Вопрос кого?

Вспомним: ты важен настолько, насколько важен другим. В чем заключается та услуга, которую ты мог бы оказать этим другим? Какую их проблему решить? Услуга может звучать так: «я научу вас решать проблемы самим», то есть будет по сути образовательной. Но учить придется все равно чему-то другому, а не истории.

Но если философия о мышлении, и при этом мышление повсюду, только плохое – черт возьми, это же должен быть самый нужный специалист на свете. Его должны вызывать чаще, чем сантехника!

Насчет того, что мышление повсюду – давайте опять не спорить о словах. По-нашему, оно везде, где люди хотя бы имитируют логическое суждение, а это делают почти все и почти каждый день. «Отсюда совершенно ясно, что…», «таким образом», «я так решил, потому что». Это везде – на кухне, на ток-шоу, на производстве, в парламенте. Касательно того, что это делают плохо, надо обосновывать? Кто-то полагает, что необученный человек дружит с логикой, не делает ошибок суждения, что его аргументы – действительно аргументы? У него даже факты обычно не факты.

Что мы видим? Есть сверхнужная компетенция. Есть место, где по определению она должна возникать. Возникает ли? В среднем не более, чем в других местах, сопоставимых по уровню начальной вменяемости. То есть выпускник философского факультета, вероятно, будет разумнее среднего, но главным образом потому, что уже был разумнее среднего, когда туда поступал. На этом построен эффект летних школ для школьников – они там становятся умнее, даже если с ними ничего особо не делать. Просто они уже изначально умнее среднего, раз среди лета поехали в какую-то школу. Как минимум они там будут общать друг друга и не ухудшат своих характеристик. Потом можно будет взять эту выборку и сравнить их карьерные показатели спустя 10 лет со средними. «Смотрите, какие умницы». Еще бы не умницы, если вы изначально набрали умниц.

Возвращаясь к философам, означенная специальная компетенция немного возникает. Но примерно так же она возникала бы на математическом или экономическом факультете. А если философский факультет подцепил какую-то сектантскую заразу (при этом зараза может быть в статусе хоть моды, хоть национальной идеи), то культуру мысли лучше поискать у физиков и математиков, да хоть у культурологов за углом.

Самое общее пожелание: замена слова «история» на слово «мышление». Сейчас большинство курсов это «история», независимо от того, есть ли это слово в названии. Но лучшая сетка курсов была бы вокруг «мышления».

Логическое, рациональное, критическое, креативное, научное, инженерное, этическое мышление и т. д. Чем больше вторых слов подберете к первому, тем лучше. Добра мало не бывает. А история – это факультатив. Если кому-то интересно, как то или иное мышление появилось, при чем здесь Аристотель и что было дальше, за что Шопенгауэр ненавидел Гегеля, как Витгенштейн махал кочергой на Поппера и прочий увлекательный сериал (я без иронии, я хорошо отношусь к сериалам – и этот сериал местами очень неплох).

Философ, если он решит быть востребованным, был бы кем-то вроде специалиста по релевантности.

Если кому-то хочется художественной метафоры – цепной пес рациональности. Это лучше, чем крыса официальной идеологии, крот истории мысли, павлин красивости, петух ресентимента (сами они называют это «социальная справедливость»), киса при дворе, хомячок при собесе – кем еще бывает философ?

Вряд ли это то же самое, что «консультант по любым вопросам». Бывают вопросы, требующие специального образования. Но по вопросам, на которые не учатся десять лет – да, почти по любым. Этика, логика, полезные повседневные алгоритмы, смысл жизни, психология, как ее обычно понимают не-психологи – должен быть телефонный номер и сайт, по которому обитает специалист.

Касательно специальных вопросов первого уровня – экономика, финансы, юриспруденция, социология, психология – наш специалист прекрасно разбирается в форме (просто потому, что он специалист по форме суждения о чем бы то ни было) и может плавать в содержании. Грубо говоря, путать фьючерс с опционом, дофамин с окситоцином, федеральный орган с региональным. Вряд ли он достанет из себя новую сильную теорию или подменит профессионала в его работе с клиентом. Но вот если два специалиста по теме будут спорить, вероятно, он поймет, кто прав и почему именно. Можно звать его хотя бы за этим.

Касательно специальных вопросов второго уровня – например, молекулярная биология или квантовая физика – эпистемолог, наверное, не пригодится. Но там с эпистемологией и так хорошо.

Напомним, речь не о том, кого звать сейчас. Сейчас некого. Речь о том, как могло бы быть, если бы было по уму.

Кто-то считает, что мы претендуем на многое? Если что, методология Г. П. Щедровицкого замахивалась куда на большее. Словом методолог они называли что-то близкое по потенции к тому, что мы здесь называем философ-эпистемолог. Так вот, считалось, что это практически консультант по любым вопросам. Сам Г. П. говорил, что мог забавы ради приходить на заседание физиков или химиков и приносить там пользу почти из чистого развлечения и куража. Я готов поверить, что талантливому человеку это под силу, но еще и потому, что человек имел, помимо прочего, образование в области той же физики. Чистый методолог вряд ли мог развлечься подобным образом.

Глава 13

Как бы рацизм

Критика для ленивых. – Фабрика мемов-убийц. – Слепой водила знает дорогу. – Немного яда для профилактики. – Мир не дурак. – Скромность и снова скромность. – Коротко и зло.

Возвращаясь к нашим «мышлениям», центром там, вероятно, будет логическое мышление, понятое не классическим образом. То есть не столько упражнение в формализме, сколько основания логики реальной науки. Сформулируем основной вопрос так понятой философии.

Как обрабатывать поток входящих эмпирических данных (а также как организовывать этот поток и что вообще считать данными), чтобы получать сильные работающие модели?

Собственно, этим и занимается наука. В первом приближении это работает по Попперу, как мы и описали чуть ранее. Не отрицая Поппера, во втором приближении это работает по Байесу с учетом вероятностного характера всего, чего угодно. Грубо можно сказать, что это современный Поппер + современный теорвер.

Хоть я жил с трейдинга, построенного на формальных моделях, несколько лет, все же недостаточно математик, чтобы вести такой курс, хотя он ближе к центру нашего мирка. Как ни странно это звучит, я работал полуинтуитивным математиком. «Сколько будет ноль-два плюс ноль-три? – Нутром чую, что пол-литра, а доказать не могу». Вот и я, как Петька из анекдота, нутром чую, что работал как образцовый байесианец (иначе в этой сфере худо с деньгами), а доказать не могу – да и не особо стремлюсь.

По особенностям темперамента (я ленивый) и образования (я ленивый, как сказано, потому и гуманитарий, «чтобы лишний раз не вставать») мне было бы ближе то, что зовется «критическое мышление». Можно назвать его также рациональным, но взятым с негативной стороны. Если вы чувствуете, что глобально за светлую сторону, но дело ваше темное, даже злое – вам сюда.

Давайте, чтобы не путали мою версию критического мышления с особо просветленным сатанизмом, немного объяснюсь. Проще всего взять некое состоявшееся сообщество, например то, что вокруг Элиезера Юдковского (сайт LessWrong), их идеал, и дальше «найдите 10 отличий» или хотя бы одно. При том что это ближайшие братья по разуму, кто бы спорил. Давайте найду три.

1. Они конструктивные ребята, по настрою. А давайте придумаем, как… Придумаем – это хорошо. Но это уже «творческое мышление», и это предмет, который изучают за стенкой в соседней аудитории. Против него ничего не имеем, кое-что даже умеем. В молодости, не особо приходя в сознание, я написал несколько книг прозы, их даже где-то издали. Но мы сейчас в другой комнате. Здесь не таинство рождения. Здесь режут насмерть.

Одно из главных призваний рационалиста, здесь и сейчас – создавать мемы-убийцы.

Ладно, давайте мягче – санитары леса. И это повседневная практика того же LessWrong, у них отлично выходит. Все рационалисты делают это, только по-разному называют.

Критика – это что? Это «брось бяку». Еще 50 лет назад мы жили в условиях информационного дефицита (особенно в той стране, где я родился). Сейчас у нас гиперинформационное общество. Нет проблем достать какую-то книжку. Есть проблема, что предпочесть из сотен источников информации. С функцией сбора справится интернет-поисковик. Но в культуре пока не очень с фильтром информации, которой вдруг стало много, очень много. Никогда столько не было.

В этом большая радость и новая проблема. Вроде как с калориями. Никогда еда не была так доступна бедным слоям населения, как сейчас. Здорово – все наелись. И никогда еще ожирение не было глобальной проблемой. С информацией что-то похожее.

Умный не тот, кто десять часов в сутки что-то читает в интернете. Умный тот, кто не тратит время на бяку.

А кто ее знает, бяку, что это такое?

Правильно, это должен знать рационалист. В частном случае это маркировщик бяки. Сидит человек в кресле, ему приносят новую, красивую теорию про то, как… Про главное, короче. Две недели не спали, обсуждали. «Унесите, – говорит человек из кресла. – Это не теория, а ерунда». Что ерунда, почему? Вот он и объяснит почему.

Но это какая-то частная практика.

В идеале надо придумывать такие идеи, которые сокращали бы поголовье идей в популяции, сильно много их расплодилось.

Выпустил идею на волю – и она пошла косить другие идеи. Представьте лес, по которому расползлась какая-то кривая, гнилая живность. «Пей целебную мочу», «все люди одинаковые», «раньше жили лучше» и прочее, как в Мытищах под мостом видали Гитлера с хвостом. Рациональность – волчара, которая идем за стадом всего, что развелось в культуре, и таскает оттуда слабых особей. Не надо их жалеть.

Ведь не человек для идеи, а идея для человека.

Слабая особь отравленная. Тот, кто ее проглотит и переварит, испортит жизнь себе и окружающим. Не пожалейте, скиньтесь хотя бы на маленького волчонка.

Короче, рациональные мемы нарушают законы арифметики. Сколько будет, если сложить два ребенка и пять конфет? 2 + 5 = 2, а конфет не будет. Так и рациональность. Если в обществе тысяча мемов, как нам обустроить общество и туда запустить сотню рацио-мемов, и если все пойдет хорошо, то идей будет не 1100. Что и требовалось.

И не надо жалеть, что культура оскудеет. Много нового и прекрасного (а также опасного, плохого, не понять какого) каждый день сейчас рождается просто по ошибке. Иванов не так понял наследие Петрова, и одной метафизикой в мире стало больше, или направлением искусства, кто их, Ивановых-Петровых, знает. Наконец, в лаборатории творческого мышления у нас рожают осознанно и по плану.

2. Мы верим стохастичности больше, чем полагается типовому рационалисту, а проектности меньше.

Там, где прогрессивный проект застрянет, эволюция все равно пролезет.

Мы хотим вместе с ней.

Под типовым рационалистом мы по-прежнему понимаем усредненный портрет обитателя LessWrong – он нам нравится, и это отличная реперная точка, она же печка, от которой танцуют.

Что значит стохастичность? Как у многих ученых слов, здесь могут быть разные значения, мы сейчас про то, которое, например, у Грегори Бейтсона. Там стохастичность – это случайность, но не совсем. И это не совсем принципиально важно.

Это то, чему так удивляются верующие в Бога, когда не могут понять, как «весь живой мир возник из ничего». Живой мир возник не из ничего – он возник из стохастических процессов. Обычно наши оппоненты в этом споре говорят, что и миллиард обезьян, если их посадить за клавиатуры, за миллиард лет не напечатают «Войну и мир». Сами по себе – нет.

Но эволюция больше походит на обучение с учителем, чем на бросание игрального кубика до скончания века.

Игральный кубик будет в случае обезьян самих по себе. Но если миллиард обезьян будут печатать не текст книги, а текст кода, который пишет книги, и их будут поощрять за успехи и убивать за движение не туда, за миллиард лет все у них получится, и даже намного раньше. Выживут только обезьяны-программисты. На эту тему написано много книг, начиная с Ричарда Докинза, не будем повторяться и растекаться. То, что вопрос еще не закрыт, объясним разве что тем, что кому-то по религиозным соображениям тяжко читать определенные книги.

Вернемся к стохастичности. В нашем смысле это случайность с отбором. Маленький ребенок может в речи и поведении тыкаться случайным образом, но мир (и любящие родители) довольно быстро направляют процесс куда надо. Одна случайность – вредная и за нее влетает (горячее жжется, а мама сердится), а другая случайность – какая надо случайность, и быстро перестает быть таковой, переходя в ряд устойчивых паттернов поведения.

Так вот, все мы как эволюционные существа – такие дети. Можем тыкаться куда угодно, пожалуйста. Гены мутируют без всякого плана, да и мемы возникают, будем честными, от балды. Но в случае чего нас поправят, иногда выдав сладкое, иногда жестко – в случае крайне неудачной случайности мы умрем. Отбор идет по принципу роста знания, здесь не надо ничего доказывать, знание адаптирует по определению, а что нас адаптирует – то и знание. Умирать не хочется, а хочется сладкого – делать нечего, мы умнеем, знание растет, все вместе это «эволюция». Мы сейчас, пожалуй, упрощаем, но в допустимых пределах.

Миллиарды лет все было в руках такой слепой эволюции, и по итогу все хорошо. В результате возникли мы с вами, и если мы еще не самоубились с горя, то находим этот результат удовлетворительным. Кому сказать спасибо, понятно. Точнее чему.

Между тем типового рационалиста слепота эволюции скорее пугает. Представьте, что вы едете в машине по незнакомой дороге, а за рулем слепой шофер. Как тут не испугаться? Очень просто не испугаться: если вы знаете, что шофер ведет четыре миллиарда лет и все еще живы, вероятно, слепота ему не помеха. Возможно, он видит третьим глазом так, как вы не увидите своими двумя. А возможно, ведет не он, а бортовой компьютер или чей-то промысел. В любом случае – расслабьтесь. Это нормально – «лететь по приборам». Если статистические массивы говорят одно (четыре миллиарда лет!), а глаза видят другое (батюшки, он слепой как крот!), не верьте глазам своим, закройте их и расслабьтесь. Но типовой рационалист весьма напряжен. Он рисует слепую эволюцию в образе злобного Ктулху (сам видел лекцию на LessWrong с отлично нарисованным Ктулху в этой роли) и полагает, что это одна из сил, глобально играющих против нас: добрых, разумных и человечных. И надо ее как-то обуздывать.

В частностях – надо обуздывать. Нам досталось от эволюции много рудиментов в мышлении, без которых лучше. Про это еще будет впереди. Но вначале отметим, что…

Глобально Ктулху за нас, если вы понимаете, о чем я.

Недооценивая благосклонность к нам мироздания, такой рационалист часто переоценивает реализуемость наших проектов. В теории все проекты обычно удаются. Однако, как известно, на практике между теорией и практикой больше разницы, чем в теории. Про это тоже написано много прекрасных книжек, не будем пересказывать. Начать можно со слова «антихрупкость» и Нассима Талеба.

Правильный рационализм – змея, которая жалит и себя, чтобы оставаться в хорошей форме. Рациональность – это сомнение, в том числе в мощи самой рациональности как подхода. Тогда подход, врезавший для профилактики сам себе, будет максимально эффективен. Если забыть про это правило, будет гиперрационализм, гиперлогоцентризм. Кажется, что разумного стало больше, а на самом деле мы уже парим над землей в полумистическом состоянии (см. например, построения Гегеля или Фихте). Все уже в курсе, мы не любим немецких классиков… Но надо же пояснять, за что. Переоценка разумности неразумна. Если вам показалось, что мир постигнут в Абсолютной Идее, попробуйте заняться чем-нибудь практическим. Желательно тем, где возможно потерпеть неудачу. Может быть, вас отпустит.

В одном пункте одно из оснований (есть и другие) недоверия к любому социализму, в любой концентрации, от СССР до Демпартии в США. При этом, насколько знаю, американская аудитория LessWrong в массе голосует за демократов. Возможно, она это делает, лишь бы не голосовать за республиканцев, и обычно это нелегкий выбор – старые глупости консерваторов против чуть менее старых глупостей социалистов. Хотя на их сайте есть статья Скотта Александера про то, что кроме племен «красных» и «синих» (цвета республиканцев и демократов) есть еще «серые», почти без глупостей. Ну да ладно. Как говорится, нам бы их проблемы…

Со вторым нашим пунктом связан третий.

3. Спасать мир не обязательно. Сам спасется, чай не дурак. Лучше, что вы можете сделать для него, – разберитесь с собой.

Эволюция так устроена, что, оптимизируя по себе, очень сложно успешно оптимизировать против мира. Будь это проще, мир уже не выжил бы.

Очевидно, так было в живой природе – менее очевидно, но в цивилизации та же штука. Как и почему так устроено, стоит написать отдельную книгу. Но многие уже написаны, ключевое слово «либертарианство».

Кроме того, решая лишь за себя, проще получить обратную связь. Эксперимент на себе проще начать и закончить, чем на всем человечестве или даже малой группе. Масштаб задачи, полнота контроля, вопросы этики – все за то, чтобы лишний раз не трогать большие массы людей.

Выходит какая-то темная сторона рациональности: негативность, хаос, эгоизм. Но скажем то же самое по-другому: скромность (быть всего лишь катализатором в естественном отборе идей), скромность (не переоценивать себя, доверять миру) и еще раз скромность (решать только за себя).

И мы преувеличиваем различие. Два рационалиста всегда договорятся против третьей стороны, а если нет – с ними что-то не так. По меньшей мере с одним из них.

Но если кому-то такой рационализм кажется слишком особенным, можно обзываться. Мы даже сами придумали обзывалку – рацизм. Понятно, с каким плохим словом это рифмуется. Но также понятно, что нацизм для нас всегда противоположен. Как стрелка компаса, точно показывающая, куда нам наверняка не надо. Мы можем договориться с консерватором, например, против коммунизма. С коммунистом против религии. С верующим против постмодернизма. С постмодернистом против традиции. По ситуации, смотря что будет выглядеть большим злом.

Но с нацистом мы не найдем, против кого дружить. Это абсолютное зло, в любой ситуации. Поэтому уж с этим нас точно не перепутать. С предателями, жидомасонами, рептилоидами – возможно. Все они нам чем-то близки.

Поэтому на слово рацист я бы не обиделся. Короткое, сильное. Подчеркивает радикальность позиции.

Часть II

Наследие древних и обезьян

Глава 14

Правила искусственного отбора

Кое-что о неграх. – Трансцендентный попугай. – Предъявите ваши тезисы. – 12 шагов куда надо. – Почти рекламная пауза.

Рационалисты не злые, но теорема Ауманна велит спорить до конца.

Если у двух людей разные мнения, чье-то мнение обычно всегда хуже.

Конечно, можно сказать «у каждого свое мнение». Но это мы и так уже знаем. Но что на самом деле так говорится? Слишком часто это оправдание глупости.

Но перед тем, как сравнивать «мнения», давайте уточним. Давайте не смешивать самоотчеты о внутреннем состоянии и суждения о мире. «Ненавижу негров», – это суждение всего лишь о своем состоянии, скорее всего достоверное (а зачем тут врать?). С ним нельзя спорить, в некоем роде это факт. «Хочу выпить», «ненавижу негров», «чешется ухо» – вот в этом ряду. Про самих негров здесь вообще ничего не говорится. «У негров пониженный интеллект», – вот это уже суждение про устройство мира, его можно проверить (хотя сложнее, чем кажется). В том же ряду суждения «негры генетически расположены к баскетболу», «негры повышенно сексуальны», «негры умеют летать». А кто кого ненавидит или любит, лишь его дело, пока он не начал действовать.

Чтобы говорить не о себе, а о мире, обменивайтесь не чувствами, а суждениями.

Увы, многие не только этого не умеют, но и не видят разницы. «Ненавижу негров» и «негры плохие» кажется им одним и тем же суждением. И тот, кто заступится за негров, зачастую тоже не увидит разницы.

Кажется, Витгенштейн писал, что мир состоит не из вещей, а из фактов. По аналогии, наши модели состоят из тезисов.

Если человек говорит словами, это еще не значит, что он что-то говорит о мире. Возможно, например, он просто делится эмоцией, потому что его переполняет. Недержание слов – еще не дискуссия. Да мало ли чем он делится? Попугай тоже говорит слова. Я не большой знаток попугаев, но предположим, он может выучить слово «трансцендентно». Сочтете ли вы, что перед вами философ-идеалист разворачивает свою теорию?

Люди больше похожи на этого попугая, чем кажется. Дискуссия – это лишь частный (очень частный!) случай речевого поведения. Кажется, что человек говорит о мире, что-то утверждает о нем – потому что слова вроде бы о мире. А на самом деле он, например, просто подает сигнал принадлежности к группе, и все, больше ничего. Мозг знает, что принадлежать к группе хорошо, и принадлежность маркируют некие кодовые слова, в нужное время их нужно произносить в нужном месте. Можно подавать эти сигналы, даже не зная смысл слов.

Прежде чем что-либо обсуждать с людьми, удостоверьтесь, что они изъясняются тезисами, а не боевыми кличами, ритуальными плясками и т. п.

Если тезисов нет, попросите как-то довести речь до нужного состояния.

Кстати, ничего не известно 100-процентно, суждения вероятностны. Если мы ни в чем не уверены до конца, это нормально. Ненормальны были бы как раз 100 % уверенности.

Тезис – это то, что делит мир на две неравные части, оставляя за собой большую.

Что значит «делить мир», будет подробнее в главе № 31 «Что значит опровергнуть?»

Итак, у нас куча людей, и у каждого свое мнение. «Свое мнение, как и задница, есть у каждого», – грубая поговорка, зато правда. Не каждый, правда, настолько любезен, чтобы довести то, что он считает мнением, до того, что мы могли бы счесть утверждениями о мире. Люди негодуют, единятся, гавкают, хрюкают – это все корреляты внутренних состояний, это не про мир. Но предположим, человек оформил как положено, выпарил эмоции и речевые стратегии, осталось то, что хотя бы похоже на тезисы. Мир устроен так-то и так-то. Речь, доведенная до состояния тезисов, образует теории. С ними уже можно работать. Попарное сравнение конкурирующих теорий – уже метод. Или не попарное.

Кстати, на всякий случай. Без прямого сравнения мы обычно переоцениваем разную ерунду и недооцениваем нечто стоящее. Не давайте ерунде шанс. Сравнивайте. Чтобы это ни было, это всегда есть с чем сравнить.

Какой здесь может быть алгоритм? Допустим, надо что-то понять. В культуре про это несколько версий, а у тебя пока никакой. Или версия есть, но не нравится. Или нравится, но мало ли. Никто же не самый умный, мы тоже. А теория не квартира, переехать из одной в другую – легко, можно обойтись без грузчиков и регистрационной палаты.

1. Сведи все термины в этой теме к общему словарю. Часть проблем решится уже на этом этапе. Под словами, например, любовь, вера, зло люди склонны понимать совершенно разные явления.

2. Убери свои личные особенности, сейчас не про них. Суди с позиций инопланетного осьминога. Если ты болеешь за какую-либо команду – срочно выздоравливай. Пожелай того же оппонентам, если таковые уже имеются. Если кто-то не хочет выздоравливать (и сильно-сильно за «наших», кто бы они ни были), учитывай, что он болен.

3. Собери информацию по вопросу. Сперва чем больше – тем лучше, но очень много – уже плохо. Когда стоит остановиться – сложный вопрос, но можно решить его как попало, ничего страшного. Важнее не что собрал, а что с этим сделал.

4. Если теория начала зарождаться, ищи не подтверждения, а опровержения. Больно, но надо. Ищи, где модель расходится с миром.

5. Также ищи противоречия, где модель расходится сама с собой.

6. По возможности упрощай.

7. Можно дешево и быстро ставить эксперименты? Ставь.

8. Если есть что посчитать, обязательно посчитай. Совсем нечего? Попробуй все-таки довести теорию до такого вида, где будут цифры. Слова красивее, но цифры правдивее.

9. А вот для какой практики эта теория?

10. Давайте, только честно, уточним основное пожелание к идее – чтобы с нее было радостно, или чтобы было адекватно?

11. Прогони свое воззрение на основные когнитивные искажения.

12. Бонусом такой тренинг. Допустим, у тебя есть точка зрения. Если вопрос не совсем уж плевый, у любой точки зрения будет оппонент. Попробуй в него поиграть. Сейчас ты – это он. А теперь возьми и расскажи себе от него, где ты неправ. И смотри не перепутай. Идеально, чтобы оппонент сидел рядом и мог оценить твое выступление. Можешь повторять, пока ему не понравится. Зачем? Есть такое правило: из двух сторон чаще права та, что лучше представляет себе другую.

Это действующий алгоритм. Им можно выбрать лучшую теорию из возможных или даже создать. Давайте на примере. У меня есть книжка «Деньги без дураков». Название попсовое, это верно. Полагаю, по состоянию на 2019 год, когда книга вышла, она была лучшим пособием для начинающих частных инвесторов на финрынке, когда-либо написанным на русском языке. За всю историю русского языка (но это недолгая история, русский язык, после долгого перерыва, стал заботиться об этом лишь с конца XX века). Очень смелое заявление, но здесь, как и в философии, легко работать – много хлама, выгодно оттеняющего почти любую здравую модель.

Я далеко не самый умный по теме, но здесь та самая ситуация: знающий обычно не говорит, профессионалы не пишут книжек, а жулики и прохожие как раз охотно пишут. Такое чувство, что лучшую книжку здесь напишет любой успешный практик, решивший объясниться без дураков и хоть как-то склонный к писанию книжек. То есть единственная сложность, возможно, в совмещении в одной голове любви к циферкам и буковкам. Но рекламная пауза затянулась…

Так вот, я не хочу сказать, что книга написана точно по этому алгоритму. Был какой-то примерно десятилетний опыт, и он, честно говоря, получен как попало. Но если бы шло по этому алгоритму – все шло бы быстрее и пришло бы ровно туда же. И это, в общем, было бы критическое мышление в действии. Глубоких познаний в области экономики и математики на входе при этом не требовалось, какие-то знания, необходимые и достаточные, просто наросли бы по ходу движения при наличии даже нормального среднего образования. Просто читаешь, что пишут другие люди (а они все пишут не очень сложно), видишь, где показания экспертов расходятся, задаешь вопросы, сравниваешь, выбираешь и корректируешь свою дальнейшую траекторию – что тебе дальше читать и спрашивать. Конечно, ты обязательно ставишь эксперименты – открываешь брокерский счет, рискуешь деньгами, без этого никак. По ходу движения на тебя обязательно налипает знание. И у тебя нет сомнения, что это действительно знания, потому работает: денег становится больше, и ты с этого живешь.

Это к вопросу что может ваше критическое мышление? Ну вот, оно может освоить новую область, начать с этого зарабатывать, без мучений, с удовольствием, получаемым в процессе. Как говорил заглавный герой фильма Квентина Тарантино «Джанго освобожденный»: «Убивать белых и еще получать за эти деньги? Конечно согласен!» Что еще может критическое мышление? В каком-то смысле «Деньги без дураков» – это эксперимент. Можно ли написать нормальную книжку в некой конкретной, донельзя практической области, – на чистой ментальной технике, активируя предметное знание (например, теорию вероятности или макроэкономику) строго по запросу? Ну вот, оказывается, можно.

То есть «это ваше критическое мышление» может не только критиковать. Это лишь слово «критика», по сути это метод обработки информации. Валяться в ней по особым правилам, чтобы на тебя налипало знание и не налипала всякая ерунда. Для информационного общества – самое то. Помимо финансовой грамотности, так можно приобретать и другую.

Глава 15

Баги входят в комплект

Опись грехов. – Посылка из саванны. – Сам себе Френсис Бэкон.

В наших «12 шагах к чему-то хорошему» вроде все понятно без пояснений, кроме, может быть, прогона на когнитивные искажения. Сейчас мы это поясним. «Сейчас» займет всю вторую часть книги.

Можно считать это своеобразным приемом. Давайте перечислим способы, какими можно ошибиться. А дальше? Вот мы думаем, что мы что-то думаем.

При этом добрый демон подарил нам тетрадку, где написано, почему и как именно мы, возможно, не правы.

Мы берем тетрадку и просто сверяем пункты. Пункты А и Б, кажется, не про нас, а вот с В мы вляпались, это ошибка нам почему-то близкая и родная. Корректируем. Идем дальше, узнаем себя в пункте Е. Снова что-то чиркаем и стираем у себя в голове. Листаем тетрадку дальше… Она, кстати, длинная. Можете ради интереса забить в интернете словосочетание «когнитивные искажения». Если хорошо поискать, найдется более сотни. Чтобы их назвать, букв русского алфавита не хватит, так что насчет А и Б мы пошутили. А так все серьезно.

Идеальный теоретик не подвержен когнитивным искажениям. А люди подвержены, даже если знают, как надо, обычно все равно не могут – потому что люди. С пособием будет проще.

У нас нет под рукой особо доброго демона, справочник придется изготовить самим. Впрочем, он уже есть в культуре – можно снять с полки готовый. Вряд ли он готов до конца. Считайте, что это черновой вариант. Не законченный, но вполне рабочий.

Искажения – не чьи-то происки и не случайность. Как правило, за любым из них стоит какая-то польза, бывшая в прошлом, или видимость, похожая на пользу. Прошлое может быть сколь угодно далеким. Каким-то особенностям своего мышления мы обязаны тем, что мы наследники традиционной культуры, а в чем-то мы наследники обезьян. Получив в свое распоряжение человеческое тело и человеческую культуру, мы получили и эти баги, они входят в базовую комплектацию того, что можно считать человеческим уделом здесь и сейчас.

Вот это наследство, перед тем как от него отказаться, стоит описать: «100 вещей, которые вам точно не пригодятся».

Чтобы было проще, можно собрать их в группы. Еще Френсис Бэкон собирал помехи познания, у него они назывались «призраки» или «идолы» и были четырех видов: призраки «рода», «пещеры», «площади» и «театра». Давайте возьмем самое простое слово – иллюзии. Тогда, может быть, например, так.

1. Иллюзии кайфа. Мы думаем, что мы правы. Но мы думаем что-то лишь потому, что так приятнее.

2. Иллюзии веры. Мы доверяем чему-то больше, чем стоит. Людям, институтам, своим привычкам и привычкам окружающих.

3. Иллюзии спешки. Они же иллюзии картинки, простоты, незрелой индукции. Времен мало, а решение нужно принять быстро. И мы смотрим не туда, куда следовало. Ищем не где потеряли, а где светлее. У Даниэля Канемана это называлось «быстрым мышлением». Можно сказать, детские огрехи аналогового мышления.

4. Иллюзии сложности. Лишней сложности, можно уточнить. Там, где бороды мудрецов никогда не знали бритвы Оккама, где лишнюю информацию солят впрок, как огурцы на зиму, – авось пригодится – и где обожают лишние подробности.

5. Иллюзии мягкости. Уже говорили: теория должна быть жесткой, пластилин – не тот материал. Мы ткнули пальцем в какую-то из сотен возможных версий. Почему в нее, зачем? Рядом ходит стадо таких же. Измени одну деталь, получишь ее соседа. И нет оснований, почему деталь менять нельзя. Твердая теория всегда стоит отдельно от стада, и это видно, но надо понимать, куда смотреть.

6. Иллюзии не случайности. В среднем мир случайнее, чем приятно думать среднему человеку. Чтобы не думать как есть, он городит лишнее.

7. Иллюзии однозначности. По-хорошему, наши представления всегда вероятностны. «Это лекарство поможет с вероятностью 50 %», «Этот человек вор с вероятностью 90 %». Но люди не хотят по-хорошему, они хотят как обычно. Им нужно точно. А точно нельзя, мир так устроен. Между тем, как устроен мир, и тем, что от него хотят, образуется зазор, и в нем плодится разная чушь.

Можно классифицировать и по-другому, там много способов. Сейчас каждый сам себе Френсис Бэкон. Все мы умеем читать и с подросткового возраста может развлекаться типологией, более или менее произвольной. «Все люди делятся на шестнадцать типов», «в жизни есть семь этапов». Не так важно, сколько групп и как их назвать. Важно, чтобы это помогало разумнее жить.

Глава 16

Верую, ибо приятно

Чего хочет психика. – Модели ни о чем. – Цена бутылки. – Поправка на кайф. – Если вы оказались в СССР.

Иногда мы считаем, что описываем мир, но заняты лишь своим удовольствием.

Или минимизацией своего страдания. Это очень естественно. Зачем нам адекватное описание мира, когда оно пригодится и как именно, еще вопрос. А приятно мы делаем себе здесь и сейчас.

Нужно различать модели и… Сразу даже не очень понятно, как это назвать. Модели, которые ничего не моделируют? Описание есть, оно соответствует некоему состоянию психики, его можно выразить в тексте – это знаковая конструкция, как и наше нормальное знание, но это какая-то функционально другая знаковость. Она коррелят не мира, а некоего желанного состояния психики, выступающего как параметр оптимизации такой знаковости.

Если не очень понятно, поясним на простом примере.

Например, Бог – это то, о чем нам приятно думать как о Боге. И все теологические поиски, как магнитом, тянутся в эту сторону. Никаких моделей там нет – за отсутствием в мире того, что моделировалось бы таким образом.

Все ангелы и демоны лишь содержание сознания, призванное вызывать его определенное состояние, и это все, зачем мы их вызываем себе в уме. Это не мануалы типа «встретив черта, сделай то-то и то-то». Это как бы теория про что-то, как минимум рассказ, но само это что-то неважно, функционально это скорее средство для поддержания некоего гомеостаза психики.

Если бы это не казалось чем-то иным, а именно теорией о мире, оно было бы безвредно. Но оно может удовлетворять, лишь представляясь подлинным знанием в ряду других знаний. Иначе это не приносило бы нужную эмоцию. И здесь начинается побочный эффект. Собственно, дело в нем. Если он не наступает, то нет и проблемы – пусть фантазия сделает нас немного счастливее, что в этом дурного, если за это не прилетит?

А вот прилетит или не прилетит – зависит от того, кто вы, где вы и чем заняты. Не бывает «вредной иллюзии» самой по себе, но бывает так, что одному – вредно, а другому – почти нет. Нечто становится вредным при определенных условиях, вопрос, находишься ли ты в них?

Давайте поясним. Чтобы не зацикливаться на религии, возьмем схожую «иллюзию кайфа», лежащую в основе патриотических настроений. «Моя страна лучшая», «моя страна ведет только справедливые войны», «моя страна всех победит» – в мире две сотни стран, и патриоты везде считают одинаково (200 раз все самые справедливые, 200 раз все победят своих врагов и т. д.). Хотя бы по тому, что все не победят всех, видно, что это глупости. Но это приятные глупости, иначе эту веру не исповедовали бы. При этом приятнее всего это исповедовать, не вставая с дивана. Как только с такой моделью мира начать действовать, мир начнет мстить. Не со зла, а просто потому, что он не такой. И если тебе нужно принимать в мире решения, от которых зависит твоя судьба (например, ты политик или бизнесмен), лучше видеть мир трезво. Пусть скучно, грустновато, но трезво. Патриотизм может повышать тонус, как повышает его, например, бутылка вина – но если ты за рулем, то лучше не надо. А если от тебя ничего не зависит, в том числе твоя жизнь, – почему бы и нет? Можно расслабиться. Можно открыть и вторую бутылку. И сколько хочешь.

Мы не стали бы воевать с ментальной водкой лишь потому, что она изменяет взгляд на мир, трезвость сама по себе унылая ценность. Проблема в том, что наша бутылка обходится дороже, чем стоит по деньгам, и это касается слишком многих «иллюзий кайфа». В каком-то смысле это может напоминать наркоманию или потребительское кредитование. Вначале все хорошо, но кое-кому итоговая цена сильно перевесит это начало.

Это касается не только патриотизма, но многих – измов. Обычно людям нравится так считать, иначе не считали бы. Вопрос, спросит ли жизнь за состояние опьянения. Так вот, с одних спросит, а с других нет. Зависит от условий, в которых ты находишься. Некоторые вещи человечество начинает находить иллюзорными при достижении этих условий критической массой людей. Фермер может верить в креационизм, какая разница? А с ученого за такое спросится. Скорее всего, за иррациональные убеждения спросится, пусть и косвенно, с любого, кто ведет рациональную деятельность.

Но мы сейчас забегаем вперед – про большие мировоззрения будет дальше. Пока что зафиксируем простое правило.

Чем больше какая-то теория доставляет приятных чувств, тем сильнее повод в ней усомниться.

Правило работает и в обратную сторону. Зачастую думать продуктивнее всего в ту сторону, куда думать больно. Не уныло и скучно, а именно противно и страшно. Можно сформулировать еще одно правило.

Почти любую картину мира можно скорректировать на коэффициент кайфа.

Если люди могут ошибиться в сторону кайфа, они обычно предпочтут ошибиться. Например, сочтя себя более умными, сильными, красивыми. И это касается не только качеств. Дай волю, и мы переоценим все, что можно: свое прошлое, свои перспективы. Прошлое, которое кажется среднему человеку, в среднем всегда лучше, чем было. А будущее кажется лучшим, чем будет. Бывают исключения (у пессимистов есть нечто вроде своей секты), но в среднем мы переоцениваем почти все. Например, степень своего понимания других людей и другими людьми нас. Людям кажется, что они лучше разбираются в мотивах других людей, чем они разбираются на самом деле. Аналогично мы переоцениваем, насколько нас понимают и насколько с нами согласны. Ведь приятнее думать, что согласны, что понимают… Коэффициент работает.

Родственное заблуждение: чем ниже какой-то фактор, тем ниже вероятность, что он будет учтен. Низость фактора оценивается субъективно. Насколько это красиво, интересно, не стыдно? В нашем воображении мир сдвинут. К вызовам судьбы готовиться интереснее, чем к поносу. О большой войне больше говорят и думают, чем о мелкой подлости своих близких. Вероятность авиакатастрофы обычно переоценивают, вероятность каких-то «стыдных» болезней наоборот.

Из того же семейства искажений – склонность полагать успехи плохих людей случайными, провалы – закономерными, а у хороших людей – все наоборот. Тут неважно, как определяют хороших и плохих. Важно, что в восприятии мы тихонько подсуживаем хорошим. Это и есть коэффициент кайфа. Хотя здесь, наверное, скорее обезболивающее. Не может быть, чтобы мир был устроен настолько несправедливо.

Но если вас может опьянять чувство трезвости – это отличный навык и конкурентное преимущество. Возможно, окружающие сочтут это цинизмом… Отнеситесь к этому как подобает, с особым цинизмом. Если мир не ценит это качество, то не стоит его (мир) спасать. Стоит им пользоваться. Один трезвый, когда все под дозой, – это выпадание из коллектива, но это и преимущество. Сначала, как честный человек, вы можете пытаться отрезвить общество. Если общество не оценит, можно расстроиться, но зачем? Просто пользуйтесь преимуществом. Информационная асимметрия в вашу пользу.

В Советском Союзе были диссиденты и были фарцовщики. Обе категории населения оказались явно трезвее окружающих и видели мир не так, как полагалось советскому человеку (а ему полагалось видеть мир очень странно).

При этом стратегии были разные. Одни жертвовали собой, чтобы рассказать какую-то запрещенную информацию. При этом КПД их деятельности был крайне низок. В стране, где не было интернета, все СМИ принадлежали государству, а ксероксы были наперечет, аудитория – крайне узкой – сначала она состояла из знакомых, потом сужалась до следователя. Нельзя сказать, что диссиденты ускорили окончание СССР. Влияли они, главным образом, на свою судьбу, существенно ее ухудшая: в лучшем случае их выбор стоил карьеры, в худшем – свободы. При том что они были образованнее и информированнее обычных советских людей, то есть вообще-то обладали преимуществом. Но почему-то конвертировали его в тюремное заключение. Можно счесть это моральным выбором, можно чем-то еще.

Те, кто становился фарцовщиком, также начинали с того, что получали информационное преимущество. Они не разделяли советскую идеологию – в целом противоречащую реальности картину мира. Кстати, в элите ее разделяли менее, чем среди населения в целом: элите полагается более адекватно смотреть на вещи. Члены Политбюро к 1980 году вряд ли были идейными коммунистами. В этом смысле фарцовщики, вероятно, оказались ценностно ближе к номенклатуре, чем к населению. Не принадлежа к ней, они конвертировали информационное преимущество хотя бы в деньги. Даже в плохих условиях трезвость можно обменять на что-то полезное.

Глава 17

Как обычно, все лучше всех

Главное правило биржи. – Темная сторона эксперта. – Политологи такие же. – Воображаемая Африка. – Посмотрите на соседа.

Средний человек в среднем считает себя лучше среднего.

Так, согласно одному из опросов, 94 % преподавателей университета сочли, что они лучше среднего как преподаватели. Среди студентов выше среднего оценили себя 98 % (то есть преподаватели аж на целых 4 % ближе к реальности – конечно, они старше и опытнее). Возможно, «хуже среднего» звучит обидно, и этого особенно избегают. Не быть чемпионом вроде бы необидно. Но все равно хочется в чемпионы. И 25 % студентов сочли, что они относятся к 1 % самых дружелюбных людей.

Есть целые отрасли экономики, существующие благодаря этой когнитивной иллюзии. Например, биржевой и форексный трейдинг.

Почему люди играют на бирже? Давайте уточним – именно играют, не держат годами акции и облигации, а готовы каждый день совершать какие-то действия. Ведь это игра с нулевой суммой. Допустим, национальный индекс фондового рынка вырастает за год на 10 %, и вот эти 10 % доходности на капитал – все, что получат инвесторы в акции, взятые все вместе. На самом деле получат меньше, потому что, скорее всего, что-то заплатят брокеру, бирже, государству. Эти 10 % – весь призовой фонд турнира в этом году, его невозможно увеличить. Если купить всех акций помаленьку (точнее, пропорционально их доле в индексе), примерно столько и получишь. Но многие перетряхивают свой портфель каждый месяц. Есть энтузиасты, которые что-то продают и покупают каждый день. На что они рассчитывают? Обыграть кого-то другого. Призовой фонд не изменится, но я получу больше, потому что кто-то получит меньше. И так думает каждый.

Чем-то напоминает когнитивную иллюзию патриотов своей страны: все уверены, что они лучше всех. Но патриот (если сам не идет покорять весь мир) обычно не рискует. Он не доводит свою гипотезу до стадии проверки и не ставит на это что-то значимое. Хотя иногда, конечно, доводят и ставят – вплоть до жизни, но обычно этим занимаются пассивно, в надежном своем кругу. А трейдеры ставят на свою версию реальности собственные деньги. Версия сводится к тому, что они самые умные.

Понятно, что средний человек в среднем так не заработает. И это еще мягко сказано. Его ожидание в среднем будет хуже, чем 10 % годовых, которые он получил бы, ничего не делая. Во-первых, активная торговля всегда означает дополнительные издержки: комиссионные, спред, проскальзывание цены. Во-вторых, спекуляции – масштабируемая деятельность, где немногие, которые действительно лучше, отбирают деньги у многих, которым так кажется. Медианный игрок на бирже всегда в проигрыше. Так устроено. Выхода два: или переставайте быть медианным игроком (это вариант максимум, но этому посвящают часть жизни), или попробуйте посмотреть на мир без искажений (это вариант минимум, зато он доступен каждому).

В каком-то смысле трейдеры при этом – честные люди. За самонадеянность они платят своими деньгами. Но есть люди, которые занимаются схожими глупостями и при этом остаются в плюсе. Фокус прост: не надо ставить на свои прогнозы свои деньги, пусть этим занимается тот, кто их покупает. И вокруг несчастных игроков вырастает целая индустрия добрых советов. Любой инвестор-неудачник может себя попробовать в новом деле.

Чем-то похожим заняты и политические эксперты.

«В середине 1980-х психолог Филип Тетлок заметил похожую черту в поведении тогдашних политических экспертов. Преисполнившись решимости добиться того, чтобы они отвечали за свои слова, исследователь провел удивительный эксперимент, длившийся более 20 лет. Для начала он убедил 284 политических эксперта сделать по сотне прогнозов о множестве возможных будущих событий – от результатов выборов до вероятности возникновения вооруженного конфликта между двумя странами. Специалисты должны были указать, какой из двух вариантов они считают более правдоподобным, а затем оценить предполагаемую точность своих прогнозов. Те, что были сделаны с большой долей уверенности, оказываясь верными, набирали больше баллов – но и теряли больше очков при ошибке. Собрав предсказания, Тетлок преспокойно ждал, когда произойдет то или иное событие, а затем подсчитывал результаты. 20 лет спустя он опубликовал полученные данные – они оказались поразительны! По своей точности прогнозы экспертов лишь ненамного превосходили случайное угадывание, зато уступали даже наипростейшим статистическим моделям. Однако самое интересное заключалось в том, что наилучших результатов эксперты добились, прогнозируя события, находившиеся вне их компетенции!»

Дункан Уоттс «Здравый смысл врет. Почему не надо слушать свой внутренний голос»

Помимо прогнозов, мы излишние оптимисты касательно своих планов. Например, вопрос – сколько времени займет тот или иной проект? Даже неважно, какой именно. Открыть свой бизнес, создать шедевр, разобрать хлам в квартире. Люди что-то прикидывают в уме, видимо, разбивают задачу на этапы. Затем смотрят, сколько уйдет на каждый из них. И говорят: справлюсь за Икс часов. Или Икс лет, смотря какой план.

Обычно этот Икс в процессе умножается на Игрек. Оказывается, например, что есть еще какие-то этапы или мы, оценивая скорость прохождения, учитывали, как все пойдетв лучшем случае. А оно пошло как обычно и как попало, и еще выяснилось, что у тебя есть другие дела.

Когда планируют государства и корпорации – делают это почти одинаково. Разбивают задачу на этапы и затем переоценивают, как они с этим справятся. Чем детальнее план, тем зачастую больше переоценка. При этом специально обученные люди получают деньги за лишние подробности. Масштаб неважен, будь это «Территория развития: Ухрюпинск-2020» или нечто в национальном масштабе. Неважно даже, что за страна: главные ошибки универсальны.

Как ни странно, более точный прогноз по срокам получают другим путем. Не разбивать на этапы с расчетом по каждому, а посмотреть, как другие сделали что-то похожее. Смотрите не изнутри, а снаружи, и прикиньте, сколько времени у них ушло. В отличие от планов, это уже реальность со всем поправками на то, что бывает на самом деле. Когда мы будем писать план, мы незаметно польстим себе. Помните, мы себя слишком любим.

Правда, здесь придется начать с того, что уравнять себя и соседа. Против этого бунтует наша природа (и природа наших соседей обычно тоже). Но начать в жанре первой прикидки лучше с этого. И не только планируя сроки. И не только планируя что-либо. О чем бы ни начали думать, для начала можно подумать так…

Нулевой априорной гипотезой лучше всего принять себя за среднего представителя. А затем улучшать гипотезы, разбираясь в своих реальных отличиях с окружающими.

Например, выписать свои скиллы, в которых ты сильнее окружающих. Затем выписать свои дефициты. Затем это как-то соотнести.

Но не так судит обычный человек. Авансом он сразу выставляет себе примерно четверку по пятибалльной шкале. Почему четверку? Просто потому, что может, а на пятерку не хватает наглости. После этого он начинает разбирать конкретные недостатки и достоинства, прибавляя-убавляя к хамской априорной четверке. Может быть, он даже делает это объективно. Но что бы он ни делал, результат уже искажен.

Из той же серии опыт, в котором людей просят оценить степень своей уверенности. Спрашивают то, чего они точно не знают. В каком году родился Наполеон? Сколько стран в Африке? Дальше можно назвать какую-то цифру и затем раздвинуть границы так, чтобы число стран (или число Наполеона) попало в интервал, например, с вероятностью, 90 %. Допустим, испытуемый говорит, что в Африке около 35 стран. Эта цифра ему кажется более всего похожей на правду. Но их, конечно, не 35. Может быть, от 30 до 40? Границы надо раздвигать, пока не почувствуешь, что собрал 90 % вероятности. Допустим, наш подопечный раздвинул их от 25 до 50. Он готов ставить 9 к 1, что искомое число в этом диапазоне.

Он проиграл: можно по-разному подсчитывать страны, но в любом случае их там сейчас больше 50. Но даже если прозвучит «от 20 до 70», это не значит, что при ставках 9 к 1 человек выиграет таким путем на большей серии. При таком доверительном интервале на серии из ста вопросов можно ошибиться не более 10 раз. Если поймал правильный ответ только в 83 случаях, то это проигрыш. И почти все проигрывают в этой игре. Мало кто раздвигает интервал достаточно широко. Ведь что значит – раздвинуть пошире? Это значит иметь адекватное знание о своем незнании, грубо говоря, поставить на свое невежество. Но мы кажемся себе компетентнее, чем есть, и сжимаем границы.

Общее правило: когда людей просят оценить, насколько они уверены, то оказывается, что обычно они уверены больше, чем того стоит.

Также люди уверены задним числом. Например, в том, насколько правильно что-то выбрали. Насколько предвидели то, что случилось. «Я так и знал!» Неважно, что именно: скачок валютного курса, кто выиграет чемпионат, кто выиграет выборы. Когда курс уже скакнул, а выборы и чемпионат выиграны, все кажется очевидным. Скромные говорят скромно: «Это можно было предвидеть». Более раскрепощенные идут дальше: «Я это говорил!» Да нет, вряд ли. Вы этого не знали, это сейчас так кажется. И предвидеть ничего нельзя, иначе это отменило бы букмекерский бизнес.

Если «я так и знал!» входит в ваши привычки, поставьте простой эксперимент. Если ближайшее прошлое было так очевидно, сделайте то же с ближайшим будущим. Оно ведь не труднее, чем вчера. Всем докажете, заодно получите деньги. Что мешает сделать ставку?

Глава 18

Что и требовалось доказать

Как поверить в чушь. – 1000 % годовых. – Думай против себя. – Пусть идеи умирают вместо нас. – Предатели Деда Мороза.

Когда вы задаете вопрос, важно, чтобы ответ не был известен заранее.

И если вы пытаетесь в чем-то разобраться и у вас есть идея, будьте к ней безжалостны. Обычно люди ищут подтверждающих свидетельств, а не опровергающих. Поэтому обычно ошибаются. Действуйте наоборот. Старайтесь опровергнуть свои теории, думайте против самих себя.

Сильное мышление – тренированный и безжалостный убийца гипотез. Своих гипотез, не чужих. С чужими пусть чужие и разбираются. Большая часть моих гипотез умрет, но останется то, что надо. Можно считать, что так мы закаляем идеи. Умрут в процессе – туда и дорога. Склонность искать только подтверждающие свидетельства называется сonfirmation bias и считается вредной привычкой.

Казалось бы, что может быть проще – спрашивать непредвзято и честно? Но люди не были бы людьми, если бы не усложняли в этом месте. Этим занимаются практически все, даже те, кого специально предупредили. Это слишком в природе вещей.

Как именно это происходит? Допустим, человек заболел. Некто, вызывающий доверие, посоветовал ему странный и дорогой способ лечения. Поскольку доверие уже есть, а болезнь замучила, очень-очень хочется в это верить… Допустим, друзья переживают за больного и советуют: «Ты хоть в интернете почитай, что люди-то говорят?» И наш герой честно отправляется в интернет, но в интернете, как известно, есть все. Странный и дорогой способ пробовали тысячи раз, и кому-то помогло (если пробовать тысячи раз, поможет что угодно – хоть кукарекать по ночам), кому-то нет. Но поскольку уже есть доверие и уже составлен план, наш больной сейчас не исследует вопрос, а хочет по-быстрому завизировать решение.

Честен он лишь первые секунды, когда открывает браузер. Дальше он идет на сайт поклонников чудо-способа, дальше кликает на ссылки, которые видит там. Все отзывы восторженные. Дальше он смотрит еще несколько форумов. Как только чтение начинает доставлять неудобство (народ клянет шарлатанов и говорит, что стало хуже), оно сворачивается. Как только чтение начинает радовать, в него углубляются. Мозг довольно быстро начинает понимать, где ему сейчас будет радостно, а где нет, и кликает уже только туда, где получит положительные эмоции. В итоге за вечер можно отчитаться: все проверено, 17 из 20, способ работает. Но если бы исследовали как надо, то быстро бы поняли – нет, ничего не работает.

А как надо? Во-первых, сайты бенефициаров (тех, кто получает деньги от продажи способа) вообще не имеют права голоса. Совершенно неважно, что там пишут. Как бы ни был плох способ, его продавцы найдут, как написать хорошо. Не имеют значения ресурсы, связанные с бенефициарами. Не имеет значения, что пишут сумасшедшие неофиты. Здесь важнее не существительное «неофиты», а прилагательное «сумасшедшие». В переносном смысле, конечно. Но видно, когда люди изучали вопрос, в том числе на своей шкуре, а когда просто уверовали.

Строго говоря, право голоса имеют только независимые компетентные источники. Те, кто принял бы любой результат, и те, кто понимает различие между «работает» и «не работает». Если один случай у нас оправдывает теорию, то можете лечить любую болезнь кукареканьем по ночам. Один раз после этого проходит что угодно, даже рак.

И вот если среди таких источников ваш способ не вызывает симпатии, то это почти приговор, не подлежащий обжалованию. Туда не надо. Сэкономьте кучу денег и год времени. Но наш герой, даже потеряв все это, может ничего не понять. Он сможет найти достаточно положительных свидетельств, если ему очень хочется. Даже если сам является свидетельством отрицательным.

В каком-то смысле положительные свидетельства вообще почти не заслуживают внимания.

Как бы ни была плоха теория, кто-то и что-то всегда будет за нее.

Ищите именно отрицательные свидетельства и смотрите, насколько они весомы. Сильный довод за теорию, например, когда против нее выступают лишь очевидные фрики с очень слабой аргументацией.

Зачастую лучшее положительное свидетельство – это слабость отрицательных или их отсутствие.

Второй пример, чуть сложнее. Например, мы ищем способ, как заработать денег на бирже. Сначала новичок тыкается во все стороны, ищет каких-то советов, компетентных товарищей. Рано или поздно понимает, что в трейдинге, например, зарабатывают преимущественно МТС – механические торговые системы. То есть какие-то формализованные алгоритмы, а не «селезенкой чую, нефть поднимется». Не напрягайте селезенку, ищите алгоритм. Понимание этого – первый шаг. Условие необходимое, но недостаточное. Чтобы разобраться, работает ваше алго или нет, вам нужно как минимум иметь код торговой программы, биржевые котировки за прошлые годы и поставить эксперимент: заработало бы ваше алго в те годы? В специальных программах такие эксперименты ставятся очень быстро.

И здесь начинается самое сложное. Очень легко, имея прошлые данные, заработать на истории хоть 1000 % годовых (если не верите, попробуйте – на истории это получается у любого). Дело, конечно, в переподгонке. Есть миллионы способов оформить ваше алго. И какие-то способы на тех или иных данных будут зарабатывать чисто случайно. Идиотский алгоритм вроде «покупай доллар за рубли в 13:13 по Москве и продавай ровно через 666 минут» озолотил бы вас, например, в 2014 году, что не делает его менее идиотским.

Мы взяли пример, с которым все сразу понятно. Но поверьте, большинство алгоритмов, кажущихся рабочими, плохи на практике. Вопрос, как вычленить нормальные способы. Проверить можно только на прошлых данных, будущих у тебя нет, но мусорные алгоритмы тоже работают на прошлых данных, и таковых большинство.

И вот здесь либо ты побеждаешь сonfirmation bias, либо теряешь деньги. Надо изо всех сил работать против своей идеи на стадии тестирования. Крутить так, проверять эдак. Изменять параметры тестирования. Изменять временные отрезки. Выдвигать все разумные (а можно и неразумные) аргументы, почему это бред и не будет работать. Нужно вести себя так, как будто тебе платят прямо сейчас за опровержение гипотезы. Твоей дорогой, выстраданной гипотезы. И если сейчас ведешь себя так, тебе действительно заплатят – когда из десяти твоих идей в реальные торги пойдет лишь одна. Остальные должны умереть на стадии тестов. Трейдинг труден именно потому, что противоречит природе человека. Для нормальной психики это некомфортное занятие: думать против себя.

Но естественный отбор все равно совершится, вопрос в том, где именно и когда. Либо гипотезы умрут внутри твоей головы на стадии исследования, либо они умрут в реальных торгах вместе с твоими деньгами. Убивать гипотезы даже важнее, чем их создавать. Последние лет пять я жил в основном с того, что лучше среднего занимался именно этим.

Еще один пример. У всех нас есть политические взгляды. Даже если их нет, стоит завести разговор, как выяснится, что они все равно есть. И по этому поводу люди часто спорят. Грустная история повторяется.

В большинстве дискуссий люди начинают с того, что сначала делают вывод, а потом ищут подтверждения.

Ищут подтверждения – то есть натягивают на него мир. Мир трещит по швам, но их это не смущает. Приступая к дискуссии, почти никто не допускает, что вот сейчас мы разберемся. Нет, дискуссия – это как бы маленькая война. Искать в ней отрицательные свидетельства против себя значит переходить на сторону врага. Заняв какую-то позицию, далее ищут только положительные свидетельства, но это конец процесса познания. Начинается какой-то другой процесс, действительно больше похожий на холодную войну, чем на поиск лучшего знания из возможного. Начало дискуссии – это как бы сигнал «все, сейчас я не думаю». С чем пришел, то и есть.

