Тесс Герритсен

Призрак ночи

Tess Gerritsen

THE SHAPE OF NIGHT

Copyright © 2019 by Tess Gerritsen All rights reserved

© 2019 by Tess Gerritsen All rights reserved

© О. И. Лютова, перевод, 2020

© Издание на русском языке, оформление ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2020

© Издательство АЗБУКА®

⁂

Посвящается Кларе

Пролог

Вахта Броуди снится мне до сих пор, и кошмарный сон всегда один и тот же. Я стою на усыпанной гравием подъездной аллее, а передо мной темнеет дом, точно плывущий в дымке корабль-призрак. У моих ног клубится туман – от его скользких прикосновений кожа покрывается ледяной изморосью. Я слышу море – грохот волн, разбивающихся о скалы, – а над головой кричит чайка, словно предупреждая: держись подальше, не приближайся. Я знаю, что за входной дверью ожидает смерть, но не отступаю, потому что дом зовет меня. Возможно, он всегда будет манить меня, подобно поющей сирене, призывая вновь подняться на веранду с поскрипывающими – вперед-назад – качелями.

Я открываю дверь.

Внутри все не так, совершенно не так. Это вовсе не тот чудесный дом, в котором я когда-то жила и который любила… Массивная резная лестница задушена вьюном – словно зеленая змея, оплетает он перила. Пол устлан ковром из сухих листьев, занесенных сюда ветром через разбитые окна. Я слышу медленное «кап-кап» – дождевая вода неумолимо стекает с потолка – и, подняв взгляд, вижу, как одинокая хрустальная подвеска покачивается на скелете люстры. По стенам, когда-то покрытым кремовой краской и украшенным великолепной лепниной, ныне расползаются щупальца плесени. Задолго до того, как появилась Вахта Броуди, до того как люди, что выстроили ее, привезли сюда дерево, камень и прикрепили балки к опорам, холм, на котором стоит дом, был царством леса и мха. И вот мхи и заросли снова захватывают свою территорию. Вахта Броуди заброшена, и в воздухе повис запах гнили.

Где-то наверху слышно жужжание, и по мере подъема по лестнице этот звук усиливается. Некогда прочные ступени, по которым я ходила каждый вечер, проседают и стонут при каждом шаге. Перила, прежде отполированные до атласной гладкости, теперь щетинятся колючками терновника. На втором этаже я вижу муху: она кружится надо мной и внезапно врезается мне в лоб. Тут же подлетает еще одна, за ней другая, а я продолжаю путь – по коридору к главной спальне. Сквозь закрытую дверь до меня доносится жадный гул – какое-то лакомство привлекло насекомых в эту комнату.

Я открываю дверь, и гул тут же превращается в рев. Мухи налетают на меня в таком количестве, что я почти задыхаюсь. Отмахиваюсь и трясу руками, но мухи повсюду: у меня в волосах, в глазах, во рту. И только в этот момент я понимаю, что́ манит мух в эту комнату. В этот дом.

Я. Они лакомятся мной.

1

В тот день в начале августа, когда я свернула на Норт-Пойнт-уэй и впервые направилась к Вахте Броуди, никакие мрачные предчувствия меня не томили. Я думала лишь о том, что эта дорога нуждается в срочном ремонте, так как ее покрытие пошло волнами из-за вторжения древесных корней. Перед моим отъездом управляющая недвижимостью пояснила мне по телефону, что дому более ста пятидесяти лет и в данный момент он реставрируется. Первые несколько недель придется мириться с тем, что в башенке будут стучать молотками двое плотников, однако именно по этой причине дом с таким потрясающим видом на океан можно снять почти даром.

«Прежняя съемщица уехала из городка пару недель назад, хотя аренда у нее была уплачена на месяцы вперед. Так что вы позвонили мне как раз вовремя, – заметила она. – Владельцу не хотелось бы, чтобы дом пустовал все лето: кто-то же должен присматривать за ним. Хозяин выразил надежду, что отыщется другая съемщица. По его мнению, у женщин куда больше развито чувство ответственности».

Получилось так, что новой счастливой съемщицей оказалась я.

С заднего сиденья машины заорал мой кот Ганнибал, требуя освобождения из переноски, в которой он просидел шесть часов – с тех пор, как мы выехали из Бостона. Я бросаю взгляд назад и вижу сквозь дверцу, как недобро сверкнули на меня яростные зеленые глаза громадного мейн-куна.

– Почти приехали, – обещаю я, хотя сама уже начинаю волноваться, что свернула не туда.

Из-за корней и вспучивания грунта в морозы дорожное покрытие потрескалось; деревья, казалось, теснее подступили к обочине. Мой старенький «субару», и без того придавленный багажом и кухонной утварью, царапает днищем дорогу и подскакивает, продолжая путь по постепенно сужающемуся туннелю между стволами сосен и елей. Развернуться тут все равно не вышло бы – мне только и остается ехать дальше по дороге, куда бы она ни вела. Ганнибал снова подает голос, но на этот раз более настойчиво, словно предупреждая: «Остановись сейчас же, не то будет поздно».

Сквозь нависающие ветви взгляд то и дело выхватывает клочки серого неба, а затем лес внезапно расступается, и передо мной открывается широкий гранитный откос, испещренный лишайником. Видавший виды знак подтверждает: я прибыла на подъездную аллею Вахты Броуди, однако дорога уходит в такой густой туман, что дома совсем не видно. Асфальт остался позади, из-под шин начинает выскакивать гравий. Дымка мешает разглядеть потрепанные ветром кусты живой изгороди и гранитную пустошь, однако слышно, как орут чайки, – они кружат над головой, точно целый легион призраков.

И тут передо мной возникает темный силуэт дома.

Заглушив двигатель, я несколько секунд просто сижу и смотрю на Вахту Броуди. Неудивительно, что от подножия холма дом не виден. Его обшивка из серых досок совершенно сливается с туманом, а башенку вообще можно различить с большим трудом: она прямо-таки упирается в низкие облака. Разумеется, это иллюзия; мне говорили, что дом большой, но я не ожидала увидеть этакий замок на вершине.

Я выхожу из машины и смотрю вверх, на деревянную обшивку, что со временем приобрела серебристо-серый оттенок. На веранде со скрипом покачиваются качели, точно их толкает чья-то невидимая рука. Должно быть, в этом доме гуляют сквозняки, а отопительная система устроена еще до потопа; воображение рисует мне комнаты с влажным, пахнущим плесенью воздухом. Нет, совсем не так я представляла свое летнее пристанище. Я надеялась найти уединенное место для творчества, уголок, где можно спрятаться.

Убежище, в котором я смогу залечить раны.

Однако этот дом оказался вражеской территорией – он презрительно взирает на меня своими угрюмыми глазами-окнами. Чайки кричат все громче, призывая бежать, пока еще есть возможность. Я отступаю назад и уже собираюсь снова сесть в машину, но тут до меня доносится шорох шин по гравийной аллее. Позади моего «субару» останавливается серебристый «лексус», из него выходит какая-то блондинка и, помахивая рукой, приближается ко мне. Она примерно моего возраста, ухоженная и привлекательная; всем своим видом – от пиджака «Брукс бразерс» до улыбки, словно говорящей: «Я твоя лучшая подруга», – она излучает невероятную уверенность в себе.

– Вы ведь Эйва, верно? – спрашивает она, протягивая руку. – Простите, я немного опоздала. Надеюсь, вы ждали меня не слишком долго. Я Донна Бранка, управляющая недвижимостью.

Мы жмем друг другу руки, а я лихорадочно ищу причину отказаться от договора ренты.

«Этот дом чересчур велик для меня. Расположен слишком уединенно. И пожалуй, жутковат».

– Красивое место, правда? – ораторствует она, жестом указывая на гранитную пустошь. – Очень жаль, что в пасмурную погоду невозможно все рассмотреть как следует, но когда туман растает, вы просто в обморок упадете от такого вида на океан.

– Прошу прощения, но этот дом не совсем то…

Менеджер уже поднимается по крыльцу на веранду; ключи позвякивают у нее в руке.

– Вам повезло – вы позвонили как раз вовремя. Сразу после нашего разговора ко мне еще дважды обращались насчет Вахты Броуди. Лето в Такер-Коуве – это просто сумасшествие. Столько туристов ищут съемное жилье! Похоже, в этом году никто не стремится в Европу на летний отдых. Все предпочитают держаться поближе к дому.

– Я рада слышать, что этим местом интересуются. Потому что, я думаю, для меня Вахта Броуди несколько…

– Вуаля! Вот мы и дома!

Передняя входная дверь распахивается, и я вижу поблескивающий дубовый пол и лестницу с искусной резьбой на перилах. Отговорки, что крутились у меня на языке, вдруг куда-то испаряются. Кажется, какая-то неумолимая сила тянет меня шагнуть за порог. В прихожей устремляю взгляд вверх – на хрустальную люстру и потолок с замысловатой лепниной. Мне представлялось, что дом холодный и влажный, пахнет пылью и плесенью, а теперь до меня доносятся лишь ароматы свежей краски и лака. И моря.

– Реставрация почти завершена, – объясняет Донна. – Плотникам осталось немного работы в башенке и на вдовьей дорожке, но они постараются не попадаться вам на глаза. К тому же они работают только в будни, так что в выходные вас оставят в покое. Владелец хотел было снизить арендную плату в летний период, поскольку знает: плотники создают неудобства – однако они пробудут здесь всего пару недель. А потом до конца сезона этот сказочный дом будет в вашем полном распоряжении. – Управляющая заметила, что я с интересом разглядываю потолочный плинтус. – Они прекрасно отреставрировали лепнину, верно? Нед, наш плотник, – искусный мастер. Он знает каждый уголок, каждую щелку этого дома, как никто иной. Пойдемте, я покажу вам все остальное. Поскольку вы, видимо, будете пробовать рецепты, думаю, вам необходимо увидеть кухню. Она великолепна.

– Разве я рассказывала вам о своей работе? Не помню, чтобы мы о ней говорили.

Управляющая смущенно усмехается:

– По телефону вы сказали, что пишете о еде, я не удержалась и погуглила. Я уже заказала вашу книгу об оливковом масле. Надеюсь получить автограф.

– С радостью подпишу ее для вас.

– Думаю, скоро вы придете к выводу, что в этом доме отлично пишется. – Донна ведет меня в кухню, светлое просторное помещение с полами из черно-белой плитки, выложенной геометрическим узором. – Здесь шестиконфорочная плита с большой духовкой. Боюсь, утварь довольно простая – несколько кастрюль и сковородок, – но вы говорили, что привезли свою посуду.

– Да, у меня длинный список рецептов, которые необходимо испробовать, к тому же я никогда и никуда не езжу без своих ножей и сотейников.

– Так о чем же ваша новая книга?

– О традиционных блюдах Новой Англии. Я изучаю кухню мореходов и их семей.

– Это сплошная вяленая треска! – смеется она.

– А еще мне интересно, как они жили. Долгие зимы, холодные ночи, опасности, подстерегавшие рыбака, который отваживался на все ради хорошего улова… Жить на деньги от добычи рыбы было непросто.

– Да, разумеется, непросто. И доказательство тому – в следующей комнате.

– Что вы имеете в виду?

– Я покажу.

Мы переходим в уютную гостиную, где в камине уже подготовлена растопка из дров и хвороста. Над каминной полкой висит написанная маслом картина с изображением накренившегося судна в бурном море; корабельный нос прорезает взбитую ветром пену.

– Это всего-навсего копия, – поясняет Донна. – Оригинал выставлен в городке, в зале исторического общества, там есть и портрет Джеремии Броуди. И знаете, он привлекает внимание – высокий мужчина с волосами цвета воронова крыла.

– Броуди? Поэтому дом называется Вахтой Броуди?

– Да. Капитан Броуди командовал торговым судном, что ходило отсюда в Шанхай, и таким образом сколотил себе состояние. Он построил этот дом в тысяча восемьсот шестьдесят первом году. – Окинув взором холст, на котором корабль борется с волнами, она вздрагивает. – Морская болезнь разыгрывается у меня от одного лишь взгляда на эту картину. Ни за что не ступлю на палубу, даже если мне заплатят. А вы плавали по морю?

– Да, в детстве. Но уже много лет не садилась в лодку.

– Здешнее побережье считается лучшим в мире местом для плавания на лодках и яхтах, если, конечно, вам это нравится. Такие забавы решительно не для меня. – С этими словами Донна направляется к распашной двери в противоположном конце гостиной и открывает ее. – А тут моя любимая комната в этом доме.

Переступаю порог – и вид за окном мгновенно приковывает взгляд. Передо мной медленно перекатываются валы тумана, а за его завесой я вижу проблески того, что скрывалось вдали. Море.

– Стоит только выйти солнцу, от здешней красоты у вас перехватит дыхание, – обещает Донна. – Сейчас моря не видно, так что придется дождаться завтрашнего дня. К тому времени горизонт расчистится.

Мне хотелось бы немного постоять возле этого окна, но управляющая уже двинулась дальше, чтобы не задерживать экскурсию, в сторону столовой, обставленной чрезвычайно торжественно: центральное место занимает тяжелый дубовый стол с восемью стульями вокруг. Стену украшает еще одно полотно с изображением корабля, впрочем, выполнено оно куда менее умелым художником. К раме прикреплена табличка с названием судна: «Минотавр».

– Это его корабль, – говорит Донна.

– Капитана Броуди?

– «Минотавр» затонул, и капитан вместе с ним. Его старший помощник написал эту картину и вручил капитану в качестве подарка за год до того, как оба пропали в море.

Я разглядываю изображение «Минотавра», и внезапно волоски на моем затылке встают дыбом, будто бы ледяной ветер вдруг врывается в комнату. Я и в самом деле оборачиваюсь к окну, чтобы проверить, не открыто ли оно, но все окна в этой комнате надежно заперты. Похоже, Донна тоже ощущает нечто подобное, поскольку обхватывает себя за плечи.

– Картина не особенно хороша, однако господин Шербрук считает, что она должна находиться в доме. Раз уж ее автор сам старпом, надо полагать, все детали на месте.

– Однако то, что она висит тут, немного смущает, – бормочу я, – ведь мы же знаем, что капитан погиб именно на этом корабле.

– То же самое говорила Шарлотта.

– Шарлотта?

– Она снимала дом до вас. И так интересовалась его историей, что собиралась даже расспросить владельца. – Донна поворачивается в сторону. – Пойдемте посмотрим спальни.

Вслед за управляющей я поднимаюсь по плавно изогнутой лестнице; моя рука легко скользит по отполированным перилам. Они сделаны из обработанного вручную дуба и на ощупь кажутся прочными и надежными. Дом строился на века, и наверняка в нем должно было жить не одно поколение потомков, однако он пустует и вот-вот примет на постой одинокую женщину и ее кота.

– А у капитана Броуди были дети? – спрашиваю я.

– Нет, он так и не женился. После его гибели дом достался по наследству одному из племянников, а потом несколько раз переходил из рук в руки. Теперь он принадлежит Артуру Шербруку.

– Отчего же мистер Шербрук не живет здесь?

– У него есть дом в Кейп-Элизабет, неподалеку от Портленда. А Вахту Броуди он унаследовал от тетки много лет назад. Дом перешел к нему в довольно плачевном состоянии, так что господин Шербрук уже потратил целое состояние на реставрацию. Он надеется, что найдется покупатель… – Немного помолчав, она оборачивается ко мне. – Если это вам интересно.

– Я не потяну содержание такого дома.

– Ну да. Я просто подумала, что стоит упомянуть об этом на всякий случай. Но вы правы: содержание таких исторических построек – сущий ужас.

Мы идем по второму этажу, и Донна указывает на дверные проемы двух скудно обставленных спален, а затем подходит к двери в самом конце коридора:

– Это спальня капитана Броуди.

Войдя в комнату, я снова вдыхаю аромат моря. Этот запах я заметила еще внизу, но здесь он слишком явный – словно прямо на меня накатывает волна и брызги летят в лицо. Но вдруг аромат исчезает, будто кто-то взял и закрыл окно.

– Вы будете в восторге, проснувшись и взглянув на эту красоту, – не унимается Донна, указывая на окна, хотя за стеклом все еще висит туман и ничего не видно. – Летом солнце встает вон там, над водой, так что можно встречать рассвет.

Я хмурюсь, глядя на голые окна.

– Без занавесок?

– Да тут нечего скрывать, потому что никого нет и никто вас не увидит. Участок тянется до самой воды. – Она оборачивается и кивает на камин. – Вы ведь умеете разжигать огонь, верно? Знаете, что первым делом нужно открыть дымоход?

– Я часто навещала бабушку на ее ферме в Нью-Гемпшире, так что у меня есть кое-какой опыт по растопке печей.

– Господин Шербрук хотел бы убедиться в вашей осмотрительности. Пламя довольно быстро охватывает такие старые постройки. – Донна достает из кармана связку ключей. – Думаю, наша экскурсия подошла к концу.

– Вы говорили, наверху башенка?

– О, сейчас в башенке нечего делать. Там черт-те что, инструменты да деревяшки. И разумеется, нельзя выходить на вдовью дорожку, пока плотники не заменили настил. Это небезопасно.

Я так и не решалась взять у нее ключи… Вспомнилось первое впечатление при взгляде на дом, как будто взиравший на меня безжизненными стеклянными глазами. Тогда Вахта Броуди, казалось, не обещала ни уюта, ни пристанища, и меня охватило желание сбежать отсюда. Но теперь, когда я оказалась внутри, вдохнула ее воздух и прикоснулась к деревянным перилам, ощущения стали совсем иными.

Дом принял меня.

Я беру ключи.

– Если появятся вопросы, меня можно застать в офисе со среды по воскресенье, а по срочным в кухне Шарлотта оставила небольшой список местных телефонов. Водопроводчик, врач, электрик…

– А почту где можно забирать?

– На обочине подъездной аллеи есть почтовый ящик. А можно арендовать ящик в городе. Так поступила Шарлотта. – Донна останавливается у моей машины, разглядывая кошачью переноску на заднем сиденье. – Ого! Ну и кошечка у вас!

– Он давно приучен к лотку, – заверяю я.

– Он здоровенный.

– Знаю, пора посадить его на диету. – Я протягиваю руку, чтобы вытащить переноску, и Ганнибал шипит на меня сквозь решетку. – Он не в восторге, что пришлось сидеть в машине так долго.

Нагнувшись, Донна разглядывает Ганнибала.

– Мне кажется или у него лишние пальцы? Мейн-кун, верно?

– Да, целых двадцать шесть фунтов.

– Охотиться любит?

– Еще как!

Донна улыбается Ганнибалу:

– Тогда ему здесь понравится.

2

Я затаскиваю переноску в дом и освобождаю пленника. Ганнибал выбирается из клетки, бросает на меня недобрый взгляд и устремляется в сторону кухни. Разумеется, первым делом ему нужно туда; даже в незнакомом доме Ганнибал всегда знает, где ему накроют ужин.

Мне пришлось не раз повторить маршрут до машины и обратно, чтобы выгрузить и отнести в дом чемодан, картонные коробки с книгами, постельным бельем и кухонной утварью, а также два пакета продуктов, купленных в городке Такер-Коув на первые несколько дней. Из своей бостонской квартиры я прихватила все, что может пригодиться в ближайшие три месяца. Романы, собиравшие пыль на моих книжных полках, – я давно собиралась прочесть эти книги, и теперь наконец-то пробил их час. Банки с драгоценными травами и специями, которые, как я опасалась, трудно будет найти в каком-нибудь захолустном магазинчике штата Мэн. Я привезла и купальники с пляжными платьями, и свитеры, а также толстую пуховую куртку, потому что даже летом трудно предсказать погоду в Новой Англии. Во всяком случае, так говорят.

Когда все вещи были перенесены в дом, время уже перевалило за семь, а я основательно подмерзла в тумане. Мне хочется только одного – выпить чего-нибудь у потрескивающего очага. Достаю три бутылки вина, привезенные из Бостона. Открыв кухонный шкаф в поисках бокала, обнаруживаю, что у предыдущей постоялицы были похожие желания. На одной из полок, рядом с экземпляром «Радости приготовления пищи»[1], стоят две бутылки односолодового шотландского виски – одна почти пуста.

Отставив в сторону вино, беру бутылку, в которой осталось немного виски.

Сегодня моя первая ночь в этом великолепном старом доме – так почему бы и нет? Я уже никуда не пойду, день был крайне утомительный, да и в такой влажный прохладный вечер виски подойдет куда лучше всего остального. Кормлю Ганнибала, наливаю шотландский виски в хрустальный стакан, найденный в кухонном шкафу, – всего на два пальца. И вот, стоя прямо у рабочего кухонного стола, я вознаграждаю себя первым глотком и с удовлетворением выдыхаю. Допивая содержимое стакана, бездумно перелистываю «Радость приготовления пищи». Книга вся покрыта пятнами и брызгами жира, – видимо, ее часто использовали и очень любили. На титульном листе красуется надпись:

С днем рождения, Шарлотта! Ты стала самостоятельной, и теперь тебе понадобится это.

С любовью,

бабуся

Мне стало интересно: а знает ли Шарлотта, что забыла здесь свою книгу? Переворачивая страницы, я вижу, как много пометок она сделала на полях, рядом с рецептами. «Нужно добавлять больше порошка карри». «Слишком тяжело готовить». «Очень понравилось Гарри!» Представляю, как бы я расстроилась, если бы подевала куда-то одну из любимых кулинарных книг, особенно ту, которую подарила бабушка! Наверняка Шарлотта захочет вернуть ее. Нужно будет сказать об этом Донне.

Виски творит чудеса. От жара лицо мое раскраснелось, плечи расправились, а напряжение рассеялось. Наконец-то я в Мэне, и мы с котом оказались совсем одни в доме у океана. Не стоит думать о том, что привело меня сюда, а тем более вспоминать, кого я оставила в прошлом. Предпочитаю занятие, которое приносит мне утешение безотказно, – приготовление еды. Сегодня я сделаю ризотто, потому что оно простое и сытное, к тому же для этого всего-то нужны две кастрюли и терпение. Я попиваю виски и припускаю в сотейнике грибы, лук-шалот и сырой рис, перемешиваю, пока зернышки не начинают потрескивать. Добавляя в кастрюлю вино, выплескиваю капельку в свой опустевший стакан, где был виски. Конечно, в такой последовательности эти напитки не пьют, но ведь никого рядом нет и никто косо на меня не посмотрит. Наливаю горячий мясной бульон в кастрюлю и перемешиваю. Делаю глоток вина. И снова мешаю. Добавляю горячий мясной бульон и опять делаю глоток. Продолжаю помешивать. Другие повара, возможно, жалуются, что присматривать за ризотто скучно, а мне как раз именно поэтому нравится его готовить. Нельзя торопиться, нельзя раздражаться.

И вот я несу караул у плиты, помешивая ризотто деревянной ложкой и позволяя себе сосредоточиться лишь на том, что томится на конфорке. Я кладу в кастрюлю свежий горох, петрушку и тертый пармезан, и от этого аромата просто слюнки текут.

Когда я наконец накрываю ужин в столовой, на улице уже ночь. В Бостоне тьма всегда засорена городскими огнями, но здесь за окном не видно ни зги – ни проплывающих мимо кораблей, ни пульсирующего света маяка, только черное-черное море. Я зажигаю свечи, откупориваю бутылку кьянти и наливаю его на сей раз в винный бокал. Стол сервирован безупречно: свечи, льняная салфетка, серебряные приборы по обе стороны глубокой тарелки с ризотто, присыпанного петрушкой.

Зазвонил мой мобильный.

Еще до того, как я прочитала имя на дисплее, я поняла, кто мне звонит. Она, разумеется. Я представляю себе, как Люси в своей квартире на Коммонуэлс-авеню прижала телефон к уху и ждет моего ответа. Я прямо-таки вижу письменный стол, за которым она сидит: свадебная фотография в рамке, фарфоровая чашечка со скрепками, часы розового дерева, подаренные мною на день окончания медицинского училища. Телефон звонит и звонит, а я сижу, сжав кулаки, и чувствую, как меня начинает мутить. Когда звонки наконец прекращаются, тишина кажется мне облегчением и благословением.

Я пробую ризотто – совсем чуть-чуть. Пусть я готовила по этому рецепту уже раз десять, пища на кончике ложки кажется безвкусной, словно бумага, а первый глоток кьянти – горьким. Нужно было все-таки открыть просекко, но оно еще не охладилось, а игристое вино обязательно нужно как следует охлаждать, и лучше ставить бутылку в глубокую емкость со льдом.

Именно так я делала с шампанским в прошлый Новый год.

И снова я будто слышу звон ледяных кубиков, джаз, играющий в стереосистеме, разговоры друзей, родственников, коллег, что заполнили мою бостонскую квартиру. Ради этого праздника я сделала все возможное: не поскупилась на дамарискоттские устрицы и на целую ногу хамона иберико де бейота. Я помню, как смотрела на своих смеющихся гостей и думала, с кем из них уже переспала и с кем могла бы переспать сегодня. В конце концов, Новый год одной праздновать грустно.

«Прекрати, Эйва. Не думай о той ночи!»

Но невозможно не сыпать соль на эту рану и не чувствовать, как она саднит и кровоточит. Снова наполнив бокал, я опять и опять растравляю ее… Смех, стук устричных раковин, веселые пузырьки шампанского на моем языке. Я вспоминаю, как мой редактор Саймон кладет в рот блестящую устрицу. А Люси в тот вечер предстояло дежурство, поэтому она целомудренно пила только газированную воду.

А еще вспоминается, как мастерски Ник откупорил бутылку. Я тогда подумала: ну и залихватский у него вид в сбившемся набок галстуке и с закатанными до локтя рукавами! Стоит только воскресить в памяти эту ночь, я тут же представляю себе Ника.

Огонек свечи на моем столе, дрогнув, угасает. Я бросаю взгляд ниже и, к собственному удивлению, замечаю: бутылка кьянти опустела.

Поднимаюсь со стула, и дом будто бы немного шатается, словно я оказалась на палубе покачивающегося корабля. Окон я не открывала, но по комнате снова разлился аромат моря, я даже чувствую соль на губах. Либо у меня начались галлюцинации, либо я напилась сильнее, чем предполагала.

У меня нет сил мыть посуду, поэтому просто оставляю почти нетронутое ризотто на столе и направляюсь к лестнице, по пути выключая свет. Ганнибал несется мимо меня, и от неожиданности я спотыкаюсь, ударяясь голенью о край площадки второго этажа. Этот чертов мейн-кун уже знает дом лучше меня. Когда я наконец-то добираюсь до спальни, кот уже лежит на одеяле. Мне неохота сдвигать его – я просто выключаю лампу и валюсь на кровать рядом с ним.

И засыпаю с ароматом моря, осевшим на моих ноздрях.

Ночью я ощущаю, как проседает матрас, и тяну руку, стремясь ощутить тепло Ганнибала, но его рядом нет. Открыв глаза, поначалу не могу вспомнить, где нахожусь. А потом до меня доходит: я в Такер-Коуве. В доме капитана. Накануне прикончила бутылку кьянти. И с чего я решила, что этот побег все изменит? Куда ни пойди, тоска волочится за тобой, словно разлагающийся труп, вот и я притащила свою тоску на океанское побережье, в этот одинокий дом в штате Мэн.

В дом, где я определенно не одна.

Я лежу без сна, слушая постукивание и царапанье маленьких коготков, доносящиеся сквозь стену. Судя по звукам, несколько десятков, а может, и сотен мышей бегают по стене за моей кроватью, словно по главному шоссе. Ганнибал тоже не спит – он мяукает и бродит туда-сюда по комнате: инстинкт кота-убийцы сводит его с ума.

Я встаю с кровати и открываю дверь, пытаюсь выпустить его, но он не хочет уходить. С мяуканьем он продолжает расхаживать по спальне. От мышей и без того немало шума, но как уснуть под рулады Ганнибала? Раз уж я все равно проснулась, устраиваюсь в кресле-качалке и смотрю в окно. Туман растаял, и небо стало потрясающе ясным. Море простирается до горизонта, и малейшую волну серебрит лунный свет. Я вспоминаю о полной бутылке виски в кухонном шкафу и размышляю: если выпить еще немного, смогу ли я заснуть и проспать всю ночь? Однако мне так удобно сидеть в кресле-качалке, что вставать лень. Да и вид здесь невероятно красив: океан раскинулся кругом, поблескивая, словно старое серебро. Мою щеку овеял ветерок, коснулся кожи, будто прохладным поцелуем, и я снова ощущаю этот аромат – запах моря.

Внезапно в доме воцарилась тишина. Даже мыши за стеной замерли: должно быть, нечто – или некто – встревожило их. Ганнибал тихо зашипел, и волоски на моих руках встали дыбом.

«В этой комнате есть кто-то еще».

С бешено колотящимся сердцем я вскакиваю. Кресло продолжает качаться, а я отступаю к кровати, вглядываясь во тьму. Но вижу лишь силуэты мебели и горящие глаза Ганнибала, отражающие лунный свет; он пристально смотрит куда-то в угол. Я ничего не вижу там. Кот издает дикий рык и, крадучись, исчезает в тени.

Стою, приглядываясь и прислушиваясь, целую вечность. Окно заливает лунный свет, он падает на пол, и в этом серебристом сиянии не заметно никакого движения. Кресло перестало качаться. Морской запах испарился.

В комнате больше никого нет. Только я и мой трусливый кот.

Я снова забираюсь в постель, натянув до самого подбородка одеяло, но даже под ним мне зябко, меня начинает трясти. И только когда Ганнибал наконец-то вылезает из-под кровати и ложится рядом, я перестаю дрожать. В том, как кот, пушистый, теплый, мурлычет и прижимается к твоему боку, есть нечто такое, что примиряет с этим миром, – вздохнув, я запускаю пальцы в его мех.

За стеной снова стали возиться мыши.

– Завтра, – бормочу я, – нам придется снять какое-нибудь другое жилье.

3

Возле моих тапок лежат три мышиных трупика.

Все еще вялая с похмелья, я смотрю на жуткие дары, которые Ганнибал оставил мне ночью. Он сидит возле своих приношений, весь раздувшись от гордости, и я вспоминаю замечание здешней управляющей в ответ на фразу о том, что мой кот охотник.

«Ему здесь понравится».

Ну хоть кому-то из нас нравится здесь.

Натянув джинсы и футболку, я отправляюсь вниз за бумажными полотенцами, чтобы все убрать. Даже под несколькими слоями бумаги мышиные тушки кажутся до отвращения мягкими. Ганнибал бросает на меня хмурый взгляд: мол, что, черт возьми, ты творишь с моим подарком? Я заворачиваю мышей, спускаюсь и выхожу за порог. Кот следует за мной.

Утро великолепно. Светит солнце, воздух свеж, а растущий чуть поодаль розовый куст весь в цвету. Я размышляю, стоит ли кинуть мышей в кусты, однако Ганнибал ходит где-то поблизости и наверняка захочет снова завладеть своей добычей, а потому я заворачиваю за угол дома, чтобы выбросить трупики в океан.

Первый же взгляд на море ослепляет меня. Щурясь на солнце, я стою на краю утеса и смотрю вниз – на прибой, на щупальца водорослей, что обхватывают камни внизу. Над головой носятся чайки, а вдалеке проплывает лодка ловца омаров. Этот вид так меня загипнотизировал, что я совсем забыла, зачем вышла на улицу. Я разворачиваю мышиные трупики и швыряю их с утеса. Они падают на камни, и их уносит нахлынувшей волной.

Ганнибал крадется прочь – без сомнения, за новым трофеем.

Мне стало любопытно, куда он держит путь, поэтому я подкладываю смятую бумагу под камень, чтобы не улетела, и спешу следом за котом. Вид у него такой, будто он получил секретное задание: хищник крадется по краю утеса по узкой, словно след булавки, тропке, между мхом и чахлой травой. Почва здесь плохая: в основном гранит, покрытый лишайником. Постепенно он переходит в крохотный полумесяц пляжа, обрамленный валунами. Ганнибал, чей хвост поднят, как пушистое знамя, продолжает красться впереди и останавливается лишь раз, желая проверить, по-прежнему ли я иду за ним. Доносится аромат роз, и я замечаю несколько кустов морщинистого шиповника, чьи ярко-розовые цветы ярко выделяются на фоне гранита; несмотря на ветра и соленый воздух, шиповник каким-то чудом выжил здесь и прекрасно разросся. Я пробираюсь мимо кустов, царапая шипами лодыжки, и спрыгиваю с камней на пляжик. Песка там нет, лишь маленькие камешки, они стучат, перекатываясь туда-сюда в набегающих волнах. По обе стороны бухточки высятся громадные валуны, выступающие из воды, так что пляжик скрыт от чужого взора.

Это место может стать моим тайным убежищем.

И тут же я начинаю планировать пикник. Принесу сюда покрывало, обед и, разумеется, бутылку вина. Если потеплеет, возможно, мне удастся даже окунуться в студеную воду. Солнце ласково светит в лицо, в воздухе разливается аромат роз, а я чувствую себя спокойной и счастливой, чего давно уже не случалось. Вдруг это место мне и правда подходит? Вероятно, именно здесь мне и следует быть, именно здесь я и смогу работать. Может, здесь я наконец примирюсь сама с собой.

И тут меня накрывает страшный голод. Не припомню, когда мне в последний раз так сильно хотелось есть! За минувшие несколько месяцев я очень похудела, и мои джинсы, некогда узкие, плотно обтягивавшие бедра, теперь свободно висят на мне. Я поднимаюсь по тропке, думая о яичнице, тосте и литре, не меньше, горячего кофе с сахаром и сливками. В животе урчит, а во рту я уже чувствую вкус домашнего ежевичного джема, который привезла с собой из Бостона. Ганнибал мчится впереди меня, указывая путь. Либо он простил мне выброшенных мышей, либо тоже вспомнил о завтраке.

Я взбираюсь на утес и по тропке иду к мысу. Там, где берег выступает вперед, словно нос корабля, и стоит одинокий дом. Я представляю, как обреченный капитан Броуди смотрит на океан со вдовьей дорожки на крыше, неся свою вахту и в ясные деньки, и в непогоду. Да, настоящий морской волк должен был выбрать именно такое место для строительства дома – на этом измученном ветрами, обнаженном клочке земли…

Я замираю, глядя на вдовью дорожку. Мне показалось – или кто-то и вправду только что стоял там? Теперь на крыше никого нет. Возможно, это один из плотников, хотя Донна говорила, что они работают только в будни, а сегодня воскресенье.

Спешу обогнуть дом по тропе и подбегаю к главному входу, но никаких других машин, кроме моего «субару», не замечаю. Если на крыше был плотник, как он добрался до Вахты Броуди?

Громко топая по ступеням, я кричу:

– Ау! Я новая съемщица!

Никакого ответа. Поднимаясь по лестнице и шагая по коридору второго этажа, я прислушиваюсь к звукам из башенки, однако не слышу ни стука молотка, ни скрежета пилы, ни даже скрипа половиц под чужими ногами. Дверь на лестницу, ведущую в башенку, яростно взвизгивает, передо мной открывается узкий темный проход.

– Ау! – кричу я.

И снова никакого ответа.

Я еще ни разу не была в башенке. Вглядываясь во мрак, замечаю слабые лучи света на самом верху – они проникают сквозь щели между закрытой дверью и дверной рамой. Если кто-то и работает там, то делает это до странности беззвучно, и на мгновение я начинаю нервничать, подозревая, что сюда пробрался кто-то, не имеющий отношения к плотникам. Чужак прокрался в мой дом через незапертую входную дверь и теперь прячется, поджидая меня внутри! Но здесь ведь не Бостон, это маленький городок в штате Мэн, где народ не имеет привычки запирать двери, а ключи хранит в машинах. Во всяком случае, так говорят.

Первая же ступень зловеще скрипит под тяжестью моего тела. Останавливаюсь и прислушиваюсь. Наверху по-прежнему тихо.

От громкого мяуканья Ганнибала я подпрыгиваю. Обернувшись, вижу его у своих ног; судя по всему, он ничуть не встревожен. Он протискивается мимо меня и мчится вверх, к закрытой двери наверху, там останавливается и ждет меня. Мой кот куда смелее.

На цыпочках я поднимаюсь по лестнице, и с каждым шагом мой пульс учащается. Оказавшись на верхней ступени, я понимаю, что ладони мои вспотели, поэтому дверная ручка кажется скользкой. Я медленно поворачиваю ее и толчком открываю дверь.

Меня ослепляет солнечный свет.

Я щурюсь, и очертания предметов в комнате становятся более четкими. Вижу, что на окнах осели следы соли. Шелковистые нити паутины, свисающие с потолка, колеблются от сквозняка. Ганнибал усаживается возле сложенной вагонки и принимается спокойно вылизывать лапы. Плотники оставили тут оборудование для работы по дереву: ленточную пилу, машину для циклевания пола, козлы для распиловки. Но людей здесь нет.

Еще одна дверь ведет на вдовью дорожку – площадку на крыше с видом на море. Открыв дверь, выхожу наружу, на бодрящий ветер. Глядя вниз, вижу тропку на утесе – ту самую, по которой шла всего несколько минут назад. Шум волн кажется таким близким, словно я стою на носу корабля – очень старого корабля. Перила ограждения расшатаны, краска давно облезла под напором стихий. И тут я отступаю, взглянув вниз, на прогнившие доски. Донна предупредила, что выходить на вдовью дорожку не стоит, а я ступила слишком далеко и площадка вполне могла проломиться под моим весом. Однако совсем недавно мне почудилось, что кто-то стоит на этом месте, где ветхий настил выглядит не прочнее картона.

Я возвращаюсь внутрь башенки и закрываю дверь, чтобы защититься от ветра. Эта комната выходит на восток, так что она уже прогрелась на утреннем солнце. Я стою, купаясь в золотом свете и пытаясь понять, что же увидела с утеса, но никаких дельных мыслей не появляется. Возможно, это игра света. Странное его преломление в стеклах старых окон. Да, видимо, так и было. Когда смотришь на них снизу, в глазах рябит, словно заглядываешь в толщу воды.

Боковым зрением я улавливаю какой-то блеск.

Развернувшись, вижу облачко танцующей в воздухе пыли – она мерцает в солнечном свете, словно миллион галактик.

4

Когда я вхожу в офис «Бранка. Продажа и управление недвижимостью», Донна разговаривает по телефону. Она приветствует меня взмахом руки и жестом приглашает подождать. Управляющая продолжает беседу, а я присаживаюсь возле залитого солнцем окна и принимаюсь листать каталог недвижимости, которую сдают в аренду. Вахту Броуди в списках мне найти не удается, но заманчивых предложений много, от покрытых черепицей коттеджей и квартир в самом городке до грандиозного особняка на Элм-стрит – он сдается за не менее грандиозную сумму. Перелистывая страницы с красивыми изображениями домов, я вспоминаю вид, который открывается из моей спальни в Вахте Броуди, и утреннюю прогулку вдоль утеса, благоухающего розами. Много ли домов в этом каталоге могут похвастаться собственным пляжем?

– Здравствуйте, Эйва. Как устроились?

Я поднимаю глаза на Донну, которая наконец закончила разговор:

– У меня появилось… мм… несколько проблем, которые я хочу обсудить с вами.

– Бог мой, что за проблемы?

– Ну, для начала – мыши.

– Ах! – Она вздыхает. – Да, есть такая неприятность со старыми домами в округе. Поскольку вы привезли кота, я бы не советовала травить мышей, а вот мышеловками я вас обеспечить могу.

– Не думаю, что пара мышеловок поможет справиться с этой проблемой. Судя по всему, за стенами живет целая армия грызунов.

– Я могу попросить Неда и Билли – это плотники, – чтобы они заделали явные щели и дыры, откуда мыши могут проползти в комнаты. Но дом очень старый; большинство здешних жителей просто мирятся с присутствием мышей.

Я поднимаю каталог:

– Значит, если я переберусь куда-то еще, эта проблема не решится?

– В данный момент здесь больше ничего не сдается. Сейчас самый разгар летнего сезона, и все занято, разве что отыщется вариант с переездом: неделька тут, неделька там. А вы ведь хотели задержаться подольше?

– Да, до октября. Чтобы закончить книгу.

Она качает головой:

– Боюсь, вы не найдете дома, способного сравниться с Вахтой Броуди в смысле красивых видов и уединенности. Вы снимаете ее так недорого только потому, что там идет реставрация.

– Это мой второй вопрос. По поводу реставрации.

– Да?

– Вы говорили, что плотники будут работать только в будни.

– Верно.

– Сегодня утром я шла по тропке утеса и, кажется, видела кого-то на вдовьей дорожке.

– В воскресенье? Но ведь у них нет ключа от дома. Как они могли войти?

– Я не заперла дверь, когда выходила.

– Это был Билли или Нед? Неду пятьдесят с небольшим. Билли чуть больше двадцати.

– Да я, в общем, ни с кем и не говорила. Когда я вернулась, в доме не было ни души. – Я умолкаю. – Полагаю, это мог быть всего-навсего обман зрения. Возможно, никого там и не было.

Донна отвечает не сразу, и мне интересно, о чем она думает. «Моя съемщица чокнутая?»

Она выдавливает улыбку:

– Я позвоню Неду и напомню, что они не должны беспокоить вас по выходным. А при встрече можете сами сказать ему об этом. Завтра они оба должны приехать к вам. Что касается проблемы мышей – завтра, если хотите, могу привезти вам мышеловки.

– Нет, я сама их сейчас куплю. Где они у вас тут продаются?

– «Хозтовары Салливана» чуть дальше по этой улице. Поверните налево, и мимо не пройдете.

У двери я вспомнила, о чем еще хотела спросить. Оборачиваюсь к управляющей:

– Шарлотта забыла свою поваренную книгу. Я с радостью отправлю ее владелице, если вы скажете куда.

– Поваренную книгу? – Донна пожимает плечами. – Может, она ей больше не нужна.

– Это подарок ее бабушки, к тому же Шарлотта оставила пометки по всему тексту. Не сомневаюсь, что книга нужна ей.

Донна уже переключила внимание с меня на свой рабочий стол, но пробормотала:

– Я брошу ей письмо – пусть знает.

Солнце выманило на улицы всех туристов. Шагая по Элм-стрит, я с трудом уворачиваюсь от прогулочных детских колясок и обхожу малышей, сжимающих в руках рожки с подтаявшим мороженым. Как и говорила Донна, сейчас разгар летнего сезона, и по всему городу только и раздается радостное щелканье кассовых аппаратов: рестораны переполнены и десятки незадачливых омаров находят свой конец в пару и кипятке. Я продолжаю путь мимо дома Исторического общества Такер-Коува, мимо десятка магазинов, торгующих одними и теми же футболками и ирисками, и вскоре замечаю вывеску «Хозтовары Салливана».

Вхожу внутрь, звенит дверной колокольчик, и этот звук пробуждает во мне детские воспоминания: когда-то дедушка водил нас с сестрой в такую же скобяную лавку. Остановившись, я вдыхаю знакомый запах пыли и свежих опилок и вспоминаю, с какой любовью дедушка выбирал молотки, шурупы, шланги и шайбы. Мужчины его поколения знали толк в подобных вещах и с удовольствием делали покупки в таких магазинах.

Я никого не вижу, однако до меня долетают обрывки беседы: где-то в глубине зала двое мужчин обсуждают преимущества латунных кранов перед теми, что сделаны из нержавейки.

В поисках мышеловок я полностью прохожу товарный ряд, однако, кроме садоводческих принадлежностей, ничего не попадается. Совки и лопаты разных форм, садовые перчатки. Я поворачиваю в следующий ряд – тут лежат гвозди, шурупы и мотки проволоки самых разнообразных видов и размеров. То, что надо для камеры пыток. Собираюсь было пройти третий ряд, но вдруг из-за панели с отвертками выныривает чья-то голова. Седые волосы на макушке торчат, словно пушинки одуванчика; человек смотрит на меня поверх съехавших на нос очков:

– Помочь вам найти что-нибудь, мисс?

– Да. Мышеловки.

– Небольшая проблемка с грызунами, а? – Усмехнувшись, он заворачивает в мой ряд и направляется ко мне. Пусть на нем рабочие сапоги и пояс с инструментами, на вид он староват, чтобы все еще размахивать молотком. – Мышеловки у меня тут, вместе с кухонными принадлежностями.

Мышеловки, оказывается, – кухонная утварь! Аппетита эта мысль не вызывает. Вслед за хозяином я иду в самый дальний угол магазина, где можно увидеть лопатки в ассортименте и покрытые пылью дешевые алюминиевые кастрюли и сковородки. Он подхватывает какую-то упаковку и передает мне. Я с ужасом разглядываю пружинные мышеловки «Виктор» – по шесть в упаковке. Бабушка с дедушкой расставляли на своей ферме в Нью-Гемпшире мышеловки той же фирмы.

– А есть у вас что-нибудь… э-э-э… чуть более гуманное? – спрашиваю я.

– Гуманное?

– Ловушки, которые не убивают. Типа «Хавахарта»?

– А что вы будете делать с мышами, когда поймаете?

– Выпущу где-нибудь. Подальше отсюда.

– А они просто возьмут и вернутся. Разумеется, если вы не решитесь на о-о-о-о-очень долгую поездку. – Он хохотнул над собственной шуткой.

Я смотрю на захлопывающиеся мышеловки.

– Просто вид у них такой ужасный…

– Нанесите капельку арахисового масла. Мышки почуют его, наступят на пружину и – бац! – Я вздрагиваю, а он расплывается в улыбке. – Они ничегошеньки не почувствуют, обещаю.

– Не думаю, чтобы мне хотелось…

– Тут, в магазине, находится эксперт, который переубедит вас. Эй, док! – закричал он на весь магазин. – Идите сюда и расскажите этой юной леди, что расстраиваться не из-за чего!

Услышав приближающиеся шаги, я оборачиваюсь и вижу мужчину примерно моего возраста. На нем синие джинсы и клетчатая рубашка; он настолько чисто выбрит и опрятен, что вполне мог бы сойти со страниц каталога «Л. Л. Бин»[2]. Не хватает только золотистого ретривера у ног. В руках мужчина держит латунный кран, видимо одержавший верх в споре о латуни и нержавейке, который я только что подслушала.

– Чем могу помочь, Эммет? – спрашивает он.

– Скажите вот этой милой даме, что мыши страдать не будут.

– Какие мыши?

– Мыши в моем доме, – поясняю я. – Я пришла купить мышеловки, но эти… – Опускаю взгляд на пружинные мышеловки и вздрагиваю.

– Я пытаюсь убедить ее, что они прекрасно работают, однако ей такой способ кажется безжалостным, – говорит Эммет.

– Ну что ж… – «Мистер Л. Л. Бин» беспомощно пожимает плечами. – Ни одно смертоносное техническое устройство не может быть гуманным на сто процентов, однако у этих старых ловушек фирмы «Виктор» есть одно достоинство: мгновенность. Перекладина бьет по хребту и перерубает позвоночник. А это значит, что болевые сигналы передаваться больше не могут, так что животное почти не страдает. А еще существуют исследования, показывающие, что…

– Простите, а откуда вы так много об этом знаете?

Он скромно улыбается. Мое внимание привлекают его невероятно голубые глаза и на зависть длинные ресницы.

– Это основы анатомии. Если сигналы не поступают в мозг по позвоночнику, животное ничего не почувствует.

– Доктор Бен все знает, – объясняет Эммет. – Он наш городской врач.

– На самом деле я доктор Гордон. Но все зовут меня просто доктором Беном. – Сунув латунный кран под мышку, он протягивает мне руку. – С кем имею честь?

– Эйва.

– Эйва с мышиной проблемой, – говорит он, и мы оба смеемся.

– Если вам не хочется применять мышеловки, – резюмирует Эммет, – может, лучше кота завести?

– У меня есть кот.

– И он не смог справиться с мышами?

– Мы только вчера въехали. Кот уже поймал трех мышей, однако не думаю, что он способен уничтожить все серое полчище. – Вздыхая, я смотрю на мышеловки. – Полагаю, их нужно взять. Это более гуманный способ расправы: лучше уж попасться в мышеловку, чем в зубы коту.

– Я прибавлю еще одну упаковку, вы не против? За счет заведения, – говорит Эммет. Он направляется к кассе и там пробивает мою покупку. – Удачи, юная леди, – добавляет он, вручая мне полиэтиленовый пакет с мышеловками. – Только будьте осторожнее, когда начнете их устанавливать, ведь прищемить пальцы – то еще удовольствие.

– Используйте арахисовое масло, – советует доктор Гордон.

– Да, я взяла на заметку ваш совет. Это следующий пункт в списке моих покупок. Видимо, при аренде старого дома часто можно столкнуться с «мышиной проблемой».

– И где же этот дом? – интересуется Эммет.

– Он находится на мысе и называется Вахта Броуди.

Внезапная тишина говорит мне куда больше, чем сказали оба мужчины. Я улавливаю взгляд, которым они обменялись, и замечаю, как сдвинулись на переносице брови Эммета, а у рта обозначились глубокие складки.

– Так вы и есть та девушка, что сняла Вахту Броуди? – наконец отзывается он. – Надолго ли сюда?

– До конца октября.

– И как вам нравится это место?

Я перевожу взгляд с одного мужчины на другого, размышляя, о чем они могли умолчать. Они совершенно точно утаивают от меня нечто важное.

– Кроме мышей, мне нравится все.

С натугой улыбнувшись, Эммет решает закончить разговор:

– Ну вы заходите, если понадобится что-то еще.

– Спасибо.

Я собралась уходить.

– Эйва! – окликает меня доктор Гордон.

– Да?

– С вами там живет еще кто-нибудь?

Его вопрос поражает меня. В иных обстоятельствах подобный вопрос, заданный незнакомым человеком, насторожил бы меня и я побоялась бы признаться в своей уязвимости. Но в вопросе доктора я не слышу угрозы – только тревогу. Мужчины наблюдают за мной, а в воздухе висит странное напряжение, словно оба затаили дыхание в ожидании моего ответа.

– В доме я одна. Вместе с котом. – Открыв дверь, я замешкалась. А обернувшись, добавила: – С очень большим и очень злым котом.

Тем же вечером я смазываю шесть мышеловок арахисовым маслом: три оставляю в кухне, две в столовой, а шестую – в коридоре второго этажа. Мне бы не хотелось, чтобы лапа Ганнибала угодила в одну из них, и я беру его с собой в спальню. Этому хитрюге ничего не стоит совершить побег, он ловко поворачивает лапами дверные ручки, поэтому я запираю дверь изнутри на щеколду. Кот недоволен, он бродит по комнате и орет, отпрашиваясь на очередную мышиную охоту.

– Прости, малыш, – говорю я ему. – Нынче ночью ты у меня в плену.

Выключаю лампу и уже в лунном свете вижу, как Ганнибал расхаживает взад-вперед. Ночь снова ясная и тихая; океан спокоен и гладок, словно жидкое серебро. Я сижу в темноте у окна, попивая на ночь виски и любуясь видом. Что может быть романтичнее, чем лунная ночь в доме у моря? Я вспоминаю другие ночи, когда луна и выпивка заставляли меня поверить, что именно этот мужчина способен составить мое счастье, именно эти отношения могут пройти проверку временем. Но спустя всего несколько дней или недель неизбежно возникали размолвки, и я понимала: нет, этот человек не для меня. Пора двигаться дальше и продолжить поиски. Всегда найдется кто-то еще – и он наверняка будет лучше, верно? Не следует соглашаться на господина Второй Сорт.

И вот я сижу одна; лицо горит после дня, проведенного на солнце, и от алкоголя, что курсирует в моих венах. Я тянусь вниз – снова к бутылке, – и, когда моя рука скользит по груди, в соске начинается покалывание.

Прошло несколько месяцев с тех пор, как ко мне в последний раз прикасался мужчина. И все это время я не испытывала ни малейшего желания. С самого Нового года. Мое тело дремало – все желания замерли, словно в спячке. Но сегодня утром на пляже я ощутила, как во мне снова загорается огонек.

Я закрываю глаза – и воспоминания о той ночи мгновенно возвращаются. Рабочая поверхность моего кухонного стола, заставленная грязными винными бокалами, немытыми тарелками и блюдами с пустыми устричными раковинами. Холодная плитка под моей обнаженной спиной. Он сверху – входит в меня вновь и вновь. Но о нем я думать не буду. О нем мне думать невыносимо. Вместо него я вспоминаю безликого кого-то, не отягощенного виной, несуществующего мужчину. Того, к кому я испытываю лишь желание, а не любовь. И не чувствую при этом стыда.

Снова выплескиваю виски в бокал, хотя знаю: сегодня ночью я и так выпила слишком много. Моя голень все еще побаливает после удара о край лестничной площадки прошлой ночью, а сегодня днем я заметила свежий синяк на предплечье, но так и не смогла вспомнить, откуда он. Это будет последний бокал. Я пью его залпом и падаю на кровать; лунный свет, словно сливки, разливается по моему телу. Я расстегиваю ночную сорочку, чтобы прохладный морской воздух охладил кожу. Я воображаю, как мужские руки касаются меня здесь, здесь и там. Это безликий и безымянный мужчина, знающий все о моих желаниях, идеальный любовник, живущий в моих фантазиях. Мое дыхание учащается. Закрыв глаза, я слышу свой собственный стон. Впервые за несколько месяцев мое тело жаждет ощутить мужчину. Я представляю, как он хватает меня за запястья и прижимает их к кровати у меня над головой. Я чувствую прикосновения его жестких ладоней, небритого лица. Моя спина выгибается, бедра приподнимаются навстречу ему. В открытое окно дует бриз, заполняющий комнату ароматом моря. Я чувствую, как его рука гладит мою грудь, ласкает мой сосок.

– Я ждал именно тебя.

Голос звучит так близко и так по-настоящему, что я резко выдыхаю и распахиваю глаза. В ужасе смотрю на зависший надо мной темный силуэт. Плотности в нем нет – это всего лишь вихрь теней, который медленно уплывает и рассеивается, словно туман в лунном свете.

Я вскакиваю на кровати и включаю лампу. С бешено колотящимся сердцем испуганно осматриваю комнату – неужели кто-то сюда прокрался? Но вижу только Ганнибала, который наблюдает за мной, сидя в углу.

Впопыхах поднимаюсь и, спотыкаясь, бросаюсь к двери, чтобы проверить, заперта ли она. Дверь по-прежнему на щеколде. Я направляюсь к шкафу, дергаю дверцу и начинаю копаться в висящих там вещах. Никто внутри не прячется, однако в дальнем углу шкафа мне на глаза попадается какой-то комок. Я разворачиваю его – розовый шелковый шарфик, не мой. Откуда он взялся?

Осталось лишь одно место, которое нужно проверить в этой комнате. Поборов детский кошмар, связанный с чудовищами под кроватью, я встаю на колени и заглядываю под пружинный матрас. Разумеется, там никого нет. Под кроватью лежит только шлепанец. Его, как и шелковый шарф, наверное, оставила женщина, что жила здесь до меня.

Я озадаченно сажусь на кровать, пытаясь понять, что со мной произошло. Конечно, это был всего-навсего сон, но такой реальный, что меня до сих пор трясет.

Чувствую, как бьется сердце и учащенно вздымается грудь под ночной сорочкой. И почти ощущаю его прикосновения. Сосок до сих пор покалывает от воспоминания о ласке. О его словах. О его запахе. Я опускаю взгляд на шарф, обнаруженный в шкафу. Вдруг замечаю французскую бирку: «Эрме». Шарлотта забыла здесь такой дорогой аксессуар? На ее месте я бы точно первым делом положила его в чемодан. Видимо, она сильно торопилась во время сборов, раз оставила любимую поваренную книгу и эту шикарную вещь. Я снова вспоминаю о том, что сейчас произошло. Ладонь на моей груди, силуэт, растаявший во тьме. И голос. Мужской голос.

«Неужели и ты слышала его, Шарлотта?»

5

В мой дом все-таки проникли двое мужчин. Не выдуманные, а настоящие – Нед Хаскелл и Билли Конвей. Я слышу, как они забивают гвозди и пилят на крыше, заменяя прогнившие доски вдовьей дорожки. Они стучат наверху, а я внизу, в кухне. Взбиваю сливочное масло с сахаром, мелко режу лесные орехи и замешиваю тесто. Я забыла свой кухонный комбайн в Бостоне, а потому приходится готовить по старинке, голыми руками, при помощи собственных мышц. Физический труд успокаивает, и пусть завтра руки будут болеть. Сегодня я пробую рецепт карамельного кекса, который обнаружила в воспоминаниях капитанской жены, написанных в 1880 году; очень приятно работать в этой просторной кухне, рассчитанной на большой штат прислуги. Судя по величине комнат, капитан Броуди был богатым человеком и наверняка оплачивал повариху, экономку и нескольких служанок. В его время здесь наверняка стояла дровяная плита, а вместо холодильника – оцинкованный шкаф, охлаждавшийся при помощи льда, запасы которого регулярно пополнял местный ледовоз. Мой карамельный кекс печется, заполняя кухню ароматом корицы, а я воображаю, как трудятся в этом помещении кухарки: они шинкуют овощи, ощипывают кур. А в столовой накрывают на стол, расставляя китайский фарфор и свечи. Капитаны обычно привозили сувениры со всего света, и мне стало любопытно: а где же теперь сокровища капитана Броуди? Перешли по наследству потомкам, затеряны в каких-нибудь антикварных лавках или выброшены на свалку? На этой неделе я отправлюсь в историческое общество и узнаю: может, что-то из вещей Броуди хранится в местной коллекции? Мой редактор Саймон заинтересовался описанием дома и в электронном письме, полученном сегодня утром, попросил меня разыскать побольше информации о капитане Джеремии Броуди. «Расскажи, каким человеком он был. Рослым или коренастым? Красавцем или уродом? Как он погиб?»

Звякнул таймер духовки.

Я вынимаю оттуда кекс, вдыхая щедрый аромат патоки и специй, – их благоухание наверняка не раз наполняло кухню и распространялось по всему дому. Угощался ли капитан такими кексами, украшенными сверху сладкими взбитыми сливками и поданными на изящном фарфоровом блюде? Или предпочитал жареное мясо с картофелем? Мне он представляется человеком авантюрного склада, имеющим соответствующие вкусы. Ведь в море ему приходилось сталкиваться со множеством опасностей и приключений.

Отрезав кусок, я наслаждаюсь первым ломтиком. Да, этот рецепт непременно нужно включить в книгу вместе с историей его обретения: он был написан от руки на полях мятого дневника, купленного мною на распродаже вещей из частных коллекций. Однако, несмотря на изумительный вкус, этот кекс мне не осилить в одиночку. Я режу его на квадратные кусочки и несу наверх, двум труженикам, которые наверняка уже нагуляли аппетит.

Почти все пространство башенки занято досками, ко́злами, ленточной пилой, ящиками с инструментами. Я прокладываю извилистый путь между препятствиями и открываю дверь на вдовью дорожку, где плотники прибивают очередную доску. Вчера они разобрали прогнившие перила, и теперь голова кружится при мысли о том, как легко упасть с этой неогороженной площадки.

Не осмеливаясь шагнуть за порог, я кричу:

– Хотите кекса – я только что вынула его из духовки?

– Самое время для перерыва! – восклицает Билли, плотник помоложе, и мужчины откладывают инструменты в сторону.

В башенке нет стульев, и работники, стоя рядом со мной, берут по кусочку кекса и принимаются сосредоточенно жевать в полном молчании. Нед лет на тридцать старше Билли, однако мужчины так похожи, что вполне могли бы быть отцом и сыном. Оба мускулистые, сильно загорелые, футболки густо присыпаны мелкими опилками, джинсы обвисли под тяжестью пояса для инструментов.

Билли широко улыбается мне и говорит с набитым ртом:

– Благодарю, мэм! Вы первый клиент, который испек для нас угощение!

