Ашира Хаан

ЛАВАНДОВЫЕ ПИСЬМА

Вот уже три года каждое утро Тимиры в Ильдауме начинается одинаково: стакан прохладной воды из прозрачного синего кувшина, две круглые пухлые вафли с джемом из ревеня и клубники, почта.

Ворох конвертов ждет ее на тяжелом дубовом подносе. Дуб — дерево благородное, устойчивое, никакая магия его не возьмет.

Тимира переодевается в дневное платье, натягивает на руки тонкие сиреневые перчатки и берет в руки первое письмо. Конверт белый, и можно ничего не опасаться, но у Тимиры уже сложились свои ритуалы. Только они спасают ее от смертельной провинциальной скуки этого райского уголка.

Она аккуратно поддевает тонким ножом из слоновой кости клапан конверта, вытаскивает кончиками пальцев такой же белый листок — и по комнате разливается запах нагретой сосновой смолы. Четкий и простой почерк, но затейливая печать — это пишет отставной генерал Рампальский, еще бодрый вояка, уверенный, что Тимира будет просто счастлива стать его женой. А что жениховство тянется вот уже два с половиной года, так это потому что она девушка приличная. Ничто на свете не убедит его, что времена «немых помолвок», когда всем все ясно и без официального предложения, и девушка становится невестой того, кто первый успеет прислать ей приглашение на прогулку, давно прошли. Как и времена нелепых и провинциальных мужских духов с запахом южных деревьев.

Тимира насмешливо улыбается и даже не читает письмо, лишь отмечая дату и время очередного ужина, на который она приглашена. Отказать было бы просто. И безопасно — военный старой школы не будет ей мстить, но скука, скука… И Тимира откладывает листок налево — в стопку для ответов.

Другие белые конверты она тоже просматривает в первую очередь, то перекладывая листки писем налево, то комкая и отправляя в мусорную корзину под столом. Признания в любви, приглашения на прогулки, ужины и вечеринки. Угрозы и лесть, просьбы о деньгах и содействии…

Все три года Тимира никак не привыкнет, что в Ильдауме так мало магов, что даже ссыльные — предмет неутихающего любопытства. Сколько ни уверяй добродушного усатого главу гильдии торговцев, что дружба с двадцатилетней магичкой бесполезна, что ее способностей, сил, а главное — дозволенного уровня, хватит только на то, чтобы нагреть воду в тазике для умывания, а от попытки замолвить словечко перед столичными купцами будет только хуже, он лишь смеется. И просит свою милашку-жену, еще более юную, чем Тимира, принести гостье бузинного варенья в прозрачных зеленых банках и насыпать пару кульков спелых орехов рухти, которые, говорят, способствуют восстановлению магии.

Когда белые конверты иссякают, Тимира берет тонкими пальчиками в перчатках первый из цветных. Конверты магов не ждут, пока их горло вскроет жестокий нож, они сами распахиваются, доверчиво выкладывая в руки листки писем того же оттенка, что бумага конверта. У каждого мага — свой собственный цвет. В столице иной раз не различишь два соседних оттенка, если письма от их владельцев придут одновременно. Но здесь, на окраине страны у самых дальних морских рубежей, на весь город всего шестеро ссыльных магов. Да из столицы придет от силы два, ну три письма.

Поэтому Тимире можно не беречься — чуть желтоватый, оттенка шампанского конверт наверняка от Оллы, упрямой и своенравной подруги, поклявшейся никогда не предать ее дружбы. Теперь каждую неделю через силу она пишет о том, что происходит в ее невероятно далекой жизни. И получает такой же вымученный ответ от Тимиры — о местных жителях, об урожае крыжовника, о снах в ночь на воскресенье. Иногда Олла спрашивает, как продвигаются вопросы пересмотра дела, и на эти письма ответов она не получает. И следующие снова описывают будни ее полуторалетней дочери, успехи в разработке погодной магии и модные в этом сезоне пальто и шубы.

Пальто и шубы в Ильдауме, где не бывает снега, от Тимиры так же далеки, как от Оллы урожаи крыжовника, но это безопасная тема.

Темно-зеленый конверт, и конверт пыльно-синий, и слегка охристый, и бледно-кирпичный — Тимира вскрывает их все так же в перчатках, хоть эта предосторожность и кажется излишней с давними ее корреспондентами. Никому не нужно пропитывать бумагу смертельной магией — ссыльная магичка не противник в столичных сварах. Никому не интересно пробовать на ней новые любовные чары. А яды и вовсе вышли из моды лет пятьдесят назад. Но Тимира не снимает перчаток до самого конца.

Вот теперь, когда все письма прочитаны, Тимира достает стопку листов своего цвета — лавандовых — эту привилегию дарят даже неполноценным магам, и пишет. Пишет матери — три коротких строчки про погоду и здоровье. Пишет Олле — быстро и скучно, лишь бы побыстрее отделаться.

И пишет по еще одному адресу. Тут наконец пригождаются перчатки. Потому что острые злые строчки, написанные темно-фиолетовыми чернилами недостаточно сильно передают всю мощь ее гнева. Тимира глубоко вдыхает — и выдыхает длинно, долго, до конца, наполняя каждую каплю чернил своим отчаянием и ненавистью. Так, что ленточка на горле начинает биться и слегка сжимается. Но уже все, все. Больше Тимира своей магией ничего не может сделать.

Потому и достает из тяжелой стеклянной шкатулки прозрачный фиал из цельного хризолита, отвинчивает пробку со стеклянной палочкой, уходящей внутрь ядовитой глубины, и роняет всего одну каплю на свободный от букв край лавандового листа. Он едва заметно мерцает — и все. Теперь можно аккуратно запечатать конверт и сложить стопку писем на дубовый поднос.

Последнее — черное — письмо лежит отдельно. Лежит со вчерашнего дня — Тимира тренирует волю и открывает письма от Экзаменациума только по пятницам. Хотя вряд ли там что-то новое, но надежду трудно убить.

Она стягивает перчатки — по одному пальцу, медленно, аккуратно. Кладет перед собой конверт и смотрит на него до тех пор, пока руки не перестают дрожать. А потом открывает.