Можно счесть, что тогда нормальное мышление должно совершаться в паузах. В публичном пространстве – ладно, мы защищаем точку зрения (вместо того, чтобы улучшать). Но наедине с собой – можно по-честному? Увы, обычно уже нельзя. Мы привыкли. Режим «дискуссия» как бы продолжает работать, когда люди остаются одни. Вместо того, чтобы узнать, мы уже знаем, и готовы узнать новое лишь о том, почему мы правы.

Можно сказать, люди привязываются к идеям. Считают их частью себя. А зря.

Идеи на то и существуют, чтобы умирать вместо нас. Именно это и есть эволюции в фазе рациональной культуры.

Когда-то эволюционные существа имели лишь один способ проверить свое знание: неизменно прожить его в своем теле и, если так сложилось, умереть из-за него. У мышей и кроликов не было выбора, а у нас есть. Но если мы чересчур привязываемся к своему знанию, мы выбираем стиль кролика. Казалось бы, почему? Чтобы не предавать себя? Но то, что предается, – это не мы. Мы как раз то, что должно совершать эту процедуру, следуя своей природе. Точнее говоря, лучшему из возможных вариантов своей природы.

Все рациональные существа – предатели своих идей.

Мы начали предавать, некогда отринув веру в Деда Мороза, и дальше понеслось… Большинство взрослых людей в России, например, успело побывать как минимум в пионерах. И почти все мы предали клятву юного пионера. Там было что-то о деле Ленина и Коммунистической партии. Где сейчас мы – и где дело Ленина? И ничего страшного. Так давайте продолжим. В нашей жизни, кем бы мы ни были, все еще хватает «дел Ленина» и «Дедов Морозов».

Если бы идеи могли чего-то хотеть, они хотели бы того, что происходит, – естественного отбора. А это значит, не служить своим идеям, а менять их. А если так уж не терпится чему-то служить, выбирайте господином не конкретную Большую Идею, а эволюцию знания в целом. Лучше служить напрямую королю, чем графу.

Глава 19

От инвестиции до любви

Испытание в кинозале. – Деньги или театр? – Лопнул так лопнул. – Самолет за 1 франк. – Чашка без обязательств.

Если развивать тему вредных ментальных привычек…

Например, мы привязываемся к тому, на что уже потратились, а зря.

Лучше бы оно привязывалось к нам, а мы были бы свободны. Что значит – потратились? Что-то вложили. Не обязательно деньги (хотя бывает, что и деньги), но может быть усилие, время.

Говорят, что нормальные родители больше любят своих детей, чем нормальные дети своих родителей. Не знаем, не измеряли. Хотя понятно, что отношения асимметричны, и понятно, кому они выгоднее, кто донор и почему (если бы дети жертвовали собой за родителей, эволюционно это была бы проигрышная стратегия для жертвенных программ, а наоборот – вполне допустимо). Но если это так, не берите пример с родителей, строя отношения с разными штуками, включая сугубо ментальные. Разные штуки вам не дети. Как правило, это всего лишь инструмент. Не влюбляйтесь в пассатижи.

Классический пример: купили билеты в кино, фильм не нравится, на 30-й минуте это уже очевидно. Но уходить жалко, человек сидит и страдает. Если бы заранее знал, не пошел. Причем если кино сильно не нравится, это даже не нулевая полезность, а отрицательная. Слово страдает – не метафора.

Возможно, человек на работе чувствует себя лучше, чем сейчас, но заметьте: на работу он все равно готов ходить только за деньги. Пусть там не мучение, но все равно не лучшая из альтернатив. За деньги еще можно, а так нет. В выходной день пойти и бесплатно поработать? Он не понял бы. А сейчас он, не вставая с кресла, делает более странную вещь. Ему хуже, чем на работе, но он не встает. Вероятно потому, что уже уплачено и как бы надо испить чашу до дна. На самом деле не надо. Рациональная стратегия, максимизирующая полезность – уходить из зала.

Психологи называют это «опорой на сгоревшие вклады». Мы инвестировали, но уже видно, что зря. Однако еще не готовы вести себя, как будто это знаем.

Схожий пример, тоже классический. Про то же самое, но чуть сложнее. Мы покупаем билет, на сей раз, давайте, в театр, но где-то его теряем. Вообще-то в кассе билеты еще есть, можно купить новый. Вопрос: покупаем или нет? Вторая ситуация. Мы купили билет, но теряем по дороге не его, а сумму денег, равную стоимости билета. При этом на крыльце театра к нам подходит незнакомец и просит уступить билетик по себестоимости. Вопрос: продаем или нет?

Математически в обоих ситуациях выбор одинаковый. Мы что-то уже потеряли, и нам надо выбрать, что именно – деньги или билет. Люди решают по-разному, но вопрос не про то, что они любят больше, театр или деньги. Психологически в обоих ситуациях выбор разный. Когда людям задавали оба вопроса, они поделились только на три группы, хотя возможны четыре: одни всегда выбирали остаться с деньгами, другие с билетом, но чаще всего в первой ситуации выбирали деньги (не купить билет заново), а во второй билет (не продать его на крыльце). И никто не готов купить в первой ситуации и при этом продать во второй, а наоборот – всегда пожалуйста.

Но это наоборот неразумно. Рационально всегда выбирать билет (спектакль ведь не утратил своей ценности). В случае напряженки с деньгами можно в обоих случаях выбирать деньги, то есть в первой ситуации не купить, во второй продать. А оба раза воздержаться от сделки означает, что… люди иррациональные существа, только это и означает.

Иррациональная привязанность бывает не только к билетам, но и, например, к отношениям. Зачастую их хотят сохранить уже в зоне отрицательной полезности. Как тот бедолага, который готов два часа бесплатно мучиться в кинозале, потому что заплатил сам, хотя признать надо простую вещь.

Сгоревшие вклады – сгорели. Если банк лопнул, туда не доносят деньги.

Но люди так устроены, что, если банк и его банкротство чуть менее наглядны, чем банкротство настоящего банка, – будут довносить. И так ведут себя не только частные лица. Психология в ее худшем смысле оказывается свойственной государствам и корпорациям.

– Мы зря начали проект. Сейчас мы точно знаем, что он не окупится. Надо сворачивать как можно быстрее.

– Нельзя сворачивать! Мы уже вложили в него миллиард долларов!

– Значит, мы потеряли этот миллиард. Если решение о сворачивании примем прямо сейчас, потеряем еще десять миллионов. Это меньшее, что можно потерять, а значит, лучший вариант.

– Но мы не можем выкинуть миллиард!

– Он уже выкинут, успокойтесь.

– Но давайте попытаемся! Давайте верить в лучшее, давайте что-нибудь придумаем.

В этой ситуации одна сторона обычно права, а вторая обычно побеждает. Поскольку с миллиардом расстаться жаль, теряется еще один (или десять, или как повезет). Один из частых примеров – история с «Конкордом». В 1960-е годы считалось, что будущее за сверхзвуковыми самолетами, такими как «Конкорд» или Ту-144. В начале 1970-х стало ясно, что будущее уже другое. Нефтяной кризис, смещение авиаперевозок из элитарного в миддл-сегмент, дороговизна новых разработок – все было за перелом тренда. Стало очевидно, что людям не нужно было летать сверхбыстро, им нужно летать подешевле. Но проект было не остановить – он был слишком масштабным. В итоге самый крутой пассажирский авиалайнер продали в количестве всего… 14 штук. При этом последние пять уходили по цене в 1 фунт стерлингов для англичан и 1 франк для французов. И вероятно, это еще не самая дорогая вещь, к которой кто-то успел привязаться себе на беду. В оборонной отрасли должно быть полно подобных историй, вряд ли, впрочем, предназначенных для печати.

Еще один пример, как это работает. Снова спустимся с макро- на микроуровень. Простой эксперимент. Испытуемым предлагают на выбор чашку и шоколадку (не помню точно, как там выбирали, допустим, 50 на 50). Сначала дарят чашку, а затем предлагают, при желании, обменяться на шоколадку. И почти никто не хочет. Полагаю, от перемены мест смысл эксперимента не изменится. Поменять что-то родное на чужое мало кому хочется. А стать родным, как выясняется, можно за несколько минут. Более того, приоритеты смещаются, если один предмет даже не дарят, а просто дают подержать. Подержали – и все. Вроде как неудобно предавать нового друга.

Если вам дали подержать чашку, вы ей ничего не должны, честное слово. У вас была случайная связь без обязательств.

Привязка идет не только к вещам. Она может быть к определенным процессам, действиям, однажды сделанным выборам. Один раз что-то случайно выбрав, дальше этому зачастую верны по привычке. Отсюда стремление маркетологов любой ценой дать вам свой продукт первый раз. Любой ценой может означать, например, «бесплатно». Потребитель хотел бы, наверное, бесплатно дегустировать каждый день, но здесь уж кто кого обхитрит. Однако маркетологи обычно не дураки и считают в среднем лучше среднего клиента.

Из этой же области такой прием коммивояжеров, как «нога в двери». Для начала – просто завязать разговор. Пролезьте на порог хотя бы из вежливости, и станете чуть ближе к продаже. Продайте какую-нибудь мелочь по символической цене, и клиента начнет затягивать. Точнее, он начнет затягивать себя сам. С каждой мелочью чужой человек все менее чужой, а его барахло все менее барахло. Если в этой истории вы покупатель, мораль – не пускайте на порог, или пускайте, но потом будьте осторожны.

Привязаться можно и без чужой помощи. К марке товара, к типовой реакции, к повседневным решениям. «А здесь я всегда сворачиваю направо». Да ладно, сверните налево хотя бы из любопытства. Увы, я сам плохой пример – гуляя по городу (и уж точно не имея здесь никаких обязательств!) ловишь себя на том, что ходишь какими-то очень выверенными маршрутами. Буквально до пары метров. Гуляем строго вон до той будки, потом обратно. Как будто навигатор в голове долдонит свое «через сто метров поверните направо».

Даже если вы что-то сделали, это что-то не стало вам родным.

Аналогично импринтингу привязки, можно поймать обратное. Случайная неудача тоже привязывается к нам на будущее. Не уверен на 100 %, но версией поделюсь: в бочке меда мы больше всего привязываемся к ложке дегтя, если она там есть. Понятнее всего из анекдота, не очень детского. Житель деревушки сетует на жизнь: «Когда на нашу деревню напали разбойники, кто повел мужчин их прогнать? Я повел. Когда у кого-то кончалась еда, кто всегда делился своей? Я делился. Кто на празднике поборол медведя? Я поборол. Но стоило мне один раз трахнуть овцу…».

Больше всего привязываешься к самой яркой картинке. Здесь, к несчастью, самой яркой картинкой была овца. А могло быть наоборот. Плохой человек (плохой по сумме всей жизни) мог один раз, к примеру, спасти кого-то. В общем-то случайно. Двадцать лет он жил скромным подаянием и умеренным воровством, но теперь, возможно, он будет жить героем. Короче, ложка меда – тоже не основание подавать деготь к столу. Даже если это очень яркая ложка.

Если надо оценить человека, или ситуацию, или что угодно, цифровое мышление почти всегда лучше аналогового. Оно не сравнивает яркость картинок, оно считает. А что значит – яркость картинок? Один мой знакомый, например, оценивал людей как бы по трем точкам. Самая хорошая история, самая плохая история и та история, которая ему больше всего нравилась. Три эпизода – и человек заключен в этом треугольнике.

Но это уже другая тема.

Глава 20

Попробуйте без чувств

Лев не страшен. – Один больше, чем много. – Не считайте битые тарелки. – 31 тысяча 415 рублей для лоха. – Когда выигрыш ранит. – Врагу не сдается наш гордый дурак. – Подмена вопроса.

По Даниэлю Канеману, есть быстрое и медленное мышление. Первое редко заменяют вторым (на свидании или в драке люди не разводят теории), но второе часто заменяют первым (подменяя критическое мышление тем, как видят мир на свидании или в драке). Не спешите: мы не в саванне, лев не гонится.

У нас теперь есть время, во-первых, и есть решения, требующие времени, во-вторых.

Быстрое мышление обычно оперирует сильной картинкой, на другое просто нет времени. Лев, который может тебя съесть – это сильная картинка. И потенциальный сексуальный партнер – тоже. Но принимая решения в большом мире, на картинки лучше не обращать внимания. Важна не яркость, а цифры и факты. Но это то, что действует в нас, не спрашивая согласия.

Например, одного человека обычно жальче, чем миллион. На мелодрамах могут заплакать, а на статистике по количеству погибших от рака людей с начала века – вряд ли. Больше шансов вызвать слезу, если это будет, например, стихийное бедствие. Картинка становится ярче. Но чтобы она была совсем человечной, расскажите историю конкретного человека – кто он и как погиб. Если снять кино про девочку Машу, сначала хорошо раскрыть героя, а потом по сюжету убить, то Машу будет жальче, чем «246 человек погибших, по данным информагентств». Хотя последних больше ровно в 246 раз, и каждый из них примерно такая Маша. Если важно спасти миллион, лучше не жалеть, а считать.

Избитый пример про авиакатастрофы. Для среднестатистического человека, который средне ездит автомобилем и средне летает самолетом, вероятность погибнуть в автокатастрофе намного выше, чем в авиа. Но в среднем второго принято бояться больше, чем первого. Почему? Потому что когда падает самолет, это более сильная картинка, чем когда разбивается автомобиль. Считается еще, что люди боятся высоты, не уверен – я боюсь высоты, но не самолетов. Высота, которая в самолете, слишком абстрактна, чтобы как-то смущать, ее тебе там толком не показывают. Та высота, которую мне показывают, к примеру, на колесе обозрения, производит куда большее впечатление. К тому же бояться летать и бояться именно погибнуть – полагаю, разные страхи. И те, кто считает самолет источником огромной опасности (а это миллионы людей), попались главным образом на картинку.

А вот еще, что опаснее для жизни – терроризм или… плохой почерк? Вопрос кажется идиотским, но лишь потому, что терроризм убивает громче. Медикаментозные ошибки ежегодно убивают более 7000 человек, в основном из-за неразборчивого почерка врачей по рецептам, согласно докладу, опубликованному Национальным институтом медицины. В обычный год террористы убивают громче, но меньше.

Как еще работает картинка? Вот, может быть, самый наглядный опыт, где психика игнорирует здравый смысл. Нагляднее, чем с самолетом, где надо знать статистику. Случайной выборке людей предлагают набор из пяти отличных новых тарелок и спрашивают, сколько они готовы заплатить. Затем другой, не менее случайной выборке (а можно даже той же самой) предлагают набор из десяти тарелок. Но новых и целых тарелок шесть, а старых – четыре, они бракованные или битые. Вопрос: сколько готовы выложить за этот набор. Средние люди в среднем выше оценивают первый набор. Предположим, плохие тарелки им не нужны совсем, но их можно взять и выбросить. После простой операции вычитания у вас останется шесть новых отличных тарелок, однако пять без довеска кажутся ценнее! В нашем восприятии пять предметов больше, чем шесть точно таких же, и с этим нам приходится жить. Под словом мы понимается что-то вроде «большинство людей», «средний человек», «нормальная здоровая психика». Если к вам это не относится – наши поздравления, не обижайтесь. Здесь речь про человечество.

Казалось бы, простое правило…

Если куча стала больше на худшие вещи, она не стала меньше.

Но то, что зовется быстрым мышлением, в это не поверит. Чтобы это увидеть, сначала нужно переключить то, чем мы сейчас думаем.

Еще одна иллюзия кучи очевидна всем.

Чем дальше от тебя до кучи, тем более похожи ее элементы.

«Все китайцы на одно лицо». А все твои друзья, вероятно, одно лицо для китайцев. Не надо так. Можно просто подойти ближе.

Еще одно правило борьбы с картинкой.

Логическое «и» не повышает вероятность, а всегда уменьшает.

Также простой пример. Спросите у среднего человека, какое утверждение более вероятно. Первое: «кассирша Нина феминистка». Второе: «кассирша Нина лесбиянка, гражданская активистка и феминистка». В среднем на вопрос отвечают неправильно. Выбирают второй вариант, зачем-то записываю Нину в лесбиянки. Хотя лесбиянки, активистки и феминистски – это лишь подмножество всего множества «феминисток». И подмножество по определению будет меньше. Не все феминистски, конечно же, лесбиянки и активистки (как и наоборот), но для психики, привыкшей работать с картинкой, во второй фразе картинка заиграла красками. Нина, описанная подробнее, кажется более живой и достоверной, ее проще представить. И важно, какие детали. Например такие, как «синее платье» и «жительница Воронежа» вряд ли сделали бы нашу вероятную феминистку вероятнее. Они как бы не имеют отношения к теме. Но между «лесбиянками», «феминистками» и «активистками» что-то подсказывает среднему человеку корреляцию (здесь мы, наверное, не спорим), а вот эта корреляция (и это точно ошибка) переводится в доказательства.

Детали повышают достоверность чего угодно. Это хорошо понимают маркетологи, и когда надо продать заведомую ложь, то она часто подается детально. Например, баннер-зазывалка сообщает «я Виталик, делаю на бинарных опционах 23 500 рублей в день, научу бесплатно» (на всякий случай: бинарные опционы – это такие специальные опционы для лохов, не имеющие никакого отношения к обычным опционам для людей). Вот не 20 тысяч и не 30, а 23 500. Или это может быть Серега, который делает 18 900 на спортивных ставках. Он тоже научит бесплатно. Кстати, если кто-то реально зарабатывал на финрынках, то индикатором правдивости будет расплывчатость. «И сколько зарабатывает твой торговый робот в день?» – «Извини, это идиотский вопрос». – «Ладно, а в месяц?» – «Вопрос получше. Отвечаю: по-разному». Вот здесь уже пахнет какой-то правдой. Но обычному человеку нужен Серега и его 18 900 рублей.

Раз уж мы заговорили про игры на деньги… В конечном счете выигрывает математика (если вы изначально не связались с жуликами). Эмоции и картинки – это то, что мешает математике работать так, как она должна. Любой тренинг типа «психологии игры на бирже», если речь о психологии игрока, а не тех, кого он будет обыгрывать – в общем-то, пустая трата денег. Все содержание правильного тренинга умещается в одну фразу: «никакой психологии там быть не должно». Везде, где это появляется, мешает делу. Например, базовая ловушка…

Проигрыш и выигрыш воспринимаются асимметрично. Не считай эмоции, считай деньги.

Если придавать значение эмоциям, будет плохо и с эмоциями, и с деньгами. Эмоции как-то посчитал тот самый Даниэль Канеман. Потеря переживается в 2,5 раза сильнее, чем выигрыш той же самой суммы. Теперь представьте профессионального игрока с низким профит-фактором, например 1,5. Это значит, что мы, делая ставки, на каждый проигранный рубль выигрываем полтора. Если честно, так себе профит-фактор, на грани. Некоторые считают, что с ним вообще нельзя заработать. Я считаю, что можно (по крайней мере несколько лет такие системы стояли в строю, и ничего). Не будем углубляться, там специальный вопрос.

Итак, профит-фактор 1,5. Грубо говоря, сегодня проиграл 10 тысяч, завтра выиграл 15, и так примерно все время. Не так, конечно, но к этому будет стремиться ваша игра в математическом смысле. Рубли можно заменить долларами или тысячи – миллионами, тут неважно. Но давайте считать, что мы не самые богатые люди и играем «по маленькой». Сегодня плюс 15, завтра минус 10, или наоборот. В чистом остатке 2,5 тысячи в день, что уже больше, чем средняя зарплата в России в этом году. Всех хлопот на пять минут в день. Казалось бы, уже можно жить. Однако в том случае, если мы считаем только деньги и разучились чувствовать как нормальные люди. Нормальные люди переоценивают потери сравнительно с выигрышем, как сказано, в 2–3 раза. Назовем эти 2,5 коэффициентом Канемана. Накладываем на наш профит-фактор 1,5. Получится что-то вроде 1,66: во столько раз нам положено сильнее грустить, чем радоваться. Чему? Тому, что имеем по сути халявный источник средств?

Точность этих цифр (все эти 1,5, 2,5, 1,6) конечно, очень условная. Забудьте, что это точно, но смысл мы обозначили. Наш капитал растет, но если мы чувствуем, как принято у людей, мы будем при этом огорчаться. Конечно, не тому, что он растет, а тому, как он это делает. Результат устраивает, но в процессе слишком больно.

Сказано, что это базовая иллюзия. Если видеть мир сквозь нее, считая деньги сквозь «коэффициент Канемана», человек не сможет быть ни спекулянтом, ни даже инвестором. При этом его знания не будут играть роли – ему просто будет больно. Если инвестор проверял бы активы раз в год, то это помогло бы, но он будет заглядывать туда намного чаще. А это, по итогам дня, чревато еще большим расстройством, чем достижения спекулянта.

Итак, привычка мыслить картинкой, а не моделью, перечеркнула бы очевидную выгоду и часть жизни… Как с этим борются? Во-первых, осознав, как это устроено. Во-вторых, к этому привыкают. В-третьих, у всех свои маленькие секреты. В-четвертых, можно просто капитулировать.

Но пример шире, чем просто о финансах. Везде, где промежуточный результат чреват промежуточными потерями, мы склонны сдаться раньше, чем надо, и вообще туда не лезть.

Как почти у всех когнитивных искажений, у этого есть свое разумное объяснение. Когда-то это помогало людям выжить. Математически ошибочное неверное восприятие выигрыша и проигрыша было верным по жизни. Прежде всего, оно означает «не рискуй». Если у наших предков еды становилось больше на 100 %, это означало всего лишь, что можно устроить пир. Обожраться, какое-то время лениться, кого-то угостить. Но если еды стало бы на 100 % меньше, то это голодная смерть. Мораль: не играйте на еду, выигрыш и проигрыш здесь вправду асимметричны. 100 % в одном случае не то же самое, что 100 % в другом. Аналогичным образом, вряд ли стоит играть на свое жилье, жену или мужа, время жизни. Если у вас только одна квартира, потерять квартиру намного большее событие, чем получить еще одну. Никакой профит-фактор 1,5 нам здесь не поможет. А вот если у вас 100 квартир, то – если бы в такую игру можно было сыграть – вы потихоньку довели бы их число до 1000.

То есть жизненные ситуации делятся на те, где асимметрия наблюдается и где ее нет. Но по умолчанию у нас программа, видящая ее везде. У существа, не умеющего думать, считать и различать, такая программа должна была стоять намертво – иначе бы оно не выжило. Мы все его наследники, но можем, если хотим, не вступать в это наследство целиком.

Какую самую странную ерунду может подсказать «быстрое мышление»?

Например, бывает так: чем сильнее доводы его оппонента, тем больше человек укрепляется в своей позиции. По уму, должно быть наоборот. Но быстрое мышление – не по уму. Любой спор оно трактует если не как войну, то хотя бы как спортивное состязание. Если видеть так, что значит «оппонент привел сильный довод»? Это значит примерно «противник вывел на поле боя новые мощные танки», или как минимум «мяч в нашей штрафной». Что надо сделать? Собраться и поднажать, а это значит, для начала, укрепиться в своей вере. И получается…

Если спор – это война, то чем сильнее доказательства оппонента, тем больше я им не верю.

Все правильно, если враг силен, то надо напрячься. Ошибка только вначале, что спор – это не война. Проиграть в нем стратегически ценнее, чем выиграть. Проиграть означает перейти к лучшему знанию, чем у тебя было. Ведь если меняешь свою точку зрения, то явно не на худшее, чем было? То есть таинство саморазвития совершается прямо на глазах. А выиграть спор – это что? В лучшем случае, оказал кому-то образовательную услугу. Возможно, тебе даже сказали спасибо. Хотя обычно не дождетесь, не побили – и то хорошо. Но неважно, по сравнению с первым вариантом все равно как-то мелко.

Рациональная стратегия была бы примерно такая: проиграть как можно больше споров в своей жизни. Идеальный мудрец был бы занят примерно чем-то таким. Но если ты разумнее среднего, обменять свою точку зрения на другую становится все сложнее. И вот такой мудрец отправляется странствовать по миру – в поисках еще большего мудреца: «Три года я ждал этого часа почувствовать себя дураком».

Насчет мудреца почти не шутим. Спорить при этом необязательно, имеется в виду с какими-то живыми людьми. Как только это начинается, сама собой сгущается атмосфера битвы, хотя бы турнира. Не надо сгущать. Спор – это метафора. Все отлично совершается в пределах отдельно взятой головы. Есть интернет, книжки, собеседники, пространство для опытов. И вперед – обретать себя, предавая свои мысли.

Даже там, где быстрое мышление соглашается «подумать», оно делает это по-своему. Оно как бы не замечает вопросов, на которые уже нет ответов, то есть спрашиваться будет не о том, о чем надо, а лишь о том, на что уже есть ответы. Искать будем под фонарем, а не где потеряли…

Не заменяй сложные вопросы простыми.

Часто это сводится к тому, что вместо массивов данных мозг обрабатывает текущую эмоцию. Например, есть огромное состояние очевидного негодяя, очевидно нажитое плохим путем. Эмоция – мы хотим то ли справедливости, то ли мести, «взять и поделить». Отсюда очень близко до больших теорий, как нам обустроить Россию и весь мир. Так или иначе будет предлагаться какой-то социализм, контроль, обобществление капитала. «У нас голодают дети, пока жирует этот ворюга!» Но когда мы переходим от эмоции напрямую к большим теориям, мы подменяем очень сложный вопрос очень простым.

Сложный вопрос, максимизируют ли меры, входящие в социалистический «пакет», совокупное благо? Здесь нельзя наскоком: чтобы ответить, нужно определять понятия, строить модели, считать (в третьей части мы это слегка попробуем). Простой вопрос: является ли некий человек Икс одновременно богатым человеком и негодяем? Видимо, является, ну и что? Ответив на простой вопрос, мы вообще ничего не сказали о сложном. Все ясно только тому дурацкому человечку, что сидит в нас, подменяя логику каскадом картинок. Он может сказать свое мнение почти по любому вопросу, и почти по любому вопросу он ошибется.

…И еще один прием, как на пустом месте основать что угодно. Поместите то, что надо доказать, сразу и в предпосылку. Быстрое мышление (быстрое по Канеману) легко завизирует этот фокус: оно вообще не понимает, в чем тут подвох. Начало рассуждения нравится, итог – тоже, чего не так?

Например, надо доказать, что Саня преступник. Сторона обвинения что-то говорит против, Саня – что-то в свою защиту. В конечном счете слово – против слова. Но обвиняют его солидные, честные люди, а Саня какой-то преступник, кто же верит таким на слово? Дело ясное: виновен.

Вопрос «где здесь ошибка?», наверное, подойдет для учебника логики седьмых классов (если бы в седьмом классе была логика и ее учебник). Не ходите порочным кругом – и весь ответ. Тезис не может мелькать одновременно в конце доказательства и в начале, и в случае школьной задачи со «лжецом-преступником» все очевидно. Но если чуть усложнить ситуацию, чуть размыть – почти все делают это. В каждом втором политическом споре этот заход. «За этим преступлением стоит мировая элита». – «С чего вы взяли?» – «Вы что, на стороне преступной элиты?» В этом месте фанатам быстрых ответов полагается аплодировать. Глупцам все доказано.

Глава 21

Замок из трех камней

Все понятно с Близнецами. – Фокус с колодой. – Тайные связи нефти и кур. – Как поверить чесноку. – Теория пятницы.

Как уже сказано, человек – машина не только для производства теорий, но и для их перепроизводства. Мы склонны перегружать реальность тем, что нам кажется. Тысячи лет это было оправданно. Если каждый шорох в кустах принимать за тигра, допустимо ошибиться в 99 случаях из 100, чтобы спастись один раз. Но вот уже нет никаких тигров, есть другие способы спастись, но мы все так же реагируем на шорохи. Гипотезы склонны возникать из ничего, приходится специально думать, чтобы они не придумывались.

Не возводи единичный факт в теорию. Не строй замок из трех камней.

Например, если человека обидел представитель какой-то группы, он склонен насторожиться. Не на представителя (что оправданно), а сразу на группу. Если неприятность повторилась с другим представителем группы, теория, можно сказать, готова. Неважно, какой группы, если бедолага к этому склонен, у него сработает на любую. Мужчины, женщины, турки, укурки, полицейские, врачи, бизнесмены, инвалиды…

Я как-то слышал даже, что все Близнецы – сволочи. Не братья-близнецы, а люди, рожденные с конца мая по конец июня. Это не просто группа, это группа по вымышленному признаку (астрология действительно лженаука). Вероятно, бедолагу обидел кто-то, рожденный в июне. Может быть, это случилось два или три раза – для закрепления рефлекса. Теперь он ненавидит «июньских», как нацисты евреев, и наоборот.

Давайте честно, мы все склонны к этой беде. Один раз получив плохой опыт в больнице или в полиции, мы уверены, что узнали важное о мире в целом. Скажем мягче, нам сложно игнорировать ощущение того, что узнали. Чтобы обобщать, хорошо бы повторить эксперимент, хотя бы с десяток раз, меняя партнеров, места и ситуации. Одна история – это скорее про людей, а не про «систему», «типаж» и прочее мироустройство.

Не обязательно обобщать негативный опыт, можно любой. Один человек съездил в Грузию, и кто-то встретил его очень хорошо. Другой съездил, и его встретили плохо. Потом два дурака встретились и спорят, насколько грузины доброжелательны как народ. Если бы они апеллировали к статистическим массивам, большим фактам, каким-то общим распределениям. Но нет – каждый вспоминает только свою поездку. «Я вытянул из колоды даму пик – значит, все карты черные». – «С ума сошел? Там все красные, потому что у меня бубновый валет». И так спорят буквально обо всем – больших писателях, маленьких собаках, средних москвичах. Достаточно пару раз пообщаться с маленькой собакой и средним москвичом, чтобы теория вызрела.

Это работает и в других случаях, не только с людьми. Допустим, человек решил купить машину, и почему-то «Рено». Правильный вариант – посмотреть объективные характеристики моделей, отзывы покупателей, желательно какой-то большой массив. Неправильный – найти знакомого, у которого есть «Рено», и спросить: «Ну как тебе?» Предположим, показания разошлись. Выборка из десятков людей на сайте хвалит модель, знакомый плюется. Кому верить? «Ну, Гриша мне врать не будет». В итоге, чтобы оценить колоду, верят Грише, который один раз вытянул даму пик. Рядом опыт повторили 50 раз, и в 37 раз были червы, но поскольку Гришу мы знаем лично и он не врет, то в колоде, конечно, в основном пики.

То же самое про ситуации. «У вас ужасный город, в первый же день я увидел на улице драку…» Или наоборот: «Какая криминогенная ситуация? Я ночью прошел через весь город – здесь нет преступности». Чтобы судить о преступности, опыт стоит повторить хотя бы 365 раз. Каждую ночь. И то это будет не очень качественный массив. Кое-что узнается, вероятно, о плотности бомжей, гопников, но вряд ли таким образом вы изучите мафию и сексуальных маньяков.

Корреляция – это не причина.

Машина для перепроизводства гипотез возбуждается, когда видит где-то связь. В смысле два показателя колеблются как-то подозрительно синхронно: в этом что-то есть.

Особенно вот здесь.

Как расходы США на науку, космос и технологии соотносятся с количеством самоубийств через повешение и удушение

Корреляция 99,79 %. Между чем? Между затратами США на науку, космос и технологии и суицидами путем повешения. От прогресса хочется повеситься?

Как потребление курицы на душу населения соотносится с общим объемом импорта неочищенной нефти в США

А от импорта нефти растет потребление курятины. Или наоборот. Корреляция 90 %.

Как количество людей, утонувших в бассейне, соотносится с энергией, вырабатываемой атомными электростанциями США

На этой схеме утонувшие в бассейне коррелируют с энергией, вырабатываемой АЭС. От данного вида прогресса, как видим, не вешаются, а тонут. Или все еще страшнее. Секта колдунов-изуверов приносит водные жертвы Ктулху, за это он делится энергией.

Как общий доход от аркадных игр соотносится с количеством докторских степеней в области компьютерных наук, присужденных в США

А здесь докторские степени по компьютерным наукам коррелируют с выручкой от аркадных игр. Если до этого все казалось шуткой, вот это – шутка уже не для всех. Во-первых, 98,5 %. Во-вторых, всплывает общая тема.

Как количество японских легковых автомобилей, проданных в США, соотносится с количеством самоубийств через автомобильную аварию

И вот тоже картинка на любителя. Снова общая тема. Корреляция 93,5 % между продажами японских авто в США и самоубийством посредством автоаварии. Кто-то сочтет, что японские машины склоняют к самоубийству.

В мире миллиарды показателей, и когда что-то с чем-то коррелирует, то обычно оно делает это случайно.

Больше подобных схем

Теория о том, что утопленники связаны с атомной энергетикой, кажется плохой изначально. Но вот о японской диверсии – уже лучше (хотя все равно для фриков). Теперь представьте, что гипотеза производит еще лучшее впечатление. Например: «после того, как они пришли к власти, начался кошмар…». Вместо слова они подставьте по вкусу что угодно. Правые, левые, серо-буро-малиновые. Для их противника гипотеза про кошмар – сильная априорная гипотеза. Осталось найти подтверждающие факты. Поскольку кошмар везде, искать можно где угодно, так ведь?

Против правых, левых и малиновых будут десятки подобных графиков. Против всех. Выяснится, что с приходом одних, например, растет число уличных краж. Нахождение у власти других коррелирует с насилием над детьми. Третьи, приходя к власти, почему-то повышают заболеваемость шизофренией. Если в одной стране зависимость не нашлась, найдется в другой. Если не эта, так другая. Кто-то будет вызывать цирроз, кто-то авиакатастрофы, кто-то суициды. Откуда возьмется корреляция, мы уже представляем – оттуда же, откуда и корреляция нефти с курицами.

Но она будет производить лучшее впечатление (особенно на тех, кто «так и знал»). «Конечно, с таким правительством люди будут сходить с ума», «все развалили, и теперь у них падают самолеты», «от такой политики точно запьешь». При этом какая-то часть выдвинутых гипотез, возможно, будет верной. От какой-то политики действительно запьешь, а от какой-то даже начинают падать самолеты. Но чтобы закричать: «Причина!» – нужно больше, чем политическое чутье, дополненное правдоподобным графиком.

В частной жизни – та же история. Человек начинает лечить какую-то болезнь, например, неумеренным поеданием чеснока, или выпиванием водки, или сразу двойным ударом – водкой с чесноком. И болезнь постепенно проходит. Корреляция с количеством съеденного чеснока налицо. Но если бы вместо чеснока он жевал, например, листья салата, болезнь отступила бы все равно. По каким-то своим причинам. Но случилось так, как случилось, и в армии чеснока прибыло на одного бойца. Сейчас он станет лечить им половину всех болезней, а если снова поможет, он вообще откажется от лекарств. Зачем, если чеснок работает?

Подобие и связь – тоже не причины.

Если что-то похоже на что-то, это еще ни о чем не говорит. Хотя смотря кому. Если некий съедобный корень внешне похож на пенис, он еще не является средством от импотенции, но вы же понимаете – тысячи людей с этим не согласятся. Это не может быть просто так. Даже если ввести логику и критическое мышление в каждой школе на планете, спрос на особо эротичные корни не упадет до нуля.

И даже если мы столь образованны и умны, чтобы не уверовать в корень, мы все равно склонны изобретать что-то свое. «Никогда не начинай важные дела в пятницу». – Почему? Только потому, что в пятницу однажды не получилось, а уж если два раза не получилось, то все. Для начала хватит. Мозг замечает некую связь и дальше справится сам. «Понятно же, что пятница – особенный день. Во-первых…» Мы не знаем, какое там «во-первых», но при желании можно найти и «во-вторых», и «в-третьих». При желании можно написать про это книгу, а потом заменить пятницу на любой другой день недели и написать второй том.

А если что-то начинает упорно получаться ближе к 17:00 и в полосатой рубашке, у нас хорошие шансы счесть это особым знанием. Будет секта свидетелей Пяти Вечера или Полосатости – хотя бы из одного честного прихожанина. Возможно даже, что теория начнет питать сама себя. Если важные дела начинать делать в определенное время в лучшем состоянии духа – ну, они начнут делаться в это время. Все работает. Ваш коллега при этом верует в утро и в джинсовый костюм? Он сектант, но где-то рядом. У вас единая вера и небольшие разночтения в ритуалах.

Последовательность – опять не причина. «Вслед за тем» не значит «потому что».

Если мальчик ходил без шапки, а потом у него случилось вирусная инфекция, это лишь последовательность событий, но попробуйте доказать это его бабушке. Однако простейший путь манит не только бабушку. Можно с понедельника начать новую жизнь. Начать верить в Бога, Дейла Карнеги, бег трусцой. Вариантов того, что можно начать с понедельника, очень много. Уже в среду к вам приходит Большая Удача. Неважно, какая: много денег, тот самый человек, то самое письмо. Подсознательно все ясно. Осталось пробить оборону сознания, и мы будем благодарны даже Бегу Трусцой. Не говоря уже о том, чтобы признать роль Дейла Карнеги или Бога. Причина все та же: это не может быть просто так.

В том-то и дело – еще как может. Можно принять лучшее решение в своей жизни и назавтра потерпеть величайшую неудачу. Будет трудно не связать это воедино. «Если бы я только знал, я бы никогда не…» Думая так, мы добавляем к неудаче еще одну. Мало того, что нам не повезло – мы задумались, сделали выводы и теперь думаем хуже, чем раньше.

Иногда лучше обойтись вообще без причины, чем подставить на ее место что попало.

Увы, людям очень плохо в беспричинном мире. Сказать: «Мы этого не знаем и скорее всего не узнаем», противоречит чему-то важному в нас. Но важное не значит полезное. Нам удобнее в мире, где молнии метает Зевс, заболел, потому что ходил раздетым, а выздоровел, потому что помогли чеснок, таблетка или молитва – даже неважно. Что бы это ни было, возникает иллюзия понятности и контроля. Мир, расписанный в очевидных причинах и следствиях, кажется более нашим. В таком мире жить не так страшно. Хотя в реальном мире жить эффективнее и интереснее. Но это уже вопрос вкуса.

Подытожим: причины, которые видятся, чаще кажутся, чем действуют на самом деле.

Мы запрограммированы видеть то, чего нет. Это ошибка, но она входила в правила выживания. Лучше много раз принять ветерок за саблезубого тигра, чем один раз тигра за ветерок. Человек – это машинка по перепроизводству гипотез.

Чудеса, конспирология, пособия «Как выиграть миллион на бирже» – все стоит на том, что человек по своей природе и текущей культуре склонен к перепроизводству гипотез.

Глава 22

Эй ты, Вселенная!

Дух вселяется в озеро. – Космология шоколадки. – Уважение к русскому человеку. – Дикари не верят в случай. – Должностная инструкция жертвы.

Мало того, что люди населяют мир вымышленными причинами, они продолжают очеловечивать его дальше. Это началось очень давно – с появлением человечества. Старые привычки сохраняются и по сей день. Однако антропоморфизм – плохая привычка.

Вселенная не вращается вокруг нас и не состоит из чего-то, похожего на других людей.

Из книжек мы знаем, как это было. Не просто озеро, а еще и дух озера, с которым можно поговорить, понять, о чем-то договориться. Не просто явления природы и разброс вероятностей, а реальное мировое (точнее, вселенское) правительство, состоящее из богов. Изначально там целый кабинет министров. Бог урожая, бог моря, бог войны и т. д. Над пантеоном всегда премьер-министр. Иногда, помимо министерств, выделяются отдельные ведомства. Помимо бога, присматривающего за народным хозяйством в целом, выделяли, например, куратора кузнечного дела, торговли, животноводства. В развитом пантеоне каждое сословие, вплоть до проституток и бродяг, имело на небе своего покровителя. Можно было выстраивать отношения с ними, можно слать челобитные напрямую премьеру. Можно было подружиться с одним куратором, и поссориться с другим, и помериться, чья крыша повыше. Возьмите, например, мифы и легенды Древней Греции.

С приходом монотеизма феодальную вольницу на небе сменяет абсолютная монархия. Первый среди равных окончательно становится самодержцем, министры и кураторы прописываются (в христианской традиции) как «святые», но небо по-прежнему близко и все слышит. Что внизу, то и наверху. Создав богов по образу и подобию своему, человек оказался в мире, где мог спокойно жить.

Кстати, это не было ошибкой: ни поли-, ни монотеизм. Вероятно, лучше так, чем вообще никак. Плохая теория зачастую лучше, чем отсутствие теории вообще. Особенно если теория обладает человекосозидающей силой. Обычно она влекла смягчение нравов, рефлексию, выполняла педагогические и психотерапевтические функции, начинала какой-то важный разговор, в какой-то важный момент пересматривающий основания, на которых он начался, и т. д. В нулевой точке, как ни странно, мы за религию.

Но сейчас не об этом. Мы говорим – антропоморфизм. Религия – его частный случай. Вообще это шире, и можно не исповедовать никакую религию, но все равно исповедовать это. Например, вот такой вопрос, который многие считают серьезным и важным: «Как возможно зло в мире?» Его могут задать и верующие, и материалисты, и кто угодно. Некоторые даже, сидя с вопросом и разбирая какие-то ответы, могут из-за них сменить лагерь. Из верующих перейти в материалисты, или наоборот. Последствия плохих размышлений обычно непредсказуемы, а здесь они испорчены сразу самой постановкой вопроса.

Как говорится, не бывает правильных ответов на неправильные вопросы. А вопрос «как возможно зло в мире?» – настолько глупость, что, если начать отвечать, поневоле ею заразишься.

Спросим лучше, как надо видеть мир, чтобы спрашивать о нем таким образом? Маленький кусочек мира заметил, что ему бывает неприятно, из конкретных ощущений вывел абстрактное понятие, наделил его универсальностью, назначил базовой характеристикой мироздания и пошел задаваться Большим Вопросом. Делать мирозданию больше нечего, как соответствовать ожиданиям.

Так видит мир ребенок или дикарь. Он по определению в центре. Мир существует для того, чтобы как-то соотноситься с ним, плохо ли, хорошо ли. Папа существует для того, что покупать Ванечке шоколадки. Компания «Газпромнефть» – чтобы папа там работал и получал деньги на шоколадку. А нефть – чтобы существовала компания «Газпромнефть». А земная кора – чтобы там завелась нефть. Но в конечном счете все сводится к шоколадке. Остальное декорации, в лучшем случае факторы.

Мало того, мир не просто как-то соотносится, он вступает в отношения с нами. Он практически личность. Он может быть добрым к человеку или злым. Он изначально имеет мнение по вопросу, достойны ли мы шоколадки, и подстраивает сценарий под свое решение. В свою очередь, мы можем вступить с ним в диалог, переубедить (например, молитвой или хорошим поведением), в крайнем случае – обидеться. Подавись, Вселенная, своей конфетой.

Но Вселенная не злая. Как более-менее понимают взрослые люди, все намного циничнее.

Как любил повторять Мамардашвили, ссылаясь на Витгенштейна, «мир не имеет намерений по отношению к нам».

Даже если архитектор Вселенной и существует, ему, скорее всего, нет до тебя никакого дела. Можно не писать ему жалоб и благодарностей, даже зная нужный адрес.

История про шоколадку пронизывает все мышление. Например, в России есть традиционный вопрос: «Уважают ли нас на Западе?» («уважают ли нас на Востоке?» обычно не так интересно). Вопрос мусолят несколько веков. Из ответа зачастую следует мировоззрение, внешняя и даже внутренняя политика.

И либералам, и особенно патриотам можно ответить на него просто: успокойтесь, мир не имеет намерений по отношению к вам. Вот вы лично – уважаете соседей из двадцатой квартиры с пятого этажа? Нормальный человек, скорее всего, ответит: «А кто они вообще»? – И уточнит: «Какое мне до них дело?» Но такое ощущение, что в мышлении патриота главная функция Запада – относиться к России. Тогда главное, зачем вы родились, – это ваше отношение к двадцатой квартире. Причем деятельное отношение. Вы не просто вежливо киваете соседям на лестнице (или просите не шуметь), вы имеете на них виды. Признавайтесь. Вы хотите завладеть их котом? Соблазнить их ребенка? Найти погреб и присвоить его содержимое? Или подружиться, взять в свою компанию, доверить самое ценное? Как так, ничего? Это ведь живые люди, они достойны кого-то отношения… Хотя бы молча позавидуйте, что ли. Или сплюньте. Нельзя же вспоминать про двадцатую квартиру лишь тогда, когда она начинает вас как-то касаться.

Уже упомянутый философ Мамардашвили по этому поводу цитировал писателя Венедикта Ерофеева. У него в поэме «Москва – Петушки» герой задавался вопросом «по какую сторону Пиренеев больше уважают русского человека?». Что ж, спустя полвека это продолжает оставаться актуальным вопросом.

Еще одна привычка антроморфизма – видеть разумный умысел за каждым кустом и обязательно его носителя. В крайнем случае за каждым лесом. Как сказано, там не просто лес – там еще и дух леса. И все, что делается, делается кем-то и зачем-то. Правильно, что за деятельность без субъекта? Оно же не могло просто так?

Не надо за каждым действием видеть делателя, как писал еще Ницше.

Это снова привычка детей или дикарей. Не обязательно за каждым раскатом грома видеть Зевса. Обычно гром это просто гром. Но легко сказать – трудно сделать. Мы привыкли.

Посмотрите, как ведет себя общество во время любой неожиданной (и по большому счету случайной) трагедии. Что-то рухнуло, взорвалось, утонуло, сгорело. Погибли люди, много людей. Всегда возбуждается уголовное дело – само по себе это верно. Иногда, если погибли люди, за этим стоит чья-то вина. Иногда это нарушение техники безопасности (не всегда), иногда теракт (почти никогда). Но массовое сознание, кажется, не понимает этого иногда. Око за око, зуб за зуб. Если кто-то умер, кто-то всегда в ответе. Мышление ребенка и дикаря не понимает словосочетания «несчастный случай». Даже если явных виновных нет, их надо назначить и отомстить хоть кому-то. Можно тому, кто ближе стоял. Лишь тогда ребенок-дикарь успокоится.

Вот реальная история. В летнем лагере столяр (или сторож, точно не вспомню) оказался педофилом и ночью потрогал девочку. Все живы и даже не изнасилованы, но все равно скандал. Столяр-сторож идет под суд. Однако общественности этого мало. И тогда увольняют директора лагеря. Вопрос – за что? У столяра не было судимости, он не показывал справку «извините, я педофил». В задачи директора не входит ежеминутное дежурство у комнаты девочек, а равно комнаты мальчиков и комнаты сторожей. Нет стратегии, которая предотвратила случай бы. По сути, директора увольняют за то, что не повезло. Магическое мышление ребенка-дикаря находит это правильным. Хороший лидер всегда шаман, а хороший шаман в ответе за все.

И это мышление правит бал. После массовой гибели оно всегда ждет массовых арестов. Поскольку правила техники безопасности всегда излишне подробны (как и любые правила сверхбюрократичных систем), какое-то их нарушение всегда вероятнее, чем полное исполнение. Более того, обоснованно подозрение, что 100-процентное выполнение всех правил было бы хуже для жизни, чем их частичное игнорирование (но это отдельная тема). Поскольку частичное игнорирование есть почти везде, то в случае форс-мажора формально-юридически кто-то всегда виновен. Если совсем никто, можно поступить, как с директором лагеря. Я не знаю, какую претензию ему предъявили по закону. Не сумел распознать педофила по глазам? Вероятно, массовое сознание сильнее закона.

Аналогично, если ребенок умрет в школе на уроке физкультуры (по любой причине), директор школы, вероятно, сильно ответит. По уму, по совести, по закону – непонятно, за что. Вероятно, за плохие охранные чары, в народном сознании любая школа – это немного Хогвартс. Если у ребенка окажется слабое сердце или он внезапно упадет с каната головой в пол, мало посадить физрука (хотя он тоже не виноват), надо уволить главного в Хогвартсе, «чтобы наши дети не гибли дальше».

В случае Большого Несчастного Случая люди обычно садятся в тюрьму за то, что их коллеги по отрасли продолжают делать (или не делать) дальше. Им не предъявят. Потому что если за то же самое сажать всех, а не только тех, кому особо не повезло, наших тюрем не хватит.

Отсюда совет в плане прагматики: принимая должность, прикиньте – предусмотрена ли там функция жертвенного животного? Если сильно не повезет, кого-то все равно потащат на алтарь, вопрос, потащат ли вас? Особенно осторожнее с детьми, согласно современным законам, педагог там всегда заложник. Если злые боги убьют ребенка, им будут мстить, пытая его. Совет в плане этики: если случилось горе, не обязательно хотеть чьей попало крови.

Далее, магическое мышление детей-дикарей верит в заговоры. Напомним, несчастных случаев не бывает, да и счастливых тоже. За любым событием умысел. Слишком большое событие сложно объяснить единичным умыслом. Значит, работали группой. Поскольку такой группы явно не существует, значит, работали тайно. Не случайно все, что кажется важным: динамика котировок нефти и золота, распад СССР, распад Российской империи и т. д. Вплоть до самого появление хомо сапиенс, это ведь большое событие? Значит, сначала кто-то должен решить. Поскольку на момент появления хомо сапиенс сами хомо сапиенс собраться и решить не могли, это доказывает бытие Божье. Или как минимум бытие инопланетян. Это почти не шутка. Если считать заговор неотъемлемой фигурой мышления, она почти всегда приведет к миру, где умышляют не только люди. А уж Бог, или рептилоиды, или реплоиды с Богом – как повезет.

От этой веры давно известны противоверия. Например, старое правило – не объяснять заговором то, что можно объяснить глупостью. Слово глупость можно заменить словом случайность. Будет звучать не так эффектно, но шире.

Еще одно широкое правило.

Не рационализируй чувства. Если тебе плохо, не обязательно, чтобы в этом был кто-то виноват.

Иногда это просто плохо, и никто не виноват. Иногда виновный есть, но не обязательно самый заметный. А ведь дети-дикари сначала думают на него. Заметным можно быть в любом смысле, потому что слишком большой (царь, президент), слишком близко (родители, дети, жена или муж), слишком не нравится (кто угодно, лишь бы уже не нравился).

Глава 23

Вера в веру

Умного человека мало. – Кусочек утопии. – Презумпция виновности. – Проблемы моих психологов. – Вера второго сорта.

Верить и доверять приятнее и проще, чем проверять и сомневаться. Хотя бы только поэтому люди склонны к перепроизводству веры. И на это стоит делать поправку: семь раз проверь, один раз поверь. Люди верят другим по разным причинам. Самое простое – из личной симпатии или принимая одни добродетели за другие.

Если человек хороший, это не значит, что он прав.

Вроде бы очевидность, но слово хороший можно заменить словом умный.

Нет такой глупости, которую не поддержал бы хоть один умный.

Но при условии, что эта глупость достаточно популярна. Если это заблуждение, которое разделяют только на одном хуторе, мы можем не найти интеллектуала, но если это глупость, у которой миллионы сторонников, тогда… Теория вероятностей за то, что мы найдем кого угодно. Ради эксперимента можно взять самые странные убеждения политического, религиозного, бытового, научного характера. Если поискать хорошо, мы найдем там умного и образованного адепта. Может быть, даже профессора (сумасшедший профессор как типаж водится не только в кино). В других отношениях он может производить отличное впечатление: специалист своего дела, рассудительный и т. д., но как только разговор заходит про это… возможно, там причины психологического характера, какой-то изгиб личной судьбы. Нам сейчас это неважно. Важно, что это очень слабый аргумент – найти какого-то единичного эксперта, производящего хорошее впечатление. В обозе любого бреда всегда везут таких, не обращайте внимания.

Другое дело, если от единичных экземпляров перейти к статистическим массивам, хотя бы сделать шаг. Поясним. Например, есть некое убеждение про мир, его разделяют 70 % населения, 20 % не уверены, 10 % против. Это не говорит ни о чем, такие вопросы не решаются большинством (то, что земля плоская, знало куда больше 70 %), как, впрочем, и меньшинством. Возможно, эти 10 % диссидентов – интеллектуальная элита, а возможно, озлобленные сектанты. Но допустим, мы измеряем коэффициент интеллекта. Ничего оригинального, например стандартные тесты Айзенка. И выясняется, что у точки зрения А средний сторонник имеет 90 баллов, а у точки зрения Б – 110 баллов. Вот это уже кое-что значит.

Конечно, это не строгое доказательство, а всего лишь корреляция, но она не просто так. Ради эксперимента такие замеры стоит произвести по всем пунктам актуальной повестки. Есть ли Бог? Не запретить ли аборты? Не легализовать ли марихуану? Права ли наша страна? Где политкорректность позволяет, их и проводят. Можно мерить средний балл того или иного лагеря. Посмотрите, там интересно.

Вместо баллов теста можно смотреть уровень формального образования. Доктор наук может быть кем угодно, но в среднем он умнее среднего. Высшее образование в среднем действительно выше среднего. И если некая теория набирает или теряет популярность по мере роста образования, это не просто так.

Вообще, есть гипотеза. На вид не самая демократическая, но быть может подойдет слово «меритократия». Результаты выборов и референдумов можно улучшить. Не нужно, чтобы голосовало все население, хватит случайной выборки, достаточной по числу. Скажем, 10 тысяч человек. Они голосуют как хотят, но итоги их голосования идут в мусорку. Важно разделиться на группы, а затем группы проходят тесты. Можно стандартные тесты на ай-кью, они несовершенны, как и любые тесты, но это больше, чем ничего. Можно придумать какие-то другие тесты – это технический вопрос. Побеждает кандидат, чьи сторонники набирают больший балл, и неважно, сколько сторонников. Все дешево и быстро. Можно сказать, мы спросили у самых умных, как жить дальше, и они дали совет. Будут эксцессы, но в среднем совет от умных окажется лучше совета от средних, не так ли? Давайте так, чьему бы совету вы скорее последовали, если бы речь шла о вашей частной жизни? А чем публичная сфера хуже, чтобы делать сноску на глупость?

В большинстве стран мира были бы другие депутаты и президенты, и мы берем смелость сказать – они были бы лучше. Уточним слово лучше. Если бы наши потомки могли голосовать, они предпочли бы их.

Главная проблема нового института, что его почти невозможно учредить. Чтобы дальше решать по-новому, один раз надо решить в его пользу по-старому. Проголосовать старым и недобрым большинством голосов, что дальше большинство не решает. Оно согласится?

Возможно пойти в обход. Для начала эту норму прописать в локальных сообществах. Обычно там правила устанавливает учредитель, а другие присоединяются, принимая условия оферты. То есть это изначально не демократия, хотя и свобода. Свобода в выборе набора правил и вправе предложить собственный, кинув миру свою оферту. Это более отвечает духу XXI века, чем традиционная демократия, и, возможно, наша идея прошла бы как идея учредителя.

Но мы сейчас отвлеклись на спасение мира, вернемся к нашим баранам. Не верьте тем, кому перепадает больше доверия по иррациональным причинам. Делайте поправку на ореол. Например, если человек красивый, он кажется умнее, чем он есть. И кстати, наоборот (но наоборот все-таки реже). Далее, компетенция в одной области, как правило, не распространяется на другие, если они не смежные. Не стоит спрашивать шахматиста, как поступить в семейных отношениях.

Перед тем как учесть какое-то мнение – учтите, откуда оно и почему вообще значимо?

Как сказано, умный человек – это мало. Совет «от умных вообще» хорош по общим вопросам на больших массивах, а по частным вопросам ищите частных специалистов. Если надо вложить деньги, то здесь психолог бессилен, а друзья только мешают. Если что-то болит, тем более.

Кстати, на всякий случай, обратное глупости – не обязательно ум, это может быть и другая глупость. Это касательно народной мудрости «выслушай дурака и сделай наоборот». Не все, что он говорит, стоит выслушать и перевернуть. Иногда просто непонятно, что значит перевернуть: мир не состоит сугубо из бинарных оппозиций. Наконец, дурак может быть и прав, ему не запрещено.

Если от источников информации перейти к ней самой… Юридически должна быть презумпция невиновности, но это относится к людям, а здесь наоборот.

В отношении информации в век ее переизбытка оправданна презумпция виновности.

На что делать сноску и почему? Например, мы переоцениваем достоверность того, что часто слышали. Если нечто повторили много-много, оно еще не стало правдой.

На планерках присутствующие больше склонны обсуждать то, что уже известно всем присутствующим. Не то, что кажется оптимальным, а то, где уже все в курсе. Но «все в курсе» – это не аргумент.

Далее, мы переоцениваем достоверность того, что звучит понятнее, но доступность для восприятия и вероятность – разные вещи.

Люди склонны искать точки отсчета где попало. На этом основан эффект якорения, в частности – эффект распродаж. Если вещь стоила сначала 2000, а потом стала стоить 1200, больше вероятность, что ее купят, чем если бы она изначально стоила 1100. Особенно если она стоит 1200 на какое-то ограниченное время и надо успеть. Человек сравнивает и видит выгоду. Выгоду упустить нельзя. Все верно. Но где ошибка? В локализации внимания. Весь мир сводится к цифрам 2000 и 1200, и одна, конечно, больше другой, но за углом почти то же самое могло бы стоить 1100 без всяких гонок за выгодой. Кроме этого, из того, что 1200 меньше 2000 не следует, что вам вообще нужна эта вещь. Поэтому осторожнее с распродажами, не бросайте якорь где попало.

Не помогайте себя убедить.

Не подыгрывайте. Чтобы все прошло как надо и один человек убедил другого разумным способом, второй должен разумно сопротивляться. Не верить, упираться, требовать доказательств и т. д., но обычно все наоборот.