– На самом деле это моя работа, – возражаю я. – У меня собран длинный список рецептов, и мне нужно испробовать их, а съесть все сама я, разумеется, не в силах.

– Вы по профессии пекарь? – интересуется Нед.

Седовласый и серьезный, он кажется человеком, который взвешивает каждое свое слово. Куда ни глянь в этом доме, везде можно найти подтверждение его основательности и высокого мастерства.

– Я пишу о еде. И сейчас работаю над книгой о традиционных блюдах Новой Англии. Следует проверить на практике каждый рецепт, перед тем как включить его в книгу.

Билли поднимает руку:

– Рядовой Билли Конвей к вашим услугам! Я готов быть подопытным кроликом. Только готовьте – я съем, – говорит он, и все мы смеемся.

– Когда закончите? – спрашиваю я, указывая на вдовью дорожку.

– На замену досок и установку новых перил уйдет примерно неделя, – поясняет Нед. – Затем нам нужно поработать внутри. На это потребуется еще неделя.

– А я думала, башенка уже готова.

– Мы тоже так считали. Но потом Билли взмахнул доской и случайно врезал по штукатурке. – Плотник показывает на выемку в стене. – Там какая-то пустота. Ниша за этой стеной.

– Большая ниша?

– Я заглядывал туда с фонариком и не увидел противоположной стены. Артур велел нам вскрыть нишу и посмотреть, что там.

– Артур?

– Собственник, Артур Шербрук. Я докладывал ему о ходе работы, и эта история сильно заинтересовала его. Он понятия не имел, что тут за стеной что-то есть.

– Возможно, тайник с золотом, – предполагает Билли.

– Главное, чтобы трупа там не было, – ворчит Нед, стряхивая крошки с ладоней. – Что ж, пора за работу. Спасибо за кекс, мэм.

– Называйте меня Эйвой, пожалуйста.

Нед вежливо кивает:

– Хорошо, Эйва.

Они уже вышли на вдовью дорожку, но я окликаю их:

– Никто из вас, случайно, не заходил сюда в воскресенье?

Нед качает головой:

– Мы не работаем здесь в выходные.

– Я шла по утесу, взглянула вверх и увидела, что кто-то стоит на вдовьей дорожке.

– Да, Донна говорила, что вы кого-то видели, но нам не зайти в дом без вас. Конечно, если вы не оставите нам ключ, как предыдущая съемщица.

Я пристально смотрю на вдовью дорожку.

– Так странно… Готова поклясться – он стоял прямо там. – Я указываю на край площадки.

– Это было бы крайне безрассудно, – отвечает Нед. – Площадка полностью прогнила и вряд ли выдержит кого-то. – Он берет лом, выходит на свежий, только что прибитый настил и вонзает инструмент в старые доски. Металл насквозь пробивает гнилое дерево. – Если кто-то ступит сюда, все это старье обрушится. Тогда могут и засудить, по правде говоря. Владельцу давно следовало отремонтировать площадку. Ему просто повезло, что несчастных случаев больше не было.

Я не свожу взгляда с прогнивших досок, и мне требуется некоторое время, чтобы осознать слова Неда. Затем поднимаю глаза:

– «Больше не было»?

– А я и не знал, что тут произошел несчастный случай, – признается Билли.

– Ты тогда еще в подгузниках бегал. Это было двадцать с лишним лет назад.

– Что случилось?

– Когда умерла мисс Шербрук, дом уже был не в лучшем состоянии. Я порой подрабатывал у нее, но в последние годы она не любила, когда ее беспокоили каким-нибудь ремонтом, так что постепенно все начало разваливаться. После ее смерти дом несколько лет простоял пустой, и сюда как магнитом тянуло ребятишек, особенно на Хеллоуин. Они завели обычай проводить ночь в доме с привидениями: выпивали, обжимались и все такое прочее.

Мои руки внезапно холодеют.

– С привидениями? – повторяю я.

Нед фыркает:

– О старых домах всегда так говорят. Каждый год на Хеллоуин сюда пробирались детишки и напивались в стельку. И вот одна глупая девчонка перелезла через перила и оказалась на крыше. Покрытие тут шиферное и страшно скользкое в сырую погоду, а тогда как раз моросило. – Он машет рукой. – Она упала вон туда, на гранит. Вы понимаете, конечно, что после такого вряд ли кто выживет.

– Бог мой, Нед, я никогда не слышал эту историю, – вздыхает Билли.

– Никому не хочется говорить об этом. Джесси была очень хорошенькая, и ей исполнилось всего пятнадцать. Очень жаль, что она попала в дурную компанию. Полиция признала гибель Джесси несчастным случаем, и все разговоры прекратились.

Я смотрю на вдовью дорожку и представляю туманную ночь Хеллоуина и девочку по имени Джесси… Раззадорившись от выпитого, она перелезла через перила и повисла там в восторге от собственной смелости. А вдруг она увидела что-то, испугалась и разжала пальцы? Может, именно так все и было? Я вспомнила о том, что случилось со мной в спальне прошлой ночью. И о Шарлотте, которая впопыхах собрала вещи и бежала прочь отсюда.

– И все уверены, что смерть девочки была просто несчастным случаем? – спрашиваю я у Неда.

– Так говорят, однако в свое время я в этом сомневался. Да и сейчас сомневаюсь. – Он вынул из своего пояса молоток и занялся делом. – Но кому интересны мои мысли?

6

Ганнибал словно испарился.

Заканчивая ужин, я вдруг поняла, что в последний раз видела своего кота, когда Нед и Билли, сложив инструменты, отправились по домам. Теперь за окном стемнело, а ведь Ганнибал, если можно говорить о каком-либо постоянстве в его поведении, к ужину неизменно оказывался у своей миски.

Я натягиваю свитер и выхожу на улицу; с моря веет вечерним холодом. Выкрикивая имя кота, я обхожу дом и направляюсь к краю утеса. Останавливаюсь на гранитном уступе, думая о девочке, которая погибла здесь. В свете, падающем сюда из окна, мне кажется, будто я вижу пятна крови на камне, но, разумеется, это просто темные заплаты лишайника под ногами. Я поднимаю взгляд на вдовью дорожку, где на перилах висела девочка, и представляю, как она рухнула во тьме на этот твердый гранит. Мне даже страшно подумать, что происходит с человеческим организмом в результате такого падения, но я будто бы вижу, как вдребезги разбивается позвоночник, как, словно яйцо, с треском раскалывается череп. И вдруг море начинает казаться таким шумным, будто бы волна, рыча, набегает прямо на меня, и с бешено бьющимся сердцем я отступаю от края утеса. Слишком темно, да и бесполезно сейчас искать кота. Ганнибалу придется самому о себе позаботиться. Впрочем, разве котам не свойственно рыскать в поисках добычи всю ночь напролет? Хотя при весе в двадцать шесть фунтов он вполне может разок-другой не поужинать.

Пора мне уже стерилизовать его.

Я возвращаюсь в дом и, запирая дверь, слышу слабое мяуканье. Оно доносится сверху.

Так, значит, все это время кот был в доме! Может, беднягу случайно заперли где-то? Я поднимаюсь на второй этаж и открываю двери в нежилые спальни. Ганнибала нет.

Я снова слышу мяуканье, и звук идет все еще сверху. Из башенки.

Открываю дверь на лестницу, щелкаю выключателем на стене. Я прошла половину ступеней, и вдруг раздается «хлоп!» – и единственная лампочка гаснет, оставляя меня в кромешной тьме. Не надо было пить четвертый бокал вина – теперь, поднимаясь, приходится крепко держаться за перила. Ощущение такое, будто тьма жидкая, а я силюсь пробиться вверх сквозь воду и в итоге вынырнуть. Когда я в конце концов добираюсь до башенки, мне приходится ощупывать стену в поисках выключателя. Свет загорается.

– Вот ты где, противный мальчишка!

Ганнибал с надменным видом сидит посреди завалов плотницкого оборудования; перед ним дохлая мышь – свежая добыча.

– Ну пойдем, если хочешь поужинать.

Судя по виду, ему совсем неинтересно спускаться по лестнице вслед за мной; в сущности, он на меня и не смотрит – его взгляд направлен на окно, что выходит на вдовью дорожку. Ах вот как, он не голоден? Неужели он и правда ест пойманных мышей? Я вздрагиваю от мысли, что кот, наевшись грызунами до отвала, устраивается спать в моей постели.

– Пойдем же, – уговариваю я. – Я дам тебе тунца.

Скользнув по мне взглядом, он снова смотрит на окно.

– Хватит. Пора спускаться.

Я наклоняюсь, чтобы поднять кота, и прихожу в ужас, когда он свирепо шипит в ответ и выпускает когти. Я отскакиваю, ощущая жгучую боль в предплечье. Ганнибал был совсем маленьким котенком, когда я взяла его, и с тех пор ни разу не позволил себе напасть на меня. Он что, думает, я хочу украсть у него добычу? Однако кот смотрит вовсе не на меня – его взгляд сосредоточен на чем-то невидимом.

Когти Ганнибала оставили на моей руке параллельные царапины; на коже выступила кровь.

– Всё. Ты сегодня без ужина.

Нажав на выключатель, я собралась было ощупью пробраться вниз по лестнице, но тут до меня донесся дикий рык мейн-куна. От этого звука у меня волосы на голове зашевелились.

Во тьме мистически мерцают кошачьи глаза.

Но заметно и еще кое-что: у окна сгущается и обретает форму некая тень. Я не в силах двинуться с места, не в силах произнести ни звука; ужас сковал меня, а тень медленно теряет прозрачность и превращается в силуэт – я уже не вижу окна позади нее. Аромат океана разливается вокруг – он такой сильный, как если бы меня только что окатило морской волной.

Перед окном маячит мужская фигура – лунный свет будто обтекает ее. Незнакомец смотрит на океан, повернувшись ко мне спиной, словно не знает о моем присутствии. Высокая прямая фигура, копна черных волнистых волос. Длинный темный китель, облегающий широкие плечи и узкую талию. Разумеется, это игра лунного света – человек не может просто взять и материализоваться. Никто там не стоит! Однако горящие глаза Ганнибала тоже устремлены на этот плод моего воображения. Если здесь никого нет, куда пялится мой кот?

Я отчаянно пытаюсь дотянуться до выключателя, однако не могу нащупать ничего, кроме голой стены. Где же он, где?

Фигура отворачивается от окна.

Я замираю, прижав руку к стене, мое сердце готово выскочить из груди. Некоторое время незнакомец стоит так, что на фоне окна выделяется его профиль – острый нос, выступающий подбородок. Вот он поворачивается ко мне; его лица не разглядеть, вижу всего-навсего слабый блеск глаз, но знаю, что мужчина в кителе смотрит прямо на меня. Я слышу голос, который доносится одновременно из ниоткуда и отовсюду.

– Не бойтесь, – говорит он.

Медленно опускаю руку и уже не пытаюсь включить свет – я полностью поглощена созерцанием человека, который на самом деле не может стоять передо мной. Он подходит ко мне беззвучно, мне слышно только, как пульсирует кровь в моих ушах. Он все ближе, а я не могу двинуться с места. Мои руки и ноги онемели, я куда-то плыву, мое тело будто растворяется, превращаясь в тень. Словно я некий фантом, скитающийся в потустороннем мире.

– Под моим кровом тебе никто не причинит вреда.

Он касается моего лица – пальцы теплые, совершенно живые, как и моя собственная плоть. Я прерывисто вздыхаю и втягиваю в себя соленый аромат океана. Это его запах.

Но, даже наслаждаясь нежным прикосновением, я чувствую, что ласкающая мою щеку рука медленно тает. Сквозь фигуру незнакомца слабо просвечивает лунный свет. Мужчина в последний раз окидывает меня взглядом, отворачивается и уходит прочь. Он уже превратился в вихрь теней, призрачный, похожий на облачко пыли. Он не останавливается перед закрытой дверью на вдовью дорожку, а проникает прямо сквозь дерево и стекло на край площадки, где нет уже никаких досок, лишь зияет огромная дыра. Он не спотыкается, не срывается вниз, а просто плывет по воздуху. Сквозь время.

Я моргаю. Он исчез.

Как и аромат океана.

Со вздохом протягиваю руку к стене и на сей раз обнаруживаю выключатель. Во внезапно вспыхнувшем ярком свете я вижу бензопилу, плотницкие инструменты и штабель вагонки. Ганнибал, сидя там же, где и раньше, безмятежно вылизывает лапы. Дохлая мышь куда-то подевалась.

Я подхожу к окну и смотрю на вдовью дорожку.

Там никого нет.

7

Донна сидит перед компьютером, ее проворные пальцы стучат по клавиатуре. Она не смотрит на меня до тех пор, пока я не оказываюсь прямо у ее стола. Едва скользнув по мне взглядом, управляющая машинально улыбается и продолжает что-то стремительно печатать.

– Сейчас, одну секундочку. Мне нужно срочно отправить письмо, – объясняет она. – В одном из домов беда с водопроводом, и необходимо найти какое-то жилье для крайне недовольных съемщиков…

Она печатает, а я подхожу к стене, на которой висят объявления о продаже. Если переехать в Мэн, можно позволить себе дом куда просторнее, чем жилье в Бостоне. По цене моей квартиры с двумя спальнями легко приобрести загородный дом с участком в шесть акров, домик с четырьмя спальнями в маленьком городке, правда нуждающийся в ремонте, или даже ферму в округе Арустук. Я пишу кулинарные книги и могу жить где угодно, мне нужны лишь ноутбук, подключение к Интернету и функциональная кухня – для того, чтобы пробовать рецепты. Как и многие другие отпускники, приезжающие летом в Мэн, я не могу удержаться и не помечтать о том, что здесь можно пустить корни и начать новую жизнь. Я воображаю, как буду сажать горошек весной, собирать негибридные помидоры летом, а осенью срывать с веток яблоки. Ну а долгой мрачной зимой, когда на улице кружит метель, я буду печь хлеб и томить жаркое на плите. Я стану совсем иной Эйвой, бодрой, счастливой и созидательной, и больше не буду каждый вечер напиваться до состояния ступора в отчаянном стремлении заснуть.

– Простите, Эйва, что заставила вас ждать, утро сегодня сумасшедшее.

Я поворачиваюсь к Донне:

– У меня есть еще один вопрос, касающийся дома.

– Снова про мышей? Если уж они настолько вам докучают, я могу подыскать вам квартиру в соседнем городке. Она в новом здании, из нее нет такого вида, но…

– Нет, с мышами я справляюсь. На прошлой неделе я уже поймала полтора десятка. У меня вопрос насчет башенки.

– Ох… – Донна вздыхает, понимая, видимо, на что я хочу пожаловаться. – Билли и Нед говорили, что ремонт займет больше времени, чем они ожидали. Им нужно вскрыть нишу между стенами. Если вам это неудобно, я могу попросить плотников перенести работы на конец октября, когда вы уже уедете.

– Да нет, они мне совсем не мешают. С ними приятно пообщаться.

– Я рада, что вы так считаете. Для Неда последние годы были тяжелыми. Он очень обрадовался, когда господин Шербрук предложил ему работу.

– А мне казалось, что для хорошего плотника здесь работы достаточно.

– Да, но… – Она опускает взгляд и смотрит в стол. – Я-то всегда считала его надежным человеком. И я уверена, что башенка будет очень красивой, когда он все там закончит.

– Кстати, о башенке…

– Да?

– А женщина, что жила в доме до меня, не говорила о нем ничего… э-э-э… странного?

– Что вы имеете в виду под словом «странное»?

– Необычные скрипы. Шумы. Запахи. – И добавляю про себя: «Например, аромат моря».

– Ничего подобного Шарлотта мне не говорила.

– А прежние жильцы?

– Я сдавала этот дом только Шарлотте. До нее Вахта Броуди несколько лет пустовала. Это первый сезон, когда дом сдается. – Донна внимательно всматривается в мое лицо, пытаясь понять, в чем суть вопроса. – Простите, Эйва, но мне не совсем ясно, какие у вас проблемы. В любом старом доме бывают скрипы и шумы. Может, вы расскажете точнее?

Размышляю, стоит ли сказать ей правду: мол, я верю, что Вахта Броуди – дом с привидениями. Но боюсь: что эта деловая дама подумает обо мне? Я-то знаю, о чем подумала бы на ее месте.

– В сущности, это не проблема, – наконец говорю я. – Вы правы, дом действительно старый, поэтому там все скрипит.

– Значит, вы не хотите, чтобы я подыскала вам квартиру? Где-нибудь в другом городке?

– Нет, останусь до конца октября, как и планировала. Я должна закончить довольно большую часть книги.

– Вы будете рады, что остались. К тому же октябрь и правда лучшее время в году.

Я уже стою у двери, и тут мне в голову приходит еще один вопрос:

– Имя владельца Артур Шербрук?

– Да. Он унаследовал дом от своей тетки.

– Как вы думаете, он не станет возражать, если я свяжусь с ним по поводу истории Вахты Броуди? Это станет интересным материалом для моей книги.

– Он часто приезжает в Такер-Коув, чтобы посмотреть на успехи Неда. Я узна́ю, когда Шербрук снова посетит Вахту Броуди, однако не уверена, что он захочет беседовать о доме.

– Почему?

– Ему никак не удается продать его. И совсем ни к чему, чтобы кто-то писал о том, что в доме есть мыши.

Я выхожу из офиса Донны в жар летнего дня. В городке полно народу – в ресторане «Ловушка для омара» заняты все столики, а в «Деревенский рожок с мороженым» стоит извилистая очередь из туристов. Но кажется, никто не интересуется белым домиком, обшитым досками, в котором находится Историческое общество Такер-Коува. Я вхожу внутрь, но не вижу там ни души и не слышу ни звука, кроме тиканья старинных часов. Туристы приезжают в Мэн, чтобы бороздить морские волны и гулять по лесам, им недосуг копаться в темных старых домах, заполненных пыльными экспонатами. Я разглядываю стеклянный ящик-витрину: здесь собраны старинные обеденные тарелки, кубки для вина и серебряные столовые приборы. Так накрывали стол для ужина примерно в 1880 году. Поблизости от этой витрины выставлена старая поваренная книга, она открыта на странице с рецептом соленой макрели, запеченной в парном молоке и сливочном масле. Именно такие блюда подавались в прибрежном городке вроде Такер-Коува. Простая пища, приготовленная из даров моря.

Над стеклянным ящиком висит написанная маслом картина: уже знакомый трехмачтовый корабль на всех парусах несется по неспокойным зеленым волнам. Точная копия той, что украшает сейчас Вахту Броуди. Я наклоняюсь поближе и увлеченно изучаю мазки на полотне, поэтому не сразу понимаю, что мое одиночество кто-то нарушил. Услышав, как скрипнула половица, вздрагиваю и оборачиваюсь. За мной наблюдает женщина; за толстыми стеклами очков глаза ее кажутся непомерно огромными. Она маленького роста – мне по плечо, от возраста спина ее согнулась, однако взгляд у нее внимательный и живой; стоит она без помощи палки, обутая в неизящные, но явно добротные и удобные ботинки. На бейдже экскурсовода значится: «Г-жа Диккенс», имя подходит ей так идеально, что даже не верится.

– Очень красивая картина, верно? – спрашивает она.

Я молча киваю, все еще огорошенная ее неожиданным появлением.

– Это «Благодатная Аннабель». Она плавала из Уискассета. – Женщина улыбается, морщинки в уголках ее глаз напоминают вмятины на изношенной обуви. – Добро пожаловать в наш маленький музей. Вы впервые в Такер-Коуве?

– Да.

– Планируете пожить здесь некоторое время?

– До конца сезона.

– А, хорошо. Очень многие туристы просто катаются по побережью, проезжая город за городом, и у них остаются скомканные впечатления. Чтобы почувствовать ритм жизни того или иного места, понять его характер, необходимо время. – Тяжелые очки немного съехали с носа экскурсовода, и, поправив их, она вглядывается в мое лицо. – Может, помочь вам отыскать что-то конкретное? Вы интересуетесь определенной исторической темой?

– Я живу в Вахте Броуди. Мне интересна история этого дома.

– А! Это вы пишете кулинарные книги!

– Откуда вы знаете?

– Случайно столкнулась на почте с Билли Конвеем. Он сказал, что впервые спешит по утрам на работу с такой радостью. Ваши черничные маффины уже обросли слухами в нашем городе. Нед и Билли надеются, что вы останетесь и откроете здесь пекарню.

Я смеюсь:

– Надо подумать об этом.

– Вам нравится жить на холме?

– Там очень красиво. Именно в таком месте моряк и должен был выстроить дом.

– Вам будет интересно вот это. – Она указывает на другую витрину. – Эти вещи принадлежали капитану Броуди. Он привез их из своих странствий.

Склонившись, я рассматриваю примерно два десятка ракушек, поблескивающих под стеклом, словно разноцветные драгоценные камни.

– Он собирал ракушки? Никогда бы не подумала!

– Мы попросили биолога из Бостона взглянуть на эти образцы. Она сказала, что ракушки собраны в разных концах света. На Карибах, в Индийском океане, Южно-Китайском море. Трогательное хобби для матерого морского волка, правда?

Я замечаю открытый журнал, лежащий на витрине, – желтые страницы исписаны убористым почерком.

– Это судовой журнал с «Ворона», корабля, которым Броуди командовал раньше. Судя по всему, он был немногословен. Большинство записей касается исключительно погоды и условий плавания, так что трудно сказать что-либо о его человеческих качествах. Явно море было для него первой любовью.

«И в конечном счете его роком», – думаю я, изучая почерк давно погибшего человека. «Легкие попутные ветра», – написал он в тот день. Однако погода постоянно меняется, а море – вероломная возлюбленная. Я размышляю о том, какими могли быть завершающие слова в судовом журнале «Минотавра», написанные перед тем, как корабль пошел ко дну. Уловил ли капитан запах смерти, который нес ветер, услышал ли ее грозный зов в парусах? Понимал ли он, что больше никогда не ступит на порог дома, в котором я сейчас ночую?

– А в вашей коллекции есть еще какие-нибудь вещи капитана Броуди? – спрашиваю я.

– Несколько предметов хранится наверху. – Звякнул дверной колокольчик, вошла семья с маленькими детьми, и, прежде чем направиться к ним, госпожа Диккенс кивает мне: – Почему бы вам не побродить по музею? Все залы открыты.

Экскурсовод приветствует новых посетителей, а я переступаю порог гостиной, где стулья с красной бархатной обивкой расставлены вокруг стола, словно возле него вот-вот соберутся дамы. На стене висит двойной портрет владельцев дома. Седовласый мужчина выглядит сурово – должно быть, ему жмет шею высокий воротник, – а его супруга следит за мной сонными глазами, словно вопрошая, что я вообще делаю в ее гостиной.

Я слышу, как в соседнем зале носится ребенок, а мама умоляет: «Нет-нет, дорогой! Поставь вазу на место!»

В попытке сбежать от шумного семейства я направляюсь в кухню, там торт из воска, искусственные фрукты и огромная пластиковая индейка изображают блюда для праздничного обеда. Я думаю о том, как тяжко было готовить на чугунной плите: приходилось таскать сюда воду, дрова, поддерживать огонь, ощипывать птицу. Нет уж, благодарю, я лучше поработаю в современной кухне.

«Мамочка-а-а-а! Пусти-и-и!» Крик ребенка становится громче.

Я спешу на черную лестницу и поднимаюсь по узким ступеням, где когда-то ходили слуги. В коридоре второго этажа развешены портреты выдающихся жителей Такер-Коува прошлого века, и я узнаю имена, которые порой попадаются на витринах городка: Лейт, Гордон, Такер.

Но имени Броуди тут нет.

В первой спальне стоит кровать с пологом на четырех столбиках, а во второй – старинная колыбель и детская лошадка-качалка. В последней комнате, что в самом конце коридора, основное место занимает кровать в виде саней и большой платяной шкаф – его дверца открыта, чтобы показать висящее внутри кружевное свадебное платье. Однако мебель меня не интересует, мое внимание сосредоточено на том, что находится над камином.

Это портрет импозантного мужчины с волнистыми черными волосами и высоким крутым лбом. Он стоит у окна, за его левым плечом в гавани виден корабль с поднятыми парусами. Черный китель ничем не украшен, зато сидит как влитой на широкоплечей фигуре; в правой руке мужчина держит блестящий латунный секстант. Мне не нужно смотреть на подпись, я уже знаю, кто этот человек, поскольку видела его в лунном свете. Я ощущала, как эта рука гладит мою щеку и слышала шепот во мраке: «Под моим кровом тебе никто не причинит вреда».

– А, я вижу, вы нашли его, – раздается голос экскурсовода.

Она тоже подходит к камину, но я не поворачиваюсь к ней, поскольку не в силах оторвать взгляд от портрета.

– Это Джеремия Броуди.

– Он весьма симпатичный мужчина, правда?

– Да, – шепчу я в ответ.

– Полагаю, местные дамы теряли голову, стоило ему только сойти с трапа. Как жаль, что он не оставил потомков.

Некоторое время мы стоим бок о бок, завороженные изображением человека, который умер почти полтора столетия назад. Человека, чьи глаза, кажется, смотрят прямо на меня. Только на меня.

– Это была страшная трагедия для нашего городка, когда его корабль затонул, – говорит госпожа Диккенс. – Он был молод, всего-навсего тридцати девяти лет от роду, а море знал как свои пять пальцев. Он вырос на воде. Провел больше времени в море, чем на суше.

– И все-таки он выстроил прекрасный дом. После того как я прожила пару дней в Вахте Броуди, мне стало ясно, что она совершенно особенная.

– Значит, вам там нравится?

Я колеблюсь.

– Да, – в конце концов отвечаю я, и это правда.

Мне действительно там нравится. Несмотря на мышей, призраки и прочее.

– Некоторые люди совершенно иначе относятся к этому дому.

– Что вы имеете в виду?

– У любого старого дома есть прошлое. И если оно темное, кто-то порой чувствует это.

Взгляд экскурсовода смущает меня, я отворачиваюсь от нее и снова принимаюсь разглядывать картину.

– Должна признаться, когда я впервые увидела этот дом, я не была уверена, что хочу в нем остаться.

– Вы что-то почувствовали?

– Мне показалось… показалось, что дом меня не принимает.

– Но вы все равно въехали.

– Потому что это ощущение изменилось, как только я ступила за порог. Внезапно я перестала чувствовать себя незваной гостьей. Мне показалось, что дом принял меня.

Я понимаю, что слишком разговорилась, и из-за взгляда этой женщины чувствую себя неуютно. К моей радости, по коридору затопали ножки непослушного ребенка, и экскурсовод обернулась – трехлетний мальчишка ворвался в комнату. Он, разумеется, понесся к каминным принадлежностям и тут же схватил кочергу.

– Трэвис! – окликнула его мать из соседнего зала. – Трэвис, где ты?

Экскурсовод забрала кочергу у мальчика и положила ее подальше на каминную полку.

– Молодой человек, – сквозь зубы процедила она, – не сомневаюсь, что ваша мама найдет куда более подходящее место для игры. – Она взяла малыша за руку и то ли повела, то ли потащила его прочь. – Пойдем поищем мамочку, хорошо?

Воспользовавшись удобным случаем, я тихонько выскользнула из зала и прошла по той же лестнице к выходу. Мне не хотелось говорить ни с экскурсоводом, ни с кем бы то ни было о странностях, происшедших со мной в Вахте Броуди. Пока не хотелось. Мне нужно было удостовериться в том, что́ я на самом деле видела.

Или не видела.

Я шагаю к своей машине по улице, заполоненной толпами туристов. Кругом царит оживление, и люди, среди которых я нахожусь, не пролетают сквозь стены и не исчезают вихрем теней во мраке. Существует ли параллельный мир, который не виден мне, – мир, населенный теми, кто жил здесь прежде? Может, они сейчас идут той же дорогой, что и я? Щурясь на ярком солнце, я представляю Такер-Коув таким, каким он был когда-то: стучат копыта по камням мостовой, дамы проплывают мимо в своих длинных шуршащих юбках… Но вот я моргаю, и мир прошлого пропадает. Я вернулась в свое время.

А Джеремия Броуди погиб сто пятьдесят лет назад.

И вдруг на меня нахлынуло горе, такое сильное чувство утраты, что я пошатнулась. Замираю посреди толчеи на тротуаре, и людской поток обходит меня с двух сторон. Почему я плачу? Отчего мысль о гибели капитана Броуди переполняет меня невыносимой тоской? Падаю на скамью и наклоняюсь вперед, сотрясаясь от рыданий. Я понимаю, что на самом деле оплакиваю не Джеремию Броуди. Я оплакиваю себя и ошибку, которую совершила и из-за которой столько потеряла. Как нельзя вернуть к жизни капитана Броуди, так нельзя оживить и Ника. Их больше нет, они стали призраками, и мое единственное избавление от боли – благословенная бутылка, что ждет в кухонном шкафу. Как же легко один бокал становится двумя, затем тремя и в конце концов четырьмя!

А ведь с этого все и началось. Слишком много шампанского было выпито в снежный канун Нового года. В моих ушах до сих пор раздается звон бокалов, а на языке тают шипучие пузырьки. Если бы можно было вернуться в тот вечер и предупредить новогоднюю Эйву: «Остановись. Остановись сейчас, пока не поздно».

Чья-то рука дотрагивается до моего плеча. Я резко выпрямляюсь на скамье и, обернувшись, вижу знакомое лицо: нахмурившись, человек смотрит на меня. Это доктор, которого я встретила в магазине хозтоваров. Я не помню, как его зовут. И разумеется, совершенно не хочу говорить с ним, но он садится рядом и тихо спрашивает:

– Вам плохо, Эйва?

Я утираю слезы.

– Все в порядке. У меня просто немного закружилась голова. Наверное, от жары.

– И это все?

– Я прекрасно себя чувствую, спасибо.

– Я вовсе не хочу совать нос не в свое дело. Просто вышел за кофе, и мне показалось, что вам нужна помощь.

– Вы что, местный психотерапевт?

Моя резкость ничуть не смущает его; он мягко спрашивает:

– А вы думаете, вам необходим такой специалист?

Я даже самой себе боюсь признаться, что ответ может быть утвердительным. Вдруг происшествие в Вахте Броуди – первый признак того, что здравый смысл покидает меня, что я слетаю с катушек?

– Можно узнать, вы что-нибудь ели сегодня? – произносит врач.

– Нет. Э-э-э… да.

– Вы не уверены?

– Я выпила чашку кофе.

– Ну, вероятно, все дело в этом. Я рекомендую поесть.

– Я не голодна.

– А может, хотя бы печенье? Кофейня очень близко, за углом. Я не стану кормить вас насильно, не волнуйтесь. Я просто не хочу, чтобы пришлось накладывать вам швы, если вы упадете в обморок и расшибете голову.

Он протягивает руку; мне неловко отвергать проявление доброты, которое застало меня врасплох.

Я беру его за руку.

Он ведет меня за угол и вниз по узкой улочке к кофейне «Без затей», которой, как ни печально, очень хорошо подходит это название. В свете флюоресцентных ламп я вижу линолеум на полу и стеклянную витрину с неаппетитной выпечкой. По своей воле я бы в такое заведение не зашла, однако, как оказалось, кофейня довольно популярна среди здешних жителей. Я замечаю мясника из продуктового магазина, уплетающего датский язычок с сыром, и почтальона, который ждет своей очереди, чтобы оплатить кофе навынос.

– Садитесь, – говорит доктор.

Я по-прежнему не могу вспомнить его имя, но признаться мне неудобно. Сажусь за ближайший столик, надеясь, что кто-нибудь окликнет моего спутника. Увы, девушка приветствует его из-за прилавка радостным возгласом:

– Здравствуйте, док! Что будете?

Дверь распахивается, и входит еще один знакомый персонаж. Донна Бранка скинула свой пиджак, ее светлые волосы, обычно уложенные идеально, от влажности слегка взлохмачены. От этого управляющая выглядит моложе, и я почти вижу в ней ту красивую и загорелую девочку, какой она была, прежде чем взрослая жизнь заставила ее надеть деловой костюм. Заметив доктора, Донна вся расцветает:

– Бен, я как раз надеялась с вами встретиться! Сын Джен Освальд собирается поступать в медицинскую школу, и только вы способны дать ему по-настоящему дельный совет.

Бен. Ну конечно, я вспомнила: его зовут Бен Гордон.

– Я с радостью позвоню ему, – обещает врач. – Спасибо, что сказали.

Он направляется к моему столу, и Донна пристально смотрит ему вслед. А потом замечает меня и широко раскрывает глаза, будто происходит нечто невероятное. Я что, не имею права сидеть за одним столиком с доктором Гордоном?

– Вот. Это поднимет уровень сахара у вас в крови, – поясняет он и кладет передо мной печенье.

Оно размером с блюдце и щедро утыкано кусочками шоколада.

У меня нет ни малейшего желания есть это печенье, но из вежливости я пробую кусочек. Катастрофически сладкий, скучный, однообразный вкус – почти как сахарная вата. Даже ребенком я знала, что в каждом хорошем рецепте сахар должен уравновешиваться кислинкой, горчинкой или солью. Я вспоминаю первую партию овсяного печенья с изюмом, которое испекла сама. Как охотно мы с Люси принялись лакомиться им, едва вытащив противень из духовки! Всегда щедрая на похвалу, Люси провозгласила это печенье самым вкусным на свете, но я не поверила. Как в самой жизни, в кулинарии важен баланс, и я сразу поняла, что в следующий раз нужно обязательно добавить в тесто больше соли.

Вот бы все ошибки можно было так легко исправить!

– Ну и как? – спрашивает врач.

– Хорошо. Просто я не голодна.

– Недотягивает до ваших высоких стандартов? Говорят, вы печете обалденные черничные маффины. – Он смеется, увидев, как мои брови ползут вверх. – Я слышал это от женщины на почте, а она – от Билли.

– В этом городке ничего не утаишь.

– А как дела с мышами? Эммет из хозтоваров предсказал, что через неделю вы придете покупать новые мышеловки.

Я вздыхаю:

– Да, собиралась купить их сегодня. А потом отвлеклась на историческое общество и… – Я умолкаю, заметив, что за нами наблюдает Донна, которая заняла место через несколько столиков от нашего.

Мы встречаемся взглядами, и выражение ее глаз пугает меня. Она смотрит так, словно я вторглась на чужую территорию и поймана с поличным.

Внезапно со стуком открывается дверь, и в кофейню врывается человек в рыбацком комбинезоне; все поворачиваются к нему.

– Док! – зовет он Бена. – Вы нужны на пристани.

– Немедленно?

– Немедленно. Пит Крауз только что пришвартовался к пирсу. Вам стоит взглянуть на то, что он вытащил из бухты.

– И что же это?

– Чей-то труп.

Почти все посетители кофейни высыпали на улицу вслед за Беном и рыбаком. Любопытство заразительно, оно превращает нас в зевак помимо нашей воли. Вместе с остальными я присоединилась к мрачному шествию, направлявшемуся по мощеной дороге к пристани. Судя по всему, новость уже облетела городок, и возле пирса, где пришвартовалось суденышко ловца омаров, собралась небольшая толпа. Заметивший Бена полицейский Такер-Коува машет рукой:

– Приветствую, док! Он на палубе под брезентом.

– Я нашел его возле Скалли-Рокс, он запутался в водорослях, – поясняет ловец омаров. – Сначала я глазам своим не поверил, но как только зацепил его багром, понял: так и есть, кто-то утонул. Боюсь, вытягивая труп на борт, я нанес какие-то… мм… повреждения. Но не мог же оставить его болтаться в воде, он наверняка пошел бы ко дну. Ищи его тогда!

Бен забирается в лодку омаролова и подходит к синему брезенту, укрывающему некий предмет, который очертаниями смутно напоминает человеческую фигуру. Мне не видно, на что смотрит доктор, однако я различаю выражение отвращения на его лице, когда он приподнимает край непромокаемого покрытия. Довольно долго Гордон просто сидит там на корточках, глядя на то, какие ужасы способно сотворить море с человеческим телом. Толпа на пристани затихает, осознавая всю серьезность момента. И вдруг Бен роняет брезент и переводит взгляд вверх, на полицейского.

– Вы звонили в бюро судмедэкспертизы?

– Да, сэр. Патологоанатом уже едет. – Полицейский смотрит на брезент и качает головой. – Думаю, тело пробыло в воде некоторое время.

– По крайней мере несколько недель. И, судя по размеру и остаткам одежды, это, скорее всего, женщина. – Бен, поморщившись, встает и выбирается из лодки. – У вас есть сводки о недавно пропавших?

– За последние месяцы никто не пропадал.

– В это время года в бухте много лодок. Женщина могла упасть за борт и утонуть.

– Однако, если она утонула несколько недель назад, за это время о ней наверняка сообщили бы.

Бен пожимает плечами:

– Возможно, она плавала в одиночку. И никто не успел понять, что она пропала.

Полицейский задумчиво смотрит на воду:

– Или кто-то не хотел, чтобы ее нашли.

На обратном пути в Вахту Броуди меня все еще терзает ужас от того, что произошло на пристани. Пусть самого тела я не видела, под синим брезентом явно скрывались человеческие очертания, и мое воображение принялось во всех жутких подробностях рисовать жалкие останки, на которые пришлось смотреть Бену. Я думаю о капитане Броуди, чье тело также поглотила и разрушила безжалостная стихия. Представляю, как страшно тонуть: руки и ноги молотят по воде, соленая жидкость захлестывает легкие… Воображаю подводное пиршество, когда рыбы и крабы набрасываются на мертвую плоть, а потом ошметки кожи и мышц, влекомые течением, натыкаются на острые как бритва кораллы. Что могло остаться от рослого и статного мужчины, который смотрел на меня с портрета, после полутора столетий под водой?

Свернув на подъездную аллею, я недовольно вздыхаю: перед домом припаркован фургон Неда. Я стала оставлять ключ плотникам, и они, разумеется, приехали сегодня поработать, но у меня совершенно нет настроения в очередной раз весь день слушать этот грохот. Я пробираюсь в дом лишь для того, чтобы собрать корзину для пикника – хлеб, сыр, оливки. Уже открытая бутылка красного вина взывает ко мне с кухонного стола, так что и ее я кладу в корзину.

Навьюченная ланчем и пледом, я спешу по испещренной лишайником скале, словно горная козочка, чтобы по тропе попасть на пляж. Обернувшись, я вижу Неда и Билли – они трудятся на вдовьей дорожке. Плотники так увлечены установкой новых перил, что не замечают меня. Я продолжаю путь мимо цветущих кустов шиповника, а затем спрыгиваю на галечный пляж, который обнаружила в первое же утро. На пляж, где меня никто не увидит. Расстилаю плед, выкладываю припасы. Пусть я потихоньку схожу с ума, но как нормально накрыть на стол, все еще помню. Да, это обычный пикник, однако я не лишаю застолье торжественности. Достаю полотняную салфетку, вилку, нож и стеклянный бокал. Первый глоток вина наполняет меня теплом. Вздохнув, я облокачиваюсь на валун и смотрю на море. Вода на удивление гладкая, ее поверхность ровная, словно зеркало. Вот именно этим мне и нужно было заняться сегодня – ничегонеделанием. Я буду нежиться на солнце, как черепаха, и пусть вино творит чудеса. Я забуду мертвую женщину, которую вытащили из воды. Забуду капитана Броуди, чьи кости разбросало по дну подводное течение. Сегодня мне необходимо исцеление.

И забвение. Больше всего на свете мне нужно все забыть.

Соленый воздух пробуждает аппетит, и я отламываю кусок хлеба, намазываю на него сыр бри, раз-два – и нет! Затем приходит черед оливок, с наслаждением поглощаю их и запиваю еще одним бокалом вина. И вот ланч съеден, бутылка риохи опустела, а я так хочу спать, что веки опускаются сами собой.

Я растягиваюсь на пледе, прикрываю лицо шляпой и проваливаюсь в глубокий сон без сновидений.

Меня будит холодная вода, намочившая ноги.

Спихнув в сторону шляпу, я смотрю вверх и вижу, что небо потемнело до фиолетового оттенка, а солнце окунается в море за валуном. Сколько же я проспала? Прилив уже накрыл половину моего пляжа, даже край пледа немного намок. С похмелья я нетвердо держусь на ногах, а потому весьма неуклюже собираю остатки пиршества и ковыляю прочь. Моя кожа нагрелась и раскраснелась, и мне страшно хочется выпить стакан газированной воды. И возможно, капельку розе.

По тропке я пробираюсь вверх, на утес. Там я останавливаюсь перевести дух и задираю голову, чтобы посмотреть на вдовью дорожку. То, что я вижу, заставляет меня застыть на месте. Пусть я не в силах разглядеть лицо, я знаю, кто там стоит.

Пускаюсь бегом в сторону дома – пустая бутылка, постукивая, перекатывается в корзине. По пути я теряю шляпу, но не возвращаюсь за ней и несусь дальше. Прыгаю по ступеням веранды и вваливаюсь в дверь. Плотники уехали, так что, кроме меня, в доме никого нет. В прихожей я бросаю на пол корзину для пикника, бутылка, должно быть, звякает при падении, однако я слышу только биение собственного сердца. Эта барабанная дробь усиливается, когда я начинаю подъем на второй этаж, а затем быстро шагаю по коридору к лестнице в башенку. У нижней ступени я останавливаюсь, прислушиваясь.

Наверху тишина.

Я вспоминаю человека с картины, глаза, что смотрели прямо на меня, на меня одну. Как хочется снова увидеть его лицо! Мне просто необходимо убедиться, что он настоящий! И вот я поднимаюсь по лестнице, слышу ее знакомый скрип, и лунный свет озаряет мне дорогу. Я делаю шаг в башенку, и меня обдает морским ароматом. Я узнаю аромат – это его запах. Он любил океан, и океан забрал его. Капитан нашел вечный покой в объятиях моря, но в этом доме по-прежнему хранятся его следы.

Я перехожу в другой конец заваленной инструментами комнаты – к выходу на вдовью дорожку. Все гнилые доски уже заменены, и впервые я оказываюсь на площадке. Там никого нет. Ни плотников, ни капитана Броуди. Я все еще ощущаю морской аромат, но в этот раз его несет ветер с океана.

– Капитан Броуди! – зову я. Не особенно ожидая ответа, я все равно надеюсь его услышать. – Я вас не боюсь. Я хочу с вами встретиться. Прошу, позвольте мне увидеть вас.

Ветер ерошит мои волосы. Он не холодный, веет нежным дыханием лета, несущим аромат роз и теплой земли. Запах суши. Я долго гляжу на море, как, наверное, смотрел когда-то и капитан, и жду, когда зазвучит его голос, но никто ко мне не обращается. Никто не появляется.

Он исчез.

8

Я лежу во мраке спальни, в очередной раз прислушиваясь к беготне мышей за стеной. Многие месяцы алкоголь был моим анестетиком, и мне удавалось заснуть, только напившись до полубессознательного состояния, однако сегодня, даже после двух бокалов виски, я совершенно не хочу спать. Я знаю – непонятно откуда, – что именно сегодня покажется капитан.

Дремавший рядом со мной Ганнибал внезапно зашевелился и уселся на кровати. Мыши затихли. Мир погрузился в тишину, и даже море прекратило свое ритмичное бормотание.

Комнату наводнил знакомый аромат. Запах океана.

Он здесь.

Я сажусь на постели – вены на шее пульсируют, а руки замерзли. Я осматриваю комнату, но вижу лишь зеленоватое свечение Ганнибаловых глаз – кот наблюдает за мной. Все спокойно и тихо. Запах океана усиливается, словно по комнате прокатились волны прибоя.

И вот у окна возникает завихрение тени. Это еще не фигура – лишь слабый намек на силуэт, обретающий форму в ночи.

– Я не боюсь вас, – объявляю я.

Тень уплывает куда-то, рассеиваясь, словно дым, и я почти теряю ее из виду.

– Прошу вас, вернитесь, капитан Броуди! – кричу я. – Вы ведь капитан Броуди, верно? Я хочу увидеть вас. И хочу понять, настоящий ли вы.

– Вопрос в том, настоящая ли ты.

Голос звучит невероятно ясно, где-то совсем рядом со мной.

Ахнув, я оборачиваюсь – и смотрю прямо в глаза Джеремии Броуди. Это не просто тень – нет, это мужчина из плоти и крови, с густыми черными волосами, посеребренными лунным светом. Глубоко посаженные глаза прикованы ко мне, и я почти ощущаю жар его взгляда. Именно это лицо я видела на картине: тот же тяжелый подбородок, тот же ястребиный нос. Капитан умер полтора столетия назад, но вот я смотрю на него – он вполне убедителен и реален, даже матрас проседает, когда он садится на кровать рядом со мной.

– Ты в моем доме.

– Теперь тут живу я. Я знаю, что дом ваш, но…

– Слишком многие забывают об этом.

– Я ни за что не забуду, никогда. Это ваш дом.

Он окидывает меня взглядом с ног до головы, задерживаясь на вырезе моей ночной сорочки. Потом снова сосредоточивает внимание на моем лице. Когда капитан дотрагивается до моей щеки, его пальцы кажутся мне невероятно теплыми.

– Эйва…

– Вы знаете, как меня зовут.

– Я знаю о тебе гораздо больше чем просто имя. Я чувствую твою боль. Я слышу, как ты плачешь во сне.

– Вы наблюдаете за мной?

– Кто-то же должен за тобой присматривать. Больше ведь некому?

От этой фразы у меня на глаза наворачиваются слезы. Он гладит меня по лицу – и его рука вовсе не кажется мне холодной, как у трупа. Джеремия Броуди живой, и его прикосновения заставляют меня трепетать.

– Здесь, в моем доме, ты найдешь то, что ищешь, – обещает он.

Я закрываю глаза и слегка вздрагиваю, когда он легонько сдвигает мою сорочку и целует меня в плечо. Его небритое лицо колется, и, вздохнув, я откидываю голову. Ночная сорочка соскальзывает с другого плеча, и лунный свет заливает мою грудь. Я вздрагиваю, оказавшись полностью на виду, однако взгляд Броуди не пугает меня. Его губы сливаются с моими, и я чувствую привкус соли и рома. Я жадно хватаю ртом воздух и ощущаю запах влажной шерстяной материи и морской воды. Аромат мужчины, который слишком долго жил на корабле, мужчины, жаждущего познать женщину.

С той же страстью я хочу познать мужчину.

– Я знаю, чего ты хочешь, – говорит он.

А хочу я его. Мне нужно, чтобы он заставил меня забыть обо всем, кроме одного: каково это – быть в объятиях мужчины. Я откидываюсь на спину, и вот уже он сверху, придавил меня к матрасу всем своим телом. Он хватает меня за запястья и прижимает их к кровати у меня над головой. Я не могу сопротивляться. И не хочу.

– Я знаю, что тебе нужно.

Я потрясенно сквозь зубы втягиваю воздух, когда его пальцы сжимают мою грудь. Это вовсе не нежное прикосновение, это настоящий захват; я даже морщусь, словно он только что оставил свое клеймо на моей коже.

– И я знаю, чего ты заслуживаешь.

Мои глаза резко раскрываются. Я смотрю в пустоту – передо мной никого и ничего нет. Бешено шарю взглядом по комнате – замечаю очертания мебели, свет луны на полу. А еще вижу зеленые глаза Ганнибала – он бдительно, как всегда, наблюдает за мной.

– Джеремия? – шепчу я.

Но ответа нет.

Меня будит вой электропилы, я открываю глаза и щурюсь от ослепительного солнечного света. Простыни перекручены вокруг моих ног, под бедрами белье влажное. Даже теперь я все еще мокрая и до боли хочу этого мужчину.

«Был ли он здесь на самом деле?»

Заскрипели ступени под тяжелыми шагами, кто-то прошел наверх, и в башенке застучали молотком. Билли и Нед снова приступили к работе, а прямо под ними, вот здесь, лежу я, расставив ноги, и моя кожа пылает от желания. И вдруг я чувствую себя на виду у всех и смущаюсь. Выбравшись из постели, натягиваю ту же одежду, в которой была накануне. Она лежит на полу, я даже вспомнить не могу, когда и как сняла ее. Ганнибал уже трогает лапой запертую дверь и издает нетерпеливое «мяу». Стоит мне приоткрыть ее, как он мчится вниз по лестнице, в кухню. Разумеется, он хочет завтракать.

Я иду не за ним, а направляюсь в башенку; там, в стене, с ужасом вижу большую дыру. Билли и Нед пробили гипсокартон и теперь стоят, внимательно разглядывая открывшуюся нишу.

– Что это такое, черт возьми? – спрашиваю я.

Обернувшись, Нед хмурится: он увидел мои взлохмаченные волосы.

– Бог мой! Надеюсь, мы вас не разбудили?

– Гм, да. Разбудили. – Я тру глаза. – Который час?

– Полдесятого. Мы постучали во входную дверь, но вы не откликнулись. И мы подумали, что вы отправились на прогулку или куда-нибудь еще.

– Что это с вами? – спрашивает Билли, указывая на мое предплечье.

Я опускаю взгляд на полосы от когтей.

– А, ничего. Ганнибал оцарапал меня на днях.

– Я имел в виду другую руку.

– А что?

Смотрю на синяк, опоясавший запястье, будто уродливый синий браслет. Откуда он взялся? Впрочем, я не помнила и того, как ушибла ногу несколько дней назад.

Я подумала о капитане и о том, как он прижимал к кровати мои руки. Я помню тяжесть его тела, вкус его губ. Но это был всего-навсего сон, а сны ведь не оставляют синяков. Может, я споткнулась во тьме где-то на полпути из туалета? А может, ударилась вчера днем на пляже? Я могла приложиться где-нибудь о камень и не ощутить боли, напившись вина до полубеспамятства.

У меня так пересохло в горле, что я с трудом отвечаю на вопрос Билли:

– Возможно, я схлопотала это, когда готовила. Иногда я так увлекаюсь, что могу случайно стукнуться и ничего не почувствовать. – Страшно хочется сбежать, и я отворачиваюсь от плотников. – Мне просто необходима чашка кофе. Я сварю его – присоединяйтесь, если хотите.

– Сначала взгляните, что мы нашли за стеной, – предлагает Нед.

Он вытаскивает еще один кусок гипсокартона, увеличивая обзор ниши.

Я заглядываю в прореху и вижу поблескивающий латунный подсвечник и стены, выкрашенные в мятно-зеленый цвет.

– Это маленький альков. Как странно.

– Пол там все еще в хорошем состоянии. И посмотрите на лепнину под потолком. Такая была в доме, когда его построили. Это пространство будто из мемориальной капсулы – оно не изменилось за все эти годы.

– С какой стати кому-то понадобилось отгородить альков?

– Мы с Артуром побеседовали на эту тему, но никому не пришло в голову хорошей мысли. Мы считаем, что это было сделано еще до его тетушки.

– Вероятно, это пространство для контрабандистов – там они хранили выпивку, – предполагает Билли. – А может, прятали сокровища.

– Здесь нигде не видно двери – ни войти, ни выйти. – Нед качает головой. – Нет, это место было замуровано, точно могила. Кто-то решил стереть сам факт его существования.

Невольно вздрагиваю, заглядывая внутрь комнаты, которая замерла во времени примерно поколение назад. Что за скандальная история могла заставить кого-то замуровать это пространство, замаскировать нишу гипсокартоном, чтобы навсегда скрыть альков от чужих глаз? Какую тайну пытался сохранить этот человек?

– Артур хочет, чтобы мы вскрыли нишу и покрасили там стены в тот же цвет, что и во всей башенке, – сообщает Нед. – Вдобавок придется отполировать и покрыть лаком полы, это займет еще неделю-другую. Мы уже несколько месяцев работаем здесь, и я начинаю думать, что не закончим никогда.

– Безумный старый дом, – замечает Билли, поднимая с пола кувалду. – Интересно, что же еще он скрывает…

Билли и Нед сидят за моим кухонным столом, широко улыбаясь, – я ставлю перед ними дымящиеся тарелки, от которых идет аромат говядины и лаврового листа.

– Я все утро принюхивался – так вкусно пахло! – признается Билли, чей бесконечный аппетит не перестает удивлять меня. С большим рвением он берется за ложку. – Нам было любопытно, что вы тут сварганили.

– Лабскаус, – отвечаю я.

– По мне, это жаркое из говядины. – Он проглатывает полную ложку и вздыхает, прикрыв глаза от глубочайшего удовлетворения. – Что бы это ни было, ощущение такое, будто я помер и отправился в рай.

– Еще это блюдо называют матросским рагу, – поясняю я, когда оба плотника принимаются с аппетитом есть. – Рецепт восходит к викингам, только те использовали рыбу. И пока он странствовал по миру, моряки постепенно заменили рыбу говядиной.

– Классно, что говядиной! – бормочет Билли.

– И пивом, – добавляю я. – В этом блюде очень и очень много пива.

Билли поднимает над головой кулак:

– Ура пиву!

– Ну же, Билли, вы не можете просто вдыхать аромат. Вы должны сказать, что вы об этом думаете.

– Я бы съел еще тарелку.

Кто бы сомневался! Когда речь заходит о еде, Билли самый неразборчивый человек из тех, кого мне приходилось встречать. Он проглотит и жареный башмак, если поставить его перед ним на стол.

А вот Нед неторопливо зачерпывает ложкой кусочки картофеля и говядины, а потом задумчиво жует.

– Надо понимать, это куда вкуснее того блюда, которое ели матросы в давние времена, – заключает он. – Этот рецепт непременно должен войти в книгу, Эйва.

– Я тоже так думаю. Рада получить печать одобрения от Неда Хаскелла.

– А что вы приготовите нам на следующей неделе? – интересуется Билли.

И получает кулаком в плечо от Неда.

– Эйва готовит не для нас. Она исследует рецепты для своей книги.

В эту книгу войдет несколько десятков достойных рецептов, от старинного франкоканадского пирога туртьер со свининой – ароматного, истекающего нежным жирком, – до седла оленя с ягодами можжевельника и множества блюд из соленой трески. Сейчас я могу испробовать все это на жителях штата Мэн, мужчинах со здоровым аппетитом.

Билли быстро управляется с жарким и уходит наверх, чтобы взяться за работу, а вот Нед задерживается за столом, наслаждаясь последними ложками еды.

– Нам будет очень грустно, когда мы закончим работать в вашей башенке, – признается он.

– Мне тоже будет жаль потерять своих дегустаторов.

– Я не сомневаюсь, Эйва, что к вам выстроится огромная очередь добровольцев.

У меня пиликает мобильный, и на дисплее всплывает имя моего редактора. Я старалась избегать разговоров с ним, однако общаться рано или поздно придется. Если не ответить сейчас, он будет настойчиво звонить каждый день.

– Здравствуй, Саймон, – говорю я.

– Так, значит, тебя не съел медведь?

– Прости, что не перезвонила раньше. Завтра я пришлю тебе еще несколько глав.

– Скотт полагает, что мы должны приехать и уволочь тебя домой.

– Я не хочу, чтобы меня тащили домой. Я хочу продолжать работать. Мне просто нужно было удрать.

– Удрать? От кого?

Я умолкаю, не зная, что ответить, и смотрю на Неда – он тактично поднялся и понес свою опустевшую тарелку в мойку.

– У меня полно дел, вот и все, – говорю я.

– О! И как его зовут?

– Ну а теперь ты и вовсе попал пальцем в небо. Позвоню тебе на следующей неделе.

Нажав отбой, смотрю на Неда, который тщательно моет посуду. В свои пятьдесят восемь лет он все еще строен – атлетически сложенный мужчина, который привык к физической работе, – однако в нем есть не только сила, за его молчанием скрывается какая-то тайна. Этот человек умеет слушать и смотреть, он воспринимает куда больше, чем мы догадываемся. Мне становится любопытно: что он думает обо мне? Возможно, он считает странным, что я отгородилась от внешнего мира в этом прекрасном доме, оставив при себе единственного компаньона – кота-бандита.

– Вам не обязательно мыть посуду, – говорю я ему.

– Да ничего. Не люблю оставлять после себя беспорядок. – Он ополаскивает тарелку, а затем берет кухонное полотенце. – Такой уж я человек.

– Вы сказали, что работаете в этом доме уже несколько месяцев.

– Почти полгода.

– Значит, вы знаете женщину, которая жила здесь до меня? По-моему, ее зовут Шарлотта.

– Хорошая женщина. Она учительница начальной школы в Бостоне. Мне казалось, ей тут нравится, так что я удивился, когда она собрала вещи и уехала из городка.

– Она не объяснила почему?

– Ни слова не сказала. Однажды приходим – а ее нет. – Вытерев тарелку, Нед ставит ее в шкаф – как раз на место. – Билли был немножко влюблен в нее, поэтому страшно огорчился, что она даже не попрощалась.

– А она рассказывала что-нибудь… мм… странное об этом доме?

– Странное?

– Ну например, говорила о необъяснимых запахах и звуках? Или о чем-то вроде этого?

– О чем?

– У нее не возникало ощущения, что кто-то… наблюдает за ней?

Обернувшись, плотник смотрит на меня. Я рада, что он, по крайней мере, решил обдумать мой вопрос.

– Ну… она и правда спрашивала насчет занавесок, – в конце концов произносит он.

– Каких занавесок?

– Она просила повесить занавески в ее спальне, чтобы никто не смог заглядывать внутрь. Я заметил, что окна смотрят на море и оттуда некому за ней наблюдать, но она потребовала, чтобы я поговорил об этом с владельцем. Через неделю она уехала из городка. Мы так и не успели выполнить ее просьбу.

Я холодею. Значит, у Шарлотты тоже было такое ощущение – что она не одна в этом доме, что за ней кто-то наблюдает. Однако занавески не скроют тебя от взгляда того, кого уже нет в живых…

Нед отправился наверх в башенку, а я падаю на стул возле кухонного стола и сижу там, массируя виски в попытке стереть воспоминания о прошедшей ночи. Если обдумывать все это при свете дня, иначе как сном мои видения не назовешь. Ну конечно, это был сон, потому что иное просто невозможно: давно умерший мужчина попытался заняться со мной любовью.

Нет, не так. То, что произошло прошлой ночью, любовью назвать сложно, это скорее попытка завладеть, подчинить себе. Пусть это пугает меня, но я жажду продолжения. «Я знаю, чего ты заслуживаешь», – сказал он. Откуда-то ему известно о моей тайне, о причине моего стыда. Он знает о ней, потому что наблюдает за мной.

Неужели он следит за мной и в эту минуту?

Выпрямившись на стуле, я нервно оглядываю кухню. Разумеется, здесь никого нет. Да и в моей спальне прошлой ночью никого не было, кроме фантома, созданного моим одиночеством. В конце концов, призрак – идеальный возлюбленный для каждой женщины. У меня нет необходимости очаровывать его или волноваться, что я слишком старая, толстая и некрасивая. Он не станет толкать меня во сне или раскидывать по спальне свои ботинки и носки. Он материализуется, когда мне хочется любви, а утром весьма кстати испаряется. И мне никогда не придется готовить ему завтрак.

В моем смехе слышится пронзительная нотка безумия. Или я схожу с ума – или в моем доме и правда обитает призрак.

Я понятия не имею, с кем поговорить и кому довериться. В отчаянии открываю ноутбук. На экране высвечивается последний документ, над которым я работала, – список ингредиентов для очередного рецепта: сливки из цельного молока, несколько чайных ложек сливочного масла и очищенные устрицы, объединенные в густое рагу, которое тушилось на чугунных плитах по всему побережью Новой Англии. Закрыв файл, я запускаю поисковик. Но что, черт возьми, я должна искать? Контакты местного психиатра?

Вместо этого я набираю: «Есть ли привидения в моем доме?»

К моему удивлению, на экране появляется список сайтов. Я щелкаю мышью на первой же ссылке.