«Тимире Майро, ограниченной в правах по пункту 1.11. При пересмотре дела новых сведений не обнаружено. Предоставленная вами информация сочтена незначительной для созыва комиссии. Оснований для повторного Экзамена нет».

После обеда, который ей накрывает госпожа Ритто в светлой столовой, заполненной медовым южным солнцем, в свете которого лениво танцуют пылинки и тяжело тикают напольные часы, Тимира отправляется на прогулку. Это бесполезная столичная привычка, ведь здесь, у моря, в этот час самая жара. Но кто-то из первых ссыльных магов привез с собой эту традицию, и вскоре весь город вместо дневного отдыха стал выбираться на променад по тенистой аллее, идущей вдоль высокого берега.

Здесь раскланиваются друг с другом, отвечают согласием на приглашения, обмениваются сплетнями, договариваются о дуэлях, тайком подмигивают, обещая вечерние свидания, обсуждают последние новости.

Для Тимиры, как и для других магов, эта прогулка — единственный шанс встретиться с себе подобными. Склонить голову, приветствуя холодно и неприязненно. Проводить друг друга взглядом — для всего города ненавидящим. Считается, что маги не переносят своих собратьев. Особенно ссыльные маги, ограниченные в правах. Считается, что они во всем соперничают, что нет им ничего приятнее, чем отбить друг у друга любовников или завоевать эксклюзивную лояльность пекарей и швей.

Сегодня Тимира дожидается пока на повороте дорожки покажется магиня Гельта — как всегда в винного цвета платье и под тяжелым бархатным зонтом с бахромой. И только тогда протягивает руку к молодому сыну мэра, — как его, Гайл?

Ему лет двадцать пять, а то и больше, но Тимира чувствует себя намного старше. Он так наивно радуется ее вниманию, краснеет, едва ее пальцы касаются его щеки: «У вас тут, кажется, паутинка… ах, нет, это солнечный луч», совершенно не замечая ее взглядов исподтишка в сторону Гельты.

Та проходит, демонстративно не глядя на них, но, когда минует парочку, спотыкается о камень и едва слышно охает. Гайл оборачивается — и видит, как она задирает край платья, чтобы рассмотреть, не сломался ли каблук, «невольно» обнажая молочно-белую тонкую щиколотку. Он столбенеет, совершенно забывая о Тимире.

На секунду или две, пока его взгляд прикован к изящной ножке, Гельта и Тимира встречаются веселыми взглядами и вновь отводят глаза.

Тимира хмурится и дергает за рукав своего неверного поклонника. Тот краснеет еще сильнее и даже начинает заикаться.

Невинные забавы бесконечно тягучего провинциального дня.

Тимира берет Гайла под руку и ведет дальше — мимо отставного генерала, присевшего на скамью у фонтана, мимо портового начальника, еще вчера оставившего у ее окна пышный букет мелких розочек нежнейшего кораллового оттенка. Мимо беседки, где любуется морскими видами приехавший к невесте столичный студент — вот уже которое его письмо с признаниями она вновь оставила без ответа. Студенту не светит даже легкий флирт с полноценной столичной магиней, но он поначалу понадеялся, что осчастливит своим вниманием опальную, а потом попался в сети.

Каждый из поклонников уверен, что другой добился всего того, в чем она отказала именно ему. И Тимира не переубеждает их.

Гайл тревожно наблюдает как провожают ее взглядами все мужчины от двадцати до пятидесяти на этой аллее и так волнуется, что дерзко спрашивает:

— Правда ли, что вчера вы принимали у себя в гостях господина Рохара?

— Увы, на вчерашний вечер у меня не было ни одного приглашения, так что пришлось, чтобы развлечь себя… — притворно вздыхает Тимира.

— Но вечером! Господин Рохар… у него такая репутация! Вы слышали, что он… — Гайл понижает голос: — Контрабандист?

Ну конечно, иначе зачем она приглашала его к себе? Ради сладостей из медовой дыни и россыпей китайского фарфорового жемчуга. Ради этого можно было и потерпеть его общество, но терпеть не пришлось — господин Рохар оказался весьма остроумным и интересным мужчиной. Пока тоже не завел свою шарманку: «Несмотря на то, что вы…»

Как во всех этих людях уживается одновременно и унизительное это отношение к ссыльным как к неполноценным, и желание прикоснуться к ним, и какое-то неестественное преклонение, Тимире совершенно непонятно.

Аллея кончается площадью перед пассажирским пирсом. Сегодня прибывает корабль из столицы, и даже убогие ренегаты-маги не могут отказаться от такого развлечения. В этом городе не так много интересного, и большинство туристов в ярких нарядах сойдут на берег всего на несколько часов. Просто чтобы убедиться, что Ильдаум, окраина страны, и вправду так скучен, как говорят о нем в столице. Некоторые захватят чемоданы и поселятся в пансионатах — кто-то для того, чтобы совершенно точно проверить каждый скучный уголок города, другие — чтобы и вправду отдохнуть и полечить нервы неспешностью провинциальной жизни.

Летом гостей больше, хотя Тимира не понимает, какой толк ехать из жары в еще большую жару. Зимой совсем мало. Но сейчас осень, начало бархатного сезона. Цены в пансионатах как раз снизили на той неделе, и с корабля выпархивает добрых два десятка юных девушек в разноцветных ярких платьях. Гувернанткам, учительницам, нянькам, сиделкам по традиции дают отпуск именно в эти дни — когда жилье и еда им уже по карману, а море еще не успело остыть и можно купаться.

Тимира переглядывается с Гельтой, Амиром, Карсом, Лией и Фелисой — другими магами. Это будет весело. Соревноваться с местными повесами за внимание девушек, привязывать их к себе, развращать слухами, дружить и перетягивать как канат на ярмарке. Развлекаться. И между делом не давать ловеласам испортить милашек по-настоящему. Недели на две, а то и три писем по утрам станет намного больше, они станут пахнуть ландышами, вербеной, лимонником и другими нежными ароматами, захваченными из дома в маленьких рекламных флакончиках.