На приеме у шарлатана (будь то маг, астролог, психоаналитик, советник по финансам) люди, как правило, сами убеждают себя в том, чего нет. Им просто создают для этого все условия. Во-первых, клиент уже приходит с неким кредитом доверия, но быстро забывает, что отсыпал его в кредит. Во-вторых, антураж. От особо магического дизайна до престижных дипломов на стене. Даже сама табличка на входе уже антураж. «Клиника», «банк», «академия» – увы, солидная табличка не столько панацея от дурака, сколько гарантия его безнаказанности. В-третьих, пока мы того чего-то ждем, мы начинаем чего-то ожидать. Восприятие не может совсем не изменяться от ожидания, вопрос, насколько мы это понимаем.

Короче, не надо. Не делайте за шарлатана его работу, пусть они сами. Но если клиент не поддается, сделать ее обычно невозможно.

Однажды я пробовал полечить невроз походом по психологам, психотерапевтам, психиатрам. Почему бы и нет? Когда еще случится приобрести такой жизненный опыт? Возможно, мне поразительно не везло, но за редким исключением происходило одно и то же. Я не подыгрывал совсем. Рассказывал историю как есть, говорил, что сам думаю с позиции дилетанта, и ждал, что мне сейчас посоветуют с позиции особого знания. Грубо говоря, какие ключики повернуть, чтобы заработало по-другому. При этом не смотрел снизу вверх. Была готовность купить некий совет, как мы покупаем услугу сантехника. Я этим не занимался, вы занимались, готов менять наличные на ваш опыт.

Пару раз меня даже выгоняли с приема люди, которым я был готов заплатить деньги. Не то чтобы выгоняли, но… мы быстро договаривались до того, что мне лучше всего уйти прямо сейчас. При этом я вел себя вежливо, но суггестия (внушение) была нулевой. Я быстро понимал, что в таких условиях они вообще не могут работать. Удав полноценно функционирует в присутствии нормального кролика. А если кролик какой-то не такой, механизм удава ломается. Психологи, общаясь со мной, сами начинали испытывать какие-то психологические проблемы, и я уходил хотя бы затем, чтобы не мучить себя и людей (и конечно, сэкономить деньги).

Если интересно насчет того невроза: прошло само. Точнее, клин был вышиблен клином, но это другая история… Вернемся опять к баранам.

В одних ситуациях толпа умнее, чем один человек, в других – глупее. Не путайте эти ситуации. Например, если вам нужно узнать, сколько маленьких шариков находится в бутылочке, то можете смело довериться толпе. Пусть шариков, например, 300. Опросите сто человек и возьмите среднюю цифру. Такие опыты проводились, толпа работает. Нет такого эксперта, где кто-то угадал бы лучше, чем среднее число толпы.

Но заметьте, этот опыт не обращается к специальным знаниям. Все мы одинаково знаем, что такое шарик и что такое число. Везде, где мы знаем не одинаково, не спрашивайте среднее мнение, ищите лучшее.

Экстраординарные события требуют экстраординарных доказательств.

Бывают случаи, где можно верить на слово, а бывают – где нельзя. Допустим, у вас есть друг. У него нет причин вас обманывать, и раньше он не врал. Ваш друг говорит, что сегодня в парке видел белочку. Раз говорит, значит, видел. Белочки существуют, парк – вполне подходящее место. Затем он говорит, что видел в парке настоящего колдуна. Вы уточняете: «Может быть, аниматора в костюме колдуна? Или шоумена, который за сто рублей гадает по ладошке?» Нет, нет, уверяет друг, самого настоящего колдуна, и он колдовал при мне, попирая законы физики… Колдун – не белочка. Встретить его куда менее вероятное событие. Возможно, у вас впервые в жизни повод не поверить другу на слово, но такие события так не доказываются.

Банальное замечание: нельзя придерживаться взаимоисключающих теорий.

Это болезненный выбор, но его надо делать: «Либо моя общая модель неверна, либо мне брешут». Если ваш друг действительно видел колдуна, попирающего законы современной науки, и вы ему поверили, вы тем самым уже не верите в законы современной науки, понимаете? Или – или. Вы не можете сидеть на обоих стульях сразу. Или друг с колдуном, или вот эта стопка учебников. Стопка учебников весит очень много, если вы не заметили. Реальность, окружающая нас, во многом основана на этой стопке. Вот самолет пролетел, вот мобильник зазвонил. Выбирайте. Только по-честному. Нельзя верить в колдуна с 18:00 до 19:00, а в остальное время – всему остальному.

И вот еще важный нюанс. Обычно под верой понимают уверенность в чем-либо: «Верю в этого парня, не подведет», «верю, что это так». Мы выдвигаем гипотезу и считаем ее надежной, на нее можно положиться. Это первое значение слова. Вера здесь практически синоним знания, понимаемого вероятностно.

Но бывает, когда такой веры нет, а есть вера второго порядка, в саму эту веру: «Надо верить, ведь все верят», «а вдруг поможет», «хуже не будет». Качественную веру первого типа подменяют чем-то другим и даже не замечают, потому что используют то же слово. Давайте замечать. Это разные основания, разные мотивы, разные стратегии. Второй тип слабее первого, и когда их путают, часто это просто подделка.

Про веру в веру, в частности, писал Дэниел Деннет. Мы еще вернемся к ней, когда доберемся до религии.

Глава 24

Дискуссия с тенью

Воображаемый глупец. – Расскажи мне про меня. – Меньше онанизма. – Чей язык не повернется. – Проверка на этику.

Помимо прочего, люди склонны переоценивать то, насколько другие согласны с ними, и то, насколько они понимают, что другие имеют в виду. Эти искажения предопределяют, как их носители будут спорить. Дискутируют обычно с тенью.

Обычно люди спорят не с реальным оппонентом, а с тем дураком, кого им приятнее и проще представлять на его месте.

Вот простой тест, который многим будет сложно пройти. Итак, люди о чем-то спорят. Для начала все замолчали. Некто А пытается что-то доказать Б. Стоп, сейчас А должен просто изложить позицию Б максимально к тому, как сам Б ее понимает. Потом роли меняются.

Чьи аргументы более убедительны, зачастую сложный вопрос. А здесь просто: участники по очереди оценивают друг друга и прикидывают, насколько было похоже. Если Вася сейчас рассказывает мне, что я думаю, я ведь точно знаю, что я думаю, и точно вижу, насколько близок к этому Вася, так что судейство честное.

Обычно тот, кто побеждает в такой забаве, более прав и в реальном споре.

С чем коррелирует успешность в этой игре? В чем побеждает победитель и чем именно? Скорее всего, он менее не в себе, больше в теме вопроса, обладает большей фантазией, при этом большей критичностью, лучше слышит собеседника и зачастую просто умнее, чтобы вы под этим словом ни понимали… С перевесом в таких свойствах человек скорее прав в споре, нежели не прав.

Можно турнир превратить в тренинг. Повторяй мои мысли, пока не станет похоже, хорошо? Если находишь их глупыми, тебе же лучше – проще усвоить материал. Я займусь тем же. И будем мучиться, пока не получится.

Наверное, любой имеет право настаивать, чтобы его оппонент прошел через это веселое (а кому-то ножом по сердцу!) испытание.

Только когда я знаю, что Вася имеет в виду, я имею право отнимать его время, что-то ему «доказывая».

Иначе я говорю не с ним, а с призраком в своей голове. И этот мой аутизм – мое личное дело, Вася здесь ни при чем и имеет полное право послать собеседника, для которого он не более чем подручный предмет самоудовлетворения психики. Простите за грубый пример, но мастурбация на цветную картинку имеет большее отношение к сексу, чем такие споры к выяснению чего бы то ни было. И если вы замечаете, что собеседник использует вас как такую картинку (а так обычно и бывает!), можете отнестись к нему соответственно. Как минимум он вас не сильно уважает, так ведь?

Как выяснить, кто вы ему – реальный человек или редукция к подходящей картинке? И кто он для вас? Про это как раз предложенный тест.

Допускаю, что у многих при прохождении этого испытания заклинит психику: «Не могу я своим ртом говорить такую гадость». При этом даже непонятно, что он имеет в виду под гадостью – он ведь ее так и не озвучил. Может быть, вся гадость только в его кошмарах.

Вероятно, так будут вести себя религиозные и политические фанатики. Вообще, хороший тест на фанатика. Если человек в это плохо играет – ну плохо и плохо, мало ли? Возможно, плохо знает людей, мало читал, невнимателен к собеседнику. Для начала стоит обратить внимание на происходящее, для долговременного прогресса – еще немного пожить. А вот если ранит мысль о такой процедуре, то это, возможно, очень грустный симптом.

Тот же фокус не обязательно проделывать с живыми людьми напротив. Удаленные оппоненты тоже нуждаются в уважении. Скажем больше – мертвых это тоже касается. Попытайтесь мысленно рассказать за них, что они действительно имели в виду, особенно если вам это не нравится.

К сожалению, мертвые вас не осудят, не восстанут из могил, чтобы, подобно Станиславскому, сказать свое «не верю». Но надо стараться так, как будто они восстанут.

И вот еще: не подыгрывайте себе. Допустим, вы представляете себе лагерь, с которым спорите. Там разные люди и разные аргументы. Более всего раздражают самые глупые люди и аргументы, но это как раз можно игнорировать. Выбирайте сильнейших представителей, сильнейшие тезисы – и выясняйте отношения с ними.

И еще правило: если все участники этичны, описание не должно меняться от перемены мест участников.

Можно спросить, участники чего? Да чего угодно. Например, любого конфликта. Люди склонны (и очень хорошо, что склонны) описывать такие ситуации не только в терминах факторов и ресурсов, но и некой морали. Например, кто-то на кого-то напал. Нам мало знать, каково соотношение сил, причины, планы сторон. Обычно мы спрашиваем, кто прав, где справедливость. Она редко за кем-то на 100 %, но и 50 % на 50 % не самый частый случай.

Люди стремятся описывать в терминах справедливости, но коррумпируют сами себя, когда до нее доходит. Увы, это легко. Если бойцов десять, сложно сделать вид, что их сто. Если кто-то нарушает правила, легко найти видимость аргумента, почему это не так. И понятно, кому и почему будет подыгрывать средняя психика, раздавая моральные оценки.

Упражнение в том, чтобы сыграть за все стороны. Представьте зеркальную историю, где роли поменялись, и выскажитесь. И вообразите еще пару похожих историй. Давайте, это не трудно. Крутить-вертеть надо до тех пор, пока потерпевшие, герои, негодяи (или в каких словах вы это описывали?) не встанут в описании жестко. Надо согласиться, что если вы сами в позиции Икс, то в ней вы будете негодяем, а в позиции Игрек противник станет героем. Тогда можно сказать «уф!», и считать, что обсуждали этику, а не способ самоудовлетворения.

Сначала было желание привести какой-нибудь актуальный политический пример, а потом решилось – ну его. Давайте лучше о вечном. Допустим, сына побили в школе. Не очень понятно, кто первый начал. Папа приходит в школу и требует, чтобы «к хулигану приняли меры». Прав ли папа с этической колокольни? А черт его знает. Пока информации мало, желательна другая ситуация. Чтобы кого-то побил его сын. И если папа согласен, что сын теперь хулиган, и надо принять меры, то в первом случае он этичен.

А если в случае № 2 папа гордится сыном, что он «растет настоящим мужиком»? Тогда в первой ситуации надо обойтись без претензий, потому что мужиком там растет еще кто-то другой, и все. В одном случае будет этика древнего грека или римлянина, во втором случае – современного политкорректного американца. Выбирайте по вкусу, но этика будет и там, и там. Отсутствие этики, если в первом случае «принять меры», а во втором «растет мужиком». Про сына здесь сказать ничего нельзя, но папа очевидная сволочь.

А касательно политики – там все так же.

Такие ситуации легко моделируются. При желании это тоже хороший тест. И в это тоже можно поиграть.

Глава 25

Модели бреются бритвой

Джойса не касается. – Самая надежная деталь. – Умнить это глупо. – Джентльмены верят на слово. – Дедушка, я и Гегель. – Дохлая кошка не пригодится. – Люди понедельника.

При прочих равных чем проще, тем лучше.

Этому правилу подвержено куда большее, чем исключениям из него. Если что-то можно сделать разными способами, лучше сделать проще.

Возможно, будет не так эффектно. Но эффективность важнее, чем эффектность. Исключение из правила, если именно усложненная эффектность выступает как критерий эффективности… Возьмите, например, модернистскую прозу. Что-нибудь классическое, подойдет «Улисс» Джойса. Этот роман намеренно усложнен, его эффекты – сознательны. Смотрите, можно вот так, можно эдак, а еще такой прием, и такой. Максимально возможная сложность там выступает как параметр оптимизации текста. Такая вот номинация. Все, кому интересно, понимают, что их ждет, и идут туда за этим. Поэтому «Улисс» замечателен. Как специальная вещь, занимающая специально отведенное место. Но в нашей речи, например, мы не сможем общаться в манере «Улисса». Параметры оптимизации там обычно обратные: чем проще, тем лучше. Будет быстрее, экономнее, с меньшей вероятностью, что вас не поймут. И по умолчанию скорее так, чем не так.

Поэтому не умножайте сущности без нужды. Все, что можно зарезать бритвой Оккама без ущерба для дела, должно быть зарезано. На то и бритва. Проектируя что-либо, по возможности лучше минимизировать число элементов. Будь то здание, транспортное средство, оружие.

Одно из преимуществ простоты: так надежнее. Бойся лишних элементов.

Самая надежная деталь в механизме – та, которой в ней нет. К теориям тоже относится.

Допустим, есть две теории и обе примерно одинаково хороши. Хороши здесь означает, что они дают инструменты, позволяющие что-то предсказать в реальности и ее изменить по своему намерению. Но сами инструменты различны. Либо одна страничка и пара формул, либо пухлая папка с кучей оговорок, специальных случаев, громоздким аппаратом. Разумно выбирать одну страничку. С папкой больше возни, но это полбеды. Папка несет в себе больше риска. Там содержится больше утверждений о мире, а каждое из них – риск, то место, где может сломаться. Если нужно что-то разрезать, выберут простые ножницы – а не резательный прибор из 35 элементов, питаемый из розетки и с инструкцией по эксплуатации. Так и здесь.

При этом не стоит переживать за сложность мироздания. На это мы не покушаемся.

Бритва Оккама не противоречит эволюции, наоборот. Эволюция шла в гору усложнения, но выбирала самые простые пути.

Точнее сказать, самые вероятные, но лишняя сложность всегда менее вероятна, чем ее отсутствие. В итоге самые трудные конструкторы собираются из самых простых деталек. Чтобы сложное могло усложняться дальше, оно должно опираться на надежность. А надежность обычно чисто выбрита по Оккаму.

Люди склонны путать умность и сложность. Это не очень умно, но вот есть такая привычка. При этом более сложный вариант обычно найти проще, чем более разумный. Желая выглядеть умнее, чем есть, начинают выглядеть лишь сложнее. Впрочем, здесь ошибка уже в начале, а выбор средств лишь усугубляет.

Желание казаться умнее, чем есть, – глупое желание.

По нему часто можно вычислить, кто еще недостаточно умен (не глупец вообще, а конкретно для своих задач). Аналогично, подлинная нравственность не так сильно озабочена выглядеть нравственно, сила – выглядеть сильной. Озабоченность выдает дефицит.

Из разных способов что-либо сказать взрослый и вежливый человек должен выбирать простой, а не сложный. Если кто-то умнит на публике, он подросток, даже если ему 50 лет и он доктор наук. Одно другому не мешает.

На всякий случай, я больший специалист в этой теме – сам умнил почти до 30 лет. Потом отпустило.

Не смейтесь над англосаксонскими авторами, мол, они такие простые: обычно это просто взрослые и вежливые люди. Чтобы оценить, сравните с немецкой философией XIX века или французской XX. Докинз, Деннет, Дойч знают об этом мире больше важного и полезного, чем Делез и Деррида. Последние, по большому счету, факультативны, комментируют на полях, и еще вопрос, работает ли это вообще. У меня большие сомнения, что психоанализ Лакана хоть что-то лечит, а политические советы от Делеза или Фуко создавали бы что-то, кроме дополнительных рисков для цивилизации. Тем, кого завораживают идеи Фуко, я советовал бы ознакомиться с его мнением по конкретным вопросам – алжирскому, маоистскому, иранскому. Он даже ездил в Иран периода исламской революции, и происходящее ему понравилось.

А теперь сравните стиль: как изъясняются так называемые континентальные авторы по сравнению с тем, как это делают взрослые. Не зря Левиафан одолел-таки Бегемота, если говорить в терминах еще одного континентального мыслителя, философа и геополитика Дугина. Хотя он как раз очень простой. Но как автор очень континентальный – в худшем смысле этого слова, означающем, в частности, нелюбовь к науке и логике.

Сложность сложности рознь. Допустим, Куайн не самый простой для понимания, но там нет ощущения, что тебя, извините за выражение, разводят. Он занимается сложными проблемами и пишет так, как об этих проблемах пишется. Иными словами, он непрост, потому что проще нельзя. А Гегель сложен, потому что ему так нравится.

Возможно, это вызвано характером XIX столетия. Это было джентльменское время до восстания масс. В приличном обществе считалось мало приличным попросить кого-то «быть попроще». И вот среди уважающих себя господ есть вежливость, и там, в частности, есть презумпция: если кто-то умнит – видимо, так и надо, он имеет основания, он умный. Если что-то не понимаем – наши проблемы. Давайте на всякий случай окажем ему какое-нибудь уважение.

Это немного напоминает анекдот. Василий Иванович рассказывает Петьке, как он играл в карты в английском клубе. Все сидят, молча набирают карты. У меня двадцать одно, говорит сэр Джон. Прощу показать карты, сэр оскорбляется. «Мы, джентльмены, верим друг другу на слово». Вот тут-то, говорит Василий Иванович, мне карта и поперла. Увы, есть целые направления мысли – напоминающие Василия Ивановича, которому внезапно поперла карта.

Когда я был маленьким, то, бывало, заходил в комнату к дедушке. Он был инженером, часто ГИПом (главным инженером проекта), многие известные штуки в моем городе проектировались с его участием. Но обычно все знают архитектора и никто не знает ГИПа. Так вот, дедушка часто прихватывал халтуру на дом и что-то чертил вечерами. Допустим, схему электроснабжения какого-то здания. Я брал листочек бумажки и чертил что-то внешне похожее. Копировал какие-то условные значки, манеру исполнения. Мне казалось, мои каляки-маляки тоже значимы, ведь они похожи.

К чему речь? Примерно так же соотносится наука и немецкая классическая философия, полагавшая себя научной (или даже сверхнаучной, если так можно выразиться). То, что делал дедушка, – как бы наука, а мои каляки по соседству – как бы та самая философия, какой-нибудь Фихте. Ведь похоже. По некоторым словам, по серьезности, с какой этим занимаются. По сложности рисунка, черт возьми!

Развивать в XXI веке идеи, например, Гегеля – аналогично моим забавам младшего школьного возраста. Можно в десять лет нацепить шляпу и галстук – вполне себе классический немецкий философ. Попробуйте проследить за мыслью.

«Подобно тому, как рассудок обычно понимается как нечто отдельное от разума вообще, точно так же и диалектический разум обычно признается чем-то отдельным от положительного разума. Но в своей истине разум есть дух, который выше их обоих; он есть рассудочный разум или разумный рассудок. Он есть отрицательное, то, что составляет качество как диалектического разума, так и рассудка… Он отрицает простое, и тем самым он полагает определенное различие, за которое держится рассудок. Но вместе с тем он также и разлагает это различие, и тем самым он диалектичен. Однако он не задерживается на этом нулевом результате: он здесь вместе с тем выступает как положительный разум, и, таким образом, восстанавливает первоначальное простое, но как всеобщее, которое конкретно внутри себя. Под последнее не просто подводится то или другое данное особенное, а в вышеуказанном процессе определения и разлагании этого определения уже определилось вместе с тем и особенное. Это духовное движение, дающее себе в своей простоте свою определенность, а в последней – свое равенство с самим собою, это движение, представляющее собою, стало быть, имманентное развитие понятия, есть абсолютный метод познания и вместе с тем имманентная душа самого содержа- ния».

Георг Гегель, «Наука логики»

А если к шляпе, галстуку и детскому организму добавить чего-нибудь психоактивного (хотя бы полстакана водки), получится кто-то более современный и французский. Ну вот, к примеру, Жак Лакан, отрывок из работы «Значение фаллоса». Тот самый легендарный фрейдомарксизм.

«Речь здесь идет о необходимости обнаружить в законах, правящих на той другой сцене, которую Фрейд в связи со снами относит к сфере бессознательного, воздействия, обнаруживающиеся на уровне цепи материально изменчивых элементов, которые составляют язык: воздействия, детерминированные двойной игрой комбинации и субституции в означающем, соответственно двум образующим означаемого – метонимии и метафоры; воздействия, детерминирующие установление субъекта. Такая попытка намечает топологию, в математическом смысле слова, без которой, как вскоре оказывается, невозможно даже обозначить структуру симптома, понимаемого аналитически. Оно говорит в Другом, сказали бы мы, обозначив Другим само место, всплывающее при всяком использовании речи в любом отношении, в которое он вступает. Если оно говорит в Другом, слышит это ухо субъекта или нет, но именно здесь субъект, в силу логического предшествования всякому появлению означаемого, занимает отведенное ему означающее место. Открыв то, что выражает субъект на этом месте, то есть в бессознательном, мы сможем понять, ценой какого раскола он себя так-то конституировал. Здесь фаллос высвечивается в его функции. В теории Фрейда фаллос не фантазм, если видеть в этом воображаемый эффект. Как таковой не является он и объектом (частичным, внутренним, хорошим, плохим и т. д.), в той мере как данным термином стараются определить реальность, на которую направлен интерес в отношении. Еще меньше является он символизируемым им органом, пенисом или клитором. И не без оснований Фрейд ссылается здесь на призрачность, которой он был для Древности. Ведь фаллос – означающее, функция которого в интрасубъективном хозяйстве анализа, приподнимает завесу над его функцией в мистериях. Ведь это означающее, призванное обозначить всю совокупность эффектов означаемого, в той мере как означающее их обусловливает своим присутствием означающего».

Жак Лакан. «Значение фаллоса»

Про фаллос отсюда понятно не до конца. Но зато проясняется с фрейдомарксизмом.

Но давайте отойдем от философии.

То же самое правило – чем проще, тем лучше – относится к сбору информации и планированию. Кажется, что чем больше собрал информации – тем лучше для дела. До определенного момента – да. А потом – нет. И момент перелома функции полезности наступает быстрее, чем кажется.

Можно выбирать акции в портфель, обращая внимание на 3–4 критерия раз в год, а можно анализировать 30–40 критериев каждый день, дополнительно советуясь с консультантами. Кажется, что второй вариант – удел профессионалов. Так вот нет. Специально ставили эксперименты. Разбивали людей на две группы, первая имела минимум информации (в основном динамику котировок), вторая – максимум (любая отчетность, плюс прогнозы аналитиков, все в режиме реального времени). В итоге первая группа заработала в два раза больше денег (подробнее об этом смотри у Джона Лерер, «Как мы принимаем решения»). Дополнительное знание не улучшило, а ухудшило результат.

Для принятия решений нам нужен не максимум, а оптимум информации, и оптимум далеко не максимум.

Вряд ли люди каждодневно заняты отбором акций, но это касается чего угодно. Переизбыток информации может вредить при любом прогнозе, любом решении. Например, чтобы предсказать итог футбольного матча лучше, чем «50 на 50», достаточно знать статистику игр двух команд и на чьем поле играют. Все! Это оптимальный набор данных, любая другая информация – уже избыточна, она не улучшает прогноз (подробнее см. Дункан Уоттс, «Здравый смысл врет. Почему не надо слушать свой внутренний голос»). Между тем, при желании, можно учесть еще сотни параметров. Состояние здоровья игроков, их возраст, личную жизнь, биографию тренера, погодные условия, месяц и день недели и т. д. Можно, но не нужно.

Аналогично при любом решении. Можно выбирать работу, место жительства, деловых партнеров, одежду, еду. В каждом случае можно учесть сотни параметров, но не нужно. Тридцатый по весу фактор мало что добавит в оптимизацию, но усложнит и запутает задачу. При сборе и анализе информации важно понять, что действительно важно, и вовремя остановиться.

Напоминает анекдот про эстонца. Надеюсь, эстонцы простят, но медленный рассудительный человек в анекдоте часто эстонец. Едет машина, на дороге дохлая кошка. Эстонец медленно выходит, кладет ее в багажник и едет дальше. «Пригодится», – поясняет своим спутникам. Ездит туда-сюда, спустя пару дней наконец выбрасывает кошку: «Не пригодилась».

Так вот, не надо подбирать «дохлых кошек» – они скорее не пригодятся, чем пригодятся, но занимают место в багажнике и плохо пахнут.

При этом правило универсально, касается не только информации, но и обычных вещей. Когда мы выходим из дома, нам могут пригодится на улице сотни вещей. Можно проявить фантазию и представить все эти сценарии. Именно сотни, если так не кажется, то фантазия еще не включилась. Но мы не набиваем ими карманы, место там стоит больше, чем учет вероятности в 0,1 %. Если эта вероятность реализуется, мы как-нибудь обойдемся без этой вещи или зайдем за ней в магазин. Точно так же с ментальными вещами: не набивайте ими ментальные карманы.

Например, если можно не планировать тщательно, то лучше не надо. Все равно все пойдет не так. Важны не 256 пунктов плана на все случаи, а общее представление, что нам надо и что для этого есть: цель, компас, ограничения, средства. Все это помещается в небольшом мысленном рюкзачке, а повозка планов, как правило, избыточна. Ввяжитесь во что-либо, а там видно будет.

Не стоит переусердствовать и с классификацией. В группу можно объединить что угодно. Например, людей, рожденных в понедельник. Людей с именем на букву А. Эта группа может даже найти у себя много общего, помимо дня рождения и буквы. Можно даже выпускать монографии: «Психопатологии понедельничных личностей». Многие будут кивать, как это точно, как это про них и тех, кого они знают. Но это будут ложные множества. Это все дохлые кошки, в хозяйстве не пригодятся.

Нужна данная классификация или нет, можно проверить на простом тесте. Позволяет ли она как-то предсказывать будущее? Изменять мир успешнее, чем без нее? Приносить очевидную пользу? Если такие следствия незаметны, то перед нами в лучшем случае интересная выдумка. В худшем – неинтересная.

Глава 26

Неуязвимая теория – это мусор

Непристойное предложение. – По правилам положено подставляться. – Профессиональные убийцы гипотез.

Поддерживай контакт с миром. Ищи обратной связи, хотя иногда это больно.

Почему так важна фальсифицируемость наших гипотез? Потому что если ее нет, гипотеза никак не связана с миром. Она произвольна. На ее месте может быть что угодно при условии, что кому-то почему-то так хочется. Если мы считаем, что Иксы негодяи, но при этом не раскрываем условия, при которых мы передумаем, то про Иксов можно подумать вообще что угодно – например, что это летающие бессмертные существа. Если мы вне зоны проверки, мы свободны и открыты любому бреду, лишь бы нам нравилось.

А теперь сравните, каково соотношение полезных, сильных гипотез на некую тему – и каких угодно вообще. Подумать что угодно, и чтобы оно оказалось лучшей гипотезой – все равно что ловить преступника, наугад сев на любую скамейку в городе: возможно, он сейчас сядет рядом, ведь это не исключено – раз, а скамейка нам нравится по каким-то своим, далеким от криминалистики мотивам – это два. Но это чушь, преступников так не ловят. И сильные гипотезы тоже.

Если непонятны условия опровержения теории и при этом предлагаешь ее принять – это просто непристойное предложение. Нельзя так не уважать людей.

Не обязательно прописывать специально «я изменю свое мнение, если…». Но это должно быть понятно. Например, вот данный текст, который сейчас перед вами – как обстоит с ним? Очень просто: речь в нем о правилах эффективности мышления. Я готов немедленно взять свои слова обратно, если будет доказано и показано, что более эффективен способ, поступающий наперекор этим правилам. Что люди, мыслящие наоборот, в среднем чаще достигали бы успеха. Отдельные случаи, конечно, не считаются. Ссылками на отдельные случаи можно обосновать любой бред. Покажите на корректной выборке, что это не работает, и я… нет, я не обязуясь распечатать файл на принтере и прилюдно съесть (боюсь, это невкусно), но обязуюсь всячески, как могу, откреститься от плохой идеи и пресечь распространение.

Видите, я очень легко подставился – как и следовало. А теперь попробуйте зайти, например, в любую церковь любой религии и спросить, какое событие в мире, какой факт заставили бы священника (или кто там за него?) поступить схожим образом. Или попробуйте зайти в любую партию и спросить любого политика. Между тем любой нормальный ученый (и шире – любой рационалист) всегда подставлен целиком и полностью. Их это не смущает. Смущало бы, если это было не так.

Также повторим: теория должна быть жесткой, в единственном экземпляре, без вариаций. Если там все можно поменять, и будет столь убедительно, как и раньше, и ничего не захрустит, то значит, мы опять занимаемся произвольной блажью. Снова ловим преступника, сидя на самой симпатичной (или первой встречной) скамейке. Снова ищем клад, тыкая пальцем в карту.

При этом ученый не столько тот, кто рождает гипотезы, сколько тот, кто их убивает, часто даже не замечая. Чтобы одна гипотеза родилась, куча альтернативных идет на аборт. Любой рационалист функционирует схожим образом. Выбирать лучшие идеи подразумевает не держаться за них любой ценой.

Пока теория не доказана как лучшая из известных на эту тему, мы описываем мир без нее. Мир будет не такой интересный, но зато больше похожий на себя. Мировоззрение, чисто выбритое бритвой Оккама, не умножает сущностей без нужды.

Бремя доказательств, разумеется, всегда на том, кто доказывает. Отсутствие свидетельств – это всегда свидетельство отсутствия, иначе все утверждения обладали бы равным весом, например «земля имеет форму чемодана» – почему бы и нет?

Но это еще не все, а только начало. Одних положительных свидетельств мало. Еще раз повторим: ищи не столько то, что подтверждает теорию, сколько то, что опровергает. Именно так подтверждают сильные теории – ломая о них копья и зубы.

Что значит «ищи опровергающие свидетельства?» Вспомним известный пример: преподаватель пишет на доске: 2, 4, 6. И предлагает студентам угадать правило, по которому он выписал числа. Перед тем как дать ответ, можно поставить эксперимент: предложить свои числа в ряд и спросить, подходят ли они. Что будет делать нормальный человек? Он заметит, что каждое следующее число больше на 2 (это сложно не заметить). Студенты, как нормальные люди, чаще всего предлагали 8 и 10. Да, они подходят в ряд, отвечает преподаватель. После этого студенту все ясно и он озвучивает версию: ряд получается добавлением двойки к последнему числу. Нет, не верно. Правило другое: просто ряд чисел по возрастанию.

В чем ошибка? Студенты искали подтверждающие свидетельства. А стоило сыграть против версии, поискать опровергающие. Например, сказать не 8, а 9. Или 99. Преподаватель сказал бы «подходит». Все, версия умерла. Но взамен получаем более широкую версию «числа по возрастанию». Но надо проверить и ее. Может быть, там случайный ряд целых чисел? Говорим «1» или «-1», нам говорят «не подходит», и мы почти у цели. Также проверим, подходят ли дроби. Не так много вопросов, чтобы найти простой ответ, но спрашивать надо правильно.

Так работает рациональное познание. Так устроена наука, также устроен, например, биржевой трейдинг. Когда вы пишете алгоритм торговой системы, вы начинаете с некой гипотезы: «Если делать так-то и так-то, будешь в прибыли». Но это полдела. Оформив гипотезу, начинаете подвергать ее испытаниям. Стараетесь честно. Как будто вам платят, чтобы вы ее опровергли. И если старались честно, возможно (но гарантии нет никогда), это сработает.

Понятно, что одни теории нам все равно чем-то милее других. Мы игнорируем альтернативы, подгоняем под ответ и т. д. Мы люди, но с этим можно что-то поделать. Правильное познание это как бы принцип трех К: конкистадор (не бойся ввязаться, чтобы это стало личным делом), криэйтор (не бойся вообразить что угодно), критик (не бойся отнестись к ошибке как к ошибке). Тяжелее всего с третьим К.

Глава 27

Россия – не медведь

Кошка не видит духов. – Зачем нужен аватар? – Конвенция Франция. – Умереть за метки и мотивации. – Философская трезвость.

Конструкт это не натуральный объект.

И хотя натуральный объект в каком-то смысле тоже конструкт, лучше их не путать.

Чтобы было понятнее, о чем речь: Луна, елка, медведь – натуральные объекты, а страна Россия и компания «Роснефть» – конструкты. Ваша кошка может проконтактировать с елкой, допустим, прыгнуть на вашу новогоднюю елку и все сломать. Она может законтачить с медведем (но лучше не надо), с Луной (она ее видит). Но она никак не сможет вступить в отношения с «Россией» или с «Роснефтью», даже их увидеть, потому что их нет самих по себе. В ее мире нет таких объектов, но их нет и в мире людей, если они не прошли специальную подготовку. Например, в мире дикаря, завезенного из джунглей, Россия и «Роснефть» отсутствуют так же, как в мире кошки. Разница в том, что в мире кошки эти объекты не появятся никогда, а дикаря можно научить. Если он знает хоть какой-то язык, можно инсталлировать туда эти метки. Он сможет употреблять эти слова, что-то имея в виду, и мы сможем понять, что именно, и как-то общаться с ним, употребляя те же слова к общей пользе.

Но мы быстро начинаем воспринимать метки как нечто большее.

Можно сказать, это продуктивная иллюзия. Но если бы люди не относились к некоторым конструктам «почти как к живым», возможно, нам было бы хуже. А конструктам все равно, они ничего не чувствуют, даже если мы их одушевляем.

Давайте немного подумаем, что такое, например, юридическое лицо. Это ведь просто договоренность физических лиц. Они ведут себя так, как будто существуют юридические лица (конечно, существуют, если у них миллиарды долларов на счетах). Но это все равно лишь договоренность. Есть люди, отношения между людьми, подчас очень сложные. Есть слова, людьми употребляемые. Иногда это сложные слова, означающие что-то в сложных отношениях, но жить с ними проще.

Вот понятие юридическое лицо из этого ряда. Это сложное слово, экономно вобравшее в себя некий смысл из области правил наших коммуникаций. По сути это регламентация договорных отношений вполне физических лиц, и вместо одного слова фирма можно употребить несколько предложений (если не страниц!), если те же самые договоренности и процессы описывать без него. Но зачем нам эти страницы? Один сказал слово «фирма», второй услышал – все понятно, и можно действовать на основании этого понимания.

И по своей роли это было революционное понятие. Например, облигация, выпущенная акционерным обществом, – это долг, но этот долг не висит на конкретном человеке. Нельзя сказать, что мне должен Вася, даже если у него контрольный пакет акций этого АО. Если общество банкротится, никто не придет описывать Васино имущество. С одной стороны, это создает почву для злоупотреблений, а как же? Но в свое время введение понятия фирмы как аватара физического лица или группы лиц позволило начать капитализм.

Во-первых, это снизило риски предпринимателя. Начиная бизнес, всегда можно прогореть и задолжать больше, чем имеешь. Одно дело отвечать заранее выделенным уставным капиталом, а другое – всем имуществом, даже тем, которого у тебя нет. Во-вторых, это облегчило партнерство. Не надо долго оговаривать, кто чем вложился, кто главный, как делим прибыль – раскидали пакеты акций, и все. В-третьих, так удобнее контрагентам: иметь дело не с группой из семнадцати купцов, а как бы с одним лицом. В-четвертых, «бизнес» стало возможным легко продать, завещать, разделить. В-пятых, юрлица начали работать друг с другом, и не все, что стало возможно на этом ярусе, было возможно для физлиц. Поистине, изобретение людьми своих деловых аватаров было революцией, недооцененной, но с большими последствиями.

Еще более фундаментальное изобретение – деньги. Почему деньги это деньги? Так решили, и все. Точнее, так решилось-случилось. Не будем разбирать, как это случилось, какие есть теории денег. Заметим лишь, что физическая природа здесь, даже природа золота – дело десятое. Вместо золота, наверное, могло бы случиться на другой основе, но это неважно. Важно, чтобы случились деньги как функция. Это очень давний конструкт, лежащий в самом фундаменте цивилизации. Можно сказать, если бы не он, нас тут не было бы.

Из этой же серии наши главные институты: семья, церковь, нация и т. д. Можно, конечно, считать, что нация – это что-то природное, замешанное на крови и почве. Но последним знаменитым человеком, кто так считал, был едва ли не Адольф Гитлер. Нет, нация – это когда договорились, или, точнее, когда договорилось само собой.

Можно сказать, что на самом деле есть только люди и их договоренность о правилах в неких играх. В футболе, например, есть понятие офсайд, а в экономике есть понятие «Газпром». Но важно понимать, что в природе нет ни первого, ни второго.

Элементы правил – это не предметы и тем более не субъекты.

Но можно договориться считать их таковыми. Договориться можно о чем угодно. Но помнить, что это именно договор, не больше, хоть и не меньше.

Это фетишизм – считать Англию или Францию своего рода существом. В детстве мне нравились история с географией, я любил возиться с картами, выдумывать свои сценарии и миры. Война там рисовалась как в историческом атласе. Вот одно существо запустило в другое стрелочки своих войск, вот стрелочки сошлись, вот битва – и это как бы главная реальность первого плана. А что эти существа состоят из людей, не так уж и значимо: часто ли мы учитываем в своей жизни, что вообще-то состоим из молекул?

Но более реальны как раз молекулы и то, что состоит из них. А Англия и Франция – это такие конвенции. Мыслить в первую очередь ими и означает фетишизм, что простительно 10-летнему мальчику с атласом. Однако многие взрослые грезят так до сих пор. Но все большие главные существа лишь правила игр других существ, состоящих, в свою очередь, из тех неинтересных молекул.

Слово правило можно заменить и другими – состояние нейронов головного мозга. Нет, лучше не так. Важнее, что у нас там программы, а не нейроны, поэтому давайте о них. Будет что-то вроде: «Условные конструкции, включенные в блок параметров оптимизации мотивационных функций…». Может быть, чуть другая формулировка, но что-то похожее.

Как там говорят, умрем за Родину? Нет уж, давайте честно. Умрем за меточные конструкции, параметры оптимизации, мотивационные функции. Нормальному живому организму тут же расхочется за это умирать, за это и жить-то странно. Но за Родину жить и умирать считается правильным. Сейчас не все готовы (и чем лучше обстоят дела в той или иной стране, тем менее ее граждане готовы умирать за конструкции), но еще сто лет назад такая постановка вопроса считалась нормой. Парадоксально, но за некоторые вещи живут и умирают постольку, поскольку не понимают до конца, что это. И чтобы это работало на максимальную мощность, понимать до конца строго запрещается.

Почти все конструкты появились, потому что были полезны. Тот кусочек мира, где они применялись, получал преимущества. Становился более устойчивым, экспансивным, заразительным. Так или иначе, речь идет о знании и тех способах, каким оно существует в мире. Знание всегда имеет свой фенотип, конкурирующий с другими за право пронести в будущее то знание, что вызвало его к жизни. Если конструкты существуют и побеждают, то обычно поэтому.

Например, конструкты «юридического лица» или «родины» в какой-то момент давали лучшие шансы той общности, что их применяла. Со временем знание может устаревать. Вероятно, что звездный час таких конструктов, как «нация» и «государство», уже позади. Пик их силы пришелся на XIX–XX века, и сейчас роль этих программных комплексов скорее сужается.

Но, кстати, самоопределение индивида – другой вопрос. Независимо от того, ширится роль конструкта или сужается, мы можем решить за себя, что нам надо и в каком качестве. В любом случае, не стоит иметь проблем от идей, призванных (в среднем, в долгую и в главном) оптимизировать нашу жизнь. Вымышленная вещь вполне может требовать реальной крови. И здесь лучше понимать до конца, не путая элементы программ с чем-то «объективным». Знание о своем знании вряд ли может кому-либо повредить.

Иногда считается, что если долго и массово практиковать некие идеи, то можно вызвать призраки к жизни. И чуть ли не физически ощутить присутствие «фирмы», «нации», «империи». Что ж, если кто-то что-то ощущает, я не против. Я за разнообразие опыта, пока он не претендует на исключительность и агрессию. Если кому-то приятнее жить с «империей» в пределах своей головы – почему бы и нет? За пределами голов все равно нет никаких империй.

Могу поделиться немного личным. В юности я мог выпить несколько бутылок водки без особого перерыва, и тоже пару раз видел кое-что, например живого кентавра. Но вот «родина», к сожалению, так и не заходила. Я не против, что некоторые визионеры познают свои миры, по всей видимости, даже без препаратов (зачем, если ты сам себе препарат?). Но между нами все-таки есть большое различие. Я уверен, что кентавров не существует.

Одно из отличий нормального философа от нормального человека – первый видит конструкты там, где это конструкты. По крайней мере, должен видеть, это входит в компетентностный минимум (не путать с кандидатским). Могу сказать, что это похоже на гипертрезвость, раз уж мы упомянули алкоголь. Все равно что не пить на очень пьяной вечеринке. Это расширяет одни возможности, сужает другие, в целом полезно и немного грустно.

Глава 28

Все случайнее, чем кажется

Подделка под картину мира. – Все не просто так? – Главная тайна индустрии. – Главное с краю. – Привет Нассиму Талебу. – Что вы можете предсказать? – Правила обращения с хвостом.

Людям хочется видеть мир менее случайным, чем он есть. И это уже повод задуматься, не подгоняем ли мы мир под его более симпатичную картину?

Давайте договоримся, какую именно случайность мы имеем в виду. Для гипотетического всезнающего существа – всюду полный детерминизм. Но мы не оно. Если бы Бог был, он знал бы, какой стороной упадет монетка. Монетка одна и та же, но мы не боги и мы не знаем. И надо честно сказать – если мы не знаем, сейчас вершится «случайность».

Есть разные способы избежать этого слова, но это уловки. Давайте успокоимся: в мире, где роль случайности весьма велика, жить можно. Мы же с вами как-то живем.

Посмотрите на свою жизнь. Какую роль в ней играют редкие, незапланированные события? Люди, которые нас окружают, мы их планировали? Лучшие и худшие моменты жизни – их планировали? Они как-то случились. Могли и не случиться.

От самой случайности убежать нельзя, от ее признания можно, но не нужно. Вы же замечали, как после большой беды, катастрофы, массовой гибели (которые часто случайны) люди не успокоятся, пока не найдут виновных? Даже если их нет – неважно. Мысль о том, что самолеты изредка падают, корабли тонут, здания рушатся и горят просто потому, что так случайно сложилось, кажется, непереносима для общества. Пусть лучше хоть кто-нибудь сядет за это в тюрьму, лишь бы не признавать, что невинные погибли просто так, и статистически это, в общем, нормально (как бы ужасно ни звучало).

От рака сегодня умерло в сотни раз больше, чем от той трагедии в новостях, так какого черта у нашего внимания такая пропорция? Или от несчастного случая – умирать больнее? Видимо, больнее, но не тем, кто умер, а тем, кто остался жить. Они готовы почти случайно кого-то наказать, лишь не смириться с тем, что случайность просто случается, и это не чей-то план, не умысел, не вина и даже не преступная халатность.

Наказывая невиновных в беде, мы восхищаемся непричастными к успеху. Если чье-то обычное действие, или даже случайное, даже бестолковое привело к успеху, то явно же неспроста. Наверное, он что-то знал. Наверное, предвидел. Давайте спросим у него совета еще раз.

Финансовый консультант наугад выбрал тебе три акции – по итогам года доходность портфеля оказалась 40 % против 11 % – у индекса и 9 % – у депозита. До этого десять лет его советы только разоряли людей, он уже отчаялся думать, и разным людям просто дает разные советы – авось чего-нибудь выстрелит. И если выстрелит, психика клиента доделает всю работу. Человеку сложно поверить, что 40 % просто упали с неба (потому что другому клиенту оттуда же упал убыток), наверное, советник настоящий профи и что-то знает. Надо поделиться с ним прибылью и продлить контракт.

Аналогично что-то может угадать психолог и даже астролог. Откуда он это знает? Да ниоткуда. Если говорить общие фразы разным людям, рано или поздно просто все сойдется. Но вообще-то эту работу мог выполнить попугай. Можно давать прогнозы на спортивные матчи или на личную жизнь – довольно быстро ты угадаешь. Впечатленные люди, склонные видеть мир излишне закономерно, даже согласятся за это платить. Можно, кстати, брать деньги и возвращать, если прогноз не сработает. Мол, все честно. На тех же условиях можно продавать советы. На эту тему есть много баек, граничащих с анекдотами, но вообще-то это главная тайна ряда индустрий: от политического и финансового консалтинга до магии и астрологии, и где-то посередине стоит кушетка психоаналитика.

Разумеется, если кому-то везет, публика переоценивает его удачу в дальнейшем. Поймал удачу за хвост. Если кому-то явно везет и больше ничего, разумный прогноз только один – дальше будет хуже. Это называется редукция к среднему, и это обратное к тому, чего обычно ждут.

Например, кто-то угадывает числа в лотерею или в рулетку лучше, чем это делают в среднем. Сразу мерещится удача и ее хвост. Но рулетка и лотерея держатся лишь на случайности, со временем разоряющей игрока, с ней ничего нельзя сделать (и это еще в лучшем случае, если организаторы честные). Разумные люди понимают, что не бывает удачливых игроков в честную рулетку. Чуть сложнее понять, что элемент рулетки есть почти везде.

Но есть и хорошие новости.

Случайностью можно более-менее управлять.

Самое интересное как? Не ставя перед золотой рыбкой задачи на завтра и график до конца года, а варьируя вероятности. Если жить определенным способом, то одни события будут случаться чаще, другие реже. Когда они случатся, про них скажут «надо же, как повезло» (или не повезло). Но у кого-то эти события будут более вероятны.

Образ жизни, действий и мыслей ничего не гарантирует, но очень сильно искривляет пространство вероятностей за нас или против нас. Это меньше, чем «наша жизнь в наших руках», но это уже немало. Не стоит излишне планировать. Важнее всегда стоять к случайности нужным боком.

Про это, если интересно, можно почитать в другой моей книге «Деньги без дураков». В ней первая часть об инвестициях, вторая – о спекуляции, третья – об индустрии, и есть четвертая как бы философская часть. Я уже отрезал оттуда кусочек для главки № 6. Сейчас повторюсь. Пару раз ведь можно?

Первое, что надо сделать, – посмотреть на мир вероятностно. Именно так он устроен. Ладно, мы не знаем, как он устроен, скажем корректнее.

Вероятностная модель адекватнее описывает реальность.

Наша жизнь – не механизм, чтобы определенные причины вызывали в нем строго определенные действия, и на основании этого мог быть четкий план. Определенно, если вы включите компьютер, он включится с вероятностью почти 100 %. Но если Евлампий завтра решит начать свой бизнес (запить, похудеть, жениться), то мы не знаем, кем он будет с этим решением через пять лет. Возможно, он станет миллиардером, а может, только миллионером, а может – арестантом или бомжом.

Не исключено, что Евлампий, решивший запить, на третий день напьется с человеком столь нужным, что именно это обстоятельство приведет его в итоге к миллиарду. Может быть, почему нет? Но если оптимизировать жизнь по критерию максимизации в ней денег, мы все-таки согласимся, что решение «начать бизнес» будет продуктивнее, чем «начать бухать». Мы выбираем только поле вероятности, но одно поле явно лучше для нашей цели.

В вероятностном мире тоже можно достигать целей. Но не так, как кажется.

Давайте начнем с грустного признания.

Чем более точен наш план, тем с большей вероятностью он сломается. Чем дольше горизонт планирования, тем большее отклонение мы увидим.

Даже лучшие шахматисты мира не знают, какую позицию они получат через десять ходов. Но многие ведут себя так, как будто знают, какую жизненную позицию они получат через десять лет. Хотя год жизни добавляет намного больше неопределенности, чем ход в шахматах. Что бы вы ни делали, вы будете иметь дело со случайностью.

Но этого мало.

Важно, что у жизни – длинный и толстый хвост.

Математики уже поняли. Имеются в виду так называемые хвосты распределения вероятностей. Для кого-то это звучит странно и непонятно, но вот картинка. Это самая общая картинка про жизнь.

Шансы раскиданы не гауссовым образом, и самые важные события, которые сделают нам жизнь, – где-то на кончиках. Хвосты достаточно длинные, чтобы одно большое событие с удачного края, например, перевесило десять мелких неудач в середине распределения. И хвосты достаточно толстые, чтобы это редкое большое событие было не таким уж редким.

Как только появляется неопределенность, дискретное ожидание сменяется облаком вероятности.

Дискретное ожидание: нажали выключатель, свет зажегся. Облако вероятности: начали переговоры, и они чем-то завершатся. Принимая решения, мы делаем это на основе оценки вероятности. Но если оценивать ее на глазок, «быстрым мышлением» по Канеману, очень легко ошибиться. И ошибиться страшно. Мы начинаем строить прогноз вокруг наиболее ожидаемого результата. Но зря, таким образом мы не учитываем редкие события, а они очень важны. Об этом хорошо написано в книгах Нассима Талеба «Одураченные случайностью»[2], «Черный лебедь», «Антихрупкость».

Все лучшее и худшее в нашей жизни обычно следствие маловероятных событий.

Возможно, у вас есть друзья или дети. Возможно, вы женаты или замужем. Встретить именно этого человека было маловероятным событием. Ваши дети – в общем, плод случайности и ваш лучший друг. Точнее сказать, результат случайности и кое-чего еще, и мы ведем к тому, чтобы начать говорить про это кое-что. Ваша работа, как ни странно, тоже маловероятное событие.

Нет, если вы родились в поселке, где одно производство, и бежать из поселка нельзя – вашу работу на этом производстве можно более-менее предсказать. Но то, чем вы действительно сейчас занимаетесь, предсказать, скорее всего, было нельзя. Мы каждый день нажимаем выключатель, лампочка загорается. Мы куда-то каждый день ездим или ходим, и с вероятностью 100 % приходим. Но вся эта дискретность и 100-процентные результаты нас мало трогают. Потому что…

Наша жизнь выстроена почти случайными событиями. Не совсем случайна лишь их большая или меньшая вероятность, с чем и нужно работать.

Попасть в ДТП, попасться преступникам, тяжело заболеть – случайные маловероятные события. Это даже не надо доказывать.

Сложнее доказать, что большие успехи – миллиардное состояние, победа на выборах, выигрыш мирового чемпионата – тоже, в общем-то, вероятностны, то есть помимо прочего должно повезти. Они также следствия случайности и нашего кое-чего еще.

Но оставим пока кое-что в покое, давайте о вероятности. Если вы считаете нечто закономерным, следующим из известных условий – его можно предсказать. И даже предсказать столь хорошо, что можно ставить на это деньги. Можно ведь ставить деньги на то, что лампочка загорится, а 7-й троллейбус придет в течение 15 минут?

Пожалуйста, перед вами очень молодой человек. Через десять лет он хотел бы стать олимпийским чемпионом в своем виде спорта, это его цель-максимум. Еще миллион молодых людей хочет того же. Получится именно у него. Но откуда мы это узнаем? Вы можете получить все данные про этого мальчика, какие может получить человек. Все параметры его организма и геном. Вот характеристика его тренера и статистика успеха по данной спортивной школе. Вот данные о состоянии данного спорта в данной стране. Вот вам любой компьютер, чтобы считать любые корреляции, какие найдете. Вам стало сильно легче? Вы можете поставить хотя бы 1 против 100, что этот пацан, про которого вы якобы все знаете, возьмет олимпийское золото? На самом деле – не знаете. Вы не знаете, как сложатся его отношения с тренером, какие он получит травмы, как его организм отреагирует на то, чем его будут кормить, каков будет психологический фон и т. д. Случайность начинает и выигрывает.

Однако кое-что мы все-таки знаем. Напомним, что в нашем случае знать – это иметь основания делать выигрывающие ставки. Можно ставить на то, что этот мальчик проживет дольше, чем его сверстник, который сейчас попробовал героин и ему понравилось. Не факт, конечно, но ставить можно.

Мы специально взяли спорт, потому что там все понятнее и проще. Проще для расчета и прогноза. Обычно побеждает сильнейший, и обычно можно сказать заранее, кто сильнейший. Корректнее говоря, есть сильная корреляция между описанием участника и его успешностью. Если сборная Германии по футболу будет играть с командой Бахрейна, мы уже понимаем, какие шансы. Та же самая корреляция в политике, бизнесе и искусстве будет слабее.

Возьмите описание участника, столь же полное, как описание члена сборной Германии по футболу. Вы знаете все про писателя Икс и имеете все характеристики его текста. Ну и как, он получит литературную премию? А какой будет тираж? И нет таких профессионалов, кто вам ответит. Самый продаваемый автор Великобритании Джоан Роулинг начинала с того, что в нескольких издательствах получила отказ с первой книгой о Гарри Поттере. Профессионалы были уверены, что это книга даже не средняя, а плохая, обреченная на провал.

Если есть желание поспорить на философские темы, например о детерминизме, мы даже не будем спорить. Можете удивиться, но мы даже согласимся, нам не жалко. Пусть гипотетический Бог, знающий импульсы и координаты всех частиц во Вселенной, точно знает, что вот этот 10-летний мальчик – олимпийский чемпион. Каким образом вы можете быть причастны к знанию такого рода? Никак, у человека есть только вероятностные модели.

Мы говорим не о мире, как он есть, а о моделях, через которые с миром можно что-то делать.

Давайте поясним на такой аналогии. Существует термодинамика. Она сразу говорит, что ничего не знает про параметры отдельной частицы и знать не хочет, но знает параметры совокупности на эмерджентном уровне и работает со статистическими моделями. И работает успешно. По крайней мере, на основании ее моделей можно предсказать, когда закипит этот чайник. Существует физика микромира, квантовая физика. На основании квантовой физики, наверное, тоже можно что-то узнать про чайник, но не людям. Нам не хватит вычислительной мощности, поэтому в обращении с чайником нам хватает термодинамики. Так и здесь. На том уровне, где люди могут строить модели мира, он вероятностен. Если вы не убийца, держащий пистолет в кармане, вы не можете предсказать судьбу стоящего напротив человека.

Мы уже поняли, что случайность мешает карты сильнее, чем кажется. Можно сделать все правильно и потерпеть неудачу. Вспомним первые отказы Джоан Роулинг. А можно сделать все неправильно и прийти к успеху.

Все-таки есть нечто, помимо удачи, и мы хотели бы работать с ним. Да, жизнь скорее не шахматы и даже не бридж, а игра, где слишком многое зависит от раздачи – но в нее все равно можно играть хорошо или плохо. Мы уже поняли, что самое важное в игре происходит не там, где звенят железные причинно-следственные цепочки, где горят лампочки и ходит седьмой троллейбус. Самое важное, выводящее нашу жизнь как игру в плюс или в минус, обычно происходит на хвостах распределения – крайне левом и крайне правом.

Нужно перестать считать медиану (например, стремиться разбогатеть, экономя на кофе), но нужно что-то делать с хвостами, их длиной и толщиной.

Стратегия должна быть про это.

Мы должны исходить из того, что рано или поздно случится все самое плохое и все самое хорошее из того, что могло бы случиться. Ладно, пусть не «самое» и не «все». Но то, что произойдет по краям, сделает нам игру. Даже если так не случится, нужно играть: задача не в том, чтобы следовать стратегии, что-то нам гарантирующей наверняка (она невозможна), а в том, чтобы выбрать стратегию, лучшую из доступных.

Мы должны вести себя так, чтобы с одной стороны максимально обрезать левый хвост.

Совсем обрезать нельзя. Можно запереться в четырех стенах и погибнуть, например от землетрясения. Но можно укоротить, допустим, не принимать новые наркотики в незнакомой компании.

А правый хвост должен быть длинным, толстым и пушистым, как у лисы.

Лиса с огромным хвостом, развернутым направо, – символ и тотем большинства успешных людей. Они про это не знают. Но играют обычно так, как велит теория вероятностей, а она велит молиться на эту лису.

Глава 29

Живите неоднозначно

Сколько стоят 3 %? – Определенность только на кладбище. – Соцопрос в Гадюкинске. – Каски и риски. – Наркобизнес: лирика и математика. – Волшебная отрасль. – Астрологический шанс.

Помимо отвращения к случайности, люди испытывают нелюбовь к вероятности как таковой, к тому, чтобы мыслить мир как набор так или иначе вероятных событий. Пусть вероятность одних событий близка к 100 %, других к 0 %, и это создает иллюзию однозначности. Но ничто не 0 %, и ничто не 100 %, и слишком много важного между. В реальном мире ответ скорее не «да» или «нет», а, например, «30 %». Но мыслить так не в наших привычках. Нам нужен более однозначный мир, чем он есть. Если чего-то сильно хочется, то это повод задуматься, не избегаем ли мы реальности.

Начать можно с того, что люди предпочитают слова, а не цифры. Но статистические массивы весят больше, чем слова и самые яркие случаи.

Если есть такая возможность, слова стоит доводить до состояния цифр.

Цифры склонны врать меньше. Можно сказать, цифровое мышление точнее аналогового. По определению. И если есть возможность его включить, лучше включить.