Многие считают, что их дом населен привидениями, но в большинстве случаев подобным переживаниям находится логическое объяснение. Вот некоторые необычные явления, которые часто описывают:

– странное поведение домашних животных;

– непонятные звуки (шаги, скрипы), когда дома больше никого нет;

– предметы, исчезающие и снова появляющиеся на других местах;

– ощущение, что за тобой кто-то наблюдает…

Я отрываю взгляд от экрана и снова озираюсь, вспоминая о том, что капитан сказал прошлой ночью. «Кто-то же должен присматривать за тобой». По поводу странного поведения животных: Ганнибал так увлеченно уплетает свой обед, что вообще не поднимает головы от миски. Совершенно обычное поведение для Господина Толстяка.

Я пролистываю текст на сайте до следующей страницы.

– появление силуэтов, смутно напоминающих людей, или подвижных теней;

– ощущение, что до тебя дотрагиваются;

– приглушенные голоса;

– необъяснимые запахи, которые возникают и исчезают.

Перечитываю четыре последних абзаца. Бог мой, я испытала все! И это были не просто прикосновения и приглушенные голоса. Я чувствовала на себе тяжесть мужского тела. И до сих пор ощущаю, как сливались наши губы. Я глубоко втягиваю воздух, чтобы успокоиться. Это сколько же человек в отчаянии искали ответы в Интернете? И опасались, что сходят с ума?

Я снова переключаю внимание на дисплей ноутбука.

Что делать, если вы считайте, будто в вашем доме привидение:

– наблюдайте и документируете каждое странное происшествие, записывайте время и место необычного явления;

– записывайте на видео любые физические или звуковые явления, всегда держите при себе мобильный телефон;

– посоветуйтесь со специалистом.

Со специалистом. Где, черт возьми, взять такого?

– Ну и кому ты позвонишь? – спрашиваю я вслух и снова разражаюсь безумным смехом.

Вернувшись к поисковику, я набираю: «Исследование призраков в Мэне».

На экране появляется новый список ссылок. Большинство сайтов посвящено историям о домах с привидениями; судя по всему, в Мэне родилось множество подобных легенд и некоторые даже превратились в телепрограммы. Призраки в гостиницах, призраки на шоссе, призраки в кинотеатрах. Я пролистываю список, и скептицизм мой растет. Это скорее не настоящие привидения, а страшные истории, которые обычно рассказывают у костра. «Скиталица в белом». «Мужчина в цилиндре». Я пролистываю очередную страницу и уже решаю закрыть поисковик, как вдруг вижу в самом конце интересную ссылку:

«Помощь тем, у кого в доме обитает привидение. Профессиональное исследование призраков, штат Мэн».

Я щелкаю на ссылку. Сайт весьма скудный – лишь краткое заявление о целях:

Мы исследуем и документируем паранормальные события в штате Мэн. Мы также выполняем функции центра сбора и обработки информации, предоставляя эмоциональную и материально-техническую поддержку тем, кто столкнулся с паранормальными явлениями.

Тут же – контактная форма, однако номер телефона не указан.

Я набираю свое имя и номер мобильного. В графе «Причины обращения» пишу: «Полагаю, в моем доме призрак. Я не знаю, что с этим делать» – и нажимаю «Отправить».

Письмо улетает в Сеть, и я почти сразу начинаю чувствовать себя дурой. Неужели я и вправду написала охотнику за привидениями? Любопытно, что бы сказала моя сестра Люси, если бы узнала об этом? Всегда логично рассуждающая Люси, чья медицинская карьера связана с наукой. Сейчас я нуждаюсь в совете сестры, как никогда, однако звонить ей я бы не отважилась. Я боюсь того, что она скажет мне, и особенно того, что скажу ей я. Своему старинному другу и редактору Саймону я тоже не могу позвонить, так как он наверняка посмеется надо мной и заявит, что у меня крыша поехала. А потом напомнит, как сильно я задержала рукопись.

Изо всех сил пытаясь отвлечься, я выскребаю остатки жаркого в миску и несу ее в холодильник. Дернув за ручку, я утыкаюсь взглядом в бутылку совиньона блан, что поблескивает внутри холодильника. Она выглядит так соблазнительно, что я уже чувствую на языке прохладную и свежую едкость алкоголя. Бутылка взывает ко мне так настойчиво, что я почти не вслушиваюсь в окружающие звуки, а потому чуть не пропускаю дзиньк упавшего в мой ящик сообщения.

Я поворачиваюсь к ноутбуку. Сообщение пришло с незнакомого адреса, но я все равно открываю его.

ОТ: МЕЙВ КЕРРИДВИН

ТЕМА: ВАШИ ПРИЗРАКИ

КОГДА ВЫ ХОТЕЛИ БЫ ВСТРЕТИТЬСЯ?

9

Городок Транквилити, где живет охотница за привидениями, находится в двух часах езды от Такер-Коува. Если верить карте, напрямую там всего пятьдесят пять миль, но старое мэнское выражение «Отсюда туда не попасть» как нельзя лучше описывает мои передвижения; потихоньку, сворачивая с одной дороги на другую, я следую по направлению от побережья вглубь материка. Я еду мимо заброшенных ферм с разваливающимися сараями и залежей, поросших молодыми деревцами, прямиком в леса. Сюда из-за густых крон вообще не проникает солнечный свет. Мой навигатор ведет меня по дорогам, которые, кажется, тянутся в никуда, но я послушно следую указаниям противного голоса, раздающегося из динамика, потому что совершенно не понимаю, где нахожусь. В последний раз я видела чью-то машину много миль назад и уже всерьез начала задумываться, а не петляю ли я кругами: куда ни глянь – сплошные деревья, а повороты ничем не отличаются.

И тут мне на глаза попадается придорожный почтовый ящик со светло-голубой бабочкой, на котором краской выведено: «№ 41». Я прибыла в нужное место.

Моя машина подпрыгивает на грунтовой подъездной аллее, и деревья расступаются, открывая вид на дом Мейв Керридвин. По моим представлениям, жилище охотника за привидениями должно быть темным и зловещим, но этот коттедж в лесу выглядит словно домик, где гость наверняка обнаружит семерых очаровательных гномиков. Выбравшись из машины, я слышу позвякивание ветряных колокольчиков. За домом раскинулась березовая рощица; белые стволы кажутся призрачными стражами леса. На солнечном участке перед коттеджем красуется маленький огород, где цветут шалфей и кошачья мята.

Я иду по засыпанной щебенкой дорожке через огород. Здесь полно моих хороших знакомцев, без которых нечего делать у плиты, – узнаю́ тимьян и розмарин, петрушку и эстрагон, шалфей и орегано. Но тут растут и другие, неизвестные мне травы; в этом волшебном лесном уголке невольно задаешься вопросом: для каких таинственных нужд они могут использоваться? Может, для любовных зелий, а может, для изгнания дьявола? Я нагибаюсь, чтобы рассмотреть странную лозу с черными ягодами и лиловыми цветочками.

Выпрямляюсь и вздрагиваю от неожиданности: с веранды за мной наблюдает женщина. Давно ли она там стоит?

– Я рада, что вы добрались сюда, Эйва, – произносит она. – По дороге так легко заблудиться.

Мейв Керридвин, по-моему, вовсе не похожа на охотницу за привидениями. В ней нет ничего мистического или пугающего; это хрупкая женщина с некрасивым, но приятным лицом. Солнце покрыло ее кожу веснушками и прочертило глубокие морщинки вокруг карих глаз. В темных волосах серебрится седина. Я не могу представить, как эта женщина вступает в контакт с привидениями или изгоняет демонов; судя по виду, она скорее угощает их печеньем собственного изготовления.

– Прошу прощения, что вам пришлось потратить столько времени, чтобы встретиться со мной. Обычно я сама езжу к клиентам на дом, однако моя машина все еще в ремонте.

– Ничего страшного. У меня как раз было настроение уехать на целый день. – Я смотрю на огород. – Какая красота! Я пишу кулинарные книги и всегда охочусь за новыми приправами.

– Ну, это растение не стоит добавлять в еду, – отвечает она, указывая на куст, который я разглядывала. – Это белладонна. Смертельно опасный паслен. Можно умереть от нескольких ягод.

– И зачем же вы его выращиваете?

– Все растения используются по-разному, даже ядовитые. Раствор белладонны можно применять для анестезии или при язвенной болезни. – Она улыбается. – Входите же. Обещаю, что вам в чай я не добавлю ничего, кроме меда.

Я переступаю порог и на мгновение замираю, с интересом оглядывая зеркала, что висят почти на каждой стене. Одни представляют собой просто осколок стекла, другие высятся от пола до потолка. Некоторые – в роскошных рамах. Куда ни посмотри, везде что-нибудь да движется – это я верчусь от одного отражения к другому.

– Как видите, я помешана на зеркалах, – признается хозяйка. – Кто-то собирает фарфоровых лягушек, а я вот – зеркала со всего света. – Она поочередно указывает на свои сокровища, пока мы идем по коридору: – Это из Гватемалы. А это из Индии. Малайзия. Словения. В любой точке земного шара люди хотят любоваться собой. Даже гвинейцы любят сидеть и смотреть на собственное отражение.

Остановившись, я разглядываю особо интересный экземпляр. Круглое зеркало в жестяной раме с изображением гротескных пугающих лиц. Демонов.

– Интересное у вас хобби, – бормочу я.

– Это не только хобби, а еще и защита.

– Защита от чего? – хмурюсь я.

– В некоторых культурах считается, что зеркала таят в себе опасность. Мол, они служат порталами в иные миры и через них духи могут перемещаться туда-сюда и проказничать. Однако китайцы верят в защитные свойства зеркал и вешают их за пределами дома, чтобы отпугивать духов. Стоит демону увидеть собственное отражение, он в страхе исчезает и перестает докучать вам. – Она указывает на зеркало, висящее над дверью в кухню, с рамой, которая выкрашена в ярко-зеленый и золотой. – Это зеркало Багуа[3]. Видите, оно выгнуто? Это чтобы поглощать негативную энергию, которая благодаря ему не попадает в кухню. – Она замечает сомнение на моем лице. – Вы считает, что все это ерунда, верно?

– Я всегда скептически относилась к сверхъестественному.

– И вот куда это привело вас, – улыбается Мейв.

Мы сидим у нее в кухне, где с оконного карниза свисают кристаллы, отбрасывая на стены маленькие радуги. В этом помещении зеркал нет – вероятно, хозяйка считает, что кухня защищена от вторжений, поскольку по всему коридору развешены отгоняющие демонов зеркала. Я очень рада, что здесь их нет. Как и демоны, я побаиваюсь собственного отражения, избегаю смотреть в собственные глаза.

Мейв ставит на стол дымящиеся чашки с ромашковым чаем и садится напротив меня.

– А теперь расскажите мне о своем привидении.

Я робко усмехаюсь:

– Прошу прощения, но это звучит забавно.

– Разумеется. Вы ведь не верите в духов.

– И правда не верю. Никогда не верила. Я всегда считала, что люди, которые в это верят, – сумасшедшие или фантазеры, каких мало, но теперь ума не приложу, как объяснить то, что происходит в моем доме.

– Вы считаете, что происходит нечто сверхъестественное?

– Я не знаю. Ясно одно: я не выдумала все это.

– Не сомневаюсь, что это так. Однако в старых домах обычно скрипучие полы. Дерево разбухает и усыхает. Из кранов капает.

– Все это не объясняет мои видения. И ощущения, когда он ко мне прикасается.

Брови Мейв плывут вверх.

– Кто-то прикасается к вам?

– Да.

– К чему конкретно?

– К лицу. Он прикасается к моему лицу.

Мне не хочется рассказывать ей, к чему еще он прикасается. И как он своим весом прижимает меня к кровати.

– По телефону вы сказали, что ощущаете еще и запахи. Необычные ароматы.

– Запах всегда возникает перед самым появлением призрака, и обычно это первое, на что я обращаю внимание.

– Запахи часто описывают как сигналы присутствия потустороннего. Это неприятный запах?

– Нет. Что-то вроде… вроде ветра с океана. Аромат моря.

– Что еще вы замечаете? Вы говорили, что ваш кот часто ведет себя странно.

– Думаю, кот в курсе. Мне кажется, он видит… моего гостя.

Кивнув, Мейв делает глоток чая. Похоже, ее вовсе не удивляет мой рассказ, который кажется совершенно невероятным, и безмятежность Мейв постепенно успокаивает меня. Я склоняюсь к мысли, что моя история звучит не так уж дико.

– А что вы видите, Эйва? Опишите это.

– Я вижу мужчину. Он моего возраста, высокий, с густыми черными волосами.

– Полностью воплощенное видение.

– Да, с головы до ног. – «И даже больше», – добавляю я про себя. – На нем черный китель. Простой, без украшений. Как тот, в котором капитан Броуди изображен на портрете.

– Капитан Броуди – человек, который построил ваш дом?

Я киваю:

– Его портрет висит в здании Исторического общества Такер-Коува. Говорят, капитан погиб в плавании, что объясняет запах моря, который я ощущаю перед каждым его появлением. Обращаясь ко мне, он утверждает: «Ты в моем доме». Он верит, что дом по-прежнему его. Я не уверена, что он осведомлен о факте собственной смерти. – Я очень хочу, чтобы она мне поверила; бросив взгляд на стол, замечаю, как нервно сжались в кулак мои пальцы. – Это капитан Броуди. Я не сомневаюсь.

– Вы хорошо чувствуете себя в этом доме?

– Теперь да.

– А раньше нет?

– Когда я впервые увидела его с улицы, дом показался мне недобрым, будто бы не хотел, чтобы я входила. А потом я оказалась внутри и ощутила запах моря. И вдруг мне стало уютно. Показалось, что дом принял меня.

– Так, значит, вы совсем не боитесь?

– Поначалу боялась, а сейчас нет. Больше не боюсь. А надо?

– В зависимости от того, с чем вам пришлось столкнуться. Я имею в виду: только ли в призраке дело?

– А в чем же еще?

Мейв медлит, и я впервые чувствую ее волнение, словно она боится высказать свои истинные мысли.

– Призраки – духи умерших, которые не смогли навсегда покинуть этот мир, – поясняет она. – Они задерживаются на земле, потому что не закончили какое-то дело. А кто-то застревает здесь, не понимая, что уже умер.

– Как капитан Броуди.

– Возможно. Будем надеяться, так оно и есть. То есть вас посещает безопасный призрак.

– А есть опасные призраки?

– Это зависит от того, какими людьми они были при жизни. Дух хорошего человека обычно безобиден. Раз данный объект не пугает вас, вероятно, он к вам расположен. Более того, призрак, который принял вас в своем доме, может попытаться оказать вам покровительство, от чего-то защитить.

– Значит, мне не о чем беспокоиться?

Она тянется к своей чашке и снова делает глоток.

– Вероятно, не о чем.

Мне не нравится, что она повторяет это слово – «вероятно». И не нравится смысл, который она в него вкладывает.

– Может, я все-таки должна о чем-то волноваться?

– Есть, скажем так, некие сущности, способные привязаться к дому. Порой их привлекает негативная энергия. Например, полтергейст, кажется, появляется в жилищах, где обитают дети-подростки. Или там, где семьи переживают эмоциональные потрясения.

– Я живу одна.

– А не было ли у вас в недавнем прошлом личной драмы?

С чего начать? Я могла бы сообщить Мейв, что последние восемь месяцев я парализована чувством стыда. Могла бы рассказать, что сбежала из Бостона, потому что не в силах примириться со своим прошлым. Но обо всем этом я умалчиваю и отвечаю просто:

– Я пытаюсь закончить книгу. Просрочила сдачу почти на год, и мой редактор постоянно напоминает мне об этом. Так что да, ситуация стрессовая. – Мейв изучает мое лицо, просто буравит меня взглядом, поэтому, прежде чем задать вопрос, я отвожу глаза. – А если это и правда полтергейст, как его узнать?

– Он порой проявляется очень ощутимо. Перемещает или приподнимает предметы. В доме летает посуда, с шумом захлопываются двери. Бывает даже насилие.

Я вскидываю голову:

– Насилие?

– Но такого у вас не было. Верно?

Я колеблюсь.

– Не было.

Верит ли она мне? Ее молчание выражает сомнение, но спустя мгновение Мейв продолжает разговор:

– Я займусь исследованием прошлого вашего дома, узнаю, есть ли подробности, объясняющие присутствие привидения. А потом можно будет решить, как улучшить ситуацию.

– Улучшить? Вы имеете в виду: отделаться от призрака?

– Существует много способов избавления от подобных феноменов. События, о которых вы говорили, происходят ежедневно?

– Нет.

– Когда это было в последний раз?

Я опускаю глаза на свою чашку с чаем:

– Три ночи назад.

Три ночи я пролежала без сна, ожидая, когда снова появится капитан. Размышляя: а вдруг я просто-напросто придумала его? Беспокоясь, что я больше его не увижу…

– Мне бы не хотелось отпугивать призрака, – признаюсь я. – Мне просто нужно понять и подтвердить, что все происходило на самом деле.

– Значит, вы собираетесь смириться с его присутствием?

– А что еще я могу сделать?

– Вы можете попросить его уйти.

– Так просто?

– Иногда этого достаточно. У меня были клиенты, которые просили призрака освободить их жилище и перебраться в другое место. И все – проблема решалась. Если вы хотите отделаться от своего гостя, я могу вам помочь.

На мгновение я умолкаю, представляя, что больше никогда не увижу капитана во тьме. И больше никогда не почувствую его рядом… Он не будет присматривать за мной. Защищать меня. Не скажет: «Под моим кровом тебе никто не причинит вреда».

– Вы хотите жить в доме с привидением? – удивляется Мейв.

Я киваю:

– Пусть это покажется странным, однако я чувствую себя в бо́льшей безопасности, зная, что он рядом.

– Тогда разумнее всего ничего не предпринимать. Тем временем я разыщу информацию о Вахте Броуди. В архивах Библиотеки штата Мэн в Огасте собраны газеты за пару сотен лет, а у меня есть подруга, которая там работает.

– Что именно вы будете искать?

– Трагические события, которые происходили в этом доме. Смерти, самоубийства, убийства. Отчеты о каких-либо сверхъестественных явлениях.

– Я уже знаю об одной трагедии, которая произошла в этом доме. Мне рассказал о ней плотник. Это случилось лет двадцать назад в ночь на Хеллоуин. Какие-то подростки вломились в дом, напились и стали буянить. Одна девочка упала со вдовьей дорожки и разбилась насмерть.

– Вот видите, кто-то там все-таки умер.

– Но это всего-навсего несчастный случай. И единственная трагедия, о которой мне известно.

Мейв медленно переводит взгляд на кухонное окно, увешанное разноцветными кристаллами.

– Если бы в этом доме умер кто-нибудь еще, у меня появились бы вопросы.

– Какие вопросы?

Она смотрит на меня:

– Действительно ли ваша проблема связана с призраком?

Ранним вечером я пускаюсь в обратный путь – в Такер-Коув. По пути я заезжаю в придорожный ресторанчик, чтобы поужинать и обдумать слова Мейв: «Существует много способов избавления от подобных феноменов… Я могу вам помочь». Есть много способов заставить капитана Броуди навсегда исчезнуть. Но я хочу совсем другого, даже до разговора с Мейв я прекрасно понимала это. Я просто-напросто желаю, чтобы мне поверили. Хочется знать, что все увиденное и пережитое в Вахте Броуди было по-настоящему. Нет, я вовсе не боюсь призрака капитана Броуди!

Я в ужасе оттого, что, возможно, его не существует и я просто схожу с ума.

Ожидая, когда принесут заказанную мной жареную курицу, я просматриваю сообщения на своем телефоне. Во время разговора с Мейв я выключила звук, так что теперь в мобильном появилось несколько голосовых сообщений. Первое оставил мой редактор Саймон, который снова звонил справиться о состоянии дел с просроченной рукописью. «Главы, которые ты прислала, великолепны! Когда я увижу продолжение? А еще нам нужно поговорить о новой дате выхода книги».

Завтра напишу ему по электронной почте. Могу доложить, по крайней мере, следующее: работа идет бойко (и мои плотники уже набирают вес). Пролистываю сообщения дальше и вижу еще два голосовых – это спам, – а потом знакомый номер.

В 13:23 звонила Люси.

Пропускаю ее сообщение. Я не в силах слышать ее голос.

Вместо этого я переключаюсь на еду, которую только что принесли. Жареная курица суховата и волокниста, а картофельное пюре, судя по вкусу, из порошка. Несмотря на то что я не обедала, аппетит у меня не проснулся, однако поесть нужно непременно. Я не стану думать о Люси, Саймоне и книге, которую мне нужно дописать. Нет, я лучше подумаю о призраке: это так приятно отвлекает от грустных мыслей! Мейв заверила меня, что и другие люди, люди в здравом уме, видят призраков. Я совершенно не прочь побыть в компании привидения, ведь в доме полно места для нас обоих. Какой же одинокой женщине не захочется делить постель с бравым капитаном?

«Где вы были, капитан Броуди? Увижу ли я вас сегодня?»

Я плачу за ужин, к которому почти не притронулась, и снова выезжаю на дорогу.

Домой попадаю уже кромешной ночью. Кругом так темно, что на веранду мне приходится подниматься ощупью; добравшись до входной двери, я останавливаюсь – у меня звенит каждый нерв. Даже во мраке я вижу, что дверь приоткрыта.

Сегодня пятница, значит Билли и Нед должны были работать в доме, но они ни за что не оставили бы дверь незапертой. Я вспоминаю, у кого еще могли быть ключи. Донна Бранка. Артур Шербрук. Женщина, которая жила здесь до меня. Могла ли Шарлотта забрать с собой ключ, когда уезжала? Неужели кто-то еще завладел им?

Из дома раздается громогласное «мяу», и Ганнибал высовывает голову, чтобы поприветствовать меня. Мой хитроумный мейн-кун давно умеет поворачивать ручки и толчком открывать двери, и вид у него сейчас совершенно невозмутимый. А если он не встревожен, то здесь наверняка все в порядке.

Я слегка толкаю дверь, и она издает невероятно громкий скрип. Щелкнув выключателем в прихожей, я не вижу ничего необычного. Ганнибал сидит у моих ног и, шевеля хвостом, мяукает: требует ужин. Видно, все-таки Нед забыл запереть дверь. А может быть, Ганнибал умудрился ее открыть.

«Вероятно, это сделал призрак». Вслед за Ганнибалом я иду в кухню и включаю свет. Кот мчится к шкафу, где, как ему известно, хранится кошачья еда, но я уже не смотрю на своего питомца. Мое внимание привлек комок земли на полу.

И след ботинка.

Я замечаю второй отпечаток, а потом третий, и следы приводят меня к началу пути – открытому настежь кухонному окну.

10

Полиция обыскивает каждую комнату, каждый шкаф в моем доме. Говоря «полиция», я подразумеваю офицеров Квинна и Тарра. «Заяц и черепаха» – первое, что пришло мне в голову, когда я увидела, как они выходят из патрульной машины. Тот, что моложе, Квинн, скакнул с пассажирского сиденья, словно резвый кролик, а Тарр, полицейский лет пятидесяти, долго поднимал с водительского кресла свое грузное тело и выдавливал его наружу. Неудивительно, что медлительный Тарр целых сорок пять минут ехал по моему вызову на номер 911!

Но все-таки они прибыли и теперь работают по этому взлому с серьезностью, применимой разве что к расследованию убийства. Вслед за мной они поднимаются наверх, в спальни, при этом Квинн несется, перепрыгивая через ступеньки, а Тарр еле тащится позади. Я подтверждаю, что на первый взгляд ничего не пропало, все на месте. Пока Тарр дотошно заносит показания в блокнот, Квинн обыскивает шкафы, а потом мчится в башенку, чтобы удостовериться: взломщика там нет.

Вновь очутившись внизу, в кухне, полицейские внимательно разглядывают следы обуви, которые не могут быть моими, потому что слишком велики. Затем Тарр поворачивается к открытому окну – это очевидное место вторжения.

– Это окно было вот так же открыто, когда вы уезжали из дому? – спрашивает он.

– Точно не скажу. Я помню, что утром, когда я готовила завтрак, оно было открыто.

Я умолкаю, припоминая: может, я закрыла створки, но не задвинула шпингалет? В последнее время я так рассеянна из-за книги и из-за призрака, что детали, которые раньше не остались бы незамеченными, ускользают от меня. Например, я не знаю, откуда у меня синяки!

– Вы не замечали, что кто-то ошивается поблизости? Кто-нибудь подозрительный?

– Нет. Ну, то есть два плотника работают в доме, но подозрительными я бы их не назвала.

Полицейский открыл свежую страницу в своем блокноте.

– Их имена?

– Нед и Билли.

Фамилии вылетели у меня из головы. Тарр поднимает на меня глаза:

– Нед? Нед Хаскелл?

– Верно, так его и зовут.

Воцаряется молчание. Тарр размышляет над полученной информацией, и эта тишина кажется мне тревожной.

– У них и так есть доступ в дом, – замечаю я. – Я оставляю им ключ. Они могут просто войти через дверь, так что влезать в окно нет необходимости.

Его взгляд медленно скользит по кухне и в конце концов останавливается на моем открытом ноутбуке, который безмятежно покоится на столе, включенный в сеть. Тарр еле-еле, словно ленивец, переводит глаза на рабочую столешницу, где в плошке лежат никем не тронутые мелкие монеты. Пусть этот полицейский еле двигается, но глупым его не назовешь – он собирает зацепки, которые приводят его к совершенно непонятному умозаключению.

– Постороннее лицо вынимает москитную сетку и выкидывает ее в кусты, – говорит он, размышляя вслух. – Человек забирается внутрь через окно и оставляет грязные следы на полу. – Черепашья голова наклоняется: полицейский смотрит на следы, пропадающие посреди кухни. – Он попадает в ваш дом, однако не берет ни одной ценной вещи. Не трогает ваш ноутбук. И даже не сгребает в ладонь мелочь.

– Значит, это не грабеж? – спрашивает Квинн.

– Я еще не готов дать заключение.

– Почему он ничего не взял?

– Возможно, не успел.

Тарр ковыляет из кухни в прихожую. Кряхтя, медленно садится на корточки. И только в этот момент я соображаю, куда он смотрит: у самого порога входной двери валяется комочек земли. А я его сразу не заметила.

– Земля выпала из протектора ботинка, – говорит Тарр. – Странно, да? Посторонний больше нигде в доме не оставил следов. Только в кухне и здесь, по пути к входной двери. И это наводит на мысль…

– О чем? – спрашиваю я.

– Почему он ушел так быстро? Он ничего не взял. Не поднялся по лестнице. Просто влез в окно, прошелся по кухне и вылетел из дома в такой спешке, что даже не потрудился закрыть дверь. – Тарр снова кряхтит, поднимаясь. От натуги его лицо наливается краской. – Вот в чем загадка…

Некоторое время мы втроем стоим в тишине, раздумывая, как можно объяснить странное поведение постороннего. Прокравшись мимо меня, Ганнибал растягивается у ног полицейского Тарра и замирает, демонстрируя ту же апатию.

– Этого человека явно что-то спугнуло, – констатирует Квинн. – Возможно, он увидел свет фар подъезжающей машины и убежал.

– Но я никого не видела, – возражаю я. – Тем более, когда я приехала, ни одной чужой машины на подъездной аллее не было.

– Если это подросток, он мог притопать сюда и на своих двоих, – замечает Квинн, – по тропе – она начинается на общественном пляже, всего в миле от Вахты Броуди, и тянется по утесам вдоль берега. Да, полагаю, в этом все дело. Какой-нибудь парнишка решил, что дом пустой, и забрался в него. Такое бывало и раньше.

– Я слышала об этом, – признаюсь я, вспомнив рассказ Неда о непрошеных гостях, заявившихся в ночь на Хеллоуин, и о несчастной девочке, которая разбилась насмерть, упав с вдовьей дорожки.

– Мы просто дадим вам тот же совет, что и ей. Запирайте двери и окна. И сообщите нам…

– Ей? – Я перевожу взгляд с одного полицейского на другого. – Это вы о ком?

– О женщине, что жила в этом доме до вас. Об учительнице.

– К Шарлотте тоже кто-то вламывался?

– Она лежала в кровати, когда услышала внизу шум. Спустилась и увидела, что окно открыто. Человек уже скрылся, но ничего не взял.

Я смотрю вниз, на комок земли, упавший с ботинка незнакомца, который влез в мой дом сегодня вечером. Чужак, вероятно, был еще тут, когда моя машина выезжала на подъездную аллею. Вдруг я начинаю трястись и обхватываю плечи руками.

– А если это сделал вовсе не парнишка? – тихо интересуюсь я.

– Такер-Коув – очень спокойный городок, мэм, – замечает полицейский Квинн. – Иногда, конечно, попадаются воришки в магазинах, но серьезных происшествий не было примерно…

– Лучше соблюдать меры предосторожности, – вмешивается Тарр. – Запирайте окна и двери. Возможно, стоит задуматься о том, чтобы завести собаку. – Он бросает взгляд на Ганнибала, который умиротворенно мурлычет у его ног. – Вряд ли ваш кот способен навести ужас на взломщика и прогнать его.

Но я-то знаю, кто способен на это. Призрак.

Я запираю входную дверь на засов и прохожу по комнатам первого этажа, чтобы задвинуть шпингалеты на окнах. Полиция обследовала каждую комнату, каждый шкаф, однако меня до сих пор трясет и спать совсем не хочется.

Поэтому я иду в кухню и наливаю себе стакан виски. А затем другой.

Вторая бутылка почти опустела. Когда я въехала в Вахту Броуди, эта бутылка была полной; неужели я так быстро расправилась с виски? Я понимаю, что следует ограничиться одной порцией алкоголя, однако после всех волнений этого дня мне нужно что-нибудь успокоительное. Беру стакан, бутылку, в которой остался всего глоток, бреду наверх.

В спальне, стягивая джинсы и расстегивая блузку, я по привычке осматриваюсь по сторонам. Стоя тут в одном нижнем белье, я чувствую себя совершенно беззащитной, хотя кругом ни души. По крайней мере, я никого не вижу. Океан нынче вечером неспокоен, и через открытое окно доносится шум набегающих на берег волн. Черное, словно нефть, море тянется вдаль, к горизонту, залитому светом звезд. Пусть окна моей спальни смотрят на пустынные скалы и воду, я понимаю, почему Шарлотта хотела повесить занавески. Кажется, сама ночь открыла глаза, чтобы взглянуть на одинокую женщину, чей силуэт отчетливо выделяется на фоне освещенного окна.

Выключаю лампу – пусть тьма набросит на меня свое покрывало. Теперь, под ее защитой, я могу без опаски стоять перед окном, подставляя кожу прохладному воздуху. В Бостоне я буду скучать по всему этому: по ночам, когда засыпаешь под шум волн, по соленому ветру, овевающему кожу… А может, вовсе не возвращаться домой, в город? В последнее время я все больше и больше думаю об этом. В конце концов, работать я могу где угодно, писать можно в любом месте; я уже сожгла все мосты, ведущие в Бостон, – без оглядки, словно пьяный человек, решивший спалить свое прошлое. Почему бы не остаться в Такер-Коуве, в этом доме?

Я натягиваю ночную сорочку и, как только ворот опускается мне на лицо, замечаю вспышку света под своим окном. Он загорается всего на секунду, а потом исчезает.

Пристально вглядываюсь в ночь. Я знаю, что там нет ничего, кроме скалы и моря; откуда же взялся свет? Сейчас я невидимка в темной спальне, однако всего несколько минут назад любой, кто следил за этим окном, видел, как я стою здесь раздетая. Эта мысль заставляет меня отступить в глубину комнаты, подальше в темноту. И тут я вижу еще несколько вспышек – словно пепел летит и гаснет на ветру. Искорки проплывают мимо окна и, мерцая, исчезают в ночи.

Светлячки.

Я потягиваю виски и вспоминаю теплые летние ночи, когда мы с Люси гонялись за светлячками на ферме бабушки и дедушки. Мы бегали по лугу, который искрился тысячами звезд, взмахивали сачками и ловили целые галактики в стеклянные банки, припасенные для консервирования. А потом возвращались на ферму, словно феи-близнецы, несущие свои светлячковые лампы. Воспоминание настолько живо, что я снова чувствую, как трава щекочет мои ноги, слышу скрип дверной рамы с москитной сеткой, когда мы переступаем порог дома. Я помню, как потом мы не спали полночи, восхищаясь огоньками, кружащими внутри банок – на тумбочке Люси и на моей. Что и говорить, жили душа в душу – она и я.

Жили душа в душу…

Я выливаю остатки виски в стакан, залпом опустошаю его и растягиваюсь на кровати.

Сегодня четвертая ночь после появления капитана Броуди. Я долго ворочаюсь, мучимая сомнениями, существует ли он на самом деле. Задаваясь вопросом, дал ли в итоге трещину мой здравый ум. Сегодня во время визита к охотнице за привидениями я стремилась заручиться ее поддержкой, убедиться, что все происшедшее со мной – не бред, не плод воспаленного воображения. Теперь сомнения вернулись.

Бог мой, мне необходимо поспать. Я отдала бы многое всего за одну ночь крепкого сна! Мне страшно хочется спуститься в кухню и откупорить бутылку вина. Пара бокалов, возможно, заглушит электрический гул в моей голове.

Ганнибал, который лежит рядом со мной на кровати, внезапно поднимает голову. Уши с кисточкой встают торчком, кот не сводит глаз с открытого окна. Я не вижу там ничего необычного – ни характерного туманного завихрения, ни сгущающейся тени.

Я выбираюсь из кровати и смотрю на море.

– Вернись ко мне, – молю я. – Пожалуйста, вернись.

Кто-то прикоснулся к моему предплечью?.. Разумеется, это игра воображения. Неужели отчаянное желание не быть одной превратило в призрачную ласку шепот ветерка? И вдруг я ощущаю на плече теплую тяжелую руку. Я оборачиваюсь – и вот он, стоит прямо напротив меня. Живой и настоящий, как любой другой мужчина.

Я смаргиваю слезы.

– Я думала, что больше не увижу тебя.

– Ты по мне скучала.

– Да.

– Сильно скучала, Эйва?

Вздохнув, я закрываю глаза, а его пальцы гладят мою щеку.

– Боже, очень сильно. Я только и думала что о тебе. Все, что я…

– Вожделеешь?

Этот вопрос, заданный так тихо, внезапно повергает меня в трепет. Открыв глаза, я смотрю на лицо, смутно различимое во мраке. При свете звезд видны лишь очертания крутого, как утес, носа, упрямого подбородка. Что же еще скрывает тьма?

– Ты вожделеешь меня? – спрашивает он.

– Да.

Он гладит меня по лицу; несмотря на нежность его прикосновений, они словно обжигают мою кожу.

– А ты покоришься?

Я с трудом сглатываю. Понятия не имею, чего он хочет, но готова ответить «да». Согласна на все.

– Что ты заставишь меня делать? – интересуюсь я.

– То, чего ты хочешь.

– Расскажи.

– Ты не девственница. И знала мужчин.

– Да, знала.

– Мужчин, с которыми ты согрешила.

В ответ на это я почти шепчу:

– Да.

– И эти грехи ты покуда не искупила.

Его рука, нежно обхватившая мой подбородок, внезапно сжимается. Я внимательно смотрю ему прямо в глаза. Он знает. Каким-то образом ему удалось заглянуть в мою душу и понять, что я испытываю чувство вины. И стыда.

– Я знаю, что́ терзает тебя, Эйва. И знаю, чего ты хочешь. Готова покориться?

– Я не понимаю…

– Скажи это. – Он наклоняется ближе. – Скажи, что ты покоришься.

Мой голос едва слышен:

– Я покорюсь.

– И ты знаешь, кто я.

– Джеремия Броуди.

– Я капитан судна. Я отдаю команды. А ты выполняешь их.

– А если я решу этого не делать?

– Тогда я поберегу время и подожду женщину, которая будет достойна моего внимания. А ты уедешь прочь из этого дома.

Я чувствую, что его прикосновение словно растворяется в воздухе, и очертания его лица размываются во мраке.

– Прошу! – кричу я. – Не покидай меня!

– Ты должна дать согласие.

– Я его даю.

– Согласие покориться?

– Да.

– Слушаться меня?

– Да.

– Даже если будет больно?

В ответ на это я умолкаю.

– Насколько больно? – шепотом спрашиваю я.

– Настолько, чтобы удовольствие твое стало еще слаще.

Он гладит мои груди, и его ласки горячи и нежны. Я вздыхаю и невольно откидываю голову. Я хочу большего, куда большего, чем это. Он прихватывает мой сосок, и мои колени слабеют, а внезапная боль расцветает сладостью.

– Когда ты будешь готова, – шепчет он, – я приду.

Открыв глаза, я вижу, что он исчез.

Я одна в комнате – стою на нетвердых ногах и вся дрожу. В моей груди покалывает, а сосок по-прежнему немножко ноет. Я вся влажная, влажная от желания, и чувствую, как влага стекает по внутренней стороне бедер. Мое тело готово к вторжению, к захвату, но мой капитан покинул меня.

А может, его здесь и не было?

11

На следующее утро просыпаюсь в лихорадке.

Жгучее солнце уже разогнало туман, щебечут птицы, но мягкий морской воздух, что залетает в открытое окно, кажется мне дыханием Арктики. Замерзшая и дрожащая, я с трудом вылезаю из постели, чтобы закрыть окно, а затем снова забираюсь под одеяло. Вставать не хочется. И есть тоже. Единственное желание – чтобы в конце концов прекратился озноб. Свернувшись калачиком, я обессиленно погружаюсь в глубокий сон.

Весь день я лежу в кровати, поднимаясь лишь в туалет и за глотком воды. В висках пульсирует, а от солнца болят глаза, так что я накрываюсь одеялом с головой.

…Едва различаю какой-то звук. Кто-то зовет меня по имени. Женский голос.

Отбросив одеяло, замечаю, что дневной свет померк и комната погрузилась в полумрак. Я лежу в полусне и соображаю: кто-то и правда звал меня или мне это просто приснилось? Неужели я умудрилась проспать весь день? Почему Ганнибал ни разу не царапнул меня, требуя завтрак?

Глаза болят – я осматриваю комнату, но моего кота здесь нет, а дверь в спальню широко распахнута.

Внизу кто-то громко барабанит в дверь, и я снова слышу свое имя. Значит, это все-таки не сон.

Мне не особенно хочется вылезать из кровати, но, судя по грохоту, дама, которая ломится сюда, вряд ли отступит от своего намерения войти. Накинув халат, я на дрожащих ногах бреду к лестнице. Сумерки проникли в дом, и вниз мне приходится пробираться на ощупь, крепко держась за перила. Оказавшись в коридоре, я вздрагиваю: моя гостья стоит в открытом дверном проеме – ее силуэт подчеркивается светом фар, падающим с улицы.

Я с трудом нахожу выключатель, нажимаю, и лампы в прихожей вспыхивают так ярко, что болят глаза. Я по-прежнему ошарашена, поэтому мне требуется несколько секунд, чтобы извлечь из памяти имя гостьи, хотя мы общались буквально вчера, когда я была у нее дома.

– Мейв? – наконец-то выдавливаю я.

– Я пыталась дозвониться до вас. Когда вы не ответили на звонок, я решила все-таки заехать – просто взглянуть на дом. И обнаружила, что входная дверь настежь открыта. – Она смотрит на меня, нахмурившись. – У вас все в порядке?

Внезапно волна дурноты накатывает на меня и почти сбивает с ног. Я судорожно хватаюсь за перила. Стены начинают шататься, а лицо Мейв расплывается. Куда-то проваливается пол, и я падаю, падаю, падаю в бездну…

Слышу крик Мейв:

– Эйва!

И наступает тишина.

Не знаю, как я оказалась на диване в гостиной, но очнулась именно там. Кто-то разжег камин, и в нем теперь пляшут языки пламени – радостная иллюзия тепла, которое так и не проникло под укутывающие меня одеяла.

– Ваше давление повысилось, стало девяносто на шестьдесят. Уже лучше. Думаю, у вас было обезвоживание, поэтому вы потеряли сознание.

Доктор Бен Гордон снимает манжету с моей руки, и липучка на ней, разделяясь, издает громкий треск. Нынче врачи редко выезжают на дом, но, возможно, в маленьких городках вроде Такер-Коува это по-прежнему практикуется. Понадобился всего один звонок от Мейв – и через двадцать минут взволнованный, во всяком случае с виду, Бен Гордон с черной сумкой в руке вошел в гостиную.

– Она уже пришла в себя, когда я позвонила вам, – объясняет Мейв. – И наотрез отказалась от вызова «скорой».

– Потому что я просто-напросто упала в обморок, вот и все, – добавляю я. – Я весь день пролежала в кровати и совершенно ничего не пила.

– Не могли бы вы принести ей еще один стакан апельсинового сока? – обращается доктор Гордон к Мейв. – Необходимо «наполнить баки».

– Сейчас принесу, – обещает Мейв, направляясь в кухню.

– Сколько суеты! – вздыхаю я. – Мне уже гораздо лучше.

– Когда я приехал, выглядели вы неважно. Я уже готов был отправить вас в неотложку.

– Из-за чего – из-за гриппа?

– Возможно, у вас грипп. Впрочем, диагноз пока неясен. – Он поднимает одеяло, чтобы осмотреть меня, и тут же сосредоточивает внимание на моем правом предплечье. – А что это здесь? Откуда царапины?

Я гляжу на ряд узеньких корочек, протянувшихся вдоль моей руки.

– Ничего особенного. Всего лишь следы от когтей.

– Я заметил, что у вас кот. Очень большой. Он сидел на веранде.

– Да. Его зовут Ганнибал.

– В честь Ганнибала, который перешел через Альпы?

– Нет, в честь Ганнибала Лектера, серийного убийцы. Если бы вы знали моего кота, вы бы сразу поняли, почему его так зовут.

– И когда же вас оцарапал этот кот – серийный убийца?

– С неделю назад, мне кажется. Ничего не болит. Только иногда немного чешется.

Врач вытягивает мою руку и придвигается, чтобы осмотреть и кончиками пальцев ощупать подмышку. В том, как его голова наклоняется над моим лицом, есть что-то неуловимо интимное. От Гордона исходит аромат хозяйственного мыла и древесного дыма; в каштановых волосах кое-где виднеются серебристые прядки. Руки у него нежные и теплые, и в один прекрасный момент я с ужасом вспоминаю, что под моей ночной сорочкой нет белья.

– У вас увеличены подмышечные лимфоузлы, – нахмурившись, заключает он.

– И что это означает?

– Позвольте осмотреть вас с этой стороны.

Потянувшись к другой подмышке, он задевает мою грудь, и сосок на ней напрягается. Я ощущаю покалывание в нем и вынуждена отвести взгляд: доктор не должен заметить, что я краснею.

– А здесь увеличенных узлов нет, и это очень хорошо, – говорит он. – Я почти уверен, что знаю, в чем проблема…

Мы оба вздрагиваем от сильного грохота. И смотрим на рассыпавшиеся по полу осколки, которые только что были вазой.

– Клянусь, я ее не трогала! – восклицает Мейв, вернувшаяся в гостиную со стаканом апельсинового сока. Она сдвигает брови, глядя на осколки стекла. – Как она могла разбиться?

– Вещи не могут сами по себе слетать с полок, – замечает доктор Гордон.

– Не могут. – Мейв смотрит на меня со странным выражением лица и тихо добавляет: – И не слетают.

– Наверное, ваза стояла на самом краю, – предполагает врач; это объяснение звучит чрезвычайно логично. – Из-за каких-то вибраций в итоге она свалилась.

Я не могу удержаться и осматриваю комнату, отыскивая невидимого виновника. Знаю, что Мейв мыслит так же: «Это сделал призрак». Но я бы никогда не стала говорить такое доктору Гордону, человеку науки. Он возобновляет осмотр. Ощупывает мою шею, слушает сердце, пальпирует живот.

– Селезенка у вас в порядке. – Накрыв меня одеялом, он выпрямляется. – Ясно, в чем дело. Классический случай бартонеллеза. Бактериальная инфекция.

– Бог мой, звучит серьезно, – произносит Мейв. – А мы не можем ее подхватить?

– Только если у вас есть кошка. – Врач смотрит на меня. – Бартонеллез называют болезнью кошачьих царапин. Обычно ничего серьезного не происходит, не считая лихорадки и увеличения лимфатических узлов. В редких случаях это заболевание приводит к энцефалопатии.

– Инфекция может поразить мозг?

– Да, но вы в сознании, нормально ориентируетесь в пространстве. И бреда у вас нет. – Он улыбается. – Я готов пойти на риск и объявить вас здравомыслящей.

Ну, этого бы врач точно не сказал, знай он, что со мной было прошлой ночью. Я чувствую изучающий взгляд Мейв. Наверное, задается вопросом, который мучает и меня: вдруг мои видения с участием капитана Броуди лишь плод воспаленного ума?

Доктор Гордон роется в своей черной сумке.

– Фармацевтические компании обычно оставляют мне множество бесплатных образцов – думаю, у меня найдется азитромицин. – Он достает из сумки блистер с таблетками. – Нет ли у вас какой-нибудь лекарственной аллергии?

– Нет.

– Тогда этот антибиотик сотворит чудо. Следуйте указаниям на упаковке и принимайте эти таблетки. На следующей неделе придете ко мне, я осмотрю лимфатические узлы. Я попрошу моего администратора связаться с вами и назначить визит. – Он резко щелкает застежкой своей сумки, закрывая ее, и оглядывает меня с ног до головы. – Надо поесть, Эйва. Думаю, вы ощущаете слабость и из-за голода. К тому же вам не помешает набрать пару фунтов.

Он выходит из дома. Мы с Мейв не говорим ни слова. Слышно, как внизу закрывается дверь, затем в комнату важно вплывает Ганнибал – тихо усевшись у камина, он начинает вылизывать лапы, вид у него при этом совершенно невинный. От такого котика не может быть никаких неприятностей.

– Жаль, мой доктор не похож на мистера Гордона! – произносит Мейв.

– И как это вы додумались позвонить ему?

– Его имя было внесено в список, что висит возле телефона в кухне. Там есть номера водопроводчика, врача и электрика. Из этого я заключила, что Гордон ваш доктор.

– А, тот список! Его оставила предыдущая съемщица.

Видимо, доктора Гордона и правда очень любят в этом городке.

Мейв устраивается в кресле напротив меня. В отблесках пылающего камина ее волосы сияют, как нимб, и в них отчетливо видны серебристые пряди.

– Как хорошо, что сегодня вечером я оказалась возле вашего дома! Я с ужасом думаю, что вы могли упасть с лестницы и никто бы вам не помог.

– Сейчас мне гораздо лучше, спасибо. Но вряд ли я в силах показать вам дом. Если вы заглянете в другой раз, я непременно устрою вам экскурсию. И отведу в комнату, где видела призрака.

Мейв смотрит на потолок, любуясь игрой света и тени.

– На самом деле мне просто хотелось понять, какие ощущения вызывает этот дом.

– И удалось? Почувствовали что-нибудь?

– Думаю, да – некоторое время назад. Когда вошла сюда с соком для вас и ваза внезапно упала. – Вздрагивая, она смотрит на то место, где разбилась ваза. – Я и в самом деле что-то почувствовала.

– Хорошее? Плохое?

Она переводит взгляд на меня:

– Что-то не особенно приветливое.

Вспрыгнув на диван, Ганнибал сворачивается клубком возле моих ног. Мой двадцатишестифунтовый пушистик, которого я не видела целый день! Голодным кот не выглядит – он вполне умиротворен. И чем он питался в последнее время? Тут я вспомнила, что Мейв говорила: «Ваша дверь была распахнута настежь». Видимо, Ганнибал выходил на улицу, чтобы поймать себе кого-нибудь на ужин.

– Моя дверь удивительным образом открывается уже второй раз, – рассказываю я. – Вчера вечером, когда я вернулась домой после нашей встречи, она была приоткрыта. И я вызвала полицию.

– Разве обычно вы не запираете дверь?

– Я уверена, что заперла ее вчера вечером, прежде чем лечь спать. И не знаю, как она снова оказалась открытой.

– Она была распахнута настежь, Эйва. Словно дом просил меня зайти и проверить, все ли у вас в порядке. – Мейв умолкает, чтобы поразмыслить о странных событиях этого вечера. – Однако, когда грохнулась ваза, ощущения были совсем иные. Явно дом был не рад мне. Отторгал меня. – Гостья устремляет на меня взгляд. – Вы когда-нибудь чувствовали нечто подобное в этом доме?

– Что он меня отторгает? Нет, никогда.

– Тогда, возможно, объект принимает вас. Вероятно, даже оберегает. – Она смотрит в сторону прихожей. – И пригласил меня в дом, потому что знал: вам нужна моя помощь. Слава богу, я не уехала, оставив бумаги на вашей веранде.

– Какие бумаги?

– Я ведь говорила, что поищу информацию о вашем доме в газетных архивах. Вчера, сразу после вашего отъезда, я позвонила в Библиотеку штата Мэн. Сегодня утром моей подруге удалось раскопать несколько документов, относящихся к капитану Джеремии Броуди и к Такер-Коуву. Давайте я принесу вам бумаги. Я оставила их в машине.

Ожидая ее возвращения, я почувствовала, что мой пульс уже пустился галопом. Мне удалось узнать только общие сведения о капитане Броуди, а в историческом обществе я видела всего один его портрет. По большому счету мне доподлинно известен лишь факт гибели Броуди во время шторма, когда его корабль сокрушили волны и ветра.

«Именно поэтому ты приносишь запах моря».

Вернувшаяся Мейв протягивает мне папку:

– Моя подруга сделала для вас копии.

Я смотрю на первый же документ и вижу страницу, исписанную витиеватым почерком. Это судовое свидетельство, датированное 4 сентября 1862 года. Я тут же узнаю название – «Минотавр».

Его корабль.

– Эти документы – всего лишь начало, – поясняет Мейв. – Полагаю, моя подруга отыщет и другие, да и я навещу местное историческое общество. Ну а пока, думаю, эти бумаги позволят вам понять, что за мужчина-призрак обитает в доме.

12

К следующему утру лихорадка отступила, я проснулась голодной, но все еще была слаба. Покачиваясь, я поплелась вниз на непослушных ногах, в кухне обнаружила Ганнибала, который как раз доедал последние кусочки своего завтрака. Наверное, Мейв подсыпала корма в миску коту, когда уезжала вчера вечером. Неудивительно, что сегодня меня грубо не подняли с постели требовательным ударом когтями по груди. Я раскочегариваю кофемашину, перемешиваю три яйца с капелькой сливок и опускаю два куска хлеба в тостер. Уминаю все это и после второй чашки кофе снова чувствую себя человеком. Теперь я готова погрузиться в документы, которые оставила мне Мейв.

Открыв папку, снова вижу судовое свидетельство «Минотавра». Накануне вечером мне сложно было читать замысловатый почерк, но теперь, при ярком утреннем свете, я расшифровываю поблекшее описание обреченного корабля капитана Броуди. Спущенный на воду 4 сентября 1862 года, «Минотавр» был построен компанией «Госс, Сойер энд Паккард» в Бате, штат Мэн. Трехмачтовый парусник с деревянным корпусом, отнесенный к типу Down Easter[4], «Минотавр» был 250 футов в длину, 44 фута в ширину и весил немногим более двух тонн. Обслуживался экипажем из 35 человек. Находившийся в собственности портлендского синдиката Чарльза Тейера, «Минотавр» был быстроходным торговым судном, однако прочности его хватило и на суровый маршрут вокруг мыса Доброй Надежды по пути от побережья Мэна к Дальнему Востоку.

Я перехожу к следующему документу со списком плаваний корабля, с перечислением многочисленных портов, где он побывал, и грузов, которые перевозил. В Шанхай «Минотавр» вез шкуры крупного рогатого скота, сахар, шерсть и еще что-то под названием «масло в ящиках»[5]. На обратном пути в Америку – чай и шелк, слоновую кость и ковры. В свой первый рейс корабль отправился под командованием капитана Джеремии Броуди.

На протяжении двенадцати лет он стоял на капитанском мостике, когда парусник заходил в порты Шанхая, Макао, Сан-Франциско, Лондона… Пусть в документах не упоминается, сколько Броуди получал за свою службу, но, судя по громадному особняку, великолепно отделанному деревом, доход капитана наверняка был весьма солидным, хотя деньги доставались ему нелегко. После долгих и трудных месяцев, проведенных в море, как приятно, наверное, в конце концов оказаться дома, спать на кровати, которая не качается, есть бифштексы с пылу с жару и зелень прямо с огорода.

Я пролистала страницы судовых документов и обнаружила копию вырезки из «Камден геральд» за январь 1875 года:

Трагедия постигла очередное судно из Новой Англии в бурных водах возле мыса Доброй Надежды. Трехмачтовый парусник «Минотавр», который отчалил из бухты Такера полгода назад, ныне считается пропавшим без вести. В последний раз он встал на якорь в Рио-де-Жанейро 8 сентября и отплыл три дня спустя, держа курс на Шанхай. По пути судно должно было обойти наводящий ужас мыс, возле которого сильные ветра и чудовищные волны постоянно угрожают жизни отчаянно смелых покорителей морей. И «Минотавр» наверняка встретил свой жуткий конец именно в этих водах. Часть мешков с почтой, которые были на борту, равно как и разбитые щепы, волнами вынесло к Порт-Элизабет, что на южной оконечности Африки. В числе тридцати шести пропавших – капитан Джеремия Броуди, испытанный командир торговых судов, под чьим началом «Минотавр» пять раз легко проходил этот самый маршрут. Увы, многоопытный капитан и его команда на шхерном корабле[6] погибли в плавании по такому знакомому для них пути, и это очередное напоминание о том, как опасно и неумолимо море.

Открыв свой ноутбук, гуглю «мыс Доброй Надежды». Варварски обманчивое название для места, которое португальцы окрестили мысом Штормов. Я изучаю фотографии жутких волн, разбивающихся о каменистый берег. Воображаю рев ветра, стон корабельных балок, ужас при виде того, как с приближением скал матросов одного за другим смывает за борт. Так, значит, здесь погиб мой капитан… Океан забирает даже самых крепких моряков.

Я переворачиваю страницу, ожидая найти подробности трагедии. Но вместо этого обнаруживаю очередную копию – письмо на нескольких листках, написанное от руки за год до гибели «Минотавра». В верхнем углу приклеен желтый стикер, на котором то ли Мейв, то ли библиотекарь, отыскавшая это письмо, набросала пояснение:

Найдено среди документов из наследия г-жи Эллен Грэм, умершей в 1922 году. Обратите внимание на упоминание «Минотавра».

Послание написано женской рукой – каждое слово выведено изящно и аккуратно.

Дражайшая Эллен!

Посылаю тебе свежие новости вместе с отрезом китайского шелка, который ты так ждала все эти месяцы. Груз прибыл на прошлой неделе на борту «Минотавра» – и это шелк всех видов и оттенков! Ткани выглядели настолько соблазнительно, что мы с мамой никак не могли решить, какие именно предпочесть. Выбор пришлось делать быстро, ведь юные леди нашего городка скоро поднимут шум и начнут хватать все подряд. Мы с мамой приобрели отрезы розового и канареечно-желтого цвета. Для тебя я взяла зеленый, поскольку считаю, что он прекрасно подойдет к твоим рыжим волосам. Нам очень повезло, что удалось купить эти сокровища прямо с корабля. К следующей неделе ткани развезут по магазинам в разные места побережья.

Таким сказочным везением мы, конечно, обязаны маме. Она поддерживает самые сердечные отношения с нашей портнихой госпожой Стивенс, чей супруг служит старшим помощником капитана Броуди. Она была так добра, что предупредила маму о прибытии драгоценного товара, и нас пригласили на склад – таким образом мы получили возможность осмотреть эти чудесные шелка в тот самый день, когда их выгрузили из трюма.

Признаюсь: от красивейших тканей и ковров меня отвлекало другое зрелище – фигура самого капитана Броуди, вошедшего на склад спустя некоторое время после нашего с мамой приезда. Я услышала его разговор со складским работником в тот момент, когда склонилась над ящиком с шелками. Подняв глаза, я увидела капитана – он стоял на пороге в сиянии света, что лился из дверей, и я была так потрясена, что, наверное, походила на треску с разинутым ртом. Не думаю, что он сразу меня заметил, поэтому я позволила себе немного поглазеть на него. Когда он в последний раз отплывал из бухты Такера, мне было всего лишь тринадцать лет. С тех пор минуло три года, и теперь я в полной мере могу оценить, как хороши эти широкие плечи и красив квадратный подбородок! Думаю, я пялилась на него примерно минуту, прежде чем он увидел меня и улыбнулся.

А писала ли я тебе, дорогая Эллен, что он не женат?

Если бы он заговорил со мной, я наверняка не смогла бы произнести в ответ ни единого слова. Однако именно в эту минуту мама взяла меня за руку и тихо произнесла: «Мы сделали покупки, Иония. Пора ехать».

Как же мне не хотелось уходить! Я могла бы целую вечность стоять на этом холодном складе, глядя на капитана и наслаждаясь теплом его улыбки. Мама настойчиво напоминала, что нужно торопиться, и у меня было всего несколько бесценных мгновений, чтобы полюбоваться им. Я искренне поверила, что он ответил на мой взгляд с той же симпатией. Но стоило заикнуться об этом, как мама напустила на себя строгость и велела не тешиться подобными иллюзиями.

«Ради всего святого, не теряй рассудка, – сказала она мне. – Ты всего-навсего неопытная девушка. Если повести себя неосторожно, мужчина может воспользоваться тобой».

Признаться, сама идея мне не особенно претит – неужели с моей стороны это так дурно?

На следующей неделе в Вахте Броуди состоится ужин для командного состава. Нас пригласили, однако мама наотрез отказалась! Моя подруга Женевьева поедет туда, да и Лидия тоже, но мама настаивает, чтобы я провела вечер дома за вязанием – очевидно, привыкая к роли старой девы, которой мне наверняка суждено остаться! Я почти того же возраста, что и другие девушки, и уж точно достаточно взрослая, чтобы присутствовать на званом ужине с джентльменами, однако мама запретила мне ехать. Какая несправедливость! Она говорит, что я слишком невинна и ничегошеньки не знаю о подпорченной репутации капитана. Мол, до нее дошли слухи о том, что творится в этом доме по ночам. Когда я потребовала рассказать подробности, ее губы сомкнулись, словно завязки кошелька, и она не произнесла больше ни слова.

Ах, Эллен, как печально пропускать все самое интересное в жизни! Я думаю об этом великолепном доме на холме. О девушках, которые улыбаются капитану (и даже хуже – о том, что он улыбается им в ответ). Я живу в ужасном предчувствии, что вскоре объявят о свадьбе. А вдруг он выберет себе в жены Женевьеву или Лидию?

Это будет мамина вина.

Что же это за слухи? Что настолько возмутило маму Ионии и почему она запретила своей шестнадцатилетней дочери общаться с Броуди? Разумеется, помимо всего прочего, это разница в возрасте. В тот год, когда было написано письмо, Джеремии Броуди исполнилось тридцать восемь и он был более чем вдвое старше девушки; если верить ее описанию, при этом он отличался высоком ростом и статью. Мужчина в расцвете сил! Я вспоминаю портрет, который видела в зале исторического общества, и прекрасно понимаю: наверняка капитан заставил трепетать сердце не одной юной красавицы. Он был умудрен опытом, командовал парусным судном и владел великолепным домом на холме. А еще он был холост – ну какой же молодой даме не хотелось его внимания?

Воображаю ужин в Вахте Броуди. В кухне, где я сейчас сижу, суетились поварихи и слуги. А в столовой, освещенной мерцающими свечами, собрались члены экипажа и юные дамы, разодетые в поблескивающие шелка, которые были доставлены из Китая на борту «Минотавра». В доме наверняка звучал смех, вино лилось рекой и гости обменивались влюбленными взглядами. Во главе стола восседал Джеремия Броуди, и его «подпорченная репутация» сделала его недоступным по крайней мере для одной юной леди.