Но тут на трап выходит грузный господин в цилиндре и на тонких ножках — а между этими двумя явлениями у него огромное раздутое как воздушный шар пузо, обтянутое траурно-черным сукном костюма, — и взгляды магов скрещиваются как мечи.

Господин Фестер, прозванный Хароном. Тот господин, чьи пьяные речи и развязные утешения слышал каждый из них. Тот господин, которому они добровольно отдавали захваченные впопыхах волшебные кристаллы, порошки и серебряные звезды, потому что он уверял, что на месте они им не понадобятся. Господин, который каждому первому снится в кошмарах.

Тот, кто всегда сопровождает магов в ссылку.

Стало быть, сегодня у них новенький.

В тот момент, когда нога в модном сапоге с обвившимся вокруг голенища серебряным драконом ступает на берег, мир вокруг будто замирает. Невольно, случайно, вообще не сговариваясь, ссыльные маги распределились по площади так, что образуется почти завершенное кольцо. Они стараются держаться подальше друг от друга, но получается — ждут прибывшего, и его шаг вперед замыкает их круг. Все вокруг тускнеет, и магия словно цепная молния оббегает всех семерых, связывая между собой.

Это иллюзия. Они лишены права объединяться, они просто не потянут такую энергию. Но как-то, на каком-то ином уровне, это все равно происходит. Прохожие кажутся вырезанными из картона фигурами, призраками, рассыпающимися статуями из песчаника. Живые здесь — только они.

Он молод. Едва ли ему исполнилось тридцать, а если и да, то совсем недавно. Он одет в черное и увешан россыпью амулетов — они прикреплены на груди, на плечах, на запястьях, свисают с пояса, вплетены в цепь, тянущуюся через бедра, сверкают в кольцах на пальцах и десятком серег в ушах. Значит, он уже прошел Экзамен, когда чем-то заслужил свое наказание. Это не редкость, хотя чаще всего в ссылку попадают только припозднившиеся с Экзаменом — именно они хуже всего контролируют силу, накопив ее с возрастом и не сумев удержать в самый острый момент.

Кожаная жилетка, штаны с чешуйчатыми вставками, то ли и правда драконьими, то ли на редкость искусной имитацией, пластины на груди из тонких изогнутых камней. Все это выглядит очень стильно, но главное — по-настоящему помогает в серьезной магии на рубежах или в армии.

Но он слишком молод для настоящего боевого мага. И дерзок. Даже сейчас, в миг наивысшего позора для мага, глаза остро и нагло смотрят из-под спутанных черных волос, падающих на лицо.

И тонкий шрам на шее. Его не видно издалека, но всем присутствующим ясно, что он там есть, потому что иначе быть не может. И он не закрыт ничем — Тимира поднимает руку и касается лавандовой ленты на горле, Амир непроизвольно дергает шейный платок, Карс поводит головой, как будто стоячий воротник его душит, а Гельта справляется с собой и вовремя опускает руку, перебирающую жемчужины на длинном ожерелье, намотанном в несколько оборотов.

Какой-то истинный садист придумал делать ограничитель магии в виде почти невидимого ошейника-шрама. Чтобы не забывали, чтобы помнили, что они на вечном поводке. Чтобы чувствовали как он их душит каждый раз в тот момент, когда в ином случае магия их стихии плеснула бы океанской волной, расколола бы землю трещинами, закрутила бы вихрь или разожгла огненное кольцо.

Все они чувствуют это унижение каждый день и час. Все они обзавелись своими аксессуарами еще в столице. А этот — приехал напоказ.

И поэтому они уже его ненавидят.

Он делает наконец второй шаг и встает рядом с Хароном, заткнув большие пальцы за ремень. За ним выносят тяжелые, окованные черными полосами железа, сундуки. Харон оглядывается и кивком подзывает Гайла. Тот едва не срывается с места, но вовремя вспоминает о Тимире. Увы, его отца-мэра тут нет, а значит, это он должен поздороваться с надсмотрщиком и поприветствовать нового жителя. И взять с собой спутницу — в эту секунду уже поздно прощаться. Гайл и Тимира вместе, под руку, как благонравная пара, идут к трапу, нарушая безупречный магический круг, которого тут не видит никто кроме магов и — Харона.

— Здравствуйте, господин Ха… Фестер, — оговаривается Гайл и густо краснеет.

Тимира хихикает про себя. Успела она испортить мальчика, успела. Харон переводит на нее негодующий взгляд.

— Здравствуй, молодой Гайл, — он не показывает своего гнева. — Прошу тебя передать отцу, что сегодня на ужин в мэрии прибудет новый поселенец.

Он поворачивается к черноволосому, но тот уже в упор разглядывает Тимиру. Как будто ему никто не объяснил, что это запрещено. Как будто его не учили этике ренегатов.

— Это господин Иржи, ваш новый гражданин. Поживет пока в пансионате на горе, а когда схлынет поток туристов, подыщем ему что-нибудь поуютнее.

Пансионат на горе — это рядом с Тимирой. Она сама там провела первые недели в Ильдауме, а потом нашла комнату у госпожи Ритто.

— Да, конечно, я непременно передам отцу, — кланяется Гайл, а Тимира растягивает губы в фальшивой улыбке.

Она жадно разглядывает нового поселенца, чтобы потом от души посплетничать с другими ссыльными магами, обмениваясь разноцветными письмами.

Прямой тонкий нос, злые бесцветные губы, глубоко посаженные черные глаза, очень бледная кожа. Он бросает быстрые взгляды по сторонам из-под спадающих на глаза волос, стараясь делать это незаметно.

«Не такой он и дерзкий», — думает Тимира.

— Господин Фестер, — она кладет ладонь на засаленный рукав сюртука-дирижабля.

Три пары глаз впиваются в ее руку в кружевной белой перчатке — ревнивые Гайла, с отвращением Фестера и черные, страшные, нового ссыльного. — Я бы хотела кое о чем с вами поговорить. Может быть, мой Гайл пока проводит господина Иржи?