Например, часто предпочитают маленькую невыгодность большой неопределенности. Психологически так приятнее, но математически хуже. Классический пример, любимый экономистами: выбор между акциями и облигациями. В России слово облигации лучше заменить депозитами. Под акциями понимается покупка всех крупных компаний помаленьку – так называемая покупка индекса. Под депозитом понимается депозит в крупном банке, надежно, под скромный процент.

Акции – это очень большая неопределенность, если смотреть на коротком отрезке, например в год. Они могут упасть в цене на 50 %, могут и больше. По итогам года может быть что угодно, но вдолгую всегда будет возврат к средним значениям. А средняя доходность на 2–3 % выше, чем у депозитов и облигаций. По определению, когда вы даете деньги в долг (будь то депозит или облигация) вы прямо или косвенно даете в долг владельцам компаний, то есть акционерному капиталу. Если бы акционерный капитал не имел дополнительную доходность на эти деньги, он не давал бы в долг. Но вы можете войти в сам этот капитал напрямую! И эта дельта хотя бы в 2–3 % заложена изначально. Иногда дельта бывает больше. Мы сейчас сильно упрощаем, опускаем кучу нюансов, но суть такова – владельцу пакета акций гарантирована большая неопределенность здесь и сейчас и небольшой бонус по итогу.

Как устроена нормальная психика? Она видит большую неопределенность, сложно не заметить, например, падение российских акций на 80 % в 2008 году. Видит и боится. А разница в 3 % годовых почти не заметна на глаз. Выбор в пользу депозитов очевиден. Если мозг видит так, он будет совершать такой выбор в любое время и в любой стране мира. И ошибаться всякий раз.

Если аналоговое мышление заменить цифровым, во-первых, оно перестанет испытывать ужас от вероятностного характера мира, во-вторых, быстро посчитает, во что выльются лишние 3 % по итогам жизни. Сложные проценты творят чудеса, и конечный капитал будет различаться в несколько раз. Допустим, есть такой жизненный план обычного человека: откладывать немного денег с зарплаты, ближе к пенсии купить квартиру, сдавать ее и иметь как бы вторую пенсию. В плане надежности это едва ли не оптимум, рентные платежи точно не упадут на 80 %, гиперинфляция не страшна и т. д. Минус только, что ее нельзя купить сразу. И вот первый способ копить на нее – класть деньги на депозит, второй – скупать акции, все подряд и понемногу. Первым способом наш герой скучно накопит на 1-комнатную квартиру, вторым способом с приключениями на 3-комнатную. Разница уже не 3 %, не так ли? Цифровое мышление видит это сразу, обычное не увидит никогда.

Если кому-то чужды примеры про инвестиции, можно найти их, наверное, про что угодно, где есть понятия выгоды, неопределенности и риска.

Избегая неопределенности, обычно избегают выгоды.

То, что люди обычно считают лучшей судьбой – с насыщенной, как ее называют, личной жизнью, сильными чувствами, карьерными взлетами, удовлетворением различных любопытств – обычно связано с большей неопределенностью. Если у вас нет собаки, ее вам и не потерять. Ввязываясь во что-то, мы обычно не знаем, насколько гарантирован результат. Влюбленность останется безответной, бизнес прогорит, переезд себя не оправдает – все возможно. Гарантировано лишь одно: вы вступили в зону неоднозначности. Если это само по себе кажется плохим, а средняя психика в среднем находит это плохим, можно туда не идти. Но то, что кажется отказом от риска и непонятности, обернется отказом от лучшего.

Еще одна ловушка: часто предпочитают полностью исключить небольшой риск, чем снизить вероятность большого. Психологический оптимум здесь снова против математического.

Можно снова показать это на деньгах. Например, небольшой риск: потеря части сбережений в результате просадки портфеля ценных бумаг. Если деньги лежат в акциях и облигациях, этот риск неизбежен и он есть всегда. Риск назван сравнительно небольшим, потому что никогда не теряется все, и почти всегда портфель восстановит стоимость. Пример большого риска: потеря всех или почти сбережений вследствие непоправимого краха. Например, гиперинфляции, банкротства вашего должника, большой войны, социалистической революции. Это бывает редко, но бывает, если вы одолжили не тем (неважно, кстати, в какой форме – депозит, облигация, просто займ), или не в той валюте, или вам не повезло со страной.

Теперь о том, как видятся риски нормальной психике, далекой от цифрового мышления. Первый риск, небольшой, можно исключить полностью, если положить деньги в банк. Второй риск на 100 % исключить нельзя, но можно почти исключить. Мировые войны и социалистические революции все же случаются реже, чем гиперинфляции и дефолты. А с ними бороться можно: раскидайте деньги по разным корзинам, не храните деньги в деньгах, отдавайте предпочтение акциям. Вы существенно снизите главный риск № 2, хотя тут вылезет небольшой риск № 1. Цифровое мышление сразу видит, что с ним надо примириться, ничего не поделаешь. Но мышление обычного человека (по крайней мере, обычного россиянина) считает, вероятно, наоборот. Депозит кажется надежнее, чем акции. Именно потому, что самый вероятный риск, хоть и мелкий, там полностью исключен. Ну а раз суперриск все равно исключить нельзя, черт с ним. Будем надеяться, на наш век стабильности хватит.

Увы, рациональна обратная стратегия. Лучше существенно снизить риск рака, чем полностью исключить риск ОРЗ. Но если присмотреться, привычка действует в самых разных местах, мы показали на деньгах – просто там, где цифры, все лучше видно. Но паттерн универсален. Когда кто-то решает «убрать свидетелей», кто-то лечит пустяковую болезнь заведомым наркотиком или непонятно чем, кто-то делает глупости, чтобы кто-то другой не обиделся, – обычно мы меняем меньший риск на больший. А думать при этом можем что угодно.

Живя в вероятностном мире, мы часто должны судить о чем-то по выборке: «Я три раза в жизни видел Ивана, два раза он был пьяным. Наверное, Иван алкоголик». Может быть, конечно, и алкоголик. Но три – это не выборка. В случае Ивана нам еще могут помочь косвенные улики. Возможно, Иван сам представляется алкоголиком, возможно, его слава чуть впереди него. В случае с людьми проще, а вот там, где есть просто массивы, три – точно не выборка. Тридцать тоже.

Люди плохо выбирают выборку. Обычно брать надо больше.

Посмотрим на типовом примере соцопроса. Возьмем пример из книги Леонарда Млодинова «(Несовершенная случайность», немного перефразировав. Если нужно узнать, какой процент горожан города Гадюкинска поддерживает своего мэра, бесполезно спрашивать одного прохожего. Его ответ не даст вообще ничего, но достаточное число опрошенных даст нам очень точную картину.

Допустим, в Гадюкинске мэра поддерживает ровно 60 % населения. Сколько человек надо опросить, чтобы результат попал в нишу от 58 до 62 % с вероятностью 99,9 %? Математик, знакомый с теорией вероятности, назовет точную цифру – 25,5 тысячи человек. Правда, в Гадюкинске может вообще не проживать столько народу… Ладно, пусть нас устроит точность плюс-минус 5 %. То есть с вероятностью 95 % мы не ошибемся более чем на 2 %. Сколько надо опросить? Задача уже становится проще, данная приемлемая точность достигается при опросе 370 человек.

Однако если спросить жителя самого Гадюкинска, сколько гадюкинцев ему хватит для точной картины, вряд ли он будет опрашивать более ста человек, и есть риск, что удовлетворится ответами первых десяти. Семь человек скажут, что мэр плохой, и ему этого хватит. Для неподготовленного мышления 370 человек кажется астрономической цифрой, 7 кажется куда ближе.

Кроме того, чтобы правильно судить о группе, надо правильно в нее отбирать.

Например, чтобы правильно понять, что есть, нужно учитывать то, чего не стало. Иначе мы впадаем в так называемую ошибку выжившего. Это очень популярная ошибка. Сложно найти область, где ее нельзя было бы совершить.

Поясним на логической задачке, взятой из игры моей дочери. Там были карточки, вопрос и три варианта ответа. Итак, вопрос в студию. За точность исторических данных не ручаюсь, здесь это неважно. Первая мировая война. В британской армии только сейчас догадались выдать солдатам каски, но случился ужас – число раненых увеличилось! Неужели с касками воевать хуже, чем без них, и надо вернуть, как было? Варианты ответов примерно такие: «тыловые крысы-штабисты все напутали», «каски были бракованные и сами ранили солдат», «солдаты в касках осмелели, стали лезть на рожон, и вот пожалуйста – раненых стало больше». Несмотря на некоторую обтекаемость ответа, выбрать надо первый вариант. Точный ответ: потери в армии состоят не только из раненых, но и из убитых. Ранение в голову обычно смертельно, и число таких ранений, благодаря каскам, уменьшилось. Прежде всего, стало больше выживших солдат, часть из которых, конечно, раненые. Больше выживших – больше людей в лазаретах. И не смейте трогать каски!

Не знаем, как насчет настоящих касок, но пример не такой уж вымышленный. Только это было не в Первую, а Вторую мировую, и было связано с самолетами. Американские математики решали, где надо укрепить обшивку военных самолетов. Здравый смысл подсказывал, что в тех местах, где самолеты чаще всего получали попадания. А попадания посчитали у вернувшихся на аэродромы. Но правильное решение обратное. Те попадания, с которыми самолеты возвращаются, как раз не указывают на главные уязвимости. В настоящих слабых местах попаданий у вернувшихся нет, потому что с ними никто не вернулся. А считать ранения только у выживших и будет «ошибкой выжившего». Так математика посрамила якобы здравый смысл, а пример вошел в учебники.

Эта ошибка пронизывает самые разные сферы. Возьмем самый экстравагантный пример. Многие молодые люди могут счесть выгодным занятие наркодилера. Наркобароны живут широко, это верно. Но эти боссы – яркая ошибка выжившего, это те, кому сильно повезло. А посчитать надо всех, кто заходил в этот бизнес. Тех, кто сел в тюрьму, погиб в конкурентной борьбе, сам подсел на свой товар. Наконец, тех, кто так и остался мелким розничным торговцем. Не самый страшный финал карьеры, зато частый. В известной книге Стивена Левитта и Стивена Дабнера «Фрикономика»[3] показано, как в среднем складываются такие судьбы и как в среднем бандитская сказка оборачивается едва ли не худшей профессией по шкале риск / доходность. Менее выгодное занятие, чем профессия, например, стоматолога.

Вокруг этой ошибки крутится инвестиционная индустрия. Даже самые солидные конторы не брезгуют рекламой типа «Фонд акций электроэнергетики показал 56 % годовой доходности». Подразумевается, что инвестор должен счесть 56 % нормой прибыли от волшебной отрасли энергетики, продать все и купить паи этого фонда. Но на следующий год будет уже реклама «37 % годовых в фонде металлургии», а энергетика будет в минусе, как и предупреждал мелкий шрифт («доходность в прошлом не гарантирует доходность в будущем», но кто же это читает?). Козыри свежи, но дураки будут те же. Если у вас с десяток отраслевых фондов, какой-то из них всегда будет лучше среднего. Его и будут пиарить по итогам отчетного периода. Из этих соображений отраслевые фонды обычно и держат. Чем больше – тем лучше.

А вот для покупателя паев чем их больше – тем хуже. Если у компании всего один фонд, как у Уоррена Баффета, и он на 10 % обыграл рынок, это интересно. Если таких фондов пять и какой-то из них обыграл рынок, это сомнительный успех. Если вас интересует реальность, спрашивайте, какая средняя доходность у всех пяти фондов. И тем более у всех двадцати пяти, если вас соблазняют широким фронтом.

Чтобы сработал тот же капкан, число фондов можно заменить числом временных интервалов. Пусть фонд один, но существует двадцать лет. И вот по итогам года он занял первое место в стране! Это же достижение? Пока вы не увидите статистику по остальным девятнадцати годам, это непонятно что.

Чтобы заработать на неумении клиентов считать, не нужно быть банком или инвестиционной компанией. Любой частный трейдер (особенно плохой трейдер) быстро понимает, как именно впечатляется лох, заводит десять копеечных счетов и пытается добиться рекорда хоть на одном. Остальные можно слить в ноль и просто не показывать. А под рекордный результат собирать миллионы в управление.

Аналогично, если у вас достаточно много астрологов, политологов и гадателей на кофейной гуще, чьи-то прогнозы всегда будут поражать отличной точностью. Правда, заранее не известно, чьи именно. Наконец, если вы сами астролог, политолог и гадатель на гуще, ваше дело – не унывать и дать как можно больше прогнозов. То, что не сработает, можно даже не прятать. Тот, кому пришло бы в голову их проверить, и так никогда не будет вашим клиентом. А для потенциального клиента это выше его понимания.

«Я экстрасенс, – говорит вам некто. – Если я угадаю, какой гранью выпадет кубик, вы же поверите, что я экстрасенс?» Он говорит «три», и выпадает три. Ну что, поверим? Очень многие вот на этом этапе уже начинают относиться всерьез. Хотя таким образом экстрасенсы – каждый шестой житель Земли. С вероятностью почти 17 % вы тоже экстрасенс, кстати.

Теперь представьте, что случается нечто, вероятность чего лишь 1 %. Или даже 0,01 %. Чем меньше, тем больше впечатление, правда? Если считать чудом крайне редкие события, в жизни будет полно чудес. Но это не чудеса, а всего лишь большие редкости – которые обязательно должны были с кем-то случиться. Жизнь достаточно длинная.

А вот другая история про другое, но по сути про то же самое: люди не умеют считать вероятности. Это известная история про шары. Вы знаете, что в мешке куча шаров, зеленых 60 %, красных 40 %. Шар случайно достают из мешка, потом кидают обратно, трясут мешок и достают следующий. Вы должны правильно угадать цвет, за каждую угадайку вам даже немного платят. Конечно, вы умный человек и всегда будете говорить слово зеленый.

И вы удивитесь, что большая часть людей не проходит этот тест. Иногда они почему-то говорят красный. Некоторые будут даже склоняться к тому, что красный полагается говорить в 40 %. Нет, слово зеленый надо говорить в 100 % случаев. Случайность на то и случайна, что там нет паттернов и ожиданий. Как, скорее всего, упадет монетка, если до этого выпали три орла? Почему иным так сложно принять, что 50/50 никак не меняется? Если бы вероятностям толком учили в школе, это проходили бы не позднее пятого класса.

Глава 30

Кое-что известно заранее

Мы уже в игре. – Звезды или песчинки? – Казнить нельзя помиловать. – Снова белочка и колдун. – Не цепляйтесь за картину.

Я хотел много написать про теорему Байеса, а потом расхотел. У математика это получится лучше, и про это уже есть много хороших текстов. Пусть эта книжка останется налегке, без формул, гуманитарной (надеюсь, не в худшем смысле этого слова). На всякий случай, считайте этот абзац указателем в сторону тех самых текстов. Формула, о которой речь, действительно одна из главных для человечества (если вообще не самая главная), и если ее нет в школе, это говорит лишь о школе.

Но все-таки скажем пару слов, причем так, что обойдемся даже без пары цифр. Самые простые ошибки, связанные с применением теоремы (точнее, неприменением) в практической жизни.

Как правило, люди недооценивают априорные вероятности. Это как бы подводная часть айсберга реальности, она не лезет в глаза. Но если понять, что она есть, мир предстанет по-другому.

Собственно, что мы делаем, познавая что-либо? У нас всегда есть две вещи. Во-первых, некие априорные представления о предмете еще до знакомства с ним. В каком-то виде они есть всегда, мы знаем что-то даже про то, о чем ничего не знаем. О каком бы новом знании ни зашла речь, одни варианты, как правило, удивят нас больше других. Но что значит – удивят? Значит, у нас уже были какие-то смутные ожидания на их счет.

Дальше мы получаем новую информацию, это свидетельства, призванные как-то поменять картину мира. Она поменяется в любом случае, даже если не поменяется, такой вот парадокс. Допустим, мы получили сугубо положительные свидетельства, подтверждающие наши представления. Сами представления не поменялись, но поменялось то, насколько мы в них уверены. Любое наше утверждение, если мы не фанатики, всего лишь вероятностно. Например, мы были уверены на 90 %, что политик Икс – вор и жулик, пришли новые свидетельства, они за нас – и теперь мы уверены в этом на 99 %. Можно сказать, что в картине мира ничего не поменялось, но это не так. Сомнения стали меньше на порядок, это довольно серьезное изменение.

Но допустим, пришли какие-то отрицательные свидетельства. Не то чтобы Икс полностью оправдан в наших глазах, но после них он вор и жулик только с вероятностью 50 %. И во втором случае, в отличие от первого, мы будем удивлены. В первом случае мы дожимали нашу уверенность, картина мира смещалась туда, куда и так была смещена – это процесс, который люди подсознательно ждут и хотят. Во втором случае мы можем порадоваться, ибо честности в мире стало больше (в том мире, который есть, то есть в вероятностном), но мы как бы признаем свою ошибку, смещая вероятность против априорной гипотезы. И вот что бы мы ни узнали, это удивит нас по-разному. Потому что будет разное отношение к версии номер ноль.

А какая-то версия номер ноль мерцает всегда. Допустим, вопрос: «Чего больше – песчинок на Земле или звезд на небе?» Или лучше уточнить «…звезд во Вселенной» (чтобы не ссылались на плохие телескопы). Это не риторический вопрос, он имеет ответ, хотя без 100 % уверенности. Это две цифры, о которых наука имеет примерное представление, их можно сравнить, хотя можно при этом спорить. Цифры вряд ли ведомы обычному человеку, если его попросить их прикинуть – он легко может ошибиться в миллиард раз, может и больше. Это нормально, мы не физики, и даже физики не обязаны это знать. Но какой-то из ответов все равно будет казаться вероятнее, то есть какое-то знание у нас как бы есть, даже несмотря на полное, казалось бы, незнание. Допустим, человеку предлагают приз, если он правильно ответит на этот вопрос, или приз, если монетка упадет орлом. Любой, кто откажется от орлянки в пользу любой идеи, этим уже признает наличие какой-то априорной гипотезы. И неважно, откуда она взялась: «Я так чувствую».

Но часто мы знаем, какие у нас априорные гипотезы, откуда и почему. Отлично знаем, но… отлично и забываем. Пример: ответьте на вопрос, кем, скорее всего, является молодой человек – солдатом или аспирантом кафедры филологии? Информация про него: вежливый, немного испорчено зрение, ай-кью выше 100. Почти любая неподготовленная аудитория ставит на филолога, и зря делает. Солдат в любой стране гораздо больше, чем аспирантов-филологов. Вот если бы их было поровну – тогда да, все улики за аспиранта. Но солдат настолько больше, что свидетельства тянут за филологию, но все равно недотягивают. Неглупых солдат с плохим зрением все равно будет больше, чем конкретно аспирантов на конкретных кафедрах.

На чем построена ошибка? На том, что аналоговое мышление покупается на картинку. Оно сразу рисует этого человека и дальше думает лишь о том, куда скорее положить этот рисунок. И явно полка ближе к науке, чем к армии. Цифровое мышление считает. Оно начинает с того, что фиксирует априорные вероятности. Допустим, мы ничего не знаем о человеке, давайте просто прикинем численность групп. Хотя бы примерно. На миллион человек приходится несколько тысяч солдат. Прикинуть по аспирантам сложнее. Но можно от балды, ошибиться в три раза не страшно. Сколько кафедр филологии в миллионном городе? Сколько аспирантов на каждой? Если два числа перемножить, больше, чем несколько десятков мы не получим, и то если город культурный. Различие априорных вероятностей на два порядка. Если мы ничего не знаем о человеке, ставка 100 к 1, что это солдат, а может, еще выше. Свидетельства понижают вероятность, но не меняют ответ, они даже не прогибают шансы до 1 к 1. Сильным свидетельством было бы «в настоящий момент он пишет диссертацию по Набокову», оно бы разбило априорные шансы – в армии не пишут таких диссертаций.

Зачем нам видеть такие вещи? Вот классический пример почти о том же, когда учет априорных вероятностей мог бы сберечь спокойствие, деньги и даже жизнь. Его часто приводят, так что просим прощения, если вы уже знаете отгадку на эту загадку.

Представьте, что есть опасная, потенциально смертельная болезнь. Встречается у 0,5 % населения. Явных симптомов нет, но человек решает провериться на всякий случай. Есть метод диагностики с точностью 90 %. То есть он назовет больного здоровым и наоборот в 90 % случаев. Тест пройден. Врач говорит: «Анализы показали, что вы больны». Но немного поправляется: «Вероятно, вы больны». Есть метод лечения – болезненный, дорогой, с кучей побочных эффектов. Но речь о жизни и смерти, и вроде бы надо влезать в долги, мучиться и становиться инвалидом уже от лечения. Скорее всего, нормальный человек так и поступит – аналоговое мышление велит так. Раз доктор сказал, значит так и есть. Максимум, что оно готово уступить, вспомнить слово вероятность. Какая там точность, 90 %? Ну мы же не будем надеяться на жалкие 10 %, что все обойдется…

Теперь вопрос: какова вероятность, что человек, получивший по итогам этого теста заключение, что он болен, действительно болен? Если вам не противна эта задачка, подумайте сначала сами. Можно ответить два раза: сперва следуя интуиции, а затем просто посчитав.

Давайте на конкретных цифрах. Допустим, множество 10 000 человек. Если больных всего 0,5 %, то это лишь 50 человек. Предположим, через этот тест прошли все. 50 больных поделились на 45 настоящих больных и 5 ложно здоровых. 9950 здоровых тоже поделились на 8955 здоровых, признанных здоровыми, и 995 ложно больных. Нашего пациента признали больным, но это значит, что он попал в одну из двух групп – либо настоящих больных, либо ложно больных. В сумме тех и других 995 + 45 = 1040. Делим подлинно больных на всех, кого признали больными. Получаем всего примерно 4,3 %, что человек действительно болен.

Пожалуй, здоровому с вероятностью более чем в 95 % не стоит продавать квартиру и влазить в долги, чтобы получить сомнительное лечение? Можно ничего не делать совсем. Если очень хочется, можно пройти другое обследование. Но чего делать точно не стоит – так это паниковать. И кстати, при таких вводных условиях не стоило проходить эту диагностику: забота о своем здоровье оборачивается чем-то обратным, вы не находите?

Это немного идеальный и закругленный пример, но похожее происходит на планете каждый день. Зря тратятся миллионы долларов, зря идут под риск тысячи жизней – только потому, что мы не считаем нужным считать. Или не умеем.

Имея дело с априорной гипотезой и потоком свидетельств, стоит запомнить две вещи. Во-первых, помните, что было в априорной гипотезе. Если она достаточна тяжела (как с процентом филологов или больных в общей массе), не игнорируйте эту тяжесть. Уничтожить тяжелую вероятность в 99,99 % сложнее, чем легкую вероятность в 70 %. Вспомните пример про друга, который встретил в городском парке белочку и колдуна. В обоих случаях свидетельство одно и то же – слова друга. Но априорная вероятность у белочек и колдунов разная, в первом случае – свидетельства хватит, во втором – нет.

Во-вторых, не игнорируйте поток свидетельств. Все, что вы узнаете об этом мире, влияет на то, что вы уже знали. Новая информация всегда заставляет корректировать текущее представление. Даже если не меняется картинка в целом, белое остается белым, а черное черным, меняется вероятность элементов. Картина мира может быть легкой или тяжелой на подъем, но она не застывшая – никогда, если человек умственно полноценен (обычно с этим проблем нет) и не фанатик, хотя бы отчасти, хотя бы кое-где (а вот здесь беда у многих).

Конечно, люди медленнее и слабее реагируют на новые свидетельства, чем они того стоят. Мы всегда уже что-то думаем о себе и о мире. Не обязательно то, на что придется поменять эту картинку, понравится больше. Особенно если мы выбирали картинку, исходя из своих вкусов, то новая картинка почти наверняка должна понравиться меньше. Психика полагает, что должна менять няку на бяку, и тормозит. Сейчас она не за вас. Не верьте ей и меняйте.

Часть III

Когнитивные искажения второго порядка

Глава 31

Что значит опровергнуть?

В чем измерить верность. – Урезание мира. – Размышления как вычисления. – Дождь снаружи и внутри. – Шахматы для хлюзд.

Спорить с мировоззрением означает нападать на его основные тезисы. Тезисы – скелеты моделей. Также можно сказать, что это границы мира, как мы его полагаем. До того, как о мире сказано, там может быть что угодно: деревья растут до небес, и где-то живут драконы, и колдырь Митяй стал президентом США. Но, сказав что-то, мы урезали эту бесконечность возможностей. Например, мы оформили тезис: «человек произошел от обезьяны». И все, мир ужался, теперь он более определен, заключен в пределы. В нем человек не сотворен инопланетными визитерами, не произошел от енота и бегемота, и та часть Библии, в которой говорится об Адаме и его потомках, в лучшем случае имеет лишь метафорический смысл.

При этом я не сказал бы, что за версией обезьяны 100 % достоверности. Рациональность, как она здесь понимается, ни на что не ставит 100 %. Вслед за Элиезером Юдковским мы не присваиваем несомненную вероятность даже тому, что дважды два четыре. Ставка порядка один против гугола, что дважды два равно чему-то еще, вполне имеет право на существование.

Я придерживаюсь версии обезьян, но ставка один против гугола здесь была бы подарком судьбы, честное трейдерское. Такие ставки немедленно надо играть. Даже не так, гугол в данном случае это запредельно щедро. Куда более скромная ставка один против квадриллиона – тоже подарок. И один к миллиону. Антропологи меня, возможно, осудят, но я готов играть против наших с ними обезьян и по более низким ставкам. Если твоя ставка играет в 1 % всех случаев, но эта ставка 1 к 200, то профит-фактор твоей стратегии равняется 2, и это отличная стратегия: при достаточно долгой игре суммы выигранных денег в два раза превысит сумму проигранных.

Что же тогда означает моя верность теории обезьян, если я готов ставить против нее? Что значит, что я ее придерживаюсь? Это значит, что при ставке 1 к 1 (50 на 50 %) я за ту версию мира, которая определена этой теорией. И при ставке 1 к 2, 1 к 3, но достаточно сказать, на что ты ставишь в раскладе 1 к 1. Смотрите, против нас огромное множество любых потенциальных гипотез: инопланетяне, Адам, енот, бегемот, самозарождение от духовных космических эманаций и вообще все, на что способна ваша фантазия. Это огромная армада, но я ставлю на единицу против едва ли не бесконечности и полагаю, что выиграю, Дарвин рулит. Это и есть «я придерживаюсь теории».

Что значит – опровергнуть некую теорию? Для начала нужно включить регистр, в котором речевое поведение поднялось бы до обсуждения моделей. В модели вычленяются ключевые тезисы или даже главный Тезис, если это позвоночник в вашем скелете. Переломить хребет – обычно этого достаточно для зачета победы.

Повторимся.

Тезис – это то, что делит мир на две неравные части, оставляя за собой большую.

Большую по вероятности, разумеется. «Завтра днем будет отрицательная температура», – тривиальный и поэтому бесполезный, но рабочий тезис, если это сказано в моем родном городе Красноярске в феврале. Бывают и положительные температуры, но крайне редко. Более 90 % территории вероятности остается за тезисом. «Завтра будет плюсовая температура», – правильный тезис, если сказано в том же месте, но в мае. Снова занято более 90 % территории. Хотя иногда бывает и снегопад.

А сейчас мы перейдем к Большим Мировоззрениям. Структура разная, но обычно везде можно нащупать нечто вроде позвоночника. Если базовый тезис вычленяет мир, вероятность которого более 50 %, это рабочее знание. Лучше ставить на него, чем против. Но если мир, соответствующий тезису, вероятен менее, мы имеем подделку под рабочее знание. Идея может радовать, вызывая какие-то переживания в мозге, но это уже не к нам, а к другим специалистам. Нам важно, насколько мировоззрение про реальность, а не только про чью-то психику.

Дальше ограничимся наметками. Работы, если ее проделывать до конца, видится слишком много. Заявка на то, что многое, полагаемое тем или иным мировоззрением, основано на логической ошибочности. Можно назвать это по аналогии «когнитивными искажениями второго порядка». Обычно основано на тех или иных искажениях первого порядка, базовых и понятных. Принимаясь в качестве оснований, они вызывают дальнейшую ошибочность.

Схема работы с подопытным воззрением проста. Вначале означить, что имеем в виду, чтобы не зацепить соседние построения. Далее вытащить из кучи эмоций, аргументов, наглядных примеров и дальнейших следствий собственно тезисы (можно лишь один позвоночный). Они ставят, что мир с вероятностью более 50 % этому соответствует. Мы ставим, что нет.

Если наше нет обосновано как полагается, дело сделано. А как полагается?

В некоем смысле правильные размышления (как бы они ни протекали внутренне) оформляют себя как вычисления.

Наука как поппер, доведенный до состояния байеса, примерно это и делает. Есть правила того, какие операции над информацией допустимы, массивы того, что мы полагаем текущим знанием, и массивы входящих данных. Новая информация, попадая в систему, изменяет значение предыдущей, а из предыдущей следует то, где и как мы будем получать новую. Получается своего рода открытая формально-логическая система, где мир выступает нашим партнером, вводя в систему новые данные и делая процесс вычислений принципиально незавершимым, ибо новые данные всегда будут. И пока они есть, мы не можем сказать, что знаем что-то наверняка и полностью, знание относительно и вероятностно.

По сути это логический механизм в широком смысле, с участием мира. Но часть ошибок для своего выявления даже не требует новых порций экспериментов. Если они основаны на нарушениях логических и семантических правил, они уже представлены как ошибки. Выйти на балкон и посмотреть, какая сейчас погода, – это эксперимент, проверяющий гипотезу «на улице пасмурно и плюс двадцать». Но если кто-то говорит, что сегодня погода красная, на балкон можно не выходить. Собеседник очевидно оперирует знаками таким образом, что почти не является собеседником.

Но это крайний пример разрушения языковых норм. Наш гипотетический собеседник может сказать, например: «Сейчас на улице метель, потому что я вижу метель по телевизору, а что внизу – то и вверху, как учил великий эзотерик Гермес Трисмегист». Или представьте, что окна закрыты и шторы задернуты. Вам говорят: «На улице совершенно точно идет дождь». – «Почему?» – «Потому что у меня на душе дождь, и это же не само по себе».

Мы не будем всерьез рассматривать гипотезы о метели и дожде – мы будем рассматривать гипотезу, что с говорящим. Шутит? Болен? Имеет корыстный интерес в данном типе речевого поведения? В любом случае можно обойтись без балкона. Содержание высказывания уже зачеркнуто по его форме, надо лишь показать, где нарушены процедуры познания.

Сейчас мы тоже утрируем, но немного. С эзотерическим прогнозом погоды понятно сразу, а в рассмотрении более абстрактных вопросов ссылки на ящик, Трисмегиста и дождь в душе вполне в порядке вещей. Замените в нашем примере слово дождь на слово Бог, и получите фрагмент обычного разговора с верующим человеком: «Я чувствую в своей душе нечто, и это не может быть просто так. А если вы не имеете мой опыт – мне вас жаль, но передать его невозможно». Его манера аргументации будет считаться не коррелятом состояния психики, а манерой аргументации о мире. Ее вполне можно встретить в теологической литературе, в дискуссии на ТВ, в кухонном разговоре.

И Бог здесь не одинок. Подчас в такой же манере обосновывают некую мораль или национальные интересы. Мы же полагаем, что разговор здесь можно сворачивать – ошибка доказана, как только загорается красная лампочка, например «нарушен пункт 2.2. правил вывода суждения». Или пункт 1.3, неважно, как вы назовете пункты, важно, что нет такой работающей логики, где данная ошибка так или иначе не попала бы в общий реестр.

Могут ли оппоненты, говоря детским и старым языком, схлюздить? Сейчас мы по секрету наябедничаем (еще одно старое детское слово) – зачастую они только этим и занимаются. Например, начав с кивка: «Логически ваша позиция, наверное, сильнее моей». Но дальше финт: «Но мне вас жаль. В мире есть много такого, что не описывается логикой. Поверьте, я много пожил, и моя жизнь тому пример» и т. д. Он может великодушно предложить ничью: «Будем считать, что каждый остался при своем мнении». А может проигранную партию объявить и выигранной, почему нет, это лишь вопрос личной наглости: «Вы мыслите только логикой, а мне повезло – я вижу мир шире».

Что не так? Ваш собеседник только что на ходу изобрел свой вариант русского языка (если вы говорите на русском) и выдал свою личную семантику за общую норму, потому что на слух сойдет. Нет, не сойдет. Дискуссия, если она правильная, это всегда по правилам, простите за тавтологию. Но здесь все сводится к тавтологиям. Нет смысла садиться играть в шахматы, если любой игрок в любой момент может аннулировать правила. «Поставили мат моему королю? Но это лишь по узким правилам шахмат. Настоящие шахматы – они шире. Сейчас я отменю королей, вся власть – пешкам, и посмотрим. Что вы говорите? А если доской по голове? Шахматы – они шире». Нет, шахматы по определению это не «доской по голове». В шахбоксе, например, немного другие правила, но о чем бы ни шла речь, все задается определением.

Дискуссия имеет свое определение. Если вы сели за шахматный столик, вы играете в шахматы, и козырный туз в рукаве не поможет – здесь его нет. В определении дискуссии невозможен пункт, к которому фактически апеллирует хлюзда, что-то вроде «любой может объявить, что по своим правилам он выиграл». Логика на ее текущем уровне развития это и есть конвенционально общие правила.

Выиграл в логике это синоним «просто выиграл».

Мыслить помимо логики можно, но это все равно что начать играть пешками как шашками. По правилам шахмат вам тут же засчитывается поражение, противник встает из-за стола, получив балл в турнирной таблице, а вы можете двигать фигурки дальше, как вам угодно. Можно и доской по голове – физические законы мира не запрещают такое поведение, но к шахматам это не относится.

Вернемся к задаче-минимум. Далее, описав ошибку как ошибку, желательно что-то вписать еще в три графы.

Во-первых, ответить на вопрос «как это происходит?». Где нарушается логика понятно, но почему? Как именно устроен мир в той его части, что программирует эту ошибку?

Во-вторых, ответить на вопрос «чем это плохо?». Ну ошибка и ошибка. Если, совершая ее, мы что-то получаем (например, чувство собственной значимости или прилив оптимизма) и ничего не теряем, то почему бы ее и не совершить? Мы выступали за логику, но вообще-то прагматика нам важнее.

Здесь нет противоречия. Прагматика важнее, но ее сложно оценить. «Если я поверю в это, я буду счастливее или нет?» Да кто же тебя знает. Слишком много побочных историй. Сначала тебе, например, будет приятно. Потом ты найдешь каких-то новых друзей. Потом потеряешь старых. Потом упустишь какую-то возможность, будешь мучим сомнением. Потом снова будет приятно. Потом избежишь репрессий. Потом под них попадешь. Или то же самое в обратном порядке. Или в любом другом. Или вообще что угодно. Это очень сложно посчитать: как тебе будет житься с новой теорией. Проще посчитать, насколько она лучше или хуже других теорий в качестве карты мира или инструкции к нему, и считать, что рабочие карты и инструкции в среднем лучше нерабочих. То есть логика здесь не более чем главное средство прагматики, но и не менее.

Но если можно как-то перейти сразу к прагматике – это хорошо. Если можно показать, как теории в среднем помогают или вредят их носителям, это нужно показать.

В-третьих, стоит ответить на вопрос «что нам с этим делать?». Если в чем-то важном обнаружена дырка, вещь выбрасывают или латают. Надо что-то делать, иначе что-то будет делаться с нами – и вряд ли нам понравится. Но здесь разговор рискует затянуться, так что эту часть, может быть, стоит обсудить в другой раз.

Глава 32

Религия: защищая ворота

Забота о школьниках. – Ленивое дело атеиста. – На троих без теолога. – Пластилиновая вера. – Золотой фонд литературы.

Мы говорили, что рациональность – это козырная масть. Способный студент, если будет держаться рациональности, будет сильнее Фомы Аквинского – настолько, насколько козырная семерка сильнее простого туза.

Некоторых это почему-то оскорбляет. В их картине мира, возможно, семерки не должны бить тузов по этическим или эстетическим соображениям. Ведь туз сам по себе умнее, за ним опыт, мастерство, годы жизни, он интереснее как человек. Наверное, величайшие теологи человечества умнее и интереснее обычных студентов, но прав будет студент. Козыри есть козыри.

Двое моих товарищей (один верующий, другой атеист) были почти оскорблены книгой Докинза «Бог как иллюзия». «Так нельзя, – сказал один, кстати, атеист. – Это какой-то примитив». – «Какая разница? Где именно не прав автор? Что не так?» – «Мне это просто противно». – «Но все-таки?» Собеседник махнул рукой, давая понять, что тема ниже его достоинства.

Второй, верующий, был конкретнее. «Докинз разбирает старые доказательства бытия божьего, но современные теологи доказывают по-другому». Я попросил ссылок. По-моему, самому свежему доказательству там несколько веков, но мало ли, вдруг я не в теме. Разумеется, ссылки пообещали, и, разумеется, я их не видел. «У нас есть такие ракеты, но мы вам о них не расскажем» (была такая песенка). А книжка и в самом деле простая, как сказал первый сложный товарищ. Осилит даже школьник, если ему надо. Но это не погрешность, а достоинство.

Чем проще можно сказать какую-то правду без потери в правде, тем проще это надо сделать.

Хотя бы из заботы о школьниках.

Простота изложения связана с простотой задачи. Религиозная философия, как правило, не представляет ничего сложного. И дискуссия с ней тоже. Это школьная задачка, недаром мы вспомнили старшеклассника. Ученого стоит звать только в крайнем случае, если полемизировать с какой-то гибридной формой, где религию будут защищать с позиций не только и не столько религии.

Позвоночным тезисом почти любой религии считают «Бог есть», но мы сами расширим территорию оппонента. Давайте считать тезисом «Предпочтительнее считать, что Бог есть, и вести себя, исходя из этого». Это расширенная версия, «Бог есть» – лишь вариант, удовлетворяющий условию. Если Бог есть, так и предпочтительнее считать. Но возможно его нет, или скорее нет, чем есть, но по каким-то причинам лучше верить в то, чего нет. Дальше мы поговорим об этих причинах, и если бы они были, мы готовы были бы оказать им уважение и признать религию правой даже в этом случае. Хотя в те времена, когда люди действительно верили, а не верили в свою веру, за такой тип религиозности могли сжечь на костре.

Чтобы доказать, что Бога нет, нам не нужно это доказывать. Никаких вылазок из крепости. Все это детская удаль и бездумная подстава. «А еще попы воруют», «А еще в космос летали и Бога не видели» – не надо, это все для советских пионеров. К сожалению, такие вылазки в книге Докинза тоже есть: «Посмотрите, сколько людей погибло в религиозных войнах». Много погибло, но нельзя сказать, что если бы не случились религии, то у нас не было бы войн или были бы какие-то другие войны, на которых погибло бы меньше народу. Когда церкви предъявляют ужасы инквизиции, я предпочел бы играть за инквизицию, настолько это обычно нелогично.

Бога нет по очень простой причине. Нет ни одного действующего способа доказать, что он есть.

Бремя доказательств всегда на той стороне, которая утверждает. Если вы, вслед за нами, атеисты, вам не надо ничего делать в споре. Просто улыбайтесь и приглашайте на штурм, пока он не состоялся, – победа по умолчанию уже за вами. Мы просто защищаем крепость, или, если угодно, стоим на воротах. Если хоть один гол будет забит – мы проиграли. Описаны десятки способов отправить мяч в сетку, на самом деле не существует ни одного.

Не распаляйтесь и не распыляйтесь. Оборонять крепость проще, чем ее брать. Именно поэтому наш студент выдержит осаду армии докторов теологии. Его дело нехитрое.

Если выйти из крепости все-таки очень хочется, не возводите факты в теории («пастыри воруют», «религиозные фанатики убивают» – все так, но атеисты это тоже умеют). Дедуктивно атакуйте с воздуха и работайте, как говорится, по площадям.

Если религия – это теория о мире, то она плоха хотя бы тем, что а – крайне избыточная и б – крайне мягкая.

Про мягкость и избыточность теорий уже велась речь.

Избыточность означает, что область, означенная как религия, полностью объясняется в рамках научной картины мира. «Вот это и это произошло по тем-то и тем-то причинам». И так про все, что там есть. И нет того, что не поддалось бы объяснениям. Историк, психолог и логик, будучи атеистами, справятся на троих, теолог избыточен.

Все проявления религиозной жизни можно объяснить с учетом того, что религиозные теории не истинны как суждения о мире.

Это достаточная модель – сверх нее ничего не надо, и она уже есть. А затем приходит теолог и говорит: «Знаете, я тоже могу это объяснить, но мне придется ввести ряд допущений и новых сущностей».

Пусть можешь, но зачем? Не нужно наступать на бритву Оккама. Все уже сделано без тебя дешевле и проще. В эпистемологии лишние сущности, факторы и страницы – это как в экономике лишние пункты в смете: «Я вижу, вы написали план ремонта за 10 млн. Думаете, самые умные? У меня есть план, как сделать то же самое за 20 млн». Если второго подрядчика привечают, а не выставляют за дверь, то в экономике это обычно объяснимо словом коррупция.

Принятие версии теолога мы назвали бы по аналогии коррупцией мышления. Такие идеи не принимают просто так, обычно есть реальный мотив, лежащий за пределами самой идеи. Можем добавить, что наша не святая троица (историк + психолог + логик) обычно может рассказать еще и про реальный мотив.

Далее, второй пункт.

Очевидна сильная варьируемость религиозных теорий. Эту историю можно рассказать слишком многими способами.

Когда-то каждый народ имел свой вариант, сейчас уцелели лучшие, но их все равно слишком много. Нельзя верить во все религии сразу (тот, кто до этого додумается, просто изобретет еще одну религию). Если они верны исключающим друг друга способом, то вероятность, с которой верна одна из них, обратно пропорциональна их общему числу. Если видишь эту математику, этого достаточно, чтобы не верить. Известна фраза историка Стивена Генри Робертса:

«Я утверждаю, что мы оба – атеисты. Только я верю на одного бога меньше, чем вы. Когда вы поймете, почему вы отрицаете всех других возможных богов, вы поймете, почему я отрицаю вашего».

Считайте, что, будучи вратарем, отпнули мячик и пару раз попали в чужие ворота. Тем временем по вашим воротам били бы с разных позиций, но все эти мячи легко ловятся.

Давайте вкратце пробежимся по всем способам забить нам гол веры. Все доказательства, что Бог есть, или, если брать шире, что вера в него предпочтительнее, я бы разнес по трем группам. Условно я назвал бы их детские, юношеские и взрослые. Если кому-то не нравятся такие названия, назовите группы на свой вкус.

В первой группе были бы доказательства от якобы эмпирии, во второй – от якобы логики, в третьей – от якобы прагматики.

В первой группе собраны апелляции к опыту. «Я своими глазами видел». Но чаще так: я читал про тех, кто своими глазами видел, или видел того, кто видел.

Прямое доказательство от эмпирии здесь было бы одно – нечто обратилось бы к людям, представилось Богом (уточнив, какой конфессии этот бог), после чего рассказало бы и показало достаточно, чтобы в этом можно было убедиться всем желающим. Или это сделал бы его агент, но проделав примерно то же по масштабу. Насколько знаю, такой опыт еще ни разу не зафиксирован так, как обычно принято фиксировать то, что потом считают достоверным опытом.

Рассказы о том, что три тысячи лет кто-то что-то видел, по классу ближе всего к сокровищницам мировой литературы. Если вы считаете, что таким рассказам можно верить, то, пожалуйста, верьте всем повествованиям в этом жанре, а не выбирайте лишь те, что нравятся. Нет оснований, например, по которым ближневосточная мифология имела бы главный статус относительно греческой, индийской, китайской и какой угодно еще.

Если же кто-то здесь и сейчас утверждает, что получал подобную информацию в частном порядке, можно заметить, что такое в частном порядке не получают. Это чисто статистический байесовский вывод, а значит, почти безупречный. Смотрите, некто говорит, что стал обладателем эксклюзивной информации, она переворачивает научную картину мира и т. д. Наши версии:

А – сумасшедший;

Б – жулик;

В – так и есть. Научная картина мира перевернута. Иногда такое бывало.

Теперь спросим, какие у нас приоры. Мы пока не спрашиваем, есть ли у нашего «инсайдера» сильные свидетельства в свою пользу. Первое, что мы должны сделать, сопоставить примерное число, сколько вообще на свете: а – сумасшедших, б – жуликов, в – людей, перевернувших картину мира. На этой стадии видно, что «инсайдер» с вероятностью более миллиона к одному (или какая там пропорция?) не заслуживает доверия. На второй стадии он мог бы подправить репутацию, мертвую изначально, каким-то сильным свидетельством. Подошло бы, например, пророчество. Или изобрести что-то на сто лет впереди эпохи. Но этого никогда не бывает в таких случаях. Мертворожденная репутация убивается дальше.

Энтузиасты находят и косвенные доказательства. «Мощи лечат», «молитва исцеляет», «бес вселился», «нимб светится».

Во-первых, будь это так – это было бы слишком косвенно.

Каким образом корпус догматических текстов обоснован тем, что некто болен странной болезнью, и она прошла бы от непонятных науке действий? «Что-то в этом есть» – вот и все, что этим пока доказано, а вовсе не Священное Писание. Аналогичным образом, если бы лекарь был марксист и успешно гонял бы буржуазных чертей именем Маркса – Энгельса, это не доказывало бы правоты «Капитала».

Во-вторых, мы сейчас все равно обсуждаем то, чего нет. Например, молитвы проверялись экспериментами. Результат известен – молитва не лечит.

Мы сейчас говорим в ареале христианства в частности и авраамических религий вообще, так удобнее, культурно ближе. Но если подставить, например, индуизм – мало что изменится.

Глава 33

Религия: если Бог за атеистов

Необходимый розовый бегемот. – Начала мало. – Погугли в день субботний. – Впереди Иисус Христос. – Убийственные корреляции.

Вторая группа доказательств условно «юношеская». Простите, здесь то, что обычно называют «философскими доказательствами бытия Бога».

Они не столь наивны, как детские (там просто принимают на веру то, что тебе сказали), и кажутся умными, серьезными, вескими. Но кажутся. Когда на них ссылаются как на истину, остается ощущение, что человек не проделал работу до конца. Зашел в некую область, познакомился, увлекся, влюбился и не удосужился посмотреть, что говорится на стороне критики. Они все давно разобраны в истории мысли. Но влюбленного так просто не испугать, можно просто не читать до конца. Очень по-юношески. В философии, как ее понимают любители, вообще очень много юношеского.

Коротко пробежимся по пунктам. У них нет строгого числа, и не верьте тем, кто уверяет, что есть. Вероятно, сколько бы их ни было, можно изощриться и добавить еще одно.

1. Онтологическое доказательство. Считается самым чистым, на одной логике. Мы представляем Бога как самое совершенное существо. Если есть какое-то совершенство, оно по определению присуще Богу. Например, он всезнающий, всемогущий и т. д. Ему присуще все положительные атрибуты. Мы не может представить Бога, например, злым. Если быть добрым лучше, значит, Бог добр. Но существовать лучше, чем не существовать. Это еще один предикат, без которого не обойтись. Если мы представляем совершенное существо несуществующим, то мы представляем его как несовершенное. Это противоречие. Следовательно, совершенное существо существует. Впервые доказательство приведено Ансельмом Кентерберийским, примерно такое оно у Декарта и Спинозы.

Что не так? Мы слишком вольно жонглируем словами, чтобы называть это логикой. Нечто становится с необходимостью существующим только потому, что мы помыслили его таковым. Давайте мысленно отнимем ряд совершенств у гипотетического существа. Давайте помыслим, например, пусть не всеблагого и не всемогущего, но с необходимостью существующего розового бегемота. Если он не существует, то в нашей мысли будет противоречие. Следовательно, розовый бегемот существует. Или все-таки нет?

К тому же странно относить существование к ряду предикатов-совершенств. Если к огороду добавить пару соток и поставить теплицу, можно сказать, что огород стал больше и лучше. В некотором смысле ближе к совершенству. Но нельзя сказать, что существующий огород лучше несуществующего. Этот пример приводили много раз, вместо огорода там были, кажется, остров, дом, что-то еще. Неважно, что именно. Мы никогда не позволим себе нести такую глупость про огород, но почему-то позволяем про Бога.

2. Первый космологический аргумент. У всего в мире есть начало. Чтобы ряд не был бесконечен, должно быть первоначало всего, и это первоначало Бог. Во-первых, что мешает счесть ряд бесконечным? Во-вторых, что мешает вообразить первоначало, не имеющее отношение к Богу? Скажем, Большой Взрыв? Это более простой вариант (не надо громоздить в кучу всезнание и вемогущество), и хотя бы только этим он лучше согласно бритве Оккама.

3. Второй космологический аргумент, который при желании можно счесть первым. Звучит так же, только слово начало меняется на слово причина. Возражения похожие. Причинность подразумевает, что она существует во времени, но до рождения Вселенной не было ни пространства, ни времени – стало быть, нельзя и говорить о причине. Можно представить и беспричинное зарождение (не будем вдаваться, но в квантовой механике есть такие процессы). Наконец, можно представить и причину – но почему она, будучи лишь причиной, непременно тянет все остальные атрибуты Бога? Можно быть причиной и без всеблагости.

4. Телеологическое доказательство. Если вы нашли в поле часы, то вряд ли они возникли там сами. Вы подозреваете, что их создал мастер. Но природа намного сложнее часов, и тем более не могла возникнуть сама. Следовательно, есть Создатель. Это любимое доказательство для ученых-биологов, того же Докинза. Все давно и прекрасно объяснено – как часы возникают без всякого мастера. Не надо спорить там, где можно просто почитать.

5. Психологическое доказательство. Идея Бога слишком сложна и совершенна для нашей психики, чтобы она могла возникнуть там сама. Поэтому ее внушил Бог. Вообще-то есть много куда более сложных идей, вероятно, они внушены другими Богами. Богом теории относительности, богом квантовой физики, богом теории эволюции…

6. Историческое доказательство. Нет ни одного народа без религии, и это неспроста. Все не могут ошибаться, значит, Бог есть. Что сказать? Мало какие народы считали Землю шаром, и это неспроста. Значит, Земля плоская.

7. Этическое доказательство. Людям необходим совершенный нравственный идеал, чтобы они сверяли себя по нему. И таким идеалом может быть только Бог. Вообще-то не обязательно. Чтобы быстро бегать, нам не обязательно нужно иметь образ совершенного бегуна. Аналогично и с этикой.

Наконец, третья большая группа, сравнительно новая и вряд ли сильно популярная во время, когда верили почти все и по-настоящему. Это уже знакомая «вера в веру». Как она себя представляет?

Человек не утверждает, что содержание его утверждений описывает в мире что-то реальное. Но продолжает это, тем не менее, утверждать.

Религия используется, но не как наука. Наука – карта территории и инструмент ее обработки. А религия это что-то, нужное не для описания реальности и ее обработки, но все равно нужное.

Самое простое – это просто маркер коллективной идентичности. Русский – значит, православный. Турок – значит, мусульманин.

Это не обязательно идентичность больших групп. Единиться можно небольшой группой и даже уже не существующей. Один человек описывал мне мотив своего крещения: «Понял, что хочу быть вместе со своим родом, предками, а они все православные». Про устройство мира в этом выборе вообще ничего не сказано. Разве лишь то, что надо держаться предков.

Бывают и более теоретические мотивы. Самый известный, наверное, так называемое пари Паскаля. Он сводил теоретический вопрос, есть ли Бог, к более прагматическому. Зачем нам это знать, какие здесь ставки? Если Бог есть, а мы в него не верим, игнорируя его заповеди, мы вместо вечной жизни получим вечное проклятие. Это умопомрачительной проигрыш. Если же мы верим в Бога, а его нет, наш проигрыш вполне умеренный. Проживем без пары симпатичных грехов, только и всего. Может быть, это даже обернется выигрышем. Таким образом, независимо от того, есть ли Бог, верить в него предпочтительнее, чем не верить. Такие уж ставки.

Возражение простое. Если Бог существует, вряд ли он сильно ценит тех, кто верит в него лишь по «мотиву Паскаля». По крайней мере тот Бог, про которого обычно говорят.

Предположим, что Христос, во-первых, существовал, во-вторых, был человеком, в-третьих, вел себя так, как описано в Евангелии (с поправкой на то, что если он человек, то он не воскресал, не творил чудеса и т. д.). Но каким-то образом его воскресили. Ему дают время, чтобы он ознакомился с тем, что произошло за последние две тысячи лет. Теперь у него современный уровень знаний при том, что этика и пафос остались, как было тогда. Затем ему показывают, например, биолога Ричарда Докинза и дьякона Андрея Кураева и задают вопрос – ты за кого? Я рискнул бы поставить не на Кураева. Специально написано «Андрей Кураев», чтобы взять образованного человека, интеллектуала. Если заменить эту фамилию на «случайно взятый церковник», полагаю, это лишь увеличит шансы английского ученого. Можете считать это моей фантазией…

Просмотрим еще шире. В мысленном эксперименте можно обойтись без воскрешений. Допустим, Бог существует – раз. Допустим, Бог требует от людей некоей нравственности – два. Допустим, в теоретических вопросах главная добродетель – это честность – три. Берем уровень знаний человечества на данный момент.

И что? А то, что научная честность сейчас требует встать на сторону атеизма. Истинный христианин, если понимать под христианством моральное учение, парадоксально не смог бы сейчас остаться религиозным именно потому, что истинный христианин. Про это было еще у Ницше.

Но мы сказали – предположим, Бог существует. Но так получилось, что система знаний в моменте не дает возможность привести достаточно свидетельств за религию. В X веке позволяла, такие тогда были знания. И через тысячу лет позволит (если Бог есть, то развитие знаний не могло бы не привести к нему). А вот сейчас – увы. И предположим, что этот Бог, временно от нас скрытый, судит людей, в том числе и за то, что они думают и говорят сейчас о религии.

И тогда Бог сейчас симпатизирует атеистам. Именно они гнут линию честности, но так и надо, если дух Завета считать важнее его буквы. Я бы не боялся, что такой Бог меня осудит, и хотел, чтобы в материалах дела в небесной канцелярии была пометка про атеизм. Возможно, данная добродетель искупила бы какие-то грехи.

Говоря о прагматике веры, зайдем с другого конца. Согласно Нассиму Талебу, уместно говорить о рациональном поведении, а не о рациональных убеждениях. И если то, что мы сочли бы иррациональными убеждениями, ведет к рациональному поведению, то все хорошо, надо оставаться с ними.

Ключевое слово здесь – если. Поведение важнее убеждений – да. То, что Талеб имеет в виду, случается, и довольно часто, – да. Но обычно иррациональные убеждения все-таки ведут к иррациональному поведению.

Считается, что религия смягчает нравы. Когда-то – возможно. Сейчас – нет. Давайте сравним два статистических массива. Уровень преступности по странам и уровень их религиозности. Сначала была идея просто взять две тематические карты мира и предложить поискать отрицательную корреляцию. Зная, что там либо никакой, либо положительная (смотря что для вас значимая корреляция).

Индикатором преступности можно было считать «число убийств на 100 тысяч человек». Большинство источников покажет одно и то же. А вот «уровень религиозности» можно измерять сильно по-разному. В одной и той же стране, в один и тот же год число атеистов может по итогам соцопросов разниться в разы. И это не происки дьявола, а следствие того, в какой форме был задан вопрос. Доходит до смешного: в Канаде часть опрошенных отнесла себя к католикам или протестантам и параллельно заявила, что не верит в Бога. Если верить статистике на момент написания этих строк, то в Бога не верят 33 % канадских католиков и 28 % протестантов. Отсюда понятно, что, какую бы карту религиозности мы ни привели, всегда можно сказать, что это какая-то не та карта, а есть другая, более правильная.

Но какие бы массивы мы ни брали, пропорции будут неизменны. Например, Африка и Латинская Америка по любым данным более религиозны, чем Европа. В самой Европе Италия и Испания более религиозны, чем Англия и Франция, и вообще, юг Европы религиознее Севера. Как ни формулируй вопрос, Польша гораздо религиознее Чехии и т. д. В США вера слабеет ближе к побережьям, в Азии – по мере того, как с Ближнего Востока мы уходим в сторону Дальнего.

Теперь вернемся к убийствам. Эпицентр насилия – Африка и Латинская Америка. Спокойнее всего в Европе. И если это не положительная корреляция, то что? Внутри же самой Европы скорее отсутствие каких-то значимых корреляций, как, впрочем, и в Азии. Можете поискать данные сами. Если это делать честно, по состоянию на текущий 2020 год будет, как мы сказали, либо ничего, либо корреляция положительная.

Как так? Неужели религиозность способствует агрессивности или агрессивность располагает к религиозности? Если тупо смотреть на карту – подчас видишь именно это. Если смотреть менее тупо, то учитываешь, что корреляция – это не причина. Религиозность не ведет к преступности, как и наоборот, но вероятно, обе переменные связаны через набор схожих причин. Бедность, плохое образование, традиционное общество и т. д.

Как сказано, не стоит искать гангстеров в церкви, корреляция не причина. Но вероятность того, что вас убьют или ограбят, в среднем будет ниже в более атеистичном обществе.

И раз уж зашла речь о корреляциях, грех не процитировать известную книгу.