Стремясь узнать больше о его дурной славе, я переворачиваю страницу. К моему разочарованию, на обороте – последний абзац письма, написанного Ионией.

Прошу тебя, поговори с мамой от моего имени! Спроси, можно ли мне исполнить свое желание? Времена изменились, и мы больше не тепличные цветочки, какими они были в наши годы. Если я не могу пойти на ужин, мне придется изыскивать другую возможность увидеть капитана. «Минотавр» нуждается в починке и останется в порту по крайней мере до мая. Наверняка мне выпадет счастливый случай, до того как мой капитан снова уйдет в плавание!

Всегда твоя,

Иония

Я не знаю ни фамилии Ионии, ни того, что с ней сталось, однако мне известно, что спустя три месяца после написания этого письма капитан Броуди отправился в свой последний, злосчастный рейс.

Опускаю папку на стол, размышляя над строками: «Она говорит, что я слишком невинна… До нее дошли слухи о том, что творится в этом доме по ночам». Я вспоминаю, как капитан стоял в моей спальне. Вспоминаю его руку на своей груди. И слова: «Ты покоришься?»

Сердце застучало быстрее, и меня словно опалило жаром. Нет, такой мужчина не подходит невинным Иониям. Он знает, чего хочет, а хочет он женщину, которая согласна вкусить запретный плод. Женщину, которая готова участвовать в темных играх, где верховодит он сам. Где настоящее наслаждение начинается с полного подчинения.

Я готова играть в эту игру.

13

Этим вечером я потягиваю вино и долго отмокаю в ванне с ножками в виде когтистых лап. От горячей воды я разрумянилась, даже тело порозовело. Растираю легкий крем по рукам и ногам и натягиваю полупрозрачную ночную сорочку, словно готовлюсь встретить возлюбленного, хотя не знаю, появится он или нет.

Я не знаю даже, на самом ли деле он существует.

Лежу в темноте на своей кровати и жду, когда в воздухе повеет морским ароматом. Именно так я пойму, что капитан здесь, по запаху забравшего его моря, в котором он теперь покоится. Ганнибал свернулся клубком рядом со мной, и бедром я ощущаю вибрацию: кот довольно мурлычет. Сегодня луны нет, лишь звезды мерцают в окне. Во мраке я с трудом различаю очертания комода, прикроватной тумбочки, лампы.

Ганнибал вскидывает голову, и меня обволакивает холодный бодрящий аромат – словно волна накрывает комнату. В этот раз – никакого предвестника в виде завитков тени или медленно возникающего силуэта. Я поднимаю взгляд и сразу вижу капитана: он стоит у моей постели, как живой. Броуди хранит молчание, однако его взгляд будто разгоняет разделяющий нас мрак, и я чувствую себя совершенно незащищенной.

Он тянется к моей руке. Ощутив его прикосновение, я поднимаюсь с кровати, словно вдруг, по волшебству, стала невесомой, – и оказываюсь перед ним. Поскольку на мне лишь ночная сорочка, я вздрагиваю и от предвкушения, и от влажного морского воздуха.

– Закрой глаза – велит он.

Я покоряюсь, ожидая новой команды. И того, что произойдет, – чего угодно! Да, я готова.

– Смотри, Эйва! – шепчет он.

Открыв глаза, я восхищенно вскрикиваю. Наверное, мы все еще в моей спальне, однако я не узнаю́ ее: бархатные зеленые шторы, обои в китайском стиле, кровать с четырьмя столбиками. В очаге потрескивает огонь, и его отсветы пляшут на стенах, заливая комнату золотистым сиянием.

– Как так? – бормочу я. – Это сон?

Капитан прижимает палец к моим губам:

– Хочешь увидеть больше?

– Да. Да!

– Пойдем.

Все еще держа меня за руку, он ведет меня прочь из спальни. Бросив взгляд на наши сплетенные руки, я вижу кружева на своем запястье. И только теперь я понимаю, что полупрозрачная сорочка исчезла – на мне синее переливающееся платье. Наверное, оно сшито из шелка, который когда-то был привезен на борту «Минотавра»! Разумеется, все это сон. Неужели я сейчас сплю в своей кровати, а из комнаты выводят другую Эйву – женщину из сна?

В коридоре тоже все по-другому. На ковре переплетаются узоры из виноградных лоз, а на стенах висят портреты неизвестных мне людей, освещенные свечами в медных канделябрах. Мы с капитаном молча проходим мимо всех этих картин, а затем он открывает дверь на лестницу, ведущую в башенку.

Здесь царит полумрак, однако из-под двери наверху пробивается серебристый свет. Шагнув на первую ступень, я жду, что сейчас раздастся знакомый скрип, однако все тихо – скрип появится позже, через столетие. А сейчас мы в прошлом. Я слышу лишь шепоток шелка, касающегося моих ног, и стук сапог – капитан поднимается впереди. Зачем мы идем в башенку? Даже если мне захочется отстать, я не смогу этого сделать: его пальцы крепко сжимают мою руку, вырваться невозможно. Выбор сделан – теперь я в его власти.

Мы оказываемся в помещении, залитом светом свечей.

Я зачарованно оглядываюсь. На каждой стене висят зеркала, и я одно за другим вижу свои отражения – множество моих двойников в синих платьях растянулись бесконечной чередой. Много раз стояла я в этой комнате и видела беспорядок и плотницкие инструменты. Я даже и представить себе не могла, что это помещение может быть таким – сияющий свет, зеркала и…

Альков.

Красные бархатные занавески скрывают помещение, которое еще недавно в современном доме было отгорожено стеной. Что там, за этими занавесками?

– Ты напугана, – замечает капитан.

– Нет. – Я тяжело сглатываю, а потом признаюсь: – Да.

– Но все равно покоришься?

Я поднимаю на него изучающий взгляд. Вот мужчина, которого я видела на портрете: разметанные ветром волосы, лицо, словно высеченное из гранита. Но теперь мне видно куда больше, чем может открыть портрет. В его глазах горит голодный огонек, предупреждающий об опасных аппетитах. Я еще могу отступить. Могу выбежать из этой комнаты, из этого дома.

Но я этого не делаю. Мне хочется узнать, что будет дальше.

– Я покорюсь, – отвечаю я.

От его улыбки меня пробирает дрожь. Теперь вся власть у него, я перед ним так же наивна и беспомощна, как шестнадцатилетняя Иония, девственница в руках человека, чьи желания и страсти вот-вот прорвутся наружу. Он гладит мое лицо тыльной стороной ладони, и прикосновение это настолько нежное, что я закрываю глаза и вздыхаю. Опасаться нечего. Можно ждать и предвкушать.

Подтолкнув меня к алькову, он отодвигает занавеску, открывая то, что прячется за ней, – кровать, застеленную черным шелком. Но мое внимание привлекает не она, а то, что висит на каждом из четырех дубовых столбиков.

Кожаные манжеты.

Капитан хватает меня за плечи – и я навзничь падаю на кровать. Мое платье разметалось по белью – шелк на шелке, синее на переливающемся черном. Не говоря ни слова, Броуди оборачивает один кожаный наручник вокруг моего правого запястья, затягивает его настолько крепко, что у меня нет никакой надежды выскользнуть и освободиться. Он обходит кровать, чтобы зафиксировать мое правое запястье, и двигается с неумолимой быстротой. В первой момент я напугана, потому что его глаза горят неистовым огнем. Я полностью в его власти и не в силах его остановить.

Он приближается к изножью кровати, откидывает подол моего платья и так внезапно хватает меня за ногу, что я вскрикиваю. Через несколько секунд кожаная манжета уже крепко обвивает мою лодыжку. Теперь у меня свободна только одна нога. При всем желании я не смогла бы вырваться. Я связана и беспомощна – и тут он надевает последнюю манжету мне на лодыжку и прикрепляет ее к столбику кровати. Я распростерта на кровати – сердце барабанит в груди – и жду, что произойдет дальше.

Мгновение он просто стоит у изножья, наслаждаясь зрелищем. Его возбуждение очевидно, однако он не спешит просто-напросто воспользоваться моей беспомощностью, а вместо этого пожирает глазами мое связанное тело и смятое платье. С его губ не слетает ни единого слова, и само по себе молчание – изощренная пытка.

Он наклоняется и вытаскивает из сапога нож.

Я в страхе наблюдаю за тем, как Броуди разглядывает лезвие в свете свечи, всматривается в слабый отблеск на металле. Без всякого предупреждения капитан берется за горловину моего платья и разрезает ткань до самой юбки. Затем разрывает испорченное платье, обнажая мою плоть, и отбрасывает в сторону нож. Чтобы напугать меня, нож не нужен, довольно единственного взгляда, обещающего одновременно и наслаждение, и наказание. Я вздрагиваю, когда капитан склоняется надо мной и принимается гладить мое лицо. Его пальцы скользят вниз по моей шее, груди и животу. Он улыбается, добравшись до ложбинки между ног.

– Ты прикажешь прекратить?

– Нет. Я не хочу, чтобы ты прекращал. – Я со стоном закрываю глаза. – Я хочу продолжения. Я хочу тебя.

– Даже если из-за этого будешь кричать?

Я распахиваю глаза:

– Кричать?

– А разве не этого ты хочешь? Чтобы тобой овладели, чтобы наказали? – В мерцании свечей его улыбка внезапно кажется жестокой. Сатанинской. – Я знаю, чего ты жаждешь Эйва. Я знаю о твоих самых темных, самых постыдных желаниях. Я знаю, чего ты заслуживаешь.

«Боже мой, неужели все это происходит со мной? Неужели все это на самом деле?»

Однако мужчина, который снимает свою сорочку и бриджи, куда как реален и внушителен. А теперь я ощущаю его вес – вес настоящего мужчины, который прижимает меня к кровати. Мои бедра невольно приподнимаются навстречу – пусть я страшно напугана его силой, жажда наслаждений отбросила меня туда, откуда нет пути назад. Он не дал мне возможности подготовиться – бешеным рывком он проникает в меня глубоко-глубоко.

– Борись со мной, – велит он.

Я кричу, но никто не слышит – кругом никого. На мили от этого одинокого, овеваемого ветрами дома нет ни души.

– Борись со мной!

Я смотрю вверх, в его глаза, горящие бешеным огнем. Так вот в какую игру он играет! В завоевание и покорение. Ему не хочется, чтобы я сдалась, он жаждет, чтобы я сопротивлялась. И была побеждена.

Я изворачиваюсь под ним, пытаюсь брыкаться, двинуть то левой ногой, то правой. Борьба только усиливает его возбуждение, и он погружается еще глубже.

– Ведь этого ты хочешь, верно?

– Да, – со стоном отвечаю я.

– Чтобы тобой овладели. Чтобы подчинили.

– Да…

– Чтобы быть ни в чем не повинной.

Я больше не могу с ним сражаться, потому что уже проиграла в этой игре. Растворилась в фантазии полного подчинения. Моя голова откидывается, и его губы прижимаются к моей шее, а щетина царапает горло. Я кричу – это наполовину всхлип, наполовину вопль, – и по моему телу прокатываются восхитительные волны. Он издает победный рык и замирает в изнеможении; его тело настолько тяжелое, что я не в силах пошевельнуться, не в силах вздохнуть.

Наконец он поднимает голову. Я смотрю в его глаза, которые всего мгновение назад горели от похоти, одновременно пугали и возбуждали меня. Теперь передо мной совершенно другой человек. Он спокойно снимает манжеты с моих запястий и лодыжек. Потирая онемевшие руки, я не могу поверить своим глазам. Куда подевался неистовый зверь, напавший на меня? Он совершенно переменился. Спокойный, сдержанный. И даже нежный.

Взяв меня за руку, он помогает мне подняться. Мы стоим друг против друга, обнаженные, будто выставленные напоказ, однако, заглянув в его глаза, я ничего не могу в них прочесть. Словно смотрю на портрет.

– Теперь ты знаешь мою тайну, – говорит он. – Как я знаю твою.

– Твою тайну?

– Мои нужды. Мои желания. – Он проводит пальцем по моей ключице, и я вздрагиваю. – Напугал я тебя?

– Да, – шепчу я.

– Ты не должна бояться. Я никогда не порчу свою собственность.

– Так вот что я значу для тебя?

– И это приводит тебя в восторг, верно? Тебе нравится, когда тобой овладевают так, как я сделал это сегодня? Когда тебя оседлывают и мчат во весь опор, а ты не можешь сопротивляться тому, что решили с тобой сделать?

Тяжело сглотнув, я делаю нервный вдох:

– Да.

– Тогда ты обрадуешься моему следующему визиту. Все будет по-другому.

– Как?

Он приподнимает мой подбородок и пристально смотрит мне в глаза с таким видом, что я невольно вздрагиваю.

– Сегодня, дорогая Эйва, было одно удовольствие. Но когда я вернусь, – улыбается он, – будет сплошная боль.

14

В приемной доктора Бена Гордона сидит дама. Она годится ему в бабушки. Разглядывая ряд висящих на стене фотографий, я вижу ее более молодой. Улыбающееся лицо в таких же очках «кошачий глаз» – этот снимок был сделан сорок два года назад, когда в этом здании располагался кабинет доктора Эдварда Гордона. А вот опять она, только два десятка лет спустя, – позирует с доктором Полом Гордоном, и волосы ее уже наполовину посеребрила седина. Бен Гордон – третий из династии врачей, практиковавших в Такер-Коуве, а мисс Вилетта Хатчинс всегда работала в их приемной.

– Вам повезло, что сегодня ему удалось отыскать окошко между визитами, – говорит она, протягивая мне планшет с пустым информационным листком пациента. – Обычно он никого не принимает в обеденный перерыв, однако вас, сказал, осмотрит непременно. Летом, когда в городке столько народа, записаться к нему в ближайшие недели просто невозможно.

– А еще мне очень повезло, что он выезжает на дом, – отвечаю я, передавая ей свою карту страхования. – Я и не думала, что врачи до сих пор ездят по вызовам.

Мисс Хатчинс, нахмурившись, поднимает на меня взгляд:

– Он приезжал по вызову?

– На прошлой неделе. Когда я потеряла сознание.

– Неужели? Минутку… – говорит она, украдкой проглядывая журнал посещений. В наш век электронных медицинских карт весьма непривычно видеть имена пациентов, написанные ручкой. – Пожалуйста, присядьте, госпожа Коллетт.

Я устраиваюсь в кресле, чтобы заполнить листок пациента. Имя, адрес, история болезни. Когда я добираюсь до строки «Контакт для экстренного случая», мне приходится задуматься. Некоторое время я смотрю на строчку, в которой всегда указывала имя Люси. На этот раз я пишу имя своего редактора и его телефон. Саймон не родственник, но, по крайней мере, мой друг. Единственный мост, который я не сожгла. Пока не сожгла.

– Эйва? – Бен Гордон стоит в дверном проеме и улыбается мне. – Пойдемте посмотрим на вашу руку, хорошо?

Я оставляю планшет у администратора и вслед за врачом иду в кабинет, где все оборудование выглядит на редкость современным, чего не скажешь о мисс Хатчинс. Пока я взбираюсь на стол для осмотра, Бен идет к раковине, чтобы помыть руки, как любой хороший медицинский работник.

– Есть ли жар? – спрашивает он.

– Прошел.

– Принимали антибиотики?

– До последней таблетки. Как вы назначили.

– Аппетит? Энергия?

– В сущности, я чувствую себя очень неплохо.

– О чудо медицины! Время от времени даже я делаю все правильно.

– Я очень вам благодарна.

– За то, что я исполнил свой врачебный долг?

– За то, что вы потратили много усилий ради меня. Во время разговора с вашим администратором у меня создалось ощущение, что обычно вы не выезжаете по вызовам.

– Ну, зато мои дед и отец постоянно этим занимались. Вахта Броуди не особенно далеко от городка, так что мне было совсем несложно заехать. Мне хотелось сэкономить ваши деньги, ведь неотложка дорогая. – Вытерев руки, он обернулся ко мне. – А теперь давайте осмотрим руку.

Я расстегиваю манжету на блузке.

– Думаю, она выглядит гораздо лучше.

– Вас больше не царапал ваш зверюга?

– На самом деле мой кот не настолько злобный, как может показаться. Он поцарапал меня, оттого что был напуган. – Я никогда не расскажу доктору Гордону, чего так испугался кот, ведь тогда врач точно задастся вопросом, не сошла ли я с ума. Я закатываю рукав до локтя. – А царапин-то уже почти не видно.

Он изучает зажившие следы когтей:

– Уплотнения явно рассасываются. Слабости и головных болей нет?

– Нет.

Гордон вытягивает мою руку и щупает локоть.

– Давайте посмотрим, уменьшились ли лимфоузлы.

Доктор умолкает, нахмурившись: он увидел на моем запястье пожелтевший, но все еще заметный синяк.

Я вырываю руку и натягиваю рукав до ладони.

– Я в порядке. Правда.

– Откуда у вас этот синяк?

– Наверное, ударилась. Я и не помню.

– Может, вы хотите поговорить со мной? О чем-нибудь…

Он задал этот вопрос тихо и нежно. Разве есть более безопасное место, чтобы поведать всю правду, особенно этому человеку, чья работа – выслушивать самые постыдные тайны пациентов? Но, застегивая пуговицу на манжете блузки, я не говорю ни слова.

– Вас кто-то обижает, Эйва?

– Нет. – Я заставляю себя посмотреть ему в глаза и спокойно отвечаю: – Мне не о чем говорить.

Спустя мгновение он кивает:

– Отстаивать благополучие пациентов – часть моей работы. Я знаю, что вы живете одна-одинешенька на холме, и мне бы хотелось убедиться, что вы чувствуете себя в безопасности. И вообще – что вы в безопасности.

– Я в безопасности. Если не считать, что у меня кот-агрессор.

В ответ он рассмеялся, и смех рассеял возникшее между нами напряжение. Конечно, доктор понял, что его пациентка что-то скрывает, однако пока не решился продолжать расспросы. Да и что бы он сказал в ответ, если бы я взяла и выложила ему всю правду о свидании в башенке? Ужаснулся бы он, узнав, как мне это понравилось? И с каким нетерпением я с той самой ночи жду возвращения моего фантомного возлюбленного?

– Не вижу необходимости в повторном визите, если, конечно, не возобновится жар, – объявляет доктор, закрывая карту. – Сколько вы еще пробудете в Такер-Коуве?

– Я договорилась об аренде дома до конца октября, но уже подумываю о том, чтобы задержаться подольше. Оказалось, что мне здесь прекрасно пишется.

– Ах да, – говорит он, провожая меня в приемную. – Я слышал о вашей книге. Билли Конвей рассказывал, что вы кормили его обалденной тушеной говядиной.

– Есть ли в городке хоть один человек, которого вы не знаете?

– В этом и состоит прелесть Такер-Коува. Мы знаем все обо всех и тем не менее разговариваем друг с другом. Ну, в большинстве случаев.

– Что еще вы обо мне слышали?

– Кроме того, что вы прекрасно готовите? То, что вы очень интересуетесь историей городка.

– А это вы слышали от госпожи Диккенс, верно?

Он смущенно усмехается и кивает:

– От госпожи Диккенс.

– Так нечестно. Вы знаете обо мне все, а я о вас – совсем ничего.

– Вы всегда можете узнать больше. – Он открывает дверь в приемную. – Вы интересуетесь искусством?

– А почему вы спрашиваете?

– В галерее «Стеклышки» в центре городка сегодня вернисаж. Открывается новая экспозиция местных художников. Если надумаете зайти, там выставлены две мои картины.

– Я понятия не имела, что вы рисуете.

– Вот теперь вы кое-что обо мне знаете. Я не хочу сказать, что я Пикассо и так далее, однако живопись помогает мне пережить неприятности.

– Возможно, я загляну.

– А заодно можно будет посмотреть на скульптуры птиц, которые делает Нед.

– Вы имеете в виду моего плотника Неда?

– Он не только плотник. Просто он всю жизнь работает с деревом, и вырезанные им вещицы продаются в галереях Бостона.

– Он ни разу не говорил, что занимается искусством.

– Многие люди в нашем городке имеют скрытые таланты.

«И конечно, тайны», – думаю я, выходя из кабинета. Интересно, как бы отреагировал Бен, если бы узнал о моих тайнах? Если бы выяснил, почему я уехала из Бостона? И что произошло со мной в башенке Вахты Броуди? Несколько ночей я ждала капитана Броуди и тосковала по нему. Возможно, это часть наказания, которое он мне уготовил, – томиться в ожидании его прихода.

Я иду по улице, наводненной туристами, и никто из них не может даже вообразить, какие мысли роятся в моей голове. Красные бархатные занавески. Кожаные манжеты. Шорох разрезаемого шелкового платья. И тут я внезапно останавливаюсь – на жаре я вспотела, а в ушах громко пульсирует кровь. Может, это и есть безумие – бешеное столкновение стыда и похоти?

Я вспоминаю письмо, написанное полтора века назад влюбленной девочкой-подростком Ионией. Она тоже была помешана на Джеремии Броуди. Что же за грязные слухи ходили о нем, если мать запретила Ионии любые контакты с ним? Часто ли он приводил женщин в башенку?

Разумеется, я не единственная.

Когда я вхожу в офис «Бранка. Продажа и управление недвижимостью», Донна, как обычно, разговаривает по телефону за своим столом. Она машет мне, словно желая сказать: «Я сейчас!» Я присаживаюсь на один из стульев, предназначенных для ожидающих клиентов, и поглядываю на стену, любуясь фотографиями домов, которые сдаются в аренду. Фермы, окруженные зелеными лесами. Коттеджи на берегу моря. Викторианские домики с «пряничной» отделкой. Есть ли, интересно, в этих домах привидения или комнаты, оборудованные для греховных утех?

– С домом все нормально, Эйва? – Донна повесила трубку и теперь сидит, аккуратно сложив руки на столешнице; этакая идеальная деловая женщина в синем клубном пиджаке.

– Все прекрасно, – отвечаю я.

– Я только что получила от Неда финальный счет за плотницкую работу. Полагаю, они с Билли закончили ремонт.

– Они прекрасно поработали. Башенка выглядит потрясающе.

– И теперь вы в доме совсем одна.

«Ну не совсем».

Некоторое время я молчу, пытаясь сформулировать вопрос, чтобы он не прозвучал слишком дико.

– Я… э-э-э… хочу связаться с женщиной, которая жила в этом доме до меня. Вы говорили, ее зовут Шарлотта? Я не знаю ее фамилии.

– Шарлотта Нильсон. Зачем вам это понадобилось?

– В доме она забыла не только кулинарную книгу. В шкафу спальни я нашла шелковый шарф. Он очень дорогой марки – «Эрме», и я уверена, что Шарлотта хочет вернуть его. У меня есть счет «Федэкс»[7], так что я с радостью отошлю ей этот шарф, если вы сообщите мне почтовый адрес. И электронный заодно.

– Разумеется. Однако, боюсь, Шарлотта в последнее время не проверяет почту. Я написала ей несколько дней назад про кулинарную книгу, но ответа до сих пор нет. – Донна разворачивается в своем кресле, чтобы взглянуть в компьютер. – Вот ее адрес в Бостоне… – Управляющая диктует, и я быстро записываю адрес на обрывке бумаги: «4318 Коммонуэлс-авеню, квартира 314». – Видимо, там что-то серьезное.

Я поднимаю глаза:

– Прошу прощения?

– После отъезда она написала мне, что переживает семейные неурядицы, и извинилась, что нарушила договор аренды. Она уже оплатила сумму до конца августа, так что владелец махнул рукой на эту историю. Но все равно это было весьма неожиданно. И немного странно.

– Она не сообщила вам, что у нее стряслось?

– Нет. Просто поставила перед фактом. Когда я приехала проверить дом, ее уже и след простыл. Ни хозяйки, ни вещей. Видимо, она очень торопилась. – И Донна одаряет меня радостной риелторской улыбкой. – Однако, если посмотреть с другой стороны, все хорошо – дом оказался свободным и вы смогли его снять.

Эта история со съемщицей, внезапно сбежавшей из Вахты Броуди, кажется мне не просто странной – она вызывает у меня серьезную тревогу, однако я ничего не говорю управляющей на сей счет, а просто поднимаюсь и иду к выходу.

Собираюсь открыть дверь, и вдруг Донна произносит:

– А я и не подозревала, что у вас есть знакомые в городке.

Я оборачиваюсь к ней:

– Знакомые?

– Бен Гордон. Вы ведь дружите, верно? Я видела вас вместе в кафе.

– Ах это! – Я пожимаю плечами. – В тот день у меня слегка закружилась голова на жаре, и доктор обеспокоился, как бы я не потеряла сознание. Видимо, он хороший человек.

– Хороший. Он мил со всеми, – добавляет Донна с явным подтекстом: «Не думай, что ты особенная».

Судя по ее холодному взгляду, в будущем нам с ней следует избегать разговоров о докторе Бене Гордоне.

Донна снова тянется к своему телефону и начинает набирать какой-то номер, когда я переступаю порог.

Вынимаю шарф из шкафа в спальне и в очередной раз любуюсь летней расцветкой – розы, принт на шелке. В таком шарфе уместно появиться на вечеринке в саду, приятно флиртовать и пить шампанское. Этим аксессуаром можно было бы идеально освежить мои скучные городские черные платья, и в какой-то момент мне даже хочется оставить его себе. В конце концов, Шарлотта не спрашивала о нем, так что, наверное, не особенно жаждет его вернуть. Однако это ее шарф, а не мой, к тому же я надеюсь расспросить ее о призраке в башенке, а лучшего повода начать разговор не придумаешь.

Спустившись, я аккуратно заворачиваю шарф в бумажное кухонное полотенце и вместе с кулинарной книгой упаковываю в конверт «Федэкс». Туда же кладу записку:

Шарлотта, я поселилась в Вахте Броуди после Вашего отъезда. Вы оставили здесь кулинарную книгу и этот роскошный шарф; я уверена, что Вы хотите вернуть их.

Мне бы очень хотелось поговорить с Вами об этом доме и о Вашей жизни здесь. Дело в том, что я пишу, и эти сведения, несомненно, пригодятся мне для новой книги. Удобно ли будет побеседовать по телефону? Я могла бы позвонить Вам.

Приписав номер своего телефона и электронный адрес, я запечатываю конверт. Завтра его отправят.

Сегодня я берусь за мытье плиты, кормежку Ганнибала (опять) и новую главу книги – на этот раз про рыбные пироги. Чем ближе вечер, тем чаще думаю о посылке для Шарлотты. Я вспоминаю, что еще она оставила в этом доме. Бутылки виски (которые я давным-давно выпила, так что спасибо большое). Шарф. Один шлепанец. Экземпляр «Радости приготовления пищи», подписанный ее именем. Эта книга меня особенно озадачивает. Забрызганные жиром страницы свидетельствуют, что она была верным другом хозяйки, и у меня в голове не укладывается, как так – забыть одну из своих драгоценных кулинарных книг!

Я закрываю ноутбук и понимаю, что даже не задумалась об ужине. Неужели впереди снова долгая ночь в ожидании капитана? Я представляю себе, что прошло уже и десять, и двадцать лет, а я все живу одна в этом доме и надеюсь хотя бы на мимолетную встречу с мужчиной, которого никто не видел, кроме меня. Сколько ночей, сколько лет придется мне ждать его – в компании очередного кота или кошки?

Подняв глаза на часы, я вижу, что уже семь. Сейчас в центре городка, в галерее «Стеклышки» люди пьют вино и любуются произведениями искусства. Они разговаривают – но не с мертвецами, а с живыми.

Прихватив сумочку, я выхожу из дома, чтобы присоединиться к любителям живописи.

15

Сквозь окна галереи «Стеклышки» мне видны нарядные посетители, потягивающие шампанское из бокалов. Посреди зала сидит, перебирая струны арфы, женщина в длинной черной юбке. Я не знаю никого из этих людей, да и одета не так торжественно. Может, снова сесть в машину и отправиться домой? Но тут я замечаю в толпе Неда Хаскелла. Ну конечно, ведь в витрине галереи его имя значится в числе других художников. Нед явился в своих неизменных синих джинсах, хотя по такому торжественному случаю решил облагородить свой облик парадной белой рубашкой. И что вы думаете, стоит мне увидеть знакомое лицо, как я отметаю все колебания и устремляюсь в галерею!

Перешагнув порог, я для храбрости делаю глоток из бокала и, пробираясь сквозь толпу, направляюсь прямиком к Неду. Он стоит возле витрины с резными изображениями птиц – каждое на отдельной подставке. Я знать не знала, что мой плотник на самом деле художник, да еще какой! У каждой птицы Неда – свой причудливый характер. Императорский пингвин запрокинул голову и что-то кричит в небеса, широко разинув клюв. Тупик держит по рыбе под каждым крылом и смотрит сердито: «Попробуйте-ка отнимите их у меня!» Эти деревянные птицы очень забавны, и внезапно Нед предстает передо мной в новом свете. Он не просто умелый плотник, а еще и художник с поразительным воображением! В окружении элегантных гостей он явно чувствует себя не в своей тарелке и несколько испуган вниманием своих почитателей.

– Я впервые слышу о вашем таланте, – говорю ему я. – Вы работали у меня несколько недель, но так ни разу и не признались, что вы художник.

Он застенчиво пожимает плечами:

– Это один из моих секретов.

– Может, мне следует выведать еще какой-нибудь?

Даже в пятьдесят восемь Нед все еще умеет краснеть, что, на мой взгляд, просто очаровательно! Я вдруг понимаю, как мало на самом деле знаю о нем. Есть ли у него дети? Он говорил, что ни разу не был женат, и мне становится интересно, какую роль играли женщины в его жизни. Как искусный работник по дереву, он проявил себя сполна, но не рассказывал о себе ничего личного.

В этом смысле мы с ним похожи куда больше, чем ему кажется.

– Я слышала, что ваши работы продаются и в Бостоне.

– Да, тамошняя галерея называет их деревенским искусством или как-то в этом духе. Я так и не понял, комплимент это или повод для драки.

Я оглядываю гостей, которые пьют шампанское:

– Здешний народ не назовешь деревенским.

– Нет, большинство приехало из Бостона.

– Я слышала, что доктор Гордон тоже выставил здесь несколько картин.

– В другом зале. Одну он уже продал.

– Я понятия не имела, что он тоже художник. Еще один человек со скрытым талантом.

Обернувшись, Нед смотрит в другой конец зала.

– Люди – они очень сложные, Эйва, – тихо говорит он. – Иногда то, что на поверхности, не соответствует действительности.

Я бросаю взгляд в ту сторону и вижу, что в галерею входит Донна Бранка. Она тянется за шампанским. Наши глаза встречаются, и на мгновение ее рука застывает над подносом с напитками. Затем Донна подносит бокал к губам, нарочито медленно делает глоток и исчезает, смешавшись с толпой.

– Донна Бранка и Бен Гордон… между ними… гм… что-то есть? – спрашиваю я у Неда.

– «Что-то есть»?

– Ну то есть они встречаются?

Он смотрит на меня, нахмурившись:

– А почему вы спрашиваете?

– Она, кажется, разозлилась, увидев нас с Беном вместе несколько дней назад.

– А вы с ним встречаетесь?

– Бен вызывает у меня чисто человеческий интерес. Он был так добр, что приехал ко мне на вызов, когда я потеряла сознание на прошлой неделе.

Нед долго молчит в ответ, и я уже начинаю опасаться: вдруг я, чужой здесь человек, по незнанию подняла какую-то запретную тему? В таком маленьком городке, как Такер-Коув, жители знают друг друга настолько хорошо, что каждый новый роман, видимо, кажется наполовину инцестом.

– По-моему, у вас есть парень в Бостоне.

– Какой парень?

– Я слышал как-то, что вы говорили с человеком по имени Саймон. Я решил…

Я рассмеялась:

– Это мой редактор. И он в браке с чудесным мужчиной по имени Скотт.

– Ох…

– Так что он точно не кандидат.

Нед смотрит на меня с интересом:

– А вы ищете кандидата?

Я оглядываю мужчин в зале – некоторые очень привлекательны, все полны жизни. В последний раз я ощущала интерес к противоположному полу много месяцев назад, и в течение этого времени все мои желания пребывали в спячке.

– Возможно.

Я беру новый бокал шампанского и направляюсь в соседний зал, обходя женщин в маленьких черных платьях. Как и они, я приехала сюда на лето, однако среди них чувствую себя изгоем. Я и не жительница Мэна, и не коллекционер искусства, я отношусь к отдельно взятой категории – дама-кошатница из дома с привидением. Поскольку я не ужинала, шампанское ударило мне в голову, а потому зал кажется слишком шумным, а освещение слишком ярким. И здесь слишком много произведений искусства. Я осматриваю стены, останавливая взгляд на грязноватых абстракциях и огромных фотографиях ретроавтомобилей. Я искренне надеюсь, что творения Бена Гордона не вызовут у меня отвращения, потому что врать я не умею и не смогу фальшиво восхищаться чьей-то работой. Затем замечаю характерный красный кружок на раме одной из картин, указывающий, что она продана; при ближайшем рассмотрении мне становится ясно, почему неизвестный покупатель выложил за нее две с половиной тысячи долларов. На полотне запечатлено неспокойное море – мечущиеся волны, тревожная полоса штормовых туч на горизонте. Подпись автора – «Б. Гордон» – почти не видна, затерялась среди зеленых вихрей воды.

Рядом висит еще одна картина Б. Гордона, которую пока еще можно купить. В отличие от зловещего морского пейзажа, на ней написан пляж со спокойными волночками, набегающими на гальку. Изображение это настолько реалистично, что его легко можно спутать с фотографией, и я наклоняюсь поближе, чтобы рассмотреть мазки кисти. Каждая деталь – от причудливо искривленного ствола до опутанных водорослями валунов и береговой линии, изгибающейся к островку и вместе с ним напоминающей каменный восклицательный знак, – говорит о том, что это место существует в реальности. Мне стало интересно: сколько часов, сколько дней художник провел на этом пляже, работая, пока не сгущались сумерки и дневной свет не угасал?

– Могу я дерзнуть и узнать ваше мнение – или мне лучше потихоньку улизнуть?

Я была заворожена картиной, поэтому не заметила появления Бена. Он стоит рядом со мной. Несмотря на натиск толпы, он сосредоточен на мне одной, и его взгляд так упорен, что я вынуждена отвести глаза. Снова смотрю на пейзаж.

– Буду абсолютно честна с вами, – говорю я.

– Думаю, мне нужно собраться с духом.

– Когда вы сказали мне, что рисуете, я и предположить не могла, что ваши творения настолько хороши! Эта картина кажется реальной – я словно чувствую камешки под ногами. Признаться, даже жаль, что вы стали врачом.

– Ну, я не особенно стремился в медицину.

– Тогда зачем вы так долго учились?

– Вы же были в моем кабинете. Видели фотографии папы и дедушки. Кажется, в Такер-Коуве всегда был доктор Гордон, и кто я такой, чтобы нарушить эту традицию? – Он печально усмехается. – Отец постоянно говорил мне, что я смогу писать картины в свободное от работы время. Мне не хватило смелости разочаровать его. – И Бен смотрит на морской пейзаж, словно видит в бурных волнах собственную жизнь.

– Никогда не поздно взбунтоваться.

Мы улыбаемся друг другу под плывущие по залу звуки арфы, в окружении беспорядочно движущейся толпы. Но в это мгновение кто-то похлопывает Бена по плечу, и он оборачивается к элегантной брюнетке, которая привела знакомиться пожилую пару.

– Извини, что прерываю беседу, Бен. Хочу представить тебе мистера и миссис Вебер из Кембриджа. Им очень понравилась твоя картина «Вид с пляжа», и они захотели познакомиться с автором.

– На этой картине – реальное место? – интересуется господин Вебер. – Потому что выглядит она просто идеально.

– Да, это настоящий пляж, но я его немножко подчистил. Убрал все лишнее. Я всегда пишу с натуры.

Веберы подходят чуть ближе, чтобы как следует рассмотреть пейзаж и расспросить художника, и я отступаю в сторону – пусть Бен договорится с покупателями. Он хватает меня за руку и бормочет тихонько:

– Не могли бы вы немного задержаться, Эйва? Может, мы чуть позже перекусим где-нибудь?

У меня нет времени на раздумья, поскольку Веберы и брюнетка наблюдают за нами. Я просто киваю и ухожу.

Ужин с моим врачом. Вот уж чего я не ожидала сегодня!

Я брожу по залу, попивая шампанское, и размышляю, не слишком ли много подтекста я усмотрела в его приглашении? Уже восемь, и галерея заполнилась настолько, что я не могу пробраться к самым популярным экспонатам коллекции. Я не считаю себя специалистом по искусству, зато точно знаю, что мне нравится, и тут есть несколько настоящих жемчужин, которыми можно полюбоваться. Вырезанного тупика – работу Неда – теперь украшает красный кружок, а сам автор буквально загнан в угол какой-то женщиной в ярко-лиловом платье-халате. После стольких ночей, проведенных в одиночестве в доме на холме, я в конце концов чувствую себя так, словно вышла из комы. За это я должна благодарить Бена Гордона.

Его окружает целая группа – Веберы, темноволосая владелица галереи и пятеро поклонников. Он бросает в мою сторону извиняющийся взгляд, и этого довольно, чтобы я терпеливо продолжала ждать, когда он наконец освободится, – хотя голова у меня идет кругом от голода и выпитого шампанского. Почему Бен выбрал именно меня – он же мог пригласить на ужин любую? Потому, что в городке я новенькая? Возможно, самый завидный жених в Такер-Коуве боится преследования со стороны женщин, а я единственная, кто им не интересуется.

Или все-таки интересуется?

Брожу по галерее, мой взгляд скользит по экспонатам, однако все мое внимание сосредоточено на Бене. На его голосе и смехе. Я останавливаюсь возле абстрактной бронзовой скульптуры под названием «Страсть». Вся она состоит из изогнутых поверхностей – тела слиты так неразрывно, что невозможно понять, где одно, а где другое. Я вспоминаю комнату в башенке и Джеремию Броуди. Кожаные манжеты на моих запястьях. Наши потные, сталкивающиеся друг с другом тела. У меня пересыхает во рту. Мое лицо горит. Положив руку на изгиб скульптуры, я закрываю глаза, и бронза кажется мне такой же жесткой и безжалостной, как мышцы у него на спине.

«Сегодня. Пожалуйста, приди ко мне. Я хочу тебя».

– Эйва, готовы?

Я открываю глаза и вижу, что Бен улыбается мне. Всеми уважаемый доктор Гордон явно заинтересован, но интересует ли он меня? Может ли живой мужчина удовлетворить меня настолько, насколько способен это сделать Джеремия Броуди?

Выбравшись из переполненной галереи, мы выходим в теплый летний вечер. Кажется, сегодня все обитатели Такер-Коува высыпали на прогулку. Как обычно, в сувенирных лавках толкается народ и в ларьки с мороженым стоят огромные очереди.

– Непохоже, что нам удастся отыскать где-то свободный столик, – говорю я, когда мы проходим мимо очередного ресторана.

– Я знаю одно место, где столик не нужен.

– Какое?

Он широко улыбается:

– Там лучшая еда в Такер-Коуве. Поверьте.

Мы сворачиваем из центра городка и по мощеной улице направляемся к порту. На подходе к пирсу немного тише – там бродят всего несколько туристов. Мы идем мимо парусных судов, поскрипывающих на швартовах, мимо рыбака, закидывающего удочку.

– Прилив. Макрель идет! – выкрикивает рыбак.

Я смотрю на его улов и в свете уличного фонаря вижу извивающуюся серебристую рыбу в ведерке.

Мы с Беном шагаем дальше и приближаемся к небольшой группе людей, собравшихся вокруг какой-то тележки с едой; я вижу дымящиеся кастрюли и улавливаю аппетитный аромат. Теперь я понимаю, зачем Бен привел меня в порт.

– Ни тебе серебряных приборов, ни скатерти – одни омары, – поясняет он. – Надеюсь, вам это подходит.

Не просто подходит, это как раз то, чего мне хочется.

Мы покупаем по омару с пылу с жару, кукурузу в початках, картошку фри и несем все это на дамбу. Там мы усаживаемся, свесив ноги над береговыми камнями и поставив одноразовые тарелки на колени. Не хватает только бутылки вина, но после трех бокалов шампанского лучше воздержаться от выпивки. Я слишком проголодалась, чтобы вести беседы, так что сразу принимаюсь за еду, умело отделяя мясо от панциря.

– Я вижу, в уроках по разделыванию омара вы не нуждаетесь, – замечает Бен.

– Я набила руку на кухне. Вы бы посмотрели, как быстро я чищу устриц. – Вытираю масло с подбородка и широко улыбаюсь. – Вот это и называется идеальным ужином. Никаких тебе суетливых официантов, никакого вычурного меню. Простота и свежесть – всегда самое лучшее.

– И это говорит автор кулинарных книг.

– Это говорит большой любитель поесть. – Я откусываю немножко от початка кукурузы, и она оказывается именно такой, как я ожидала, – сладкой и хрустящей. – Я собираюсь посвятить омарам целую главу своей книги.

– Вы ведь знаете, что они считались второсортной едой? Если принес с собой омара в обеденном судке, значит наверняка бедняк.

– Да, с ума сойти, правда? Неужели кто-то мог подумать такое об этой пище богов?

Бен смеется:

– Не знаю насчет пищи богов, но если вам нужна какая-либо информация об омарах, я могу познакомить вас с капитаном Энди. – Он указывает на лодку, покачивающуюся на волнах в порту. – Это его судно. «Ленивая девчонка». Он может взять вас с собой в море и рассказать о ловле омаров и даже больше.

– Была бы благодарна. Спасибо.

Он оглядывает темный порт.

– Парнишкой я работал на некоторых здешних судах. Как-то летом я служил в экипаже «Мэри Райан», она вон там. – Бен указывает на трехмачтовую шхуну, стоящую у пирса. – Папа настаивал, чтобы я трудился в больнице помощником лаборанта, но я совсем не желал торчать взаперти все лето. Мне очень хотелось сюда, на воду. – Он бросает пустой панцирь омара прямо в бухту, слышится тихий всплеск. – Как насчет морских прогулок?

– Мы с сестрой в детстве плавали по озеру в Нью-Гемпшире.

– О, у вас есть сестра. Старшая, младшая?

– На два года старше.

– И кем же она работает?

– Она врач в Бостоне. Хирург-ортопед. – Разговор о Люси мне неприятен, и я быстро меняю тему. – Однако в море я никогда не выходила. Если честно, оно меня немного пугает. Одна ошибка – и все. Кстати… – Я поворачиваюсь к нему. – Что случилось с трупом, который вытащил из воды ловец омаров?

Бен пожимает плечами:

– Продолжения я не слышал. Скорее всего, это несчастный случай. Люди выпивают, потом садятся в лодку… Забывают об осторожности. – Он смотрит на меня. – Я никогда не забываю о ней на воде. Хороший моряк всегда проявляет должное уважение к морю.

Я думаю о капитане Броуди, который знал море куда лучше многих. Но оно забрало и его, и теперь он покоится где-то под волнами. Я поеживаюсь, словно ветер только что прошептал мое имя.

– Я могу помочь вам справиться со страхом, Эйва.

– Как?

– Поплывем вместе. Вы поймете: когда выходишь в море, главное – знать, что тебя ждет, и быть готовым к этому.

– У вас есть судно?

– Тридцатифутовый деревянный шлюп. Старый, но надежный и испытанный. – Бен снова бросает в воду пустой панцирь. – Чтобы вы правильно меня понимали, это не приглашение на свидание.

– Нет?

– Врачи не должны встречаться с пациентками.

– Тогда, видимо, это следует называть как-то иначе.

– Так, значит, вы поедете со мной?

Если речь не о свидании, то о чем же еще? Я отвечаю не сразу, а вместо этого раздумываю над предложением Бена, убирая салфетки и пластиковые приборы после нашего ужина. Даже не знаю, что заставляет меня колебаться; я обычно не слишком-то осторожничала с мужчинами, а с практической точки зрения Бен Гордон – хороший улов. Я почти слышу голос Люси, всегда такой логичной и рассудительной, сестры, которая всю жизнь не забывала присматривать за мной. «Он подходит во всех отношениях, Эйва! Привлекательный, умный, да к тому же врач! Как раз такой тебе и нужен после всех этих плохишей!» А уж Люси прекрасно знала о каждой моей нетрезвой ошибке, о каждом мужчине, с которым я спала и потом сожалела об этом.

Кроме одного.

Я смотрю на Бена:

– Можно задать вам один вопрос?

– Конечно.

– Вы всех своих пациенток приглашаете в плавание?

– Нет.

– А почему тогда пригласили меня?

– А почему бы и нет? – В ответ на мой вопросительный взгляд он вздыхает. – Прошу прощения, я вовсе не хотел показаться легкомысленным. Просто… Не знаю… вы… не такая, как все. Я вижу много отпускниц, бывающих в городке проездом. Они могут задержаться на несколько недель, а потом уезжают. Я никогда не видел смысла эмоционально вкладываться в отношения с ними. Но вы другая.

– Какая?

– Вы заинтриговали меня. В вас есть нечто такое… Словом, мне хочется узнать о вас побольше. Сдается мне, вы храните под спудом много интересного.

Я усмехаюсь:

– Дама с секретами.

– Правда?

Мы замираем, глядя друг на друга, и я боюсь, что он попытается поцеловать меня, ведь по отношению к пациентке такое недопустимо. К счастью, Бен ничего подобного не делает и снова устремляет взор на пристань.

– Извините. Наверное, это прозвучало очень странно.

– Вы говорите так, словно я шкатулка с секретом, которую вы хотите открыть.

– Но я имел в виду совершенно иное.

– А что вы имели в виду?

– Мне хочется узнать вас, Эйва. Всё – и мелочи, и серьезные вещи, о которых вы решитесь мне рассказать.

Я ничего не говорю, думая о том, что ждет меня в башенке. Как потрясен будет Бен, если узнает, насколько жадно я принимаю и удовольствие, и боль. Лишь капитан Броуди знает мою тайну. Он идеальный партнер, потому что никому ничего не расскажет и тем самым избавит меня от позора.

Мое молчание тянется долго, и Бен понимает намек:

– Уже поздно. Мне нужно отпустить вас домой.

Мы оба поднимаемся.

– Спасибо за приглашение. Мне очень понравилось.

– Нужно будет повторить. Может, теперь уже на воде?

– Я подумаю об этом.

Он улыбается:

– Мы дождемся идеальной погоды. Тогда волноваться будет не о чем.

Приехав домой, я обнаруживаю Ганнибала в прихожей; он сидит и ждет меня. Горящие кошачьи глаза наблюдают за мной. Интересно, что еще он видит? Чувствует ли он присутствие призрака? Я стою у подножия лестницы и принюхиваюсь к воздуху, но ощущаю лишь запахи ремонта – пахнет свежей краской и опилками.

В спальне я раздеваюсь и выключаю свет. А потом стою голая во тьме и жду, надеюсь… Почему мой таинственный гость не явился? Как можно приманить его? С каждой ночью, которая проходит без него, я все больше и больше боюсь, что призрака никогда не существовало, что он всего-навсего фантазия, рожденная вином и одиночеством. Прижимая руки к вискам, я задаюсь вопросом: а вдруг это и есть безумие? А может, это осложнение после кошачьих царапин, энцефалит или какое-то еще повреждение мозга – именно такое логическое объяснение приняла бы Люси. В конце концов, микробы видны под микроскопом, и их можно вырастить в пробирках. Никто не сомневается в их существовании, как и в том, что они могут сотворить хаос в человеческой голове.

Возможно, все это и правда вина Ганнибала.

Я забираюсь в постель и натягиваю одеяло до подбородка. Во всяком случае, это происходит на самом деле – я чувствую легкую шероховатость льна на своей коже, слышу шум океана вдалеке и раскатистое мурлыканье Ганнибала, лежащего рядом.

Никаких силуэтов не возникает во тьме, и сгущающиеся тени не превращаются в мужчину. Я почему-то знаю, что капитан не придет ко мне сегодня, а может, он и не был тут никогда. Но есть мужчина, который может оказаться в моей постели, если я захочу. Живой мужчина.

И мне пора сделать выбор.

16

Грот резко расправляется, и я хватаюсь за леер правого борта – «Каллиста» кренится на ветру, ее нос прорезает волны.

– Боитесь? – окликает меня Бен, стоящий у штурвала.

– Мм… немного!

– Не о чем беспокоиться. Сядьте и полюбуйтесь видами. У меня все под контролем.

И это правда. Я почувствовала, что управление в надежных руках, с того самого момента, как ступила на борт «Каллисты». Бен продумал каждую деталь, чтобы день прошел идеально. Газированная вода и вино охлаждаются в холодильнике, большая плетеная корзина для пикника наполнена сыром, фруктами и сэндвичами с курицей. Я предложила приготовить обед, однако Бен заверил меня, что обо всем уже позаботился, – так оно и есть. Я оглядываю безупречно чистую палубу, на которой все тросы аккуратно свернуты, каждая медная деталь сверкает, а тик сияет свежим лаком.

– Это судно не выглядит на пятьдесят лет, – замечаю я.

– Оно деревянное, и с ним много хлопот. Но «Каллиста» принадлежала моему папе, и он перевернулся бы в гробу, если бы я не заботился об этом шлюпе. – Бен бросает взгляд на грот и отпускает кливер-шкот. – Отлично, к повороту!

Он поворачивает нос к ветру, а я перебегаю к левому борту. Судно накреняется, и я снова оказываюсь над водой.

– Давно ли скончался ваш папа? – спрашиваю я.

– Пять лет назад. Ему было семьдесят, но он по-прежнему полный день работал в больнице. Он потерял сознание во время обхода. Я бы не хотел уйти так.

– А как бы вы хотели уйти?

– Уж точно не на работе. Я бы лучше оказался в море, как сегодня. Радуясь жизни с тем, кто мне приятен.

Его ответ звучит вполне небрежно, однако я слышу, как он делает ударение на последней части фразы «кто мне приятен». Отвернувшись, смотрю на береговую линию, где лес спускается к морю. Ни стежки, ни полянки – лишь чаща и гранитные скалы, над которыми кружат и пикируют чайки.

– Возле того мыса есть чудесная маленькая бухточка, – говорит он. – Мы можем там встать на якорь.

– Чем я могу помочь?

– Ничем, Эйва. Я привык плавать один, так что справлюсь.

Несколькими умелыми движениями он заставляет «Каллисту» обогнуть мыс и оказаться в укромной бухте. Я только наблюдаю за тем, как мой спутник опускает паруса и бросает якорь; он передвигается по палубе с такой быстротой и сноровкой, что я, даже если бы и решила ему помочь, наверняка бы только замедлила процесс. А потому я берусь за то, что умею куда лучше: откупориваю вино и раскладываю все, что нужно для пикника. Бен уже закрепил паруса и свернул тросы, и я протягиваю ему бокал вина. «Каллиста» лениво покачивается на якоре, а мы расслабляемся в рубке, попивая розе́, охлажденное до идеальной температуры.

– Думаю, я смогла бы полюбить это, – признаю я.

Жестом Бен указывает на безоблачное небо.

– Летний день и маленькое прочное судно. Лучше не бывает. – Он смотрит на меня. – Думаю, я смогу уговорить вас остаться дольше чем до ноября.

– Возможно. Мне нравится в Такер-Коуве.

– Только вы уже не будете моей пациенткой.

– Почему?

– Потому что я надеюсь называть вас как-то иначе.

Мы оба понимаем, к чему все идет, и все идет согласно его плану, во всяком случае. Но я еще ничего не решила. От вина в моей голове зашумело, а лицо приятно зарумянилось на солнце. У Бена Гордона потрясающие голубые глаза – глаза, которые, кажется, видят тебя насквозь. Я не отворачиваюсь, когда он наклоняется ко мне. Наши губы встречаются.

На его губах вкус вина, соли и солнца. Именно этот мужчина должен привлекать меня – человек, в котором есть все, чего может хотеть женщина. Все случится, если я позволю, но так ли мне этого хочется? Он притягивает меня к себе, но я ощущаю странную отрешенность, будто нахожусь вне собственного тела и наблюдаю, как целуются двое незнакомцев. Пусть Бен настоящий, но его поцелуй не разжигает пламени внутри. Напротив, он заставляет меня еще больше желать пропавшего возлюбленного. Того, кого, возможно, и не существует.

Я испытываю нечто похожее на облегчение, когда звонит мобильный.

Вздохнув, Бен отстраняется от меня:

– Прости, но, судя по мелодии звонка, мне необходимо ответить.

– Конечно.

Он вытаскивает телефон из своей яхтенной сумки:

– Доктор Гордон слушает.

Потянувшись к бутылке, я снова наполняю свой бокал и вздрагиваю от резкой смены интонации в голосе Бена.

– Это итоговое заключение? Он уверен в этом?

Я оборачиваюсь и смотрю на него, но он этого не замечает. Его лицо помрачнело, губы сурово сжались. Бен нажимает кнопку отбоя и некоторое время молчит, глядя на телефон так, словно тот предал его.

– Что-то случилось?

– Звонили из судмедэкспертизы. По поводу трупа, который выловили в бухте.

– Известно, кто эта женщина?

– Ее пока не идентифицировали. Но у них уже есть результаты токсикологического анализа: наркотиков и алкоголя в организме не обнаружено.

– Значит, она была трезва, когда утонула.

– Она не утонула. – Он смотрит на меня. – Экспертиза называет это убийством.

17

На моторе мы молча плывем назад в порт; каждый обдумывает новости, которые, без сомнения, уже к вечеру разойдутся по всему Такер-Коуву. Для городка, который живет туризмом, и в штате, чей девиз «Жизнь, какой она должна быть», эти новости хорошими быть не могут. Мы пришвартовываемся, и, спускаясь на пирс, я смотрю на Такер-Коув иными глазами. С первого взгляда это по-прежнему красивый городок в Новой Англии, с белыми домиками и мощеными улицами, однако теперь повсюду мне чудятся тени. И тайны. Женщину убили, а тело бросили в воду, но при этом никто не знает (или не говорит), как ее звали.

Нынче вечером утешаюсь, как обычно, – я готовлю. Запекаю курицу и нарезаю хлеб кубиками, чтобы сделать сухарики; эти блюда мне так знакомы, что я могу приготовить их даже во сне. Я машинально шинкую петрушку, мелко режу чеснок и бросаю их в оливковое масло к хлебным кубикам, однако мои мысли по-прежнему крутятся вокруг убитой женщины. Я вспоминаю тот день, когда обнаружили ее тело. И синий брезент, поблескивающий от морской воды, и выражение ужаса на лице Бена, когда он поднял его и посмотрел на то, что лежало под ним.

Я достаю курицу из духовки и наливаю себе второй бокал совиньона блан. Какая я молодец – уже девять, а я все еще пью второй бокал. После сегодняшних событий второй бокал вполне заслужен, и я делаю большой глоток. От алкоголя кровь вспыхивает, словно керосин от огня, но, несмотря на то что напряжение ослабевает, я все еще думаю о мертвой женщине. Молодая она была или старая? Красивая или нет?

Почему никто не сообщил, что она пропала?

Если сегодня вечером я упаду с лестницы и сломаю шею, много ли пройдет времени, прежде чем меня хватятся? В конце концов мое отсутствие заметит, конечно же, Донна Бранка, но лишь потому, что не получит ежемесячную плату. Люди всегда бьют тревогу, если ты не платишь по счетам, но на это может понадобиться несколько недель. К тому времени мое тело уже начнет разлагаться.

«Или его съест мой кот», – думаю я, и Ганнибал, вскочив на стол, смотрит на кусочки курицы в моей тарелке.

Третий бокал вина. Я пыталась сократить дозу, но сегодня мне все равно, хотя, пожалуй, выпито уже изрядно. Пусть. Кто меня тут видит, кто будет меня бранить? Одна лишь Люси всегда волновалась и проводила со мной душеспасительные беседы по поводу пьянства, но ее тут нет, и некому оградить заблудшую Эйву от порока.

Я сижу за столом и любуюсь идеальной сервировкой. Кусочки курицы, обрызганные подливкой из мясного сока и белого вина. Запеченный молодой картофель. Салат со свежеприготовленными сухариками и испанским оливковым маслом.

Любимый ужин Люси. Такой же я готовила на ее день рождения.

Я снова вижу их обоих – они сидят напротив и улыбаются. Люси и Ник. Их бокалы подняты – тост за шеф-повара.

«Если бы можно было заказать последний в жизни ужин, я бы хотела, чтобы его приготовила Эйва», – провозгласила Люси.

А потом все по очереди рассказывали, какое блюдо они хотели бы съесть, что говорится, напоследок. Люси заявила: «Эйвина запеченная курица». Я выбрала простецкую cacio e pepe[8] с бокалом бодрящего охлажденного фраскати. Ник, разумеется, предпочел мясо.

«Стейк рибай средней прожарки. Нет, пусть будет говядина веллингтон! Раз уж это мой последний ужин, почему бы не выпендриться немного?» – сказал он, и все рассмеялись, потому что Ник, ни разу не пробовавший говядину веллингтон, отчего-то решил, что это вкусно.

Повернуть бы время вспять и снова оказаться на праздничном ужине в честь дня рождения сестры! Тем вечером мы были так счастливы вместе! А теперь я сижу одна в этом громадном доме. Если я умру тут, винить в этом можно будет лишь себя.

Я оставляю еду на столе почти нетронутой, беру бутылку и несу ее с собой наверх. Вино уже не холодное, но теперь мне уже все равно, каково оно на вкус. Мне нужно только забытье, которое оно приносит. Наверху я допиваю бутылку и валюсь на кровать. Погибшая женщина – в воде, а пьяная – в спальне.

Я выключаю свет и таращусь наверх, в темноту. Сегодня вечером океан неспокоен, и я слышу, как волны бьются о скалы. Где-то далеко бушует шторм, который создает эти волны, и вот они накатываются и накатываются, разбиваясь об утесы с яростью, рожденной ветром. Звук этот настолько пугающий, что я поднимаюсь и закрываю окно, однако шум волн все равно доносится до меня. А еще чувствуется аромат моря, настолько сильный, будто бы я тону. И вдруг я понимаю: «Он здесь».

Отворачиваюсь от окна. Передо мной стоит Джеремия Броуди.

– Сегодня ты была с мужчиной, – говорит он.

– Откуда ты…

– От тебя исходит его запах.

– Мы всего лишь друзья. Вместе катались на его шлюпе.

Он приближается ко мне; я вздрагиваю, когда он приподнимает прядь моих волос и позволяет ей соскользнуть с его пальцев.

– Вы были достаточно близки и касались друг друга.

– Да, но…

– Достаточно близки, чтобы соблазниться.

– Это был просто поцелуй. Он ничего не значил.

– И все же я чувствую твою вину. – Капитан теперь стоит так близко, что я ощущаю жар его дыхания на своих волосах. – Твой стыд.

– Не из-за этого. Сегодняшняя прогулка ни при чем.

– У тебя есть причина для стыда.

В глазах моего гостя отражается холодный и безжалостный свет звезд. Его слова не имеют никакого отношения к Бену Гордону и нашему невинному поцелую. Нет, все дело в моем прошлом. Это было до того, как я приехала в Мэн. В канун Нового года случился грех, который я никогда себе не прощу. Зловоние вины – вот что постоянно исходит от моей кожи.

– Ты позволила ему дотронуться до тебя.

– Да.

– Осквернить тебя.

Я смаргиваю слезу:

– Да.

– Ты хотела этого. Ты хотела его.

– Я никогда не стремилась к этому. Если бы я могла вернуть ту ночь, пережить ее еще раз…

– Но ты не можешь этого сделать. Поэтому я здесь.

Я не отрываясь смотрю в эти глаза, сияющие, словно бриллианты. Я слышу справедливое осуждение в его голосе и обещание того, что произойдет. Мое сердце колотится, а руки дрожат. Много дней я жаждала его возвращения, голодала по его прикосновениям. Теперь, когда он стоит передо мной, я боюсь того, что меня ждет.