Гайл взвивается на «мой», Иржи откидывает волосы и меряет ее взглядом, и только Харон скучает. Результат разговора ему ясен, но Тимира не может не попробовать.

Едва скрываются из виду Иржи с Гайлом и идущий следом за ними носильщик с тележкой, заваленной чемоданами, Харон стряхивает ее руку со своего рукава. Наедине им нет нужды притворяться.

— Придумали что-то новенькое? — брезгливо кривит он губы.

— Господин Фестер, я всего лишь хотела уточнить, доходят ли до Экзаменациума мои письма.

— Вы знаете, что доходят.

— Но читают ли их? Я привела столько воспоминаний и доказательств… Я читала свод законов, я знаю, что имею право на пересмотр.

— Чтобы получить разрешение на повторный Экзамен, вам нужно нечто большее, чем просьба.

— Что же? — Тимира вновь кладет свою ладонь на его рукав. Внутри нее все переворачивается от отвращения, но она знает, что ради того, чтобы снять эту позорную ленту, вернуться в столицу, стать полноценным магом и… убить своего врага, она пойдет на что угодно.

Пухлые пальцы вновь брезгливо стряхивают ее руку.

— Занятные ходят о вас слухи, дорогая. Я-то думал, провинциальные глупости, а оно вот оно как…

Тимира отшатывается:

— Господин Фестер!

— Господин Харон, — кланяется он. — Много ли народу Харон перевез обратно? Вспомни, девочка.

На «девочку» Тимире реагировать смысла нет. Он ответил ей. Практически чистую правду.

— Это все? Из ссылки не вернуться?

— Если только ты не докажешь, что научилась контролировать свою стихию.

— Но в ошейнике это невозможно!

— Значит, невозможно.

— А вторая часть моего прошения?

— Вас не касается, — он снова надевает цилиндр. — Одно могу сказать… а впрочем, и этого не могу. Все, барышня. Вышли бы вы замуж за этого остолопа, катались бы как сыр в масле да подогревали кашку младенцам. К чему это все вообще? Большинство магов так и живут, даром что без ошейника.

— И вам спасибо за совет.

Этот совет ей давали все.

Даже до Экзамена, когда она стояла в черном зале, в полуобмороке от ужаса, глядя на невыносимость высоких, до небес стен, слышала за спиной тихий разговор: «Опять малолетняя. В мое время женщина входила в силу только родив ребенка, а то и двоих. Не удивлюсь, если отправим и эту к морю».

Тимире очень хотелось держать в этот момент кого-нибудь за руку, но мать уже давно не выходила из дома и никого не узнавала, а отец…

Иногда ей казалось, она так рано созрела чтобы однажды убить того, кто лишил ее отца.

И потом, когда все кончилось, она шла по бесконечным черным коридорам, ехала домой, собирала вещи, ехала обратно и потом в порт — уже с Хароном, — ей постоянно встречались какие-то знакомые, которые начинали утешать фальшивыми голосами: «Да зачем тебе эта магия, ты красивая девушка, выйдешь замуж, родишь детишек, было б из-за чего расстраиваться».

На корабле, когда Харон уже принял свою первую порцию, она спросила его: «Там можно будет колдовать?»

«Ну конечно, — ответил он. — Да ради ж бога. Все равно вы ничего толкового сделать не сумеете. Этот модный аксессуар у вас на шейке не просто так».

Домой, к госпоже Ритто, Тимира возвращается быстрым шагом, но поклонники, обрадованные отсутствием главного конкурента — все-таки сын мэра считался в иерархии женихов высшим достижением — буквально бросаются ей наперерез. Она машинально улыбается, подает пальчики, вертит в руках букеты и возвращает их — ах, у моей хозяйки тяжелая аллергия на цветы! Иногда разрешает некоторым, особо отличившимся, прийти перед вечерним чаем, в часы, по этикету предназначенные для приема близких друзей.

Попав в этот город совсем девчонкой, она быстро освоила эти танцы. Одному пообещать впрямую, но передумать, другому улыбнуться, от третьего принять подарок за гранью, но на глазах у всех, чтобы он не мог им пенять.

Но мысли ее далеко.

Научиться контролировать свою стихию. Без черных стен Экзаменациума, но с тонким шрамом на горле, с удавкой.

На вечер к мэру она надевает нежно-сиреневое платье. Не позвать ее не могут — она представлена господину Фестеру спутницей Гайла. Прилично было бы отказаться, учитывая как на дух они с мэром не переносят друг друга. Ему не нужна такая невестка, ее бесят его манеры, но любопытство все-таки сильнее. Иржи новенький, и она первая с ним пообщается.

Ее усаживают по левую руку от Гайла. Рядом с ней его сестра, за которой ухаживает скромный сын учителя музыки. Удивительно, но мэру этот парнишка нравится, и даже вечно раздраженное его выражение лица смягчается, когда он смотрит на эту парочку. На обратном пути взгляд мэра натыкается на Гайла с Тимирой, и он каждый раз морщится, но ничего не говорит.

Иржи сажают ровно напротив, на другой стороне стола, и надзирателя, разумеется, рядом. Огромная темная фигура Харона загораживает свет из окна и перетягивает на себя все внимание, из-за чего беспечные разговоры за столом то и дело осекаются, разбиваясь о темную скалу его молчания.

Говорят о погоде, о балах, о юных гувернантках, о столичных новостях.

Мрачный пришелец сидит молча, почти не прикасаясь к еде и даже не воздает должное знаменитому жюльену госпожи Пат, жены мэра. Оживляется он только к десерту и с таким аппетитом поглощает малиновый суп, что ему наливают вторую порцию, хотя и переглядываются недоуменно. Здесь привыкли, что ссыльные маги скорее застыдят местных своими безупречными манерами. Господин Иржи же этикетом не заморачивается.

После обеда господа удаляются в курительную комнату, замужние дамы собираются в кружок сплетничать, а для молодежи маленький квартет в танцевальной гостиной играет заводные песенки. Тимира ловко ускользает от внимания Гайла и выходит на террасу. Как она и думала, Иржи следует за ней.