«Единственный обнаруженный мною веб-сайт, перечисляющий „ученых-христиан, получивших Нобелевскую премию“, приводит шесть фамилий из нескольких сот лауреатов. Но оказалось, что из этих шести четверо премии не получали, а по крайней мере один, насколько мне известно, не является верующим и ходит в церковь только по причинам социального характера. […] Опубликованное Ларсоном и Уитхемом в 1998 году в ведущем журнале „Природа“ исследование показало, что из американских ученых, достаточно высоко ценимых коллегами, чтобы быть выбранными в Национальную академию наук (степень, аналогичная членству в совете Королевского научного общества в Великобритании), только около 7 % верят в персонифицированного бога; такое преобладание атеистов почти зеркально противоположно картине в американском обществе в целом, где более 90 % населения верят в сверхъестественное существо какого-либо рода. Для менее известных ученых, не являющихся членами Национальной академии наук, отмечаются промежуточные данные. Как и в случае их более маститых коллег, верующие составляют меньшинство, но гораздо большее в процентном отношении – около 40 %. В соответствии с ожиданиями американские ученые оказываются менее религиозными, чем население в целом, а самые выдающиеся ученые являются самыми нерелигиозными из всех».

Ричард Докинз, «Бог как иллюзия»

Похожую статистику по самому Королевскому научному обществу получили коллеги Докинза.

«Для количественной оценки мнений использовался стандартный метод – семибалльная шкала Лайкерта. […] Подавляющее большинство членов совета Королевского научного общества, аналогично подавляющему большинству членов американской НАН, являются атеистами. Только 3,3 процента членов совета полностью согласились с утверждением о существовании персонифицированного бога (выбрали значение 7), в то время как 78,8 % категорически с этим не согласились (выбрали значение 1). Если назвать „верующими“ участников, выбравших 6 или 7, а „неверующими“ – выбравших 1 или 2, то количество неверующих составило 213 против всего лишь 12 верующих».

Ричард Докинз, «Бог как иллюзия»

Снова не будем путать корреляцию и причину, но сейчас приведен статистический факт: образованность и религиозность – обратно пропорциональны. Если кто-то хочет привести яркий противоположный пример – есть куча таких единичных примеров, конечно. Заберите их, они ничего не значат. Важны только статистические массивы.

Глава 34

Религия: когда она пройдет

Традиции как полезные инструкции. – 200 ответов на 100 вопросов. – Стадия неприменения. – Что доверить родноверу? – Заняться чем-то умным.

Теперь о том, чем мешает религия. Еще раз сыграем за оппонентов – если ничем не мешает, то в чем проблема?

Напомним, любой тезис – это урезание в модели мира и отказ от альтернатив. Быть убежденным в чем-то одном значит отвергать что-то другое. Вопрос правомерности какой-либо идеи сводится к тому, есть ли у нас лучшие идеи про то же самое. Если ничего нет, начать можно с чего угодно, скорее всего, нечто будет лучше, чем ничего. Отсюда понятно, что еще пятьсот лет назад авраамические религии были неплохим вариантом.

Традиция – не самый плохой поставщик мемов, как бы мы ни ругали традиционное общество. В любом случае эта культура (назовем ее набором т-мемов) прошла отбор временем, как минимум с этим можно жить.

Жить так, как жил твой прадедушка, лучше, чем жить случайно, потому что прадедушка точно выжил, а случайным образом это может и не случиться. Но если альтернативой будет рациональность, традицию можно отложить, ибо в худшем случае, если у рациональности не получится, она сама ее вспомнит и вернет как было.

Традиционалисты обычно не понимают, что рационалист не исключает их способы, но низводит до роли бекапа на черный день. В худшем случае все будет как было, в лучшем – будет лучше. Примерно такая ставка рациональности, и ее надо играть сразу, как только замаячила такая возможность.

Религия в широком и практическом смысле – это свод норм. Как правило, это набор классных, сильных т-мемов, насколько они вообще могут быть сильными. Кого слушать, что есть, как пить, с кем спать – обычно это полезные регламентации жизни, своего рода «техника безопасности» проживания на данной земле. Это сильно больше, чем ничего, и понятно, почему наши бестолковые предки так привязались к подаренной стохастическим процессом инструкции. Просто потому, что те, кто не привязался к подобным инструкциям, не стали ничьими предками. Жившие от балды не оставили нам ни своих генов, ни своих мемов.

Пока я говорю так, как говорят апологеты религии. Пока все верно. Все меняется с рождением рациональности и ее, соответственно, р-мемов. Теперь приверженность неплохим т-мемам означает не выбор лучшего из возможной кучи (инструкций, продиктованных случаем, модой, инстинктом, минутным кайфом, чьей-то злой суггестией – куча большая), а отказ от лучшего, пусть и не в пользу худшего.

Это и есть ответ на вопрос: «Чем вредна религия».

Иногда говорят, что религия совместима с наукой в частности и с рациональным мышлением вообще. Легко показать, что это не так. Как только возникает хоть одна общая тема, различие методов обращения с информацией (к чему и сводимо самое принципиальное различие т-мемов и р-мемов) даст разные результаты.

Разные ответы будут почти на любые вопросы. Как устроена Вселенная? Как возникли жизнь и культура? Как нам понимать историю? Что такое разум? Что такое преступление? Что такое успешность? Как нам одеваться, питаться, размножаться? Что с сексом? Что с финансами? Что с искусством? Что с контролем? Что с сотнями разных традиций?

По любому значимому вопросу религия даст не тот же ответ, что рациональность. Если мы верим, то должны принять этот ответ и отказаться от того, который лучше. Из тысячи вопросов все-таки можно найти несколько, где религия угадала в переборе оптимизаций, и ее ответы смотрятся удивительно здраво и сильно. Конечно, такие ответы есть, в виде исключения.

Единственный способ видимого примирения – затыкать рот одной из сторон, как только она начинает превращаться в оппонента. Раньше это проделывали с рациональностью, теперь обычно с религией.

В 1600 году рациональности могли доверить то, что ей разрешила бы религия. Как устроена Вселенная, кто такие люди и как им жить – это важно, но это мы уже знаем. Прикладные задачи нам менее интересны, здесь вам можно – проектируйте свои пушки и корабли. Теоретизируйте там, где это поможет с пушкой. В 2000 году в большинстве стран мира, если наука видимо расходится с тем, что было религиозным каноном в 1600 году (и вряд ли сильно поменялось), то считается, что канон касается лишь религиозной общины. В общей школе, за редким исключением, дается вариант, предлагаемый рациональностью.

«А это мой младший коллега по второстепенным вопросам. Славный малый, хотя мы редко пересекаемся» – формула мира та же, только за четыреста лет поменялись роли (хотя еще не везде).

Там, где обе стороны начинают говорить одновременно и мы вежливо делаем вид, что оба мнения нам равно дороги, обычно выходит скандал. Но жить в обстановке скандала долго нельзя. Рано или поздно общество все-таки решает, кто старший.

Но давайте уточним, кому и в каких условиях т-мемы религии начинают мешать. Если по условиям социального места рациональность там не нужна, то непонятно, чему ущерб. «Это помешает вам принимать лучшие решения!» – «Окстись, дядя. Какие решения?» Если человек всю жизнь занят монотонным исполнительским трудом, его досуг и наклонности соответствуют его основному занятию, то ему нечего терять. Странно пугать человека, что он начнет хуже думать, если в его социальной нише думать не нужно и даже вредно.

Увы, такие ниши бывают. Если он начнет принимать героин, это разрушит его тело, поэтому и нельзя. Мышление при этом можно разрушать как угодно, поэтому он может держаться любых идей. В его жизни от его идей все равно ничего особо не зависит. Он использует их примерно так, как люди используют пиво (хватит уже про опиаты): не для того, чтобы успешнее что-то сделать, а чтобы с кайфом ничего не делать. Это, кстати, неплохой тест.

Рациональность подразумевает, что вы будете жить согласно тому, как думаете.

Полезность идей растет пропорционально их использованию. Можно подумать, это банальность – и с любыми идеями как-то так. Не с любыми.

Есть идеи, полезность которых обратно пропорциональна их применению.

Например, некто считает, что его страна – лучшая на свете, она везде и всегда чемпион. Это сомнительная идея независимо от того, в какой стране он живет. Но она, возможно, полезна, если не воплощается в практике. Если ты ничего не делаешь в своей жизни, можешь так считать. Вся полезность идеи выжимается из нее на стадии неприменения. Например, человек лежит на диване и испытывает прилив гордости, радуется победам (есть они или нет – здесь вообще неважно, поскольку это не сказывается на его чувстве). Но положим, он решил жить по своей вере: покупать только отечественные товары, хранить деньги только в местной валюте, ставить деньги на сборную в любом спорте, воспринимать знание только от патриотов и т. д. Жизнь начнет ощутимо ухудшаться. Хочется сказать излишнему патриоту: «Не вставай с дивана, не совершай ошибку!» Мы отвлеклись, про патриотизм еще будет. Здесь важно, что патриотизм с религией похожи.

Нет разницы в том, что ты думаешь, если думать не входит в твои задачи.

А если входит? Представьте, вам надо нанять человека проектировать космолет или управлять хедж-фондом. Оба занятия подразумевают рациональность занятого. Два претендента. Допустим, почти все анкетные данные равноценны. Сопоставимое образование, опыт и т. д. Маленькое различие – вы знаете, что один кандидат родновер, верит в бога Сварога. Всерьез, то есть говорит это на людях, ездит куда-то в лес на капище, справляет ритуалы вместе с единоверцами. Кого возьмете? Вам от этого человека ничего не надо – только его мышление. Его хобби вас не волнует, но выясняется, что волнует, потому что вы, скорее всего, подозреваете корреляцию, и, скорее всего, вы правы.

Мы специально написали Сварог. Могли написать Перун, Один, Дионис. Чтобы было резче. В массовом сознании религии делятся как бы на приличные («с Богом сам президент») и не очень (секты, экстремисты, чудики). Однако то, во что еще верят массово, для меня и многих рационалов почти такой же Сварог. Полагаю, если все пойдет, как идет, со временем «стадии Сварога» достигнет любая религия. Если вас смущает славянская мифология, можете называть это «стадией Деда Мороза». Всерьез никто не верит, но все наряжаются, празднуют, чему-то рады. То есть в культуре что-то останется, возможно, что-то ритуальное, праздничное. Немного особняком стоит буддизм: он мог бы превратиться в психологическое течение. Впрочем, это и сейчас не вполне религия.

Были времена, когда думать не входило в задачи почти всего населения. Если убеждения все равно не касаются практики, они могут быть какие угодно и обычно оптимизированы по мере их приятности.

Религия – прежде всего очень приятное занятие, она утверждает несколько очень важных, радостных тезисов. Во-первых, ничто не случайно, в мире есть порядок, за которым следит всемогущее Существо. Порядок – это хорошо. Во-вторых, это существо к тебе изначально расположено. Мало того, что совершенство есть – оно еще тебя любит. В-третьих, его пожелания к тебе оправданны, справедливы и в принципе выполнимы. Самое совершенное существо в мире тебя любит, просит ответить взаимностью, выполнить ряд полезных, несложных вещей – и взамен гарантирует, что у тебя все будет хорошо. Это очень радостная картина мира. Если за эту радость не надо платить, ее надо брать. Проблема лишь в том, что подобно веществам, также изначально вызывающим радость, позднее это может обернуться выставленными счетами. То, что мы потеряли, также можно было конвертировать в радость, и вопрос, по какую сторону баланса радости больше.

Это можно посчитать? Довольно часто (как и в случае, например, алкоголя) очень многое зависит от конкретики – среды, психики, организма. Но у религии есть общее и важное преимущество перед химией. Химия предъявляет счет всем, а религия – нет.

Здесь ответ сразу на два вопроса – как была возможна религия и как она может перестать быть возможна? Когда те, кто освобожден от уплаты, численно доминируют, религиозные мемы обречены на успех и расходятся, как расходилась бы беспохмельная водка. Но когда тебе надо быть рациональным, вылазит та самая корреляция.

Профессиональные спортсмены вынуждены соблюдать определенный режим. Такая у них доля. Они могут его нарушить, но все понимают, что зря. Так когда религия уступит позиции? Ведите людей заниматься чем-то сложным и рациональным, этого хватит. Недаром фундаменталисты ненавидят цивилизацию в целом – науку, технологии, большие города. Они чувствуют, откуда исходит угроза.

Глава 35

Магия: с кортиком на танк

Что вероятнее под кустом? – Миллион ждет вас. – Мои личные чудеса. – Медитация и коньяк. – Выбирайте огнестрел.

Напомним, что сильные утверждения требуют очень сильных свидетельств.

Обычно люди не до конца представляют, насколько сильно утверждение «я маг». Для сравнения: оно сильнее, чем заявление из уст случайного пьяницы под кустом, что он, к примеру, мэр города или долларовый миллиардер. По крайней мере, все мы точно знаем, что бывают мэры городов и миллиардеры. Кто-то с ними даже знаком, многие видели их вживую. Какой-нибудь мэр в виде исключения мог взять да допиться до состояния «под кустом». Но многие ли видели живого мага? Вы готовы поставить свою жизнь, что это был именно маг, а не показалось?

Возможно, мы слишком привыкли к слову и художественному образу.

Магии много в литературе, кино, массмедиа и т. д. Отсюда нам кажется, что ее должно быть много и в жизни.

Любой может сказать «я слишком много про это слышал». Все верно. Много. Слышал. А в каком жанре было повествование?

Я не могу поручиться на сто процентов, что магии не существует, но если и существует, то насколько это большая редкость? Фонд Джеймса Рэнди поставил этот вопрос – и закрыл его. В интернете можете посмотреть подробности. Если вкратце, то Рэнди – американец, бывший иллюзионист, ныне просветитель и скептик, борющийся с шарлатанами. Фонд существует с 1996 года и гарантирует выплатить миллион долларов тому, кто покажет любые паранормальные способности в условиях корректно проведенного эксперимента. Претендентов на премию были сотни. При этом самые известные экстрасенсы, кому предлагали участвовать, отказались. Пока что миллион не достался никому. Мне кажется, это очень сильное свидетельство. На всякий случай, выборка здесь не только те сотни человек, которые участвовали и провалились. Выборка – в сотни раз шире. Это все, кто заявляет наличие неких способностей, но почему-то не идет за миллионом долларов. При этом нельзя сказать, что это бескорыстные люди. От ста долларов за чудо они не отказываются: при условии, что рядом не будет ученых-скептиков и вообще независимых наблюдателей.

На всякий случай (словно Рэнди недостаточно) я проводил свой опыт. Из всех широко известных в узких кругах, кто презентовал себя словом маг, я обратился к тому, кто, по ряду признаков, производил впечатление интересного и умного человека. Такое впечатление он продолжает производить, но это другая история. Так вот, я спросил – если магия существует, как это можно проверить на опыте? Очень просто, сказали мне, выберите на небо облачко, вообразите ластик и начинайте его стирать усилием мысли. Через несколько минут облачко исчезнет. Что ж, я радостно повторил эксперимент 20 раз и успешно победил облако в 85 % случаев. С каждым разом было все интереснее.

Но где-то спустя месяц мне показалось, что в опыте что-то не так. Выбрав подходящую погоду, я отправился гонять облака повторно. На этот раз, однако, у меня было две группы. Я выбирал сразу два примерно одинаковых облачка и работал ластиком лишь с одним. Опыт бы засчитался, если мое облачко исчезло бы первым. За это плюс один балл. Если объекты таяли схожим темпом, ничья и ноль баллов. Если контрольное облачко подло растворялось вперед моего, минус балл. Спустя двадцать опытов у меня набрался один балл. Как выяснилось, облачка склонны быстро (быстрее, чем нам кажется, уточним) исчезать без всяких ментальных ластиков.

Если вам кажется, что я слишком быстро закрыл вопрос, можете повторить опыт. Вы в сознании, облака в свободном доступе.

Еще один опыт в пользу чего-то эдакого у меня был в юности. Я был студентом и как-то очень легко сдал экзамен. В то же утро зашел в аудиторию, где другая группа с потока сдавала другой предмет, сказал, что мне очень надо, и без подготовки получил вторую пятерку. В коридоре я встретил третьего преподавателя. Не помню, как шла коммуникация, но через пять минут я разжился третьей пятеркой. За пару часов я сдал большую часть сессии, причем не очень понятно как. Но это лишь начало истории. Придя домой, я продолжил забаву, загадав вытаскивать из колоды лишь карты красных мастей. Десять раз сделав это, я решил, что на сегодня хватит. На всякий случай, десять раз подряд – это вероятность 1 из 1024.

Сейчас я полагаю, что это все-таки совпадение. Такое бывает. Жизнь достаточно длинная, чтобы иногда быть в ударе, а потом еще словить шанс 1 на 1024. Ни разу после этого подобный фокус с колодой не проходил: все успехи были в рамках статистической погрешности. Но поскольку я все-таки вероятностник и ни в чем не уверен до конца, мне комфортнее делать оговорку «…даже если магия существует», и только после этого говорить против нее.

Даже если магия существует, она существует как сравнительно неэффективное средство. Иначе у нас на каждом углу была бы работающая магия…

…и смагичить было бы не сложнее, чем дозвониться до Америки.

У экономистов есть присказка про купюру на вокзале. Если вы увидите на полу вокзала купюру в 20 долларов, не верьте глазам своим. Это или фальшивка, или кем-то искусно нарисована, или вас ловят на какой-то трюк. Тысячи людей, проходящих мимо, никогда не оставили бы купюру дожидаться именно вас. Мне кажется, довольно сильное доказательство. Вроде бы не прямое, но от статистических массивов так просто не отмахнешься. Довод про то, что работающая магия работала бы не втихаря, чем-то схож по стилю аргументации. Та же апелляция к большим числам и здравому смыслу. И если этого нет на каждом углу – вероятно, этого нет нигде.

Кстати, вот еще причины, почему так мягко выступаем против магии (сравнительно с религией). Магия как мировоззрение не нападает, хочешь – заходи, хочешь – проходи мимо. Религия так не может, если она не пытается спасти всех, то лишь потому, что ей кто-то мешает. Во времена, когда ей не мешали, это было тотально, мы помним.

Также у магии нет центрального тезиса, куда удобно бить: «Есть способы эффективного обращения с миром, пока что не известные науке». Как-то так. Но это очень широкое определение. Науке было много чего неизвестно, и много чего станет известным. И если формулировка такая – бить по ней все равно что дубасить воду, проще всего ее принять. Ну да, возможно, существует. Тезис, с которым мы спорим, звучит по-другому: «магия эффективна». Вот сюда целиться легко.

Чтобы было понятнее, вот еще один тезис: «медитация эффективна». Что она существует, здесь нет сомнений, чем-то же они там заняты. И зачем-то. Бить по нему полагается, как по магии.

Будь медитация эффективна так, как считают ее апологеты, жизнь уже замерла бы в позе лотоса.

Как минимум это сильно подрывало бы спрос на наркотики. Так вот, мир не застыл и спрос не подорвался.

Что значит – медитация неэффективна? Возможно, это и работает, но:

А – не у всех;

Б – не быстро;

В – не просто;

В – эффект меньше, чем думали.

Не обязательно, чтобы все пункты работали сразу, хватит и одного, чтобы уступить альтернативам.

А стакан коньяка действует на всех, быстро, просто, гарантированно, и если вам мало эффекта, выпейте еще один. Иным словами, в отличие от медитации, коньяк работает. Вопрос лишь, нужен ли нам его эффект, но если нужен – всегда пожалуйста.

Причем здесь медитация? Если магия неэффективна, то она неэффективна точно так же. Просто сложно описать неэффективность того, чего, скорее всего, нет. Проще описать на примере того, что хотя бы точно есть. Если магия и работает, то снова: не у всех, не быстро, не просто и эффект меньше, чем думали.

А теперь сравните с технологиями, поставленными рациональной наукой. Идти на это с магией все равно что с кортиком на танк. Хотя искусство обращения с холодным оружием может быть весьма эффектно, после появления огнестрела оно уже неэффективно, это непоправимо и навсегда.

Глава 35

Конспирология: убирается умножением

Порочная лесенка вероятности. – Начало как у людей. – Сто теорий меньше одной. – Чем подробнее, тем хуже. – Допустим, вы правите миром.

Конспирологическое мышление – отличный пример, как нельзя, ибо торчит ошибками наружу. Во многих теориях они скрыты, но здесь сам метод рассуждения – одна большая ошибка.

Как правило, конспиролог рассуждает лесенкой вероятности. Например, первый шаг. «С вероятностью 70 % такое не бывает простым совпадением». Значит, записали – не совпадение. «С вероятностью 80 % это выгодно Великобритании». Все понятно, англичанка гадит. «С вероятностью 90 % такое делают с опорой на местную агентуру». Итак, у нас уже английские шпионы. Если кто-то должен быть английским шпионом, то вот Икс, должно быть, шпион. Почему нет? Странная у него биография. С вероятностью 60 %, но запишем как агентуру. Но тогда и вся его группировка, наверное, проанглийская, верно? Скорее ведь да, чем нет? Те же 60 % превращаются в кристальную ясность.

Заметьте, мы согласны с каждым отдельным выводом в плане его вероятности. Пусть действительно там будут эти 80 и 70 %. В сознании конспиролога они усиливают друг друга, десять улик больше, чем одна. К концу снежный ком уже наматывает вероятность, близкую к 100 %. Психология мыслит именно так, но математика в ужасе.

Все эти 0,7 и 0,8 надо не суммировать, а умножать. Перемножим все ступеньки нашей лесенки. 0,7 × 0,8 × 0,9 × 0,6 × 0,6 = 0,18144. Всего 18 %, что существует какая-то проанглийская группировка, но в уме нашего подопытного она занимает цифру, явно большую 90 %, которую он для ясности округлил до 100 %.

Чем-то это напоминает «логические лесенки» немецкой классической философии, когда облачные понятия путают с надежными кирпичами и начинают возводить свои многоэтажки. Здесь тоже многоэтажки, но строитель не замечает, что самые ценные верхние этажи держатся на соплях. Чем выше такое построение, тем опаснее в нем жить. А бедолаге кажется, что наоборот. Чем больше этажей, тем более крут строитель. Самое убедительное – небоскреб.

Что еще делает конспиролог? Он словно пишет показательную главу в учебнике логики: «Собери как можно больше ошибок в одном месте и посмотри, что получится». Последовательность у него – всегда причина. Корреляция – причина. Вообще мир переполнен причинностью. За каждым действием обязательно стоит деятель. Если где-то случился ураган, уважающий себя конспиролог всегда допустит, что это не просто так, а как-то связано с чьим-то умыслом.

Как там идет оптимизация вариантов? Из всех версий надо выбирать либо самую сложную, либо самую интересную, либо самую ужасную, но никогда не самую вероятную.

По такому принципу пишут детектив или снимают фильм ужасов. Возможно, наш герой просто ошибся жанром.

Кстати, если подобную литературу воспринимать как литературу, отношение к ней становится намного проще. Это не нон-фикшен, это фикшен в жанре параллельной истории или какой-то фантастики (вероятно, антинаучной – если бы такой жанр существовал). Чтиво перестает оскорблять чувства и отчасти начинает их радовать. Автор, жги еще, у тебя получается. Просто это должно лежать на нужной полке, но полку читатель может выбрать сам.

Можно выделить разные уровни конспирологии. На самом первом это, скорее, приближение к здравому смыслу, чем удаление от него. Но на первом уровне там очень скромные утверждения.

«Официальные СМИ говорят неправду». Конечно, не вы же им платите. А те, кто платит, заказывают не аналитику, а рекламу. А реклама – это неправда. «Неофициальные отношения имеют значение». Конечно, в табели о рангах нет таких должностей, как друг юности, сын и зять, а в жизни есть. «Среди начальства иногда бывают лжецы, воры, убийцы». Конечно, там тоже люди. «Система элитных кланов напоминает мафию». Конечно, как иначе учесть существование социальных статусов «родной человек» и «старый друг»?

Все это вряд ли шокирует любого разумного человека старше 15 лет. И это лишь здоровый скепсис, не более, предбанник конспирологии, но не она сама. Дальше предбанника заходить не надо.

Заметим, что все это лишь негативные суждения. Они говорят скорее о том, чего нет, чем о том, что есть. Нет того, что рисуют официальные СМИ. В какую сторону делать поправку – понятно. И какую-то содержательную поправку сделать можно, но без подробностей. Что там в точности происходит, мы, скорее всего, не будучи инсайдерами, не знаем. Какие там кланы, кто о чем договорился, кто на самом деле всем заправляет – здесь может быть сотня версий.

Там, где возможна сотня равноправных версий, лучше не держаться ни одной. Лучше знать, что чего-то не знаешь, чем подставить на место знания что попало.

Оставьте это развлечение для бездельников (в крайнем случае становитесь политологом и занимайтесь глупостями за деньги). Если кому-то картина нужна для дела, обычно он в позиции инсайдера и может не догадываться, а знать. Если вам действительно интересно, как это устроено, способ точно узнать только один – поучаствовать самому. Хотите знать о тайной жизни президента? Станьте президентом или встаньте рядом с ним – это единственный достоверный способ. А иначе сто версий, то есть ни одной.

Теории о мировом заговоре можно поделить на две группы по степени их радикальности.

Будем плясать от печки – официальной картинки в СМИ. Там считается, что власть сосредоточена у известных публичных лиц, прежде всего, политиков. Некоторое отношение к этому также имеют силовики, олигархи, аристократы (там, где такие есть), общественные деятели (очень редкие). Первая группа теорий говорит: «Не, все не так». И сразу сметают эти фигурки со стола. На самом деле власть совершенно у других людей или даже (в радикальных направлениях жанра) у других существ. Как минимум это какие-нибудь масоны, при этом их номенклатура не совпадает с официальной элитой. Те, про кого в телевизоре, – у главных на побегушках. А главные, возможно, фотограф, садовод и безработный, потому что они, к примеру, иллюминаты. Или главный седой старик в гималайской пещере, он даже не иллюминат, но ему 800 лет и ему так можно. Про рептилоидов вы и так отлично знаете, не будем поминать всуе. Это радикальное направление в искусстве конспирологии.

Опровергается просто. Можно выкинуть сразу, как нефальсифицируемый мусор. Можно, перед тем как выкинуть, немного поиздеваться. Спросить, какие там основания для суждения? Будет что-то вроде «читал в интернете», «я так чувствую» и «почему бы и нет?». Подумайте, сколько равноправных версий можно налепить из таких оснований. Помните, что теория должна быть жесткой? Здесь идеальный пластилин. Допустим даже, что в целом конспирологическое направление мысли верно, то есть в сумме вероятность всех версий равна 1. Но нет такой теории как «сумма вероятности вариантов», есть лишь отдельные варианты, а теперь прикиньте, сколько их.

Придерживаются всегда конкретной версии с важными деталями, измените важную деталь – получите новую версию. Не через папу римского, а через английскую королеву! Не из Вавилона, а из Египта! Не зеленые, а серые! Тамплиеры, а не розенкрейцеры! Теперь попробуем комбинировать элементы. Сколько мы получим полноценных (по правилам конспирологии) конкретных теорий? Миллион? Миллиард? Если они примерно равноценны, то вероятность каждой единица, деленная на это число. Одна миллионная. Одна миллиардная. И это при допущении, что это единица у них вообще изначально есть, что само по себе огромная подачка: полагаю, что этот щедрый жест завышает вероятность не в разы, а на порядки. Поделите одну миллиардную еще на сто и получите ценник для этой веры.

Вторая группа теорий скромнее. Она признает, что власть у тех, про кого так и пишут. Пока рептилоид не замечен на саммите большой семерки, его нет. Уже лучше. Версия в том, что власть как-то по-другому распределена. Мы недооцениваем одни фигуры и переоцениваем другие (но все они так или иначе из одной публичной коробки). И видим другой механизм принятия решения. Не «депутат внес законопроект», а «решили в бане в своем кругу, а потом нашли подходящего депутата».

Когда мы говорим «все по-другому», то к чему это относится? К нулевой официальной версии, как про это рассказали в новостях. Чего стоит это версия, в общем, понятно. Конечно, верна какая-то другая. Власть совершенно точно распределена по-другому, чем это следует из поименного состава кабинета министров. И механизмы принятия решений – другие. И баня, наверное, местами более властный орган, чем парламентский комитет. Пока это негативные утверждения, все в порядке. Если бы наш конспиролог остановился на этой стадии, это был бы просто здоровый скептик и наш коллега по разуму.

Но он не остановится там. Мало знать, как не делаются дела, интереснее, как именно они делаются. А здесь ты либо инсайдер и знаешь, потому что делалось при тебе, либо берешься за пластилин, как радикальная группа, увешанная своими тайными орденами. На вид получается не так вызывающе, потому что пазл собирается из привычных деталек, Бафомет не смущает. Все те же лица, что в вечерних новостях, безработный Джо и рептилоид не затесались, но фокус с комбинаторикой тот же самый.

Чем больше убедительных деталей привели, тем больший бред изложили. Или скажем то же самое вежливее: достоверность теории обратно пропорциональна объему ее содержания.

Снова будет единица, деленная на очень большое число. Уж лучше сразу выдумать с Бафометом – веселее, красочнее, есть что экранизировать.

Еще одно соображение против заговора – а вы сами пробовали? Есть поговорка, что любой, кто пробовал вывезти пять семей на пикник, навсегда не верит в тайное мировое правительство. Даже легальные и локальные правительства управляют своим кусочком мира… ну не сказать, что особо эффективно. Жизнь постоянно корректирует их планы, а их планы всего лишь корректируют жизнь. Вот такая взаимная коррекция с заранее непонятным итогом – максимум, что возможно. При условии, что ты локален и легален. А теперь представьте, что задача масштабнее в 100 раз, и ее надо выполнить тайно, не засветившись?

Помимо глобальных заговоров, можно верить в локальные. Не «мировое правительство», а «опытный политик разыграл многоходовую комбинацию». Шахматисты же разыгрывают – чем политик хуже? На то и опытный. Это звучит пристойнее, но по сути та же ошибка.

Сложность задачи растет пропорционально числу шагов и элементов, в прогрессии, близкой к геометрической. Также нужно еще учесть качество материала. Люди не пешки и даже не слоны и ладьи. Эффективно играть ими можно только одноходовкой. Если придумать отличную трехходовочку, все накроется. Белый слон сепаратно договорится с черным конем, ферзь запьет, а пешки перепутают инструкции.

От веры в конспирологию хорошо лечит такой жанр, как воспоминания видных деятелей. Понятно, что они не могут сказать всего, но даже из обрывков, дозволенных к публикации, ясно, насколько все было случайно, нелепо, на каких соплях все висело… Здесь одно из двух. Или конспирология – или сопли. Не умножай сущности без нужды. Сопли достовернее.

Почему люди верят в конспирологию? Во-первых, это интересно. Как сериал, только по-настоящему. Это поднимает самооценку. Можно ничего не знать и не уметь, но чувствовать себя самым умным. Сложно упустить такой шанс. Далее, это поднимает самооценку еще раз. Если человек беден, потому что не умеет делать того, за что платят много, это одна история. Но если сатанисты и масоны выкачали из страны все ресурсы – бедность не порок.

Далее, это создает тему для разговоров и компанию, люди – компанейские существа. Наконец, это легко. Почему люди наступают в лужи? Потому что это легко. Можно сказать, все мы – конспирологи по своей природе. Человек – это машинка для перепроизводства гипотез, и если это принять как есть, будет то, что мы описали.

Чем это вредит?

Если ты живешь в своем мире, вероятность которого 0,0001 %, более вероятный мир отомстит.

Впрочем, иметь дело с конспирологией можно и к своей выгоде. Но тогда ее нужно не покупать, а продавать, в качестве беллетриста или пиарщика при властях. Коммерчески упаковать можно любую глупость, хотя тут сильная конкуренция.

Глава 36

Консерватизм: воображаемое прошлое

Хронология золотого века. – Проверка машиной времени. – Объявление номинаций.

Возможно, его лучше назвать не «консерватор», а «традиционалист» или «фундаменталист». Если вы консерватор, и то, что будет далее, не про вас, считайте, это про них. Нам важнее сам тезис, а не то, как называется его партия.

Самый общий тезис, против которого мы сейчас, – «раньше было лучше». И следующий из него «надо сделать, как раньше». Когда именно было лучше и у кого нам учиться жизни? Здесь деление по шкале радикальности.

Самое умеренное крыло отнесет свое «лучше» всего лишь в XX век. Всего лишь наши бабушки жили в Золотом веке. «Пока не начался поганый постмодернизм», «пока мировая закулиса не остановила прогресс», «пока у нас не отняли космос» и т. д.

Можно заглянуть дальше, XIX век – тоже вариант. «Пока не пришло массовое общество», «пока кухарки не стали управлять государством», «пока честь что-то значила».

Можно еще подальше. «После 1789 года человечество обезумело». Обычно вспоминают Французскую революцию, но я сам слышал от российского депутата, что безумие началось с Английской революции. Можно зайти и с другого фланга. «Когда люди верили в Бога», «до бездушного материализма», «когда сакральное было рядом».

В поисках сакрального можно и углубиться. Если кому-то важна Традиция (эти ребята часто пишут ее с большой буквы Т), то лучше, чтобы Новое Время не начиналось. Чтобы не пахло буржуазными революциями, желательно, чтобы не пахло порохом и книгопечатанием. Нужна доколумбовая Европа. Еще лучше – до эпохи Возрождения.

Средневековье – частый выбор, но многие предпочитают Античность. «Когда люди верили во Христа» кажется умеренной партией по сравнению с партией «Когда люди не знали Христа».

Древний Шумер как образец лучшей жизни практически не приводят, но вот то, что было еще раньше… Нет предела для машины времени. Самая крайняя фракция полагает, что не туда свернули не в 1991-м, 1917-м и даже 1789-м, а где-то с победой кроманьонцев над неандертальцами. И мозг у проигравших был побольше, и к природе поближе, и вообще они маги. Даже непонятно, как кроманьонцы могли истребить расу полубогов.

Где-то здесь шкала заканчивается. Про обезьян уже не говорят. «Когда наши предки еще не отринули традиционную ценность шерстяного покрова». Впрочем, многие консерваторы полагают, что человечество произошло как-то иначе, обезьяны ни при чем.

Но представьте, что человеку предлагают путешествие на машине времени, билет в один конец. «Ну что вы, у меня здесь дела, семья, я уже привык», – давайте снимем это возражение. Давайте пакетом к машине времени будет прилагаться еще одно чудо. «Мы подарим вам еще одну жизнь. Когда вы умрете, сможете заново родиться в день смерти, место рождения – планета Земля, человек, далее случайный выбор. Либо в любой момент в прошлом. Страну можете выбрать, семью найдет генератор случайных чисел».

Как думаете, человечество массово поехало бы обратно?

Мы не знаем точно. Мы не знаем даже, как это вычислить. Можно, конечно, поиграть в соцопрос. «Давайте представим, что…» Но понятно, что это игра. Есть куча соображений назвать «1300 год», если точно знаешь, что тебя туда не пошлют, и при этом не назвать, если все взаправду. Зачем врать? Например, ради озорства, позерства, верности своим идеалам. Но если ты понимаешь, что за выбором будет жизнь в 2–3 раза короче, на грани смерти, в вероятном статусе раба, здесь будет не до позерства и идеалов (которые, как быстро выяснится, тоже позерство).

Но даже в таком игрушечном опросе мы ставили бы на то, что победит наше время. Если в первом туре голосования оно не наберет 50 %, то выйдет во второй и там разгромит любую эпоху.

Надеюсь, честные люди учитывали бы честную вещь. Сравнивать надо сопоставимые социальные статусы. Если ты офисный клерк, то в Древнем Египте ты раб, а не фараон, его жена или даже писарь (то есть место того самого клерка уже не светит). В России времен Пушкина ты не Пушкин и не любой, с кем он мог бы выпить-поговорить. Вряд ли Пушкин любил выпивать с крепостными.

Возможно, мы зря надеемся. Люди часто нечестные, и прежде всего сами с собой (обманывая других, всегда рискуешь, а самого себя не опасно). «Весело жилось при Людовике XIV» подразумевает «весело жилось при дворе Людовика». Давайте уважать статистические массивы. Вы, скорее всего, не виконт де Бражелон. В абсолютных монархиях средний человек намного ближе к дворне, чем ко двору. Туда ему и билет.

Машина времени была бы, кстати, отличным орудием пытки и казни. Всех политиков, ратующих за традиционные ценности, стоило бы премировать поездкой в старые времена, которые им кажутся добрыми. В лучших традициях инквизиции наша скромная пытка и возможная казнь (традиционные общества кровожаднее современных гетто) называлась бы «премией». Любишь старину – люби и катись. А лучших левых активистов премировать трудовой поездкой в Северную Корею, здесь даже машина времени не нужна.

Но хватит кровожадных фантазий, это все присказка. С чего мы вообще взяли, что «раньше было лучше» большая неправда?

Давайте вернемся к тезису.

В чем именно было лучше или хуже? Давайте сначала посмотрим на группу А. Это те характеристики человеческой жизни, которые можно как-то измерить.

1. Мера насилия. Можно мерить по кровопролитности войн и числу убийств на 100 тысяч населения.

2. Продолжительность жизни и здоровье.

3. Обеспеченность едой. Можно мерить по проценту голодающих в обществе. Можно по среднему времени, за которое средний человек заработает на 1000 килокалорий (в самом дешевом их виде).

4. Вообще благосостояние. Количество вещей у среднего человека. Что представляет собой среднее жилье. Как быстро и как дорого среднему человеку пересечь континент.

5. Доступность знаний. Их общий объем. Простота и быстрота доступа.

6. Мера свободы. Скорее не политической, а самоопределения. Кажется, это нельзя померить. Можно. Вот человек родился. Кем-то он может стать, кем-то нет. Если он может стать кем угодно в обществе, потенциал 100 %. Дальше просто смотрим, что нельзя, и сравниваем по эпохам.

7. Какие-то антропологические параметры, главное, что измеримые. Например, коэффициент интеллекта.

Конечно, мы что-то забыли – несмотря на это, список для начала достаточный.

Глава 38

Консерватизм: цифры честнее слов

По статистике добро побеждает. – Сверка по учебнику. – Килокалории в час. – Штаны, метры, километры. – Весь мир в кармане.

1. Попробуем посчитать насилие. Поскольку «насилие» и тем более «агрессия» – слишком расплывчатое понятие, возьмем процент убийств к численности населения. Всех убийств: криминальных, на войне, в ходе любых репрессий. Можно предположить, что показатель как-то коррелирует с «насилием» в целом (как бы его ни определяли).

Но мы не первые, кто хотел бы именно посчитать, и задача уже решена. Можем просто взять данные. Например, в книге Акопа Назаретяна «Антропология насилия и культура самоорганизации» выведен коэффициент кровопролитности века BR.

k_1 = wv (war victims) – общее число военных жертв;

k_2 = rv (repression victims) – общее число жертв политических репрессий;

k_3 = ev (everyday victims) – общее число бытовых жертв;

р_1 = численность населения Земли в начале столетия (01-й г.);

р_2 = численность населения Земли в середине столетия (50-й г.);

р_3 = численность населения Земли в конце столетия (100-й г.).

Увы, в нашу книгу затесалась вторая формула – но можете считать, что ее нет. Если же интересно, подробности расчета в книге Назаретяна (глава 2.3 «Следствия и верификация гипотезы. Коэффициент кровопролитности общества»). Мы перейдем сразу к результату. Причем нас волнует не тот или иной век, а динамика, как это менялось на протяжении человеческой истории. Итак, коэффициенты по Назаретяну: 0,0015 в год для XX века, 0,05 в год для палеолита.

Для XX века цифра может показаться завышенной, если мы вспомним, например, такой широко известный показатель, как «число убийств на 100 тысяч населения». Обычно он в диапазоне от 1–2 в безопасных странах Европы до 50-100 в худших странах Африки и Латинской Америки, в России по итогам 2017 года около 7, в коэффициенте Назаретяна это 0,00007. В самой опасной стране Венесуэле он всего лишь 0,001, но в целом жить на Земле в XX веке было примерно так же опасно, как сейчас в Венесуэле. С учетом всех войн, репрессий и т. д. Грубо говоря, из тысячи землян в среднем за год 1–2 погибали насильственной смертью.

Но нам важно не это, а динамика. С начала человеческой истории показатель, согласно Назаретяну, снизился в 30–40 раз. Если смотреть не абсолютное число погибших в войнах, а процент ко всему населению, то в среднем войны первобытных людей были кровопролитнее Первой и Второй мировых войн. С каждым большим шагом истории убивали все реже. В Средние века убивали реже, чем в палеолите, сейчас еще реже.

В современном обществе число самоубийств уже превышает число убийств. По данным ВОЗ, в 2000 году на планете произошло около 200 тысяч бытовых убийств, около 300 тысяч погибли в войнах и более 800 тысяч покончили с собой.

Еще один исследователь, которого можно почитать по теме, Стивен Пинкер, The Better Angels of Our Nature. The Decline of Violence in History and Its Causes («Добрые ангелы нашей природы. Уменьшение насилия в истории и его причины»). Максимум, что ему могли возразить сильнейшие оппоненты, скажем, Нассим Талеб: по прошлым данным тренд именно такой, но прошлые данные не гарантируют нам будущее. Строго говоря, конечно, не гарантируют. Возможно, в следующем году мы вернемся к цифрам палеолита. Но давайте честно: если бы на это ставили деньги, кто поставил бы?

2. Оценив насилие через самый грубый показатель числа убийств (но зато наиболее вычисляемый!), поступим так же со здоровьем. Возьмем продолжительность жизни. Сейчас на планете в среднем живут около 70 лет, в развитых странах – около 80.

А как раньше? Давайте просто откроем учебник.

«В конце эпохи неолита (новый каменный век), то есть около VIII–III тыс. до н. э., средняя продолжительность жизни составляла несколько более 20 лет, по другим оценкам – 20–25 лет. Практически столько же или немного дольше – до 30 лет – жили люди в эпоху бронзы и железа (конец IV – начало I тыс. до н. э.). […]

Средняя продолжительность жизни в Древнем Египте составляла всего 22,5 года. […]

Интересные данные приводит Дж. К. Рассел для средневековой Англии. По его расчетам, средняя продолжительность жизни в Англии за период с 1277 по 1450 г. колебалась от 17,3 до 32,7 года, причем самые низкие значения продолжительности жизни приходились на годы, когда в Англии свирепствовала чума. По мнению же польского демографа Э. Россета, наиболее вероятно, что в средневековой Англии средняя продолжительность жизни составляла 26–28 лет. Из приведенных данных можно сделать вывод, что в Средневековье по сравнению с античной эпохой средняя продолжительность жизни людей почти не изменилась. […]

Средняя продолжительность жизни хотя и медленно, но неуклонно возрастала. Однако не только в начале XIX столетия, но и в его середине величина средней продолжительности жизни во многих странах не превышала 40 лет. В середине XIX века она составляла для Англии 33 года, для Бельгии – 32 года, для Голландии – 34 года. Во Франции в 1861–1865 гг. она была равна 39,8 года. Таким образом, вплоть до конца XIX века люди жили очень мало. В России в 1896–1897 гг. средняя продолжительность жизни равнялась 32 годам».

Демография: учебник под общей редакцией Н. А. Волгина

Есть короткая мудрость в форме анекдота. Что такое традиционная медицина? Это когда люди, в среднем живущие 70 лет, лечатся по рецептам людей, в среднем живших 30 лет.

3. Касательно того, насколько человечество удалилось от голода, давайте переведем в самые дешевые килокалории самый низкий доход. Возьмем Россию, наши дни. Самый дешевый пакетик лапши быстрого приготовления весом 50 граммов, содержащий 200–300 ккал, можно купить в пределах 10 рублей, в среднем 7–8, умельцы ухитрялись отыскать такой за 5. Это примерно одна восьмая суточной нормы калорий. Калории, содержащиеся в картофеле, в среднем обойдутся чуть дороже, но незначительно.

Минимальный размер оплаты труда около 10 тысяч рублей. В час это около 50 рублей. И это почти эквивалент суточной нормы самых дешевых калорий. Мы не призываем питаться сугубо картофелем и лапшой – вероятно, это не очень полезно и быстро надоест. Но там, где речь шла о настоящем голоде, выражение «я это не ем» просто не поняли бы.

Так вот, сейчас самый бедный человек может купить отсутствие голода на сутки за один час своего времени. Именно это и есть общество изобилия, а не доступность айфона для среднего класса. На протяжении большей части истории человечества за те же калории приходилось работать в 10 раз дольше. И несмотря на эту готовность миллионы людей периодически умирали от голода, а большинство – жило на грани. Ситуация для Европы начала меняться только с начала XIX века, для всего мира – с середины XX. И не надо морщиться при слове фаст-фуд: веками люди были готовы продать за него душу дьяволу (если бы существовали дьявол и душа).

Заметьте, что сейчас понимают под словом «голодать» даже в небогатых странах вроде РФ. В крайнем случае пост, обычно стесненность в выборе. Вот это самое – «сижу на картошке и лапше». Даже в кризис 90-х годов не было массовых смертей от недоедания. Хоть как-то прокормиться мог даже безработный бомж, но еще сто лет назад синонимом голода было слово смерть, а не слово лапша.

4. Касательно доступности иных благ, помимо еды. Ситуация с ними еще нагляднее. Большей части благ раньше просто не было. Но можно вообразить, сколько римский император заплатил бы за мобильник (даже если в сети был бы всего десяток абонентов). Когда говорят, что нынешний представитель среднего класса имеет уровень жизни, сопоставимый с графом XVII века, здесь, наверное, можно спорить. Но половина доводов за то, что графу живется лучше, и половина за то, что графу живется хуже. Представьте, например, что в его доме не было водопровода и канализации.

Можно даже обойтись без планшетных компьютеров, графов и императоров. Возьмем нашу страну и всего лишь XX век. Перед самым обычным человеком стоит самая обычная задача – купить штаны. Самые простые штаны (как и в случае с едой, мы считаем материальные блага, а не символические). Еще желательно купить рубашку, свитер, ботинки, зимнее пальто. Возьмем цены на самый простой вариант и среднюю зарплату сейчас и 50 лет назад. В какую бы деталь гардероба ни ткнули пальцем, в человеко-часах это стало стоить дешевле. В разных местах интернета указаны немного разные ценники, так что мы не приводим точные цифры. Но при желании это исследование может провести любой.

Почти всего – от квадратных метров жилой площади до километров путешествий – на душу населения стало больше. Если почитать автобиографию Георгия Щедровицкого («Я всегда был идеалистом»), он был поразительно обеспеченным по советским меркам студентом. Например, у него была своя комната в квартире родителей. Сейчас не вызывает такого удивления, если у студента своя квартира. Вообще, уровень жизни советской элиты (в метрах, километрах, выпивке, закуске) – это примерно уровень нынешнего среднего класса.

5. Касательно доступа к информации можно зайти с двух сторон. Собственно ее объем и доступность и то, насколько люди могут этим воспользоваться: уровень грамотности. Со вторым все очень динамично. По данным Всемирного банка, еще в 1800 году грамотным был лишь каждый десятый взрослый человек, в 1930 – каждый третий, сейчас – 85 % мирового населения. С первым все еще динамичнее. Имея лишь доступ в интернет, мы имеем доступ к бесплатной библиотеке, в тысячи раз более богатой, чем любая библиотека, собираемая ранее человеком за всю его жизнь. И то, что содержится в мировой библиотеке в 2000 году, дает нам гораздо больше возможностей, чем ее содержание в 1900-х, 1800-х и т. д.

6. Точных чисел для измерения «степеней свободы» не существует, но давайте прикинем. В первую очередь, берем свободу самоопределения. Если человек рождается тысячу лет назад в традиционном сословном обществе, за него все уже решено. Социальный статус, вероисповедание, с сильной вероятностью – профессия, место жительства, партнер по браку. Человек делал то же, что его родители. Жил и умирал там же. Брачного партнера ему находили. От него зависел разве что уровень мастерства в той нише, где он уже есть, и набор привычек.

Сейчас возможен, пожалуй, любой выбор, кроме генов (но в этом направлении активно работают). Можно выбрать веру, гражданство, даже пол. Если все устраивает – не менять.

Сторонников традиционных ценностей такая вольность пугает, но это лишь максимизация полезности. Повторим, если все устраивает – можно ничего не менять. Можно, как тысячу лет назад, след в след повторить путь отца или матери – почему бы и нет? К новым опциям ничто не принуждает. Если традиционные ценности действительно хороши, просто остаешься с ними. Кнопка «перезагрузки», так смущающая консерваторов, не может быть антиблагом именно потому, что ее можно не нажимать. Поэтому чем больше кнопок на панели нашей жизни, тем лучше. И с каждым веком их больше.

7. Помимо роста образованности, растет IQ. Давайте сразу согласимся, что тесты на измерение интеллекта несовершенны, ограниченны, они позволяют измерять далеко не все, что нам важно, и т. д. Конечно, но они позволяют измерять хоть что-то. И это что-то нам важно. И это «что-то» очень ощутимо выросло за XX век. Можно предположить, что та же динамика была бы, например, и в XIX столетии, и ранее, но тогда измерять было некому и нечем.

Как известно, эти тесты устроены так, чтобы средний показатель всегда был 100 баллов. И в какой бы год мы ни провели тест, средний балл населения всегда будет 100. Но если вы не знали, с годами тесты усложняются. Именно для того, чтобы удержать средний балл в районе 100, типовые тесты начала XXI века сложнее, чем век назад. Если бы их не обновляли, средний балл неуклонно полз бы вверх.

Насколько вверх?

«С каждым годом навыки, измеряемые IQ-тестами, у людей улучшаются. По основным тестам на IQ, таким как шкала Векслера для измерения интеллекта детей (WISC), шкала Векслера для взрослых и тест Стэнфорда-Бине, за период с 1947 по 2002 год рост этого показателя составлял почти треть балла за год. […]

Быстрое повышение IQ обнаружено у всех жителей развитых государств, где проводились подобные исследования. В некоторых странах он был несколько ниже, чем в США, а в некоторых – выше. […]

Повышение IQ наблюдается как минимум с 1917 года. С этого момента и до начала призыва в вооруженные силы во время Второй мировой войны результаты армейских тестов повысились на 12–14 пунктов. […]

Мы имеем рост на 18 пунктов за 55 лет и примерно такой же, или даже более высокий, за предыдущие 30 лет».

Ричард Нисбетт, «Что такое интеллект и как его развивать. Роль образования и традиций»

Конечно, все не так просто. Какие-то задачи люди стали решать намного лучше, что-то осталось без изменений. Понятно, что свою роль сыграло массовое образование. Во многом оно развивает как раз те навыки, которые проверяет тест. С этими навыками получать образование проще, люди учатся дольше и по ходу прокачивают навыки. Получается положительная обратная связь.

Сказать «наши предки были умственно отсталые» (даже если они набирали бы позорные 70 баллов по нашим тестам), пожалуй, преувеличение. Хотя бы потому, что жизнь не сводится к тестам и интеллект не сводится к тому, что измеряют тесты на интеллект. Но можно сказать мягче, зато увереннее. Например то, что почти нет когнитивных аспектов, по которым мы уступали бы своим предкам, но есть многие, по которым превосходим.

Подробнее, где мы не уступаем и превосходим – например, в той книге Ричарда Нисбетта. И если очередной консерватор будет вздыхать об отупении молодежи, не спорьте. Просто помашите перед его носом реальными исследованиями. Люди, которые не вздыхали, а считали, посчитали обратное.

И так почти по всем пунктам, где мог разгореться спор с поборником старины.

Это очень простое и важное правило.

Не надо лишний раз дискутировать там, где можно просто сравнить большие массивы.

Побить «традиционализм» просто, потому что ясно, что сравнивать, и это уже есть. В самой удобной форме – в цифрах или почти в цифрах. Здесь нечего обсуждать. Увы, человек найдет много сложных способов, чтобы не увидеть простые вещи. Вот это обсудить можно.

Как правило, в уме консерватора происходит сравнение воображаемого прошлого с воображаемым настоящим. Если бы не воображение, такой теории не было бы.

Почему оно возникает – это один вопрос. Какие средства выбирает в свою защиту – вопрос другой и второстепенный. То, что консерватор говорит, не так интересно, почти вся аргументация там взята из мира, которого нет и никогда не было (но который ему чем-то нравится). А вот чем ему симпатичен мир, которого нет, и откуда вообще такие наклонности – да, это предмет исследования.

Глава 39

Консерватизм: поклонение пустым местам

Мир катится из пропасти. – Уберите вашу картинку. – Три нуля в подарок. – Взрослые не дураки. – Измеритель сакральности.

Чем аргументирует консерватор? Чаще всего логическими ошибками в форме ярких картинок.

Проще всего швыряться в столетние графики каким-то единичным фактом. «Дети до сих пор умирают в Африке с голоду». Раньше умирали чаще. «В Нью-Йорке поймали каннибала». Когда-то каннибалов было сильно больше. «Террористы убили 200 человек». И это 0,2 % от смертности прошлых войн. Обидно, что человек при этом может переживать вполне искренне – по поводу детей и каннибала. Но если он из этого заключает, что мир катится в пропасть, то он дурак. Последние тысячи лет (а также миллионы и миллиарды) мир катился из пропасти.

Ходить на статистические массивы с яркой историей – все равно что с рогаткой на бронепоезд.

Чуть разумнее подвергать сомнению сами массивы. Искать в цифрах оппонента огрехи, прорехи. Что-нибудь да найдешь. «А у вас на штанах сбоку дырочка». Ответить можно по-разному. Зашить дырочку. Взять другие штаны. Заметить, что сам критик вообще без штанов. Например, если он уверен, что за последние 200 лет люди стали хуже (просто знает и все, спросите откуда – только вздохнет), но с академической лупой подвергает сомнению «ваш якобы экономический рост», то это и есть бесштанное хамство.

Оппонент, включающий критическое мышление исключительно в свою пользу, хуже того, кто не включает его вообще.

Еще хитрее перенести разговор в сослагательность. «Конечно, ваш прогресс многое дал, спасибо, но какие он принес риски!»

Допустим, что-то пошло не так, какая-то технология подставила всех нас, и погиб миллиард человек. Стало страшно? Не пугайтесь абсолютной цифры, смотрите только на процент. Если это произойдет завтра, то это лишь 13 % всей популяции. Для традиционного общества обычное дело, несколько неурожайных лет или эпидемия, в хроники бы попало (если там уже велись хроники), в устное предание – вряд ли, не тот масштаб, с Концом Света точно не перепутаешь. В палеолите численность населения падала в разы, и это было намного ближе к вымиранию вида, чем сейчас всего лишь миллиард трупов.

Звучит страшно, но гибель даже 90 % человечества будет, как сказали бы на бирже, коррекцией к восходящему тренду. И даже если причиной катастрофы стало бы неосторожное обращение со знанием, даже тогда знание дало бы больше, чем забрало.

Знание сопровождало нас всегда, но давайте скромно отсчитывать культуру с неолита. Десять тысяч лет назад – это до городов, письменности, разделения труда, власти. По разным оценкам, на планете было от миллиона до десяти миллионов человек (мы взяли самые крайние оценки). Больше планета прокормить не могла, иначе было бы больше. Будем считать это пределом человеческого рода в естественном состоянии. Знание подняло эту цифру на три порядка. Еще раз: тому факту, что нас больше десяти миллионов, люди обязаны знанию. Если бы оно подарило три нуля, а потом забрало обратно один, баланс все равно остался бы положительным.

Любители рассуждать о технологических рисках игнорируют обратный вопрос: а насколько стало меньше рисков благодаря технологиям? Многое, что тысячу лет назад могло стать фатальным риском, таковым уже не является. Голод, эпидемии, наводнения, вулканы, перемены климата сильно менее опасны, чем раньше. Когда-то это могло убить большую часть популяции или даже всю, но сейчас вряд ли.

Чем-то это напоминает сравнение ребенка и взрослого. У взрослого больше знания и разных штук, включая опасные. К примеру, он может разбиться на мотоцикле, если у него есть мотоцикл. Он может достать героин и пистолет. Ребенок еще не может. Наш оппонент видит только опасные штуки. Взрослый в его понимании – это такой дурак, который изобрел себе мотоцикл на погибель, а если мотоцикла не хватит, он умрет с передоза, потому что может.

Что не учитывается? У взрослого много разных других штук, помимо опасных, и большинство из них не повышают, а снижают риски. Даже мотоцикл и пистолет – при правильном обращении. Если сложить все честно, то ребенок рискует куда больше и безопасно существует лишь потому, что его риски прикрыты взрослыми. Лишите его опеки, и отсутствие знания сразу обернется уязвимостью. Подставьте вместо слова взрослый – рациональная цивилизация, вместо слова ребенок – природное существо, и мысль будет завершена.

Наконец, наши оппоненты любят переводить разговор в область характеристик группы Б – того, что измерить нельзя. Зачем они туда клонят? Лишь там, где посчитать нельзя в принципе, они ухитряются насчитать себе баллы и засчитать победу. «Духовность», «сакральность» и прочее, чему придает значение публика, пишущая слово Традиция через прописную Т (от Генона до Дугина). Это по определению жульнический прием, пресечь его – пожалуйста, вот три способа.