– В башенку, – командует он.

Нетвердой походкой я выхожу из спальни. Отчего я спотыкаюсь в коридоре – от выпитого вина или от страха? Под моими босыми ногами пол кажется ледяным, а влажный воздух пробирается прямо под ночную сорочку. Открыв дверь на лестницу, я останавливаюсь и смотрю на мигающий свет свечей наверху.

Я стою на пороге иного мира. С каждым шагом наверх я покидаю свой мир и удаляюсь от него все дальше и дальше.

И чем выше я поднимаюсь, тем ярче мерцание свечей. Броуди неотвратимо следует за мной; его сапоги тяжело грохочут по ступеням. Путь к бегству отрезан. Можно идти только в одном направлении, и я поднимаюсь в комнату, где, как мне уже известно, меня ждут одновременно удовольствие и наказание.

На вершине лестницы я распахиваю дверь и делаю шаг через порог – в башенку. На меня падает золотистый свет свечей, и, посмотрев вниз, я вижу, что вокруг моих лодыжек шелестит юбка из медного шелка. И больше уже не ощущаю ночного холода: в очаге горит пламя, облизывая березовые поленья. Огоньки дюжин свечей подрагивают в бра, а в тех окнах, что смотрят на океан, я замечаю собственное отражение. Платье облегает бедра, над глубоким вырезом вздымается грудь оттенка слоновой кости.

Я в чужом мире. В чужом времени.

Капитан подходит к занавешенному алькову. И я уже знаю, что находится за драпировкой. Я уже лежала, простертая на этой кровати, и ощущала радость от жестоких ласк. Однако на сей раз, когда Броуди распахивает занавески, я вижу не только кровать и невольно отшатываюсь.

Он протягивает руку:

– Подойди, Эйва.

– Что ты будешь делать со мной?

– А чего бы ты хотела?

– Ты хочешь сделать больно.

– А разве не этого ты заслужила?

Нет необходимости отвечать ему, он уже знает, что сама я не смогу в достаточной мере наказать себя за то, что произошло. Он знает, что в его дом меня привели вина и стыд. Что я заслужила любую пытку, какую он решит учинить.

– Я боюсь, – шепчу я.

– А еще это соблазняет тебя, верно?

Я морщусь, когда он протягивает руку, чтобы погладить меня по щеке тыльной стороной ладони.

– Разве я еще не научил тебя, что боль – всего лишь оборотная сторона удовольствия? Что вопль страдания ничем не отличается от крика наслаждения? Сегодня ночью ты испытаешь и то и другое, но себя винить и упрекать не будешь, потому что я здесь главный. Ты чувствуешь свое желание, стремление к этому? Неужели ты еще не увлажнилась и твое тело не готово к тому, что ему придется вместить?

Он все еще говорит, а биение моего сердца уже отзывается где-то между ног – пустая впадина мучительно жаждет, чтобы ее заполнили.

Он тянется к моей руке. Я охотно подаю ее.

Мы идем в другой конец комнаты; оказавшись в алькове, я смотрю вверх, на наручники, что свисают с потолочной балки. Но пугают меня вовсе не они. Нет, страшно мне от того, что расположено на стене. Кожаные плетки. Стек. Несколько палок.

Броуди подталкивает меня к наручникам и сковывает мое левое запястье.

Пути назад нет. Я в его власти.

Он хватает меня за правую руку и умело защелкивает второй наручник. Теперь обе мои руки закреплены над головой, а капитан изучает свою пленницу, наслаждаясь ее беспомощностью. Он медленно подходит сзади и без предупреждения разрывает мое платье, обнажая спину. Нежно-нежно прикасается к моей спине и опускает руку вниз; я вздрагиваю.

Я не вижу, как он тянется за плеткой.

Первый щелчок кожаных ремней по моей спине ужасен – я дергаюсь в своих оковах. Кожа ноет от удара.

– Разве не это ты заслужила?

– Прекрати. Пожалуйста…

– Скажи правду. Признайся в своем стыде.

И снова щелкает плеть. И снова я кричу и извиваюсь от боли.

– Признайся.

От третьего удара я начинаю всхлипывать.

– Признаю́сь! – кричу я. – Я виновна, но никогда не хотела, чтобы это случилось. Никогда не хотела…

От очередного удара у меня подкашиваются ноги. Я повисаю на безжалостных наручниках.

Броуди наклоняется ко мне близко-близко и шепчет мне на ухо:

– Но ты ведь хотела этого, Эйва. Да?

Я поднимаю на него глаза и холодею от его улыбки. Он медленно обходит вокруг меня и останавливается за моей спиной. Я понятия не имею, что он сейчас сделает. Я не представляю, замахнется ли он снова плеткой, а потому мысленно готовлюсь к очередному удару. Вместо этого мой мучитель открывает оба наручника. Ноги меня не держат – я падаю на колени, с дрожью ожидая очередной пытки.

Не знаю, за каким приспособлением потянулся Броуди, но слышу, как он ударяет им по своей ладони. Подняв голову, я вижу, что он держит палку – отполированную и блестящую. Он замечает тревогу в моих глазах.

– Нет, бить тебя я не стану. Я никогда не оставляю шрамов. Этот инструмент служит совсем для других целей. – Он проводит палкой по своей ладони, любуясь полировкой при свете свечей. – И предназначен всего-навсего для вступления в игру. Тренировочное приспособление, небольшое, подходящее для самых тугих девственниц. – Он смотрит на меня. – Но ты не девственница.

– Нет, – бормочу я.

Обернувшись к стене, он тянется за другой палкой. Он держит ее передо мной, и я не в силах отвести взгляд, не могу не смотреть на жуткий, маячащий передо мной объект.

– А вот это подходит для хорошо объезженной потаскушки. Для достаточно опытной и способной удовлетворить любого мужчину.

Я с трудом сглатываю:

– Это невозможно.

– Неужели?

– Ни одна женщина не выдержит такую… штуку.

Он проводит палкой по моей щеке, и я чувствую ужасающую гладкость дерева.

– Конечно, если женщина не прошла должного обряда посвящения. Этим занимаются шлюхи, Эйва. Они учатся угождать. Потому что никогда не знаешь, кто окажется у тебя на пороге и чего потребует. Некоторые стремятся совокупляться. Другие предпочитают наблюдать. А есть и такие, которые хотят понять, сколько ты готова выдержать.

– Но я этого не хочу!

– Я – только лишь отражение твоего собственного стыда. И даю тебе именно то, чего ты хочешь. Чего ожидаешь. Даже если ты сама этого не знаешь. – Он бросает в сторону эту жуткую палку, и я морщусь, когда она ударяется об пол. – Ты судишь себя строже любого судьи, Эйва, и сама себе отмеряешь наказание. Я лишь применяю приспособления. Я подчиняюсь твоей воле так же, как ты подчиняешься моей. Сегодня ночью ты хочешь именно этого. И я делаю именно это.

Он разрывает то, что осталось от моего платья. Я не сопротивляюсь, когда он хватает меня за бедра и использует как шлюху, которой я стала. Шлюху, какой я оказалась на самом деле. Я всего лишь плоть, которая продается, за которую платят.

Я издаю крик освобождения, мы падаем вперед, и он придавливает меня.

Долго-долго мы не двигаемся. Руки любовника обвивают меня, и я обнаженной спиной чувствую биение его сердца. И как только покойник может казаться таким живым? Кожа у него такая же теплая, как у меня, руки, обнимающие меня, плотны и мускулисты. Не всякий настоящий мужчина сравнится с ним.

Ни один живой человек не сумеет так глубоко понять мои желания.

Он скатывается с меня. Мы лежим бок о бок на полу, и Броуди нежно чертит круги на моем голом боку.

– Я напугал тебя? – спрашивает он.

– Да. Напугал.

– Ты никогда не должна бояться.

– Но ведь страх – часть твоей игры, верно? – Я смотрю на него. – Страх, что ты можешь причинить боль. Что можешь и вправду испытать на мне эту штуковину.

Взглянув на палку, что валяется всего в нескольких футах от нас, я вздрагиваю.

– А разве это тебя не возбудило – ну хоть совсем чуть-чуть? – улыбается он, и я вижу проблеск жестокости где-то в самой глубине этих темных глаз.

– Но ты не стал бы испытывать ее на мне?

– Пусть это останется тайной, ладно? Как далеко я готов зайти? Стану ли я слишком рьяно пользоваться кнутом и пораню ли твою красивую спину? Ты не знаешь. Ты не в силах предсказать, что я сделаю в следующий момент. – Он проводит пальцем по моей шее. – Опасность опьяняет, Эйва. Как и боль. Я причиняю тебе столько боли, сколько ты сама хочешь. Сколько можешь вынести.

– Я не знаю, сколько на самом деле могу вынести.

– Мы это узнаем.

– Зачем?

– Потому что это удовлетворяет нас обоих. Некоторые называют меня чудовищем, поскольку мне нравится щелкать плеткой и слышать крик побежденных. Крики и борьба возбуждают меня.

– Неужели именно этим ты наслаждаешься?

– Как и ты. Просто ты не признаёшь этого.

– Неправда. Я хочу совсем иного.

– Тогда почему же ты позволяешь мне поступать так с тобой?

Я смотрю в его холодные, словно бриллианты, глаза и читаю в них правду о себе. Думаю о том, за что я расплачиваюсь, и прихожу к выводу: меня следует наказать еще больше. За совершенные мною грехи и причиненную по моей вине боль я заслужила и удары плеткой, и палки, и жестокое насилие.

– Я знаю тебя лучше, чем ты сама себя знаешь, дражайшая Эйва, – говорит он. – Поэтому я выбрал тебя. Мне прекрасно известно: ты вернешься, чтобы продолжить нашу игру, чтобы испытать нечто более страшное.

Он ласково гладит меня по лицу. Его нежные прикосновения расслабляют, но я вздрагиваю.

– Насколько страшное? – шепчу я.

Он улыбается:

– Мы это узнаем, да?

18

Я внезапно пробуждаюсь в башенке и начинаю моргать от яркого солнечного света, который бьет в окна. Мое левое бедро затекло от лежания на голом полу. Во рту словно вата, голова пульсирует болью от похмелья, которое я полностью заслужила, потому что вчера вечером выпила целую бутылку вина. Застонав, закрываю лицо руками в попытке заслонить глаза от солнечного света. Они невыносимо болят. Как это я заснула здесь на полу? Почему так и не дошла до кровати?

И тут в голове всплыли воспоминания. Подъем на лестницу. Горящие свечи в старинных бра. Но сейчас очаг тщательно вычищен – никакого намека на золу. Альков пуст – лишь голые стены и пол. Ни кровати, ни занавесок, ни наручников, свисающих с потолка. Я снова в своем времени, в своем мире.

Во что я одета? Никакого платья из медного шелка – только тонкая ночная сорочка, которую я обычно надеваю, когда собираюсь спать. Смотрю на свои запястья и не вижу никаких синяков или царапин от наручников.

Я с трудом поднимаюсь на ноги и, крепко держась за перила, медленно спускаюсь по лестнице в спальню. Там я снимаю ночную сорочку и поворачиваюсь спиной к зеркалу. Прошлой ночью я извивалась под ударами плетки, кричала, когда ремни обжигали мою плоть, но при ярком свете утра вижу, что на моей спине не осталось ни синяков, ни рубцов. Я кручусь перед зеркалом в поисках каких-либо следов насилия на своем обнаженном теле, истязаний, которые мне пришлось снести от призрачного гостя, но никаких говорящих «сувениров» не нахожу.

Хотя… кое-что все-таки есть.

Я щупаю промежность и чувствую влажное свидетельство собственного возбуждения – влага обильна, и, должно быть, по внутренней стороне моего бедра стекает сейчас и то, что Броуди оставил после себя. Я изучаю поблескивающие кончики пальцев и задаюсь вопросом: неужели это порочная смесь нашей страсти, явное доказательство того, что меня насиловал человек, которого давно уже нет среди живых? Мои щеки вспыхивают от стыда при этом воспоминании, но этот же стыд рождает новую дрожь желания.

На прикроватной тумбочке звонит мобильный. Я беру трубку, но мое сердце все еще ухает, а руки дрожат.

– Алло?

– Ну наконец-то ты подошла. Я оставил тебе три голосовых сообщения.

– Здравствуй, Саймон. – Я вздыхаю и усаживаюсь на кровать.

– Ты избегала меня.

– Я не хотела отвлекаться. Я вошла во вкус.

– Неужели! Во вкус какого блюда?

– Я изучала рецепты. И писала.

– Да, я прочитал главы, которые ты мне прислала.

– И что ты думаешь?

– Они хороши.

– И только-то?

– Ладно-ладно. Они чертовски классные. Глава об устрицах пробудила во мне такой аппетит, что я пошел и умял две дюжины, а потом запил их мартини.

– Значит, я все правильно написала.

– Когда мне удастся дочитать эту книгу?

Я смотрю на ворох одежды, которая по-прежнему лежит там, где я бросила ее прошлой ночью. Призрак меня отвлек. Как вообще можно писать, если я постоянно останавливаюсь и принюхиваюсь к воздуху: вдруг повеет морским ароматом?

– Книгу я заканчиваю, – заверяю я редактора. – Этот дом прекрасно вдохновляет меня.

– Ах да, Вахта Броуди. Из-за нее я и звоню. Я хочу ее увидеть.

– Разумеется. Я могу отправить тебе фотографии. Лучшим в мире фотографом меня вряд ли назовешь, но…

– Я хочу увидеть ее своими глазами. Собирался к тебе в эти выходные.

– Что?

– Тут, в городе, девяносто два градуса[9], и я хочу сбежать из Бостона, пока окончательно не расплавился. Понимаешь, Эйва, ты пропала без вести на несколько месяцев, и Тео настаивает, чтобы я сам проверил что и как. Ведь это он подписал чек на твой аванс и теперь хочет убедиться, что ты снова взялась за работу и скоро сдашь ее. Если я смогу выехать в пятницу днем, то должен прибыть примерно в пять. Или у тебя на это время назначена свиданка с каким-нибудь горячим дровосеком?

– Я… э-э-э… – Возразить мне нечего, совсем нечего. Я могу произнести лишь следующее: – Прекрасно.

– Ну хорошо. Я свожу тебя поужинать, если хочешь.

– В этом нет необходимости.

– Тогда я приготовлю ужин сам. Или ты им займешься. Мне просто хочется взглянуть на дом этого морского волка. Кроме того, пора разработать какие-то маркетинговые стратегии. Если судить по главам, которые ты уже прислала, книга получается далеко не об одной еде. Ты прекрасно написала о самом месте, Эйва, так что теперь я хочу посмотреть на Вахту Броуди.

– Слишком далеко ехать, чтобы просто взглянуть на дом.

– Да я и тебя навестить хочу. Все спрашивают, куда ты пропала в последнее время. И почему.

Хотела бы я пропасть! Вот бы раствориться в этих стенах, как капитан Броуди. Стать невидимой, чтобы никто не смог заметить, что со мной произошло. Однако Саймона я знаю много лет, мы познакомились еще до того, как он стал моим редактором, и мне прекрасно известно: если он принял решение, остановить его невозможно.

– Раз уж ты приезжаешь ближе к вечеру, ты наверняка захочешь остаться на ночь.

– Я надеялся, что ты это предложишь.

– А Скотт тоже приедет?

– Нет, он играет в заботливого сына – уехал навестить маму. Так что будем только мы с тобой. Как в старые добрые времена.

– Что ж, хорошо. Увидимся в пятницу.

– Я привезу вина.

Ровно в пять часов вечера в пятницу раздается звонок в дверь.

На пороге стоит Саймон. Он, как обычно, выглядит щеголем в своей полосатой оксфордской рубашке и красном галстуке-бабочке. За долгие годы работы с ним я ни разу не видела его без галстука-бабочки, даже когда он трудился на ресторанной кухне; и без этого аксессуара я бы, наверное, сочла его совершенно раздетым.

– Вот моя девчонка! – Он хватает меня в объятия.

Слава богу, объятия Саймона не нагружены скрытыми сексуальными мотивами, это всего-навсего выражение братской любви со стороны человека, который вот уже десяток лет счастлив со своим мужем по имени Скотт и совершенно не испытывает интереса ко мне как к женщине. Саймон заходит в дом, ставит на пол кожаную дорожную сумку и, задрав нос, принюхивается:

– Что это так пахнет? Омар?

– Клянусь, Саймон, ты настоящая собака-ищейка!

– Мне нравится думать, что больше я похож на трюфельную свинью. И способен за милю унюхать бордо. Так что мы сегодня готовим? Тупо варим – или что-нибудь поинтереснее?

Я смеюсь:

– Для тебя, разумеется, поинтереснее. Пока я все еще на первой стадии приготовления. Если хочешь освежиться, гостевая комната на самом верху.

– Сначала я хочу взглянуть, что же готовится.

Оставив свою сумку в прихожей, он направляется прямиком в кухню. Саймон происходит из большой поварской династии – без сомнения, та пошла от доисторического предка в звериных шкурах, который помешивал где-то в пещере жаркое из мастодонта. Так что к плите моего редактора тянет всегда и везде.

– Долго?

Саймону не нужно пояснять свой вопрос, я уже поняла, о чем он спрашивает.

– Они там уже пятнадцать минут. Ты пришел в идеальное время.

Я выключаю плиту и снимаю крышку с кастрюли, выпуская облако благоухающего пара. Нынче утром я была на борту «Ленивой девчонки» вместе с другом Бена – омароловом, капитаном Энди – и собственными глазами видела, как он достал из воды этих четырех зеленых ракообразных. Теперь они приобрели великолепный, аппетитный красный оттенок.

Саймон тянется за одним из фартуков, что висят на кухонном крючке, и быстро повязывает его.

– Что делаем дальше?

– Чисти срочно. Я делаю бешамель.

– Да ты превратилась в поэта!

– А то!

Мы принимаемся за работу, передвигаясь по кухне в давно отрепетированном танце – как партнеры, знающие каждое движение друг друга. Ведь так мы и познакомились – два юных студента колледжа, работавших летом в одном из ресторанов на Кейп-Коде. Меня повысили от посудомойки до помощницы по салатам, а его от помощника по салатам до повара горячего цеха. Саймон всегда на шаг опережал меня. Да он и теперь впереди: уже разделал клешни и быстро вынимает мясо; я только начала вбивать в бешамель шерри и яичные желтки, а у него все уже полностью очищено – целая груда сочной мякоти на тарелке.

Я покрываю мясо слоем соуса и отправляю пирог с омаром в духовку.

Саймон откупоривает охлажденную бутылку совиньона блан и наполняет мой бокал.

– За работу в команде, – произносит он тост, и мы чокаемся. – Этот рецепт попадет в книгу?

– Если ты решишь, что он прошел проверку. Я откопала его в поваренной книге девятьсот первого года – в одной гостинице. Там, в «Старой русалке», это блюдо считалось изысканным.

– Так вот чем ты занималась весь этот месяц!

– Испытывала старые рецепты. Писала книгу. Копалась в прошлом. – Я поднимаю взгляд на старинный жестяной потолок. – Этот дом создает правильную обстановку для погружения в нужную эпоху.

– Но надо ли было ехать сюда, чтобы делать книгу? Кстати, ты должна была сдать ее почти год назад.

– Знаю, знаю.

– Я совсем не хочу разрывать с тобой контракт, однако Тео – занудный крохобор, и он постоянно спрашивает, когда будет рукопись. – Он умолкает, изучающе глядя на меня. – Раньше ты никогда так не задерживала работу. Что происходит, Эйва?

Чтобы не отвечать на этот вопрос, я допиваю свой бокал.

– Творческий кризис, – наконец бормочу я. – Но думаю, он уже миновал. Стоило мне переехать сюда, я начала писать как сумасшедшая – и получается хорошо, Саймон. Вдохновение вернулось и снова бьет ключом.

– А раньше-то оно куда девалось?

Наполняя свой бокал, я вижу, что Саймон нахмурился. Сколько я выпила за сегодняшний вечер? Уже сбилась со счета. Я отставляю бутылку и тихо отвечаю:

– Ты же знаешь, как мне было тяжело эти несколько месяцев. Я была в депрессии с того самого…

– Нового года.

Я умолкаю, не в силах произнести ни слова.

– Прекрати винить себя, Эйва. Ты устроила праздник, и Ник слишком много выпил. Что ты могла сделать – связать его, не пустить за руль?

– Я не делала серьезных попыток остановить его.

– Ты не несла за него ответственность. Ник был взрослым мужчиной.

– Я по-прежнему виню себя. Даже если Люси не считает меня виноватой.

– По-моему, ты должна поговорить об этом с кем-нибудь. Я знаю одного очень хорошего психотерапевта. Могу дать тебе ее номер.

– Нет. – Я беру бокал и выпиваю его одним махом. – Сейчас мне нужно просто-напросто поужинать.

– Если учесть, сколько ты уже выпила сегодня, думаю, это хорошая идея.

Я осознанно не обращаю внимания на его замечание и наливаю себе еще вина. К тому моменту, когда быстро приготовленный салат и пирог оказываются на столе, я чувствую такое сильное раздражение от слов Саймона, что предпочитаю сосредоточиться на еде. И с чего это он решил превратиться в наседку?

Саймон пробует пирог с омаром и радостно вздыхает:

– О да, этот рецепт должен попасть в книгу.

– Рада слышать. Наконец ты что-то одобрил.

– Ради всего святого, Эйва! Я никогда бы не заказал тебе эту книгу, если бы не был уверен, что ты ее сдашь. И снова вопрос: когда это произойдет?

– Именно за этим ты сюда и приехал?

– Я тащился сюда пять часов вовсе не для того, чтобы просто поздороваться. Разумеется, я приехал по делу. А еще – проведать тебя. Когда твоя сестра позвонила мне…

– Люси тебе позвонила?

– Она думала, я в курсе, что с тобой происходит.

Я не отрываю взгляда от своего бокала с вином.

– Что она тебе сказала?

– Что ты с ней почти не разговариваешь – непонятно почему. Люси волнуется, вдруг это из-за нее: мол, она что-то ляпнула или не так сделала.

– Нет.

– Тогда в чем дело? Я всегда думал, что вы неразлейвода.

Я нарочно потягиваю вино, чтобы отсрочить ответ.

– Все дело в книге, – в конце концов отвечаю я. – Она забирает все мое внимание. Я мучилась над ней несколько месяцев, но теперь работа наконец пошла. С тех пор как я переехала сюда, написано шесть глав. В этом доме все как-то по-другому.

– Почему? Это всего лишь старый дом.

– А разве ты ничего не чувствуешь, Саймон? Эти стены хранят историю! Подумай, сколько всего тут приготовили, сколько всего съели в столовой! Думаю, я не смогла бы ничего написать, если бы не оказалась здесь.

– И только по этой причине ты уехала из Бостона? В поисках вдохновения?

Мне удалось посмотреть ему прямо в глаза:

– Да.

– Что ж, ладно. Я рад, что ты обрела его здесь.

– Вот именно, – буркнула я и добавила про себя: «И не только вдохновение – я нашла гораздо большее».

Этой ночью я лежу без сна, чутко прислушиваясь к тому, что делает гость. Его спальня рядом с моей. Я не сказала ему об обитающем здесь призраке – было ясно, что́ он подумает. За ужином Саймон внимательно наблюдал, как я подливаю в свой бокал изысканное шардоне, которое он привез из Бостона. Знаю, он считает, что именно пьянство мешает мне закончить книгу. Пусть писатели и выпивка – давно уже клише, но в моем случае (как и в случае с Хемингуэем) это правда.

И неудивительно, что мне мерещатся призраки.

Я слышу, как скрипит пол в коридоре и льется вода в гостевой ванной. Очень странно, что в доме есть кто-то еще – кто-то живой. Разумеется, призраки не спускают воду в туалете и не открывают краны. И вовсе не призрак тихо шаркает назад по коридору и притворяет за собой дверь. Я уже отвыкла от человеческих звуков, и теперь люди кажутся мне ужасно чужими; мне неприятно, что в мой дом кто-то вторгся, пусть даже всего на одну ночь. В этом большое преимущество писательской жизни – я могу по неделям не видеться с другими людьми. Внешний мир отягощают конфликты и разочарования, так зачем же выходить из дома, раз все, что мне нужно, находится в этих стенах?

Саймон нарушил равновесие, и я чувствую разлад в атмосфере, словно его присутствие странным образом зарядило воздух и теперь по дому бродят беспокойные маленькие смерчи.

И это ощущаю не только я.

На следующее утро, когда я спускаюсь в кухню, Саймон уже там – сгорбившись, большими глотками пьет кофе. Он небрит, глаза у него покраснели, и я впервые за все время нашего знакомства вижу его без фирменного галстука-бабочки.

– Ты ужасно рано поднялся, – замечаю я, направляясь к кофейнику и наполняя свою чашку. – Я собиралась встать первой и приготовить на завтрак чудесную фриттату[10].

Он трет глаза и зевает.

– Я плохо спал. И подумал, что в таком случае нет смысла валяться в постели и стоит отправиться в путь пораньше.

– Уже? Но ведь сейчас только семь.

– Я ворочался с боку на бок с трех часов.

– Почему?

– Дурные сны. – Он пожимает плечами. – Возможно, в этом доме чересчур тихо. Не припомню, когда в последний раз у меня были такие кошмары.

Я медленно усаживаюсь за стол и пристально изучаю его.

– Какие такие кошмары?

– Нет ничего менее интересного, чем чужие сны.

– А мне интересно. Расскажи.

Он глубоко вздыхает, словно даже для воспоминаний о кошмарном сне ему необходимо собраться с силами.

– Будто бы он сидел прямо у меня на груди. И пытался выдавить из меня весь воздух. Я даже думал, что у меня сердечный приступ. Прямо чувствовал, как он сжимает мне горло.

«Он».

– Я попытался оттолкнуть его, но не смог сдвинуться с места. Меня парализовало, как это часто случается во сне. А он продолжал душить меня, пока я и правда не решил… – Саймон снова вздохнул. – В общем, после такого я не смог снова заснуть. Просто лежал без сна, прислушиваясь. Почти ожидая, что он вернется.

– Почему ты говоришь «он»?

– Не знаю. Думаю, с тем же успехом можно было бы сказать «оно». Я знаю только, что это нечто хватало меня за горло. И вот что еще странно, Эйва. Когда я проснулся, ощущение удушья было таким реальным, что мне страшно захотелось выпить воды. Я пошел в ванную, увидел свое отражение в зеркале – и, клянусь, в первый момент заметил следы у себя на шее! – Он сконфуженно усмехается. – Потом я моргнул – и разумеется, никаких следов уже не обнаружил. Но можешь представить, насколько я был потрясен этим сном.

Я осматриваю его шею над воротником рубашки, но ничего такого не вижу. Ни синяков, ни других отметин от пальцев призрака.

Саймон осушает свою кофейную чашку.

– Как бы то ни было, поеду-ка я пораньше, может, и пробки по пути к Бостону обгоню. Я уже упаковал сумку.

Я провожаю его на улицу, к машине, и, пока он возится с багажником, поеживаюсь на свежем морском ветерке. Птицы выводят трели над головой, бабочка-монарх выписывает разноцветные зигзаги над зарослями молочая. День обещает быть прекрасным, однако Саймон изо всех сил стремится сбежать.

Он на прощание чмокает меня в щеку, и я вижу, как он бросает нервный взгляд на дом – похоже, боится повернуться к нему спиной.

– Заканчивай эту чертову книгу, Эйва.

– Непременно.

– И возвращайся в Бостон, твое место там.

Ну что тут поделаешь – я и вправду испытываю облегчение, глядя, как он уезжает. Дом снова полностью в моем распоряжении; стоит прекрасное летнее утро, и я знаю, что у меня впереди целый день. Услышав громкое «мяу», опускаю взгляд и вижу сидящего у моих ног Ганнибала; он подергивает хвостом – наверняка думает о завтраке.

Да и я сама думаю о еде.

Оборачиваюсь к дому. И лишь сейчас, поднимаясь по ступеням на веранду, замечаю сверток с эмблемой «Федэкс». Наверное, курьер оставил его здесь вчера днем, когда я была занята приготовлениями к приезду Саймона. Взяв сверток в руки, я узнаю собственный почерк на наклейке для адреса. Тот самый пакет, который на прошлой неделе я отправила Шарлотте Нильсон. Смотрю на причину возврата: «Три попытки вручения».

Я стою на веранде, не реагируя на мяуканье Ганнибала, и раздумываю об этом возвращенном пакете. Вспоминаю слова Донны Бранки о том, что Шарлотта не ответила ей ни на письма, ни на звонки. Это все меня очень озадачивает. И теперь я серьезно встревожена.

Мне о многом хочется спросить Шарлотту, хочется узнать о том, как она жила в этом доме. Почему она так внезапно уехала? Неужели ее испугал призрак?

Она живет на Коммонуэлс-авеню, неподалеку от моей квартиры в Бостоне. Наверняка в ее доме есть хотя бы один человек, который знает, куда она уехала и как с ней можно связаться.

Я смотрю на кухонные часы: 7:45. Если выехать прямо сейчас, я буду в Бостоне в час дня.

19

В такой день путешествовать очень приятно, но я почти не обращаю внимания на аккуратные прибрежные домики на фоне искрящейся воды; в уме я прокручиваю все те странности, которые проявились за несколько недель моего проживания в Такер-Коуве. Я вспоминаю о поваренной книге и бутылках виски на кухонной полке, об одиноком шлепанце под кроватью и о шелковом шарфе, скомканном и позабытом в нижнем углу шкафа в спальне. Шарлотта Нильсон внезапно собрала вещи и уехала, однако у нее оставалось еще два оплаченных месяца аренды – теперь эта деталь особенно волнует меня. Почему моя предшественница в спешке покинула Вахту Броуди?

Думаю, ответ однозначный: она уехала из-за него.

«Что же сделал с тобой капитан Броуди, Шарлотта? Что в итоге заставило тебя сбежать из этого дома? Чего мне следует опасаться?»

Всего лишь месяц назад по той же самой дороге я направлялась на север, бежала из Бостона. И вот теперь я на пути назад, к отправной точке, к тому месту, где все было не так. Я еду обратно не для того, чтобы все исправить, – исправить это невозможно, и мои грехи никогда не простятся. Нет, у меня совершенно иная миссия. Я хочу встретиться с той единственной женщиной, которая жила в этом доме прежде. И если она тоже видела призрака, значит я буду знать, что он существует. Пойму, что не схожу с ума.

Но если она его не видела…

«Не все сразу, Эйва. Для начала найди Шарлотту».

Когда я пересекаю границу Нью-Гемпшира, движение становится плотнее, и я вливаюсь в привычный поток туристов, направляющихся домой после отпуска, – прощайте, морские прогулки, пешие походы, вкусные омары! За окнами машин мелькают загорелые лица, задние сиденья завалены чемоданами и переносными холодильниками. В моем же автомобиле – только я, никакого тебе багажа, кроме морального, – зато он будет тянуть меня вниз всю оставшуюся жизнь.

Я опускаю стекло и прихожу в ужас от жары, проникающей в машину. Месяц в Такер-Коуве – и я совершенно забыла, каким удушливым может быть начало сентября в городе, в этой асфальтированной печке, где так легко закипают страсти. Когда я останавливаюсь на светофоре и после включения зеленого света задерживаюсь на долю секунды, водитель позади меня подает нетерпеливый сигнал. В Мэне почти никто не пользуется клаксоном, так что я вздрагиваю от пронзительного звука. «Спасибо тебе за бостонское приветствие, идиот!»

По пути к Коммонуэлс-авеню чувствую, как у меня внутри будто затягивается узел – все сильнее и сильнее. Это дорога к дому Люси – к рождественским ужинам, индейке на День благодарения и воскресным полдникам. К тому человеку, которого я люблю больше всех на свете и которого никогда не хотела обидеть. Узел внутри грозит приступом рвоты, когда я проезжаю мимо дома Люси. Я помогала ей переехать сюда, выбирала вместе с ней эти занавески оливкового цвета… Сейчас суббота, час дня, и она наверняка уже вернулась из больницы и сидит одна в просторной квартире. А если я постучусь в дверь и выложу правду о том, что на самом деле случилось в канун Нового года? Что скажет Люси? Но мне не хватит смелости. На самом деле я с ужасом представляю, как она выглядывает в окно, видит мою машину и задается вопросом: отчего сестра не заехала к ней, как это бывало раньше? Она ведь наверняка удивляется: почему я сбежала на лето из Бостона, ни разу не позвонила, оставляла без ответа сообщения – словом, по какой причине решила вычеркнуть ее из своей жизни?

Такая вот я долбаная трусиха – не могу сказать ей правду, а просто еду мимо, на запад, в тот квартал, где живет Шарлотта Нильсон.

Когда я останавливаюсь возле ее дома, мои руки трясутся, а сердце бешено колотится. Выключив двигатель, я некоторое время просто сижу в салоне и глубоко дышу в попытке успокоиться. Замечаю, что возле дома слоняются два мальчика-подростка – они наблюдают за мной и, видимо, удивляются, почему я так долго не выхожу из машины. Я понимаю, что мальчишки наверняка совершенно безобидны, однако, глядя на этих здоровяков, на их накачанные плечи и громадные ботинки, невольно ежусь и не сразу решаюсь покинуть свое убежище. Все же вылезаю из салона, иду ко входу и нажимаю кнопку звонка с номером квартиры Шарлотты. Один раз, второй, третий. Ответа нет, и входная дверь заперта.

Парни по-прежнему наблюдают за мной.

– Кто-нибудь из вас живет здесь? – спрашиваю я.

Они одновременно пожимают плечами, словно говоря: «Чего?» Можно подумать, они не знают, где живут!

– Я иногда бываю тут, – отвечает тот, что покрупнее. Его волосы выгорели на солнце, и если бы он жил в Калифорнии, то наверняка таскал бы с собой доску для серфинга. – В основном летом, когда приезжаю к отцу.

Ага, значит, из неполной семьи.

– А ты знаешь кого-нибудь из жильцов? Знаешь Шарлотту Нильсон?

– Женщину из триста четырнадцатой? Ага. – Парни обмениваются многозначительными ухмылками. – Хотелось бы мне знать ее поближе, – добавляет он, и оба разражаются громким хохотом.

– Мне нужно с ней связаться. Ты можешь передать ей эту записку? Я бы очень хотела, чтобы она позвонила мне. – Вытащив из сумочки блокнот, я быстро записываю на листочке свой телефон.

– Здесь ее нет. Она в Мэне.

– Нет, она не там, – возражаю я.

– Да нет, там.

– Она была в Мэне, но уехала месяц назад. Разве она не вернулась домой?

Парнишка качает головой:

– Я не видел ее с июня. С того дня, как она уехала на лето.

Мгновение я обдумываю это, пытаясь увязать с тем, что говорила мне Донна Бранка – по ее словам, Шарлотта уехала из Вахты Броуди по срочному семейному делу. Раз она не вернулась в Бостон, куда она могла отправиться? Почему она не отвечает ни на электронные письма, ни на звонки?

– Так что приключилось с Шарлоттой? – спрашивает подросток.

– Не знаю. – Я разглядываю дом. – Твой папа дома?

– Он вышел на пробежку.

– Не мог бы ты передать ему номер моего телефона? И попросить, чтобы он позвонил мне? Мне просто необходимо связаться с Шарлоттой.

– Ага. Ладно. – Парнишка засовывает листочек бумаги с моим телефоном в задний карман джинсов, где, как я опасаюсь, он навсегда и останется, однако больше ничего я сделать не могу.

Поиски Шарлотты привели к мальчишке-подростку, который наверняка может сунуть джинсы в стиральную машину и даже не вспомнит, что́ лежит у него в кармане.

Я снова сажусь в машину, размышляя, стоит ли провести ночь в Бостоне, вместо того чтобы четыре с половиной часа ехать назад, в Такер-Коув. Моя квартира пустовала несколько недель, так что заглянуть туда в любом случае не помешает.

На этот раз я делаю изрядный крюк, чтобы не проезжать мимо квартиры Люси. Запретная зона для меня расширяется. Сразу после смерти Ника я заставляла себя переступать порог сестриной квартиры, потому что Люси отчаянно требовалась моя поддержка. А потом я была уже не в силах это делать. Мне было тяжело и стыдно выносить ее объятия, смотреть ей в глаза, так что я просто перестала приходить к ней. Перестала звонить ей и отвечать на оставленные ею голосовые сообщения.

А теперь я не могу даже проехать мимо ее дома.

Запретные зоны продолжают расти, как расплывающиеся кляксы на карте города. Район вокруг больницы, где работает Люси. Ее любимая кофейня и продуктовый магазин. Все те места, где я могу столкнуться с ней и буду вынуждена объяснять, почему скрываюсь. От одной только мысли о встрече с сестрой мое сердце начинает бешено колотиться, а ладони потеют. Я воображаю, как эти черные кляксы увеличиваются, расползаясь по карте города, – и вот уже весь Бостон превратился в запретную зону. Возможно, имеет смысл навсегда переехать в Такер-Коув и запереться в Вахте Броуди. Состариться там и умереть вдали от города, где все вокруг отражает мою вину, особенно сейчас, когда я еду в свою квартиру.

Именно тут все и случилось. Вот перекресток, где лимузин врезался в «приус» Ника и тот закрутился по обледенелой улице. А вот у этого фонарного столба помятый «приус» наконец-то остановился.

Еще одна клякса на карте. Еще одно место, которого нужно избегать. По пути к своей квартире я ощущаю себя так, словно преодолеваю полосу препятствий, где каждый уголок, каждая улочка полна дурных воспоминаний, словно там спрятана бомба, готовая взорваться.

А самые ужасные воспоминания ждут в моей квартире.

Сначала их вроде бы и нет, они приходят не вдруг. Оказавшись внутри, я замечаю лишь спертый воздух дома, в котором несколько недель не открывали окна. Все так, как я оставила, – запасные ключи в плошке у двери, несколько новых выпусков журнала «Приятного аппетита!» сложены в стопку на кофейном столике. «Наконец-то я дома!» – обычно думает тот, кто после долгого пути оказался в родных стенах, но я все еще взбудоражена дорогой и по-прежнему не решила, стоит ли ночевать здесь. Я опускаю на пол сумку и бросаю ключи в плошку. С самого утра я ничего не ела и не пила, а потому иду в кухню за стаканом воды.

И тут меня захлестывает с головой… Канун Нового года.

Воспоминания настолько яркие, что я даже слышу звук открываемых бутылок, чувствую запах розмарина и кипящего жира для поркетты[11]. Помню такой радостный-радостный вкус шампанского на языке. В тот вечер я выпила слишком много шампанского, ведь это был мой праздник. Я весь день проторчала в кухне за чисткой устриц, разрезанием артишоков, раскладыванием грибной начинки в тарталетки, и, когда в мою квартиру пожаловали три дюжины гостей, мне хотелось праздника.

Поэтому я пила.

Пили и другие. Все, кроме Люси, которой не повезло: она в ту ночь была дежурным врачом. Они с Ником приехали на разных машинах, на тот случай, если ее вызовут в больницу, так что в эту ночь она могла позволить себе только газированную воду.

Разумеется, Люси все-таки вызвали, потому что в канун Нового года дороги заледенели и без происшествий обойтись не могло. Помню, я смотрела с другого конца комнаты, как она натягивает пальто и собирается уходить, и думала: «А вот и моя совершенно трезвая сестренка – она спешит, чтобы спасти чью-то жизнь, пока я тут допиваю шестой бокал шампанского».

Или это был уже седьмой?

К концу вечера я сбилась со счета, но в этом ли суть? Я же не собиралась никуда ехать. Никуда не собирался и Ник – он согласился переночевать в гостевой комнате, потому что слишком напился, чтобы садиться за руль.

Смотрю на кухонный пол и вспоминаю, как моя голая спина касалась этих холодных плиток. Ох, как меня мутило от выпитого шампанского! И тут тошнота возвращается – все, я больше ни минуты не могу находиться в этой квартире!

Бегу прочь, чтобы снова сесть в машину.

К вечеру я снова окажусь дома, в Вахте Броуди. Я впервые подумала о ней как о настоящем доме – сейчас это единственное место в мире, где я могу спрятаться от тяжелых воспоминаний. Тянусь к замку зажигания.

Звонит мой телефон. Код бостонский, однако номер я не узнаю́. Но все равно отвечаю.

– Мой сын попросил позвонить вам. – В трубке мужской голос. – Он говорит, что вы подъезжали к нашему дому некоторое время назад и спрашивали о Шарлотте.

– Да, спасибо, что позвонили. Я пыталась связаться с ней, но она не отвечает на электронные письма и звонки.

– А вы, собственно, кто?

– Меня зовут Эйва Коллетт. Я живу в Такер-Коуве, в доме, который до меня снимала Шарлотта. Здесь осталось несколько ее вещей, и мне бы хотелось отдать их ей.

– Подождите. А разве она не там?

– Нет. Она уехала больше месяца назад, и я решила, что она в Бостоне. Я отправляла ей посылку по этому адресу, но ее вернули.

– Насколько мне известно, Шарлотта не возвращалась в Бостон. Я не видел ее с июня. С того дня, как она уехала в Мэн.

Мгновение мы оба молчим, размышляя над тайным исчезновением Шарлотты.

– У вас есть хоть какие-то предположения о том, где она может быть? – спрашиваю я.

– Перед отъездом из Бостона она оставила мне адрес для пересылки. Это абонентский ящик.

– Где?

– В Такер-Коуве.

20

Донну Бранку мой рассказ совершенно не встревожил.

– Человек, с которым вы говорили, всего-навсего ее сосед и вполне может быть не в курсе, куда она поехала. Вероятно, она отправилась в другой штат, к родственникам. А может, и за границу. Есть масса причин, по которым она могла не вернуться домой, в Бостон. – У нее звонит телефон, и управляющая отворачивается, чтобы снять трубку. – «Бранка. Продажа и управление недвижимостью».

Я сверлю ее взглядом, ожидая, когда она закончит телефонную беседу и продолжит нашу, однако управляющая явно перестала обращать на меня внимание и полностью переключилась на поступившее предложение сдать недвижимость: четыре комнаты, вид на воду, всего миля до городка. А я – всего лишь занудная съемщица, пытающаяся играть в детектива. Это Такер-Коув, а не Кэбот-Коув, и отпускница станет расследовать исчезновение другой женщины разве что в сериале «Она написала убийство».

В конце концов Донна кладет трубку и поворачивается ко мне. На ее лице написан вопрос: «Вы все еще здесь?»

– С чего вы так волнуетесь? Ведь вы с Шарлоттой даже не знакомы.

– Она не отвечает на звонки. И несколько недель не отвечала на письма.

– Вообще-то, Шарлотта написала мне, что некоторое время не сможет выходить на связь.

– У вас есть это письмо?

Вздохнув, Донна прямо в кресле разворачивается к шкафу и вытаскивает оттуда папку «Вахта Броуди».

– Вот, это она прислала мне из Бостона после отъезда. Как видите, здесь не из-за чего тревожиться.

Управляющая передает мне отпечатанное на принтере письмо, которое и правда кажется весьма сухим:

Донна, из-за сложной семейной ситуации я вынуждена немедленно уехать из Такер-Коува. В Мэн я уже не вернусь. Я помню, что оплатила два месяца аренды, но не сомневаюсь: найти нового жильца Вам не составит труда. Надеюсь, уплаченной суммы хватит, чтобы покрыть неустойку, связанную с ранним отъездом. Дом я оставила в хорошем состоянии.

Там, куда я еду, мобильная связь работает не везде, поэтому в случае необходимости пользуйтесь электронной почтой.

Шарлотта

Дважды перечитав письмо, я еще больше озадачилась. Смотрю на Донну:

– Это письмо не кажется вам странным?

– Залога хватило на все. И она действительно оставила дом в хорошем состоянии.

– Почему она не сообщила, куда едет?

– Она написала: туда, где плохо ловит мобильный.

– В другую страну? В дремучие леса? Куда?

Донна пожимает плечами:

– Мне важно одно: что все оплачено.

– Прошло несколько недель, и с ней по-прежнему невозможно связаться. Ее бостонский сосед понятия не имеет, где она. Он назвал номер ее абонентского ящика в Такер-Коуве: сто тридцать семь. Надо понимать, что ее почту из этого ящика так никто и не забрал. Неужели все это вас не беспокоит?

Некоторое время Донна постукивает пальцами по столу. Затем снимает трубку и набирает номер.

– Алло, Стюарт? Это Донна Бранка. Не мог бы ты оказать мне большую услугу и проверить абонентский ящик? Номер сто тридцать семь. Он принадлежал одной из моих съемщиц, Шарлотте Нильсон. Нет, Стюарт, я вовсе не прошу тебя раскрывать какие-то секреты. Просто Шарлотта уехала из городка несколько недель назад, и мне нужно знать, переправлялась ли куда-нибудь ее почта. Да, я подожду. – Донна смотрит на меня. – Он слегка нарушает правила, но в этом маленьком городке мы все знаем друг друга.

– Он может дать нам адрес для пересылки? – спрашиваю я.

– Я не стану давить, ладно? Он и так делает для нас доброе дело. – Бранка снова переключает внимание на телефон. – Да, Стюарт, я слушаю. Что? – Она хмурится. – Почта еще здесь? И тебе не давали адреса для пересылки?

Подавшись вперед, я внимательно вглядываюсь в ее лицо. Пусть я слышу всего половину разговора, мне уже ясно: что-то происходит и даже Донна встревожена. Она медленно кладет трубку и переводит взгляд на меня.

– Она не забирала почту больше месяца. Ее ящик набит до отказа, но она не дала другого адреса для пересылки. – Донна качает головой. – Это странно.

– Это более чем странно!

– Может, она просто забыла заполнить карточку для смены адреса?

– А может, не смогла ее заполнить.

Мы пристально смотрим друг на друга, и вдруг в наших головах возникает одна и та же мысль. Шарлотта Нильсон исчезла с лица земли. Поэтому она не отвечала на телефонные звонки и электронные письма и несколько недель не забирала свою почту.

– Помните то тело, что нашли в воде? – говорю я. – Эту женщину до сих пор не опознали.

– Неужели вы думаете…

– Я думаю, нужно позвонить в полицию.

И снова в моем доме полицейские, но теперь они приехали не из-за небольшого взлома и не из-за вора, который оставил грязные следы на кухонном полу. На этот раз ко мне явились детективы из Управления полиции штата Мэн, ведущие расследование обстоятельств смерти. Зубные слепки подтвердили, что тело, выловленное из бухты, действительно принадлежало Шарлотте Нильсон, которая больше месяца не забирала почту из своего абонентского ящика. И последней весточкой от нее было отпечатанное на принтере письмо Донне Бранке.

Два месяца назад Шарлотта жила в Вахте Броуди и спала в моей постели…

Я сижу в кухне, а полицейские громко топают в спальнях наверху. Не знаю, что они хотят там найти. Я давно уже допила последнюю бутылку виски. Единственные следы Шарлотты в этом доме: шарф «Эрме», экземпляр «Радости приготовления пищи» и шлепанец, обнаруженный мной под кроватью. Еще остался написанный от руки список местных телефонов, до сих пор висящий в кухне на пробковой доске. Номера водопроводчика, электрика, врача. Шарлотта писала четко и ясно, как положено учителю младших классов, так что, если о человеке и правда можно судить по почерку, она была аккуратной и добросовестной женщиной, которая вряд ли забыла бы свой дорогой шарф или зачитанную до дыр кулинарную книгу. А поскольку она их все-таки забыла, надо думать, что паковалась она спешно и так торопилась сбежать из этого дома, что не заглянула ни под кровать, ни в дальний угол шкафа. Я вспоминаю свою первую ночь в этом доме, когда обнаружила бутылку и налила себе бокал. Виски погибшей женщины.

Я давно уже выкинула пустую бутылку, но рассказать о ней полиции придется.

Погода резко ухудшилась. Шторм, бушевавший в обеих Каролинах несколько дней назад, по побережью сместился к северу, и теперь дождевые капли зашлепали по кухонному окну. Я спохватываюсь, что оставила открытыми окна, которые смотрят на восток, и бегу в комнату, выходящую на море, чтобы закрыть их. Сквозь робкие струйки, бегущие по стеклам, я вижу, как накатывают на берег серые бурные волны; слышу, как под напором ветра царапают стену дома ветки сирени.

– Мэм?

Обернувшись, я вижу двух детективов, Вона и Перри; эти два имени звучат как название юридической фирмы. В отличие от местных полицейских, которые приезжали для расследования взлома, эти невозмутимые мрачные люди имеют дело с серьезными преступлениями, о чем и свидетельствует их манера держаться. Я уже провела их по комнатам на втором этаже и указала, где нашла шарф и шлепанец Шарлотты, тем не менее детективы настаивали на самостоятельном осмотре. Интересно, что же они все-таки ищут? После отъезда Шарлотты полы не раз пылесосили, и все ее возможные следы наверняка были стерты моими собственными.

– Вы закончили осмотр наверху? – спрашиваю я.

– Да, но у нас есть еще несколько вопросов, – говорит детектив Вон.

В нем чувствуется командирский дух, и это наводит на мысль о его армейском прошлом. Поэтому, когда он указывает на диван, я послушно усаживаюсь. Этот широкоплечий мужчина с морпеховским ежиком устраивается в обитом парчой «ушастом» кресле, из-за чего оно смотрится до смешного женственно. Напарник Вона детектив Перри держится чуть в стороне – он скрестил руки, словно пытаясь нагнать на себя будничный вид, но ему не очень-то это удается. Оба они – крупные солидные мужчины, и мне бы не хотелось оказаться в центре внимания расследования, которое они ведут.

– Я знала: что-то не так, – бормочу я. – Но она считала, что я просто-напросто сую нос в чужие дела.

– Вы имеете в виду госпожу Бранку?

– Да. Шарлотта не отвечала на звонки и электронные письма, а Донну это совершенно не интересовало. Она будто бы отказывалась верить, что случилась беда.

– Но вы чувствовали неладное?

– Меня напрягало, что Шарлотта так и не ответила на мои письма.

– Зачем вы хотели связаться с ней?

– У меня было несколько вопросов.

– О чем? – Детектив смотрит в упор, и его глаза прямо-таки пронизывают меня насквозь.

Я отвожу взгляд:

– Об этом доме. О парочке незначительных… э-э-э… проблем.

– Разве госпожа Бранка не могла ответить на эти вопросы?

– Нет, думаю, она не смогла бы. Для этого нужно пожить здесь. – Он молчит, и я чувствую, что должна продолжать. – Ночью раздавались какие-то странные звуки, будто происходило нечто необъяснимое. Интересно, Шарлотта тоже их слышала?

– Вы сказали, что сюда кто-то вломился несколько недель назад. Как вы думаете, есть ли связь между этим взломом и теми звуками, которые вы слышали?

– Нет. Не думаю.

– Вы так говорите, потому что госпожа Нильсон тоже сообщала о подобном происшествии?

– Да, я слышала об этом от местных полицейских. Они решили, что в дом влез какой-то подросток, – вероятно, он подумал, что здесь никто не живет. И в моем случае, возможно, произошло то же самое.

Детектив подается вперед и сверлит меня лазерно-острым взглядом:

– Знаете ли вы того, кто мог бы сюда проникнуть в ваше отсутствие? Если не считать безымянного подростка.

– Нет. Но раз вторжение повторилось, может быть, это сделал один и тот же человек?

– Мы должны рассмотреть все варианты.

«Все варианты». Я перевожу взгляд с одного детектива на другого, и их молчание беспокоит меня все больше и больше.

– Что же все-таки случилось с Шарлоттой? – восклицаю я. – Я знаю, что ее обнаружили в море, но как она погибла?

– Мы можем лишь сказать, что расследуем убийство.

У меня звонит мобильный, однако я и не думаю смотреть на дисплей, чтобы понять, кто звонит; я жду, когда включится автоответчик, и не отворачиваюсь от детективов.

– У нее были синяки? – не успокаиваюсь я. – Оставил ли убийца следы на ее теле?

– Почему вы спрашиваете, мэм? – интересуется Вон.

– Я просто пытаюсь понять, почему вы уверены, что это убийство. Откуда вы знаете, – может, она просто выпала из лодки и утонула?

– В ее легких не было морской воды. Она погибла еще до того, как ее тело оказалось в воде.

– Но все равно это могло произойти случайно. Допустим, она упала на камни. Ударилась головой и…

– Ничего случайного тут нет. Ее задушили.

Он наблюдает за тем, как я воспринимаю информацию; наверняка задается вопросом: а вдруг я не выдержу этой подробности и ему придется иметь дело с истеричкой? Однако я сижу совершенно спокойно и раздумываю о том, что он сказал. Мне хочется узнать гораздо больше. Были ли у нее переломы? И синяки – синяки, оставленные реальными руками реального человека. Способна ли эктоплазма убить женщину?

«Мог ли это сделать капитан Броуди?»

Я смотрю вниз, на свое левое запястье. Еще недавно там красовался синяк. Я обнаружила его наутро после первого любовного свидания с призраком. А может, я сама себе стиснула руку – чего не бывает, когда бредешь по лестнице, спотыкаясь в пьяном угаре? Ведь напивалась я не единожды. Так мог ли этот синяк служить свидетельством того, что призрак способен причинить настоящий вред живым людям?

– Вторгался ли к вам кто-то еще после той ночи, когда вы позвонили в полицию Такер-Коува? – спрашивает детектив Перри.

Я качаю головой:

– Нет.

– Кто-нибудь звонил вам, как-нибудь докучал?

– Нет.

– Со слов госпожи Бранки мы знаем, что недавно здесь работали плотники.

– Да, в башенке и на вдовьей дорожке. Ремонт уже закончен.

– Насколько хорошо вы знаете плотников?

– Я видела Неда и Билли почти каждый день в течение нескольких недель, так что, могу сказать, мы неплохо знакомы.

– Подолгу ли вы с ними беседовали?

– Я использовала их как подопытных кроликов. – Я смеюсь, увидев выражение лица Вона: его бровь поехала вверх. – Я пишу кулинарные книги. Сейчас я работаю над книгой о традиционных блюдах Новой Англии и испытываю разные рецепты. Билли с Недом всегда с удовольствием снимали пробу.

– Кто-либо из них хоть когда-нибудь вселял в вас чувство неловкости?

– Нет. Я доверяла им и позволяла входить в дом даже в мое отсутствие.

– У них был ключ?

– Они знали, где его взять. Я всегда оставляла для них ключ сверху за дверным косяком.

– Значит, кто-то из них мог сделать дубликат этого ключа.

Я недоуменно качаю головой:

– Почему вы о них расспрашиваете?

– Они работали в этом доме, когда здесь жила госпожа Нильсон.

– Вы уверены, что действительно знаете Билли и Неда?

– А вы, мэм?

Я умолкаю. И правда, хорошо ли все мы знаем друг друга?

– Они никогда не давали повода не доверять им, – отвечаю я. – Да и Билли совсем еще ребенок.

– Ему двадцать, – возражает Перри.

Как странно, что они уже осведомились насчет возраста Билли! Теперь и я в курсе, сколько ему лет. Им не надо указывать на очевидное: да, двадцатилетний мужчина способен совершить насилие. Я вспоминаю маффины, жаркое и пироги, которыми потчевала плотников. Ох, как загорались глаза Билли каждый раз, когда я являлась к ним с угощением на пробу! Неужели я кормила чудовище?

– А другой плотник? Что вам известно о мистере Хаскелле?

Глаза детектива непроницаемы, нельзя понять, о чем он думает, однако его вопросы заставляют меня ступить на зыбкую почву. Мы вдруг перестаем говорить о безликих взломщиках и переключаемся на тех, кого я знаю и люблю.

– Известно-то мне немногое – например, что он великолепный плотник. Оглянитесь вокруг, посмотрите, какую красоту он сотворил. Нед рассказывал, что начал работать у Шербруков много лет назад: он был мастером у тетки хозяина.

– Речь идет о покойной Авроре Шербрук?

– Да. Неужели вы полагаете, что Шербруки захотели бы иметь дело с Недом Хаскеллом, если бы возникли какие-нибудь проблемы? Да ведь он не только плотник. Он еще и признанный художник. В местной галерее выставлены его деревянные птицы.

– Мы об этом слышали, – невозмутимо отвечает Перри.

– Вам следует взглянуть на его работы. Некоторые из них продаются даже в бостонских галереях. – Я перевожу взгляд с одного детектива на другого. – Он художник, – повторяю я, словно это автоматически исключает Неда из списка подозреваемых.

Конечно, ведь художники созидают, а не разрушают! Они никого не убивают.

– Говорил ли мистер Хаскелл о чем-нибудь таком, что обеспокоило вас? Показалось вам неуместным или заставило понервничать?

Я ощущаю перемену в ходе нашей беседы. Оба детектива слегка подаются вперед и внимательно вглядываются в меня.

– Почему вы спрашиваете о Неде?

– Это обычные вопросы.

– Они не кажутся мне обычными.

– Прошу вас, ответьте.

– Ну что ж. Нед Хаскелл ни разу ничем меня не стеснил. И ни разу не напугал. Он мне нравится, и я доверяла ему настолько, чтобы пускать в дом. А теперь скажите: почему вы уделяете ему столько внимания?

– Мы исследуем каждую зацепку. Это наша работа.

– А разве Нед в чем-то провинился?

– Без комментариев, – отвечает Вон, и этот ответ говорит о многом. Он закрывает записную книжку. – Мы свяжемся с вами, если у нас возникнут другие вопросы. А пока вот что: вы все еще оставляете ключ за косяком сверху?

– Он и сейчас там. Я просто не подумала, что его надо убрать.

– Рекомендую немедленно сделать это. И запирайтесь на засов, когда вы дома. Я заметил, что он у вас есть.

Мужчины направляются к двери. Я иду за ними – на многие мои вопросы ответа по-прежнему нет.

– А что с машиной Шарлотты? – спрашиваю я. – У нее ведь была машина, верно? Вы уже нашли ее?

– Нет.

– Значит, убийца угнал ее.

– Мы не в курсе, где она. Вероятно, уже за пределами штата. А может, лежит на дне какого-нибудь озера.

– Тогда это мог быть угон, да? Кто-то украл машину, а тело владелицы выбросил в море. – Я слышу отчаянные нотки в собственном голосе. – К примеру, на нее напали, когда она выезжала из городка. А не здесь, не в этом доме.

Детектив Вон останавливается на веранде и смотрит на меня загадочно-холодным взглядом.

– Заприте дверь, госпожа Коллетт, – лаконично произносит он.

И это первое, что я делаю после отъезда полиции. Я задвигаю засов и прохожу по дому, проверяя, все ли окна плотно закрыты. Грозовые тучи, наливавшиеся свинцом всю вторую половину дня, наконец-то разверзлись под раскаты грома. Остановившись у окна, выходящего на море, я наблюдаю, как хлещет по стеклам дождь. Сам воздух вокруг кажется напряженным и опасным, и, взглянув на свои предплечья, я замечаю, что волоски на коже встали дыбом. Молния располосовала небосвод – и почти одновременно весь дом сотрясается от оглушительного грохота.

Вот-вот вырубится электричество.

Я беру в руки свой мобильный, чтобы понять, много ли осталось заряда в батарее и протянет ли он всю ночь без зарядки. И только сейчас вижу голосовое сообщение и вспоминаю, что пропустила звонок во время разговора с детективами.

Сообщение зазвучало – и я вздрагиваю, услышав голос Неда Хаскелла: «Эйва, вероятно, вы кое-что узнаете обо мне, но на самом деле это неправда. Все неправда! Поверьте, я не сделал ничего дурного и хочу, чтобы вы помнили об этом. История эта не завершилась, до конца еще очень далеко. Но я ничего не могу с этим поделать».