На ужин он переоделся и выглядит уже не таким суровым боевым магом как на пирсе. Светлый костюм и кружевные манжеты ему даже идут, несмотря на по-прежнему дикие неусмиренные вихры на голове. Шрам на шее скрывает черный шнурок — ему все-таки подсказали прикрыть его, но он скорее подчеркнул свой статус.

— Неужели вы скучаете тут одна? — он встает рядом, опираясь на мраморные перила. — Где ваш жених?

— Он мне не жених, но не говорите об этом господину мэру, — улыбается Тимира.

— Зачем же вы пришли на этот скучный ужин?

— Было любопытно взглянуть на вас.

— Польщен, — усмехается господин Иржи. — Но можно было устроить это гораздо проще.

— В этом городе — нельзя, — отрезает Тимира.

— Ссыльные тут не общаются между собой?

— Нет, это не принято.

— А если… я бы хотел? — его пальцы гладят кружева на ее ключице.

Иржи наклоняется слишком близко, и Тимира даже оглядывается, не видят ли их из комнаты. Но здешний мир синих теней и холодного мрамора и яркий желтый свет в гостиной, отражающийся в натертом паркете, разделяет магическая граница, в которой даже звуки музыки вязнут и звучат глухо.

Тимира открывает рот, чтобы хлесткой фразой отрезвить наглеца, но их глаза встречаются и мир гулко ударяет в ее голове в барабаны.

Эти черные глаза!

Она уже смотрела в них — не один раз, два! Сначала там, на острове, когда они встретились взглядами — ее испуганный и его… горящий ненавистью.

И потом — в Экзаменациуме с уходящими в высоту черными стенами, которые в одно мгновение заполнились мутной морской водой. И в ее толще она висела, раскинув руки и ноги морской звездой, — не дотянуться до воздуха, не выбраться, не ухватиться. Пыталась вдохнуть, но тугие ленты воды заполняли ее горло. И смотрела вперед — только вперед, в черные глаза убийцы своего отца.

Они и сейчас перед ней — за мутной пеленой воды, не дающей дышать, стискивающей тело. Отшатнулась, вскрикнула — и поняла, что в горле все-таки нет воды, ей показалось, пригрезилось на долгую секунду. И нет, это не он, конечно, не он, его бы она сразу узнала. Господина Тойво. Убийцу.

— Что с вами, Тимира? — Иржи придерживает ее за талию, но она и не собиралась падать в обморок.

Напротив — прямо сейчас она чуть не бросилась на него, чуть не выцарапала горящие глаза.

Тимира мягко убирает его ладонь:

— Вы маг воды? Мне на секунду пригрезилось, что я тону…

Это бы все объяснило. Она боится магов воды, ей кажется, что они только притворяются, что могут сдержать свою силу. Что вот-вот — и волна вновь поднимет ее, захлестнет, убьет.

— Нет, я скорее наоборот. Что вас так напугало?

— Не обращайте внимания, — Тимира почти восстановила ритм дыхания. — Я просто устала, сегодня столько событий!

— А у вас какая стихия? — любопытствует он.

— Моей силе не суждено было появиться. Во время Экзамена другой ученик сорвался и… напал на меня, но это засчитали как неконтролируемый выброс моей стихии и решили, что я опасна. И вот…

— А как вам кажется, какая у вас стихия? — с каким-то болезненным любопытством спрашивает Иржи, наклоняясь к Тимире.

Она только пожимает плечами. Кто теперь поймет.

— А пересмотр дела? Если все так, как вы говорите, нельзя же не узнать, кто именно вызвал волну.

Тимира грустно улыбается:

— Неконтролируемый выплеск, понимаете? Ключевое слово — неконтролируемый. Нельзя спровоцировать или дождаться.

— Можно только сослать как опасного для людей мага?

— Да, — кивает Тимира.

— Вместо того, чтобы научить контролю.

— Это невозможно.

Он скрещивает руки на груди, изучая ее уже не такими страшными черными глазами:

— А что если я вам помогу?

— Зачем? И как?

— По доброте душевной. А как…

В этот момент из-за занавесей выскальзывает Гайл с какой-то девицей, Тимира даже не стала всматриваться. Они так увлеченно целуются, что не замечают, что терраса уже занята.

— Пойдемте вернемся, — полушепотом говорит Тимира.

— Где вы живете? — удерживает ее за локоть Иржи.

— Неподалеку от вас, у госпожи Ритто.

Утро как всегда начинается с писем.

Тимира перебирает конверты и с некоторым трепетом ждет нового оттенка, но его нет. Зачем же он спрашивал, где она живет?

Сплетни которые приносят разноцветные листки, забавляют ее на несколько минут. Говорят, что она застукала молодого Гайла с ведьмой Литой и так взглянула, что у потомственной ворожеи выпали все волосы. В городе считают, что она соблазнила господина Харона на корабле, поэтому он не стал надевать на нее ошейник, и вся магия при ней.

Магички спрашивают, так ли хорош собой Иржи и стоит ли он риска. И не против ли Тимира, если они тоже прогуляются с ним вечерком — увы, молодых красивых гувернеров в Ильдаум отдыхать не присылают.

И еще письма. И еще.

Все она просматривает в перчатках, аккуратная как всегда. И снова достает свой хризолитовый флакон, чтобы пропитать лавандовую бумагу.

Каждый день она пишет письма убийце своего отца. И надеется, что однажды он их прочитает и получит по заслугам.

Но, может быть, он их и вовсе не открывает. Или очень аккуратен. Или они даже не доходят, оседая в бездонных сундуках каюты Харона.

Она немного надеется что если — когда! — ее вызовут на повторный Экзамен, она сможет найти убийцу и задушить голыми руками, даже если Экзамен она провалит.

Когда Тимира обедает, заходит испуганная кухарка госпожи Ритто и сообщает, что к молодой магичке господин. Никого другого столь же бесцеремонного, как Харон, Тимира не знает, и просит позвать его.

Но входит Иржи.

Разумеется, как она могла забыть, что теперь она знает еще одного такого.