Первый – можете просто опросить человечество, насколько велика значимость сакрального в его жизни. Лучше всего значимость показать через сравнение. Были времена, когда сакрального было больше (даже не выясняйте, что это такое, просто уточните у его знатоков, что было больше, и все). Но люди тогда жили в среднем 30 лет. Вам что важнее? Переведите ценность сакрального в понятные условные единицы – доли от значимости любой характеристики группы А. Доли будут так себе, чего нам и надо. Даже не сомневайтесь: это простой прием и победа с разгромным счетом.

Второй – просто откажитесь разговаривать на неприличные темы. Попросите предъявить критерий фальсифицируемости. Пускай мы верим в духовность, но как понять, что ее стало меньше? Нет критерия – нет предмета для разговора.

Третий – если слово значит непонятно что, объявите, что оно значит что-то близкое вам, а не им. После чего благодарите за введение новой номинации и объявляете себя победителем, как вариант ничья. С сакральностью не уверены. Логики Венского кружка могли бы сказать, что свято место пусто: в мире нет такой реальной вещи или таких отношений, на которые указывала бы «сакральность», мы можем это сказать, но на это нельзя показать (а значит, лучше воздержаться от пустых разговоров). А с духовностью, пожалуй, получится. К каким-то реальным вещам и их маркерам можно пробиться. Например, вот определение духовности от гея и философа постмодерна Мишеля Фуко (его ориентацию мы вспомнили, разумеется, чтобы позлить традиционалистов).

«Постулат духовности гласит, что истина никогда не дастся субъекту просто так. Считается, что субъект как таковой не может прийти к истине и даже не вправе претендовать на это. Считается, что истина не дается субъекту простым актом познания, который обоснован и легитимен уже потому, что совершается так-то и так-то устроенным субъектом. Считается, что нужно, чтобы субъект менялся, преобразовывался, менял положение, в известном смысле и в известной мере становился отличным от самого себя, дабы получить право на доступ к истине. Истина дается субъекту только ценой введения в игру самого существования субъекта, ибо такой, какой он есть, он не способен к истине. Я думаю, что это самая простая, но и самая основательная формулировка, с помощью которой можно определить духовность».

Мишель Фуко, «Герменевтика субъекта»

Интересное определение, никак не связанное с традицией, религиозностью и всем прочим, что будет преподавать Марь Ванна, если ее попросить провести урок духовности в средней школе. Такой духовности в мире не стало меньше.

А вот (если кому-то мало определения духовности от известного француза) смешное определение духовности как того, что отличает секс по любви от того же занятия с проституткой. Есть же некая разница? Ее же можно назвать каким-то словом? И вот один мой знакомый называл это так. Такой духовности в мире тоже не уменьшилось.

Можете сами решить, какой именно духовности в мире также не стало меньше.

Глава 40

Консерватизм: прогресс притворяется хуже

Глупость тоже греет. – Жить лучше, но обиднее. – Злые роботы в голове. – Казни и другие традиции. – Тайна советских сосисок.

Что мотивирует людей писать слово традиция с заглавной Т и мечтать о консервативной революции? Импульсы могут приходить с разных сторон: конформизма, нонконформизма. Если все вокруг за традиционные ценности, есть повод держаться их, чтобы держаться группы, малой или большой.

Но если в мейнстриме что-то другое, прийти к ним можно из чувства протеста. Человеку в мире плохо (по самым разным причинам), и это надо как-то объяснить и назвать. Можно обвинить себя (и это будет одна история), а можно мир (и здесь начинается наша история). Мир плохой. Какой именно мир? Понятно – современный. Занимается позиция осуждения. А дальше может решить простая случайность. Когда внутри все готово влюбиться, мы можем влюбиться в первого человека, кто встретится и пройдет отбор по минимальным критериям. Здесь так же. В состоянии, когда внутри все готово найти слова для чувства протеста, канализировать настроение может первый случайный автор в интернете. Встретишь там симпатичного левака – и несчастная жизнь будет объяснена в терминах эксплуатации и капитала, современный мир будет плох, потому что недостаточно современный. Попадется талантливый консерватор – те же беды будут следствием победы профанного начала, вырождения традиции и сословий. Тем более все решится, если попадешь в компанию. Симпатичные, ценящие тебя люди вполне могут говорить глупости – но тебе нужна не когнитивная экспертиза, а тепло, картинка, канал для чувств.

Но это слишком общие причины: они могут быть причиной чего угодно. Конкретно в пользу консерватизма будет подыгрывать то, что можно назвать парадоксом прогресса. В абсолютных показателях прогресс улучшает жизнь большинства. Калории становятся дешевле, связь доступнее, прогулки безопаснее и т. д., но…

К росту абсолютных показателей привыкаешь быстро. А вот относительно других твой статус может падать, и это замечаешь сильнее, хотя оно менее важно.

Любые перемены – это изменение правил игры. Можно адаптироваться быстро, медленно или вообще никак. Согласно эффекту масштабирования (полагаем, здесь он работает) быстрое меньшинство получает большую часть новоявленных бонусов. Но значительная масса людей, подчас даже большинство, чувствует себя обделенными. Если твой реальный доход вырос в 1,5 раза, но в целом по стране он вырос в 2 раза, велика вероятность, что человек сочтет это ухудшением своей жизни. Вероятно, многие (если не большинство) предпочтут входить в верхние 5 % в бедном и глупом обществе, чем занимать низкую позицию в богатом и разумном. Даже если низкие позиции в нем дает лучший уровень жизни, это не изменит предпочтений, возможно, бессознательных. Человеку привычнее сравнивать себя с соседями, а не с абсолютной шкалой. Но прогресс ничем не может помочь среднему человеку стать лучше среднего. По определению, все не могут жить лучше всех.

Обратите внимание, как часто преподносят в СМИ и блогосфере перспективы роботизации. Как угрозу! «Роботы отберут работу у миллионов людей». При этом понятно, что абсолютный ресурс человечества только вырастет. В целом общество станет мощнее, богаче, эффективнее. И это богатство, учитывая политический строй и общественное сознание, вряд ли будет захвачено единицами, скорее распространится почти на всех. Может быть непонятно, как это будет, но средний уровень жизни скорее повысится. Конечно, это не гарантия, а лишь вероятностное событие, однако у него очень сильная вероятность. Но про это как бы не интересно. Интересно обсуждать, как Джо или Саня в конкретный единичный момент потеряют рабочее место и временно ощутят себя хуже среднего и хуже, чем было. Возможно, в этот момент они проклянут «прогресс», и останутся в этой убежденности на всю жизнь. Хотя, если посчитать, в целом научно-технический прогресс намного улучшит их жизнь за все время этой жизни: но люди от рождения приспособлены не считать, а чувствовать.

Парадокс прогресса, что он оставляет миллионы обиженных, при этом улучшая их жизнь.

Вот если бы он мог поделиться чем-то только со мной… Остальной бы тоже не отказался от такого сепаратного договора, но эволюция знания не заключает сепаратных договоров.

Таким образом, смотря на мир через оптику своей позиции (а не абсолютной динамики, как следовало бы по уму), люди склонны недооценивать настоящее и будущее.

С прошлым скорее наоборот – его переоценивают, потому что мы знаем только то прошлое, которое нам рисует настоящее.

А настоящее меряет по себе и если чего-то не знает, то подставляет привычные картинки. И привычные картинки приукрашивают.

Насколько приукрашено? Разницу видно, если сравнить исторические романы и фильмы с тем, что знает историк. У него, если он профессионал, должна работать поправка на такие сбои. Спросите историка. Только не берите учебник для средней школы – местами там пропаганда, местами щадят детскую психику.

Возьмите честную биографию кого-нибудь достаточно древнего. Какого-нибудь царя Митридата (вообще, Митридатов много – мы сейчас про Евпатора, он самый известный). Сейчас бы это назвали беспределом, затмевающим, вероятно, почти любого тирана XX века. А между тем это всего лишь обычный правитель, как и полагалось в те времена, разве что умнее, сильнее и утонченнее обычного. Все, что происходило, было нормально. Жена царя, например, убивала мужа, а затем решала, кого из детей она больше любит, и убивала остальных, чтобы не мешали. Это считалось политической борьбой. На мирные переговоры с другим царем царь мог тайно пронести кинжал и зарезать собеседника, это считалось военной хитростью. Знатного пленника могли казнить, залив ему в горло расплавленное золото, это считалось проявлением щедрости и остроумия. Можно было вырезать иноземцев с женами и детьми, это считалось предусмотрительностью.

В массовом сознании прошлое не такое. У нас давно не казнили людей, заливая им в горло расплавленный металл, ни один президент еще не зарезал другого на саммите и т. д. Поэтому в наших романах сравнительно благородные рыцари и все остальные.

Можно даже не добираться до Митридата. Уже сейчас российские дети не понимают, что значит «нельзя выехать из страны», «нет колбасы» и «дефицит туалетной бумаги». Если у них возникают картинки прошлого, то это уже не то прошлое, где жили родители. Если есть лакуны – они заполняются по аналогии, даже без понимания того, что это лакуна и она заполняется. У нас ведь есть колбаса. Значит, всегда была. Два часа стояли в очереди – зачем? Как это, за сосисками? Понятно, что за сосисками, но зачем? В чем прикол? Что это было – может быть, реалити-шоу, флеш-моб, квест?

Если настоящее лучше прошлого, оно будет делиться с ним частью своих баллов автоматически. Консерваторы принимают этот подарок, даже не заметив. Но мы должны это вычитать, иначе на присвоенных баллах вырастают плохие теории.

Глава 41

Естественность: докуда вам взад?

Эталонная дикость. – Шли бы вы лесом. – Кто заменит человека?

Самой крайней фракцией консерваторов, которая проскакивает в поисках идеала почти всю культуру, можно назвать «фракцией естественного».

Также можно считать их самостоятельной партией. В отличие от обычных консерваторов, которые ищут образец достаточно старой культуры, чтобы быть доброй, они ищут скорее ее отсутствие. Культура – это всегда искусственное, а значит, всегда сомнительно.

«Что естественно, то и хорошо». Примерно такой тезис со всеми вытекающими, осталось уточнить, что такое естественно.

Вытекать может самое разное, от ценности «натуральных продуктов» до ценности «натуральных отношений». В любом случае ценностью полагается некая близость к природе. В самом умеренном случае мы считаем, что продукты с огорода лучше, чем продукты с ГМО. В крайнем случае мы, вслед за Жан-Жаком Руссо, считали бы дикарей эталоном нравственности. И то и другое – ближе к природе, так ведь?

Что ж, насчет ГМО пусть лучше расскажут специалисты, насчет дикарей мы уже сказали чуть ранее.

«Природа человека» состоит в том, чтобы максимально удаляться от «природы».

Слово природа здесь использовано в двух смыслах. В первом как сущность некоего существа. Во втором как биосфера. Мы за первое значение слова. Наши оппоненты за второе. Пока что вся история человечества – история про то, как первое значение побеждало второе, и нам эта история нравится. А им скорее нет. Проверить, нравится ли эта история вам, можно мысленным экспериментом, мы уже предлагали вообразить «машину времени». Была бы возможность – вернулись бы?

Но, кстати, можно и без нее. Устроить более естественное существование можно при желании хоть сейчас. Собрать немного вещей – и уйти в леса за новой, более старой жизнью. Эта возможность открыта перед всеми, но пользуется ею ускользающе малый процент населения.

Между тем это самый естественный способ (в третьем значении слова – самый простой, и в четвертом – самый экологичный, уважительный к миру). Если кто-то хочет большей «естественности», он должен не бороться в большом мире с промышленностью, техники, наукой, сексуальной революцией, буржуазной революцией и т. д., а строить свой малый мир, где всего этого будет столько, сколько ему кажется нужным. И предложить свой вариант к участию в конкуренции на общих основаниях.

Мы полагаем, он проиграет, хотя какой-то процент землян поддержит проект своим участием. Мы тоже его поддержим, при условии, что участвовать в нем не будем. Мы за то, чтобы риски больших систем погашались именно так, максимально возможной диверсификацией, а не всеобщей памяткой по технике безопасности и центральным комитетом по гашению рисков. Яйца человечества должны лежать по разным корзинам (дурно звучащий слоган, зато запомнится). И такая корзина пусть тоже будет, хотя она хуже мейнстрима, построенного вокруг доверия к знанию.

Если кто-то хочет основать такую корзину и вербовать туда переселенцев, нет оснований ему мешать. Это согласуется с формой, в которой вообще реализуется эволюция. Разумные политики не стали бы препятствовать такой свободе людей. Кстати, отличный проект, чтобы на его фоне смотреться выигрышно, несмотря на все свои недостатки. Но если кто-то хочет превратить всю планету в такую корзину, не спрашивая ее согласия, это вызов эволюции – и новых луддитов снова побьют, по определению.

Лагерь, воюющий против знания, не может в долгосроке победить лагерь, собранный вокруг знания, ибо знание и есть то, чем одерживаются победы.

Возвращаюсь к природе как биосфере, сектанты поднимают бунт против самого важного в человеке. Человек – машина знания, сперва генов, потом мемов. Или мы такая машина, собранная под задачи таких машин, или мы сломались.

Накопление знаний со всеми практическими следствиями наших теорий – это всегда уход от естественности, и обратного пути нет, даже если очень хочется. Даже если горожанин разочаруется в жизни и захочет стать обратно дикарем, это будет не дикарь, а горожанин со странностями. Вопрос не в том, можно ли вернуться куда-то (уже нельзя), а какие странности в этом направлении мы считаем уместными. Ответ примерно такой: те, которые обернулись бы преимуществом для его фенотипа в эволюционном отборе. То есть, вероятно, почти никакие.

Чем дальше, тем больше будет неестественного. Человечество играет эту игру с момента своего появления, оно и есть, в каком-то смысле, эта игра. Большой мозг – это неестественно. Ходить на двух задних лапах – неестественно.

Встав на ноги, мы уже пошли прочь от естества, и со временем будем только удаляться, хотим того или нет. Впрочем, проблемы нет: мы этого хотим.

Назад к природе в пределе означает «будем животными». Это странная мутация в блоке наших желаний, но иногда люди желают и не такого. Посмотрите, какие бывают сексуальные девиации в плане странности. На их фоне данная девиация – не самый большой сюрприз. Почему некоторые люди хотят обратно в природу? Потому что могут это хотеть, а все, что можно хотеть, кто-нибудь да захочет.

Говорят, нет предела совершенству. Не знаем, как с совершенством, но предел развития неестественности – все еще очень далеко. Растет убеждение, что человек – лишь носитель чего-то важного, носителем чего может быть и не человек. Универсальная система ценностей более ценила бы то, что мы несем, нежели форму, в которой это несется. Голливуд уже снимает про это фильмы. Добрый робот, более человечный, чем сами люди, и люди, против которых ты настроен, это нормально и это уже с нами, по крайней мере, в нашем искусстве.

Форма факультативна, наше тело и наша культура – лишь эпизоды в развитии знания.

Мы можем уступить место чему-то, что даже не можем вообразить. Мы сами можем стать этим (хотя правильнее сказать – послужить причиной и основой). И чем бы это ни было, оно отойдет от природы еще дальше.

Глава 42

Пессимизм: вам хуже, чем никак?

Ничья в кармане. – Арифметика страдания. – Ужасное будущее уже было. – Как мы пугали народ. – Оружие учит миру.

Возьмем слово «пессимизм» в большом мировоззренческом смысле. Тезис вроде того, что «жизнь не стоит того, чтобы жить», или, как вариант, «мы живем в худшем из возможных миров». Философ Артур Шопенгауэр, например, утверждал последнее на полном серьезе и даже как-то доказывал. Вряд ли эта партия действует как слаженная сила (вероятно, им слишком грустно для этого), но отнесемся к ним как к реальной партии: со своей субкультурой, духовными отцами, ритуальными фразами. И хотя эта идеология достаточно интровертна (зачем особо что-то предпринимать в этом ужасном мире?), она ухитряется портить жизнь не только своим носителям. У пессимизма как Большого Мировоззрения есть свои последствия.

Давайте пока ничего не будем доказывать, просто покажем одну вещь. Мы как бы играем в жизнь. Под выигрышем и проигрышем здесь понимается что-то вроде суммы удовольствия и страданий. Мы пока даже не спрашиваем, чего больше. У игры есть правило.

Самоубийство – это ничья, которая всегда в кармане. Игра, в которой можно требовать ничью в любой момент, уже только поэтому стоит, чтобы в нее играли.

Здесь надо додумать до конца мысль, которая сильно противоречит нашим инстинктам (но не логике и здравому смыслу). И сама по себе мысль может показаться кому-то страшной. Однако, подумав страшное один раз, далее можно не бояться.

Смерть – это не главная беда. Смерть – это всего лишь никак. Подлинной бедой и наказанием была бы жизнь, обладающая отрицательной полезностью. Но если большинство людей не требуют ничью прямо или косвенно, то полезность их жизни, вероятно, положительна.

Потребовать ничью напрямую могло бы не хватить, например, смелости. Но человек, который действительно не хочет жить, довольно быстро договорится со своим бессознательным на эту тему. Есть долгие, обходные, не столь надежные пути, но они ведут туда, куда надо психике – наркотики, война, криминальные практики. Это всегда можно выбрать, но большинство не выбирает.

При этом подсчитывать боль и ужасы жизни – давняя и почтенная традиция. Буддизм начинает с этого, первый тезис – «страдание есть». Но чтобы было честно, перед ним, наверное, должен стоять тезис «удовольствие доминирует». По крайней мере у большинства.

Это удовольствие скорее в эпикурейском смысле, чем каком-то оргиастическом. То есть ближе к отсутствию выпуклого страдания, чем какому-то выпуклому счастью, но это не так важно, важно, что остается после сравнения двух цифр (полагаю, при желании счастье и несчастье можно как-то измерить, и этому научатся). После сравнения там обычно остается мотив еще немного пожить.

Помимо страдания, говорят про риски. И помимо себя, людям свойственно переживать за мир в целом. «Никогда мы не были к катастрофе так близко». Успокойтесь. Как только начался разговор на тему, эта фраза звучит каждый год. Если верить этой глупости, каждое десятилетие опаснее предыдущего, и так, вероятно, от начала времен.

Ужасное будущее столько раз уже было в прошлом, что, кажется, пора бы привыкнуть.

Статистика между тем говорит скорее обратное. Если обсуждать не глобальные риски человечества, а локальные риски отдельного человека, то с каждым поколением их меньше. Риск погибнуть от стихийного бедствия, голода, холода, болезней, войны, преступников становится все меньше. За века у нас прорыв почти по всем номинациям. Это статистика. А про возрастание рисков обычно говорят массмедиа, то есть шоу-бизнес. Можете выбирать, кому больше верить – ученым или шоуменам.

Вообще, в природе людей – лучше видеть риски, чем их отсутствие. Лучше перебояться, чем недобояться.

Это когнитивное искажение, но благодаря ему выжили наши предки. Мы продолжаем следовать их привычкам, хотя уже могли бы расслабиться.

Также одни люди любят повторять то, что говорят другие, особенно если других много или они известны, или они говорят с особенной табуретки. Но табуретка часто вынуждает говорить неправду. Помню, как в 18 лет, работая журналистом, получил задание написать о возможном прорыве Красноярской ГЭС. Надо сказать, что если ее прорвет, город Красноярск смоет, поэтому вопрос далеко не праздный. Пришел к компетентному ученому человеку. Тот сказал – спите спокойно, не прорвет. Ну что я, буду врать? Так и записал, чтобы спали спокойно. Но я был честным, а в редакции работали профессионалы. В статье не изменили ни слова. Но поставили заголовок с вопросом, и коллаж, как ее прорывает. Мы как бы поднимаем проблему. Пусть кошмар маловероятен, но обсудить-то его возможно? Нет возможности – нет статьи. Потом я еду в маршрутке и слышу краем уха: двое обсуждают ту статью. При этом словно не видели текст, только коллаж и заголовок. Один говорит, что скоро умрем. Другой, более разумный, – да не верьте вы желтой прессе. Дело было в Академгородке. Ну хоть какой-то скептик нашелся.

Табуретка часто такая, что заставляет нагнетать. Не верьте слепо мальчику со стульчика, даже если ему 50 лет и он доктор наук. Смотрите внимательнее, кто говорит, откуда, зачем.

А еще бывает самооправдание. Плохо живем, потому что не мы плохие, а жизнь сама по себе плохая. Тактически с этой мыслью жить получше. В результате будет похуже, ибо она помешает думать и действовать. А еще, собирая трагические позы и страшные истории, мы таким странным образом развлекаемся. Но если бояться иногда хотя бы полезно, то отчаиваться, переживать, проклинать – просто лишние страдания.

Вообще, люди так устроены, что лучше видят те риски, которые создает новое знание, чем те, от которых оно защищает. Мы уже приводили пример – взрослого (цивилизация, достигшая некоего знания, прежде всего технологического) и ребенка (природного дикаря). У взрослого больше способов свернуть себе шею, и это интересно обсудить. Но у него, по сравнению с ребенком, куда больше способов ее не свернуть. И это куда важнее, хотя менее обсуждаемо.

Отсюда уже следует, что лучше – знать или не знать? Всегда лучше знать, даже если попутно мы обзаведемся в хозяйстве атомной бомбой. Кстати, пока что эта бомба скорее сэкономила жизни, чем отняла. Вероятно, без ее появления холодная война сорвалась бы в горячую, а это, по опыту прошлых войн, стоит несколько десятков миллионов жизни. Скажем ядерному оружию спасибо?

К сожалению, люди еще мыслят больше картинками, нежели цифрами. Если завтра случится большая беда (мировая война, техногенная катастрофа), в которой погибнет миллиард человек, почти все сочтут меня идиотом, верно? Надо же было так ошибиться как раз накануне. Это будет завороженность большой абсолютной цифрой, но правильнее мыслить в процентах. Я останусь прав даже в этом случае, как ни странно. Миллиард человек – это всего лишь 13 % от нынешней популяции, если умирать прямо завтра. Если это будет мировая война, то даже с такими потерями это гуманнее войн, которые вели наши предки в палеолите (если то, что они делали, можно назвать войной). Если два племени воюют до полного истребления всех соседних мужчин и части женщин, это не 13 % жертв, а побольше. Первая и Вторая мировые войны на этом фоне – образец умеренности и гуманизма.

Мрачные прогнозы обычно не учитывают самое важное в природе людей – люди могут умнеть и накапливать знания. Например, некоторые алармисты взяли и что-то посчитали: «Тут-то человечеству и придет конец». Всего-то через тысячу лет. Да, это почти завтра. Но откуда они взяли, что через тысячу лет человечество будет беззащитно, как и сейчас? Вроде бы последняя тысяча лет доказывает, что человечество может и поменяться? Это все равно что, глядя на пятилетнего ребенка, дать прогноз, что в 25 лет он будет нуждаться и голодать: «Посмотрите, он же не приспособлен, как только папа с мамой снимут его с дотации – он умрет». За двадцать лет приспособится. Про это хорошо написано у Дэвида Дойча в «Начале бесконечности».

Это именно та большая причина, что мешает нам погибнуть на линейной экстраполяции текущих трендов. Известный пример, как в XIX веке высчитали рост конского навоза в Лондоне и ужаснулись. Линейная экстраполяция говорила, что скоро будет слой в несколько сантиметров. А потом придумали автомобиль. Аналогичная по смыслу история случилась с мальтузианством. Правда, там ставки были выше. Человечество должно было начать истреблять себя, ибо рост его численности не успевал бы за ростом продовольствия. Мальтус все правильно посчитал, кроме того, что вопрос еды – это лишь вопрос знания, а значит, он решаем.

Парадокс пессимизма в том, что он может запретить как раз спасительный шаг. Этот шаг обычно вперед, а не назад. А пессимизм не верит этому направлению.

Даже если завтра все погибнем, это не худший вариант мира, мол, «не стоило и начинать». Стоило в любом случае. Лучше прожить всего лишь 27 лет, чем не родиться вовсе.

Вообще, главное правило оптимиста звучит так же, как и у пессимиста: «возможно все». Но обычно оптимист лучше считает вероятности.

Например, если верить в техно-гуманитарный баланс Акопа Назаретяна, то вероятность добрых инопланетян намного выше, чем злых. Аналогично с искусственным интеллектом, если он окажется сильнее нас. Не буду долго пересказывать, основная идея в том, что чем мощнее цивилизация в техническом смысле, тем она добрее просто для того, чтобы выжить. Голубь достаточно слаб, чтобы позволить себе быть злобной птицей. А вот хищники, идеально подходящие для убийства, вынуждены проявлять мягкость, некую этику – хотя бы в отношении представителей своего вида. Аналогично с людьми. У дикарей нет потенциала убить соседнее племя сразу и целиком. У нас такой потенциал есть. Поэтому мы большие гуманисты. Но там, где дикарям везет разжиться современным оружием (хотя бы автоматом Калашникова), случается техно-гуманитарная катастрофа. Они воюют с автоматом так, как недавно воевали с копьями, но автоматом надо воевать по другим, значительно более мягким правилам. Если бы они доросли до автомата самостоятельно, они параллельно доросли бы и до этих правил, успели бы. В целом человечество успевало.

Посмотрим на историю. Пока история человечества подтверждает теорию о балансе. Не так уж вероятно, чтобы теория сломалась ровно сейчас, сделав нас самым невезучим поколением за тысячи лет.

Глава 43

Патриотизм: очки с коррекцией зрения

Повышая градус. – Все немного Муссолини. – Лучше, чем 99,5 %. – Болельщику всегда кажется. – Им не хватит планеты. – От братства до братвы. – Полеты на диване.

Мы специально берем как бы хорошее слово патриот, а не как бы сомнительное националист. Спорить лучше с тем, что считается более бесспорным. И мы не находим здесь качественных различий. Второе обычно лишь крепость степени первого, а не что-то иное.

Называющий себя патриотом, грубо говоря, представляется вином крепостью 10 %, националист уже портвейн крепостью 20 %, а где-то на горизонте Адольф Гитлер, который уже 40-процентная водка. Вероятно, еще не предел – возможны напитки и пожестче. Но в основе всех напитков одинаковый этиловый спирт, смысл в нем. Об этом и поговорим.

Бывает очень умеренный патриот, в котором этого почти нет. Но умеренность не означает, что там что-то другое. Умеренность не превращает алкогольный напиток в безалкогольный: это все равно пиво, а не зеленый чай и апельсиновый сок. Главный смысл пива все равно этиловый спирт. Он такой же, как у Гитлера, просто его маловато. С одной кружки голову не сносит: диктатура, агрессивные войны и геноцид еще не начинаются.

Патриот – как бы культурно выпивающий гражданин. Но еще пять-шесть кружечек того же самого, и он легко набирается до состояния «гитлер».

Повторяю, у него не зеленый чай. Можно сказать, обычный приличный патриот – потенциальный нацист, который ограничился одной кружкой.

Самые честные и умные патриоты обычно этого не скрывают. Безумие и фарс, когда люди, фактически разделяющие идеологию Муссолини, сажают в тюрьму за распространение его текстов и считают слово фашист худшим ругательством. При этом все отличие в том, что они не итальянцы.

Мы не будем вдаваться в то, что чувствуют патриоты, нам важно, чем отлична их модель мира. Это приближение к лучшей из возможных моделей или удаление? На что они корректируют картину мира, когда видят? Собственно, патриотизм – это набор таких коррекций зрения, или, если угодно, априорных презумпций мировоззрения. Описав основные из них, мы опишем модель патриота.

Первая презумпция: «моя страна очень хорошая, гораздо лучше средней». Если не останавливаться на полпути: «моя страна лучшая». В мире сейчас около 200 стран, если считать таковыми только «государства» (а если считать таковыми что попало, например «заморские владения», то около 250).

200 стран, в каждой из которых есть свои патриоты. И каждая из этих стран лучшая, чем остальные 99,5 %. Назовем это патриотизмом ребенка.

Моя мама лучшая. Мой папа самый сильный. Родина просто продолжает ряд.

Не так далеко расположился патриотизм болельщика. Одной фразой: «По справедливости нам полагается больше». Если моя страна лучше всех, а по очкам в турнире так себе, то понятно – ее засуживают. Ведь мы уже знаем, что она лучше всех или уж точно лучше среднего. Поэтому не верь глазам своим, а верь сердцу. Бери любую статистику, решения судов, мировые СМИ и смело делай поправку на свое сердце.

Известны эксперименты, когда болельщиков двух команд просили посчитать нарушения во время матча. С мнением судьи можно было не соглашаться, известно ведь, они ошибаются. А вы судите объективно. Что сами видите – то и говорите. В итоге, если сравнивать с официальным судейством, болельщики насчитывают примерно в полтора раза меньше нарушений у своей команды и в полтора раза больше у чужой. Соответственно поступают и с другой стороны. Объективные картины в итоге расходятся примерно в 5 раз, благо здесь искажение можно даже посчитать (1,5 в четвертой степени). Или можно сказать, что каждая сторона искажает цифры в свою пользу примерно в 2–2,5 раза. И вообще она искажает все, что видит, – с цифрами это просто нагляднее.

Интересно, как патриоты любой страны проводят ее справедливые границы. Обычно берется период максимального территориального расширения, и именно эти границы (поскольку сердце не врет) считаются справедливыми. Для России, например, это территории либо на момент 1913-го (Российская империя) или 1991-го (СССР) годов. Спросите патриотов – подтвердят.

Ради интереса спросите, какие границы справедливы для их страны, у радикальных патриотов Украины, Польши, Турции, Монголии, Японии. Почти любой страны…

Чтобы удовлетворить жажду справедливости всех патриотов, площадь Земли должна быть больше в 2–3 раза.

Третья презумпция: «моя страна права, даже если она не права». В облегченной версии «моя страна не права, но это моя страна». Но большинство патриотов предпочитают утяжеленную.

В слабой версии есть нотки чего-то, что может привести к сомнению и раскаянию. Вроде того, что мой брат – преступник, но я не выдам его, потому что он мой брат. Возможно, я неправ сейчас, а может, и прав, но вот люблю брата, и все. Здесь нет претензий на занятие особо моральной позиции, скорее это объяснительная на случай, если с меня спросят. Мать не выбирают. Друзей не бросают. Брат есть брат. Родина есть родина.

Интересный вопрос, до каких пор брат нам дорог, несмотря ни на что? Вынес с работы степлер – даже не обсуждается. Вынес с работы чужие деньги – наверное, все еще брат. Отбирал деньги у прохожих на улицах – наверное, попал в трудную ситуацию, и лишь поэтому создавал такие другим. Избивал прохожих без причины – многим все еще брат. Может, у прохожих были злые лица. Убил прохожего – самые стойкие с братом. Выследил ребенка, изнасиловал и убил – кому-то и это брат. Спрячет от полиции, обогреет, одолжит тесак. Вот так же и с родиной. Насколько твоя страна должна быть неправа, чтобы это перестало работать? А здесь кому как. Все как с братом. Разные люди откажутся от него на разных стадиях. Но кто-то останется до конца. Даже когда твоя родина кого-то выследит, изнасилует и убьет, кто-то встанет за нее с тесаком.

Назовем это патриотизмом подельника. В пределе, если не соскочить, он выльется в патриотизм уголовника.

Интересно, как патриотизм ребенка превращается в это. Всем с детства обычно внушается две мысли: «надо быть за справедливость» и «надо быть за свою страну». Так внушают в любой стране. Но это заложенное противоречие. Допустим, две страны конфликтуют. Редко это драка абсолютного добра с абсолютным злом. Мы пока не знаем, в чем измерить правоту, но если бы знали, это распределялось бы, например, как 60 на 40 или 80 на 20. Сегодня так, завтра эдак. В сумме всех своих конфликтов накопленная правота случайно взятой страны стремилась бы к 50 %. И по правилу № 1 воспитанный ребенок должен в своем болении за страну стремиться к той же цифре – 50 %. Но по правилу номер два допустимо только 100 %.

Этика разрывается, но можно договориться с самим собой. Если так получилось, что моя страна почему-то всегда права, то правила согласуются, когнитивный диссонанс снят. А третьему правилу – выноси логически оправданные суждения – ребенка не научили. Таким образом, человек почти всегда незаметно мухлюет. В картине мира патриотов всех стран усредненная правота стремится не к 50, а к 80, 90 %. Все правее всех, как обычно. А начиналось все хорошо. Человек хочет быть хорошим так, как его учили.

Четвертую презумпцию можно изложить так: «у моей родины есть интересы, отличные от суммы интересов ее населения». Или как вариант: «родина обладает особым существованием, отличным от существования ее граждан». Граждане в сумме могут проиграть, но родина каким-то чудесным образом может выиграть. Звучит немного сложно, поясним.

Помните, шла речь о натуральных объектах и конструктах? Здесь конструкт одушевляется и становится, как Ленин из советского слогана, живее всех живых. За него начинают болеть, стараться, приносить жертвы. В голове возникает целый мир, состоящий из таких суперсуществ. Все главные события начинают происходить в таком мире.

Это отчасти напоминает какую-то мифологию. В верхнем мире бьются боги, и главное, чтобы твой бог победил. Все остальное почти не важно. И ты больше не видишь людей. Ты видишь мир, состоящий из богов и титанов, а люди – это то, что насыпали им в придачу.

Я еще застал кусочек СССР и помню, как в младшем школьном возрасте читал газеты. Тогда мы еще холодно воевали с Америкой, без особого задора, больше по инерции, но все равно. Если советский октябренок читал газету «Правда», он узнал бы из нее именно это. И вот я читаю заметку, что в США было наводнение и погибло сколько-то человек. Как хорошо, думает советский даже не пионер, врагов стало меньше, наводнение за нас. Я был образцовым фашистом в младших классах средней школы.

Кончились советские октябрята и пионеры, кончился СССР, моя страна помирилась с Америкой, потом снова поругалась. Масса взрослых людей думает, как я в свои 8–9 лет. Люди в их картине почти растворились, боги и титаны занимают почти все место. Выходит заметка, что какой-то наш земляк погиб в США и, согласно завещанию, его тело должны разобрать на органы для ближайших клиник. Возможно, это его решение спасет чью-то жизнь. И вот в комментах многие одобряют решение, но многие осуждают. С формулировкой «он подарил тело нашему врагу». Далее эту мысль развивают и пережевывают. Строгая математика: если к N числу врагов прибавить одного, врагов станет больше. Если бы герой заметки вместо филантропии просто убивал случайных прохожих в чужой стране, вероятно, он должен был заслужить одобрение комментаторов. Ведь число врагов уменьшалось.

Но это крайности. Если видишь родину как большое существо, затмевающее реальность, с этого можно просто получать невинную радость. «Мы выиграли чемпионат», «мы летали в космос», «мы выиграли войну». Добрый бог делится с паствой успехом, ему не жалко. Именно так это описать точнее всего. Менее точно «мы все в одной команде», но здесь уже заложена мина. Можно ведь спросить, кто в команде и как долго. В той команде, что выиграла войну и летала в космос, тебя точно не было. Слово «команда» немного возвращает в реальности. Поэтому, чтобы не потерять в ней место, надежнее описывать мир посредством вымышленных существ.

Назовем это патриотизмом галлюцинации. Иногда это приятные видения (мы летали в космос, не вставая с дивана). Но иногда существо, вызываемое таким образом, требует жертв: «Пойди и отдай это за родину». И если ты уже верующий, то это слова от бога. Сам он не разговаривает, конструкты бессловесны. Но если ты верующий, с тобой говорят специально назначенные (хотя обычно самоназначенные) жрецы. Отказать им грех. Если сказали – пойди и умри. Можно особо выделить патриотизм жертвы: «Мы все должны своей родине». Если жрецы берут с населения слишком много и постоянно и население согласно на все при слове родина, то это тот случай.

Глава 44

Патриотизм: родине только хуже

Любви не хватит. – Гол важнее его мотива. – Глупость как мундир. – Война неизбежна. – Гопник и терпила.

Могут возразить, что патриотизм – вовсе не это. Тогда что? Давайте выслушаем и запишем. «Патриот – это человек, который любит свою родину». Так, записали. «Патриот – это человек, который приносит пользу своей родине». Записали снова. Чаще всего говорят либо эти два тезиса, либо то, что к ним сводится. Давайте разберем.

Что значит – любит и что значит – родину? Какие за этим чувства, модель мира и поведение? Чувства могут быть какие угодно, от симпатии к определенным людям до симпатии к кухне и климату. Если коротко: «Мне здесь хорошо». Часто это основание, чтобы здесь жить и никуда не уезжать. Однако «мне здесь хорошо» слишком мало. Чтобы патриоты отнесли человека к своим, дальше он должен сказать те самые тезисы, которые мы назвали: «Люблю родину, потому что она лучшая» или «Люблю родину, жизнь за нее отдам». Тогда – да. Иначе – незачет.

Представьте, сначала человек говорит: «Я люблю это место, потому что привык. Здесь моя семья и классно выпивать с друзьями. Особенно люблю осень», а дальше: «Но вообще я думаю, что в других местах люди дружелюбнее. Экономика у нас слабая. Политическая система – ужас. В международных отношениях мы не правы. Культура местечковая. Если будет война и призовут – уйду в дезертиры. Но не уеду. Мне тут хорошо, и точка».

Вот этого человека – запишут в патриоты? Требование симпатии к месту выполнено. Но если провести опрос (среди кого угодно, не обязательно самих патриотов), большинством голосов, полагаем, его не запишут. Нет значит нет. Получается названный признак в отрыве от других ничего не значит. Это русский язык, и ничего больше. Слово употребляется так, как оно употребляется, мы лишь уточняем, как именно. Можно спорить о словах, но мы, заметьте, не спорим: просто берем из речевой практики то, что есть.

Вторым тезисом речь велась о приносимой пользе. Чтобы вы ни называли родиной, пользу ей принести очень просто – улучшай баланс жизни на территории. Давай не меньше, чем забираешь, и все. Делай свое дело, не совершай преступлений, радуй своим присутствием близких людей. Этому условию удовлетворяют почти все люди – если у них есть работа, близкие и они не преступники. Масштаб пользы относится к значимости твоего дела, но не к тому, насколько ты при этом думаешь о стране. Не так важно, почему футболист забил решающий гол, играя за сборную. Возможно, за деньги, за славу, за родину или просто так – важнее, забил или нет. Посвятить пенальти стране и промазать хуже для нее, чем посвятить пенальти тщеславию и наживе и попасть в ворота. Аналогично в случае врача, учителя, артиста – делайте свое дело, и все, этого достаточно. Нет такой работы – думать об обществе.

Общество не нуждается в том, чтобы вы к нему что-то испытывали. Оно нуждается, чтобы вы делали дело, и делали хорошо.

Патриотизм здесь просто лишнее слово, скажите профессионализм, добавьте этика – и это почти все, что имеет отношение к теме.

Заметьте, что «любить свою родину» и «приносить пользу» не имеет отношения к когнитивным искажениям. Скорее это относится к качественно, для себя и других, проживаемой жизни. Если бы это и было патриотизмом, мы хотели бы это практиковать. Но… пока не добавят некий Икс, это слишком мало для патриота. А какой там Икс, мы уже сказали. Вот эти самые презумпции, сквозь которые полагается видеть мир.

В какой мере патриотизм включает в себя все названные презумпции? Обычно все, но не обязательно. Иногда на чем-то делается акцент. Полагаем, список презумпций, необходимый и достаточный. Необходимый означает, что если с ним не согласны, то такие люди не патриоты. Если они взамен утверждают что-то другое (например, «я приношу пользу своей стране»), это не то и это не поможет. Достаточный означает, что этих пунктов достаточно. Видишь мир сквозь эти очки и живешь так, как будто мир такой и есть – свой парень. Напомним, о каких очках речь.

– Мы лучше всех.

– По справедливости нам причитается больше.

– Мы правы, даже если не правы.

– Интересы страны не равны сумме интересов ее граждан.

– Все мы должны родине.

– Есть люди, говорящие от имени родины.

Если эти ручки выкрутить до предела, получается Адольф Гитлер, просто выкрутить до конца считается неприличным. Полагается крутануть на пару делений. Действительно полагается: многие политики, например, должны носить эти когнитивные искажения как элемент мундира (или хотя бы делать вид, что носят).

Надо ли долго доказывать, что с этим не так?

Если из 200 человек каждый считает, что входит в число лучших, надо ли доказывать, что большинство ошибается? Если каждый из 200 потянет одеяло на себя, надо ли доказывать, что оно не сдвинется в сторону справедливости? Надо ли доказывать, что, если каждый сделает исключение из общей этики для себя, это создаст не новую этику, а хаос? Надо ли доказывать, что вымышленные конструкции – вымышленные, придуманные для удобства и пользы? И если их интересы (вымышленные как элемент ментальной модели) подавляют интересы тех, кому должны служить (живых и реальных), лучше передумать модели, чем сразу платить по выставленному счету?

Из того, почему это не так, сразу видно, чем это вредно.

Пока люди остаются патриотами, они не могут не воевать.

Потому что с таким содержанием сознания всерьез договориться невозможно. Любой мир – это только перемирие, потому что как минимум одна из сторон всегда будет считать, что ей полагается больше. Чаще всего, если стороны достаточно патриотичны, в этом будут уверены сразу все.

Пока люди остаются патриотами, они не могут действовать полностью в своих интересах.

Всегда есть большое нечто, чему ты должен. Ложное ощущение, что ты всего лишь скидываешься в общий котел. Обычно он устроен хитрее, чем кажется.

В общак под названием «родина» скидываются обычно одни, а достают обычно другие.

Если бы общак назывался просто словом общак, фокус был бы заметнее. Но более красивое слово дает возможность жульничать ко всеобщему удовольствию.

Патриот напоминает гопника и терпилу в одном лице. Прошу прощения за то, что некоторые сочли бы сленгом (на мой вкус, слова как слова), но это довольно точно передает суть дела. Сегодня гопник, потому что модель мира вызывает агрессивность, завтра терпила, потому что она же сопряжена с жертвенностью. Как вариант, все происходит одновременно. Излишнее зол и предвзят к чужим невинным и излишне снисходителен к своим плохим. Например, чужих можно грабить, обсчитывать, нарушать договоры, при этом разрешая своим делать это с чужими еще жестче. И подчас со своими тоже: герою, кинувшему двух чужих, можно кинуть бонусом одного своего.

На всякий случай – я не имею в виду какую-то одну страну или ситуацию. Фундаментальный разговор должен избегать злобы дня, потому что завтра будет другой день, и злобы на всех не хватит. Речь про общие штуки: если где-то много патриотизма, там будет примерно так. Неважно где. В случае большого конфликта сознание, как правило, отравлено по обе стороны фронта – вопрос, где токсинов больше и где зачинщик (обычно это совпадает).

Глава 45

Патриотизм: когда-то это работало

Потомки успешных обезьян. – Лучший эгоизм не злой. – Кто с таким дружит? – Приглашение в ложу. – Нации пройдут.

Почему люди так думают? Прежде всего, потому что не думают, а сначала чувствуют, а чувствуют человеческие существа именно так.

Групповой эгоизм, ксенофобия, «наших бьют» – тысячи лет это было неплохой стратегией выживания.

Успешная здоровая обезьяна – всегда нацист. Любой гопник – патриот своего района. То есть это плохо не само по себе, а плохо здесь и сейчас. Еще в условиях неолита было нормой, столкнувшись с чужим племенем, просто вырезать всех мужчин для профилактики, женщин и девочек оставить по настроению, чтобы насиловать (мы говорили, что Гитлер это «водка» по шкале патриотической крепости, а вот это уже чистый спирт).

И это работало – кто же спорит? Все мы потомки адаптированных ксенофобов, иные просто оставляли меньше потомков, и за тысячи лет кое-какие привычки накопились в генах и мемах.

Эта стратегия стала плохой сравнительно недавно, с появлением рациональных способов обустройства жизни. Там, где происходит конкуренция исключительно традиционных обществ с их т-мемами, ксенофобия и патриотизм будут входить в число традиционных ценностей, поскольку в среднем адаптируют лучше, чем рандомные мутации правил на эту тему. На рациональное общество в среднем лучше организует внешнюю и внутреннюю политику, чем обществе на данном большом т-меме. Лучше – значит с большими шансами в конкуренции.

В конкуренции будет побеждать та компания, которая лучше выстроит конкурентную стратегию, и все. Не обязательно при этом что-то чувствовать и рассматривать весь мир как игру с нулевой суммой, к чему неизбежно тяготеет любой патриотизм. «Чтобы где-то прибыло, где-то должно убыть», – так видится через патриотические очки. «Почему в некоей стране живут хорошо?» – патриот всегда будет склоняться к версии «потому что они всех победили» или, как вариант, – «обманули», «эксплуатируют». Значит, нам надо так же. Это вредная априорная презумпция. Может быть, так и надо, а может быть, и нет. Рационалист всегда свободнее в своем выборе, видит больше вариантов и может выбирать лучшие, невзирая на идеологию.

Давайте на примере. Представьте, что конкурируют не нации, а семьи или даже отдельные люди. И вот кто-то из участников, строя модели мира и стратегии на них, держится «патриотического пакета». «Меня засуживают», «мне полагается больше», «я прав, даже если не прав» – давайте честно, будет это в современном мире (не в неолите и кайнозое) конкурентным преимуществом или наоборот? В мире, где обитают динозавры, гориллы и пещерные люди – это лишь нормальные мотивации, и более ничего. Почему бы и нет. В мире, где действуют рациональные агенты, способные к договорам, альянсам, общим правилам, этическим идеалам и учету репутации, это будет скорее обратное по отношению к эффективности. «Да ну его, он какой-то странный» или как вариант «он недоговороспособен». Еще проще: «это непорядочный человек, не надо иметь с ним дел». И не будут. Этот бойкот не переломится. Конечно, можно игнорировать общество, можно воевать с ним – но это плохие стратегии, посмотрите общую статистику по тем, кто так пробовал делать. Это про людей, про семьи и фирмы. Но это касается также больших и очень больших групп. Получается парадокс.

Чем больше в данной популяции патриотов, тем хуже ее шансы. Хочешь, чтобы твоя большая группа была успешной – выбрось это из головы.

Достаточно оставить «я выбрал состоять в этой группе» (в данном случае «у меня есть то или иное гражданство») и «я хороший человек». Хороший не только в том смысле, что не делаю ничего плохого (иначе лучше всех на свете были бы аквариумные рыбки), но хорошо что-то делаю. При этом, конечно, я лоялен внутренним правилам группы. Правила не сложные: не убий, не укради, не прелюбодействуй (хотя последнее местами декриминализовано) и т. д. Короче, чти Уголовный кодекс, служебные инструкции и данные обещания. Если человек солдат – он будет воевать за группу, это входит в «инструкции» и «обещания». Если обещаний не давал – не обязан. Но если хочешь, можешь пойти добровольцем, если речь идет о выживании группы.

Полагаем, такие большие группы обладают конкурентными преимуществом относительно тех, что скреплены традиционным патриотизмом. Баланс смещается в ту сторону, тенденция (изначально робкая) заметна где-то со второй половины XX века.

Человек играет за свою большую группу лишь потому, что состоит в ней, оставаясь, по сути, космополитом. Пока в большинстве стран, наверное, доля патриотов превышает долю таких космополитов. Но дело в том, что все космополиты – в некоем роде одна партия на земле. У них примерно совпадает представление о справедливости и оптимальном решении чего угодно. Если две страны конфликтуют, то по обе стороны фронта (даже если дело дошло до фронта) у таких людей схожее понимание, кто прав, кто виноват и как лучше решить конфликт, не воюя до последней живой души. Между тем сколько патриотов – столько версий справедливости. Если смотреть так, то…

Космополиты, оставаясь в меньшинстве в своей стране, как единая партия самая сильная на планете, и она только прибывает.

Двери ее открыты для всех, хотя и в обе стороны: если внезапно захотелось подсудить своим, всегда можно выйти (или тебя проводят до двери). Возможно, космополит – не лучшее слово. Можете назвать «союз людей доброй воли».

Наконец, рассмотрим самое понятие нации. Патриотизм ведь в каком случае прежде всего за нацию? Если прежде всего за семью и клан – это феодализм или мафиозность (определение зависит от страны и эпохи).

Нация – это конвенция. Как договорились, то и нация.

Многие почему-то не поверят, но когда-то их не было. Была раса, родственные узы, вероисповедание, подданство. Раса написана на лице, фамилия на гербе, вера и сюзерен – назовите сами, хотя обычно тоже понятно. А вот в современном смысле нацию как единство территории, гражданства, языка, культуры и патриотических чувств придумали в Европе в Новое время. Хотя точнее сказать – придумалось само.

Обнаружилось, что у общности, собранной таким образом, есть конкурентные преимущества. Например, способность собрать большую регулярную армию, вооружить ее, обучить и мотивировать. Воевать с XVII по XX век лучше всего было нациями. Но так же лучше делать многое из того, что делалось на данном этапе: переселяться в города, развивать промышленность, получать всеобщее среднее образование. Нации лучше поддавались лечению, обучению и строевой подготовке, чем племена и традиционные империи. Нации побеждали. Все больше людей обнаруживали, что они не просто крестьяне и христиане, а люди, принадлежащие к некоей нации.

Пика этот процесс достиг к моменту двух мировых войн, собственно, иначе их было бы и не провести. Мало иметь соответствующую технику, нужно еще обладать сознанием, соответствующим войнам. Что общего было в первой половине XX века у немцев, французов, англичан, русских, американцев? При всем различии их тогдашних идеологий? И что отличает их всех от человека XIV или XXI веков? Прежде всего, само понимание, что это нормально: миллионы людей уходят на фронт, и каждый готов убивать и умирать. Это больно, трагично, но что делать, воюют именно так.

Но это не само собой разумеется. От рождения человеческая голова не устроена так, чтобы считать это нормой. Для того чтобы было понятно, что это лишь образ мыслей и не более, проведите мысленный эксперимент. Предложите это сегодняшним европейцам. «Делать нечего, вот тебе автомат, возможно тебя скоро убьют». – «А почему, зачем?» – «Ты чего? Священный долг, приграничные территории, враг у ворот». – «Пошло вон, правительство. Отдайте им территории. Или не отдавайте. Решите вопрос без меня, как хотите. У нас налоги 50 %, полагаем, это включено в счет». Если правительство будет настаивать, оно получит скорее революцию, чем войну. В любом случае «поражение в войне» – более низкая цена, чем «я умру», и долгая война невозможна, особенно если враг полагает так же. Сегодня мобилизовать людей, как их мобилизовывали в 1914 или 1939 годах, удалось бы, вероятно, в Северной Корее и еще нескольких похожих странах. Но доминируют в мире отнюдь не самые мобилизуемые страны.

Это крайний пример, с ним понятнее, что такое «нации умирают». Не надо никого оплакивать. В реальном мире все живы и здоровы. «Нации умирают» означает «конструкт ослабевает». Новые вызовы эффективнее решать, используя какие-то другие конструкты. Одни мемы теснятся, чтобы пришли другие. Всего лишь эволюция, как обычно.

Отдельный вопрос, что приходит туда, откуда потеснились нация и государство. Не будем это затрагивать, сейчас о том, что патриотизм начинает растворяться с двух сторон. Во-первых, выясняется, что это комплекс плохих идей, лишь вредящий интересам больших групп, которые он якобы выражает. Во-вторых, сами эти большие группы теряют в значимости как конструкты описания реальности, а ничем другим это и не было.

Основные тренды пока таковы, возможны коррекции, даже временные развороты, но на глобальном таймфрейме, полагаю, все решено.

Если от большого вернуться к малому, как детектировать это в отдельно взятой голове? «Мда, батенька, да вы патриот на 88 %». Предложить тест на ключевые презумпции, они названы.

Если это выявлено и это не нравится, как с этим бороться? Имеется в виду носителю? Обычно нравится, так что вопрос немного странный. Но мало ли? Тогда оценивайте своих, как оценивали бы чужих. Неважно, кто вам свои и чужие. Важно, что вы сейчас инопланетный разумный осьминог и обводите землю холодным взглядом. Вы увидите, как на самом деле.

Глава 46

Социализм: вуаль для поросенка

Голос, как у маньяка. – До рождения нас нет. – Налог на красоту. – Почему он заяц? – Небоскребы и лифты.

Под левым мировоззрением часто понимают две различные идеи.

Допускаю, что разделивший тезис № 1 может не подписаться под тезисом № 2, и наоборот. Между ними нет логической связки, хотя есть практическая. Обычно разделяют сразу два. Иногда их даже путают.

Первый тезис: «Чем ровнее распределены блага между людьми, тем лучше, потому что справедливее». Справедливость – ценность, и она должна быть воплощена. При этом крайний вариант равенства они считают тождественным справедливости.

Второй тезис: «Чем выше степень централизации, тем лучше, потому что эффективнее». Что централизовать? Что именно эффективнее? Они считают, почти что угодно. Большинство задач лучше решить, если собрать ресурсы в большую кучу и доверить управление лучшим людям с лучшей стратегией. Осталось определиться, что за люди и стратегия, но понятно, что и зачем искать.

Первый тезис назовем аксиологическим социализмом, второй технологическим. Они связаны практически: нет способа максимизировать равенство без централизации. Чтобы поделить как можно более поровну, сначала придется собрать все как можно более в кучу, иначе никак. Сами по себе блага не делятся так, как хотел бы социалист.

Начнем со справедливости. Возьмем концепцию американского политического философа Джона Ролза. Это почтенная, академически признанная версия. Вообще, противника надо выбирать в его лучшей версии. Его аксиология, собственно, построена вокруг тезиса № 1 и смотрится лучше, чем идеи российских сталинистов и троцкистов про то же самое. Лучше значит логичнее, с большим уважениям к аргументам и фактам. Если бы я играл за социализм, я играл бы от Ролза, а не Кургиняна или Кагарлицкого (и также не от Сартра, Фуко и т. п.).

Считается, что он теоретик либерализма, но это нюансы употребления слов: то, что в Старом Свете зовется социал-демократией, в США обычно называет себя либерализмом, и все к этому привыкли. Называет и называет. Все привыкли, что либералы там левые, а не правые. Не будем выяснять, где слова употребляют правильнее (хотя нам ближе версия Старого Света, в конце концов, мы живем тут). Теория Ролза левая не потому, что он называется тем или иным словом, а потому, что развивает означенный тезис.

Ролз предлагает решать, какое общество справедливо, в мысленном эксперименте «вуаль неведения». Представьте, что мы еще не родились и не знаем, в какой семье это произойдет, в богатой или бедной. Мы не знаем, насколько наши родители будут влиятельны, не знаем также, родимся мы инвалидами или здоровыми. Можем по рождению принадлежать к большинству, а можем к любому из возможных меньшинств.

И вот в ситуации, когда люди не знают, кем они будут, им предстоит договориться, как будет устроено общество. Не зная свой жребий, они окажутся вынуждеными учитывать интересы каждого. И та модель, которая возникнет в обсуждении, будет наиболее справедливой. Мысленный ход интересный, но…

Что не так? Вас не смущает, что у всех, выстроенных перед вуалью, один равный голос? И он не изменится от того, какой жребий выпадет за вуалью? Человек еще не знает, кем он будет. Возможны все варианты: серийный убийца, нобелевский лауреат, честный труженик, мелкий иждивенец или жулик. Никаких весовых коэффициентов. Все профессии нужны, все профессии важны, включая профессии безработного и маньяка.

Мы как бы постулируем две вещи. Если мы полагаем, что люди, голосуя за ту или иную модель общества, действуют в эгоистических интересах, то мы, выдавая всем один голос, соглашаемся, что ценность нобелевского лауреата и Чикатило примерно сопоставимы. Если мы полагаем, что люди (по странным для них причинам, но мало ли) будут голосовать не за свой интерес, а за всеобщее благо, как они его понимают, мы опять постулируем равенство, на сей раз в компетенции. Ведь ученый и уголовник примерно одинаково разбираются в том, как нам обустроить Россию, Америку и все, что угодно?

Можно задаться вопросом, где именно в аксиологии Ролза возникает логическая ошибка? Нет сомнения, что здесь опять хотели как лучше – а получается раздача подарков паразитам и душегубам.

Мысль, что роль случайности надо свести к минимуму, разумна и человечна. Не игральный кубик должен решать, кому что достанется, а обстоятельства рождения – это, конечно, кубик. Главный кубик в нашей жизни. Он выпадает один раз, и наполовину все уже решено, без нас и за нас. В сословном обществе кубик решает почти все, но и сейчас он могуч. Совсем без него не получится, но можно что-то у него отыграть, а значит, нужно отыграть. Вроде все так, но незамеченной проскальзывает априорная презумпция, якобы до бросания кубика кто-то есть, с кем он и обошелся несправедливо.

Как будто до своего рождения существуют такие добрые молодцы – Иван, Степан, Селиван. Они все более-менее равны по своим достоинствам, но мироздание это игнорирует. Даже не мироздание, а какой-то злой колдун. Он злобно хохочет, кидает кости, и вот добрый молодец Иван рождается сыном министра. Снова кидаем кости. Степана рожает пьяная бомжиха в подвале. А Селиван рождается поросенком. В итоге Степан, мало того, что инвалид с детства, пять раз бит до полусмерти врагами и семь раз друзьями. Он просит милостыню, чтобы не воровать, потому что владеет только этими двумя навыками. Мимо на лимузине проезжает Степан, направляясь в ресторан, где он закусит блюдом из Селивана: поросенок подрос и тоже реализовал свой потенциал. И это очень несправедливо, особенно жаль свинью. Несправедливо. При условии, что бомжонку, поросенку и министренку предшествовали некие существа, причем равные по достоинству.

Этика Ролза как бы исходит из того, что до нашего рождения кто-то есть, с кем могут поступить справедливо или несправедливо. А там никого нет.