Я в нерешительности смотрю на телефон: должна ли я уведомить полицию об этом сообщении? Или так я нарушу доверие Неда? Почему он выбрал именно меня, чтобы сказать это?

Стрела молнии пронзает море. Я отшатываюсь от окна, ощущая, как ответные раскаты грома отзываются в моих костях, словно моя грудная клетка – грохочущий барабан. Сообщение Неда встревожило меня, и под звуки бушующего шторма я снова обхожу дом с проверкой: все ли окна и двери заперты?

В эту ночь я не могу уснуть.

Молния раскалывает тьму, рокочет гром, а я бодрствую на кровати, где спала погибшая женщина. Я вспоминаю все, о чем мы говорили с Недом Хаскеллом, и словно серия слайдов проплывает у меня в голове. Вот Нед стоит на вдовьей дорожке, поднимая топор, и мышцы напрягаются на его предплечьях. Вот он широко улыбается мне, когда я ставлю перед ним тарелку с говяжьим жарким. Я думаю о том, что обычно лежит в ящике с плотницкими инструментами – все эти острые лезвия, тиски, отвертки – и как приспособления для обработки дерева запросто можно использовать в других целях.

А потом я вспоминаю о вернисаже в галерее – как робко улыбался Нед, стоя возле своих причудливых птиц. Неужели человек, создающий такие великолепные вещи, может схватить женщину за горло и лишить жизни?

– Не бойся.

Я поднимаю глаза и вздрагиваю, услышав этот голос. Вспышка далекой молнии озаряет комнату, и все черты его лица врезаются мне в память… Черные кудри, такие же непокорные, как бьющиеся о берег волны. Лицо, словно высеченное из гранита. Однако сегодня я вижу совсем другого капитана Броуди – он не таков, каким его изобразил художник на портрете, висящем в зале исторического общества. Я замечаю усталость в его глазах. Этот мужчина слишком долго был в море, его утомили ветра и ненастья, и теперь он хочет одного – добраться до тихой пристани.

Протянув руку, я дотрагиваюсь до многодневной щетины на его подбородке. «Значит, именно таким застала тебя смерть», – думаю я. Ты был измучен многочасовой вахтой у штурвала, твой корабль – истерзан океаном, а экипаж – смыт волнами за борт. Как бы мне хотелось стать тихой пристанью, которую ты ищешь, но, разумеется, я опоздала на полтора века.

– Спи крепко, дорогая Эйва. Нынче ночью я постою на страже.

– Я скучала по тебе.

Он прижимается губами к моей голове, и я чувствую его теплое дыхание на своих волосах. Дыхание живого человека.

– Когда ты очень нуждаешься во мне – я здесь. И я буду здесь всегда.

Он устраивается на кровати возле меня, и матрас проседает под тяжестью его тела. Каким образом этот мужчина может быть вымышленным, если я чувствую, как обнимают меня его руки, как его китель касается моей щеки?

– Сегодня ты другой, – шепчу я. – Такой добрый. Такой нежный.

– Я тот, кем ты хочешь меня видеть.

– Но кто ты на самом деле? Кто он – настоящий капитан Броуди?

– Как и все мужчины, я одновременно хороший и плохой. Добрый и жестокий.

Он обхватывает мой подбородок своей обветренной рукой; сегодня она дарит лишь утешение, однако эта же рука сжимала хлыст, этими пальцами были стянуты мои запястья.

– Откуда я могу узнать, какой мужчина явится мне?

– А разве не этого ты желаешь – разве не стремишься ты к неожиданности?

– Иногда ты пугаешь меня.

– Потому что веду тебя в опасные места. Предлагаю тебе заглянуть в бездну. Я провоцирую тебя на первый шаг, а затем – на следующий. – Он гладит меня по лицу – нежно, словно ласкает ребенка. – Но только не сегодня.

– А что будет сегодня?

– Этой ночью ты будешь спать. И не станешь бояться, – шепчет он. – Я никому не позволю причинить тебе вред.

И я засыпаю в его объятиях, которые дарят мне покой и безопасность.

21

На следующий день об этом говорит весь городок. Первый раз я слышу ошеломляющую новость в «Виллидж фуд март»; этот магазинчик настолько мал, что приходится таскать с собой тяжелую корзинку, поскольку тележка попросту не проедет по слишком узким рядам. Я стою в отделе овощей, изучая скудный ассортимент зеленого салата («айсберг» и «ромэн»), помидоров («бычье сердце» и черри) и петрушки (одна лишь кудрявая). Пусть Такер-Коув – настоящий летний рай, однако снабжение здесь так себе, и, поскольку вчера я не успела ничего купить на еженедельном фермерском рынке, придется довольствоваться тем, что есть. Нагнувшись, чтобы выбрать из ящика красные картофелины, я слышу, как в соседнем ряду сплетничают две женщины.

– …И к нему домой наведалась полиция с ордером на обыск, представляешь? Нэнси видела три полицейские машины возле дома.

– О боже! Ты ведь не думаешь, что он на самом деле ее убил?

– Его еще не арестовали, но, наверное, это всего-навсего вопрос времени. В конце концов, была же история с другой девушкой! Тогда все считали, что это его рук дело.

Я вытягиваю шею, пытаясь выглянуть из-за прилавка. Ага, вот они стоят, две женщины, немолодые, седовласые; их корзинки все еще пусты, – видимо, сплетни занимают их куда больше, чем покупки.

– Но ведь так ничего и не доказали.

– Однако теперь кажется, что прошлая история похожа на правду, ты согласна? Раз уж полиция так им заинтересовалась. Да и та старуха, у которой он работал много лет назад, там, на холме… Я все думала: отчего она на самом деле померла?..

Они двинулись дальше, к бумажным товарам, а я невольно увязалась за ними, чтобы услышать продолжение разговора. Останавливаюсь возле полки с туалетной бумагой, делая вид, что никак не могу выбрать нужную марку. Всего-то два варианта – сложная дилемма!

– Да разве тут угадаешь? – вздыхает одна из женщин. – Он всегда казался таким милым. Подумать только, наш пастор заказывал ему новые скамьи! И работает-то он с такими острыми инструментами…

Они явно говорят о Неде Хаскелле.

Я оплачиваю покупки и выхожу на улицу, к своей машине; меня очень тревожит эта подслушанная беседа. Наверняка у полиции есть причины интересоваться Недом. Дамы из магазина говорили о какой-то другой девушке. Разве ее тоже убили?

Офис «Бранка. Продажа и управление недвижимостью» находится на этой же улице. Если кто-то и держит руку на пульсе в этом городке, так это точно риелтор. Донна все знает.

Как обычно, она сидит за своим рабочим столом, прижимая телефон к уху. Она поднимает глаза и тут же опускает голову, чтобы не встречаться со мной взглядом.

– Нет, разумеется, я не в курсе, – бормочет она в трубку. – Он всегда был достаточно надежным. На него никто не жаловался. Послушайте, можно, я вам перезвоню? Ко мне в офис пришли. – Она вешает трубку и неохотно поворачивается ко мне.

– Это правда? – спрашиваю я. – Насчет Неда?

– Кто вам сказал?

– Я слышала, как две женщины обсуждали это в продуктовом магазине. Они говорили о том, что полиция утром обыскала его дом.

Донна вздыхает:

– Черт возьми, в этом городке слишком много сплетничают!

– Значит, это правда.

– Его еще не арестовали. И несправедливо считать, что он виновен в чем-то.

– Я вовсе так не считаю, Донна. Нед мне нравится. Но я слышала, как они говорили о другой девушке. Вроде был какой-то случай, еще до Шарлотты.

– Это не более чем слухи.

– Кто эта девушка?

– Доказать ничего не смогли.

Я подаюсь вперед и оказываюсь практически лицом к лицу с управляющей.

– Вы сдали мне дом. Несколько недель Нед работал прямо над моей спальней. Так что я должна знать, опасен ли он. Кто эта девушка?

Донна сжала губы. Маска дружелюбного риелтора исчезла, уступив место выражению тревоги. Еще бы ей не волноваться, если она скрыла от меня важную деталь: в одном доме со мной, возможно, находился убийца!

– Всего-навсего туристка, – говорит Донна. Будто бы от этого жертва становится менее значимой! – Да и случилось это шесть или семь лет назад. Она снимала домик на Коричном пляже и вдруг пропала.

– Так же как Шарлотта.

– Однако тело Лорел так и не нашли. Большинство жителей решили, что она пошла поплавать и утонула, но вопросы остались. И слухи тоже.

– Говорили о Неде?

Она кивнула:

– Он работал в домике по соседству, ремонтировал ванную.

– Вряд ли это можно счесть причиной для подозрений.

– У него были ключи от ее дома.

Я смотрю на Донну:

– Что?

– Нед заявил, что нашел их на Коричном пляже, где обычно собирал коряги для скульптур. Риелтор, которая сдала дом Лорел, заметила ключи на приборной панели Недова грузовичка и узнала брелок своего агентства. У полиции против Хаскелла есть единственная улика – ключи пропавшей женщины, а также факт, что он работал в соседнем домике. Тело ее так и не обнаружили. И в домике не было никаких следов насилия. Никто так и не понял, было ли вообще преступление.

– Но теперь совершено убийство. Убили Шарлотту. И Нед работал прямо там, в ее доме. В моем доме.

– Но это не я его наняла. Это Артур Шербрук. Он настоял на том, чтобы Нед занимался ремонтом.

– Почему именно Нед?

– Потому что он знает дом гораздо лучше многих. Нед работал по заказу тетушки господина Шербрука, когда она еще жила там.

– А вот и еще одна сплетня, которую я сегодня слышала. Остались ли вопросы касательно обстоятельств смерти самой тетушки?

– Авроры Шербрук? Вовсе нет. Она была стара.

– Дамы из магазина, кажется, считают, что Нед имел какое-то отношение к смерти тетушки.

– Господи! Ну до чего любят сплетничать в этом городе! – Донна, кажется, наконец-то немного расслабилась. Она откинулась на спинку кресла. – Эйва, я знаю Неда Хаскелла всю жизнь. Да, я слышала, что о нем говорят. Я знаю, что некоторые люди просто-напросто отказываются давать ему работу. Но я никогда не считала его опасным. И я до сих пор не верю в его виновность.

Да и я не верю, но все равно, выходя из офиса Донны, размышляю о том, насколько близка я была к тому, чтобы стать очередной Шарлоттой, очередной Лорел. Я вспоминаю, как Нед размахивал молотком в моей башенке и как древесная пыль покрывала его одежду. У него достаточно сил, чтобы задушить женщину, но способен ли убийца создавать таких чудесных, причудливых птиц из дерева? Возможно, я не сумела заметить в них что-то мрачное – признак того, что в их создателе таится чудовище. Но разве не живет чудовище в каждом из нас? Со своим, например, я прекрасно знакома.

Я сажусь в машину и, не успев еще защелкнуть ремень безопасности, слышу звонок своего мобильного.

Это Мейв.

– Мне нужно с вами увидеться, – говорит она.

– Может, встретимся на следующей неделе?

– Сегодня днем. Я как раз еду в Такер-Коув.

– С чего такая спешка?

– Дело в Вахте Броуди. Вам нужно съезжать оттуда, Эйва. Как можно скорее.

Мейв задержалась у меня на веранде, словно набираясь смелости перед входом в дом. Она нервно осматривает прихожую за моей спиной и в конце концов переступает порог; пока мы идем в «морскую» комнату, гостья продолжает осматриваться, словно пугливая лань, которая с ужасом ждет, что в нее вот-вот вонзятся чьи-то коварные зубы и когти. Даже когда она усаживается в «ушастое» кресло, нервное напряжение никуда не уходит – она все еще чувствует себя на враждебной территории.

Из своей наплечной сумки Мейв достает толстую папку и кладет ее на журнальный столик:

– Вот что мне удалось разузнать. Но вероятно, это еще не полная информация.

– О капитане Броуди?

– О женщинах, которые жили в этом доме до вас.

Я открываю папку. На первой странице некролог – копия газетной вырезки от 3 января 1901 года: «Мисс Юджиния Холландер, 58 лет, умерла дома после падения с лестницы».

– Она погибла здесь, в этом доме, – поясняет Мейв.

– В газете написано, что это несчастный случай.

– Логично предположить именно это, верно? Зимняя ночь, холод, мрак. И эта лестница в башенку наверняка была плохо освещена.

Последняя фраза заставляет меня поднять глаза:

– Это случилось на лестнице в башенку?

– Прочтите полицейский отчет.

Я переворачиваю страницу и обнаруживаю написанный от руки отчет полицейского из Такер-Коува, Эдварда К. Биллингса. У него превосходный почерк – и это благодаря тем временам, когда в школах занимались чистописанием. Несмотря на плохое качество копии, отчет прекрасно читается.

Покойная дама, пятидесяти восьми лет, никогда не была замужем и жила одна. До этого происшествия она находилась в добром здравии, если верить ее племяннице миссис Хелен Колкорд. Миссис Колкорд в последний раз виделась со своей тетушкой вчера вечером, когда мисс Холландер, пребывая в великолепном настроении, плотно поужинала.

Следующим утром, примерно в четверть восьмого, прибыла горничная, мисс Джейн Стьюбен, которая удивилась, что мисс Холландер, вопреки своему обыкновению, не спустилась к завтраку. Поднявшись на второй этаж, мисс Стьюбен обнаружила, что дверь на лестницу, ведущую в башенку, открыта, а также нашла у подножия лестницы тело упавшей мисс Холландер.

Я замерла, вспоминая ночи, когда капитан Броуди вел меня наверх по этой самой лестнице при свете свечей. Подумала о том, насколько крутые и узкие там ступени и как легко можно сломать шею, если упасть вниз головой. Что же делала Юджиния Холландер на этой лестнице в ночь своей гибели?

Вдруг что-то (или кто-то) увлекло ее в башенку – так же как меня?

Я снова перевожу взгляд на четкий почерк полицейского Биллингса. Разумеется, он заключил, что смерть женщины – чистой воды несчастный случай. А что же еще? Покойная жила одна, из дома ничего не пропало, да и признаков вторжения не обнаружено.

Я смотрю на Мейв:

– В ее смерти нет ничего подозрительного. Так посчитала полиция. Зачем вы показываете мне это?

– Я искала более подробную информацию о погибшей и обнаружила ее фото.

Я еще раз переворачиваю страницу. Черно-белая фотография очаровательной юной леди с изогнутыми бровями и каскадом темных волос.

– Фотографию сделали, когда ей было девятнадцать лет. Красивая девушка, правда? – спрашивает Мейв.

– Да.

– Ее имя неоднократно упоминается в колонках светской хроники того времени в связи с несколькими завидными женихами. В двадцать два года она была помолвлена с сыном богатого коммерсанта. В качестве свадебного подарка получила от отца Вахту Броуди – здесь молодая пара планировала жить после свадьбы. Однако этот брак так и не состоялся. За день до назначенной церемонии Юджиния разорвала помолвку. Она решила остаться старой девой и жить в этом доме одна. До конца своих дней.

Мейв ожидает от меня ответа, но я не знаю, что сказать. Я просто всматриваюсь в фотографию девятнадцатилетней Юджинии – красавицы, так и не вышедшей замуж. И прожившей всю жизнь в доме, где поселилась я.

– Это странно, как вы думаете? – спрашивает Мейв. – Все эти годы она провела здесь одна.

– Не каждая женщина хочет выйти замуж. Не всем это необходимо.

Некоторое время Мейв изучающе смотрит на меня, однако она охотница за привидениями, а не специалист по чтению мыслей. Мейв и представить себе не может, что происходит по ночам в этом доме. В этой башенке. Она кивает на папку:

– А теперь взгляните еще на одну женщину, которая жила в этом доме.

– Была и другая?

– После гибели мисс Холландер Вахта Броуди перешла к ее брату. Он пытался продать дом, но покупателя так и не нашел. В городке судачили, что тут обитают привидения и что дом пришел в негодность. Но у брата была племянница, Вайолет Терио, овдовевшая в молодом возрасте. Она испытывала финансовые трудности, так что он позволил ей жить здесь бесплатно. И она оставалась в этом доме тридцать семь лет, до самой смерти.

– Только не говорите, что и она упала с лестницы.

– Нет, она умерла в постели, предположительно своей смертью, в возрасте шестидесяти девяти лет.

– С чего вы вдруг рассказываете мне обо всех этих женщинах?

– Здесь есть закономерность, Эйва. После смерти Вайолет Вахту Броуди арендовала Маргарет Гордон, гостья из Нью-Йорка. Она так и не вернулась в Нью-Йорк. Вместо этого она жила здесь, а спустя двадцать два года умерла от инсульта. Вслед за ней тут поселилась мисс Аврора Шербрук, которая поначалу тоже приехала на лето, но решила купить дом и прожила в нем тридцать лет, до самой смерти.

Мейв называет все новые имена, а я просматриваю фотографии в папке и вижу лица женщин, которые жили здесь до меня. Юджиния и Вайолет, Маргарет и Аврора. Закономерность становится явной – и она меня поражает. Все женщины, жившие и умершие в этом доме, были темноволосыми красавицами. И все они невероятно напоминают…

– Вас, – говорит Мейв. – Они все похожи на вас.

Я рассматриваю последнюю фотографию. У Авроры Шербрук были блестящие черные волосы, лебединая шея и брови дугой; пусть я далеко не так красива, как она, но сходство у нас заметное. Словно я сестра Авроры Шербрук – но попроще и помоложе.

Похолодевшими пальцами я переворачиваю страницу и читаю некролог Авроры в «Такер-Коув уикли» от 20 августа 1986 года:

АВРОРА ШЕРБРУК, 66 ЛЕТ

Мисс Аврора Шербрук скончалась на прошлой неделе в своем доме в Такер-Коуве. Ее обнаружил племянник, Артур Шербрук; он несколько дней не получал от тетушки никаких известий и приехал из Кейп-Элизабет проведать ее. Смерть не представляется подозрительной. Если верить домработнице, мисс Шербрук в последнее время болела гриппом.

Мисс Шербрук родом из Ньютона, штат Массачусетс, и впервые приехала в Такер-Коув 31 год назад. «Она мгновенно влюбилась в городок и особенно в дом, который снимала», – сообщил ее племянник, Артур Шербрук. Мисс Шербрук купила дом, известный под названием Вахта Броуди, и прожила в нем до самой смерти.

– В этом доме умерли четыре женщины, – говорит Мейв.

– Ничего подозрительного в их смертях нет.

– Но разве у вас не возникает никаких вопросов? Почему этот дом служил пристанищем только для женщин и почему все они жили и умерли здесь в одиночестве? Я просмотрела некрологи Такер-Коува, начиная с тысяча восемьсот семьдесят пятого года, но так и не смогла найти ни одного мужчины, который скончался в этом доме. – Она оглядывает комнату с таким видом, будто ответы на эти вопросы можно обнаружить на стенах или каминной полке. Ее взгляд задерживается на окне; вид на море чуть поблек под завесой тумана. – Словно этот дом в некотором смысле ловушка, – тихо предполагает Мейв. – Женщины въезжают сюда, а выбраться не могут. Он чем-то очаровывает и соблазняет их. И в конце концов они как будто оказываются в заточении.

Мой смешок звучит не слишком-то убедительно:

– И поэтому вы считаете, что мне стоит уехать? В противном случае я могу оказаться в заточении?

– Вам необходимо знать историю этого дома, Эйва. Нужно понимать, с чем вы имеете дело.

– Вы хотите сказать, что всех этих женщин убил призрак?

– Если бы это был всего лишь призрак, я бы так не волновалась.

– А что же тогда представляет такую опасность?

Она умолкает, обдумывая следующую фразу. Ее нерешительность только подстегивает мои дурные предчувствия.

– Несколько недель назад я упоминала, что в доме могут обитать некие сущности – не только призраки, – и безобидными их не назовешь. Привидения – духи тех, кто не завершил на земле важных дел или погиб так внезапно, что не успел понять этого. Они витают между нашим и потусторонним миром. Они пережили кончину, но однажды все-таки были людьми, а потому не приносят вреда живым. Но порой мне попадаются дома, где поселилось нечто иное. Не призрак, а… – Ее голос вздрагивает, и она снова оглядывает комнату. – Вы не против выйти на улицу?

– Прямо сейчас?

– Да. Пожалуйста.

Я смотрю в окно на сгущающийся туман. Мне совсем не хочется выходить на этот влажный морской воздух, но я киваю и поднимаюсь. У двери я натягиваю дождевик, и мы идем на веранду. Но даже там Мейв продолжает нервничать, и тогда мы спускаемся по лестнице и шагаем по каменной тропе к краю утеса. Там мы останавливаемся – нас обнимает туман, сквозь него виднеются контуры дома. Некоторое время слышен лишь долетающий снизу рокот волн.

– Если он не призрак, тогда кто?

– Интересно, что вы говорите о нем «он».

– А почему бы и нет? Капитан Броуди – мужчина.

– Как часто он вам является, Эйва? Вы видите его ежедневно?

– Это непредсказуемо. Иногда я не вижу его несколько дней.

– А в какое время он обычно появляется?

– Ночью.

– Только ночью?

Я думаю о темной фигуре, которую заметила на вдовьей дорожке по пути с пляжа в то первое утро.

– Бывали случаи, когда я видела его днем.

– И он всегда является в образе капитана Броуди?

– Это его дом. В каком образе ему еще являться?

– Он не живое существо, Эйва. Это нечто.

Мейв смотрит на дом, который превратился теперь в едва различимый силуэт, и обхватывает себя руками, чтобы унять дрожь. Всего в нескольких ярдах от нас – край утеса, далеко внизу разбиваются о камни невидимые волны. Мы в ловушке между морем и Вахтой Броуди, и туман настолько густой, что, кажется, в нем можно задохнуться.

– Есть иные сущности, Эйва, – произносит она. – Они могут показаться призраками, но на самом деле это не так.

– Какие еще сущности?

– Опасные. Способные причинить вред.

Я думаю о женщинах, которые жили в Вахте Броуди до меня и умерли здесь. Но разве похожая история есть не у каждого старого дома? Люди не вечны – каждый из нас рано или поздно уйдет в мир иной. Почему не умереть в собственном доме, где ты прожила несколько десятилетий?

– Эти сущности – вовсе не духи умерших, – говорит Мейв. – Они могут принять облик людей, когда-то живших в доме, но это чтобы мы не слишком их боялись. Все мы думаем, что призраки не способны нам навредить, что они всего-навсего горемычные души, застрявшие между духовными уровнями.

– И что же за сущность является мне?

– Не призрак капитана Броуди, а нечто принявшее его облик. Нечто знающее о вас и наблюдающее за вами с того самого момента, как вы переступили порог. Оно изучило все ваши слабости, нужды и желания. Знает, чего вы хотите и чего боитесь. Оно использует эти знания, чтобы манипулировать вами, заточить вас в этом доме. Принести вред.

– Вы имеете в виду вред физический? – Тут я, не сдержавшись, усмехаюсь.

– Понимаю, в это сложно поверить, но вы еще не сталкивались с тем, с чем приходилось столкнуться мне. Вы не смотрели в глаза… – Она осекается. Потом делает глубокий вдох и продолжает: – Несколько лет назад меня вызвали в дом, находящийся чуть в стороне от Бакспорта. Это было настоящее поместье, построенное богатым торговцем в тысяча девятьсот десятом году. Семья переселилась в этот дом, а спустя год жена хозяина взяла толстую веревку и повесилась на балясине верхнего этажа. После самоубийства прошел слух, что в доме обитает привидение, однако здание на высоком холме было настолько красивым и оттуда открывался такой великолепный вид на воду, что поместье всегда кто-то хотел купить. И оно постоянно переходило из рук в руки. Люди влюблялись в дом, въезжали, а потом очень быстро покидали его. Одна семья продержалась всего три недели.

– Из-за чего они уехали?

– Местные считали, что дух Эбигейл, жены первого владельца, испугал их. Они рассказывали, что видели женщину с длинными рыжими волосами и веревкой, завязанной узлом на шее. Вообще-то, люди способны ужиться с призраком, даже полюбить его и считать чуть ли не членом семьи. Обычно как бывает – по ночам раздаются стоны, крики, хлопают двери, кто-то переставляет стулья… Но тот призрак был гораздо страшнее прочих, и его проделки этим не ограничивались. Нет, то, что происходило, заставило эту семью в отчаянии бежать из дому среди ночи и искать помощи. Мне позвонили из мотеля, где в итоге нашла приют эта семейная пара с двумя чудесными девочками четырех и восьми лет. Они были из Чикаго и приехали в Мэн, чтобы пожить вдали от города: он хотел писать романы, а она – растить огород и завести кур во дворе. Они увидели дом, влюбились в него и сделали предложение о покупке. Перебрались на новое место в июне и первую неделю провели прекрасно.

– Всего неделю?

– Поначалу они не обсуждали свои ощущения. Им сразу показалось, что за ними следят. Даже когда кто-то из них оставался в одиночестве, в комнате чувствовалось чужое присутствие. Потом старшая девочка рассказала маме о существе, которое всю ночь пялилось на нее, сидя у кровати. И вот тут все члены семьи разом заговорили. Отцу являлась рыжеволосая женщина. Матери – безликая тень. И только четырехлетняя девочка видела то, что было на самом деле. Маленькие дети лишены иллюзий, они узнают правду задолго до нас. Она описала чудовище с красными глазами и когтями. То был не призрак Эбигейл, а нечто куда более древнее, приросшее к этому дому. К этому холму.

Красные глаза? Когти? Я недоверчиво покачиваю головой: странный оборот принимает эта беседа.

– Вы будто бы говорите о демоне.

– Именно о нем я и говорю, – тихо подтверждает Мейв.

Некоторое время я пристально смотрю на нее, надеясь увидеть хоть намек на задорный блеск в глазах, на то, что вот-вот раздастся ударная реплика, однако лицо Мейв сохраняет серьезное выражение.

– Я не верю в демонов.

– А верили вы в призраков, до того как въехали в Вахту Броуди?

На это у меня не нашлось возражений. Я стою лицом к морю, однако чувствую, как нависает надо мной дом, как он наблюдает за мной. Я боюсь услышать ответ, но все равно задаю этот вопрос:

– Что случилось с той семьей?

– Никогда раньше они не верили в привидений, однако поняли: в их доме обитает нечто. И все они с этим столкнулись. Муж порылся в газетных архивах и нашел статью о самоубийстве Эбигейл. Он счел, что в доме поселился ее призрак. Но ведь привидения безобидны, так? Да и за ужином будет о чем поговорить! «У нас в доме живет привидение! Здорово, правда?» Но постепенно до всех членов семьи дошло, что по дому бродит нечто иное. Четырехлетняя девочка стала просыпаться каждую ночь и кричать от ужаса. Она говорила, что кто-то ее душит, а мать в самом деле находила отметины на шее ребенка.

Внезапно мое сердце заколотилось.

– Какие такие отметины?

– Они напоминали следы пальцев на шее. Пальцы эти были слишком длинными и не могли сойти за детские. Затем восьмилетняя девочка начала просыпаться от кровотечения из носа. Ее повели к врачу, однако тот не смог обнаружить причину этих кровотечений. Но и после этого семья оставалась в доме, потому что в него были вложены почти все семейные накопления. Но однажды ночью все переменилось. Мужа разбудил стук на улице, и он отправился проверить, в чем дело. Едва он вышел из дома, входная дверь захлопнулась. Он колотил в дверь, однако члены его семьи ничего не слышали. А вот он прекрасно слышал, что происходит внутри. Дочки кричали. Жена упала с лестницы. Он выбил окно, проник в дом и нашел свою жену, в оцепенении лежащую у подножия лестницы. Женщина была в ужасе и твердила, что ее столкнуло нечто. И это нечто хотело ее смерти. Той же ночью они перебрались в мотель. А на следующее утро позвонили мне.

– Вы были в доме?

– Да, я ездила туда на следующий день после случившегося. Это очень красивое здание с круговой верандой и потолками высотой в двенадцать футов. Именно такой дом построил бы для своей семьи богатый человек. Когда я приехала, на переднем дворе меня ждал отец семейства, однако входить в дом он не стал. Он просто передал мне ключ и предупредил об осторожности. Я вошла туда одна.

– И что вы увидели?

– Ничего. Поначалу. – Мейв снова смотрит на Вахту Броуди, словно боится повернуться к дому спиной. – Я прошла по кухне, по гостиной. Все выглядело совершенно нормальным. Поднялась по лестнице в спальни – и снова ничего не показалось мне странным. Но потом спустилась в кухню и открыла дверь в подвал. Там-то я и почувствовала его…

– Что?

– Запах разложения. Смерти. Я не хотела спускаться по этим ступеням, но заставила себя сделать несколько шагов. Потом подняла свой фонарик повыше и увидела следы на потолке. Следы когтей, Эйва. Словно зверь пытался процарапать себе путь наверх, в дом. Дальше я идти не рискнула. Попятилась, вышла из входной двери и больше не переступала порог этого дома. Ведь я уже знала, что нынешние владельцы не смогут туда вернуться. Я понимала, с чем им пришлось столкнуться. Это не призрак, а нечто куда более сильное, сущность, обитавшая там много-много лет. Для них придумано немало названий: демоны, стригои, байталы… Общее у них одно: они – зло. И очень опасны.

– Капитан Броуди такой же?

– Я не знаю, какой он, Эйва. Возможно, это призрак, эхо человека, который когда-то жил тут. Поначалу я именно так и думала, потому что вы не испытали ничего страшного. Но, взглянув на историю Вахты Броуди и узнав, что здесь умерли четыре женщины…

– Умерли от естественных причин. И от несчастного случая.

– Верно, но что держало здесь всех этих женщин? Почему они отказались от брака и семьи и провели всю свою жизнь в этом доме?

«Из-за него. Из-за удовольствий в башенке».

Я смотрю на дом, и от воспоминаний о том, что происходило наверху, у меня вспыхивают щеки.

– Почему они оставались здесь, старились и умирали? – спрашивает Мейв, изучающе глядя на меня. – Вы знаете?

– Он… капитан…

– Что – он?

– Он понимает меня. Он заставляет меня чувствовать, что здесь я на своем месте.

– А что еще он заставляет вас чувствовать?

Я отворачиваюсь; мое лицо горит. Она не настаивает на ответе, так что повисает мучительно долгое молчание, настолько долгое, что Мейв догадывается: моя тайна слишком деликатна и я не стану ею делиться.

– Что бы он ни предлагал вам, он делает это не просто так, – предупреждает она.

– Я не боюсь его. И женщины, которые жили здесь до меня, похоже, тоже его не боялись. Они могли уехать, но приняли другое решение. Они остались в этом доме.

– И умерли тут же.

– Но спустя много лет.

– Вы таким видите свое будущее? Будете пленницей Вахты Броуди? Состаритесь здесь и умрете?

– Все равно придется где-то умереть.

Она берет меня за плечи и заставляет взглянуть ей в глаза:

– Эйва, вы сами-то слышите, что говорите?

Меня так поразило ее прикосновение, что некоторое время я не в силах произнести ни слова. Только сейчас я осознала, что произнесла. «Все равно придется где-то умереть». Неужели я и правда хочу отвернуться от мира живых?

– Я не знаю, какую власть имеет над вами эта сущность, – говорит Мейв, – но вам следует отстраниться от ситуации и подумать о ваших предшественницах. Четыре женщины умерли в этом доме!

– Пять, – тихо поправляю я.

– Я не считала женщину, которую нашли в бухте.

– Да и я не считаю Шарлотту. Была еще девочка пятнадцати лет. Я вам о ней рассказывала. Компания подростков пробралась сюда в ночь Хеллоуина. Одна девочка вышла на вдовью дорожку и упала с нее.

Мейв покачала головой:

– Я изучала газетные архивы, но такой информации не нашла.

– Об этом мне рассказал плотник. Он вырос здесь и помнит это.

– Тогда нам следует поговорить с ним.

– Я не уверена, что это возможно.

– А почему нет?

– Его подозревают… в убийстве Шарлотты Нильсон.

Мейв ахает от изумления. Она оборачивается и смотрит на дом, который кажется ей центром этого омута. Но мне совсем не страшно, потому что в моих ушах по-прежнему звучат слова: «Под моим кровом тебе никто не причинит вреда».

– Если об этом помнит ваш плотник, – заключает Мейв, – помнят и другие здешние жители.

Я киваю:

– Я даже знаю, с кем именно следует поговорить.

22

Когда мы с Мейв оказываемся возле дома Исторического общества Такер-Коува, на часах чуть больше пяти. На двери уже висит табличка «Закрыто», но я все равно стучу, надеясь, что госпожа Диккенс еще здесь, наводит порядок в зале. Сквозь затемненное дверное стекло что-то мелькает, и я слышу стук ортопедических ботинок. Дверь приоткрывается, и в щель на нас смотрят светло-голубые глаза, увеличенные толстыми линзами очков.

– Простите, мы закрыты. Приходите завтра после девяти утра.

– Госпожа Диккенс, это я. Мы говорили с вами о Вахте Броуди несколько недель назад, помните?

– О, здравствуйте! Вы Эйва? Я рада снова видеть вас, однако музей закрыт.

– Мы пришли не в музей. Просто хотели поговорить с вами. Я собираю материал для своей книги, а моя подруга Мейв помогает мне. Мы изучаем Вахту Броуди, и у нас появились вопросы, на которые вы, возможно, сумеете ответить. Ведь вас считают первейшим знатоком истории Такер-Коува!

Эта фраза заставила госпожу Диккенс слегка выпрямиться. Когда я приходила сюда в последний раз, посетителей почти не было. Как, наверное, это печально: столько знать о предмете, который не сильно-то занимает других!

Улыбнувшись, она широко распахивает дверь:

– Я бы не стала называть себя знатоком истории, но с радостью расскажу все, что знаю.

Внутри, сдается мне, еще темнее, чем в прошлый раз, в фойе пахнет старостью и пылью. Пол скрипит, когда госпожа Диккенс ведет нас в приемную, где под стеклом выставлен судовой журнал «Ворона» – судна, находившегося под командованием капитана Броуди.

– Мы храним многие исторические документы здесь. – Она достает из кармана связку ключей и отпирает дверцу застекленного шкафа. На полках стоят тома в кожаных переплетах, и некоторые выглядят так, будто вот-вот развалятся. – Мы надеемся в конце концов оцифровать все эти документы, но вы ведь знаете, как тяжело в наши дни найти средства на хорошее дело. Прошлое никому не интересно. Заботятся только о будущем и новомодных штуках. – Она осматривает книги. – Ах, вот же они. Городские записи за тысяча восемьсот шестьдесят первый год. Вахту Броуди построили именно тогда.

– На самом деле, госпожа Диккенс, наш вопрос касается событий, происшедших значительно позже постройки дома.

– Насколько позже?

– Если верить Неду Хаскеллу, около двадцати лет назад.

– Неду? – Вздрогнув, она хмурится и поворачивается ко мне. – Боже мой!

– Наверное, вы уже слышали новости.

– Я слышала, о чем судачат люди. Но я выросла в этом городке, так что научилась пропускать мимо ушей добрую половину досужей болтовни.

– Значит, вы не верите, что он…

– Не вижу смысла в догадках. – Она засовывает старую книгу на место и стряхивает пыль с ладоней. – Если вас интересует, что произошло двадцать лет назад, то здесь нужных документов нет. Вам надо заглянуть в «Такер-Коув уикли». В архивах этого еженедельника собраны номера как минимум за пятьдесят лет, и, я думаю, бо́льшая часть оцифрована.

– Я уже искала в газетных архивах статьи с упоминанием Вахты Броуди. Но об этом несчастном случае ничего не нашлось.

– Несчастном случае? – Госпожа Диккенс переводит взгляд с Мейв на меня и обратно. – Такое могло и не попасть в новости.

– Должно было попасть. Ведь погибла пятнадцатилетняя девочка, – говорю я.

Госпожа Диккенс прикрывает рот рукой. Некоторое время она не произносит ни слова, лишь таращится на меня.

– Нед сказал мне, что это случилось в ночь на Хеллоуин, – продолжаю я. – По его словам, несколько подростков влезли в пустой дом и наверняка много выпили. Одна девочка вышла на вдовью дорожку и упала вниз. Я не помню ее имени, но подумала: если эта история вам известна и вы припомните, в каком году она произошла, мы сможем отыскать подробности.

– Джесси, – тихо говорит госпожа Диккенс.

– Вы знаете ее имя?

Она кивает:

– Джесси Инман. Она училась в школе вместе с моей племянницей. Очень красивая девочка, но была в ней… сумасшедшинка. – Госпожа Диккенс делает глубокий вдох. – Думаю, мне лучше присесть.

Я встревожена тем, как она побледнела; Мейв берет ее за руку, а я тороплюсь в другой конец комнаты – за одним из старинных стульев, стоящих там. Пусть ей трудно стоять, но даже в таком состоянии она не забывает своих обязанностей хранительницы музея и с испугом смотрит на истертое бархатное сиденье.

– Бог мой, этот стул нельзя трогать. Никто не должен на нем сидеть.

– Здесь некому пожаловаться, госпожа Диккенс, – ласково говорю я. – А мы никому не расскажем.

С трудом изобразив улыбку, она усаживается на стул:

– Я очень стараюсь соблюдать правила.

– Мы в этом не сомневаемся.

– Вот и мама Джесси была сторонницей порядка. Поэтому она пришла в ужас от того, что делала в ту ночь ее дочка. Эти ребятки не просто забрались в чужой дом. Они разбили окно, чтобы туда влезть. И вероятно, занимались тем, что делают подростки, когда в юном организме играют гормоны.

– Вы сказали, что она была красивой девочкой. Как она выглядела? – спрашивает Мейв.

Госпожа Диккенс качает головой, поразившись вопросу:

– Разве это имеет значение?

– Какого цвета были ее волосы?

Я уже приготовилась услышать, что волосы у девочки были темными, и потому очень удивляюсь ответу.

– Она была светловолосой, – говорит госпожа Диккенс. – Как и ее мама Мишель.

Это отличает Джесси от меня. А также от женщин, умерших в Вахте Броуди.

– Вы близко знали ее маму? – спрашиваю я.

– Мишель посещала мою церковь. Предлагала свою помощь в школе. Делала все, что обычно делают мамы, однако ей не удалось удержать дочку от глупой ошибки. Она умерла через несколько лет после Джесси. Говорят, от рака, но, думаю, в действительности ее убила потеря дочери.

Мейв смотрит на меня:

– Я удивлена, что подобная история не попала в местную газету. Я не обнаружила никаких упоминаний о том, что в Вахте Броуди погибла девочка.

– Опубликованных статей не было, – произносит госпожа Диккенс.

– Как так?

– Это из-за других ребят. Там были шестеро подростков из самых известных семей городка. Неужели вы думаете, им хотелось, чтобы все узнали о том, как их дорогие детишки разбили окно и забрались в чужой дом? И занимались там черт-те чем? Гибель Джесси была трагедией, но к чему усугублять ее еще и стыдом? Думаю, именно поэтому редактор согласился не разглашать имена и подробности. Я не сомневаюсь, что родители приняли меры по устранению ущерба, и это удовлетворило владельца, господина Шербрука. В газете появился только некролог Джесси, в котором говорилось, что она погибла в результате неосторожного падения в ночь Хеллоуина. Всего несколько человек знали правду.

– Вот почему ничего не нашлось в архивах, – говорит Мейв. – И тут возникает вопрос: много ли неизвестных нам женщин умерло в этом доме?

Госпожа Диккенс хмурится:

– Были и другие?

– Я обнаружила имена по крайней мере еще четырех женщин. И теперь вы рассказали нам о Джесси.

– Значит, пять, – бормочет госпожа Диккенс.

– Да, пять. И все женщины.

– Почему вы задаете такие вопросы? С чего у вас возник интерес?

– Это для книги, которую я пишу, – поясняю я. – Вахта Броуди занимает в ней большое место, и мне хотелось бы дополнить историю дома.

– Это единственная причина? – тихо интересуется госпожа Диккенс.

Воцаряется молчание. Она не пытается выудить из меня ответ, однако по ее взгляду ясно: она догадалась о причине этих расспросов.

– В доме кое-что происходило, – наконец отвечаю я.

– Что именно?

– Вот я и задумалась: а может, в доме все-таки обитает… – я застенчиво усмехаюсь, – привидение?

– Капитан Броуди, – бормочет госпожа Диккенс. – Вы видели его?

Мы с Мейв переглядываемся.

– Вы слышали о призраке? – спрашивает Мейв.

– Любой, кто вырос в нашем городке, знает эти истории. О том, что призрак Джеремии Броуди все еще хозяйничает в доме. Некоторые утверждают, что видели его стоящим на вдовьей дорожке. А другие – что он выглядывал из окна башенки. Ребенком я очень любила слушать эти сказки, однако никогда особенно в них не верила. Я предполагала, что наши родители пугают нас, чтобы мы не ходили в этот полуразрушенный дом. – Она бросает на меня виноватый взгляд. – Это было еще до того, как вы поселились там, когда-то здание и правда разваливалось. Разбитые окна, полусгнившая веранда… Летучие мыши, обычные мыши, тараканы – вот такие жильцы облюбовали Вахту Броуди.

– Мыши никуда не делись, – признаюсь я.

Она едва заметно улыбается:

– И никуда не денутся.

– Раз уж вы выросли в этом городке, – говорит Мейв, – вы наверняка помните Аврору Шербрук. Она жила в Вахте Броуди.

– Я знаю, кто она, но знакома с ней не была. Не думаю, что многие с ней общались. Она приезжала в городок время от времени, чтобы купить продукты, и в других местах не показывалась. Все остальное время проводила там, на холме, в полном одиночестве.

«С ним».

Его общества ей было достаточно. Он давал ей то, в чем она нуждалась, как и мне, – от утешения и объятий до опасных удовольствий башенки. Этого Аврора Шербрук никому не стала бы рассказывать.

«Да и я не стану».

– Когда она скончалась, кажется, никаких вопросов насчет обстоятельств смерти не возникало, – говорит госпожа Диккенс. – Я помню только, что ее тело пролежало несколько дней, прежде чем его нашел племянник. – Она морщится. – Зрелище, наверное, было ужасное.

– Ее племянник – Артур Шербрук, – поясняю я Мейв. – Вахта Броуди по-прежнему принадлежит ему.

– Он так и не смог отделаться от дома, – подхватывает госпожа Диккенс. – Участок там необыкновенно красивый, однако у дома всегда была дурная слава. А уж после того, как тело умершей пролежало в нем несколько дней и начало разлагаться, стало еще хуже. Ну и случай с Джесси… Когда Аврора умерла, дом уже потихоньку разваливался. Я уверена, что Шербрук лелеет надежду после всех ремонтов наконец найти покупателя и сбыть это наследство с рук.

– Возможно, ему просто следовало сжечь его, – говорит Мейв.

– Некоторые местные предлагали это сделать, но Вахта Броуди имеет историческое значение. Обидно даже думать, что дом с такой историей может быть сожран огнем.

Я воображаю, как языки пламени облизывают эти роскошные комнаты, как, словно факел, загорается башенка и сто пятьдесят лет истории становятся всего лишь кучкой пепла. А что происходит с призраком, когда его дом разрушают? Что случится с капитаном?

– Вахта Броуди заслуживает любви, – говорю я. – Она заслуживает заботы. Если бы я могла себе это позволить, сама бы ее купила.

Мейв качает головой:

– Вам не нужен этот дом, Эйва. Вы почти ничего не знаете о его истории.

– А я расспрошу человека, который наверняка знает. Владельца, Артура Шербрука.

В сгущающихся сумерках Вахта Броуди темна и тиха. Я выбираюсь из машины и задерживаюсь на подъездной аллее, всматриваясь в окна, похожие на блестящие черные глаза. Вспоминаю свою первую встречу с Вахтой Броуди и тот холод, который я ощутила, словно этот дом не хотел меня принимать. Теперь ничего подобного я не чувствую. Напротив, я вижу мой дом – он дожидался меня. Именно это место давало мне приют и утешение в последние несколько недель. Я понимаю, что меня должны были встревожить судьбы тех, кто жил здесь прежде. «Дом покойниц», – называет его Мейв, советуя собрать вещи и уехать. Так поступила Шарлотта Нильсон – правда, все равно погибла от рук живого, настоящего убийцы, который выдавил из нее жизнь и выбросил тело в море.

Возможно, эта женщина была бы до сих пор жива, останься она в Вахте Броуди.

Переступив порог, я вдыхаю знакомые домашние запахи.

– Капитан Броуди! – кричу я.

Я не жду ответа и слышу лишь тишину, однако ощущаю его присутствие повсюду: в полумраке, в воздухе, которым дышу. Я вспоминаю слова, которые он однажды мне шепнул: «Под моим кровом тебе никто не причинит вреда». Неужели он шептал то же самое Авроре Шербрук, Маргарет Гордон, Вайолет Терио и Юджинии Холландер?

В кухне я кормлю Ганнибала и вынимаю из холодильника кастрюлю с остатками рыбной похлебки. Пока она греется на плите, я проверяю свою электронную почту. Помимо письмеца от Саймона, выражающего восторг по поводу новейших глав «Капитанского стола» (ура!), я обнаруживаю рассылку от «Амазона» («новые книги, которые вам могут понравиться») и от «Уильямс Сонома» («готовьте в нашей новой кухонной посуде»). Прокручиваю чуть ниже и останавливаюсь на письме, которое заставляет меня замереть.

Оно от Люси. Я не открываю его, но все равно вижу, что указано в теме: «Я скучаю. Позвони мне». Такие безобидные слова, но для меня они словно оглушительное обвинение. Стоит мне закрыть глаза, и я снова слышу, как выстреливают пробки из бутылок шампанского. Крики «С Новым годом!». Визг колес отъезжающей от тротуара машины Ника…

И я помню последствия. Бесконечные дни, которые мы с Люси просиживали в больничной палате Ника, наблюдая за тем, как его бесчувственное тело съеживается и сворачивается, словно зародыш. Помню отвратительное чувство облегчения в день его смерти. Теперь я одна живу с этой тайной, тайной за семью печатями. Я никому ее не раскрою, однако она никуда не денется и будет пожирать меня, точно раковая опухоль.

Закрыв ноутбук, я отодвигаю его в сторону. Так же как отодвинула я Люси, потому что не в силах общаться с ней.

И вот теперь я сижу одна в этом доме на холме. Если суждено мне рухнуть замертво, как Аврора Шербрук, кто обнаружит меня? Смотрю вниз, на Ганнибала; он уже опустошил свою миску и теперь вылизывает лапы, а я задумываюсь: сколько пройдет времени, прежде чем он примется утолять голод моей бренной плотью? Конечно, винить его тут не в чем. Кот должен поступать так, как положено котам, а Ганнибал большой любитель поесть.

На плите закипает жаркое из морепродуктов, однако аппетит у меня пропал. Я выключаю конфорку и тянусь за бутылкой цинфанделя. Сегодня утешение мне необходимо; эта бутылка уже откупорена, и я стремлюсь ощутить едкие танины и алкоголь на своем языке. Щедро налив себе вина в бокал, я подношу его к губам и вдруг обращаю внимание на мусорное ведро в углу.

Оно переполнено пустыми винными бутылками.

Я отставляю бокал. Желание выпить по-прежнему сильно, однако бутылки рассказывают печальную историю одинокой женщины, которая живет со своим котом, покупает вино ящиками и каждый вечер напивается до беспамятства, чтобы скорее уснуть. Я пыталась утопить в алкоголе свое чувство вины, однако выпивка – всего лишь временный выход, разрушающий печень и отравляющий мозг. Из-за этого я не уверена, что происходит на самом деле, а что – в моих фантазиях. Существует ли мой идеальный возлюбленный в действительности – или он всего-навсего пьяная галлюцинация?

Пора мне наконец узнать правду.

Я выливаю свой бокал в кухонную мойку и совершенно трезвая поднимаюсь по лестнице – спать.

23

Около полудня следующего дня я уже сижу в машине – еду на юг, в Кейп-Элизабет, где живет Артур Шербрук. Он единственный живой родственник Авроры Шербрук; видимо, он знал ее лучше всех – разумеется, если ее вообще хоть кто-то знал. Сколько людей, например, на самом деле знают меня? Даже моя сестра, человек, которого я люблю больше всех и который мне ближе всех, понятия не имеет, кто я и на что способна. Самые мрачные тайны мы обычно оставляем при себе. И по большей части скрываем их от тех, кого любим.

Я сжимаю руль и внимательно смотрю на дорогу, изо всех сил пытаясь сосредоточить мысли на чем угодно – на чем угодно, кроме Люси. История Вахты Броуди очень хорошо позволяет переключиться: провалиться в кроличью нору и бесконечно копаться в жизни и смерти людей, с которыми я никогда не встречалась. Неужели их судьбы предопределяют мою? И, как Юджиния и Вайолет, Маргарет и Аврора, я встречу свою кончину под кровом капитана Броуди?

Однажды я бывала в Кейп-Элизабет – ездила на выходные к однокашнице из колледжа – и прекрасно помню красивые дома и аккуратно подстриженные лужайки, тянущиеся до самого моря; эти места навевали мечту выиграть когда-нибудь в лотерею и поселиться здесь на пенсии. Обсаженная деревьями дорога ведет к двум каменным колоннам – там на медной дощечке значится адрес Артура Шербрука. Ворот, которые могли бы преградить мне путь, нет, так что я продолжаю ехать по дороге, и она, петляя, выводит к соляному болоту. Возле него смотрит фасадом на тростник неуютное строение из цемента и стекла. Оно напоминает музей, а не жилой дом; каменные ступени ведут через японский садик к входной двери. Здесь на страже стоит вырезанный из дерева разъяренный индонезийский демон – не самое приветливое лицо для встречи гостей.

Я звоню в дверь.

Сквозь толстое рифленое стекло замечаю какое-то движение – к порогу будто бы приближается фигура инопланетянина, длинная и тонкая, как веретено. Дверь открывается – стоящий за ней мужчина и вправду высок и худ, с холодным взглядом серых глаз. Артуру Шербруку семьдесят с небольшим, однако он выглядит крепким и подтянутым, как бегун на длинные дистанции. Его острый взгляд упирается в меня, подобно лучу лазера.

– Господин Шербрук?

– Профессор Шербрук.

– Ах, прошу прощения. Профессор Шербрук. Я Эйва Коллетт. Спасибо, что согласились встретиться.

– Так, значит, вы пишете книгу о Вахте Броуди, – произносит он, когда я переступаю порог прихожей.

– Да, и у меня море вопросов об этом доме.

– Вы не хотите его купить? – обрывает меня он.

– Не думаю, что смогу себе это позволить.

– Если вы знаете человека, который может сделать такое приобретение, я с радостью избавлюсь от этой недвижимости. – Он умолкает, а затем добавляет: – Но без финансовых потерь.

Я иду вслед за ним по отделанному черной плиткой коридору в гостиную, из которой через огромные окна во всю стену можно видеть болото и тростниковые заросли. У подоконника стоит готовый к работе телескоп, а на журнальном столике лежит бинокль «Лейка». Замечаю, как за окном пролетает морской орел, за которым гонятся три вороны.

– Какие бесстрашные птицы эти вороны, – говорит Шербрук. – Они готовы прогнать любого, кто нарушил их воздушное пространство. Я изучал именно этих представителей семейства врановых на протяжении десяти поколений, и, кажется, с каждым годом они становятся все умнее.

– Вы профессор орнитологии?

– Нет, просто я всю жизнь наблюдаю за птицами.

Он машет рукой в сторону дивана, надменно приказывая мне сесть. Как и вся прочая обстановка комнаты, диван неуютный и минималистский – обитый голой серой кожей, он выглядит непривлекательно, и на него совершенно не хочется садиться. Тем не менее я устраиваюсь на нем, повернувшись к стеклянному кофейному столику, на котором нет ничего – ни одного завалящего журнальчика. Главное в этой комнате – окно с видом на соляное болото.

Хозяин дома не предлагает ни кофе, ни чая, просто падает в кресло напротив и закидывает одну аистиную ногу на другую.

– Я преподавал экономику в Боудин-колледже, – говорит он. – Ушел на пенсию три года назад – и на удивление оказался еще более занятым, чем обычно. Путешествую, пишу статьи…

– По экономике?

– О семействе врановых. Воронах и во́ронах. Хобби превратилось во вторую работу. – Он наклоняет голову и тут же становится до ужаса похожим на птицу. – Вы сказали, что у вас есть вопросы о доме?

– О его истории и людях, которые жили там все эти годы.

– Я провел небольшое исследование по данной теме, но ни в коем случае не считаю себя знатоком, – скромно пожав плечами, говорит Шербрук. – Я могу сказать вам, что дом был построен капитаном Броуди в тысяча восемьсот шестьдесят первом году. Через десять лет он пропал в море. Впоследствии домом владели несколько разных семей, и в итоге он перешел ко мне лет тридцать назад.

– Насколько я понимаю, этот дом вы унаследовали от вашей тетушки Авроры Шербрук.

– Да. Поясните еще раз, какое отношения имеют ответы на эти вопросы к теме вашей книги?

– Моя книга называется «Капитанский стол». Она о традиционной кухне Новой Англии, о блюдах, которые подавали в домах моряков. Мой редактор считает, что рассказ о Вахте Броуди и ее первом владельце может занять центральное место в книге. Это добавит ей колорита, создаст атмосферу подлинности.

Мой ответ удовлетворил Шербрука, и он поудобнее уселся в кресле.

– Очень хорошо. Вы хотите узнать что-то особенное?

– Расскажите мне о своей тетушке. О том, как она жила в Вахте Броуди.

Он вздыхает, будто именно этой темы предпочел бы избежать.

– Тетушка Аврора прожила там бо́льшую часть своей жизни. И умерла в этом доме, что, похоже, и является одной из причин, по которым я не могу от него отделаться. Ничто так не сбивает цену на вторичную недвижимость, как смерть владельца. Конечно, всему виной глупые суеверия.

– Все эти годы вы пытались продать дом?

– Я был единственным наследником, так что именно мне пришлось мучиться с этим бесполезным приобретением. После того как тетя умерла, я выставил дом на продажу, но предложения были оскорбительно низкими. Едва ли не каждый потенциальный покупатель находил какой-нибудь недостаток в этом доме: слишком старый, слишком холодный, плохая аура… Если бы только я мог разрушить эту громадину! С таким-то видом на океан это было бы прекрасное место для новой постройки!

– И почему же вы просто не снесли его?

– Это противоречило условиям завещания. Дом должен остаться на своем месте, иначе доверительная собственность перейдет… – Он осекся и отвернулся.

«Так, значит, это доверительная собственность».

Разумеется, здесь не обошлось без семейного состояния. Как еще смог бы обычный университетский профессор позволить себе многомиллионную недвижимость в Кейп-Элизабет? Аврора Шербрук оставила племяннику и состояние, и тяжелое бремя, сделав его наследником Вахты Броуди.

– У нее было достаточно денег, чтобы жить в любом месте, – говорит профессор. – Париж, Лондон, Нью-Йорк. Но нет – она решила провести всю свою жизнь в этом доме. Каждое лето, с тех пор как мне исполнилось семнадцать, я послушно ездил навещать тетушку, чтобы напомнить, что у нее есть кровный родственник, однако она никогда не радовалась моим визитам. У меня было ощущение, что я нарушаю ее покой. Вторгаюсь и мешаю ей жить спокойно.

«Мешаете им жить. Ей и капитану».

– И мне никогда не нравился этот дом.

– Почему? – интересуюсь я.

– В нем всегда холодно. Вы разве не чувствуете? Даже в самые жаркие августовские дни я не мог согреться в Вахте Броуди. Мне кажется, я никогда не снимал там свитер. Бывало, целый день изнемогал от жары на пляже, но стоило мне зайти в дом, я будто бы оказывался в морозилке.

«Потому что вы были ему не нужны».

Я вспомнила, как впервые переступила порог Вахты Броуди и как поначалу ощутила холод, словно оказалась в морозном тумане. А потом вдруг холод исчез, словно сам дом решил, что я в нем не чужая.

– Мне страшно не хотелось больше навещать тетю, – продолжил профессор. – Я умолял маму, чтобы она не заставляла меня туда ездить. Особенно после одного случая.

– Какого случая?

– Этот чертов дом решил убить меня. – Увидев мое изумленное выражение, он сконфуженно усмехнулся. – Ну, тогда мне именно так показалось. Вы помните люстру, которая висит теперь в прихожей? Ее заменили. Оригинальная была хрустальной, привезенной из Франции. Если бы я стоял всего на дюйм правее, эта штука разбила бы мне череп.

Я пристально смотрю на него:

– Люстра упала?

– Стоило мне только войти в дверь, крепление сломалось. Разумеется, странное совпадение, однако я помню слова тетушки после этого казуса: «Возможно, тебе не стоит больше приезжать сюда. На всякий случай». Что, черт возьми, она имела в виду?

Я прекрасно понимала что́, но не произнесла ни слова.

– Желания возвращаться в дом, где мне угрожала гибель, у меня не было совершенно, однако мама настояла на том, чтобы я по-прежнему навещал тетушку.

– Зачем?

– Чтобы сохранять родственные связи. Отец был на грани банкротства. Муж тетушки Авроры оставил ей столько денег, сколько не потратить за всю жизнь. Мама надеялась… – Он умолк.

Значит, вот почему призрак недолюбливал Артура Шербрука! Едва молодой человек переступил порог, капитан тут же понял его мотивы. Не привязанность к тетушке приводила Шербрука каждое лето в Вахту Броуди – его влекла туда жадность.

– У тетушки не было детей, и после смерти супруга она так и не вышла замуж. Да ей это было и ни к чему.

– Ну, может, по любви?

– Я имел в виду, что в финансовой поддержке она не нуждалась. И всегда существовала опасность, что ее богатством может воспользоваться какой-нибудь авантюрист.

«Типа вас».

– Даже если забыть про деньги, не сомневаюсь, что ею могли заинтересоваться многие мужчины, – говорю я. – Ваша тетушка была красивой женщиной.

– Вы видели ее фотографию?

– Изучая предыдущих жителей дома, я наткнулась на снимок вашей тетушки в какой-то колонке светской хроники. Оказалось, в юности она пользовалась всеобщим вниманием.

– Неужели? Я никогда не считал ее красавицей, хотя, конечно, не знал ее в молодости. Я помню свою странноватую тетушку Аврору, что ночами бродила по дому.

– Бродила? Почему?

– Кто знает? Лежа в кровати, я слышал, как она крадется вверх по лестнице в башенку. Понятия не имею, что ее влекло туда, ведь это просто-напросто пустая комната. Вдовья дорожка уже начала подгнивать, и одно из окон протекало. Нед Хаскелл подрабатывал у тети – занимался ремонтом, но она распустила всех помощников. Никого не хотела видеть в своем доме. – Он умолкает. – Поэтому и тело ее обнаружили лишь спустя несколько дней после смерти.

– Я слышала, что именно вы нашли его.

Он кивает:

– Я приехал из Такер-Коува, как обычно, с ежегодным визитом. Звонил ей перед отъездом, но она не ответила. Стоило мне войти в дом, я сразу ощутил запах. Было лето, и мухи… – Он осекся. – Простите. Воспоминания достаточно неприятные.

– Как думаете, что с ней произошло?

– Должно быть, что-то вроде инсульта. Или инфаркта. Местный врач назвал это естественной смертью. Вот и все, что мне известно. Возможно, ей было слишком сложно подниматься по лестнице в башенку.

– Как вы полагаете, почему она продолжала ходить туда?

– Понятия не имею. Это была просто пустая комната с подтекающим окном.

– И скрытым альковом.

– Да, я был очень удивлен, когда Нед сказал мне, что обнаружил альков. Я знать не знаю, когда и почему его закрыли стеной, но уверен, что это сделала не тетушка. В конце концов, она не очень-то стремилась поддерживать дом в порядке. Вахта Броуди была в плачевном состоянии еще до того, как я унаследовал ее. А потом туда повадились шастать подростки, и дом окончательно пришел в негодность.