Он одет не столь щегольски, как на ужине, но и не столь вызывающе брутально как прибыл. Тимире даже становится любопытно, каков цвет его писем. Но он, как видно, привык решать проблемы лично.

Кухарка приносит тарелки и приборы, усаживает гостя, хоть и неодобрительно косится на Тимиру. Солнце проливается жаркими лучами на пыльную столовую, в которой царит тишина, нарушаемая лишь деликатным постукиванием ложек.

— У вас на обед только суп? — интересуется Иржи.

Довольно невежливо, но Тимира уже привыкла.

— Южная традиция. Днем слишком жарко для мяса, его подадут на ужин.

— В столице именно на ужин принято ничего не есть. Говорят, это сохраняет стройность талии.

— Ну так на то у нас и провинция, — пожимает плечами Тимира, с тоской думая, что вот уже и для нее Ильдаум стал «у нас».

— Куда вы собираетесь?

Тимира действительно встает, чтобы уйти переодеться. Ей пора на прогулку, но гость, похоже, не планирует ее покидать.

— Вам нужно уйти. Одно из условий ссылки для магов — запрет общаться.

— Что ж, придется делать это тайком, — не смущается Иржи.

— Что делать?

— Я обещал вам подготовку к Экзамену.

— Это чушь, — растерянно говорит Тимира. — Нельзя научиться управлять стихией с ошейником. Это как плавать в высохшем озере.

— А если у меня есть секреты? — щурится он.

— И вы готовы отдать их мне? Ради чего?

— Ради ваших прекрасных глаз.

Иржи хватает ее за руку, притягивая к себе на колени.

Тимира обжигается его взглядом, шарахается от прикосновения и пугается до одури.

Ей снова мнится, что тугая соленая вода поднимается изнутри нее, забивает нос и уши, заливается в рот. Его черные глаза опять кажутся ей взглядом того — мальчишки, что прячется в кустах, когда они с отцом загорают на солнечном берегу маленького острова посреди озера. Он привез ее, шестилетнюю, туда на своей спине, чтобы спрятаться от мамы. Их личный необитаемый остров!

Но этот черный взгляд, полный ненависти, волна, которая поднимает отца в воздух — и он задыхается и пучит глаза внутри стен из воды как в бутыли толстого зеленого стекла.

И потом на Экзамене — снова эти глаза, и вода заполняет ее легкие, и нечем дышать!..

— Нет! — Тимира пытается вырваться, но Иржи дергает ее к себе сильнее, и платье рвется, обнажая ее плечо.

— Я уже успел собрать слухи, — зло выплевывает он ей в лицо. — Ты тут перепробовала каждого половозрелого самца. Все женщины города ненавидят тебя. Я готов предложить тебе отменную и очень полезную плату, отчего же именно со мной ты так неласкова?

— Я не такая!

— Все магички такие, мне ли не знать. А ссыльные еще отчаяннее — готовы раздвигать ноги даже перед сосунками вроде твоего Гайла.

Тимире кажется, что внутри его глаз загорается настоящий огонь.

— Ты ведь знаешь, за что меня сослали? — он стаскивает ее платье с плеча еще сильнее, ткань начинает трещать и вот-вот…

Тимира начинает догадываться, за что.

Внутри нее растет ярость и обида, но он держит ее руку, не дает размахнуться, и от беспомощности ярость наливается тугой страшной силой…

Ее ошейник дергается и сдавливает горло так больно, что кажется, голова сейчас оторвется. Тимира вскрикивает, прижимая ладонь к горлу.

Иржи тут же выпускает ее.

Она падает на пол, рыдая и отползая подальше от ублюдка. Соленые как море слезы льются из глаз.

— Значит так, — деловито говорит Иржи. — Я научу тебя управлять мелкой доступной тебе стихийной магией, а ты потом перенесешь эти умения на свою стихию во время Экзамена.

Он встает и делает к ней шаг.

— Не приближайся, ублюдок!

— Приближусь и даже буду тебя трогать. Тебе надо научиться управлять эмоциями — они и есть стихия.

— Я тебя убью.

— Силенок не хватит.

— Сдам Экзамен и убью.

— Обязательно сдашь, — он улыбается.

— Зачем это тебе нужно?

— Может быть, мне просто нравится мучить хорошеньких магичек?

Прогулка, разумеется, отменяется.

Тимира переодевается и выходит к нему в темно-сером платье. При взгляде на нее Иржи почему-то напрягается, хотя плотная ткань и длинная юбка скрывают все, что можно скрыть. Никаких поводов думать, что она на что-то намекает.

— Сними ленту.

— Нет!

— Ты понимаешь, что лента это психические оковы? Шрам не чувствуется, пока не дойдешь до грани, а вот лента постоянно напоминает, чего ты лишена. Сними.

Ленту снимать страшно, будто раздеваться догола. И то, как он смотрит на тонкий шрам ошейника — Тимира предпочла бы раздвинуть ноги.

Но он сглатывает и морщится:

— Будто первый раз смотреть на открытую кость в ране.

— Ты видел такие раны?

— Я был военным магом.

— За что же тебя сослали?

— За баб.

— Врешь же.

— И ты после сегодняшнего в этом уверена? Хорош болтать. Сначала берем огонь. Какое самое простое огненное заклинание?

— Зажечь свечу?

Ужинают они тоже вместе. После ужина продолжают — Тимира напрочь забывает о приличиях, увлеченная новыми знаниями, а Иржи…

Когда рассветает, он потирает воспаленные глаза:

— Ну вот теперь твоя репутация совсем в порядке. От тебя с утра выходит знаменитый кобель столицы и северных рубежей.

— Серьезно, кобель?

— А ты напиши свое лавандовое письмецо подружкам, спроси про Иржи, — от усталости у него вместо ухмылки получается лишь тень ее.

— Откуда ты знаешь, что оно лавандовое?

Впервые за три года Тимира нарушает свой распорядок дня. Позавтракав шестью вафлями, она вскрывает ворох разноцветных конвертов, даже не надев перчатки. Все белые отправляются в огонь запечатанными.