Поросенок – это просто поросенок, а не заколдованный Селиван, Жан или Джонатан. Мы специально сейчас придумали поросенка, потому что, ограничившись ребенком бомжа и федерального министра, рисковали потерять в наглядности. Включились бы обычные социальные стереотипы – все порядочные люди должны пожалеть понятно кого и поменять правила в его пользу: «Он же не виноват, что родился умственно отсталым в плохой семье». Конечно, не виноват, но это еще не основание для социальной политики, иначе она должна распространяться на телят, поросят и прочих живых существ, столь же не виноватых. Человек левых взглядов должен быть вегетарианцем, и мы сейчас шутим меньше, чем кажется. К чести наиболее логичных из них, они к этому и приходят – примерно из этих соображений…

Мы не находим в мире злого бога, играющего в кости на переселение душ – поэтому не находим несправедливость в точке рождения, где ее обнаруживает Ролз.

Показать странность его логики проще всего, доведя ее до предела. Если вы не окончательно придерживаетесь политической корректности, то легко согласитесь, что бывают люди красивые и не очень. А бывают совсем некрасивые. Ситуацию можно немного улучшить личным усилием, но вообще-то все уже решено в самом начале – какие гены, то и будет налицо. И на лице. И даже то, насколько мы будем улучшать эту ситуацию, в значительно мере определят наши гены (только другие).

Согласно Ролзу, это та самая несправедливость от рождения: урод не выбирал родиться уродом. Без нашего участия разыграли довольно крупную ставку. От внешности, например, зависит такая в среднем важная людям вещь, как сексуальная привлекательность. Если смотреть по Ролзу и обладать политической волей, с этим надо что-то делать. Как минимум красивых людей стоит обложить налогом, а некрасивым выделить пособие. Придется разработать коэффициенты красоты и уродства, но дело важное, разработаем. Наймем несколько тысяч чиновников дополнительно, они и разработают, и проследят. Содержать их будем за счет части нового налога. Поскольку некрасивых избирателей больше, то нас поддержат!

Но можно пойти дальше. Как известно, не все позволительно купить за деньги. Если вы социалист до конца, у вас должна мелькнуть мысль о натуральных льготах: самых красивых обязать заниматься сексом с самыми некрасивыми. Никаких перегибов и сексуального рабства, только справедливость: выровнять количество секса на душу населения, или хотя бы подровнять. Мера, конечно, радикальная, на любителя. А вот пособие для некрасивых, если эту меру предложить перед вуалью Ролза, скорее всего, утвердили бы большинством голосов. Люди ведь в первую очередь хеджируют риски. Я не знаю, какого я буду пола, – рассуждает пока еще бестелесный идеальный избиратель, – но если я буду красавцем или красавицей, жизнь, можно сказать, уже удалась. В крайнем случае, буду торговать лицом и телом – за это платят лучше, чем за обычную работу. Бедным я подам – не обеднею. А вот если суждено родиться уродкой… Пусть хоть будет пособие. Все, я за налог!

Мы специально, как в случае с поросенком, привели крайний, на грани абсурда пример. Но это следствие единой логики вуали. Если это неприемлемо, то все остальное неприемлемо тоже. Что – все остальное? Назовем это «налогом на различие между людьми в пользу худших». Звучит отталкивающее, но вообще-то это принято в большинстве стран мира. Называется прогрессивное налогообложение.

Единственное основание, по которым мы могли бы согласиться с чем-то подобным – докажите, что это налог на случайность второго рода. Сейчас поясним. Случайность первого рода – то, что все люди разные, и разные люди стремятся к разному количеству благ, статусу, судьбе, и разница в достижении стремится к тому, чтобы соответствовать разнице между теми, кто достигает. Это нормально. Если бы это кого-то возмущало, то это был бы протест против того, что вообще существует какое-то различие в мире. Волки едят зайцев, а почему не зайцы едят волков? Если отбросить нюансы и риторические приемы, то социалистов волнует примерно такой вопрос. Далее начинаются поиски ответа. Но не бывает правильных ответов на неправильные вопросы. В итоге мир, где волки и зайцы ели бы друг друга поровну или дружно перешли бы на фотосинтез (обычно практика социалистов сводится к чему-то такому), оказывается плохим и для волков, и зайцев, и геобиоценозов в целом. Не трогайте случайность первого рода – лишь оптика нашего зрения трактует это как случайность. В терминах мира это необходимость, так просто есть – и все. «Почему это – заяц, а это – волк?» По кочану.

Но случайность второго рода действительно представлялась бы нежелательной. Она подразумевает различие между тем, что люди имеют, которое не стремится к соответствию тому, кем они являются: «Почему он такой глупый и такой богатый? Потому что он родился в нужной семье».

Против феодализма либерал и социалист обычно договорятся, но потом поссорятся. Поссорит вопрос, что человек имеет право получить при рождении, какие преимущества перед другими людьми.

С точки зрения крайнего социалиста – никакие. Он с сожалением согласится, что его идеал до конца не реализуем, но стараться в направлении надо. Как стараться, мы тут шутили, хотя это почти не шутки: вегетарианство (свинья тоже человек), налог на красоту, барщина по средам для фотомоделей и т. д. Если равенство желательно в генах, то тем более в мемах: детей изымать из семьи и учить строго одинаково. Иначе умные родители научат ребенка умному, а глупые – глупому, это неравенство. И конечно, никакого наследства. Налог на него должен быть столь прогрессивен, что крупные состояния на 99 % падали бы в казну. Можешь завещать сыну козу, а завод достанется государству.

С точки зрения либерала, законным неотчуждаемым преимуществом является почти все, что можно получить при рождении. Гены, знания и вся собственность. Единственное, что нельзя получить, – неотчуждаемые привилегии. Ради этого, в частности, делались буржуазные революции. Справедливость для либерала – это минимизация исключительно случайности второго рода, как дельты между быть и иметь.

Привилегии цементируют эту дельту. Неважно, сколько фишек тебе отсыпали перед началом игры. Главное, чтобы по ходу игры их можно было проиграть все, и правила заставляли ставить на кон. Считается, что жизнь достаточно длинна, чтобы с нуля можно было забраться в любую гору – раз, и с любой горы съехать в ноль – два.

Социальных этажей может быть сколько угодно, и какая угодно разница между пентхаусом и подвалом – главное, чтобы ходили лифты.

Если эти условия выполняются, то общество считается приближенным к справедливости. Например, монарх и феодал почти не могут потерять свой статус, как бы плохо ни играли (исключения, когда для потери статуса человеку приходится терять голову, лишь подтверждают правило). А президент – может, поэтому либерал за республику. Аналогично, капиталист всегда держит капитал на кону, если это правильный капитализм, а наследная аристократия – нет. Заметим, что в формально социалистических странах кастовости может быть больше, по сути, это возврат к модели наследной аристократии при большем участии народа в пироге. Для либерала это – несправедливость. Лучше небоскреб с лифтами, чем пятиэтажка с блок-постами на лестничных клетках.

Единственное, что, возможно, мучило бы либерала – сомнение в том, какую роль в «успехе» играет случайность. Настоящая, то есть «второго рода». Понятно, что какую-то играет. Если доказать, что слишком большую, это могло бы сдвинуть в сторону социалистической аксиологии. При этом нужно еще второе доказательство, что борьба с выявленной случайностью не приведет к большей несправедливости. Например, можно обложить огромным налогом все крупные выигрыши в лотерею, но это сделает лотереи лишь более несправедливыми. Там и без того плохое матожидание, налоги сделают его ужасным, в чем смысл? Кстати, по той же логике надлежит частично компенсировать крупные проигрыши в казино, но это лишь налог на всех в пользу лудоманов, не более.

Можно платить из общего бюджета всем жертвам несчастных случаев, но зачастую несчастный случай – следствие реализации взятых рисков. Например, есть опасные виды спорта. Пока все хорошо, спортсмен получает деньги, славу, восхищение зрителей. Получается, что общество компенсировало бы его риск, никак не участвуя в его бонусах. Вряд ли это справедливость. Также можно острый приступ почти любой болезни рассматривать как своего рода несчастный случай и скидываться на компенсацию пострадавшему. Но слишком часто сама болезнь лишь вероятностное следствие образа жизни, и если выкупать риски всем миром, то это опять подарок худшим от лучших. В конце концов, человек мог застраховаться, не так ли? То, что мы сейчас говорим, может показаться банальностью. Менее банальным будет вывод.

Вопреки ожиданиям, собес уменьшает справедливость в мире.

Глава 47

Социализм: не трогайте эволюцию

Голосуем за Колумба. – Большинству прогресс не нужен. – Героин в аксиологии. – Что мы скажем гандболисту? – Правильно то, что по правилам.

Возвращаясь к Ролзу, его модель, будучи реализованной, подрывала бы эволюцию тем, что учитывала только ныне живущих. Модель кажется воплощением альтруизма, но вообще-то это групповой эгоизм, где будущее принесено в жертву настоящему.

Допустим, в обществе появляется некое перспективное меньшинство. Оно обладает перевесом в знании, быстро подбирает под себя ключевые ресурсы и доминирует. Перед вуалью никто не знает, будет ли он в этом меньшинстве, но само слово меньшинство говорит, что, скорее всего, не будет. Значит, он будет за то, чтобы свести перевес к нулю. Если в будущее проходит только что-то одно, а другое обречено на гибель, справедливость, понятая по Ролзу, требует уничтожить носителей лучшего знания вместе с ним самим.

Если ставить вопрос на такое голосование, Колумб не должен был открывать Америку. Ее вообще запрещено открывать. Перед нами, как положено, вуаль. Вопрос ставится на голосование тех, кого он касается непосредственно здесь и сейчас. Инки, ацтеки, возможные конкистадоры. Кого больше? Кого сильнее касается?

А теперь смотрим вдолгую. Левые сторонники Ролза полагают, что максимизируют счастье людских существ. Измеряется это, вероятно, в человеко-часах существования, признаваемого сносным. В каком сценарии – открытой или навсегда закрытой Америки – этого в итоге больше? Оберегая инков и ацтеков XVI века, мы приговорили бы к нерождению сотни миллионов людей. Главное, что принесли европейцы на континент, – знание и технологии. Они, в свою очередь, подняли плотность населения в разы и на порядки. А «совокупное счастье» – это прямая функция от общего числа существ и косвенная от их знаний, так ведь?

И это не единичный пример.

Почти любой прорыв знаний можно поставить под вопрос и отменить, потому что большинству это не понравилось бы.

Это связано с асимметрией, как только появляется новый пирог, от него откусывают не все. А многие еще и теряют заначку в виде старых сухарей. Психологически боль потери по модулю всегда сильнее, чем радость выигрыша. Если заранее не понятно, где я, то унесите пирог обратно. Деды на сухарях жили, и мы проживем.

Если смотреть шире, большинству не понравилась бы эволюция в целом.

Если я пока непонятно кто, то естественный отбор – это то, где меня, скорее всего, не выберут. Отмените это, пожалуйста. Вечная стагнация – предел, к которому стремиться модель.

Стагнация означает, что совокупное счастье как базовый параметр оптимизации пролонгированной системы – пошло к чертям. Численность популяции, сложность психики, инструментальная мощь – все это выброшено как цели, если выброшена эволюция. Чтобы завтра здесь жили сложные существа, чтобы их было много, чтобы они жили долго и счастливо – сегодняшним существам должно быть иногда неприятно, а некоторым должно быть смертельно. А если важнее всего счастье неандертальцев, планета обойдется без кроманьонцев. Мы достаточно в себе уверены, чтобы хотеть быть последними людьми на земле?

Это глобальная картинка, но то же самое будет и на локальной. С победой социалистической аксиологии неизбежно должно замедляться развитие. Оно слишком жестко, слишком похоже на конкуренцию и отбор, чтобы отвечать текущей выгоде большинства. В моменте большинство, скорее всего, обрадуется, если изъять ресурсы у тех, кто смог их аккумулировать, и пустить на общее потребление. Сначала будет карнавал, равенство, братство, а потом начнутся проблемы. Через десять лет карнавала будет меньше, чем было до начало эксперимента. Через сто лет, если линию проводить упорно, потомки социалистов окажутся в существенно худшем мире, чем могли бы оказаться. При этом в каждый отдельный момент – решения принимались бы либо к прямой выгоде, либо к ощущению выгоды у большинства. Прижать спекулянтов, усилить надзор и прочее, что оно так любит. Чем-то это напоминало бы наркоманию: занять кайф у будущего под процент. Давайте не обольщаться, социализм – это наркота. По крайней мере в аксиологическом смысле.

Допустим, договорились: равенство – это не справедливость. Можно даже слитно: равенство – это несправедливость. А справедливость это соответствие, но здесь надо уточнять. Чему именно соответствие? При разных правилах социальных игр у нас будут разные чемпионы.

Самый простой вариант: справедливость – это распределение ресурсов и благ в соответствии с правилами, максимизирующими общий выигрыш.

Бери сколько угодно, если правила не нарушены, – все твое по справедливости. То есть нам важно не сколько у тебя популярности или денег, а с помощью каких процедур это получено.

Умеренный левак обычно смотрит содержательно (неумеренный – убежден, что лучшее деление поровну, но пусть он останется в скобках). «Вот этот имеет большие заслуги перед обществом, ему причитается миллион, а вот этому – многовато будет», – он говорит так, как будто у него в руках есть прибор для измерения заслуг. Поднес к фигуранту, и высветились циферки на табло: «Заслуженный человек на 64,5 балла. Ого, да это машина с мигалкой и две дачи!» Поднес к другому: «Так, всего 13,2 балла. Не многовато ли товарищу жилплощади?» Вместо заслугометра используются, в лучшем случае, произвольные догадки о пользе обществу, в худшем – личная симпатия и антипатия, еще хуже – личная корысть (в таком мире, если хочешь что-то присвоить, всегда легко обосновать почему). Обычно сторонники подхода не могут договориться даже между собой. Достаточно ли важен гандбол, чтобы гандболистам давать квартиры? Или сначала все-таки метателям копий? Или многодетным? Или… Сторонник формального подхода (к коим мы относим себя) смотрит на это с болью (если у него плохое настроение) или со смехом (если настроение хорошее).

Мы никогда не стали бы сравнивать гандболиста, металлурга и блогера. Мы считаем, у нас нет волшебного прибора, но хватает честности и ума признаться в его отсутствии. И мы не будем его изобретать. Мы будем изобретать правила, максимизирующие некий совокупный Икс. А также, возможно, Игрек и Зет. Как только появляются правила, мяч в игре, и мы не более чем арбитры – смотрим, правильно ли ведут себя игроки с мячиком и друг с другом. Мы не считаем за них очки. Очки они получают сами, делая что-то с мячиком. Арбитр может что-то не засчитать, удалить с поля, но недокинуть очков команде синих. Синие, красные и белые разберутся сами.

Касательно пресловутого гандболиста, все просто. Мы не знаем, что ему причитается по справедливости. Но мы знаем, что у каждого ресурса есть собственник в соответствии с неким набор правил. Если собственник считает, что гандболист заслуживает квартиры и может ее подарить – это его дело. Это легальный акт, и все справедливо. С тем же успехом он мог бы подарить спортсмену воздушный шарик или ограничиться воздушным поцелуем. Это тоже по правилам. А еще по правилам меняться, торговаться, оказывать услуги, делать ставки и т. д.

Повторимся, здесь неважно сколько, важно как. А как сводится к тому, насколько действие отвечает правилам, а правила отвечают оптимальному варианту. Если два хода сыграть в один: насколько действие, приведшее к результату, отвечает оптимальному набору правил. При этом текущие законы могут, например, противоречить этому оптимуму. Поэтому законность и справедливость, конечно, не синонимы.

Это подход, пляшущий от утилитарной этики. Можно плясать от деонтологической (хотя мне ближе утилитарная). Тогда параметрами оптимизации правил будут не ожидаемые результаты, а «соответствие ценностям». Так тоже можно. Главное, что с гандболистом все снова будет просто.

Глава 48

Социализм: куча – это не метод

Мудрый Большой Комп. – Гастроном как утопия. – Кто вас любит и знает? – Идея большего взрослого. – За себя не против всех.

Второй большой тезис левых о том, что централизация эффективнее, чем независимые агенты. Можно согласиться, что так бывает, но только в ограниченных случаях (война, чрезвычайная ситуация, мобилизация). В XX веке эти исключения из нормальной жизни случались так часто, что стали напоминать правило. Но правило иное: с большинством задач в нормальных условиях независимые агенты справятся лучше.

Для затравки расскажем две анекдотичные истории. Точнее, историю и факт.

Я начинал работать в газетах еще в XX веке. Интернет уже был, но где-то в мире, не здесь. А здесь живые читатели еще писали бумажные письма и, если накипело совсем, живьем приходили в редакцию. Главных городских сумасшедших давно знали, стоило такому появиться в коридоре редакции, как двери кабинетов запирались изнутри: никто не хотел слушать два часа, как все устроено на самом деле. Но новенький имел неплохие шансы прорваться. И как-то на пороге моего кабинета (наверное, это бедлам 90-х годов: 20-летнему парню дали отдельный кабинет) возник читатель с тетрадочкой. Там было много пунктов, как сделать всем хорошо и никому плохо. В частности, был такой: надо изобрести Самый Мощный Компьютер (читатель знал, что компьютеры существуют, но полагал, что им не хватает мощности), загрузить в него все данные и спросить, что делать? Дальше просто жить по инструкциям.

Когда я вижу левого теоретика, в нем всегда есть что-то от этого посетителя. Чистая, светлая и крайне иррациональная вера в потенциал гиперрациональности.

Второй факт касается нюансов работы обычного советского гастронома. Мир, о котором грезил мой гость, ведь почти был реализован, разве что без Большого Компьютера. Сейчас такие магазинчики частные. Есть хозяин, он решает на месте: ассортимент, цена, штатное расписание.

А теперь представьте, что все это решается в Центре, за 5 тысяч километров, раз в несколько лет. Нужен ли третий продавец или хватит двоих? Должна ли быть уборщица? Сколько стоит молоко? От понимания на местах ничего не зависит. Нельзя нанять еще одного человека, если в магазинчике типа А, согласно всесоюзным регламентам, число продавцов равняется Б. Также нельзя сократить штат. Насчет цен все понятно – за 5000 километров лучше знают, сколько здесь стоит молоко. Строго говоря, гастроном – не частная лавочка. Это подразделение одной большой всесоюзной корпорации, и все решается в ее недрах. Так и жили. Иногда от регламентов отклонялись, чтобы выжить. Но социалист всегда будет тяготеть к чему-то подобному, вопрос лишь, насколько сильно.

Если от анекдотов (пусть даже очень жизненных, советский гастроном – это жизнь) перейти к теории… Здесь по плану – пересказ австрийской экономической школы. Но давайте ограничимся ссылкой на нее.

Тема: почему централизация не работает. Введение в тему: две рассказанные байки. Развитие темы: Мизес, фон Хайек, де Сото. Резюме: Госплан не сможет собрать, обобщить и донести до всех информацию лучше, чем это сделают свободные цены. Дело не в том, что людям не хватает доброй воли или вычислительных мощностей. Это принципиальное ограничение, следующее, вероятно, из самой структуры реальности. Информации слишком много, и она слишком часто меняется, чтобы с ней справилось одно место. Немного утрируя, сеть думает быстрее и лучше, чем дерево.

Стоит учесть: чтобы что-то знать, не обязательно еще знать, что ты это знаешь.

Предприниматель не знает об общем состоянии экономики, совокупном спросе, дефиците ресурсов и т. д. Он видит только ценники и строит свое поведение, исходя из них. И этого знания обычно хватает, чтобы все получилось. Не надо полной картины. Не надо папки с данными обо всем, если можно выстроить стратегию без нее. Например, мы довольно эффективно общаемся с другими людьми, сканируем их эмоции, понимаем, что сейчас уместно и неуместно. Но у нас нет папок на них. Попросите описать Васю, мы затруднимся. Но при этом мы понимаем, что нам делать с Васей. Так же и в экономике.

Свою централизацию социалист проводит не только по хозяйству. В культуре, образовании, морали – везде желателен Центр. «Принять единые образовательные стандарты», «решить, какие фильмы нужны стране», «выдвинуть национальную идею» – это из их репертуара. То, что разным людям нужно разное образование, разные фильмы и даже разные национальные идеи, кажется чем-то средним между недоработкой и диверсией. Можно разбирать каждый Центр в отдельности и спорить по его частностям, но давайте лучше, чтобы два раза не вставать, оспорим Центр Центров.

За любым собиранием в кучу стоит общая априорная презумпция. Кто-то позаботится о взрослом человеке лучше его самого. Можно сказать, это символ веры социалиста, не корректируемый с опытом. Предполагается, что этот кто-то, во-первых, имеет такую возможность, во-вторых, имеет такое желание. Осталось предоставить ему полномочия. Если почему-то не получается, то, вероятнее, мы ошиблись с кем-то. Нужен кто-то другой, или надо что-то подкрутить в системе по мелочи.

Обратим внимание на слово взрослый в тезисе. Если бы там было не взрослый, мы бы даже не спорили. Конечно, всегда есть кто-то, кто позаботится о ребенке лучше его самого. Родители, учителя, даже, как ни странно, чиновники. Таков уж ребенок. Но социалист полагает, что взрослые такие же. Над любым взрослым можно вообразить кого-то взрослее и повторить схему «взрослый – ребенок» к общему благу. В свою очередь, над «двойным» взрослым окажется «тройной» и т. д. Вождизм заложен в эту схему изначально. И сколь бы плох ни оказался конкретный вождь, это мало пошатнет веру в пирамидку – она все равно стоит не на опыте.

Мы полагаем, что ребенок – очевидно особый случай. Он еще крайне слаб и неопытен (простите, дети, если читаете эти строки). И у родителей обычно сильные основания его любить. Без этих причин дети обычно не появляются. Основания могут слабеть, варьироваться, но это очень серьезные гены и мемы. Пожалуйста, уберите от нас ребенка – это плохой пример. Со взрослыми все не так.

Прошу прощения за две банальности, которыми поделюсь (но поскольку их и так все знают, скорее, просто напомню).

Человек любит себя больше, чем его любит незнакомый человек. Это раз. Человек знает себя больше, чем его знает незнакомый человек. Это два.

Бывают забавные исключения вроде «доктору виднее». Конкретному доктору конкретно виднее, но в среднем две банальности действительно банальны. Из них следует третья (чуть менее банальная), о том, что социализм невозможен в базовых установках. Начальники и вожди там всегда будут не те, даже если будут лучшие из возможных. Потому что в среднем знают и любят своих подопытных меньше, чем они себя сами. А значит…

А значит, система будет оптимизирована по совокупному благу, если людям предоставить возможность самим решить, в чем оно заключается, во-первых, и как оно достигается, во-вторых.

Любое перераспределение полномочий к центру, как правило, будет ухудшать оптимальность. Чтобы система работала по принципу «вин-вин» (в выигрыше обе стороны), а не «вин-лосс» (один получил – другой потерял), оговорите, что благо одних не может достигаться за счет других. Любой, подойдя к доске, может сделать любой ход в свою пользу, при этом не ухудшая позицию для других.

В чем именно благо и польза, мы уже договорились – никто не знает. Чисто формальное условие, что они растут, если каждый решает это для себя и за себя. Отсюда следует понимание того, что такое «нарушить интересы других». Никаких содержательных теорией на этот счет, иначе окажется, что можно продавать один наркотик (алкоголь), и нельзя другой (анашу), или наоборот (и бесконечные споры на эту тему). Другим виднее, в чем их интересы. Нарушить их – сделать с кем-то то, чего он не хочет. Это несколько иное понимание преступности, чем сейчас, но люди привыкнут. То есть достаточно соблюдать принцип ненасилия, хотя лучше сказать не-агрессии. Из этой схемы, вероятно, будут исключения. В случае войны, чрезвычайной ситуации и т. д. Выписать их в отдельную тетрадочку. Она получится не такой толстой, как сейчас кажется. После этого, можно сказать, ценностная модель готова. Остальное нюансы и технологии. Если не получается, по разным причинам, воплотить такой вариант, отступаем на шаг обратно – в социализм или традиционные ценности. Этих аттракторов человечество накопило выше крыши. Можно даже взять обязательство: если по-нашему почему-то не вышло лучше, делаем по-вашему, как обычно, как в XX веке, как еще раньше. Либерализм оказывается не более чем синонимом рациональности. И не менее.

Если кому-то это кажется чересчур теорией, то история в XX веке поставила два эксперимента, поделив на две части сначала Германию, а затем Корею. В одной части, как известно, строили капитализм, в другой – социализм. База была одна. Один и тот же народ, одна культура, один уровень развития. Словно кто-то молил Вселенную поставить максимально чистый эксперимент, а Вселенная так расщедрилась, что исполнила это целых два раза. Эксперимент и еще раз контрольный эксперимент на добивание. Посмотрите, сравните.

Глава 49

Социализм: подлое правило среднего

Кое-что о медиане. – Если ставить нечего, ставишь все. – Симбиоз кого попало.

Если социализм не разумен, как он возможен? Как обычно, как вообще возможны когнитивные искажения.

Если мы берем аспект аксиологии, то у левого альтруизма всегда будет мощная эгоистическая подпитка. Попробуем сказать точно.

Медианный индивид обычно чувствует себя хуже среднеарифметического, и это склоняет к социализму. Иногда можно сказать жестче: медианный индивид хуже среднеарифметического.

Что значит – медиана и среднеарифметическое? Допустим, сто миллионов человек в стране имеют некий доход. Складываем все деньги, делим на сто миллионов, получаем средний доход. Но это не доход среднего человека. Средний человек просто стоит на 50-миллионном месте в списке и просто имеет некий доход. Обычно он ниже среднего. Например, в момент написания этих строк средняя зарплата в России была около 40 тысяч рублей, но зарплата среднего россиянина – менее 30. Разница увеличится, если вместо зарплаты взять именно доход (хотя его сложнее измерить). Самые крупные доходы выше самых крупных зарплат, например самое жирное, что бывает в мире, на чем сделаны триллионы долларов, – рост курсовой стоимости ценных бумаг. Пока менеджер получает пару миллионов долларов в год, собственник богатеет на пару миллиардов. С другой стороны, самые маленькие доходы, пенсии, пособия и т. д. – меньше любых зарплат.

И если, как советовал Шариков, все взять и поделить, медианный человек окажется в выигрыше. По крайней мере, тактическом и психологическом. Не факт, что это обернется для него стратегическим выигрышем, но это и неважно. Идея будет ощущаться как выигрыш – этого хватит, чтобы голосовать. То же самое можно сказать по-другому: это будет ощущаться как выигрыш для большинства, если большинство будет именно ощущать (баланс может измениться, если оно задумается, но вряд ли).

Мы привели пример с деньгами, потому что в точных цифрах казус среднего (назовем его так) нагляднее. Но полагаем, он будет наблюдаться и там, где нет ни цифр, ни точности.

Среднему человеку будет казаться выгодным усреднять.

Если бы физическую силу, власть, сексуальность привлекательность можно было переделить так же просто, как деньги, люди обязательно этим занялись бы.

Еще одно обстоятельство, делающее, увы, левую идею почти бессмертной: чем ниже социальная страта, тем сильнее мотивация ее представителей к переделу.

Чем меньше имеешь, тем большее готов ставить на кон.

Вплоть до того, чтобы ставить жизнь. А как только начинаешь обрастать делами и успехами, ставки падают. «Мне на баррикады нельзя – у меня трое детей и пять магазинов». Робкая ставка оказывается битой. Побеждает не тот, кто прав, а тот, кому сильнее надо. Сильнее всего надо аутсайдерам.

Высшим стратам (вопреки представлениям социалистов) менее интересна… назовем это с долей иронией классовая борьба. Во-первых, там почти у каждого своя борьба в лучшем смысле этого слова, и выгоднее инвестировать усилия в это, а не в решение общих задач. Полагаем, можно накидать математическую модель: если у тебя есть свой бизнес, тебе выгоднее заниматься своим частным бизнесом, чем борьбой за общие интересы частного бизнеса.

Поэтому, например, капиталист легко может давать деньги коммунистам, видя в них не стратегического противника, а лоббистов в конкретном деле. Мировая революция подождет (коммунисты с этим тоже согласны), а вопросы надо решать сегодня. Во-вторых, представителям высших страт ближе ощущение, что жизнь уже удалась, и можно вообще более не бороться – а просто жить. Короче говоря…

Политикой больше всех мотивированы заняться те, кому заняться более нечем. Это неистощимая социальная база левых идей.

Впрочем, налево уходят не только аутсайдеры. У Роберта Нозика есть статья о том, почему туда тянет интеллигенцию. Грубо говоря, виновата школа. Там они были первыми и сочли, что это в порядке вещей. Но жизнь – не школа. Успех в ней определяется несколько по-иному, ботаник к этому не вполне готов и полагает, что ему недодали. То есть уже есть некий ресентимент. Обида на жизнь.

Каким способом успешен наш «ботаник»? Он удовлетворяет учителя путем выполнения типовых заданий с заранее понятным ответом. Это не похоже на то, как достигает успеха предприниматель: во-первых, он должен порадовать не начальство, во-вторых, там нет заранее готовых ответов. Успех при социализме, однако, куда больше напоминает школьный. Появляется как начальство, так и понятность. Делай по инструкции лучше, чем остальные, и тебе воздастся. Для школьного отличника сразу веет чем-то родным.

Конечно, это не единственная причина, но версия Нозика занимательна, чтобы ею поделиться.

Наконец, левые идеи могут быть не чужды и элите. Если на дворе уже социализм и элита при нем, то поддержка правил игры – это поддержка тех правил, при которых она уже выиграла: «Если я призер по баскетболу, давайте не разводить здесь хоккей». В общем, это рациональное поведение. Но даже в рыночной экономике самый настоящий капиталист может договориться с самым настоящим социалистом. По тактическим вопросам, конечно, не всерьез. Но социализма может действительно прибавиться. Либеральная идеология, по ряду причин, легко относится к измене. Наверное, легче, чем любая другая. Иногда это удобно. Но если ходить налево, можно зайти слишком далеко.

Время от времени самые разные группы образуют симбиоз на левой платформе. Возьмем плохое высшее учебное заведение. В основе два благих намерения: «Каждый имеет право на высшее образование» и «Государство должно бороться с безработицей». Возникает рай для плохого студента, плохого преподавателя и плохого чиновника. Одни делают вид, что учат, другие – что учатся, третьи – что контролируют. Все при деле, некоторые даже при деньгах. По схожей логике существует собес, подкармливающий гетто, голосующее за тех, кто учреждает собес. Межклассовый симбиоз, как видим, работает.

Глава 50

Социализм: кайф, картинка, кажется

Цукерберг и дети. – Корреляция денег и добродетелей. – Выиграть войну, проиграть мир. – Электрик не молится электричеству. – Примыкая к носорогу. – Циник в шкуре глупца. – Средство от капитала.

Мы пока рассмотрели лишь рациональные причины. Но иррациональные основания, как подводная часть айсберга, коварнее и больше. Итак, левое мировоззрение (в обоих главных тезисах) – почему, если не думать вообще, велика вероятность, что будешь думать именно так?

Во-первых, так приятнее. Между вариантами «я сам виноват» и «меня обсчитали» (эксплуатируют, недоплачивают) большинство выберет вариант, где они не виноваты. К тому же, если я жертва несправедливости, то это сразу дает простую надежду на лучшее – осталось лишь восстановить справедливость. Мое участие при том минимально. Справедливость восстановит народ или справедливый политик. Это гораздо проще, чем делать что-то с собой, ломая образ мыслей и жизни.

Во-вторых, это ярко и просто для восприятия. «Дети в Африке умирают с голоду», и следующий ментальный кадр: «Если взять 10 % денег у десяти богатейших людей Земли, они этого даже не заметят. А дети заметят, если деньги отдать им». Мне как-то так и сказали. Ты что, против? Ты любишь смотреть, как умирают дети?

Нет, я не Маяковский, я это не люблю. Но я против. Сделайте хоть шаг от картинки. В каких странах и почему голодают дети? Чтобы не углубляться, ограничимся ссылкой на книгу Асемоглу и Робинсона под названием «Почему одни страны богатые, а другие бедные». Несоответствие обусловлено различием институтов, авторы называют их инклюзивные (в экономике и политике участвуют все) и экстрактивные (участие лимитируется текущей властью).

Дети в Африке голодают обычно потому, что их родители поддержали политиков, установивших экстрактивные институты.

А почему поддержали? Потому что было страшно, или все равно, или потому, что мыслят картинкой. Как правило, экстрактивные режимы в идеологии оформляют себя как левые, патриотичные или религиозные (или все сразу). Сначала картинка нравится, а потом начинают голодать дети. Можно спросить, где деньги? Во-первых, их просто мало, экстрактивные институты плохо создают богатство. Во-вторых, национальные лидеры забирают себе львиную долю, просто потому что могут. Обычно деньги вывозятся из страны, ибо в такой стране хранить деньги небезопасно даже ее элите. Но эти миллиарды долларов никак не отражаются в списке «Форбс».

Отражаются – Гейтс, Баффет, Безос, Маск, Цукерберг. Если у них так много, а у африканцев так мало, то сознание, мыслящее картинкой, упрямо полагает, что это как-то связано. Наверное, они все-таки нажились на африканских детях, но как? Конспирологи всех континентов строят версии, умеренные объясняют это политикой ФРС, менее умеренные углубляются до иллюминатов. Реально же десятки миллиардов долларов, так режущие глаз леваку, возникают действительно из ничего. На рынок выходят акции новых компаний, и если компания создает что-то очень нужное, акции взлетают. Можно сказать, это бумажная прибыль, но это реальная стоимость: акции всегда можно обменять на деньги. К Африке эти деньги имеют отношение лишь одним способом: часть этих миллиардеров (например, Гейтс) тратит там эти деньги на благотворительность. Это все контакты, других нет. Социалистам мерещится какое-то бесконтактное воровство. Но украсть возникшую из ничего стоимость «Фейсбука» или «Амазона» у африканцев (или у нас с вами) не намного проще, чем бесконтактно забеременеть от святого духа.

«Ладно, не украли. Пусть поделятся не украденным». Уже делятся, и больше других. Называется прогрессивная шкала налогообложения. Но вышеназванные миллиардеры делятся еще сверх того. Можете посмотреть, например, что такое «Клятва дарения» и какой там масштаб. Это новый тренд: часть новых миллиардеров выстраивает жизненный план, чтобы на филантропию к моменту их смерти ушла большая часть их состояния. Чтобы этого не видеть, надо быть слепым, негодяем или социалистом (можно оставить только два пункта, распределив социалистов по первым двум).

«Мало. Все равно мало. Пусть поделятся так, как им скажем мы». Но это как раз превратит инклюзивную экономику, в которой богатства создаются из ничего, в экстрактивную, где голодают дети. Таким путем вы не превратите Центральную Африку в Северную Америку, скорее наоборот. Поэтому – руки прочь от миллиардеров. Путь, которым вы хотели бы помочь детям, в итоге приведет к росту числа детей, которым нужна помощь. Но это – если подумать.

Если видеть только голодающего ребенка, только 100 миллиардов долларов напротив одной фамилии и больше ничего, то левая картинка мира имеет хороший шанс. Мы задержались, это было лишь во-вторых.

В-третьих, есть отдельные факты, которые очень хочется возвести в теорию. Это могут быть маленькие истории о людях и большие истории о народах и странах.

Если задаться целью, всегда можно найти историю об очень богатых, которые очень плохие. И про бедных, которые очень достойные. Но мы полагаем, что обратных историй, вероятно, больше.

Что значит – больше? Выпишите десять положительных качеств людей. Свойства, характеристики, неважно, как назовете. Какие угодно свойства, главное, что положительные, и желательно, чтобы это можно было хоть как-то измерить.

Например, интеллект, дисциплинированность, настойчивость, способность к рефлексии, смелость, общительность, честность, открытость миру, легкость на подъем, быстрота реакции. Быстро накидываем тест, как это измерить.

Наша ставка: чем выше социальная страта, тем лучше у нее будет показатель по этим тестам. В среднем лучше, на большой выборке. Крайние варианты – супермены и никчемности – будут везде. Но средний балл будет коррелировать с социальным статусом. Там, где политкорректность позволяет проводить подобные тесты, оно коррелирует. Бывают редкие периоды и места, где это не так – например, в сталинском правительстве почти не было людей с высшим образованием – но это исключения (и обычно как раз там, где левые идеи победили).

Именно так и надо смотреть: на больших статистических массивах. Но людям это сложно и непривычно, зато люди любят истории, и чем необычнее, чем лучше. Магнат-душегуб впечатлит сильнее кондуктора, даже если кондуктор изощрится и загубит на пару душ больше. Депутат, который плохо читает и считает, отлично запомнится. То, что в среднем депутаты читают и считают лучше среднего, настолько не интересно, что даже не учитывается.

Такие же интересные истории можно собрать про страны. Как известно, «Советский Союз первым вышел в космос». Из этого единичного факта, строго говоря, не следует никакая теория. Теория могла бы опираться на массив фактов, а массив неумолим: СССР технологически отставал по большинству номинаций.

Вообще, если нужны факты за социализм, то даже понятно, где их искать. Социализм хорошо бежит на спринтерские дистанции, ставит рекорды, проводит мобилизацию. В некоем роде его создавали для этого. Прежде всего социализм во втором смысле слова, технологический. Немного утрируя, можно сказать, что социализм – это капитализм, где ввели чрезвычайное положение и забыли его отменить. И когда на дворе действительно чрезвычайная ситуация (тотальная война типа Первой и Второй мировых, распад государства, крупное стихийное бедствие), чрезвычайное положение себя оправдывает. Если нужны яркие примеры за эту модель, ищите чрезвычайные ситуации. Но мы и без того видим их в первую очередь. «Только в условиях диктатуры можно было выиграть эту войну».

Социализм часто выигрывает войну, но обычно проигрывает мир.

Выигрыши запоминаются лучше. Но жизнь состоит не из чрезвычайных ситуаций. Важнее, что происходит в нормальных условиях, хотя происходящее там хуже запоминается. Чтобы не обращаться к памяти, обращайтесь к большим статистическим массивам. Они, как правило, формируются в нормальных условиях и говорят правду – а самые яркие факты, доводимые до теории, обычно лишь ярко врут.

В-четвертых, это логическая ошибка, а люди их любят. Например, когда путают равенство и справедливость. Слишком часто это практически означает одно и то же. Если надо что-то поделить между людьми (например, конфеты в детском саду) и нет оснований кого-либо выделять, то стоит делить поровну. Если несколько друзей оказалось там, где мало еды, они будут делить так же. В любом случае, пока люди не успели что-либо натворить, им стоит давать равные политические права. Мы привыкаем к тому, что справедливость сводится к равенству. Но это лишь некорректная индукция: из того, что друзья в походе делят сухари пополам, не следует раскулачивание и даже прогрессивный налог.

В-пятых, это даже кажется рациональным. Когда люди переоценивают плюсы централизации, им кажется, что они рационалисты. Ведь они верят, что само собой все решится хуже, чем если взять под разумный контроль. Под контроль полагается брать, как обычно. Найти, кто здесь самый Умный (долго искать не надо, любой дурак знает, что это он), сделать его самым Главным (здесь уж какому дураку повезет), разработать План (это сделает снова самый умный), собрать под него все Ресурсы (без плана пропадут) и воплотить лучший вариант, получив лучшее будущее из возможных. Но это не будет рациональностью. Это лишь поклонение ей, в лучшем случае безобидное, в худшем – подменяющее ее процедуры своими ритуалами. Это все равно что назначить главным электриком жреца Бога Электричества. Примерно этот казус случился с Гегелем, потом с Марксом, потом неомарксистами. Разумность не в том, чтобы возвести Храм Разума и встать там на колени. Просто ведите себя разумно, этого хватит.

В-шестых, это объединяет. Математика такова, что большинство чувствуют себя бенефициарами левых идей. Пускай даже большинства еще нет – все равно это самое популярное, что можно предложить людям. И как только они слышат что-то такое, вокруг этого сразу возникают большие кучи. А дальше уже действует закон социальных куч. Маленькие распадаются, ибо в «секте» приятно состоять только сектантам. А большие кучи растут. В них возникает чувство безопасности, силы и правоты. Древним чувством мы понимаем, что, возможно, в большой куче безопаснее, даже если она движется не туда. Носорог тоже может нестись не туда, но пока он носорог, это не вполне его проблемы. Люди не хотят стоять на пути носорога и предпочитают путешествовать за компанию. В дикой природе, в традиционном обществе – это обычно оправданная стратегия. Сейчас уже вряд ли. Но мы не можем отменить чувства, которым миллион лет, просто прочитав пару статей о том, что они уже устарели. Люди пока еще люди кучи, а налево куча всегда наготове.

В-седьмых, это уже считается респектабельным. В отличие от фашизма, коммунизм проиграл в такой войне, после которой не делают жестких выводов. Ни победители, ни проигравшие. А значит, он почти и не проиграл. И пока снизу идея растет на больших кучах, сверху и сбоку ей делают хороший имидж. На кафедрах и в массмедиа левых больше, чем правых (по разным причинам, какие-то мы назвали), а это автоматически означает хороший пиар. Не может то, о чем говорят так много и такие люди, быть неправдой. Вообще-то может, но пока человек не возьмется за свое исследование, он как бы верит тем, на ком уже табличка «исследователь». Но люди с такой табличкой коррумпированы даже не властью, а своими тараканами.

В-восьмых, это дешевый и быстрый способ почувствовать себя самым умным. Стать специалистом по левому дискурсу намного проще, чем по любой науке, а почет и уважение сопоставимы. Это приятно. Но кажется, приятное уже было.

Восемь снова произвольное число. Можно насчитать «в-десятых», «в-двадцатых». Левая идеология состоит из когнитивных искажений примерно настолько, насколько тело человека состоит из воды.

Мы полагаем, что время растопит иррациональный айсберг, но дело не только в нем.

Ресентимент – это не ошибка.

Чтобы было понятнее, представим два высказывания. Первое: «Ненавижу красивых, богатых и знаменитых. Хочу присвоить их собственность, и чтобы они страдали». В этой фразе – когнитивных ошибок нет. Человек искренен, знает, чего хочет, смотрит без иллюзий (возможно, кто-то сочтет его моральным уродом, но речь не об этом). Второе: «Капитал эксплуатирует труд. Богатые насилием и обманом забрали слишком много, и будет лучше, если собственность перейдет государству, которое будет использовать ее в интересах всех, а не единиц». Данная фраза ошибочна. Капитал не эксплуатирует труд (долго объяснять, почему, но если интересно, есть целая австрийская школа). Насилие и обман чаще всего ни при чем. Большинство проиграет, если собственность перейдет государству. Ее будут использовать не в интересах всех. Мы имеем ряд суждений о мире, их можно проверить миром – и убедиться, что они неверны. Автор второго высказывания, возможно, хороший человек, но он ошибается, когда его произносит. А вот автор первого утверждения не говорит явных глупостей. Озлобленный неудачник – скорее всего. Но он говорит безошибочно.

Мы все-таки полагаем, что человечество умнеет со временем и второе высказывание обречено. Поумнеем, и оно пройдет. Но время и рост знаний ничего не сделают с основанием второй фразы. Люди перестанут чувствовать ложные чувства, но пропорции в обществе будут неизменны.

Чем бы мы ни занимались, все не могут быть лучше всех.

И это еще мягко сказано, даже средний человек, как было показано, часто хуже среднего. Если в будущем, как и сейчас, глупость будут принимать лучше, чем чистый, неразбавленный ресентимент, то первый персонаж, вероятно, присвоит речевую стратегию второго. Основанием действия будет утверждение номер один, а самим действием – говорение утверждения номер два, и воплощение того, что из него следует. Вы будете спорить с его якобы «мировоззрением», но это лишь языковая стратегия, а подлинные основания логика не пробьет.

Заметим, что религия, суеверия, патриотизм и другие традиционные ценности со временем отступают. В мире 2000 года этого меньше, чем в мире 1900-го. Тем более наглядна динамика по сравнению с 1000 годом. А вот насчет левых ценностей такового сказать нельзя. Проиграв в одном месте планеты, они начинают сгущаться в другом. Так, после поражения СССР в холодной войне на Западе левые партии не свернулись, а развернулись. Во многом мир, сравнительно с 1800 и 1900 годами, скорее полевел. Из всех «искажений второго порядка» это, возможно, самое живучее, ибо нечто большее, чем искажение.

Так что эта музыка, вероятно, будет вечной.

И она очевидно вредит своим меломанам. Если вы хотите отвлечь молодого образованного человека от сколачивания капитала, дайте ему почитать «Капитал». Страшно подумать, сколько времени, энергии и надежд было слито в красный унитаз. И крючок особо подл тем, что на него ловится лишь грамотная рыба. Умеющая читать, склонная к умному, болеющая за общество. Чтобы тебя зацепило как надо, ты должен быть в чем-то лучше среднего. Ультраправым может быть любой хулиган, а здесь токсин избирателен. Не надо, не пробуйте – или жуйте тщательно, до конца, чтобы это вышло вместе с анализом.

А можно с этого получить какую-то пользу? В виде исключения можно.

Исключение для тех случаев, когда вы не покупаете ошибку, а продаете.

Когда вы, например, левый политик или философ, тогда можно. Паства все равно пострадает, но это ж ее проблемы, разве не так? А вашим именем назовут какую-нибудь улицу.

Глава 51

Тиранофилия: слабость, соблазненная силой

Дети играют в прятки. – Групповая любовь с картинками. – Измерение Сталина. – Охота на идеалистов. – Испарение власти.

Тиранофилия некрасивое слово, пусть кто-то предложит лучше. Хотя некрасивому чувству, возможно, должно соответствовать не самое красивое слово.

Как правило, население переоценивает тиранов и относится к ним лучше, чем они к нему. Именно в среднем. Не обязательно при этом все любят деспота. Допустим, муж бьет жену и троих детей смертным боем. При этом двое домочадцев его ненавидят, а двое обожают (хотя он бьет всех одинаково). Но это уже кое-какая асимметрия. Отношения были бы симметричными, если бы его ненавидели все четверо.

Люди хотят чувствовать себя в более комфортном мире.

Мир без тирании, конечно, комфортнее. Чтобы почувствовать себя в нем, первый путь – преодолеть тиранию, второй – решить, что ее нет.

Тиранофилы идут коротким путем, оптимизируя состояние своей психики. Они напоминают ребенка, который играл в прятки, зажмуривая глаза. Пока его не нашли, он отлично спрятался. Но кажется, нет такой ситуации, которая бы 100-процентно исключала зажмуривание. «Вчера арестовали твоего друга!» – «Как жаль, что этот гад был мне другом». Можно арестовать его самого, и он скажет, что это ошибка и надо писать властям, лучше всего – главному.

Люди вообще склонны доверять и переоценивать. Просто потому, что это приятнее, чем недоверие и перепроверки. Диктатура просит о доверии, а это уже в нашей природе. К иллюзии кайфа (любить приятнее, чем ненавидеть, в том числе любить власть) добавлены иллюзии авторитета и стадных чувств. Занятие групповой любовью к авторитету – для обычной психики это три в одном, три счастья зараз. В дополнение к этому диктатуры, обычно проигрывая в цифрах, пытаются отыграться на картинках. А картинки людям ближе.

Наконец, особенно слабым приятно ассоциировать себя с силой. На этом зачастую основан союз диктатора и социальных низов против средних страт. Чем выше поднимаешься из низов, тем меньше ловишь чужой отраженный свет, тебе просто это не надо. Поэтому самые жестокие диктатуры обычно самые «народные». Никакая олигархия не позволит себе того, что может позволить народная власть.

Каждая крупная страна по ходу истории стремится обзавестись своим любимым (пусть и не всеми) тираном. В России это Сталин. У нас не очень правильно спорят о роли его личности. Зовут экспертов в студию. Далее раскладывают по кучам «достижения» (выигранная война, индустриализация, урбанизация) и «грехи» (репрессии, голод, страх). Если ты по ориентации патриот, тебе полагается упирать на «достижения» и преуменьшать «грехи», либералу положено наоборот.

Но, строго говоря, там вообще нет достижений.

Чтобы понять роль элемента в системе, представьте, что бы было с системой без него, с другим элементом на его месте. Учитывая эту поправку и начальный расклад сил, Сталин, например, не вносил большой вклад в Победу, что считается его главным успехом, скорее наоборот. Начнем с того, что Гитлер по начальным условиям, вероятно, вообще не мог выиграть Вторую мировую, вопрос был, как быстро и как именно он ее проиграет. Не верите, посмотрите на расклад сил у блоков в 1939 или 1941 годах. Танки, самолеты, число солдат, промышленный потенциал. И вероятно, Лев Троцкий, создавший Красную Армию, на месте Сталина сделал бы то же самое быстрее и проще – например, заняв Берлин в 1943 году и сэкономив 10 миллионов жизней. Наверняка почти любой, кого можно представить на месте Сталина, был бы успешнее: от Тухачевского до белых генералов и любого царя из династии Романовых. Мы сейчас не будем углубляться в историю, но можете, при желании, углубиться сами.

Наконец, ряд историков полагает, что войны можно было избежать, если бы в 1939 году СССР примкнул к союзу Англии и Франции, а не заключил договор с Германией. Об этом, конечно, нельзя судить наверняка. Останемся при том, что мир имеет вероятностный характер. Но тогда можно сказать, что пакт Молотова – Риббентропа, конечно, повысил, а не понизил вероятность войны, и здесь вклад первого лица несомненен.

С индустриализацией и урбанизацией еще проще: это происходило неизбежно в любой стране, при любом режиме. От личности правителя зависело, как именно это будет происходить. Как быстро и какой ценой. Темпы экономического роста при Сталине не были выше, чем в США на протяжении всего XX века (с 30-ми годами некорректно сравнивать из-за Великой Депрессии). Темпы не были выше, чем при последнем Романове до 1913 года и при нэпе, скорее даже несколько ниже. А цена была гораздно выше, если мы считаем, что лагерная дисциплина, террор и голод входят в цену.

Подробнее по теме можно посмотреть статистику в работе «Was Stalin Necessary for Russia's Economic Development?» Anton Cheremukhin, Mikhail Golosov, Sergei Guriev, Aleh Tsyvinski. Это академическая статья. Проще и лаконичнее, но также от профессора-экономиста изложено в «Мифах об „эффективном менеджере“ Сталине» Максима Миронова.

Сталин считается жестоким правителем, но «эффективным менеджером». Однако в том и дело, что он неэффективный менеджер. Вождь сопровождал большие процессы, делая их хуже, чем они были бы со средним возможным сопровождающим в его позиции. Нам предлагают выбирать из двух куч (и всегда заранее понятно, кто что выберет), но одна из них лишь мерещится. А вторая реальна. Те, кого мы могли бы представить на месте Сталина (Романов, белые генералы, красные генералы, коллеги по Политбюро), решали бы схожие задачи, но не такой ценой. В 20-е годы или при последнем царе, например, такого террора не было, а экономический рост был.

Вообще, это худший тип политика для страны, эффективный в достижении и удержании власти (этого не отнять!) и гораздо менее эффективный в управлении. Между тем вот его недавние рейтинги (данные организации «Левада-центр»).

Предлагалось ответить на вопрос: «Сталин – мудрый руководитель, который привел СССР к могуществу и процветанию?» Заметьте, как вырос за 10 лет процент одобрения.

Уверенная победа сталинизма со счетом 57 к 18 %.

Вопрос, откуда взялся этот процент симпатии, в большей мере к когнитивисту и психологу, нежели политологу. Если бы люди действовали как рациональные агенты, раздающие оценки в своих интересах, этих процентов не было бы. Если глава семьи издевается над всеми четырьмя домочадцами, естественнее будут четыре ненависти, а не долгая дискуссия и разделение голосов 3 к 1 в пользу домашнего насилия.

Как большинство когнитивных искажений, тиранофилия дает тактический бонус (с ней какое-то время приятнее жить), но чревато стратегическим фиаско. Так, шансы погибнуть в сталинском СССР были выше у образцового сталиниста, чем у того, кто ненавидел систему и вождя. Второй не ждал бы милостей там, где следует готовиться к худшему, и был бы лучше готов: уехал бы из страны или в глубинку, затаился, колебался вместе с линией партии.

Это парадокс системы: она больше способствовала выживанию приспособленцев, чем искренних сторонников. Но только приспособленец мог это понять.

В случае более мягких диктатур правило было бы мягче, но схожим. Недоверие адаптирует лучше, чем слепое доверие. Хотя бы потому, что оставляет своему носителю больше степеней свободы.

Все выгодные стратегии, которые может практиковать доверяющий власти (например, работать на нее, если это выгодно), может практиковать и не доверяющий (хотя это сопряжено, мягко скажем, с этической гибкостью).

Но он может практиковать и то, что слепо доверяющий просто не может себе позволить. Например, вовремя перестать работать на власть.

Вообще, любить высшую власть – странная ориентация, если ты не входишь в число ее обладателей. Возьмем самое простое определение власти, по Веберу. Способность вынудить других делать что-либо, невзирая на их согласие или несогласие это делать. Власть там, где есть именно это. И чем этого больше, тем больше власти. Понятна симпатия к этому, если ты субъект власти. Но любить это, будучи ее объектом? Это Стокгольмский синдром. Если жертва перманентного, многолетнего изнасилования сможет путем специального аутотренинга влюбиться в насильника, наверняка это облегчит ее участь. Так что в такой ментальной стратегии есть резон. Но есть и другие стратегии, куда лучше влияющие на участь.

От насильника власть отличается тем, что без нее обычно еще хуже. Она власть, потому что кого-то принуждает (и это не досадное побочное качество, а суть ее определения), но без нее еще хуже. Принудят другие, например преступники. Или все рассыплется настолько, что будет некого принуждать.

Если бы люди могли управиться с собой сами, они почти не нуждались бы во власти.

И постепенно мир движется в этом направлении. Пока популярные авторы пишут книжки типа «Законы власти», «Тайны власти», «Как достигнуть власти за семь шагов»…

Общее количество власти на планете убывает.

Убывает в простом и честном веберовском определении. Ни у кого уже нет той власти, что была у египетского фараона и римского императора. Влияние остается в мире. Но влияние – это не власть. Когда поп-звезда в своем блоге что-то советует своим подписчикам, это влияние, но это не власть. Соблазнение – это не изнасилование. Там, где блогер предлагает пользоваться новым шампунем (или старой водкой), барон мог приказать.

Конспирологи прилагают большие усилия, чтобы обнаружить залежи власти в мире, где она зримо убывает. Махая творческой киркой, он добывает материал на Ротшильдов, Рокфеллеров, Барухов (хорошо, если не на Шамбалу и рептилий). Конечно, какая-то власть на планете сохраняется. Наверное, она все еще есть у английской монархии и папы римского. Но важнее, что 500 лет назад в тех же самых местах ее было значительно больше.

И кстати, тайная власть – это не супервласть, как кажется конспирологу. Это недовласть.

Да, спецслужбы, особенно в плохих странах, могут тайно ликвидировать неугодных. Но раньше стать неугодным было куда проще. И тебя казнили бы на городской площади, наглядно, показательно, без спецопераций и ужимок «это не мы». Нынешние деспоты могут горько жалеть, что опоздали с эпохой. Сравните их с обычным сувереном из сериала «Игра престолов», не обязательно самым кровожадным. Сразу видно, в насколько плюшевом и гуманном мире мы сейчас живем. Власть убывает. Если вам чем-то не нравится культовый сериал, сравните выпуск новостей с учебником истории.

Но пока она не исчезла. И если резюмировать, в рациональной картине мира власть выступает как ценность на любителя (если удалось стать ее субъектом) или как необходимое зло (если приходится быть ее объектом). Для особых чувств к ней, тем более сильно положительных в объективной позиции, нет резонов. В этой позиции лучше думать, как ее уменьшить, хотя бы в личных с ней отношениях, а не за что ее полюбить.

Глава 52

Постмодерн: разница реальна

Неудобное слово. – В юности я делал это. – Чикатило и его друзья. – Совершенно разный нигилизм. – Центра нет, порядок есть.

Для нашей работы это еще худшее слово, чем, например, философия.

Десять человек, говорящих «постмодерн», понимают под этим десять разных понятий.

Если бы такой же понятийный разброс был возможен в физике, атом путали бы с молекулой. При этом были бы оригинальные авторы, считающие атом мерой длины, и совсем отчаянные, полагающие, что атом – мера десакрализации сущего. Их не гнали бы из физики мокрыми тряпками. С атомом так нельзя. А с постмодерном можно сколько угодно. Поэтому физики, в частности, если их попросить, могут сделать атомную бомбу или АЭС, а постмодернисты – только перформанс.

А критики постмодерна что могут? Прочитать лекцию? В общем, тоже перформанс, максимум хэппенинг, только на другую аудиторию. Если мы хотим чего-то большего, пусть и не АЭС, нам придется что-то делать с понятиями. Они все равно будут мерцать и подмигивать, но желательно, чтобы поменьше, чем здесь принято.

Итак, это уже сам по себе плохой шаг, употреблять настолько многозначное слово. Нам просто нужно было назвать какие-то вещи, наклеить этикетку. Идеально подходящей этикетки нет. Вот эта сойдет. Но при этом мы становимся одним из десяти человек, употребляющих слово, видимо, в каком-то своем смысле. Обязательно нужно говорить, в каком. Иначе единственное, что с нами можно будет сделать, – это не так понять.