– Это было на Хеллоуин? Когда упала девочка?

Он кивает:

– Но еще до смерти девочки поговаривали, что в доме обитает привидение. Моя тетушка пугала меня рассказами о призраке капитана Броуди. Видимо, чтобы я приезжал пореже.

Я прекрасно понимаю, почему тетушка не хотела, чтобы он мозолил ей глаза. Трудно представить себе более раздражающего гостя.

– Самое плохое, – морщится он, – что она всему городу рассказала о привидении в доме. Сообщила садовнику и уборщице, что призрак наблюдает за ними и, если они что-нибудь своруют, он сразу узнает об этом. И стоило этой глупой девчонке упасть со вдовьей дорожки, дом сразу стал неликвидным. По условиям тетушкиного завещания я не имею права снести Вахту Броуди, так что могу либо медленно сгноить ее, либо отремонтировать и сдавать в аренду. – Он смотрит на меня. – Вы уверены, что не сможете купить мой дом? Судя по всему, вам нравится жить там. Не то что женщине, которая снимала его до вас.

Я не сразу осознала важность его слов.

– Это вы о Шарлотте Нильсон? Вы встречались с ней?

– Она тоже приезжала ко мне. Я подумал, возможно, она хочет купить дом, но нет – она расспрашивала о его истории. О том, кто жил в нем и что с этими людьми случилось.

Мои предплечья внезапно покрылись гусиной кожей. Я воображаю Шарлотту, женщину, с которой ни разу не встречалась: вот она сидит в этой же самой комнате, возможно, на том же диване и ведет такую же беседу с профессором Шербруком. Я не просто поселилась в том же доме, что и она, но еще и практически иду по ее стопам, словно я призрак Шарлотты, повторяющий ее последние шаги на этом свете!

– Ей не нравилось там жить? – спрашиваю я.

– Она сказала, что дом ее нервирует. Утверждала, будто за ней наблюдает нечто, и хотела повесить занавески в спальне. Трудно даже представить, что такая психопатка может работать учительницей.

– За ней наблюдает нечто? Она употребила именно это слово?

– Видимо, слышала о пресловутом призраке, и поэтому в каждом скрипе половицы ей чудилось что-то сверхъестественное. Я не удивился, когда узнал, что она внезапно уехала.

– Как оказалось, у нее были причины нервничать. Я полагаю, вы знаете, что ее убили.

Он пожимает плечами с возмутительным равнодушием:

– Да. Это очень печально.

– А слышали ли вы, кто стал главным подозреваемым? Человек, которого вы наняли работать в доме.

– Я знаю Неда не один десяток лет. Видел его каждое лето, когда приезжал навестить тетушку, и у меня никогда не было причин не доверять ему. Так я и сказал Шарлотте.

– Она тревожилась из-за него?

– Не только. Ее беспокоило многое. Уединенность. Отсутствие занавесок. Даже сам городок. Ей казалось, что его жители не слишком-то откровенны с чужаками.

Я думаю о собственном опыте в Такер-Коуве. Вспоминаю судачащих дамочек в продуктовом магазине и холодную, деловую Донну Бранку. Я размышляю о Джесси Инман и о том, почему обстоятельства ее смерти не попали в местную газету. И о Шарлотте, чье исчезновение никого не волновало до тех пор, пока я не начала задавать вопросы. Обычному туристу Такер-Коув покажется, наверное, самобытным и живописным, не более, однако здесь скрыто много тайн, и они защищены от посторонних глаз.

– Надеюсь, вы не собираетесь уехать из-за всего этого, – говорит Шербрук. – Вы ведь остаетесь?

– Не знаю.

– Ну, за такие деньги вам не удастся найти ничего похожего на Вахту Броуди. Это великолепный дом в популярном городке.

А еще это таинственный дом в таинственном городке. Впрочем, тайны есть у каждого. И мои зарыты глубже иных.

24

Некоторое время спустя я захожу в приемную Бена. Посетителей нет. Администратор Вилетта улыбается мне в окошко и поднимает стеклянную перегородку.

– Здравствуйте, Эйва. Как заживает ваша рука? – спрашивает она.

– Она совершенно здорова благодаря доктору Гордону.

– Знаете, кошки являются переносчиками множества болезней – вот почему я предпочитаю канареек. – Она, прищурившись, заглядывает в журнал посещений. – Разве доктор Гордон ожидает вас сегодня? Я что-то не вижу вашего имени в его расписании.

– Я не записывалась на прием. Понадеялась, что у него будет свободная минутка поговорить со мной.

Дверь открывается, и Бен высовывает голову в приемную:

– Мне показалось, я слышу ваш голос! Пойдемте в мой кабинет. На сегодня я окончил работу и теперь просто подписываю отчеты из лаборатории.

Я иду за Беном по коридору, мимо кабинетов для осмотра – в его личный кабинет. Раньше я там не бывала, и, пока Бен снимает белый халат и усаживается за дубовый стол, я оглядываю вставленные в рамку дипломы и фотографии его отца и деда – предыдущие поколения Гордонов в белых халатах и со стетоскопами. Тут висит и одна из написанных маслом картин Бена – без рамы, будто это временное украшение, которое скоро снимут. Я узнаю́ пейзаж, потому что этот каменистый выступ я видела и на других работах Гордона.

– Тот самый пляж, что ты писал раньше?

Он кивает:

– Ты очень наблюдательна. Да, мне нравится именно этот пляж. Он тихий и уединенный, и там никто не мешает мне рисовать. – Бен откладывает лабораторные отчеты в корзинку для исходящих документов и полностью сосредоточивает свое внимание на мне. – И чем же я могу помочь тебе сегодня? Неужели на тебя снова напал твой свирепый кот?

– Дело вовсе не во мне. А в том, что произошло много лет назад. Ты ведь вырос в этом городке?

Он улыбается:

– Я здесь родился.

– Значит, история Такер-Коува тебе известна.

– Ну, скажем, недавняя история. – Он смеется. – Я не настолько стар, Эйва.

– Но достаточно стар, чтобы помнить женщину по имени Аврора Шербрук?

– Я помню ее очень смутно. Когда она умерла, я был еще ребенком. Это произошло примерно…

– Тридцать три года назад. Тогда практику вел твой папа. Был ли он ее врачом?

Нахмурившись, Бен некоторое время изучающе смотрит на меня:

– Почему ты спрашиваешь об Авроре Шербрук?

– Для книги, которую пишу. Вахта Броуди занимает в ней все больше и больше места, и я хочу знать историю дома.

– Но Аврора-то тут при чем?

– Она жила в этом доме. И умерла в нем. Это часть его истории.

– Значит, именно поэтому тебя интересует судьба госпожи Шербрук?

Его вопрос, произнесенный так тихо, заставляет меня умолкнуть. Я перевожу взгляд на стопки лабораторных отчетов и историй болезни, лежащих у него на столе. Он человек с научным образованием, который имеет дело с фактами, и я знаю, как он отреагирует, если я расскажу ему о настоящей причине своих расспросов.

– Ладно. Это не важно. – Я встаю, собираясь уходить.

– Эйва, подожди. Все, что ты хочешь сказать, важно для меня.

– Даже если это полностью противоречит науке? – Я оборачиваюсь к нему. – Даже если это покажется тебе всего-навсего суеверием?

– Извини. – Он вздыхает. – Давай начнем этот разговор заново. Ты спросила об Авроре Шербрук и о том, был ли мой отец ее врачом. И в ответ на это я могу сказать: да, был.

– Осталась ли у тебя в архивах история ее болезни?

– Нет, поскольку пациент умер очень давно.

– Я понимала, что прошло очень много времени, но все равно решила спросить. Спасибо. – И я снова отвернулась, собираясь уйти.

– Но это ведь не для книги, да?

Я останавливаюсь в дверях: мне хочется выложить все как есть, но я боюсь его реакции.

– Я говорила с Артуром Шербруком. Я встречалась с ним, чтобы поговорить о его тетушке, и он сказал, что в ее доме происходили странные вещи. Заставившие ее поверить…

– Поверить во что?

– Что капитан Броуди все еще там.

Выражение лица Бена не изменилось.

– Мы говорим о призраке? – спокойно спрашивает он; таким тоном обычно успокаивают душевнобольных.

– Да.

– О призраке капитана Броуди.

– Аврора Шербрук верила в него. И сказала об этом племяннику.

– И он тоже верит в этого призрака?

– Нет. Зато я верю.

– Почему?

– Потому что я видела его, Бен. Я видела Джеремию Броуди.

Истолковать выражение его лица по-прежнему невозможно. Неужели этому учат на медицинском факультете: делать такое бесстрастное лицо, чтобы пациенты не смогли понять, что ты на самом деле думаешь о них.

– Мой отец его тоже видел, – тихо говорит Бен.

Я смотрю на него в упор:

– Когда?

– В тот день, когда нашли Аврору Шербрук. Отца вызвали осмотреть тело. Поэтому я запомнил ее имя. Я слышал, как отец говорил об этом с мамой.

Я смотрю на фотографию старшего Гордона, такого благородного в своем белом халате. Подобный человек вряд ли подвержен фантазиям.

– И что он рассказал?

– Эта женщина в ночной рубашке лежала на полу в башенке. Отец понял, что она умерла несколько дней назад, – из-за запаха и из-за… мух. – Бен умолк, понимая, что некоторые детали лучше не описывать. – Ее племянник и полицейские ушли вниз, так что папа осматривал тело один. И краешком глаза он заметил какое-то движение. На вдовьей дорожке.

– Именно там я впервые увидела его, – бормочу я.

– Мой отец обернулся. Перед ним стоял высокий темноволосый человек в черном морском кителе. Через мгновение он исчез. Мой отец не сомневался, что видел его, но никогда не говорил об этом никому, кроме мамы и меня. Он не хотел, чтобы люди решили, будто местный доктор сошел с ума. И, сказать по правде, я никогда по-настоящему не верил, что папа встретился с чем-то потусторонним. Я считал, что это обман зрения или отражение в окне. А может, папа просто слишком устал от постоянных ночных вызовов. Я почти забыл об этой истории. – Бен в упор смотрит на меня. – А теперь я узнаю́, что и ты видела призрака.

– Это не обман зрения, Бен. Я видела его не один раз. И разговаривала с ним. – Заметив, как он потрясен, я тут же пожалела о своем признании. Разумеется, я не стану рассказывать ему обо всем, что происходило между Броуди и мной. – Понимаю, в это трудно поверить. Даже мне самой.

– Но я хочу поверить, Эйва! Кому же не хочется убедиться, что существует загробная жизнь, что после смерти будет что-то еще? Но есть ли свидетельства? Никто не может доказать, что в этом доме есть призрак.

Я вынимаю свой мобильный.

– Вероятно, кто-то все-таки может.

25

Конечно, Бен скептик, однако довольно любопытный, поэтому в субботу днем, когда прибывает Мейв со своей командой, он ожидает охотников за привидениями у меня дома.

– Это Тодд и Эван, они обеспечат сегодня всю техническую базу, – говорит Мейв, представляя двух дюжих молодых людей, которые вытаскивают из фургончика камеру и все сопутствующее оборудование.

Эти двое – братья, у того и другого совершенно одинаковые рыжие бородки, и вообще, они настолько похожи, что различить их можно только по надписи на футболках: у Эвана – «Звездные Войны», у Тодда – «Чужой». Удивительно, что у них нет футболки «Охотники за привидениями».

По подъездной аллее приближается «фольксваген»; он паркуется прямо за белым фургоном.

– А это Ким, она экстрасенс в нашей команде, – произносит Мейв.

Из «фольксвагена» выбирается блондинка, худая как палка, с такими впалыми щеками, что я невольно задумываюсь: может, она недавно переболела чем-то серьезным? Сделав несколько шагов по направлению к нам, она внезапно останавливается и бросает изучающий взгляд на дом. Она так долго стоит без движения, что Бен в конце концов спрашивает:

– Что это с ней?

– Все нормально, – успокаивает его Мейв. – Вероятно, она просто пытается прозондировать место и распознать какие-то колебания.

– Прежде чем все разгрузить, нам нужно осмотреть дом и отснять исходный видеоматериал, – говорит Тодд. Он уже снимает – перемещает камеру по веранде, а потом заходит в прихожую. Взглянув на лепнину под потолком, он замечает: – На вид дом достаточно старый. Вполне вероятно, что здесь по-прежнему обитает нечто.

– Ничего, если я просто поброжу здесь? – спрашивает Ким.

– Разумеется, – отвечаю я. – Дом в полном вашем распоряжении.

Ким направляется вперед по коридору, а за ней – продолжающие съемку братья. Когда они уходят подальше, Мейв поворачивается к нам с Беном и признается:

– Я специально не посвящала Ким во все подробности, связанные с вашим домом. Это задание она выполняет вслепую, потому что мне не хочется ни в каком смысле влиять на ее реакцию.

– Вы назвали ее экстрасенсом вашей команды, – говорит Бен. – Что именно это означает? В смысле, она медиум?

– Ким обладает способностью чувствовать энергии, по-прежнему обитающие в каком-либо помещении, и она скажет нам, какие именно места нуждаются в особом мониторинге. Она обычно поразительно точна.

– И все-таки как тут судить о точности?

На этот раз в голосе Бена звучит сомнение, которое он не сумел скрыть, однако Мейв невозмутимо улыбается:

– Эйва сказала мне, что вы врач, и я не сомневаюсь: все это воспринимается вами как абракадабра. Но мы и в самом деле умудряемся подтвердить все то, о чем сообщает Ким. В прошлом месяце она в мельчайших деталях описала умершего ребенка. Его портрет показали нам значительно позже, так что мы были поражены: ее описание почти полностью совпало со всеми подробностями фотографии. Всё-всё, включая кружевной воротничок на кофточке малыша. – Она умолкает, глядя в лицо Бену. – Вы сомневаетесь.

– Я стараюсь относиться к этому непредвзято.

– Что сможет убедить вас, доктор Гордон?

– Вероятно, сам призрак, если я его увижу.

– Ах, но некоторые люди никогда не видят призраков! Они просто на это не способны. А потому хочу спросить: как еще нам убедить вас, если призрак не материализуется прямо перед вами?

– А не все ли равно, верю я или нет? Мне просто интересен процесс, я хочу его наблюдать.

Ким снова появляется в прихожей:

– Мы хотим пойти наверх.

– Вы что-нибудь уже почувствовали? – спрашивает Бен.

Ким, не отвечая, идет наверх; Тодд и Эван следуют за ней, записывая подъем на камеру.

– И много расследований вы уже провели? – интересуется Бен у Мейв.

– Мы посетили шестьдесят, а может, семьдесят мест, в основном в Новой Англии. Когда люди сталкиваются с явлениями, которые их беспокоят, будь то просто скрипучие полы или чье-то воплощение в полный рост, они не знают, куда обратиться. И связываются с нами.

– Прошу прощения! – кричит Эван с площадки верхнего этажа. – В конце коридора дверь. Можно нам заглянуть туда?

– Пожалуйста, заглядывайте, – отвечаю я.

– Дверь заперта. Не дадите ли ключ?

– Она не может быть заперта.

Я направляюсь по лестнице на второй этаж, где Ким и ее коллеги стоят у закрытой двери в башенку.

– Что за ней? – спрашивает Ким.

– Просто-напросто лестница. Она никогда не запирается. Я и не знаю, где ключ. – Поворачиваю ручку, и дверь со скрипом распахивается.

– Черт! Клянусь, она была заперта, – настаивает Тодд. Он поворачивается к брату: – Ты же видел! Я не мог ее открыть.

– Из-за влажности, – говорит Бен, как обычно нашедший логическое объяснение. Он наклоняется и осматривает косяк. – Сейчас лето, и дерево от сырости набухает. Поэтому двери застревают.

– Она ни разу не застревала, – замечаю я.

– Ну, если это работа вашего призрака, с чего он решил не пускать нас в башенку?

Все смотрят на меня. Я молчу. Не хочу отвечать.

Ким первая переступает порог. Она поднимается всего на две ступени и внезапно замирает – ее рука застывает на перилах.

– В чем дело? – спрашивает Мейв.

Пристально глядя на верхнюю часть лестницы, Ким тихо произносит:

– Что там?

– Просто башенка, – говорю я.

Ким делает глубокий вдох. А затем – еще один шаг. Ясно, что подниматься она не хочет, но продолжает идти вверх. Двигаясь за остальными, я вспоминаю те ночи, когда с большой радостью взбиралась по этой самой лестнице и капитан вел меня за руку. Вспоминаю шелковые юбки, шуршащие у моих ног, и мерцание свечей; сердце билось от предвкушения: что-то ждет меня за бархатными занавесками? Бен прикасается к моей руке, и я вздрагиваю от неожиданности.

– Они слегка заигрались, – шепчет он.

– Думаю, она и вправду что-то почувствовала.

– А может, они просто умеют сгустить краски. Что ты знаешь об этих людях, Эйва? Ты действительно веришь им?

– На данном этапе я готова обратиться к любому, кто способен дать объяснение.

– Даже к мошенникам?

– Ну, они уже здесь. Дадим же им высказаться.

Мы преодолеваем последние две ступени и, оказавшись в башенке, наблюдаем за тем, как Ким выходит в центр комнаты и внезапно замирает. Она запрокидывает голову, словно слушает шепоты, проникающие сквозь завесу между миром живых и миром мертвых. Тодд продолжает съемку – я вижу мигающий индикатор записи на его камере.

Ким втягивает воздух и выдыхает. Она медленно поворачивается к окну и смотрит на вдовью дорожку.

– Здесь случилось нечто ужасное. В этой комнате, – тихо произносит она.

– Что ты видишь? – спрашивает Мейв.

– Пока неясно. Это как будто отзвук прошлого. Как круги по воде от упавшего камня. Словно след ее ощущений.

– Ее? – Мейв поворачивается ко мне, и я понимаю, что мы обе думаем об Авроре Шербрук, которая встретила свой конец в этой башенке.

Долго ли она пролежала здесь, прежде чем умереть? Звала ли на помощь, пыталась ли ползти к лестнице? Когда держишь своих родственников и друзей на расстоянии, когда обрываешь все связи с внешним миром, наказание бывает таким: ты умираешь в одиночестве, никто не видит твой последний вздох и твое тело подвергается разложению.

– Я чувствую ее страх, – шепчет Ким. – Она понимает, что́ вот-вот произойдет, но никто ей не поможет. Никто ее не спасет. Она одна-одинешенька в этой комнате. С ним.

«С капитаном Броуди?»

Ким оборачивается к нам; ее лицо пугающе белое.

– Здесь обитает зло. Нечто мощное, нечто опасное. Я не могу оставаться в этом доме. Не могу.

Она бросается к лестнице, и мы слышим, как ее каблуки отбивают панический ритм по ступеням.

Тодд медленно снимает камеру с плеча.

– Что, черт возьми, произошло, Мейв?

Мейв потрясенно качает головой:

– Понятия не имею.

Мейв сидит за моим кухонным столом; дрожащей рукой она подносит чашку к губам и делает глоток.

– Я много лет проработала с Ким, но она ни разу не уходила с места обследования. То, что произошло в башенке, видимо, оставило мощный шлейф. Даже если это просто остаточное присутствие, эмоции никуда не делись, они по-прежнему ощущаются в этом месте.

– Что вы имеете в виду под остаточным присутствием? – спрашивает Бен. В отличие от остальных, его, похоже, нисколько не задело то, что произошло сейчас в башенке, он стоит чуть поодаль, опираясь на рабочую столешницу. Он, как обычно, беспристрастный зритель. – Это то же самое, что призрак?

– Не совсем, – поясняет Мейв. – Это больше похоже на отзвук какого-то ужасного события. Вызванные им сильные эмоции застряли в месте происшествия. Страх, мучения, горе – все это способно задержаться в доме на много лет, даже на несколько веков, и порой живые способны ощущать это, как Ким. То, что случилось наверху, оставило след в этой башенке; это происшествие продолжает проигрываться снова и снова, как старая видеозапись. Более того, я заметила, что крыша покрыта шифером.

– Разве это на что-то влияет? – интересуется Бен.

– Здания, при строительстве которых были использованы шифер, металл или камень, как правило, задерживают подобные далекие отзвуки. – Она поднимает взгляд на декоративный жестяной потолок кухни. – Кажется, этот дом создан, чтобы удерживать воспоминания и сильные эмоции. Они по-прежнему здесь, и люди вроде Ким способны чувствовать их.

– А как насчет нечувствительных вроде меня? – спрашивает Бен. – Должен сказать, что я никогда не был свидетелем паранормальных явлений. Почему я ничего не ощущаю?

– Вы принадлежите к большинству тех, кто живет и не знает, что нас окружают скрытые энергии. Дальтоники же не видят ярко-красного. Они даже не представляют, чего лишены, как не представляете вы.

– Возможно, это к лучшему, – сдается Бен. – Увидев реакцию Ким, я, наверное, предпочту не замечать призраков.

Уставившись в свою чашку, Мейв тихо произносит:

– Призраки, по крайней мере, безобидны.

От удара алюминиевого ящика об пол я вздрагиваю и выпрямляюсь на стуле. Обернувшись, вижу Эвана: он только что принес в дом последнее оборудование.

– Камеру «А» устанавливать в башенке? – спрашивает он у Мейв.

– Разумеется. Раз уж именно там у Ким была самая сильная реакция.

Он глубоко вздыхает:

– В этой комнате и у меня бегут мурашки.

– Вот поэтому нам нужно сосредоточиться на ней.

Я поднимаюсь:

– Могу помочь вам занести все наверх.

– Нет, – отзывается Мейв. – Предоставьте нам самим это сделать; я предпочитаю, чтобы клиенты ночевали в других местах, чтобы не отвлекаться от работы. – Она бросает взгляд на Ганнибала, который грациозно бродит по кухне. – Да и кота вашего нужно где-нибудь запереть, чтобы его движения не мешали работе оборудования.

– Но я бы хотел остаться и посмотреть, как вы работаете, – говорит Бен. И поворачивается ко мне. – Мы оба хотим посмотреть.

– Предупреждаю, что зрелище будет довольно скучным, – признается Мейв. – В основном придется просто бодрствовать и наблюдать за шкалами.

– А если мы посидим тихо и не будем крутиться под ногами?

– Вы и в призраков-то не верите, доктор Гордон. С чего вы решили остаться? – спрашивает Мейв.

– Возможно, все это полностью изменит мои представления о предмете, – отвечает Бен, но я понимаю, что на самом деле причина в другом. Он хочет понаблюдать за процессом, потому что не доверяет ни приспособлениям, ни методам, да и сами охотники за привидениями вызывают у него подозрение.

Нахмурившись, Мейв постукивает ручкой по своим бумагам.

– Обычно мы так не поступаем. Призраки реже появляются там, где много людей: нас окружают биоэлектрические поля.

– Но это же дом Эйвы, – надавливает Бен. – Разве не ей решать, что и как в нем должно происходить?

– Поймите же, что ваше присутствие может сказаться на любых проявлениях. И я настаиваю на том, что кота нужно запереть.

Я киваю:

– Посажу его в переноску.

Взглянув на часы, Мейв поднимается:

– Через час стемнеет. Пора начинать.

Она направляется наверх, к своей команде, а мы с Беном остаемся в кухне и ждем, когда Мейв отойдет достаточно далеко, чтобы не слышать наш разговор.

– Надеюсь, ты не станешь им платить? – спрашивает он.

– Они не потребовали ни цента. Исследование ради исследования.

– И это единственная причина?

– А какая еще?

Он поднимает глаза вверх – по коридору второго этажа поскрипывают шаги.

– Мне бы хотелось, чтобы ты с осторожностью относилась к этим людям. Они, конечно, могут искренне верить в то, что делают, однако…

– Однако?

– Ты отдала дом в их полное распоряжение. Почему они не хотят, чтобы мы остались понаблюдать?

– Мне кажется, у тебя легкая паранойя.

– Я понимаю, что ты склонна им верить, Эйва, однако все эти медиумы обожают обрабатывать уязвимых людей. Да, ты видела и слышала то, что не поддается объяснению, однако не забывай: тебе совсем недавно пришлось сражаться с бактериальной инфекцией. Кошачья царапина вполне может вызвать такую реакцию.

– Ты хочешь, чтобы я со всем этим покончила?

– Я просто рекомендую тебе быть осторожнее. Ты уже дала согласие, поэтому пусть работают. Но их одних в доме оставлять нельзя. Я побуду с тобой.

– Спасибо. – Я смотрю в окно, где сумерки быстро угасают и переходят в ночь. – Посмотрим, что будет.

26

С помощью плошки с едой я заманиваю Ганнибала в его клетку-переноску; он не обращает никакого внимания на то, что я задвигаю щеколду, – так глубоко его морда погружена в сухой корм. Мейв, Тодд и Эван устанавливают свое оборудование в разных комнатах дома, а я принимаюсь за то, что умею делать лучше всего: кормить людей. Я знаю, что бессонная ночь пробуждает зверский аппетит; я сделала несколько сэндвичей с ветчиной, сварила десяток яиц вкрутую и большую кастрюлю кофе, чтобы нам всем было чем взбодриться ночью. Пока я выкладывала угощение на блюдо, опустилась темнота.

Бен просовывает голову в дверь кухни и объявляет:

– Они собираются немного приглушить свет повсюду. Говорят, что тебе тоже надо подняться наверх, если хочешь взглянуть на их установку.

Захватив блюдо с сэндвичами, я вслед за Беном поднимаюсь по лестнице.

– И почему нужно везде выключить свет?

– Кто знает? Может быть, так лучше видна эктоплазма?

– Бен, негативное отношение тут не поможет. Так можно навредить результатам.

– С чего бы? Если призрак решит явиться, он и явится, ему не важно, верю я в него или нет.

Когда мы добрались до башенки, я поразилась, сколько оборудования Мейв и ее помощники затащили туда. Я вижу камеры и штативы, магнитофон и штук пять других приспособлений, предназначение которых мне совершенно непонятно.

– Тут не хватает только счетчика Гейгера, – сухо замечает Бен.

– Да нет, один у нас есть. – Эван указывает на приборчик на полу. – А еще мы установили камеру в коридоре первого этажа и другую – в главной спальне.

– А в главной спальне зачем? – интересуется Бен.

– Потому что призрак несколько раз появлялся там. Так нам сказали.

Бен смотрит на меня, и я вспыхиваю.

– Я видела его там пару раз, – признаюсь я.

– Однако исходный пункт сверхъестественного – именно башенка, – говорит Мейв. – Именно там Ким среагировала сильнее всего, так что основное внимание мы сосредоточим на этой комнате. – Она смотрит на свои наручные часы. – Что ж, пора выключить свет. Всем нужно устроиться поудобнее. Это будет очень длинная ночь.

К двум часам ночи мы уничтожили все сэндвичи с ветчиной и вареные яйца, и я четыре раза разливала кофе по термосам. Как оказалось, охотиться за привидениями ужасно скучно. Мы несколько часов сидели в полутьме и ждали, когда же что-нибудь – ну хоть что-нибудь! – произойдет. Впрочем, команда Мейв умудрялась следить за приборами, делать какие-то записи на бумаге и дважды меняла батарейки.

Призрак так и не явился.

Мейв снова кричит в темноту:

– Ау, мы хотим поговорить с тобой! Кто ты? Скажи нам, как тебя зовут.

Горит ярко-красный огонек индикатора на магнитофоне, идет запись, но я ничего не слышу и не вижу. Ни призрачного голоса, отвечающего на вопросы Мейв, ни материализации – тумана эктоплазмы. Ну и дела – мы ждем ответа от капитана Броуди, вооружившись оборудованием за несколько тысяч долларов, а он в эту ночь, разумеется, не выходит на связь!

Проходит еще час, и мои глаза начинают закрываться сами собой. Я дремлю, уткнувшись Бену в плечо, а он шепчет:

– Эй, почему бы тебе не пойти спать?

– Я не хочу что-нибудь пропустить.

– Ты пропустишь только одно – здоровый ночной сон. Я посижу еще и посмотрю.

Он помогает мне подняться; мое тело до того затекло от сидения на полу, что я с трудом шевелю ногами. Осовелыми глазами я различаю во мраке лишь силуэты сбившихся в кучку Мейв, Тодда и Эвана. У них-то, может, и хватит терпения ждать в темноте всю ночь, однако мне такая задача не по плечу.

Я ощупью спускаюсь по лестнице и направляюсь в свою спальню. У меня и раздеться-то нет сил. Я просто сбрасываю ботинки, падаю на кровать и погружаюсь в глубокий сон без сновидений.

Наутро я просыпаюсь от щелчка – это сложился штатив камеры. В окно сияет солнце, и сквозь сощуренные глаза я вижу, как Тодд, присев на корточки в углу, убирает камеру в алюминиевый ящик. В проеме двери, держа в руке чашку с кофе, стоит Бен.

– Сколько сейчас времени? – спрашиваю у них я.

– Десятый час, – отвечает Бен. – Мейв с командой собираются уезжать. – Он ставит дымящуюся чашку на прикроватную тумбочку. – Я решил принести тебе кофе, а уж потом ехать.

Я сажусь на кровати, зевая и наблюдая за тем, как Тодд упаковывает камеру.

– Я забыла, что в моей комнате тоже стояла камера.

Тодд усмехается:

– У нас, наверное, будет увлекательная запись: как вы спали шесть часов в своей кровати.

– Что происходило ночью в башенке?

– Нам все равно придется еще раз отсмотреть весь материал. Мейв даст вам полный отчет. – Тодд захлопывает свой ящик и поднимается, собираясь уходить. – Возможно, что-то все-таки зафиксировалось. Мы сообщим.

Пока Тодд спускается, мы с Беном не произносим ни слова. Наконец внизу хлопает дверь.

– Ты всю ночь просидел с ними? – спрашиваю я.

– Да. Всю ночь.

– И что там было?

Бен качает головой:

– Абсолютно ничего.

После отъезда Бена я заставляю себя встать с кровати и ополаскиваю лицо холодной водой. Больше всего на свете мне хочется снова забраться в постель и проспать весь день, однако снизу до меня доносятся вопли Ганнибала, и я спускаюсь в кухню. Кот сердито смотрит на меня сквозь решетку переноски. Разумеется, гора сухого корма, которую я насыпала ему ночью, уже съедена. Кормить его снова слишком рано, так что я тащу переноску к входной двери и выпускаю кота погулять. Он вылезает, этакая бочка сала в тигриную полоску, и вразвалочку направляется в сад.

– Почему бы тебе не сделать зарядку, а? – говорю я, закрывая дверь.

Теперь, когда все собрали вещички и уехали, дом кажется умиротворяюще-спокойным. Меня же охватывает ужасное смущение. И зачем только я попросила Мейв обследовать Вахту Броуди? Как и предсказывал Бен, эти ребята не нашли ни одного доказательства, что призрак существует. Доктор наверняка скажет, что такого доказательства и быть не может, а те, кто верит в сверхъестественное, типа Мейв, занимаются самообманом: вооружившись многочисленным оборудованием, они слышат беспорядочный шум – и воображают себе мелодии, видят частички пыли, проплывающие мимо объектива камеры, – и объявляют их некими сверхъестественными объектами. Бен заявит, что Вахта Броуди – просто старый дом со скрипучими полами и с дурной славой, а живет в нем женщина, которая слишком много пьет. Интересно, что он подумал обо мне сегодня утром?

Нет, лучше уж об этом не знать.

При ярком дневном свете мое помешательство на Джеремии Броуди кажется крайне неразумным. Он умер полтора века назад, и я должна позволить ему спать спокойно. Пора вернуться в реальный мир. К работе.

Я заварила свежий кофе, разогрела чугунную сковороду, поджарила до золотистой корочки кубики бекона и картофеля, бросила туда же нарезанные лук и зеленый перец и залила все это двумя взбитыми яйцами. Это простой и сытный завтрак на тот случай, когда необходимо набраться сил для длинного трудового дня.

Я налила себе третью чашку кофе и уселась перед своей яичницей. Наконец я полностью проснулась и чувствую себя почти человеком – и даже очень голодным человеком. Приступаю к завтраку, радуясь, что никто не видит, как жадно я поглощаю яйца и картошку. Оставшуюся часть дня я посвящу «Капитанскому столу». Отвлекаться не буду – ну ее, всю эту чепуху о призраках! Настоящий Джеремия Броуди – всего-навсего кости, разбросанные по океанскому дну. Меня соблазняла легенда – и отчаянное одиночество. Если в этом доме и обитают демоны, именно я привезла их сюда – это они, те самые, что истязают меня с прошлого Нового года. Стоит только выпить вина – чуть больше, чем нужно, – и они тут как тут.

Я ставлю грязную посуду в мойку и открываю ноутбук, чтобы продолжить работу над девятой главой «Капитанского стола» – «Жемчужины моря». Можно ли написать нечто новое о ракообразных? Я вынимаю свои записи, сделанные в прошлую субботу, во время экскурсии на борту «Ленивой девчонки». Вспоминаю запах дизеля, крики чаек, которые закружились над головой, когда судно поравнялось с первой сетью для омаров. Капитан Энди лебедкой поднял из воды свою западню, и она со стуком упала на палубу. В сети были омары – зеленые и блестящие. Надо сказать, гладкие панцири и ножки, как у насекомых, вызывают совсем неаппетитную ассоциацию с тараканами. Омары настоящие каннибалы, как пояснил капитан, и в замкнутом пространстве поедают друг друга. Именно это варварство и заставляет омароловов связывать им клешни. Живого щелкающего омара вряд ли можно назвать симпатичным, однако кипяток превращает это зеленое «насекомое» в нежное, сочное мясо. Я вспоминаю все способы приготовления, которые я опробовала. Со сливочным маслом. Под майонезом на поджаренной булочке. Стир-фрай по-китайски, с чесноком и соусом из черной фасоли. Тушение в сливках и шерри.

Я принимаюсь за оду омарам. Они не входили в рацион капитанов – те считали их блюдом для нищих, – омаров ели посудомойки и садовники. Я пишу о том, как бедняки готовили их: тушили с кукурузой и картофелем или просто варили в соленой воде, чтобы положить в обеденный судок. Несмотря на свой сытный завтрак, я снова проголодалась, но продолжаю писать. Когда я в конце концов смотрю на часы, то с удивлением обнаруживаю, что они показывают шесть вечера.

Коктейльный час.

Я сохраняю новые страницы и вознаграждаю себя за тяжелый труд, откупорив бутылочку хорошего каберне. Всего один или два бокала, обещаю я себе. Пробка издает мелодичный «чпок», и я, словно собака Павлова, уже исхожу слюной – так вожделею эту первую дозу алкоголя. Делаю глоток и вздыхаю от удовольствия. Да, вино очень хорошее, насыщенное и плотное. Что же приготовить, чтобы еда подходила к нему?

Мой ноутбук звякает, сообщая, что пришло новое письмо. Я вижу имя отправителя – и все; мысли об ужине и работе над «Капитанским столом» меня покидают. Аппетит пропадает, и в желудке воцаряется мучительное чувство пустоты.

Письмо от Люси.

Это четвертое письмо на этой неделе, мои же ответы – если, конечно, я отвечаю ей – весьма отрывочны: «У меня все в порядке, я просто занята». Или: «Напишу подробнее в следующий раз». В теме нового письма стоят всего три слова: «Помнишь этот день?»

Я не хочу открывать сообщение, опасаясь, что меня неизбежно охватит приступ вины, но рука сама тянется к мышке. Я щелкаю по кнопке, и пальцы немеют. Экран заполняет фотография.

Наша с Люси старая фотография, сделанная в тот далекий год, когда мне было десять, а ей двенадцать. На обеих купальники, и своими длинными тощими руками мы обнимаем друг друга за обнаженные загорелые плечи. Мы улыбаемся, а за нашими спинами поблескивает озеро, яркое, словно серебро. Да, я прекрасно помню этот день. Бабушкин домик у озера. Жаркий, подернутый дымкой послеполуденный воздух. Пикник – жареная курица и кукуруза в початках. В то утро я сама испекла овсяное печенье – в десять лет я уже ловко управлялась в кухне. «Эйва стремится всех накормить, а Люси – вылечить» – так мама определяла своих дочерей. В тот день я камешком поранила ногу на озере и помню, как осторожно и ласково Люси промыла и забинтовала мою ступню. Другие дети плескались в воде, а Люси сидела со мной на берегу, чтобы мне не было скучно. Когда я нуждалась в ней – из-за болезни, депрессии или отсутствия денег, – она всегда помогала.

А теперь ее нет рядом, потому что мне невыносимо тяжело смотреть ей в глаза. Ведь она может прочесть в моем взгляде, кто я есть на самом деле. Нет, я не в силах все время думать о том, что натворила.

Потягиваю каберне, уставившись на фотографию, на наши призраки из тех далеких времен. Сестры, обожавшие друг друга. Сестры, неспособные обидеть друг друга. Мои пальцы зависли над клавиатурой – я готова напечатать ответ. Признание. Правда – словно давящий на меня валун; как радостно было бы сбросить с себя эту тяжесть и рассказать о Нике. О кануне Нового года.

Я снова наполняю бокал. Я уже не чувствую вкуса вина, но все равно пью его.

Представляю себе, как Люси читает мое признание, сидя за своим рабочим столом, на котором стоят фотографии улыбающегося Ника. Он никогда не постареет, он больше никогда не будет предметом ее обожания, мужчиной, обожавшим ее в ответ. Она прочтет и узнает правду о нем и обо мне.

И это разобьет ей сердце.

Я закрываю ноутбук. Нет, я не могу… Не могу так поступить с ней. Лучше уж жить с чувством вины и умереть с тайной в сердце. Порой молчание – лучшее доказательство любви.

Наступает ночь – и я допиваю бутылку.

Я понятия не имею, сколько времени, когда в конце концов, пошатываясь, преодолеваю ступени лестницы и падаю на кровать. И даже опьянение не дает мне заснуть. Я лежу во тьме с открытыми глазами и думаю о женщинах, которые жили в Вахте Броуди до меня и умерли здесь в одиночестве. Какие тайны они хранили, какие прошлые грехи заставили их уединиться в этих стенах? Мейв говорила, что сильные эмоции, такие как ужас и горе, способны задержаться в доме. А стыд? Вдруг тот, кто будет спать в этой комнате спустя столетие, ощутит то же чувство вины, что сжирает меня сейчас, подобно раковой опухоли? Моя му́ка ощущается почти физически, и я сворачиваюсь в клубок, словно в попытке выдавить эту боль.

И вдруг возникает запах моря – он настолько силен и явствен, что я даже чувствую привкус соли на губах. Сердце ускоряет свой ритм. Волоски на руках приподнимаются, словно мрак заряжен электричеством. Нет, это всего-навсего мое воображение. Капитана Броуди не существует. Мейв доказала, что в этом доме нет призрака.

– Шлюха.

Я резко выпрямляюсь, услышав его голос. Он стоит над моей кроватью – лицо скрыто, лишь силуэт виден во мраке.

– Я знаю, что ты сделала.

– Ты не настоящий, – шепчу я. – Тебя не существует.

– Я то, что ты ищешь. Я то, что ты заслужила.

Не вижу выражения его лица, но слышу осуждение в голосе и знаю, что уготовано мне сегодня ночью. «Здесь, в моем доме, ты найдешь то, что ищешь», – однажды сказал мне он. Я ищу покаяния, чтобы смыть грехи. Чтобы вновь очиститься.

Я вскрикиваю, когда он рывком поднимает меня на ноги. От его прикосновения комната начинает крутиться вокруг меня, словно калейдоскоп из огня и бархата. Мгновение – и меня бросает из этого времени в то. В ту эпоху, когда это его дом и его королевство, а я у него в подчинении. Я смотрю вниз и обнаруживаю, что нынче ночью на мне не платье из шелка или бархата, а просто-напросто ночная сорочка из такого тонкого хлопка, что я вижу очертания своего тела, постыдно просвечивающего сквозь паутинку ткани. Шлюха, чьи грехи видны всем.

Он ведет меня из спальни в коридор. Под босыми ногами дощатый пол кажется теплым. Дверь в башенку предостерегающе скрипит и распахивается, как только мы начинаем подниматься по лестнице. В дверном проеме над головой светится до жути красный огонь – словно ад ожидает меня наверху, а не внизу, и я поднимаюсь к своему заслуженному наказанию. Моя сорочка ничтожно тонка, но я не чувствую ночной прохлады. Напротив, я вся пылаю как в лихорадке, будто приближаюсь к горящей сере. Замираю в двух шагах от порога, внезапно испугавшись. В башенке я испытывала и боль, и наслаждение. Какое наказание ждет меня сегодня?

– Я боюсь, – бормочу я.

– Ты уже согласилась. – Его улыбка заставляет меня похолодеть. – Разве не поэтому ты меня вызвала?

– Я? Вызвала тебя?

Его рука раздавливает мою; я не в силах сопротивляться, мне его не перебороть, и он тащит меня через последние две ступени в башенку. Там, в адском огневом свете, открывается то, что меня ждет.

Капитан Броуди привел зрителей.

Он толкает меня вперед, в середину круга. Отступать некуда, прятаться тоже негде. Меня окружают двенадцать мужчин; они со всех сторон смотрят на меня, а я стою на самом виду. В комнате тепло, но меня трясет. Как и у капитана, кожа у них загорелая, а одежда пропитана запахом моря, однако их лица грубы и небриты, несвежие рубахи забрызганы грязью.

Его команда. Двенадцать присяжных судей.

Броуди хватает меня за плечи и медленно ведет по кругу, словно призового бычка, выставленного на продажу.

– Джентльмены, посмотрите на обвиняемую! – восклицает он. – Ваше дело – объявить приговор.

– Нет. – В ужасе я пытаюсь вырваться, но его хватка слишком сильна. – Нет.

– Признайся, Эйва! Расскажи им о своем преступлении. – Он снова ведет меня по кругу, заставляя смотреть каждому мужчине в глаза. – Дай им поглубже заглянуть в твою душу и понять, в чем ты виновата. – Он толкает меня к одному из моряков, и я вижу прямо перед собой его черные, бездонные глаза.

– Ты сказал, что мне никто не причинит вреда!

– А разве не к этому ты стремилась? Не к наказанию?

Он опять толкает меня вперед, и, споткнувшись, я падаю на колени.

Я, съежившись, сижу внутри круга моих судей, а капитан вышагивает туда-сюда возле меня.

– Вот преступница, вы видите ее такой, какая она на самом деле. Вам не следует ее жалеть. – Обернувшись, он указывает на меня жестом судьи, приговаривающего узника. – Признайся, Эйва.

– Признайся! – кричит один из мужчин.

Другие присоединяются к нему, и хор звучит все громче и громче, пока наконец скандирование не становится совершенно оглушительным:

– Признайся! Признайся!

Броуди поднимает меня на ноги.

– Расскажи им, что ты сделала! – приказывает он.

– Прекрати. Пожалуйста.

– Скажи им!

– Заставь их замолчать!

– Скажи им, с кем ты совокуплялась!

Я снова опускаюсь на колени.

– С мужем моей сестры, – шепчу я.

И вдруг все возвращается. Звон бокалов для шампанского. Стук устричных раковин. Новый год. Последний гость ушел, а Люси уехала в больницу осматривать пациента.

Мы с Ником вдвоем, одни в моей квартире.

Я вспоминаю, как нетвердо мы оба держались на ногах, собирая грязные тарелки, чтобы отнести в мойку. Потом стояли в кухне и хихикали, разливая последнее шампанское по бокалам. Мы чокались, а на улице падали снежинки и ложились на оконный отлив. Я тогда подумала, какие синие глаза у Ника, и как мне всегда нравилась его улыбка, и почему мне повезло меньше, чем сестре, которая умнее меня, добрее меня и куда счастливее в любви, чем я. И почему у меня нет того, что есть у нее?

Мы этого не планировали. И не ожидали того, что случилось.

Меня изрядно пошатывало, и, оборачиваясь к мойке, я споткнулась. Он тут же оказался рядом. Таким был Ник – всегда готовым протянуть руку помощи, всегда готовым рассмешить меня. Он подал мне руку и помог подняться, и в этом шатком состоянии алкогольного опьянения я качнулась к нему. Наши тела соприкоснулись, и случилось неизбежное. Я ощутила его возбуждение, и вдруг между нами загорелось нечто взрывоопасное – вроде пламени, опущенного в бензин. Меня охватило такое же исступление, как и Ника, и вина моя ничуть не меньше. Я жадно вцепилась в его рубашку, пока он задирал мое платье. А потом я лежала на холодной плитке, ощущая на себе его тело, и вздыхала от каждого толчка. Радуясь ему, желая его. Мне просто хотелось, чтобы меня трахали и он был там, внутри, как и ядовитое шампанское, которое лишило нас самоконтроля. Словно два зверя, мы стонали и рычали, потерявшие разум, снедаемые похотью. Забывшие о том, что расплата неизбежна.

Закончив, мы оба лежали полуобнаженными на кухонном полу, и вдруг осознание того, что мы только что сотворили, обрушилось на меня. Я как будто получила мощный удар под ребра. Спотыкаясь, я доковыляла до ванной, и меня вырвало, еще и еще, я кашляла и давилась кислым вином и запоздалым раскаянием. Там, обнимая унитаз, я начала всхлипывать. «Что сделано, того не переделать». Слова леди Макбет зазвучали в ушах, словно монотонно повторяющийся речитатив, ужасная правда, которую мне хотелось стереть, но это было невозможно, и страшная строка все всплывала и всплывала у меня в голове.

Я слышала, как Ник стонал в соседней комнате:

– О господи! О господи!

Когда я в конце концов вышла из ванной, он лежал на полу, сжимая виски и перекатываясь из стороны в сторону. Этот сломленный Ник был мне совсем чужим, раньше я его таким не видела, и мне стало страшно.

– Бог мой, о чем мы только думали? – рыдал он.

– Нельзя, чтобы она узнала.

– Не могу поверить, что это случилось. Какого черта! Что я теперь буду делать?

– Я скажу тебе, что делать. Мы забудем об этом, Ник. – Я опустилась на колени рядом с ним, схватила его за плечи и сильно встряхнула. – Пообещай мне, что ты никогда ей не расскажешь. Пообещай мне.

– Мне нужно домой.

Он оттолкнул меня и, покачиваясь, встал на ноги. Он был настолько пьян, что с трудом застегнул пуговицы и ремень.

– Ты слишком много выпил. Тебе нельзя за руль.

– Я не могу оставаться здесь.

Ник, шатаясь, вышел из кухни, а я бросилась за ним, пытаясь отговорить его, однако он натянул пальто и направился к лестнице. Он был слишком расстроен и не слушал меня.

– Ник, не уезжай! – молила я.

Я не могла остановить его. Говорила, что он пьян, на дорогах опасно – лед, снег, – однако переубедить его было невозможно. Я стояла в дверях и смотрела, как нетвердыми шагами он уходит в ночь. Снег падал, кружась, и белые хлопья скрыли от меня фигуру Ника. Я услышала, как захлопывается дверь его машины, а затем свет габаритных огней исчез во мраке…

В следующий раз я вижу Ника уже в коме на больничной койке, рядом с ним, на стуле, – ссутулившаяся Люси. Глаза ее пусты от усталости, она то и дело качает головой, бормоча: «Я не понимаю. Он всегда такой осторожный. Почему он не пристегнул ремень? Почему поехал пьяный?»

Я единственная, кто знает ответ, но ничего не говорю ей. И никогда не расскажу. Вместо этого я похороню правду, ограждая ее со всех сторон, словно это пороховая бочка, которая может взорваться и уничтожить нас обеих. Несколько недель я держу себя в руках – ради Люси. Я сижу возле нее в больнице. Я приношу ей пончики и кофе, суп и сэндвичи. Изображаю из себя любящую младшую сестру, а вина пожирает меня, словно злобный грызун. Я в ужасе оттого, что Ник выздоровеет и расскажет жене, что произошло между нами. Люси молится, чтобы Ник выжил, а я надеюсь, что он никогда больше не очнется.

Спустя пять недель после происшествия мои ожидания были вознаграждены. Я помню безграничное чувство облегчения, охватившее меня при писке монитора – он показывал прямую линию. Я обнимала Люси, когда медицинская сестра отключала аппарат искусственного дыхания и грудь Ника опустилась и больше не поднималась. Люси тряслась и рыдала в моих объятиях, а я думала: «Слава богу, все позади. Слава богу, он никогда не скажет правду».

А это делает меня еще более страшным чудовищем. Мне нужно было, чтобы он умер и замолчал навеки. Я хотела того, что разбило сердце моей сестры.

– С мужем собственной сестры, – говорит Броуди. – Из-за тебя он погиб.

Я молча опускаю голову. Правда слишком мучительна, и я не в силах ее признать.

– Скажи это, Эйва. Скажи правду. Ты хотела его смерти.

– Да, – всхлипываю я. – Я хотела, чтобы он умер. И он умер.

Капитан Броуди поворачивается к своим людям:

– Скажите мне, джентльмены: какой кары она заслуживает за то, что предала близкого человека?

– Нет ей прощения! – кричит один.

Другой вторит ему, затем третий; они скандируют без конца:

– Нет прощения! Нет прощения!

Я прижимаю руки к ушам, пытаясь заглушить крики, однако двое мужчин хватают меня за запястья и отрывают мои ладони от головы, заставляя слушать. Их пальцы холодны – это не теплая живая плоть, а мертвечина. Я бешено озираюсь и вижу: круг смыкается. И внезапно понимаю, что это не мужчины. Вокруг трупы с провалившимися глазами – мрачные свидетели расправы над узницей.

Над ними возвышается Броуди. У него холодные аспидно-черные глаза. Отчего я не замечала этого раньше? Это существо подкарауливало меня во снах, возбуждало меня и наказывало – почему же я не понимала, кто он на самом деле?

Демон. Мой демон.

Пронзительно вскрикнув, я просыпаюсь. Безумным взглядом окинув комнату, я понимаю, что снова оказалась в спальне, в своей кровати и мое белье смялось и пропиталось потом. Солнечный свет струится в окна, он ярок, безжалостен и словно кинжалами режет мне глаза.

Несмотря на стук сердца в ушах, я слышу едва уловимый звонок мобильного. Прошлой ночью я так напилась, что оставила его в кухне, но сейчас настолько опустошена, что просто не в силах выбраться из кровати и ответить на звонок.

В конце концов телефон умолкает.

Я зажмуриваюсь и снова вижу Броуди: он смотрит на меня сверху вниз холодным взглядом змеи. Его зрачки аспидно-черны. Никогда раньше он так на меня не смотрел. Я вижу хоровод мужчин с одинаковыми глазами, они окружили меня, наблюдая, как их капитан приближается и вот-вот накажет меня.

Я хватаюсь за голову, изо всех сил пытаясь выдавить это видение из своего сознания, но не могу. Оно отпечаталось в моей памяти. Неужели это произошло на самом деле?

Я осматриваю свои запястья, пытаясь отыскать на них синяки. Никаких повреждений нет, однако воспоминание о костлявых руках, хватающих меня за предплечья, до того живо, что в отсутствие следов на коже почти не верится.

Пошатываясь, я вылезаю из кровати и осматриваю свою спину в зеркале. Царапин нет. Я пристально изучаю свое лицо и с трудом узнаю эту женщину с запавшими глазами и всклокоченными волосами. В кого я превратилась? Когда я успела стать привидением?

На первом этаже снова зазвонил мобильный, и в этот раз сигнал показался мне очень настойчивым. Когда я наконец добираюсь до кухни, телефон снова умолкает, однако я обнаруживаю два голосовых сообщения. Оба от Мейв.

Позвоните мне, когда сможете.

И еще одно:

Эйва, где вы? Это важно. Позвоните мне!

Этим утром мне не хочется разговаривать – не только с ней, вообще ни с кем. Для начала нужно очистить сознание и прийти в себя. Однако сообщения Мейв встревожили меня, к тому же после этой ночи я, как никогда, нуждаюсь в ответах на многие мучительные вопросы.

Мейв отвечает после первого же гудка:

– Эйва, я еду к вам. И буду примерно через полчаса.

– Зачем? Что случилось?

– Надо кое-что показать вам. На видеозаписи из вашего дома.

– Но той ночью, кажется, все было тихо. Так сказал Бен. Он говорил, что ваша техника не зарегистрировала ничего необычного.

– В башенке не зарегистрировала. Но сегодня утром я наконец-то завершила просмотр всех остальных материалов. Эйва, я кое-что увидела. На записи с другой камеры.

Мое сердце вдруг заколотилось.

– С какой? – спрашиваю я, и шум крови в моих ушах настолько силен, что я с трудом улавливаю ответ Мейв.

– С той, что стояла в спальне.

27

Когда Мейв останавливает свою машину возле дома, я встречаю ее на веранде. Она выбирается из автомобиля с ноутбуком в руках и с мрачным видом поднимается по ступеням.

– Все в порядке? – интересуется она.

– А почему вы спрашиваете?

– Потому что вид у вас измученный.

– Если честно, я ужасно себя чувствую.

– Почему это?

– Я слишком много выпила прошлой ночью. И мне приснился жуткий сон. О капитане Броуди.

– А вы уверены, что все так и было? Что это сон?

Убираю с лица спутанные волосы. Я так до сих пор и не причесалась. Да и зубы еще не почистила. Мне удалось только переодеться в свежую одежду и проглотить чашку кофе.

– Я уже ни в чем не уверена.

– Боюсь, это видео тоже не даст ответа, – говорит она, указывая на ноутбук. – Но возможно, вы все-таки решите уехать отсюда.

Мейв делает шаг за порог и останавливается, оглядывая дом, словно чувствует: кроме нас, в нем есть кто-то еще. И этот кто-то не хочет, чтобы она входила.

– Пойдемте в кухню, – предлагаю я.

Это единственное помещение, в котором я никогда не ощущала присутствия призрака, ни разу не улавливала запаха, предваряющего его появление. При жизни Джеремии Броуди кухня была помещением исключительно для прислуги, а совсем не для хозяина дома, и нога его ступала сюда в самых редких случаях.

Мы садимся, и Мейв открывает ноутбук.

– Мы просмотрели материалы со всех камер, – поясняет она. – Бо́льшая часть оборудования находилась в башенке, потому что именно в ней вы видели призрака, к тому же в той комнате Ким среагировала наиболее резко. Нам также известно, где скончалась Аврора Шербрук, поэтому мы предположили, что все сверхъестественное должно происходить там. В башенке.

– Но ничего необычного не записалось?

– Я целый день просматривала материал из башенки. И была разочарована, если не сказать больше. А еще – удивлена, потому что Ким обычно не ошибается. Она прекрасно чувствует, если в помещении произошло нечто трагическое, и я никогда еще не видела, чтобы она вела себя так, как в башенке. Ким по-настоящему испугалась. Даже Тодд с Эваном вздрогнули от ее реакции.

– Да и я тоже, – признаюсь я.

– Когда наша техника там ничего не зафиксировала, я, конечно, расстроилась. Посмотрела материал с камеры в коридоре – и тоже по нулям. В конце концов я добралась до материала из вашей спальни и там уж точно не ждала ничего необычного. А потому была потрясена, когда увидела это. – Она нажала несколько клавиш и повернула ноутбук ко мне.

Моя спальня. В окно падает лунный свет, и в полутьме я вижу себя на кровати. На видео есть таймер – сейчас высвечивается отметка 03:18. С тех пор как я махнула рукой на дежурство в башенке и легла в кровать, прошло двадцать минут. Таймер достигает отметок 03:19, 03:20. Помимо цифр таймера и легкого подрагивания штор возле открытого окна, на экране нет никакого движения.

Но вот я замечаю то, что заставляет меня резко выпрямиться на стуле. Нечто черное и извилистое проползло по комнате в направлении кровати. Ко мне.

– Что это такое, черт возьми? – восклицаю я.

– Увидев это, я задала себе тот же вопрос. Не светится и не похоже на сферическое тело. На туман тоже не похоже – значит не эктоплазма. Нет, это нечто иное. Такого мы еще ни разу не фиксировали на камеру.

– А может, просто тень? Например, от облака. От пролетавшей мимо птицы.

– Это не тень.

– Тодд или Эван приходили в мою комнату, чтобы переставить камеру?

– Никто не заходил к вам, Эйва. Как раз в это время Тодд и Эван были вместе со мной наверху, в башенке. И доктор Гордон тоже. Посмотрите эту запись еще раз в замедленном режиме – и увидите, что делает это… нечто.

Она снова отматывает видео на 03:19 и нажимает «Воспроизвести». Теперь таймер сменяется куда медленнее – секунды еле ползут. Я крепко сплю внутри рамки и не ведаю, что в комнате есть еще кто-то. Нечто движущееся от двери по направлению ко мне. Оно завиток за завитком приближается к кровати; тень с щупальцами подползает вплотную и стелется по мне, словно покрывало. И вдруг я чувствую, как это покрывало душит меня – крепко обматываясь вокруг моего горла, сдавливает его так, что я не могу дышать.

– Эйва. – Мейв трясет меня. – Эйва!

Я шумно вдыхаю. Нечто исчезает с экрана ноутбука. На мое постельное белье льется лунный свет – и нет ни теней, ни удушающей черноты. Остаюсь только мирно спящая я.

– Такого не бывает, – бормочу я.

– Но мы же обе видели это. Оно там, на нашей записи. И его тянет к вам, Эйва. Оно шло прямиком к вам.

– Но что это такое? – В собственном голосе я слышу нотку отчаяния.

– Я точно знаю, что именно можно исключить. Это не так называемое остаточное присутствие и не полтергейст. Нет, это нечто разумное, что стремится взаимодействовать с вами, Эйва, и только с вами.

– Это не призрак?

– Нет. Это… это существо, чем бы оно ни оказалось, двигалось прямо к вашей кровати. Его явно тянет к вам, Эйва, и больше ни к кому.

– А почему ко мне?

– Не знаю. Что-то в вас его привлекает. Возможно, оно хочет управлять вами. Или владеть вами. Так или иначе, безобидным его не назовешь. – Мейв наклоняется ко мне и сжимает мою руку. – Я редко говорю такое своим клиентам, но вам скажу прямо сейчас ради вашей же безопасности: выбирайтесь из этого дома!

– Возможно, это всего-навсего подделка, – говорит Бен, а я выхватываю свитеры и футболки из комода, чтобы запихать их в чемодан. – Возможно, луну накрыло облачко и оно отбросило странноватую тень.

– У тебя, как всегда, есть логическое объяснение.

– Потому что логическое объяснение есть всегда.

– А вдруг на этот раз ты ошибаешься?

– И в камере засветился призрак? – Бен, не удержавшись, хохочет. – Даже если призраки существуют, они ведь не могут причинить вред, так?

– И с чего мы взялись это обсуждать? Ты ведь никогда в это не поверишь.

Я складываю очередную охапку одежды в чемодан и снова направляюсь к комоду за трусиками и лифчиками. Я слишком тороплюсь и совсем не думаю о том, что Бен смотрит на мое нижнее белье; мне очень нужно собрать вещи и уехать из этого дома до наступления ночи. День уже клонится к вечеру, а я еще не начала паковать свои кухонные принадлежности. Стаскивая одежду с плечиков, я вдруг вспоминаю Шарлотту Нильсон и ее шарф, найденный в шкафу. Как и я, она, видимо, ужасно спешила. Интересно, ее тоже перед побегом одолевали приступы паники? Ощущала ли она, как на ее шее смыкаются щупальца той самой тени?

Тяну за подол платья, и плечики падают на пол с таким стуком, что я вздрагиваю, а сердце начинает биться сильнее.

– Эй! – Бен ласково поддерживает меня за локоть. – Эйва, тут совсем нечего бояться.

– Говорит человек, который совсем не верит в сверхъестественное.

– Говорит человек, который не позволит, чтобы с тобой что-то случилось.

Я поворачиваюсь к нему:

– Ты даже представить себе не можешь, Бен, с чем мне пришлось столкнуться.