До обеда она спит. После обеда приходит Иржи, и они долго пьют кофе в тени на веранде.

Весть об этом разносится со скоростью звука, и все поклонники Тимиры начинают совершенно случайно прогуливаться мимо ее дома.

— Да уж, поправил я тебе репутацию, — довольно жмурится Иржи.

— Тем лучше, — рассеянно отвечает Тимира. — Когда вернусь сюда уже навсегда, это убережет меня от сватовства.

Иржи наклоняется и резко перехватывает ее руку, так что кофе расплескивается на бледно-желтое платье:

— Ты сдашь этот экзамен, поняла?

Он по-настоящему зол, и в его глазах она видит чернильную тьму облака Армагеддона которое наползает на войска противника. Того облака, после которого и остаются торчащие из плоти белые кости.

Вечером снова приходит время занятий. Разлетаются об пол чашки, выкипает вода в эмалированных тазах, обвивает свечу дикий огонь, занявшись лишь от одного маленького фитилька.

Сложнее всего Тимире дается именно огонь. Иржи хмурится — он знает больше всего трюков этой стихии, его родной. И она тренируется раз за разом, день за днем, до тех пор пока заклинание каждой из стихий, а особенно огня — не дергает ошейник болью.

Тимира почти месяц не писала лавандовых писем.

Сегодня ближе к утру Иржи посмотрел на ее фейерверк — с виду для детей, но стоит чуть добавить силы, и ошейник начинает жать и жечь, — и сказал, что с этим можно хоть сейчас на рубежи. Только ошейник снять.

— А я смогу вызвать саламандру или голема, когда сдам? — то, что фейерверк наконец получается с первой попытки, с виду даже без усилий, поднимает ей настроение до уровня уверенности в экзамене.

— Вряд ли, — качает головой Иржи.

— Почему? А ты умеешь?

— Духов стихии мало кто умеет вызывать. Нужно быть очень добрым человеком, а это явно не я, — скалится Иржи.

— Я добрая.

— Ты страстная, — он ухмыляется, когда Тимира обливает его презрительным взглядом. — Я хотел сказать — эмоциональная. А духи приходят к тем, кто долго усмиряет свою стихию. Чаще всего это те, кто поздно ее открыл.

— Сильф или келпи тоже здорово, но саламандра самая красивая… Жаль, что не смогу.

— Если бы ты была огненной, я б тебя в свой отряд взял сразу после Экзамена, не думая.

— Может, я и есть огненная! — возмущается Тимира.

— Да, — странно морщится Иржи. — Может.

— К тому же, какой тебе отряд, ты же сосланный.

— Да, — снова кивает Иржи. — Я и забыл.

Они стоят и молча смотрят на розовый рассвет над морем.

— Все? — растерянно спрашивает Тимира. — Закончили?

— Все, — кивает Иржи.

— Но что делать, если они опять откажут?

— Не откажут, — говорит Иржи.

И уходит.

Тимира впервые за месяц завтракает одна.

А потом пишет всего одно лавандовое письмо — в Экзаменациум. Без каких-либо новых сведений, без униженных просьб. Один запрос — на повторный Экзамен.

Через три дня на столе у нее лежит черный конверт. В тот день Тимира выбрасывает весь ворох писем в камин, не распечатывая. А на следующий садится на корабль, не взяв с собой ничего, кроме смены белья и одного-единственного платья.

Зал Экзаменациума точно такой, как она его запомнила — черные стены, взмывающие ввысь на невообразимую высоту. Стойки из полированного камня, за которыми стоят члены комиссии.

В прошлый раз за их спинами толпились другие маги, ждали своей очереди. И там Тимира увидела черные глаза убийцы ее отца во второй раз. В ту самую секунду, когда она должна была вызвать свою стихию, он протянул руку — и вызвал свою! И снова она увидела эту волну, только на этот раз на ее гребне был не отец, а она сама.

— Учитывая ваши просьбы, мы решили провести Экзамен в закрытом режиме. Во избежание двояких толкований, госпожа Тимира. Никто здесь не может вас обидеть.

Голос холодный и чистый, но глубоко под ним насмешка.

Они ей так тогда и не поверили. Сказали, что она слишком сильна и неспособна контролировать эту силу, поэтому «лучше ограничить магические возможности Тимиры Майро и отправить туда, где она не сможет никому навредить», как написали в заключении.

Тимира кланяется. Прислушивается к себе.

Она волнуется. Это правильно. Немного эмоций нужно. Но она знает, как сделать так, чтобы это волнение пошло на пользу магии.

Впервые Тимира понимает, что Иржи учил ее вещам, о которых она раньше даже не слышала. Наверное, это тайная военная магия, о которой ходят легенды.

К ней подходит человек с ритуальным кинжалом. Тимира открывает горло — он проводит кончиком лезвия, перечеркивая тонкий шрам, и тот со звоном рвется, словно все это время горло опоясывала струна.

— Начинайте, госпожа Тимира. Мы все ждем.

Тимира поднимает руку и зовет изнутри свою магию. Сначала огонь — маленькое пламя загорается на ладони, но никак не реагирует на эмоции, которые Тимира вливает в него. Легкое разочарование — нет, не взял бы Иржи ее к себе. Не дано ей убивать людей на рубежах.

Хотя… убивать ведь можно и не огнем. Страшная вещь, Армагеддон — самое убийственное заклинание, сжирающее до торчащих костей — это ведь земля. Та, что может вылечить и убить одинаково эффективно. Тимира знает, что это не ее, но все равно делает жест, свивая в воздухе маленькую зеленую спираль, из которой вылезает росток… вылезает и все. Дальше никуда. Тимире и самой скучно.

— Госпожа Тимира, вы демонстрируете свои навыки прикладной магии или сдаете Экзамен? — интересуется скучающий голос.

Ее провоцируют. Правильно.

Надо пойти с другой стороны. Не пробовать все подряд слабые стихийные заклинания, а вызвать изнутри себя то, что дает ей силу.

И Тимира достает из себя свой гнев, свой страх, свою обиду, и…

…ее накрывает толщей воды!