Если кто не верит, давайте быстро покажем многозначность. Вот я, видимо, собрался спорить с постмодерном, что-то опровергать? Между тем, когда я писал в юности прозу – это был самый настоящий постмодернизм. Точнее, это было непонятно что, но это было возможным определением. Один раз я приезжал на премию «Дебют» в номинации «Сатира и юмор», второй раз в номинации «Фантастика» (почти с тем же самым), но если бы там была номинация «Постмодернизм», я полежал бы еще и на этой полке. Эти рассказы и повести мне сейчас не противны. Наверное, я к ним менее привязан, чем тогда, но спорить, отрицать, заметать под стол – увольте, зачем? Забавные повестушки, может быть, слишком смелые для 2020 года (но в 2000-м считались нормальными).

В каком смысле это был постмодернизм? В смысле художественного стиля. Во-первых, много игры слов и словесных значений, поливалентность как задача. В XIX веке писатель мог читать лекции, поясняя, что он имел в виду. Например, Достоевского заботило, что «Легенду о Великом инквизиторе» могут не так понять. Постмодерн говорит: «Понимайте как хотите, чем больше версий, тем лучше». Автор, если не умер, то вышел всерьез и надолго и ни на чем не настаивает. Например, одна моя повесть считалось одновременно утопией и антиутопией, это было хорошо и прикольно. Во-вторых, много цитат, явных и скрытых. В-третьих, ирония. В-четвертых, персонажи как… не самые настоящие люди. Мало кто плачет над судьбой героев Сорокина или Пелевина, букв не жалко. В-пятых, слишком много идей и шарад на единицу текста – от классического романа столько не ждут. При желании можно обнаружить некое «в-шестых», «в-седьмых» и т. д. Территорию, где они лежат, мы более-менее очертили. И вот это – постмодернизм как стиль. Не только в литературе, но и в кино, театре, живописи, в чем угодно. Даже в жизни. Многие люди живут так: иронично, играя, без фанатизма и по приколу. И это не худшие люди. Образцовый хипстер – всегда немного постмодернист. В том же смысле, что и проза.

И к этому нет претензий. Я по-доброму отношусь и к хипстеру, и к своей прозе, и если отличаюсь от них, то все равно по одну сторону какой-то большой черты (при этом черту можете проводить почти как угодно – если она действительно значимая, будем по одну сторону). И в этом смысле, наверное, я такой же постмодернист.

А сейчас мы будем ругать постмодерн. Но пушки не будут бить в ту же точку, это было бы как минимум странно. Под постмодерном здесь будет пониматься несколько тезисов философского и политического характера. Возможно, проще было выписать эти тезисы, не привлекая лишнее слово. Но они столь значимы, что уже образуют некое мировозррение, и его надо как-то назвать. Все слова достаточно плохие. Мы просто выбрали лучшее из худших.

При этом, заметьте, адепты этой веры не так уж часто говорят о себе «здравствуйте, я постмодернист» или «мы, постмодернисты». В этом отличие от коммунистов, верующих, патриотов – те очень любят свои слова. Если кто-то представляется постмодернистом, возможно, он делает это по работе: может быть, он писатель, художник, критик (и имеет в виду постмодернизм как стиль). А носителем мировоззрения может быть человек, не слышавший такого слова. Например, жестче всех при мне гнула постмодернистскую линию (точнее то, что я дальше буду понимать под этой линией) девушка лет 17–18 в молодежном центре. «Вы злой. Нельзя осуждать людей, – говорила она, – у каждого своя правда». «У маньяка Чикатило тоже? – это был запрещенный прием, но я дозрел для демагогии. – Он убивал людей, потом отрезал части тел, потом…» «Да, – не дрогнула девица. – У Чикатило тоже была своя правда! Вы не имеете права осуждать его!» Девочка при этом почти орала за свою правду.

Так вот, та девушка была с краю, но это край большой и модной платформы. Мишель Фуко говорил, в общем, то же, что и девица, просто в разбавленном виде. Он вряд ли впрягся бы за убийцу и каннибала, но за воров и террористов он делал это охотно. Вспомнился Фуко – не потому что он чем-то особенно плох. Наоборот, из этой компании он скорее наиболее симпатичен. Например, в его полемике с Бодрийяром я за него, в ней он смотрится логичнее и человечнее. И тем не менее…

Если это довести до конца, мы потеряем основания, на которых может быть осужден Чикатило.

Это не помешает нам его убить, конечно. У него такая же возможность убить нас. Тут уж кому повезет.

Попробуем нащупать в мировоззрении, отрицающем любой централизм, нечто вроде его центрального тезиса, как он будет звучать в двух областях – эпистемологии и этики.

Начнем с эпистемологии: «Нет оснований, по которым одни теории стоит предпочесть другим». Как вариант: «Почти любые представления о мире почти одинаково правомерны – мы не можем судить одни с позиций других». Если надо короче: «У каждого своя правда». Здесь уже пахнет этикой и подводкой к юной поклоннице Чикатило…

Мне могут возразить, что я свожу тома довольно сложных построений к одной простой фразе, при том что в иных томах дело вообще не сводится к ней. Все просто, если к ней не сводится – считайте, что я не трогал эти тома. Но есть корпус теорий, из которых следует это или нечто похожее.

Заметим, что можно пойти вроде бы той же дорогой, но вовремя свернуть. И здесь дискуссии не получится – сразу согласимся, и все. Например: «Нет абсолютной истины». Конечно, ее нет, есть только лучшие на сегодня теории. «Нет неизменной истины». Конечно, даже самые надежные суждения – все равно лишь вероятностны и изменчивы. «Нет теории, навсегда захватившей право судить другие теории». Надеемся, что таковой нет, включая и нашу.

Для носителя традиционных ценностей почти нет разницы между первым набором тезисов (тем самым постмодернизмом) и вторым (собственно, нами). «В сортах нигилизма не разбираюсь». Для нас, понятное дело, разница между нами и не нами – весьма ощутима, примерно как между здравым смыслом и пропастью. При этом начальный импульс чем-то похож. При виде марксиста, фашиста или религиозного человека у нас, может быть, начинается схожая реакция, начиная от биохимии мозга и заканчивая обрывками фраз. В некоторых ситуациях – например, тоталитарного государства – это был бы вероятный союзник. Сначала «гитлер капут», а когда разрешат дискуссию, мы успеем предаться ей, чтобы расплеваться. Но наличие общего врага еще не добавляет нам друга. Можно подумать, что постмодернист поехал нашей дорогой, но проехал нужную остановку. А если ее проехать – там дальше пропасть.

Постмодернист атакует то, что он называет Большие Нарративы или, чуть более русским языком, Большие Истории. Например, философия Гегеля или Маркса – такой большой нарратив. Христианство тоже великий нарратив. Он берет эти истории, трясет их, выворачивает, допрашивает с пристрастием и обнаруживает то, что это, собственно, лишь большие истории, а не истина. Их можно было рассказать так, а можно было рассказать эдак. Можно рассказать одну, а можно вместо нее рассказать другую. Везде конструктивизм и конвенциональность. Бог и Вселенная не говорили с человеком напрямую ни разу. Ни посредством Моисея и Христа, ни посредством Маркса и Фрейда. Даже наука в ее основаниях – лишь еще одна большая договоренность. Люди что-то сконструировали и договорились что-то считать чем-то. Точнее даже, оно само сконструировалось и как-то само собой договорилось. Не было момента, когда люди собрались бы и сказали: «Ну что, голосуем за Аллаха?» Они всегда, сколько себя помнят, уже с тем или иным решением счесть что-то за истину. Но это что-то не истина, а конструкт. Можно проследить всю его историю: рождение, юность, зрелость, старение и даже возможную смерть. Можно набраться смелости и написать биографию конструкта (или нарратива, как вам нравится).

Вот до этого места мы киваем. Пока все так. Если постмодернист здесь остановится, это не противник, а союзник, даже товарищ. «Спасибо, товарищ, за отлично проделанную работу».

Проскочить остановку означает сказать нечто вроде «раз истины нет, значит, все равноценно».

Но из того, что вечной и конечной истины нет, не следует то, что знания равноценны.

Сказав А, не надо говорить Б, в пропасть валиться не обязательно. У нас более нет главной истины, по которой можно судить остальные, будь то Священное Писание, или Аристотель, или собрание сочинений Маркса – Ленина – Сталина. Но нам ее и не надо. Знание судится исходя из его соотношений с другим знанием и реальностью.

Вселенная знания, лишенная центра, продолжает упорядоченно существовать, более того, она существует, как и раньше, иерархичным образом.

По-прежнему есть знание хорошее и плохое, важное и не очень, нет только центрального.

Не все постмодернистские авторы проскакивают остановку. На нет и суда нет. Мы сейчас не о них. Мы о тех, что, начав разгребать архив старых и новых истин вроде бы средствами логики, приходят к выводу, что логика – тоже нарратив. Можно договориться, что мир логичен, а можно договориться, что есть такой бог Перун. Логики налево, язычники направо, а вообще все одинаково хороши. Еще можно по четным числам исповедовать логику, а по нечетным – язычество. Сегодня читаем сказку из синей книжки, завтра – из красной, можно наоборот – какая разница, если вокруг только мир сказок?

Но мы полагаем, так нельзя.

Одни сказки гораздо важнее других.

Сказка, посредством которой можно вызывать реальных джиннов и заставлять их себе служить (наука), все же отлична от сказок, которые можно только читать (конспирология, религия, магия с ее воображаемыми джиннами).

Если главная сказка просит тебя не изменять ей с другими – возможно, стоит прислушаться.

Далее, когда ты начинал копать архив человечества – чем ты его копал? Языческими ритуалами, поговорками, учением товарища Мао? Если тебя вообще допустили до археологии знания, очевидно, что инвентарь выдали на входе – логика, наряду с историей, были твоими лопатами. Если, работая лопатой, ты раскопал правду, что твоя лопата воображаемая, как ты мог вообще ею копать? Не проще ли предположить, что воображаемая при этом все-таки не лопата, а находка – лопата же вполне настоящая, но, возможно, ее не так держат?

Иными словами, друг-постмодернист оказался вдруг черт знает чем, когда его скептицизм, по мере саморазвития, обратился в алогизм и антисциентизм. Это одно из определений постмодерна, как он здесь понимается. Алогизм и антисциентизм без опоры на традиционные ценности и вообще на ценности и вообще без опоры на что-либо. Логику и науку просят покинуть главные места не потому, что эти места должно занять что-то другое, а потому, что вообще не должно быть главных мест. Чем это чревато, мы еще разберем.

Схожий тезис в сфере этики: «Нет решающих оснований предпочесть одну этическую систему другой». Или, как сформулировала юная поклонница сексуальных маньяков, «Каждый по-своему прав». Можно еще проще: «Все люди хорошие». Хотя хорошо подразумевает, что где-то плохо. Если нет плохих людей, правильнее сказать, что все равноценные. И не только в плане этики. Ведь любое достоинство (например, неземная красота или острый ум) это лишь достоинство в некоей системе координат. Если системы равноценны, нет оснований говорить об уродливых людях как об уродливых, о глупых – как о глупых и т. д. Если люди равноценны, почему одни оценки должны звучать обиднее других? Мы подъезжаем к политкорректности.

Заход такой же, как в сфере эпистемологии. Собственно, это даже один заход: обоих зайцев – чисто теоретического и этического – кладут залпом. Снова выясняется, что любая большая этика – это лишь этика больших нарративов, что эти истории можно травить какие угодно и как угодно, нет привилегированных историй. Нет привилегированного места – нет иерархии.

Мы снова, двигаясь нужной дорогой, проскакиваем нужную остановку. Отсутствие центра снова не отменяет качественных различий. Мы не вправе более говорить об идеальном человеке, по крайней мере одном на всех. Этих моделей – постмодернисты правы – слишком много, и одни противоречат другим. Идеальные люди обычно создаются реальными по образу и подобию своего желания, сколько реальных – столько и идеальных. Но реальные люди все равно не перестают различаться. Одни счастливы, а другие нет. Вам неважно, счастливы вы или нет? Одни адаптированы, другие не очень. Одни нам полезны, а другие опасны. В условиях свободной ненасильственной конкуренции одни набирают больше лайков, чем другие.

Пусть каждый будет сам себе центр. Но одни все равно завидуют другим. С одним хочет поменяться местами миллион человек, прожить судьбу другого – наказание сродни тюремному сроку. Это возрождает иерархию. Без наличия единого центра она выходит не менее наглядной и жесткой. Пожалуй, более честной и более устойчивой, как ни странно. Уже нельзя сказать «нам это навязали». Навязать можно диктат единой центральной аксиологии. «Веруй в это или по морде». А когда веруй во что угодно, но отвечай за последствия, это нельзя назвать диктатурой, или можно, но уже диктатура самой жизни – она просто так устроена, и все. Ей можно было подать апелляцию на что угодно. На христианские ценности, буржуазные, советские и т. д. Со временем жизнь удовлетворяла почти все из них. «Конечно, вы можете жить по-своему». Но апелляцию на нее саму подать уже некому.

Когда можно свободно выбирать между любыми выдумками, отвечая за свое поведение в конкурентной среде, последствия будут уже не выдумками, а решением последней инстанции. И здесь (а не только в советском суде) Чикатило был бы приговорен уже окончательно.

Крайний субъективизм возводит железобетонную объективность. Свобода, подчеркивая различие выбора, создает финальную, далее не устранимую иерархию. Относительность, если к ней присмотреться и не зажмуриться, разворачивает свою абсолютность. Здесь уже нет тех реперных точек, которые могли бы преподавать в школе, например воскресной или коммунистической. Каждый сам себе реперная точка. Если он собрался жить, ему этого достаточно.

Глава 53

Постмодерн: бравурная безответственность

Бредогенератор. – У кого иммунитет. – Толерантность против политкорректности. – Квота для клептоманов. – Человек, сведенный к нулю.

Первое, что можно предъявить постмодерну: он вопиюще нелогичен. Вероятно, он даже не станет с этим спорить: «Конечно, это все поганый логоцентризм, а также телеоцентризм, фаллоцентризм и еще восемь не менее поганых центризмов». Это можно расценивать как чистосердечное признание, и уже на этом прекращать спор. Если одна из сторон отрицает вообще любые правила дискуссии (как так или иначе производные от так или иначе плохих центризмов), дискутировать с ней возможно не более, чем с полевыми цветами: «Ромашка, ты не права, слышишь, ромашка?» Успокойтесь – если собеседник уже ромашка, он не услышит.

Возможно, не все представляют, насколько постмодернистский дискурс может позволить себе быть нелогичным, оставаясь сложным почтенным дискурсом. Да, он сложный, если мы забыли сказать. Возможно, именно в этом секрет его выживания. Если то же самое сказать просто – ну вот, мы рассказали в двух словах… Можно сказать, изложили символ веры. Много ли будет желающих исповедовать эту веру, взятую в простоте? В сложности их набирается больше. Грех сказать: мне самому в 20–25 лет это нравилось. Я был студентом, потом аспирантом на кафедре философии, и, как принято у иных молодых людей на подобных кафедрах, напропалую умнил. Французский постмодернистский дискурс очень способствовал. Но сложность не синоним разумности.

Из статьи Ричарда Докинза, входящей в его сборник «Капеллан дьявола», возьмем три кусочка. Это цитаты. Можно найти и другие, схожие. Давайте считать, что мне хочется процентировать не только напрямую французов, но и косвенно Докинза. Две цитаты принадлежат классикам постмодернистской философии, Феликсу Гваттари и Жилю Делезу, одна – «бредогенератору», компьютерной программе, производящей заведомо бессмысленный текст, но стилизованный под постмодернистский дискурс. Как говорится, почувствуйте разницу. Попробуйте понять, какие два кусочка написаны известными философами, а какой – программой, и как вы определили эту разницу.

1. «Во-первых, события-сингулярности соответствуют неоднородным рядам, которые организованы в систему, ни устойчивую, ни неустойчивую, а „метаустойчивую“, наделенную потенциальной энергией, в которой распределяются различия между рядами… Во-вторых, сингулярности характеризуются процессом автоунификации, который всегда подвижен и смещен настолько, что парадоксальный элемент пробегает ряды и заставляет их резонировать, сворачивая соответствующие сингулярные точки в одну случайную точку и все выбросы, все бросания костей в один результат».

2. «Исследуя теорию капитализма, мы сталкиваемся с выбором: отвергнуть неотекстуальный материализм либо заключить, что социум имеет объективную ценность. Если справедливы положения диалектического деситуационизма, то необходимо выбрать между хабермасовским дискурсом и подтекстовой парадигмой контекста. Можно сказать, что субъект контекстуализируется в текстуальный национализм, который включает истину как реальность. В некотором смысле предпосылка подтекстовой парадигмы контекста гласит, что реальность происходит из коллективного бессознательного».

3. «Здесь хорошо видно, что нет никакого двояко-однозначного соответствия между линейными значащими связями, или архиписьмом, в зависимости от автора, и этим многоиндексным, многомерным машинным катализом. Масштабная симметрия, трансверсальность, недискурсивный маниакальный характер их экспансии: все эти измерения заставляют нас выйти из логики исключенного среднего и подталкивают нас к тому, чтобы отказаться от онтологического бинаризма, который мы уже критиковали».

Для тех, кто сразу не понял, первый кусочек – это Делез, второй – бредогенератор, третий – Гваттари. Если сразу не поняли – не отчаивайтесь. Не вы одни. Зачастую постмодернисты сами не отличают. На эту тему известен розыгрыш физика Алана Сокала. Если понимать науку по Попперу, он приоткрывает тему научности постмодерна и сразу же плотно закрывает ее.

Ужатое мной описание опыта из той же статьи Докинза.

«В 1996 году Сокал отправил в американский журнал Social text статью, озаглавленную „Нарушая границы: к вопросу трансформативной герменевтики квантовой гравитации“. Статья от начала до конца была бессмыслицей. Как сказал Гэри Камия, любому, кто провел много времени, продираясь сквозь лицемерные, полные жаргона обскурантистские словоизлияния, которые признаются теперь в гуманитарных науках за „передовые“ идеи, было ясно, что рано или поздно это должно было случиться: какой-нибудь толковый ученый, вооруженный не такими уж секретными паролями („герменевтика“, „трансгрессивный“, „лакановский“, „гегемония“ – вот лишь немногие из них) должен был написать насквозь фальшивую статью и успешно опубликовать ее в одном из новомодных журналов. В работе Сокала есть все нужные слова. В ней цитируются все лучшие авторы. В ней бичуются грешники (белые мужчины, „реальный мир“), восхваляются праведники (женщины, обобщенные метафизические бредни)… И она представляет собой полнейшую, чистейшую чушь – факт, почему-то ускользнувший от внимания почтенных редакторов журнала Social text.

Статья Сокала, должно быть, показалась редакторам настоящим подарком, потому что в ней физик говорил все те „прогрессивные“ вещи, которые они хотели услышать, нападал на „постпросвещенческую гегемонию“ и такие тухлые идеи, как существование реального мира. Они не знали, что Сокал напичкал статью вопиющими научными ляпами, такими, что их немедленно заметил бы любой рецензент, имей он хотя бы степень бакалавра по физике. Но таким рецензентам статью не направляли. Редакторы – Эндрю Росс и его коллеги – удовлетворились тем, что идеология этой статьи согласовалась с их собственной. За эту бесславную редакторскую работу они по праву удостоились Шнобелевской премии по литературе за 1996 год».

И напоследок – загадка. Из той же статьи (все, завершаем с ней). О чем идет речь в данном тексте левого психоаналитика Жака Лакана?

«Его можно приравнять к √-1 более высоко произведенного значения, к √-1 наслаждения, которое он восстанавливает посредством коэффициента своего высказывания в функции нехватки означающего: (-1)»

Разгадка – фаллос.

Но есть то, что убеждает даже сильнее, чем логика. Бредогенератор как аргумент не поможет, если бред заранее сочтен равноправным голосом в полифонии Вселенной.

Если теории равноценны, сама жизнь на практике невозможна.

Рухнут здания, упадут самолеты, не выдержат мосты. Впрочем, до зданий, самолетов и мостов просто не дошло бы. Заметьте, что нет признанного физиками физика-постмодерниста. Нет постмодернистской инженерии. Мы близко подходим к некоему абсолютному принципу.

Невозможно знание, при котором невозможен его носитель.

Частные наблюдения согласуются с общим правилом.

Там, где люди берут на себя ответственность и отвечают за результат, постмодерн не проходит.

Но может быть, например, постмодернистская философия гендера. Потому что непонятно, какой это должно принести результат и какая там ответственность. Кажется, ничего нельзя испортить явным образом. Как только мы сформулируем, чего хотим от философии гендера, какие там задачи и как измерить эффективность, быстро выяснится, что постмодернист лишний, надо звать кого-то другого. Кого-то, в чьей картине мира теории все-таки делятся на хорошие и плохие, и критерий различия связан с миром.

Но пока непонятно, что мы ищем, разрешено находить что угодно.

Естественные науки хорошо держат оборону, и вакансия «постмодернист» там не значится. А вот в социологии, культурологии, политологии какие-то позиции заняты. Искать теории, обосновывающие практику политкорректности, надо в стороне постмодернизма и социализма.

Вообще постмодернизм, как он здесь рассказан, – это социализм сегодня. По крайней мере, в аксиологическом плане. На задворках социализм могут ассоциировать с именами местных вождей XX века, но в метрополии левый дискурс – это почти уже то же самое, что дискурс постмодернизма. Главный вывод совпадает – люди равноценны и равнозначимы. А уж как к нему приходят, дело второе. И то, что говорилось об основаниях левой веры, можно повторить здесь. Тот же набор когнитивных искажений и та же математика: средний человек в среднем хуже среднего. У него есть основания полагать, что в политкорректном мире он будет скорее бенефициаром, чем потерпевшим. Уже отсюда следует мощная социальная база, равнодушная к логике.

Не стоит путать толерантность и политкорректность, как это свойственно, например, консерваторам. «В сортах ваших извращений не разбираясь». Между тем это даже не разные сорта одного и того, это разное, как сыр и колбаса. Чтобы это путать, нужно иметь очень специальный вкус.

Толерантность – продукт либерализма, политкорректность – левачества и постмодернизма. Это не просто разные, это, если дать им волю, враждебные идеологии.

Толерантность про то, что на людей нельзя наклеивать ярлыки, пока они не начали действовать, и мешать другим, пока они не мешают тебе. Например, есть некая группа, про которую известно, что ее представители в среднем хуже учатся в вузе и чаще совершают уличные преступления. Некое племя иксов, неважно какое. Поскольку всегда кто-то учится хуже и чаще хулиганит-ворует, а корреляции по групповому признаку довольно часты, такие группы будут всегда. Статистику здесь собрать несложно, если ее не ведут, то лишь из страха или из вежливости.

Что здесь подсказывают традиционные ценности большинству, если иксы в меньшинстве? Давайте не принимать иксов в вузы (все равно же двоечники) и вообще давайте их выселим (все равно же тюрьма по ним плачет). Как минимум как-нибудь пометим, чтобы знать, кого первым отчислять и выселять.

С позиции толерантности это наказание без вины. Индивид не несет ответственности за группу. По этой логике, например, Ломоносов, чьим именем сейчас назван основанный им Московский университет, не должен был получать образование. Он крестьянский сын – во-первых, из Архангельской губернии – во-вторых. Для XVIII века это слишком нижняя страта и слишком большая глубинка, чтобы априори отнести Ломоносова к необучаемым иксам. И в среднем – такие иксы, конечно, были слабообучаемы на фоне дворян. Все верно. Но икс не отвечает за кучу иксов, и поэтому у нас сейчас есть МГУ имени Ломоносова.

И еще один принцип: мы никого не трогаем первыми. Если у вас за стенкой лесбийская оргия или сектантский храм, единственное, на что можно пожаловаться, – это шум. Если оргии и моления проходят по-тихому, то претензий нет. Претензии типа «мне противно ходить с ними по одной земле» к рассмотрению не принимаются. Возможно, им тоже противно пользоваться с вами одним тротуаром. Но он достаточно широк, чтобы на нем можно было разойтись мирно.

Вот это толерантность. Пока человек не совершил преступления, на нем нет метки «преступник», пока не завалил экзамен, на нем не написано «двоечник» и т. д. И никого не должно волновать, чем он занят, пока не посягает на чужое тело, собственность или внимание (поэтому, например, шуметь и спамить нельзя, а славить Сатану можно, если осторожно – пока не начали шуметь, спамить и приносить в жертву чужих кошек). Если одним словом, то это все про свободу и сопряженную с ней ответственность. Если иксы настолько агрессивны, что в два раза чаще совершают преступления, чем в среднем, и настолько тупы, что в два раза чаще попадаются, то их доля среди зэков будет в четыре раза больше, чем доля среди всего населения. Это не дискриминация. Это жизнь.

А политкорректность – это про равенство. Там априори считается, что все люди родились настолько равными, что любое неравенство в распределении чего бы ни было – это всегда случайность, несправедливость и должно быть устранено. Неважно, что мы распределяем – место в вузах или в тюрьме. Если доля иксов среди заключенных в четыре раза больше, чем среди населения в целом, то это значит, что иксов ущемляют в правах. Не они ущемляют права других, грабя, насилуя и убивая интенсивнее, чем здесь принято. Все равно дискриминируют их. «Позвольте, но это объективный факт, они чаще совершают преступления». – «Ну и что? Как известно, все люди родились равными. Склонность к преступлению – это лишь неудача и обделенность. Возможно, они росли в худших условиях, бедные родители, плохое образование и т. д. Нельзя, чтобы им продолжало не везти. Больше оправдательных приговоров иксам!»

Аналогично рассуждали бы с приемом в вуз или на работу. Все пропорции, какие только можно изобрести, должны быть соблюдены. Женщин должно быть, как и мужчин. Квота для инвалидов, квота для наркоманов, квота для клептоманов. Я немного утрирую – квоты для наркоманов и клептоманов, кажется, пока еще нет. Но это ведь тоже по сути инвалиды, только менее очевидные.

Человек родился с определенными склонностями, и теперь он диабетик. Человек родился с немного другими склонностями, и теперь он алкоголик. Люди сочувствуют диабетикам в большей мере лишь потому, что они приятнее в общении. Но если вы правильно решаете философскую задачку о свободе воли, то в вашем ответе будет написано «невиновны» и про тех, и про других. Заметьте, где мы спорим. Не в этом месте. В этом месте все невиновны, но это ничего не меняет.

Нет оснований относиться к человеку иначе, чем на основании того, что он за человек.

Это не банальность, по нынешним временам это почти скандальная истина. Если мы будем считать смягчающими обстоятельства плохую наследственность, трудное детство, отсутствие образования и т. д., мы в итоге учтем все. Но если учесть все факторы таким образом, мы сведем баланс любого поступка в ноль. За ним просто не окажется того, кто его совершил. Причем любого поступка, не только плохого. Есть поведение, за которое в итоге дается Нобелевская премия. Но если оттуда тоже вычесть все факторы, мы получим тот ноль, который не вправе ни судить, ни награждать.

Вероятно, это логический предел алогичного учения о политкорректности. Нет того, кто совершает преступление. Нет того, кто совершает открытие. Всем полагается одинаково. По два кубометра счастья в одни руки, всем, даром, и пусть никто не уйдет обиженным. Если счастье на складе кончилось, можно отвесить всем по два кубометра несчастья – главное, чтобы поровну. Но если социальные различия все-таки неустранимы (сложно представить общество, где одни не сидели бы в президиуме, пока другие сидят в КПЗ), их лучше всего разыгрывать в лотерею. Все равно ведь реальных заслуг и проступков нет. Можно за кражу со взломом присудить стипендию. Можно за спасение утопающих дать два года условно. Вероятно, именно такой мир будет пределом справедливости разбираемого мировоззрения.

В крайней форме это мало кто поддержит, как мало тех, кто поддержит патриотизм на стадии «адольф гитлер». Поэтому идут означенной дорогой, просто не доходят до конца. Останавливаются по настроению. Респектабельный профессор останавливается чуть пораньше, Пол Пот делает еще несколько шагов по направлению к идеалу.

Глава 54

Постмодерн: произвольная пирамида

Главная акула. – Леденцы за 456 тысяч долларов. – В чем фокус. – От перемены мест сумма не меняется. – Диктатура случая.

Есть сравнительно безобидные сферы, где подход добился большего, чем он добивается в среднем. Как уже сказано, не бывает постмодернистской инженерии или постмодернистского менеджмента – везде, где эффективность желательна, наглядна, четко и быстро измерима, великих уравнителей не пускают на порог. Но в сфере современного искусства, кажется, многое получилось. Конечно, там нет равного дележа славы и гонораров, сама природа искусства как масштабируемой деятельности это исключает. Но если успех разыгрывать в лотерею с элементами коррупции, это будет максимальным приближением к их идеалу равенства из возможных.

Под современным искусством здесь понимается не музыка, кино и литература, а производство артефактов (полотно ценой в 300 тысяч евро, инсталляция за миллион фунтов). Наличие массового зрителя, слушателя и читателя всегда немножко притягивает к земле. Людям нравится то, что им нравится, и это не так-то легко варьировать. Критики и продюсеры предпочли бы определять успешность фильмов без участия зрителя. Но их полномочий не хватает, разве что совсем в элитарной области, то есть где зрителей и читателей почти нет и они не путаются под ногами.

А вот что касается артефактов, то рынок настолько специфический, что это не вполне рынок. Большая часть покупок на нем рассматривается скорее как инвестиция, чем предмет личного потребления. То есть покупатель не столько спрашивает себя «нравится ли это мне?», сколько спрашивает эксперта «сколько это стоит?». Клиент слышит ответ и полагает, что в будущем у цены нет оснований стать ниже, а выше – может быть. Во-первых, инфляция, во-вторых, артефакт начнет обрастать историей, повышающей капитализацию, в том числе благодаря той покупке, которую он сейчас совершает. Что при этом может быть артефактом? Практически что угодно.

Приведу несколько примеров. Один очень известный, про акулу, возможно, вы его знаете. Та самая акула, придуманная Демьеном Херстом, проданная за 12 млн долларов и сгнившая как физический объект, но оставшаяся в культуре как идея. На самом деле все было чуть скромнее. Ничего за 12 млн Херст не продавал. Он просто купил в Австралии тушу пятиметровой тигровой акулы за 6 тысяч фунтов (точнее 4 тысячи за тушу и 2 – за ее пересылку в Англию), после чего сделал с ней две вещи. Во-первых, он поместил тушу в аквариум с формальдегидом. Во-вторых, дал объекту название «Физическая невозможность смерти в сознании живущего». В таком виде акула была продана галеристу Чарльзу Саатчи всего лишь за 50 тысяч фунтов. Согласитесь, это не миллионы, а всего лишь 730 % процентов прибыли на вложенный капитал, если рассматривать историю сугубо экономически. Уже потом она была перепродана инвестбанкиру Стивену Коэну. В целом, учитывая, что фунт несколько дороже доллара, это увеличение инвестиционной оценки мертвой рыбы примерно в 1000 раз.

Далее две цитаты из книги Дональда Томпсона «Как продать за $12 миллионов чучело акулы» (не только нас впечатляет эта история!).

Сначала про технологичность процесса:

«Возьмем, к примеру, работы японского художника-концептуалиста Она Кавары; его картины серии „Сегодня“ представляют собой дату, нарисованную на холсте. Так, полотно „Nov. 8, 1989“ (эти самые буквы, цифры и знаки, жирно написанные белой краской на черном фоне), холст, акрил, 66 x 91 см, в феврале 2006 года было продано на аукционе „Кристи“ в Лондоне за 310 тысяч фунтов стерлингов. Кавара рисует от руки и никогда не работает над произведением больше одного дня. Картина, не завершенная к полуночи, выбрасывается, так как она уже не будет картиной одного дня. При этом фактора редкости просто не существует. Кавара рисует свои дневные картины с 1966 года, всего их насчитывается около двух тысяч».

Теперь о том, что инвестировать можно не только в рыбу:

«Даже те поклонники, кто готов принять любое творение известного художника, испытали смущение при виде работы Феликса Гонсалеса-Торреса, датированной 1991 годом и выставленной на аукцион „Сотби“ в Нью-Йорке в ноябре 2000 года. Работа не имеет названия, но обычно ее называют „Красавцы мужчины“; это 355 фунтов голубых и белых леденцов в отдельных бумажках. Леденцы предполагается сложить пирамидой в углу комнаты, чтобы их ели гости; конфеты символизируют тело его любовника, без пользы тающее от СПИДа. Это произведение значилось в каталоге как скульптура с пометкой „размеры могут изменяться“. Предварительная оценка, или эстимейт, составляла 300–400 тысяч долларов; лот был продан за 456 тысяч долларов.

В мае 2003 года „Кристи“ выставил на аукцион еще одну работу того же автора, тоже без названия („Угол с печеньем счастья“). На этот раз скульптуру составляло печенье с предсказаниями в количестве 10 тысяч штук; его также предполагалось складывать в углу комнаты, размеры скульптуры также могли изменяться, но в каталоге было указано приблизительно 36 x 100 x 60 дюймов. Эстимейт составил 600–800 тысяч долларов, вдвое против скульптуры из белых и голубых леденцов. Лот остался непроданным, но максимально за него предложили 520 тысяч долларов».

Часто спрашивают, откуда здесь вообще берутся деньги? Подразумевая «какой дурак предложил полмиллиона долларов за гору печенюшек?». Но скорее всего, он как раз не дурак.

Насчет печенюшек не знаем, но акулу финально купил Стивен Коэн. На момент покупки это был успешный бизнесмен, глава хедж-фонда, человек с годовым доходом примерно в полмиллиарда долларов. Рыба обошлась ему всего лишь в недельный доход, при этом он не выкинул эти деньги – рыба, учитывая поднятый хайп, сохраняла свою стоимость и могла вырасти в цене. При этом инвестор еще и прославился. Нет, это была определенно продуманная покупка. Как и в других похожих историях. Пока на земле будут миллиардеры, что-то будет стоить миллионы, и это что-то подчас основано лишь на хайпе – почему бы и нет? В некоем роде и бриллианты тот же хайп, просто мы уже привыкли.

Но подозрения оправданны. Это не кидалово, ибо нет кинутых, но в некоем смысле все равно разводилово. Чтобы его было видно, следует задать правильный вопрос: «Почему именно это стоит такие деньги?» На планете десятки тысяч современных художников, и одна и та же вещь, изготовленная разными производителями, стоила бы, соответственно, миллион долларов, сто тысяч, десять тысяч, тысячу, ничего. У большей части производителей цена стремилась бы к нулю.

При этом пара «поделка + концепт» не таит в себе ничего сильно трудного и редкого.

Это не олимпийский рекорд. После прохождения небольших интенсивных курсов изготовить нечто подобное могли бы несколько десятков миллионов человек. Но им нет резона идти в этот бизнес, ибо это не бизнес. Это все равно что заметить, что миллионы людей справились бы с ролью сенатора, особенно в авторитарной стране – но дело не в том, как им быть, а как им стать, что почти невозможно человеку с улицу, даже если он «сделает это лучше». Уберите свое «лучше», это не конкурентный рынок. Так и здесь.

Главная тайна современного искусства особо не скрывается, у него нет критериев оценки. Я знаю, что культурологи и искусствоведы мне возразят, я даже примерно знаю, что они скажут – и все равно повторюсь. В роли жюри, раздающего оценки и в конечном счете присваивающего ценники, выступает вся индустрия в целом, но критерии произвольны. Они в этом не признаются, более того, каждый предъявит какие-то свои критерии. Но в том-то и дело, что лишь свои, в лучшем случаи – своей частной братвы по разуму.

Успешный боксер успешен, потому что он побил неуспешного. Знаменитый шахматист обыграл своих коллег. Это можно взять и повторить прямо сейчас. В случае знаменитости писателя и актера уже появляется элемент случайности. Обычно там формула успеха «нравиться публике + удача». Удача зачастую нужна, чтобы тебя просто допустили до места, где ты мог бы попытаться ей понравиться: обычно таких мест меньше, чем способных в них находиться.

В успехе художника, особенно современного, фактор удачи весит больше, чем все остальное, вместе взятое.

Он не жулик и ни в чем не виноват, обычно это талантливый человек. Но если он занимает пятое место в мировом топе, он примерно столько же талантлив, как занимающий 50-е и 500-е. Их можно взять и поменять местами – публика не заметила бы. Но попробуйте вообразить тот же мысленный опыт с шахматистом или боксером.

Можно уничтожить обоснования иерархии, но не ее саму. Там, где нет оснований пирамиды, но сама она остается, все держится на диктатуре случайности и коррупции суждений.

Современное искусство просто очень яркий пример.

Если бы по такому принципу была организована остальная жизнь, мы уже не выжили бы.

Если хотите почитать об этом подробнее, не читайте искусствоведов. Помните, что эти ребята прямо или косвенно в доле. Возьмите роман iPhuck 10 Виктора Пелевина.

Глава 55

Анти-Запад: идеология-проигрыватель

Что важнее, время или пространство? – Игра в цивилизации. – Запад – это не место. – В Европу не принимают. – Кому бронзовый топор?

Можно назвать это антизападничеством. По звучанию не лучшее слово, а какое лучше? Понятно, что такое западничество. Мы берем то, что более-менее понятно, и имеем в виду отрицание этого, но давайте все-таки уточним.

Начнем издалека. Есть разные способы видеть историю человечества. Здесь важна оппозиция двух из них. Один назовем универсально-прогрессистским, другой – уникально-цивилизационным. Первый лагерь – это Кондорсе, Гегель, Маркс, Фукуяма и т. д. Второй – Данилевский, Шпенглер, Тойнби и т. д. Несмотря на местами странных соседей, мы в первом.

В чем главная оппозиция? Давайте немного утрируем, но это наглядный способ показать, кто ближе к здравому смыслу. Понятно, что Европа и Китай отличаются, а еще отличаются X и XXI век. Мы считаем, что первое отличие – это мелочи на фоне второго, а наши оппоненты ведут себя так, как будто считают наоборот. Заметьте, какая осторожная фраза. «Ведут себя так, как будто считают…» Мне сложно поверить, что они утверждают это всерьез. Но они серьезны.

На что надо смотреть, чтобы видеть, как они? Еще раз: Лондон и Шанхай XXI века, конечно, отличаются. Но Лондон намного больше похож на нынешний Шанхай, чем на самого себя 1000 лет назад. По условиям жизни, технологиям, внешнему виду. Почти по всему, черт возьми, что можно ввести как значимую характеристику жизни. Сложно аргументировать то, что кажется наглядно очевидным. Грубо говоря, исторические стадии – это почти все, культурные различия – это почти ничто.

Современному человеку проще приноровиться почти к любой культуре при условии, что там уже есть интернет, чем к своей родной до изобретения канализации и отмены казни четвертованием на городской площади.

Как вариант, можно сказать, что мы абсолютизируем историю там, где наши противники, вероятно, делают это с географией.

Сложнее всего понять чужое непонимание. Вот правда, на что они смотрят? «Запад есть Запад, Восток есть Восток». И вот это различие им важнее, чем все, что появилось за последние 1000 лет. Потому что все, что появилось за последние 1000 лет, сейчас есть на Востоке и на Западе. Люди вместо 30 лет стали жить по 70–80. Вместо телеги они передвигаются автомобилем, поездом и самолетом. Вместо одноэтажных домов люди живут в многоэтажках. Вместо библиотеки, которая одна на город и стоит, как стадо коров, мы носим в кармане доступ ко всей информации человечества. Вместо права главного отрубить любую голову на свое усмотрение у нас отсутствие таких прав.

Так вот, с точки зрения наших оппонентов это все какие-то мелочи или временные флуктуации, сегодня пришло, завтра ушло, не обращайте внимание. А вот что ему важно, так это, например, культурная пропасть между русским и немцем, которая, если честно, кажется нам в основном игрой воспаленного воображения. Любой современный нормальный русский, как правило, легко договорится с современным нормальным немцем. А вот прийти к согласию со своим предком 500-летней давности обоим будет куда тяжелее.

Простите, я говорю банальности. Но может быть, кто-то узнал о существовании любопытной философской школы. Не той, конечно, которой придерживаемся мы: она тривиальна. А той, которая полагает различие кровей и почв важнее индустриальной революции.

И вот это предисловие важно для понимания того, что такое западничество на самом деле.

Можно подумать, что западник сильно верит в различие больших культур (или цивилизаций, от перемены слова суть не меняется). Например Освальд Шпенглер всю историю человечества видел как рождение, становление и старение восьми культур. Древнеегипетской, месопотамской, древнеамериканской, индийской, китайской, античной, арабо-византийской и западной. Или восьми с половиной, иногда он еще упоминал русскую, но она, согласно Шпенглеру, только зарождается (патриоты России на выбор могут считать это оскорблением или комплиментом). У Николая Данилевского таких типов 10 (или 12, если считать немного по-другому). У Арнольда Тойнби 21 цивилизация.

Мы предложили бы такую игру: на листочках пишутся цифры, например, от 7 до 33. Диапазон в хороших, даже чем-то сакральных границах. Студент должен вытащить наугад листочек и обосновать, почему мировых цивилизаций, например, ровно 14, а не 13 и не 15. Тренинг можно проводить на факультетах истории, социологии, философии, и вообще где угодно – просто ради развития, с одной стороны, творческого мышления (тренинг развивает фантазию), с другой стороны, критического мышления (отучает верить фантазиям).

Так вот, можно подумать, что западник выделил какие-то цивилизации, но особо выделил Западную, избранную по тем или иным основаниям. Самые простые основания были у расистов начала XX века, но если это кажется грубым, можно обойтись без измерения черепов. Была бы избранность, основания всегда найдутся, вспомним про наш фантазийный тренинг.

Так вот нет. Тот, кто обычно называется словом западник, обычно презирает саму эту парадигму. За редким исключением, он не культурник, а стадиальник. Звучит грубовато, зато запомнится. Мы не обидимся, если нас назвать стадиальники. Место на вертикальной оси важнее, чем на горизонтальной плоскости.

В частности, различие между рациональным и иррациональным мышлением намного важнее различий между американцем, русским, китайцем и т. д. Можно искать культурные, национальные отличия, и они, конечно, найдутся, но это неважно: все равно что сравнивать космонавта и прохожего по числу найденных у них родинок. И вот так получилось, что рациональное мышление случилось именно на Западе. Почему – отдельная, очень большая тема. Даже если бы это произошло чисто случайно, то мало что изменило бы. Важно, что это произошло. Человечество вступило в совершеннолетие здесь.

Можно спорить о времени и месте, где это началось. Одни назовут Элладу до нашей эры. Кто-то Северную Италию эпохи Возрождения. Кто-то Северную Европу периода промышленной революции. Нам нравятся все три версии, и разборки между ними – что именно началось и когда – это разборки между своими. Что бы мы ни взяли начальной точкой, мы остаемся западниками.

Заметьте, что здесь понимают под Западом. Не расу, не язык, не религию и не географию.

Запад находится на западе случайно и может переехать. Не ищите его по компасу. Он там, где сейчас рациональное мышление.

Если в Париже победят коммунисты или исламисты, как в романе Мишеля Уэльбека, а в Гонконге все будет «как при бабушке», то на духовной карте мира именно Гонконг станет Западом. Наша Мекка может быть географически где угодно, хоть на Луне.

Конечно, есть люди, полагающие, что Запад, к примеру, это белая раса или даже ее подвид, блондины с голубыми глазами. Мы ничего не имеем против блондинок, но версия считается после 1945 года маргинальной. Кто-то полагает, что Запад – это христианская вера. Для этой версии не было подобной четкой даты, и она постепенно дрейфует в сторону маргинальности. Версия же, что Запад – это некий пейзаж за окном, детская изначальна.

Если вы спросите западников по всему миру, что такое Запад, ответы могут сильно разниться, но точкой сборки будет, скорее всего, рациональность. Если бы она впервые случилась в Африке – представить несколько сложно, но тоже можно – схожие ребята называлось бы по-другому. «Южники», например. И протаскивали бы, к раздражению местных почвенников всего мира, «южные ценности».

Наука, технический прогресс, капитализм, либерализм – все это вертится вокруг нашей точки сборки или прямо следует из нее. Если рационально обустраивать политическую систему, то в нее обязательно войдет обратная связь и механизм коррекции ошибок. А это уже какая-то демократия (при всех ее недостатках), свобода дискуссии и т. д. И это «западные ценности» лишь потому, что впервые возникли там.

Итак, Запад – это не место. И это благая весть для всего, что пока не Запад.

Если это набор полезных идей, их всегда можно перенять. Для этого не нужно покупать патент и отправлять шпионов, все в открытом доступе. Эти идеи универсальны. Не обязательно, чтобы твои бабушка и дедушка исповедовали католичество и носили костюм. Они могли скакать среди джунглей, питаясь их плодами и по праздникам человечиной, это еще не превращает тебя в изгоя. Просто отрекись от их традиционных ценностей. Каннибализм – плохо, гуманизм – хорошо, и ты уже как минимум юнга на большом пароходе, плывущем куда надо.

Некоторые российские патриоты сетуют, что «Россию не принимали в Европу», но это очень узкое значение слова «Европа». Это все равно что не принять в исламский мир того, кто принял ислам. Он теперь сам себе ислам, и не нуждается в стороннем одобрении, чтобы быть таковым. Так же и с «Европой».

Ты можешь стать бо́льшим европейцем, чем население Западной Европы.

Чтобы получить последствия своего решения, тебе не нужно чье-то одобрение. Так, жители Северной Америки не спрашивали у бывшей метрополии, насколько им рады. Они просто стали в XX веке бо́льшими европейцами, чем сама Европа, выбрав рациональность, эффективность, капитализм, науку и технику увереннее, чем кто-либо, и этого хватило, чтобы центр мира переехал за океан.

Главное в этих идеях – польза, это идеология-выигрыватель. Рациональность – козыри в колоде возможных мемов. Но очевидность этой полезности разная. Например, автоматическое оружие как полезная идея признается ревнителями традиций по всему миру сразу и навсегда. Традиционные ценности редко отстаивают с тем оружием, которое им соответствует, например топором, желательно бронзовым.

Есть идеи сложнее. Например, мысль о том, что хорошо бы иметь возможность сместить плохого правителя без военного переворота. Именно это называется демократией в самом общем виде, а уж процент охлократии там зависит от процедур и нюансов. Идея доходит до общества дольше, но там, где она доходит, общество живет лучше и получает бонус в конкурентной борьбе – это тоже идея-выигрыватель.

Глава 56

Анти-Запад: все дело в рациональности

Игра без козырей. – Пока мерещится бой. – Посмотрите наверху. – Наркомафия не торчит. – Лучший игрок может проиграть.

При этом западник не настаивает, мол, давайте соберем в кучу все наше и обменяем на кучу импортного. Это довольно странный обмен: во-первых, меняться не глядя, во-вторых, меняться большими кучами. Там скорее так: у нас на руках какая-то карта, и мы знаем прикуп. Так получилось, что в прикупе лежат козыри в этой игре. Почти наверняка нужно скинуть какую-то свою карту и взять прикуп. Какую именно скинуть – обсуждаемо. Возможно, у нас тоже есть козыри, почему и нет? Но по сравнению с прикупом у нас точно есть какой-то мусор, его и меняем. Если в прикупе заведомо лежат козыри, его надо брать – вот и вся программа западничества. Если представить дело так, с этим практически нельзя спорить. «Нет, козырная бубновая дама чужда нашей ментальности. А за пиковую девятку деды проливали кровь! Червовая шестерка в наших генах! К черту прикуп, играем так».

Поэтому обычно спорят иначе. Споря с западником, почвенник обычно ругается с каким-то недалеким призраком в своей голове. Он путает Запад как идею с западом как направлением на карте. «А вот эта ваша политкорректность…» Она не наша. Политкорректность – это сбой, явная измена рациональности, и пусть отвечает сама за себя. «Когда ваш Гитлер…» Ну, это тоже измена рациональности. Национал-социализм – оплошность в культуре Запада, враждебная ей и очень быстро изжитая. Между тем для ряда восточных стран это до сих пор базовый вариант. В оправдание национал-социалистических диктатур там говорится, что это меньшее зло – иначе придут религиозные фанатики, которые еще хуже. Так что процентное содержание «гитлера» в Европе, пожалуй, меньшее, чем где-либо.

Пусть наши противники спорят с тем, что есть. Тогда их антизападничество сводимо просто к антирациональности. Между козырной дамой и обычной девяткой выбрать девятку и считать это лучшим выбором – как, почему?

Как понять чужое непонимание? Если западник, как мы сказали, обычно стадиальник и считает Запад не привилегированной культурой, а местом прорыва общей культуры человечества, то вот его оппонент обычно как раз культурник. Шпенглер был большим поклонником немецкой идеи (хотя и недостаточно большим для 30-х годов), Данилевский очень верил в русскую идею, и даже британец Тойнби не был западником – в нашем понимании.

Этой призмы хватает, чтобы сквозь нее видеть мир довольно своеобразно. Если ты культурник, то твои большие культуры, будь их 8 или 28, обычно борются. Если ты говоришь это не на Западе, то получается, что твоя культура борется с Западом. На этом фоне предложение что-то перенять звучит почти как «изменить родине», а «изменить родине» для обыденного сознания звучит неприятно.

Подсознание путает учиться у врагов и поддаться врагам, но мешать начинает еще раньше, находя врагов где попало. Ощущение большой битвы, особенно там, где ее нет, вытаскивает целый ворох когнитивных искажений. Сразу видишь наших и не наших, начинаешь болеть за наших и видеть мир так, чтобы нашим в нем было лучше. «Мы лучше их», сказанное вопреки любой очевидности – это не ответ на задачу, а то, что всегда уже дано как условие и его запрещено проблематизировать. Перед лицом этого можете отзывать факты и аргументы – они бессильны, в них видят только вражеских солдат, которым позорно сдаться. Кажется, мы вернулись к парадоксу патриотизма.

Но вот что интересно.

Даже в самой иррациональной стране элита будет рациональнее общей массы.

И отсюда следует, что…

Какой бы антизападной ни была страна, ее элита будет прозападнее, чем население в целом.

Риторика элиты при этом не имеет значения: вы же не будете верить тому, что вам говорит по работе, например, рекламный агент? Элита тоже на работе. И в силу этого должна озвучивать только строго определенные вещи. Не смотрите на то, что они говорят, смотрите, как они действуют.

Прозападность будет выражаться двояко. Во-первых, в большем доверии к западным идеям. Во-вторых, в большем доверии к тем местам, которые придерживаются этих идей (пока что западных идей более всего держатся на Западе, хотя это и не обязательно).

Например, население не западных стран, не имеющее долларов, зачастую любит слушать, что доллар – сомнительная валюта, ничем не обеспеченная, скоро рухнет. Верхушка элиты, поддерживая то, что она понимает под социальным порядком, обязывает элиту поддерживать эту версию – но сама элита, при возможности, выбирает доллар. Имея выбор, она будет предпочитать западное образование, здравоохранение, курорты. Вполне возможно, в случае потери власти она планирует перебраться на Запад: а куда еще? Также в своем кругу она скорее будет обсуждать цены на недвижимость в Европе, чем загнивание Европы, которое она должна обсуждать на местном телевидении.

Образно говоря, боссы наркомафии не сидят на опиатах.

Это не значит предательство, подкуп и прочее, как, вероятно, расценили бы это те, для которых снимаются передачи. Это не что иное, как сноска на рациональность, более развитую все же в верхах.

В большинстве вопросов прозападность означает всего лишь рациональность: видеть мир ближе к тому, как его выгоднее видеть конкретно тебе и твоим близким (и вероятно к тому, как он есть на самом деле).

При этом, если этика позволяет, говорить можно все что угодно.

Чем-то ситуация напоминает мир, описанный в романе братьев Стругацких «Обитаемый остров». Напомним, речь шла о вымышленной планете. На несколько минут там включали излучение, от которого у нормальных граждан случался подъем патриотизма, а «выродки», они же диссиденты, корчились от боли. По этому признаку их и вылавливали. Интрига в том, что вся элита, как с удивлением узнает ближе к финалу прибывший землянин, состоит сплошь из выродков. Что ж, на Земле во многом похожая ситуация.

Мы не имеем в виду конкретную страну: их слишком много, чтобы обсуждать каждую. Это общее правило на планете, хотя возможны исключения. Касательно исключений, элита может поверить своей же пропаганде – кто же ей запретит, она же элита. Но это как наркокартель, подсевший на свою продукцию. Вряд ли это будет его конкурентное преимущество, скорее начало конца.

…Слово «западник» изначально подразумевает, что он может быть где угодно, но вряд ли на самом Западе. Но теперь уже может. Мы сказали, что Запад, который в нашем уме, это не география. А на карте может происходить что угодно. Сейчас на Западе, кажется, не так уж модно быть западником.

Слишком часто там говорят, что у каждого своя правда. Это удивительно. Метрополия, набравшая полную руку козырной масти, кажется, не особо дорожит ею. Еще удивительнее, что козыри, которые свободно можно взять из колоды, не пользуются таким уж спросом на периферии. В метрополии модно считать, что козырей вообще нет (постмодерн). На периферии твердо знают, что козыри есть, но это та масть, которой у них больше (религия, патриотизм, традиционные ценности).

Может ли Запад, будучи набором идей-выигрывателей, в итоге проиграть? Это интересный, большой и больной вопрос. Может ли физик-ядерщик спиться? Не исключено. Скорее нет, но может. Это не будет означать, что этиловый спирт как идея сильнее квантовой механики – это будет означать лишь несчастный случай и то, что жизнь случайнее, чем кажется.

Огонь рациональности уже загорался, например, в античности, но почти погас. Если так уже было, значит, так случается. Можно быть сильнее каждого из соперников, но проиграть, потому что их слишком много, а жизнь случайна.

Вообще с миром может случиться много чего плохого, но утешают два обстоятельства. До сих пор нас устраивал ход большой истории, и вряд ли это была случайность. Говоря сухим языком, рациональность обладает статистическим преимуществом, и лучше ставить на нее, чем против нее. Кроме того, что бы ни произошло с миром, это еще не приговор нашей жизни. Если нам не понравится общее направление, можно будет прожить ее частным образом, и лучше сделать это рационально.

2018–2019 гг.

Примечания

1

Книга издана на русском языке: https://www.ozon.ru/context/detail/id/3198703/

2

Издана на русском языке в издательстве «Манн, Иванов и Фербер» в 2010 году, много переизданий. Другие книги тоже наверняка вышли на русском языке.

3

Издана на русском языке.

Content

Александр Силаев
Философия без дураков: как логические ошибки становятся мировоззрением и как с этим бороться?

Введение, оно же FAQ

Часть I Разговор по понятиям

Глава 1 О словах не спорят

Глава 2 Понятие не кирпич

Глава 3 Истина – это конец

Глава 4 Пользы больше, чем 100%

Глава 5 Знание не картина, а ключ

Глава 6 Знание и мы – кто кого имеет?

Глава 7 Рациональность – это козыри

Глава 8 Почему у науки получилось…

Глава 9 …а у философии – нет?

Глава 10 Лучшие вопросы, худшие ответы

Глава 11 Рыцари старого шкафа

Глава 12 Эпистемолога вызывали?

Глава 13 Как бы рацизм

Часть II Наследие древних и обезьян

Глава 14 Правила искусственного отбора

Глава 15 Баги входят в комплект

Глава 16 Верую, ибо приятно

Глава 17 Как обычно, все лучше всех

Глава 18 Что и требовалось доказать

Глава 19 От инвестиции до любви

Глава 20 Попробуйте без чувств

Глава 21 Замок из трех камней

Глава 22 Эй ты, Вселенная!

Глава 23 Вера в веру

Глава 24 Дискуссия с тенью

Глава 25 Модели бреются бритвой

Глава 26 Неуязвимая теория – это мусор

Глава 27 Россия – не медведь

Глава 28 Все случайнее, чем кажется

Глава 29 Живите неоднозначно

Глава 30 Кое-что известно заранее

Часть III Когнитивные искажения второго порядка

Глава 31 Что значит опровергнуть?

Глава 32 Религия: защищая ворота

Глава 33 Религия: если Бог за атеистов

Глава 34 Религия: когда она пройдет

Глава 35 Магия: с кортиком на танк

Глава 35 Конспирология: убирается умножением

Глава 36 Консерватизм: воображаемое прошлое

Глава 38 Консерватизм: цифры честнее слов

Глава 39 Консерватизм: поклонение пустым местам

Глава 40 Консерватизм: прогресс притворяется хуже

Глава 41 Естественность: докуда вам взад?

Глава 42 Пессимизм: вам хуже, чем никак?

Глава 43 Патриотизм: очки с коррекцией зрения

Глава 44 Патриотизм: родине только хуже

Глава 45 Патриотизм: когда-то это работало

Глава 46 Социализм: вуаль для поросенка

Глава 47 Социализм: не трогайте эволюцию

Глава 48 Социализм: куча – это не метод

Глава 49 Социализм: подлое правило среднего

Глава 50 Социализм: кайф, картинка, кажется

Глава 51 Тиранофилия: слабость, соблазненная силой

Глава 52 Постмодерн: разница реальна

Глава 53 Постмодерн: бравурная безответственность

Глава 54 Постмодерн: произвольная пирамида

Глава 55 Анти-Запад: идеология-проигрыватель

Глава 56 Анти-Запад: все дело в рациональности

Примечания