– Мне известно мнение Мейв и ее друзей. Однако в этом видео – только тень. Она прозрачная, и распознать ее нереально. Возможно, это…

– Облака, наплывшие на луну. Да, ты уже такое говорил.

– Ну хорошо, давай предположим, что это призрак. Пусть будет так. Давай считать, что призраки реальны. Однако это не люди. Каким образом они могут причинить вред?

– Я не боюсь призраков.

– Тогда чего же ты боишься?

– Это нечто иное. Некое зло.

– Так говорит Мейв. Ты ей веришь?

– После прошлой ночи, после того, что он со мной сделал… – Я осекаюсь; от воспоминаний мои щеки горят.

Бен хмурится:

– Он?

Мне стыдно смотреть ему в глаза, и я опускаю голову. Бен ласково приподнимает мой подбородок, и теперь уйти от его взгляда невозможно.

– Эйва, расскажи мне, что происходит с тобой в этом доме.

– Не могу.

– Почему?

Сморгнув слезы, я шепчу:

– Потому что мне стыдно.

– Чего это, интересно, ты стыдишься?

Его настойчивый, изучающий взгляд нарушает личные границы. Отстранившись, я направляюсь к окну. На улице туман повис тяжелой завесой, заслоняя вид на море.

– Капитан Броуди существует, Бен. Я видела его, слышала его. Дотрагивалась до него.

– Дотрагивалась до призрака?

– Когда он является мне, он не менее реален, чем ты. Он даже оставляет синяки на моих руках…

Закрыв глаза, я воображаю, что передо мной стоит капитан Броуди. Мои воспоминания настолько живы, что я даже вижу его взъерошенные ветром волосы, его небритое лицо. Глубоко вдохнув, я чувствую запах океана. Он тут? Он вернулся? Мои глаза распахиваются, и я лихорадочно оглядываю комнату, но вижу только Бена.

«Где ты?»

Бен берет меня за плечи:

– Эйва…

– Он здесь. Я точно это знаю.

– Ты сказала, что он так же реален, как я. Что это значит?

– Я могу дотрагиваться до него, а он – до меня. О, я знаю, о чем ты думаешь. И что́ представляешь себе. И это так и есть, все именно так! Каким-то образом он знает, чего я хочу, что мне необходимо. Благодаря этому он и привязывает нас к Вахте Броуди. Не только меня, но и всех, кто жил тут раньше. Женщин, которые всю жизнь провели в этом доме и умерли здесь. Он дает то, что не способен дать ни один другой мужчина.

Бен приближается ко мне, и теперь мы стоим лицом к лицу.

– Я настоящий. Живой. Дай мне шанс, Эйва.

Он гладит меня по щекам, и я закрываю глаза, но все равно вижу только капитана Броуди, хочу только капитана Броуди. Он – мой хозяин и мой ужас. Я пытаюсь представить Бена в постели – что он за любовник? С ним будет все обычно и шоколадно, как со многими другими мужчинами, с которыми я спала раньше. Но в отличие от Броуди, Бен настоящий. Мужчина, а не тень. Не демон.

Шагнув ко мне вплотную, он прижимается губами к моим губам – это долгий теплый поцелуй. Но я не ощущаю никакого восторженного трепета. Бен целует меня снова. На этот раз он обхватывает мое лицо руками и не отпускает; он зажал мои губы своими так, что я чувствую, как он давит на них зубами. Я теряю равновесие и отшатываюсь; мои плечи теперь соприкасаются со стеной. Я не отстраняюсь, когда он прижимается ко мне. Мне бы хотелось почувствовать что-то, хоть что-то. Пусть он чиркнет спичкой и зажжет во мне огонь, докажет, что живой человек способен удовлетворить меня так же, как мертвый! Однако я не чувствую ни жара, ни дрожи желания.

«Ну заставь же меня захотеть тебя, Бен!»

Стиснув мои запястья, он припечатывает их к стене. Через джинсы я чувствую, как ко мне прижимается затвердевшее доказательство его желания. Я закрываю глаза. Что ж, пусть это случится, я готова сделать все, что он захочет, – чего бы он ни потребовал…

Мы неожиданно отпрыгиваем друг от друга – из-за внезапного оглушительного удара.

Оба как завороженные смотрим на дверь спальни, которая только что с грохотом захлопнулась. Однако все окна закрыты. И по комнате не пронеслось ни ветерка. Не было ни малейшей причины для того, чтобы дверь закрылась с такой силой.

– Это он, – говорю я. – Это сделал он.

Теперь я безумно хочу вырваться из этого дома и не могу больше терять ни минуты. Я мчусь к шкафу и сдираю с вешалок остатки одежды. Вот почему Шарлотта так внезапно покинула этот дом. Наверняка она тоже бешено стремилась прочь, боясь задержаться здесь даже на минуту. Я закрываю чемодан и застегиваю молнию.

– Эйва, не торопись.

– Как дверь могла захлопнуться сама собой? Объясни это, Бен. – Я стаскиваю чемодан с кровати. – Тебе легко говорить. Тебе не нужно здесь ночевать.

– Да и тебе не нужно. Ты можешь остаться у меня. Живи сколько хочешь. Сколько понадобится.

Я ничего не отвечаю и выхожу из комнаты. Он молча берет у меня чемодан и несет его вниз по лестнице. В кухне Бен по-прежнему хранит молчание, а я пакую свои бесценные поварские ножи и щипцы, венчики и медную кастрюлю – всю утварь, без которой невозможна жизнь прирожденного кулинара. Бен все еще ждет моего ответа на его предложение, но я отказываюсь отвечать. Я упаковываю две неоткупоренные бутылки вина (никогда бы не позволила себе профукать хорошую бутылку каберне), а вот яйца, молоко и сыр оставляю в холодильнике. Пусть они достанутся тому, кто будет наводить здесь порядок после меня; я просто хочу убраться из этого дома, к чертовой матери.

– Не уезжай, пожалуйста, – говорит он.

– Я собираюсь домой, в Бостон.

– Неужели обязательно ехать сегодня?

– Мне нужно было уехать несколько недель назад.

– Я не хочу, чтобы ты уезжала, Эйва.

Дотрагиваюсь до его руки – она теплая, живая и настоящая. Я знаю, что небезразлична ему, но одного этого мало, чтобы остаться.

– Прости, Бен. Мне нужно домой.

Я беру пустую кошачью переноску и выношу ее на улицу, к подъездной аллее. Осматриваю двор в поисках Ганнибала, но тщетно.

Обхожу дом, окликая кота. С края утеса оглядываю тропку, ведущую на пляж. Нет Ганнибала. Я возвращаюсь в дом и снова зову его.

– Только не это, черт возьми! – в раздражении кричу я. – Только не сегодня! Только не сейчас!

Моего кота нигде не видно.

28

Бен заносит мой чемодан наверх, в свободную спальню, где обнаруживаются плетеный зеленый коврик и кровать с четырьмя столбиками. Как и сам Бен, все это выглядит словно картинка из каталога «Л. Л. Бин», вдобавок, будто по команде, в комнату, размахивая хвостом и постукивая когтями по паркету, вбегает золотистый ретривер.

– Как зовут твою собаку? – спрашиваю я.

– Генри.

– Какой симпатяга.

Я присаживаюсь на корточки, чтобы погладить пса по голове, а тот умильно смотрит на меня своими коричневыми глазами. Ганнибал сожрал бы его на завтрак.

– Знаю, что ты этого не планировала, – говорит Бен. – Но я буду рад, если ты пробудешь здесь столько, сколько нужно. Как видишь, я живу в этом огромном доме один-одинешенек, так что компания мне не помешает. – Он умолкает. – Нет, я не то сказал. Ты для меня значишь куда больше, чем просто компания.

– Спасибо. – Другого ответа мне в голову не пришло.

Некоторое время мы стоим в неловком молчании. Очевидно, Бен хочет меня поцеловать, но чего хочу я сама? Не знаю, что и думать по этому поводу. Я не двигаюсь с места, а он наклоняется ко мне, и наши губы соприкасаются. Когда его руки обвивают меня, я не сопротивляюсь. Я надеюсь испытать тот же жар, что и с капитаном, то же изумительное предвкушение, которое каждый раз заставляло меня подниматься по лестнице в башенку, но с Беном такого волнения я не ощущаю. Капитан Броуди сделал меня безразличной к прикосновениям живого мужчины, и, даже машинально обнимая Бена за шею и покоряясь его объятиям, я представляю, как иду вверх по ступеням и вижу мерцание свечей в башенке. Я вспоминаю, как шелестел шелк вокруг моих лодыжек и с каждым шагом учащался пульс, свет впереди становился все ярче, а наказание все ближе… Мое тело отвечает на воспоминания. Пусть меня сжимают не руки капитана, но я стараюсь представить именно их. Мне очень хотелось бы, чтобы Бен взял меня так, как это делал он, чтобы связал мои запястья и прижал к стене, но ничего подобного не происходит. Это я тяну его к кровати и напрашиваюсь на насилие. Джентльмен меня не устраивает, мне нужен демонический любовник.

Завалив на себя Бена, стаскивая с него рубашку и сдирая с себя блузку, я воображаю лицо Джеремии Броуди. Пусть я хочу вовсе не Бена, но сойдет и он, потому что к любовнику, которого я на самом деле вожделею и который одновременно пугает и волнует меня, вернуться не хватит смелости. Я закрываю глаза – и именно капитан Броуди охает мне в ухо, именно он входит в меня.

Но потом все заканчивается, я открываю глаза – и мне улыбается Бен. Такой предсказуемый Бен. Такой надежный.

– Я знал, что ты та самая… – бормочет он. – Женщина, которую я ждал всю свою жизнь.

Я вздыхаю:

– Ты меня совсем не знаешь.

– Знаю достаточно.

– Нет, не знаешь. Ты понятия не имеешь, какая я.

– И что за ужасные тайны ты скрываешь?

– У каждого есть свои секреты.

– Тогда я попробую угадать твои. – Он игриво прижимается ко мне губами. – Ты поешь оперные арии в ду́ше, не попадая в ноты.

– Тайны обычно не рассказывают другим.

– Есть что-то более страшное? Ты обманываешь насчет своего возраста? Ездишь на красный свет?

Я отворачиваюсь, чтобы не смотреть на него.

– Прошу тебя, давай не будем говорить об этом.

Чувствую, как пристально он смотрит на меня, как пытается проникнуть сквозь стену, которую я воздвигла на его пути. Я выкручиваюсь из-под него и сажусь на край кровати. Смотрю на свои бедра – обнаженные и широко расставленные, как у шлюхи. «Нет же, Бен, тебе ни к чему знать мои тайны. Тебе не нужно знать обо всех грехах, что я совершила».

– Эйва?

Я вздрагиваю, когда его рука ложится на мое плечо.

– Прости, но ничего не получится. У нас с тобой.

– Почему ты говоришь это сейчас, мы ведь только что занимались любовью?

– Мы слишком разные.

– Но ведь проблема не в этом? – спрашивает он. Тон его изменился, и мне совсем не нравится то, что я слышу. – Ты просто ищешь способ сказать, что я недостаточно хорош для тебя.

– Я хотела сказать совсем другое.

– Но для меня это звучит именно так. Ты такая же, как остальные. Как все… – Он умолкает, отвлекаясь на звонок мобильного. Пошатнувшись, встает, чтобы достать телефон из кармана брюк. – Доктор Гордон, – резко отвечает он.

Бен отвернулся от меня, но я вижу, как напряглись мышцы на его обнаженной спине. Разумеется, он уязвлен. Он в меня влюбился, а я его отвергла. И в этот тяжелый момент ему еще приходится разбираться с проблемой в больнице.

– Вы уже начали вливание? И как сейчас выглядит его ЭКГ?

Пока он разговаривает, я, собрав свои вещи, молча одеваюсь. Желание, которое нахлынуло на меня раньше, теперь окончательно остыло, и сейчас мне неловко, что он видит меня голой. Когда Бен заканчивает разговор, я, уже полностью одетая, чинно сижу на кровати в надежде, что мы оба забудем то, что было между нами.

– Прости, у моего пациента инфаркт, – говорит он. – Я должен ехать в больницу.

– Конечно.

Натянув рубашку, он быстро застегивает пуговицы.

– Не знаю, сколько я там пробуду. Возможно, несколько часов, так что, если проголодаешься, не стесняйся и загляни в холодильник. Там есть половина жареной курицы.

– Я справлюсь, Бен. Спасибо.

Он задерживается у двери и поворачивается ко мне:

– Прости, я был слишком самонадеянным, Эйва. Просто я подумал, что ты чувствуешь то же, что и я.

– Я не знаю, что я чувствую. Я запуталась.

– Значит, когда я приеду домой, нам нужно выяснить это. Нам необходимо все уладить.

Но тут нечего улаживать, думаю я, слушая, как он спускается по лестнице, выходит из дома и захлопывает за собой дверь. Между нами так и не вспыхнула искра, а мне важнее всего чувствовать именно это. Глядя в окно, я с облегчением наблюдаю, как он уезжает. Мне нужно побыть одной и решить, что я скажу, когда он вернется.

Я собралась было отвернуться от окна, как мимо с грохотом проехала еще одна машина. Этот серый грузовичок на удивление знаком мне, так как парковался на моей подъездной аллее каждый рабочий день. Неужели Нед Хаскелл работает где-то поблизости? Взволнованная его появлением, отступаю от окна, а грузовичок Неда исчезает за углом.

Я спускаюсь, радуясь, что Генри крутится у моих ног, стуча когтями по деревянному полу. С чего вдруг я завела кота? Ведь могла бы взять вот такого же Генри, пса, единственный смысл жизни которого – защищать и радовать своего хозяина. А тем временем негодник Ганнибал рыщет где-то, как и полагается котяре вроде него, и снова усложняет мне жизнь.

Оказавшись в кухне, я заглядываю в холодильник – и точно: там лежит половина жареной курицы, однако аппетита у меня нет. Единственное, чего мне хочется, – это бокал вина, и я нахожу уже откупоренную бутылку шардоне. Ну что ж, вполне хватит для начала. Я выливаю вино в бокал и, потягивая, принимаюсь бродить по гостиной; Генри сопровождает меня. Тут есть чем полюбоваться: на стенах висят четыре картины маслом. Это работы Бена – и я в очередной раз поражаюсь его мастерству. Один и тот же пляж изображен на всех четырех полотнах, но на каждом из них запечатлено разное настроение. На первом – летний день, вода отражает яркие осколки солнечного света. На песке брошен красный клетчатый плед – его складки сохраняют очертания двух лежавших на нем людей. Может, здесь были влюбленные, которые отправились поплавать? Я почти физически ощущаю жар солнца, чувствую соленый морской бриз.

Я поворачиваюсь, чтобы взглянуть на второй пейзаж. Тот же пляж, с высокой щербатой скалой справа, однако осень уже окрасила листву в сочные красные и желтые тона. На песке лежит тот же самый помятый клетчатый плед, по нему разбросаны опавшие листья. Где же влюбленные? Неужели они просто забыли плед на пляже?

На третьем холсте уже наступила зима. Зловеще-черная вода, заснеженный пляж. Из-под снежного покрова выглядывает уголок пледа – пугающе-красная заплатка на белом фоне. Влюбленной пары нет, место летнего рандеву давно заброшено.

Я разглядываю четвертую картину. Пришла весна. Деревья оделись яркой зеленью, на заросшей травой прогалине расцвел одинокий одуванчик. Я понимаю, что это полотно замышлялось как последнее в цикле, потому что на песке лежит красный клетчатый плед, превращенный художником в истерзанный символ запустения. Ткань забрызгана грязью, засыпана веточками и листьями. Радости, которые были пережиты когда-то на этом клетчатом куске материи, давным-давно забыты.

Я представила себе, как Бен, установив на этом пляже свой мольберт, пишет пейзаж снова и снова, наблюдая за сменой времен года. Что же так притягивало художника к этому месту? Уголок ярлычка выглядывает из-под рамы. Я вынимаю его и читаю: «Коричный пляж. № 4 в серии».

Почему это название кажется таким знакомым? Я уверена, что уже слышала его, и произносил эти слова женский голос. И тут я вспоминаю. Это была Донна Бранка, объяснявшая, почему подозрение пало на Неда Хаскелла. Она рассказывала о женщине, которая пропала шесть или семь лет назад. В грузовичке Неда увидели ключи от ее дома, и он заявил, что нашел их на Коричном пляже.

И именно этот пляж постоянно появляется в работах Бена. Возможно, это просто совпадение. В уединенную бухточку наверняка наведывались и другие, чтобы позагорать на песке.

Пес заскулил, и я, вздрогнув от этого звука, опускаю взгляд ниже. Мои руки холодеют.

Сквозь дверной проем гостиной я замечаю мольберт и холст. Переходя в другую комнату, ощущаю запах скипидара и льняного масла. У окна установлена очередная картина Бена, пока находящаяся в работе. Это все еще эскиз – набросок сценки в порту, ожидающий момента, когда художник вдохнет в него жизнь и цвет. К стене прислонены десятки уже завершенных полотен – наверное, ждут, когда их обрамят. Быстро просматриваю ряд картин: корабли, бороздящие морской вал, маяк, на который накатываются штормовые волны… Затем перехожу к другой стопке холстов. Коричный пляж и пропавшая женщина не идут из головы и все еще беспокоят меня. Донна говорила, что эта женщина была туристкой, которая снимала домик неподалеку от пляжа. После ее исчезновения все решили, что она пошла поплавать и утонула, но, когда ключи от дома обнаружились на приборной панели машины Неда, подозрение пало на него… Точно так же, как сейчас на Неда пытаются повесить убийство Шарлотты Нильсон.

Я смотрю на последний холст в стопке и замираю – волоски у меня на руках внезапно приподнимаются, и тело покрывается гусиной кожей. Я вижу изображение моего дома.

Картина еще не окончена: фон у нее темно-синий, детали не прописаны и видны фрагменты пустого холста, но этот дом, без сомнения, Вахта Броуди. Ночь окутала здание тенью, и башенка вырисовывается черным силуэтом на фоне неба. Только одно окно ярко освещено – окно моей спальни. Там стоит женщина – темная фигура, подсвеченная сзади.

Я замечаю, что мои пальцы стали липкими от темно-синей краски. Свежей краски. И тут я вспоминаю вспышки света, которые видела из окна спальни. Все-таки это были не светлячки. Кто-то стоял снаружи, на каменной тропе, и наблюдал за моим окном. Значит, пока я жила в Вахте Броуди, пока спала, сбросив одежду, в своей комнате, Бен тайно рисовал мой дом. И меня.

Ночевать у него в доме нельзя.

Бегу наверх и нервно выглядываю в окно, опасаясь, что увижу машину Бена, тормозящую на подъездной аллее. Но там пусто. Я волоку свой чемодан вниз по лестнице – бум-бум-бум – и на колесиках везу к своему автомобилю. Генри увязывается за мной, поэтому я за ошейник тащу его обратно и запираю в доме. Пусть я тороплюсь уехать, но мне не хочется быть в ответе за неповинного пса, если его собьют на дороге.

Отъезжая, я постоянно смотрю в зеркало заднего вида, но погони нет. Как нет и доказательств вины Бена, не считая беглого взгляда на ту картину в его студии. Но этого недостаточно, чтобы обращаться в полицию, повод слишком ничтожен. Да и кто я такая? Женщина, которая приехала провести лето на побережье. А Бен принадлежит к столпам здешнего общества, в городке жило несколько поколений его семьи.

Нет, картины мало для заявления в полицию, но вполне достаточно, чтобы заставить меня нервничать. Я должна обдумать все то, что знаю о Бене Гордоне.

Я выезжаю из городка и тут, поворачивая на дорогу, ведущую из Такер-Коува на юг, вспоминаю о Ганнибале. От досады я хлопаю по рулю. «Ты скотина, а не кот! Разумеется, из-за тебя все усложняется».

Я выписываю резкий поворот и еду в сторону Вахты Броуди.

Сейчас ранний вечер, и в сгущающейся мгле туман кажется плотным, почти что осязаемым. Я выхожу из машины и осматриваю передний двор. Серая дымка – серый кот. Я не увижу его, даже если он будет сидеть всего в нескольких ярдах от меня.

– Ганнибал! – Я обхожу дом, еще громче окликая кота. – Где ты?

И только после этого сквозь шум волн пробивается слабое мяуканье.

– Иди сюда, гадкий мальчишка! Иди сюда!

И снова раздается мяуканье. В тумане кажется, что звук идет отовсюду сразу.

– Ужинать! – ору я.

Ганнибал отвечает требовательным «мяу», и я понимаю, что кот где-то наверху. Я задираю голову и сквозь туман различаю какое-то движение. Это хвост, который нетерпеливо дергается из стороны в сторону. Ганнибал сидит на вдовьей дорожке и смотрит на меня сквозь перекладины ограждения.

– Как, черт возьми, ты там оказался? – кричу я ему, но мне уже ясно, что произошло.

Я так торопилась сложить вещи и уехать, что, прежде чем запереть дверь, не осмотрела вдовью дорожку. Ганнибал мог выскользнуть наружу, а оттуда ему не выбраться.

Медлю на веранде: заходить в дом не хочется. Всего несколько часов назад я в страхе сбежала из Вахты Броуди, полагая, что больше сюда не вернусь. А теперь мне придется снова переступить этот порог.

Отпираю дверь, вхожу, зажигаю свет. Все выглядит как обычно. Та же подставка для зонтов, тот же дубовый пол, та же люстра. Я глубоко втягиваю воздух, но запаха моря не чувствую.

Я начинаю подниматься по лестнице, ступени привычно поскрипывают. На втором этаже все погружено во мрак, и я задаюсь вопросом: а вдруг он поджидает меня там, во тьме, вдруг он за мной наблюдает? Наверху я снова щелкаю выключателем и вижу знакомые кремовые стены и лепнину под потолком. Все тихо.

«Здесь ли ты?»

Остановившись, я заглядываю в свою спальню, которую покинула в спешке. Ящики комода выдвинуты, дверца шкафа распахнута. Направляюсь к лестнице в башенку. Дверь скрипит, когда я открываю ее. Прошли те ночи, когда я стояла у подножия этой лестницы, дрожа от предвкушения и мысленно вопрошая: какие удовольствия и пытки уготованы для меня? Иду вверх по ступеням, вспоминая, как шелестел шелк у моих лодыжек, а мою ладонь крепко-накрепко сжимала его рука. Рука, чье прикосновение могло быть одновременно нежным и жестоким. Сердце колотится как сумасшедшее, когда я оказываюсь в башенке.

Она пуста.

В полном одиночестве я стою в этой комнате, и меня переполняет такая тоска, будто бы мою грудь полностью опустошили, будто бы мое сердце вырвали.

«Я скучаю по тебе. Кем бы ты ни был, призраком или демоном, добром или злом. Я бы очень хотела увидеть тебя в последний раз».

Но – ничего: ни завитков эктоплазмы, ни дуновения соленого ветра. Капитан Джеремия Броуди оставил этот дом. Он покинул меня.

Настойчивое мяуканье напоминает мне о том, зачем я пришла сюда. Ганнибал.

Я открываю дверь на вдовью дорожку, и мой кот неторопливо, будто король, заходит в комнату. Он усаживается у моих ног и сердито смотрит на меня снизу вверх, словно спрашивая: «И что, где мой ужин?»

– Еще немного, и я сделаю из тебя меховой воротник, – ворчу я, стаскивая его вниз на руках.

Я с утра не кормила его, но он кажется мне тяжелее, чем обычно. С трудом удерживая в руках эту охапку меха, я сворачиваю к лестнице, чтобы спуститься, и замираю.

В дверном проеме стоит Бен.

Выскользнув из моих рук, кот тяжело спрыгивает на пол.

– Ты не сказала мне, что уезжаешь, – говорит он.

– Мне нужно было… – Я смотрю на кота, который крадется прочь. – Найти Ганнибала.

– Но ты забрала чемодан. И даже не оставила мне записки.

Я отступаю на шаг.

– Было уже поздно. Мне не хотелось, чтобы он остался здесь на всю ночь. И…

– И – что?

Я вздыхаю:

– Прости, Бен. У нас ничего не выйдет.

– И когда ты собиралась сообщить мне об этом?

– Я пыталась сказать. Моя жизнь сейчас – сплошная катастрофа. Я не должна завязывать никаких отношений, пока не сумею разобраться в себе. Так что дело во мне, Бен. Ты ни при чем.

Он с горечью смеется:

– Так всегда говорят.

Он идет к окну, останавливается и, ссутулившись, смотрит в туман. Бен выглядит таким сломленным, что я почти жалею его. А потом вспоминаю о неоконченной картине с изображением Вахты Броуди и женским силуэтом на фоне окна. На фоне окна моей спальни. Я делаю шаг в сторону лестницы, затем еще один. Если двигаться тихо, я могу спуститься, прежде чем он спохватится. И попытается меня остановить.

– Мне всегда нравился вид из башенки, – говорит он. – Даже когда все заволакивает туман. Вернее, особенно когда все заволакивает туман.

Я делаю еще шаг, отчаянно пытаясь не наступить на скрипучую половицу. Не вспугнуть бы его…

– Раньше этот дом был всего-навсего кучей гнилого дерева и разбитого стекла. Эта куча так и напрашивалась на то, чтобы к ней кто-нибудь поднес спичку. Она тут же бы вспыхнула.

Еще шаг назад.

– А эта вдовья дорожка держалась на честном слове. Но перила были крепче, чем казались.

Я почти что у двери. Я ставлю одну ногу на ступень, и под моей тяжестью она издает такой скрип, что, кажется, стонет весь дом.

Отвернувшись от окна, Бен хмуро смотрит на меня. В этот момент он видит мой страх. Мое отчаянное желание сбежать.

– Значит, ты меня покидаешь.

– Мне нужно домой, в Бостон.

– Вы все одинаковые, все-все. Вы соблазняете нас. Заставляете верить. Даете надежду.

– Я не собиралась этого делать.

– А потом разбиваете наши сердца. Вы. Разбиваете. Наши. Сердца!

Его крик словно пощечина, и я вздрагиваю от этого звука. Но не двигаюсь; не двигается и Бен. Мы смотрим друг на друга, и я внезапно осознаю его слова. Я думаю о Шарлотте Нильсон и ее разлагающемся теле, которое нашли в море. И о Джесси Инман, девочке, разбившейся насмерть в ночь Хеллоуина двадцать лет назад, когда Бен был подростком, как и она сама. В окно я смотрю на вдовью дорожку.

«Перила были крепче, чем казались».

– Ты же не хочешь покидать меня, Эйва, – тихо говорит он.

Я нервно сглатываю:

– Нет-нет, Бен, не хочу.

– Но все равно собираешься это сделать. Да?

– Это неправда.

– Я что-то не так сказал? Не так сделал?

Я лихорадочно ищу слова, способные его успокоить.

– Ты ничего плохого не сделал. Ты всегда был добр ко мне.

– Все дело в картине, так? Я рисовал этот дом.

Я напрягаюсь; эту реакцию сложно контролировать, и он видит мое напряжение.

– Я знаю, что ты была в моей студии. Знаю, что ты смотрела на эту картину, потому что на ней смазана краска. – Он указывает на мою руку. – Она до сих пор у тебя на пальцах.

– Разве ты не понимаешь, почему эта картина ужаснула меня? Ты же наблюдал за моим домом. Наблюдал за мной.

– Я художник. Так поступают все художники.

– Шпионят за женщинами? Подкрадываются к дому по ночам, чтобы следить за окнами спальни? Ведь это ты влез в мое кухонное окно? Ты пытался пробраться в дом, когда тут жила Шарлотта? – Я снова расхрабрилась. Приготовилась к контратаке. Если я покажу свой страх, мой противник тут же победит. – Так поступают не художники. Так поступают маньяки.

Похоже, он поражен моим резким ответом, на что я и рассчитывала. Я хочу, чтобы он понял: я не собираюсь становится жертвой вроде Шарлотты, Джесси или других женщин, которым он угрожал.

– Я уже позвонила в полицию, Бен. Я рассказала им, что ты следил за моим домом. Я сказала, что они должны как следует присмотреться к тебе, потому что я не первая женщина, которую ты преследуешь.

Понимает ли он, что я блефую? Не уверена. Знаю только, что пора уходить, пока он сбит с толку. Я поворачиваюсь и иду вниз по лестнице – не торопясь, потому что не хочу действовать как жертва. Я спускаюсь спокойно и размеренно, как будто контролирую ситуацию. Как будто я ничего не боюсь. Я уже в коридоре второго этажа.

Пока все тихо. Меня не преследуют.

Сердце колотится так сильно, будто стремится вырваться из груди. Я шагаю по коридору в сторону второй лестницы. Мне осталось только спуститься по ступеням, выйти за дверь и сесть в машину. Бог с ним, с Ганнибалом, – сегодня ему придется самому о себе позаботиться. Я сваливаю отсюда и еду прямиком в полицию.

Шаги. За моей спиной.

Я оглядываюсь и вижу его. Его лицо искажено яростью. Этот человек совсем не похож на того Бена, которого я знаю; это кто-то иной, нечто иное.

Я мчусь ко второй лестнице. Но стоит мне достичь лестничной площадки, как он наваливается на меня сзади и сбивает с ног. Я падаю, падаю, падаю – кажется, жуткий полет-кувырок длится мучительно долго.

Я не помню приземления.

29

Тяжелое дыхание. Теплые дуновения, от которых шевелятся мои волосы. И боль, огромные пульсирующие волны боли, ударяющие в голову. Меня тащат по лестнице. Мои ноги ударяются о каждую ступень, а меня волокут все выше и выше. Я различаю только тени и слабый блеск бра на стене. Это лестница в башенку. Он тащит меня туда.

Рывок вверх через последнюю ступень – и я в комнате. Он опускает мое обмякшее тело на пол и переводит дух. Тащить такую тяжесть по двум лестницам очень утомительно; зачем он так напрягался? Зачем приволок меня в башенку?

Слышу, как он открывает дверь на вдовью дорожку. Я чувствую ток прохладного воздуха и аромат моря. Пытаюсь подняться, но мою шею и левую руку пронизывает боль, острая, словно по мне полоснули ножом. Сесть я не могу. Невыносимо даже пошевелить пальцами. Скрип шагов приближается, и вот он смотрит на меня сверху вниз.

– Они поймут, что это ты, – шепчу я. – Они узнают.

– Тогда они ничего не узнали. О том, что случилось двадцать два года назад.

«Двадцать два года? Он говорит о Джесси. О девочке, которая упала со вдовьей дорожки».

– Она тоже пыталась уйти от меня. Как ты теперь.

Он смотрит в сторону вдовьей дорожки, и я представляю себе холодную дождливую ночь Хеллоуина. Подростки – мальчик и девочка – ссорятся, а остальные парочки внизу пьют и тискают друг дружку. Он заманил ее наверх, а отсюда невозможно сбежать. Чтобы убить, нужно просто столкнуть со вдовьей дорожки. Даже спустя двадцать два года ужас, который пережила девочка, до сих пор витает в этой комнате, и он настолько силен, что его чувствуют те, кто способен слышать эхо прошлого.

В тот день, когда Ким поднялась сюда вместе с командой охотников за привидениями, ее потрясла вовсе не смерть Авроры Шербрук. Ее поразило убийство Джесси Инман.

– Такова жизнь в маленьком городке, – говорит Бен. – Раз уж они решили, что ты уважаемый человек, опора общества, тебе все сойдет с рук. Что же касается тебя, Эйва… – Он качает головой. – Они увидят пустые бутылки из-под выпивки в твоем мусорном ведре. Узнают о твоих галлюцинациях. О твоем так называемом призраке. Но хуже всего для тебя – то, что ты нездешняя. Ты не одна из нас.

Как и Шарлотта, чье исчезновение не вызвало никаких вопросов, думаю я. Сегодня она была здесь, а назавтра уехала – и подробности никого не интересовали, потому что она чужая. Не одна из них. Не такая, как уважаемый доктор Бен Гордон, чьи корни уходят в почву Такер-Коува на многие поколения. Чей отец, тоже врач, имел достаточно власти, чтобы не допустить упоминания о сыне в газете после трагедии, происшедшей в ночь на Хеллоуин. Судьба Джесси была забыта, а вскоре забудется и судьба Шарлотты.

Да и моя тоже.

Он наклоняется, хватает меня за лодыжки. И тащит к открытой двери.

Я пытаюсь уцепиться за что-нибудь и вырваться, но боль так мучительно прошивает руку, что остается только брыкаться. Несмотря на все мои старания, он не выпускает свою жертву. Вдовья дорожка все ближе… Так погибла Джесси. Теперь я знаю, какой ужас она пережила, борясь с ним. Наверняка он поднял ее и перегнул через перила. Зависла ли она на мгновение, болтая ногами над пропастью? Молила ли его о пощаде?

Я продолжаю отбиваться и кричать.

Он за ноги втаскивает меня на площадку, но я, вытянув здоровую руку, цепляюсь за дверную раму. Он сильнее дергает меня за ноги. Я держусь изо всех сил. Я не сдамся. Я буду сражаться до конца.

В ярости он бросает мои ноги и сильно бьет меня каблуком по запястью. Я чувствую, как трещит кость, и слышу собственный вопль. Сломанная рука уже не поможет – пальцы разжимаются.

Я на вдовьей дорожке.

Спустилась ночь. Вместо Бена я вижу лишь темный, размытый туманом силуэт. Вот таким будет мой конец – меня сбросят вниз. Смертельное падение на землю.

Подхватив меня под мышки, он рывком придвигает меня к перилам. Туман такой же влажный, как и слезы на моем лице. Я чувствую соль, в последний раз вдыхаю воздух, пахнущий…

Морем.

Сквозь клубящийся туман проглядывает фигура, которая во тьме принимает угрожающие размеры. Это не какая-то там дымка, к нам приближается нечто настоящее, материальное.

Бен тоже видит это и замирает, вглядываясь в темноту.

– Какого черта?

Он резко отпускает меня, и я тяжело плюхаюсь на площадку. Приступ боли пронзает шею – он настолько мучителен, что на мгновение в моих глазах темнеет. Я ничего не вижу, но слышу удар – чей-то кулак обрушивается на плоть и Бен кряхтит от боли. Потом я различаю две тени, сражающиеся в тумане, – они крутятся и извиваются в чудовищной смертельной пляске. Внезапно они накреняются в сторону, и я слышу треск дерева, которое ломается в щепки.

И вопль. Вопль Бена. До конца моих дней этот крик будет эхом отзываться в моих кошмарах.

Надо мной возвышается чья-то фигура – широкоплечая, укутанная туманом.

– Спасибо, – шепчу я.

А потом все погружается во тьму.

Я не могу повернуть голову: шейный бандаж сковывает шею и плечи. Я лежу на спине в «скорой» и могу смотреть только в потолок, на бутылку с внутривенным раствором. На ее стекле мигает отражение проблесковых маячков. На улице бормочут полицейские рации, и я слышу, как подъезжает еще одна машина – ее шины трещат по гравию.

Кто-то светит фонариком мне в левый глаз, а затем в правый.

– Зрачки по-прежнему одинакового размера, реагируют на свет, – комментирует врач «скорой». – Мэм, вы знаете, какой сейчас месяц?

– Сентябрь, – бормочу я.

– А день?

– Понедельник. Как мне кажется.

– Ладно. Хорошо. – Он тянется вверх, поправляет капельницу у меня над головой. – У вас все нормально. Я только получше заклею катетер.

– Вы видели его? – спрашиваю я.

– Кого?

– Капитана Броуди.

– Я не знаю, кто это.

– Когда вы поднялись наверх, чтобы забрать меня, он был там, на вдовьей дорожке. Он спас мне жизнь.

– Прошу прощения, мэм. Наверху я видел с вами только мистера Хаскелла. Именно он вызвал «скорую».

– Там был Нед?

– Он и сейчас здесь. – Врач высовывается из открытых задних дверей машины и кричит: – Эй, Нед, она спрашивает о тебе!

Через мгновение надо мной склоняется Нед:

– Как вы, Эйва?

– Вы ведь видели его, да? – бормочу я.

– Она говорит о каком-то Броуди, – поясняет врач «скорой». – Будто бы он был там, на вдовьей дорожке.

Нед качает головой:

– Наверху я видел только вас и Бена.

– Он пытался убить меня, – тихо поясняю я.

– Насчет его я не знал наверняка, Эйва… Хотя все эти годы задумывался о том, как все-таки погибла Джесси. А потом Шарлотта…

– Полиция решила, что это вы ее убили.

– Да и другие так думали. Когда вы стали встречаться с Беном, я забеспокоился, что все может повториться.

– И поэтому поехали сюда за ним?

– Я услышал, как вы кричали на крыше, и все понял. Вообще-то, я всегда подозревал, что это его рук дело. Но никто меня не слушал, да и с чего бы? Он был доктором, а я всего лишь…

– Человеком, который говорит правду. – Мое запястье еще не перевязали, и если бы оно так не болело даже от слабого движения, я бы схватила его за руку.

Мне хочется многое рассказать ему, однако водитель «скорой» уже завел двигатель, так что Неду пора уходить. Он выбирается наружу. Хлопают двери «скорой».

Словно мумия, я закована в шейный бандаж, а потому не могу выглянуть и посмотреть на грузовичок, который должен увезти тело Бена Гордона в морг. И мне не удается бросить прощальный взгляд на дом, где я могла бы встретить свой конец, если бы не Хаскелл.

Или меня все-таки спас призрак?

«Скорая» подпрыгивает на неровной подъездной аллее, а я закрываю глаза и снова вижу Джеремию Броуди, который стоит на вдовьей дорожке и, как обычно, несет вахту.

Он всегда будет нести ее.

30

Возле моей кровати висит белая занавеска, закрывающая вид на дверь. У меня двухместная больничная палата. Моя соседка – весьма популярная дама, у которой всегда есть посетители с цветами. Я ощущаю аромат роз – через занавеску до меня доносятся приветствия:

– Привет, бабушка!

– Как ты чувствуешь себя, дорогая?

– Мы так ждем тебя дома!

Все это голоса любящих ее людей.

С моей стороны занавески всегда царит тишина. Меня навещал только Нед Хаскелл – он забегал вчера сообщить, что присматривает за моим котом, – да наведывалась полиция штата Мэн; тамошние детективы приходили ко мне сегодня утром, чтобы задать примерно те же вопросы, что и вчера. Они обыскали дом Бена и нашли картину, которую я описывала. Обнаружили его ноутбук, а в нем фотографии – мои и Шарлотты, – сделанные с помощью телескопического объектива через окно спальни. Вероятно, с Шарлоттой случилось то же, что и со мной: доктор начал ухаживать за новой съемщицей Вахты Броуди. Может, она почувствовала что-то неладное и попыталась порвать с ним? Столкнувшись с отказом, он ответил насилием, как это было с пятнадцатилетней Джесси Инман два десятка лет назад.

При наличии судна избавиться от тела несложно – труднее скрыть тот факт, что твоя жертва пропала. Гордон упаковал вещи Шарлотты, и для окружающих все выглядело так, будто она сама решила уехать из городка. Однако детали он не предусмотрел, и они в конце концов выдали его. Почтовый ящик, заполненный письмами. Разлагающееся тело, найденное в бухте. И машина Шарлотты, пятилетняя «тойота» с ее вещами, которую только вчера обнаружили в пятидесяти милях от Такер-Коува. Если бы не все эти подробности и не вопросы, которые я постоянно задавала, никто бы и не узнал, что Шарлотте Нильсон так и не удалось выбраться живой из штата Мэн.

Мое убийство тоже запросто могли не заметить. Я сумасшедшая съемщица, которая видела призраков в доме; мусорное ведро в моей кухне было переполнено пустыми бутылками. Подобная особа вполне могла выйти как-нибудь ночью на вдовью дорожку и упасть вниз, несмотря на перила. Жители городка дружно качали бы головой, сплетничая о трагической смерти заезжей любительницы выпить. Они решили бы, что снова сработало проклятие капитана Броуди.

Я слышу, как в палату входят очередные посетители с возгласами:

– Привет, дорогая!

– Сегодня ты выглядишь гораздо лучше!

А я по-прежнему лежу одна за занавеской и смотрю в окно – по стеклу стучат капли дождя. Врачи говорят, что завтра меня можно выписать из больницы, но куда я пойду?

Знаю одно: я не вернусь в Вахту Броуди, потому что в этом доме обитает нечто – оно одновременно ужасает и влечет меня. Некая сущность, запечатленная на камеру охотников за привидениями, подкравшаяся ко мне, пока я спала. Хотя если задуматься… Да, очевидно, ко мне по спальне ползла странная тень. Но возможно, она вовсе не хотела атаковать меня, а напротив, стремилась защитить от настоящего чудовища – не призрака, не демона, а живого мужчины, который уже убил девочку в этой башенке.

Дверь палаты со свистом распахивается, впуская новых посетителей к моей популярной соседке. Я наблюдаю за тем, как дождевые капли обрызгивают окно, и думаю о том, что будет дальше. Я вернусь домой в Бостон. Завершу рукопись. Завяжу с выпивкой.

«А Люси? Что мне делать с Люси?»

– Эйва?

Голос прозвучал так тихо, что я едва услышала его сквозь разговоры у соседней кровати. Я понимаю, чей это голос, но не могу поверить, что слышу его на самом деле. Это еще один призрак, который я вызвала, как вызвала однажды капитана Броуди.

Но, повернувшись, я вижу перед занавеской свою сестру. В сером свете, падающем из окна, ее лицо кажется землистым, а глаза запавшими от усталости. На ней мятая блузка, а ее длинные волосы, которые она обычно забирает в конский хвост, спутанными прядями разметались по плечам. Но все равно она красива. Моя сестра всегда будет красавицей.

– Ты приехала, – удивленно бормочу я. – Ты в самом деле приехала.

– Ну конечно.

– Но почему – откуда ты узнала?

– Сегодня утром мне позвонил человек по имени Нед Хаскелл. Сказал, что он твой друг. Как только он сообщил, что с тобой приключилось, я тут же запрыгнула в машину и поехала сюда.

Ну разумеется, ей позвонил Нед. Вчера он расспрашивал меня о родственниках, и я рассказала ему о Люси. О моей старшей сестре, которая умнее и добрее меня.

«Разве вам не кажется, что она должна быть здесь?» – спросил он.

– Какого черта ты молчала? – требует ответа Люси. – Почему я узнала о том, что ты в больнице, от совершенно чужого человека?

У меня нет удовлетворительного объяснения. Она садится на кровать, берет меня за здоровую руку, и я сжимаю ее пальцы так крепко, что мои костяшки белеют. Я боюсь отпустить ее, боюсь, что она растает в воздухе, словно капитан Броуди, однако ее рука надежна и тверда, как прежде. Она держала мою руку в первый школьный день, заплетала мне косы, отирала слезы с моих глаз и радостно хлопала по моей ладони, когда я впервые получила работу. Это рука человека, которого я люблю больше всех на свете.

– Я хочу помочь тебе, Эйва. Прошу, позволь мне сделать это. Ты должна рассказать мне о той проблеме, которая мучает тебя.

Я смаргиваю слезы:

– Знаю.

– Давай честно. Расскажи мне, в чем дело. Что я сделала не так, почему ты отвернулась от меня?

– Что ты сделала не так?

Я смотрю на ее усталое недоумевающее лицо и думаю: «И вот я снова ранила ее. Она не просто потеряла Ника, она считала, что потеряла и меня».

– Скажи мне правду, – умоляет Люси. – Что я сделала не так? Что такого я сказала?

Я думаю: что будет с ней, если она услышит правду? Признание поможет мне излечиться, избавиться от невыносимого груза вины, но этот груз нельзя перекладывать на чужие плечи. Когда так сильно любишь, уместен лишь один дар – неведение. Капитан Броуди заставлял меня смотреть в лицо своим демонам и искупать свои грехи. Так что пора себя простить.

– Люси, правда в том, что…

– Да?

– Тут моя вина, а не твоя. Я пыталась скрыть это от тебя, потому что мне стыдно. – Я вытираю лицо, но мне не поспеть за слезами, которые текут и текут по щекам, капая на больничную рубашку. – Я слишком много пила. И все разрушила.

Я всхлипываю. Мой ответ честный, хотя и неполный, однако в нем достаточно правды, и сестра с пониманием кивает.

– Ох, Эйва, я давным-давно знаю об этом. – Она обнимает меня, и я вдыхаю такой знакомый аромат Люси: от нее пахнет мылом «Дав». И веет добротой. – Но мы как-нибудь справимся с проблемой, особенно теперь, когда ты готова принять мою помощь. Мы вместе поработаем над этим, как обычно бывает. И мы с этим разделаемся. – Она отстраняется, чтобы взглянуть на меня, и я впервые после смерти Ника смотрю ей в глаза.

Я могу выдержать ее взгляд и одновременно скрывать правду, потому что иногда – если ты кого-нибудь действительно любишь – следует делать именно это.

Отбросив прядь волос с моего лица, она улыбается:

– Завтра я заберу тебя отсюда. И мы поедем домой.

– Завтра?

– Если, конечно, у тебя нет никаких серьезных дел в Такер-Коуве.

Я качаю головой.

– Здесь у меня нет никаких дел, – говорю я. – И я никогда и ни за что не вернусь сюда.

31

Год спустя

Теперь в Вахте Броуди живет вдова с двумя детьми. Ребекка Эллис купила дом в марте, но уже разбила огород и выстроила каменное патио, смотрящее на океан. Все это я узнала от Донны Бранки, позвонив ей три недели назад, чтобы спросить, можно ли фотографировать дом. Моя новая книга «Капитанский стол» должна выйти в июле следующего года, и из-за того, что она посвящена не только кухне, но и этому месту, Саймон хочет снабдить ее фотографиями Вахты Броуди. Я сказала ему, что не хочу туда возвращаться, однако он настоял, что фото необходимы.

И вот поэтому в компании фотографа и стилиста я теперь еду в белом фургончике туда, откуда сбежала год назад.

По словам Донны, семье очень нравится жить в новом доме и Ребекка Эллис вообще ни на что не жалуется. Возможно, призрак капитана наконец-то улетел. А может быть, его вообще там никогда не было и он являлся всего лишь плодом моего воображения, созданным при помощи вины, стыда и слишком большого количества выпивки. После отъезда из Такер-Коува я больше не пила, да и кошмары вижу все реже и реже, но возвращаться в Вахту Броуди мне все равно страшно.

Фургончик взбирается по подъездной аллее – и вот он вдруг нависает над нами, дом, который по-прежнему отбрасывает длинную тень на мои сны.

– Ух ты, какое красивое место! – восклицает фотограф Марк. – Мы тут много хорошего отснимем.

– И только посмотрите на эти огромные подсолнухи в саду! – вторит ему с заднего сиденья наша стилист Николь. – Давайте спросим у новой хозяйки, можно ли срезать несколько цветков для фото? Как думаешь, Эйва?

– Я не знакома с ней, – отвечаю я. – Она купила дом спустя несколько месяцев после моего отъезда. Но спросить можно.

Втроем мы выбираемся из фургончика, потягиваясь и разминая мышцы после долгой дороги из Бостона. Когда я впервые увидела Вахту Броуди, день был туманный, но сегодня ясно и солнечно, в саду жужжат пчелы, и колибри пикирует на кустик сладко благоухающих розовых флоксов. То, что когда-то было двориком, заросшим сорняками и кустарником, Ребекка превратила в ковер из цветов – желтых, розовых и бледно-лиловых. Теперь это не грозная Вахта Броуди, какой я ее помню, а дом, приглашающий перешагнуть порог.

Навстречу выходит улыбающаяся брюнетка. Она одета в синие джинсы и футболку с надписью «Органические фермеры Мэна»; новая хозяйка и вправду выглядит человеком, который счастлив вернуться к земле, чтобы в полном уединении возделывать пышный сад и возиться с торфом и навозом.

– Здравствуйте! Рада, что вы приехали! – кричит она, спускаясь с веранды, чтоб поприветствовать гостей. – Я Ребекка. А вы Эйва? – глядя на меня, спрашивает она.

– Да, это я. – Я здороваюсь с ней за руку и представляю Николь и Марка. – Большое спасибо, что позволили нам вторгнуться в ваш дом.

– Если честно, я в восторге от этого! Донна Бранка сказала, что фотографии попадут в вашу книгу. Круто, что на ее страницах будет мой дом! – Жестом она приглашает нас войти. – Дети уехали на день к подруге, так что они не будут путаться под ногами. Дом полностью в вашем распоряжении.

– Прежде чем внести оборудование, я бы хотел пройтись по комнатам, – говорит Марк. – Для начала надо взглянуть на освещение.

– О, разумеется, ведь вы, фотографы, все время думаете о свете!

Вслед за хозяйкой Николь и Марк входят в прихожую, а я задерживаюсь на веранде – зайти внутрь я пока не готова. Их голоса замирают где-то в глубине дома, а я прислушиваюсь к шелесту ветвей на ветру, далекому шуму волн, разбивающихся о камни, – ко всем тем звукам, которые внезапно возвращают меня в прошлое лето. И только сейчас я понимаю, как сильно скучала по этой симфонии… Мне хотелось бы пробуждаться утром под плеск волн. Мне не хватает пикников на пляже и аромата диких роз на тропе, вьющейся по утесу. Просыпаясь в своей бостонской квартире, я слышу звуки улицы и вдыхаю выхлопные газы, а остановившись на тротуаре, вижу под ногами асфальт, а не мох. Бросив взгляд на открытую дверь, я думаю: «А может, мне вовсе не стоило уезжать от тебя?»

В конце концов я захожу внутрь и глубоко вздыхаю. Ребекка пекла, в доме пахнет свежим хлебом и корицей. Я иду на звук голосов и оказываюсь в «морской» комнате; Марк и Николь стоят у окна, не в силах оторваться от вида.

– Черт возьми, почему ты вообще уехала отсюда, Эйва? – спрашивает Николь. – Если бы этот дом был моим, я бы каждый день сидела здесь и смотрела на море.

– Прекрасный вид, правда? – восклицает Ребекка. – Но вы еще не были в башенке. – Она поворачивается ко мне. – Я слышала, она была не в лучшем состоянии, когда вы въехали.

Я киваю:

– Первые две недели наверху стучали плотники.

Я улыбаюсь, вспоминая Неда Хаскелла; резная фигурка, изображающая воробья в очках и поварском колпаке, теперь украшает мой рабочий стол в Бостоне. Из всех, с кем я познакомилась в Такер-Коуве, только он регулярно пишет мне, и только его я считаю своим другом.

«Люди – они очень сложные, Эйва. Иногда то, что на поверхности, не соответствует действительности», – как-то сказал он. И эти слова как нельзя лучше подходят самому Неду.

– Я бы кричала и упиралась, если бы меня попытались выгнать из этого дома! – Николь все еще потрясена чудесной панорамой. – Ты никогда не хотела купить его, Эйва?

– Я бы не потянула такую цену. И еще в этом доме было кое-что… – Я делаю паузу, потом тихо добавляю: – В общем, мне пора было двигаться дальше.

– Не могли бы вы показать нам остальные помещения? – попросил Марк Ребекку.

Все трое двинулись вверх по лестнице, но я не пошла с ними, оставшись у окна и глядя на море. Я вспоминаю одинокие ночи, когда, спотыкаясь, взбиралась по этим ступеням в свою спальню, опьянев от вина и сожалений о прошлом. Ночи, когда запах моря возвещал о прибытии капитана Броуди. Он являлся, если я в нем сильно нуждалась. Даже теперь, закрывая глаза, я чувствую его дыхание на своих волосах и тяжесть его тела.

– Я слышала о том, что случилось с вами, Эйва.

Вздрогнув, я оборачиваюсь и вижу Ребекку: она вернулась и встала у меня за спиной. Марк и Николь пошли на улицу, чтобы выгрузить свои принадлежности, и мы с Ребеккой остались в комнате одни. Я не знаю, что сказать. Мне не очень понятно, что она имеет в виду под фразой «Я знаю, что с вами случилось». Вряд ли она знает о призраке.

Если, конечно, не видела его сама.

– Донна рассказала мне об этом, – тихо поясняет Ребекка. Она приближается ко мне, словно хочет поделиться секретом. – Я заинтересовалась покупкой дома, и ей пришлось поведать его историю. Она сообщила мне о докторе Гордоне. И о том, как он напал на вас наверху, на вдовьей дорожке.

Я ничего не отвечаю. Мне хочется понять, о чем еще она слышала. Что еще она знает.

– Она сказала мне, что были и другие жертвы. Съемщица, которая жила здесь до вас. И пятнадцатилетняя девочка.

– Вы все это знаете, но все равно купили дом?

– Доктор Гордон погиб. Он больше никому не причинит вреда.

– Но после всего того, что произошло тут…

– Дурное происходит повсюду, однако жизнь продолжается. Я смогла позволить себе такой красивый дом именно потому, что у него небезупречная история. Других покупателей это испугало, но стоило мне ступить на порог, я сразу же почувствовала, как радушно меня встречает этот дом. Поняла: он хочет, чтобы я в нем жила.

Как однажды он хотел, чтобы в нем жила я.

– А потом я зашла в эту комнату, ощутила запах моря и уверилась в том, что это мое. – Она поворачивается к окну и смотрит вдаль.

Марк и Николь громко беседуют в кухне, устанавливая свет, штативы и камеры, однако мы с Ребеккой молчим и завороженно смотрим на океан. Мы обе знаем, что значит соблазниться Вахтой Броуди. Я думаю о женщинах, которые состарились и умерли здесь и которые соблазнились, подобно нам. Все они были стройными и темноволосыми, как я.

Как Ребекка.

В комнату заходит Николь.

– Марк почти готов к съемке. Пора делать прическу и макияж, Эйва.

Теперь поговорить с Ребеккой наедине уже не удастся. Сначала мне нужно сидеть в кресле для макияжа, чтобы меня расчесали и напудрили, потом – улыбаться перед камерой в кухне, где я позирую с негибридными помидорами, медными кастрюлями и сковородками, которые привезла из Бостона. Затем мы выходим на улицу, где я позирую в подсолнухах, а после направляемся в каменное патио, чтобы сделать фотографии на фоне океана.

Марк показывает большой палец:

– С улицей все. Теперь у нас осталось всего одно место.

– Куда идти дальше? – спрашиваю я.

– В башенку. Там великолепный свет, и я хочу сделать хотя бы один кадр в этой комнате. – Он поднимает камеру на штативе. – Раз уж твоя книга называется «Капитанский стол», нужно, чтобы ты позировала, глядя на море. Как капитан.

Они уходят, а я останавливаюсь у основания лестницы – мне не хочется идти наверх. Я не желаю видеть башенку. Ни к чему возвращаться туда, где по-прежнему витает столько призраков.

– Эйва, ты идешь? – кричит сверху Марк, и у меня не остается выбора.

Добравшись до второго этажа, я заглядываю в комнаты детей Ребекки и вижу разбросанные кеды, плакаты «Звездных Войн», лавандовые занавески и целый зверинец мягких игрушек. Мальчик и девочка. Впереди моя старая спальня, дверь в которую закрыта. Я поворачиваю к лестнице в башенку. И в последний раз поднимаюсь по ступеням.

Когда я вхожу, никто на меня не смотрит. Все заняты установкой света, рефлекторов и штативов. Я молча изучаю все изменения, внесенные Ребеккой. Два плетеных кресла в алькове приглашают гостей к разговору по душам. На солнце греется белый диван, на приставном столике лежит стопка журналов по садоводству. Рядом стоит кружка, в ней осталось несколько глотков холодного кофе. У окна висит кристалл, отбрасывающий радуги на стены. Это совсем иная комната и совсем иной дом, вовсе не тот, который я помню, и перемены одновременно радуют и печалят меня. Вахта Броуди живет без меня дальше, и теперь ею владеет женщина, сделавшая ее своим домом.

– Я готов, – объявляет Марк.

Он делает финальные снимки, а я вживаюсь в роль, которой все ждут от меня, – радостная автор кулинарной книги в доме капитана. В предисловии я написала, что нашла вдохновение в Вахте Броуди, и это чистая правда. Именно тут я пробовала и улучшала рецепты, именно тут поняла, что самая изысканная приправа – аромат океанского воздуха. Здесь я осознала, что вино не лечит горе и, если ты обедаешь с чувством вины, даже самая великолепная еда безвкусна.

В этом доме я могла умереть, но вместо этого научилась жить дальше.

После того как мы сняли последний кадр, упаковали оборудование и отнесли его вниз, я немного задерживаюсь в башенке, чтобы услышать прощальный призрачный шепот, еще раз уловить дуновение морского ветерка. Но я не слышу никакого шепота. И не вижу темноволосого капитана. То, что привязывало меня к этому дому, исчезло.

На подъездной аллее мы прощаемся с Ребеккой, и я обещаю ей экземпляр «Капитанского стола» с моим автографом.

– Спасибо, что открыли нам двери своего дома, – говорю ей я. – Я рада, что у Вахты Броуди наконец-то появились любящие хозяева.

– Мы очень любим ее. – Ребекка сжимает мою руку. – И она тоже нас любит.

Некоторое время мы стоим и смотрим друг на друга, и я вспоминаю слова Джеремии Броуди, которые он тихо шепнул мне во тьме.

«Здесь, в моем доме, ты найдешь то, что ищешь».

Мы отъезжаем, а Ребекка машет нам вслед с веранды. Я высовываюсь из окна, чтобы помахать в ответ, и вдруг замечаю что-то в вышине, на вдовьей дорожке; на мгновение мне чудится фигура в длинном черном кителе.

Но стоит мне моргнуть – и ее снова нет. Возможно, никогда и не было. Теперь я вижу лишь солнечный свет, мерцающий на шифере, и одинокую чайку, парящую в безоблачном летнем небе.

Благодарности

Создание книги – одинокое путешествие, но путь к ее публикации – вовсе нет, и я благодарна великолепной команде, которая помогала мне делать каждый шаг на этом пути. Мой литературный агент Мег Рули из Агентства Джейн Ротрозен всегда горячо защищала меня – такого агента мечтает найти любой писатель. Спасибо, Мег, за то, что больше двух десятилетий была моей советчицей, заступницей и подругой. Огромное спасибо команде «Баллантайн» (США): Каре Сезаре, Ким Хови и Шэрон Пропсон – и команде «Трансуорлд» (Великобритания): Саре Адамс, Ларри Финлею и Алисон Бэрроу.

Но самое большое спасибо тому, кто делил со мной эти приключения с самого начала, – моему мужу Джекобу.

Сноски

1

«Радость приготовления пищи» («The Joy of Cooking») – американская поваренная книга, написанная Ирмой Ромбауэр, изданная впервые в 1931 году и ставшая настоящей «кулинарной библией» вроде советской «Книги о вкусной и здоровой пище». – Здесь и далее примеч. перев.

2

«Л. Л. Бин» – американская розничная сеть, основанная в штате Мэн в 1912 году; торгует одеждой, обувью и оборудованием для активного отдыха.

3

Зеркало Багуа – магический восьмиугольник, в центре которого расположено круглое зеркало. По фэншуй, этот символ защищает дом от негативных внешних воздействий.

4

Down Easter (англ. житель Новой Англии) – модификация клипера, тип парусных судов XIX века, построенных в штате Мэн и используемых в основном для торговли зерном.

5

Имеются в виду нефтепродукты в контейнерах.

6

Шхерный корабль, или шхербот, – судно, предназначенное для плавания в проливах.

7

«Федэкс» – американская компания, предоставляющая почтовые, курьерские и другие услуги логистики.

8

Паста с сыром и черным перцем, блюдо римской кухни.

9

92 градуса по Фаренгейту соответствует 33,3 градуса по Цельсию.

10

Фриттата – итальянский омлет с начинкой из сыра, овощей, колбасы или мяса.

11

Поркетта – традиционный итальянский рулет из свинины.

Content

Тесс Герритсен
Призрак ночи

Пролог

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

Благодарности

Сноски