Высокая волна возносит ее между черных стен на своем гребне!

Что?!

Все-таки этот ублюдок пробрался сюда?

Пришел завершить то, что начал тогда, на маленьком острове посреди озера…

Она сидела на коленях у отца, а эти черные глаза смотрели из переплетений веток, она так испугалась тогда!

Отпрянула от отца…

…разом ощутив и ужас, и стыд, и страх, которые запрещала себе чувствовать. Мотнула головой, отпрыгнула.

Рука отца метнулась и схватила ее за запястье:

— Куда ты? Папа с тобой еще не доиграл! Ты же сама хотела с папой на этот островок!

И она барахтается в песке, песок забивает ей горло… да, папа был магом, магом земли, и песок слушался его… а она кричала, кричала, кричала, уже не понимая, что песок смыт с нее волной, что отец высоко над землей в толще воды пучит глаза, дергается, вдыхает воду вокруг него…

А потом волна обрушилась.

На черный пол Экзаменациума.

Окатив солеными брызгами всех, кто стоял там.

Тимира скорчилась в центре круга совершенно сухая.

Потому что это была… ее волна.

В шесть лет она впервые призвала свою стихию, когда убийца… нет, когда Тойво, тот мальчик, увидел их, увидел, что делает ее отец, а она впервые посмотрела на это чужими глазами.

Она убила своего отца.

И забыла об этом.

Десятилетний мальчик мог открыть стихию — шестилетняя девочка нет.

И потом в шестнадцать, когда стояла здесь, в зале Экзаменациума и почти вспомнила все, что случилось десять лет назад, она вновь увидела Тойво, уже отбывшего свой срок в болотных тюрьмах магов, пришедшего тоже сдать Экзамен.

Это тоже была ее волна. Ее.

— Госпожа Тимира, боюсь, что… — голос экзаменатора едва пробивается сквозь шум моря у нее в ушах.

Они хотят остановить Экзамен? Нет!

Тимира поднимается, не глядя в их лица. Прислушивается к себе — обида, боль, злость — вот они, ждут внутри. Но сильнее всего — злость на себя. На то, что она никак не могла понять столько лет.

Она поднимает руку, и из черного пола вновь встает волна — до самого бесконечно далекого потолка Эзаменациума. Стоит, дрожит в нетерпении, готовая обрушиться и переломать кости, высосать воздух и заполнить легкие водой. Но стоит — и Тимира ее держит. Одной своей злостью на себя, дуру, забывшую, спрятавшуюся, ненавидевшую столько лет совершенно невиновного человека…

— Экзамен сдан!

…человека, который провел десять лет в болотной тюрьме для магов по ее милости!

Волна снова расплескивается, окатывая людей за конторками.

— …нелегко с ней будет.

— Да отдадим в армию, тем, кто за нее и хлопотал.

— Такую бешеную только на передовую.

— Да, к Иржи, он таких любит.

— Но ведь не огонь…

— Сказал, все равно возьмет.

Что?!

Да неважно!

У Тимиры подгибаются ноги, но она выходит из черного зала и прислоняется спиной к стене. Отец…

Слез нет. Все невыплаканные слезы собрались внутри нее в могучую волну, которая только и ждет, чтобы выплеснуться и уничтожить любого, кто посмеет на нее напасть.

Все становится на свои места — как была недовольна мама, когда они с отцом уходили куда-то вместе, ее сумасшествие после его смерти, кошмары Тимиры, которые она не помнила. И ее безумная одержимость местью — словно она хотела уничтожить последнего человека, который мог бы рассказать ей правду.

Но правду ей рассказала стихия внутри.

Ее письма!

Пропитанные ядами, пропитанные смертельными проклятиями!

Тимира стоит, не зная, куда бежать.

Потому что отец — что отец? Пусть задыхается в плотной воде, похожей на толстое бутылочное стекло. Пусть так выглядит его ад.

А Тимира должна спасти того, кого ненавидела столько лет.

Из зала выходят переговариваясь экзаменаторы. Господин Э! Тот человек, который читал все ее письма!

Тимира бежит к нему — он даже шарахается, он мокрый, он пахнет йодом и солью.

— Послушайте, я все вспомнила!

— Как и каждую неделю последние три года, — ворчит господин Э. — Вы молодец, Тимира, идите получайте свои разрешения и сертификаты и ждите много писем на этой неделе.

Он заходит в свой кабинет, садится за стол. Тимира следует за ним без спроса. И видит на краю стола ворох лавандовых писем. И рядом такой же ворох — серых.

— Господин Э! Я насчет господина Тойво, — она смотрит на письма. Неужели она столько написала? Это какое-то безумие. А чьи серые? Их не меньше, чем лавандовых.

— Вот неугомонная. Что я скажу вам, Тимира. Вашего отца очень жаль, но его не вернуть, а десять лет болотной тюрьмы для мальчишки и так много. Отпустите и живите своей жизнью.

— Я не могу! Поймите, не он виновен. Я вспомнила. Все случилось из-за меня!

— Что из-за вас? Весь Экзаменациум стоит на ушах три года из-за вас, а до этого вся магическая система стояла на ушах — мальчишка десяти лет убил взрослого мага, сверхраннее пробуждение сил, выгорание… — господин Э выуживает откуда-то полотенце и вытирает мокрую от соленой воды голову.

— Выгорание?

— Ваш господин Тойво, который по вашим свидетельствам убил вашего отца — в нем не нашлось магии во время Экзамена. И в принципе не могло найтись — десять лет это катастрофически рано для выплеска, он выгорел. А то, что потом могло восстановиться — высохло из-за ошейника в болотной тюрьме.

— Мне было шесть! Это еще меньше.

— Я и не говорю, что это был ваш выплеск.

— Но он был мой! — Тимира чувствует беспомощную растерянность. — Я ведь вспомнила… У меня вода. И там была вода.

— Во время рассмотрения дела мы учитывали, что у вашего отца земля, значит вероятно и у вас, как у всех родственников. Ваша мать…

— Не маг.

— Ну что ж, такое редко, но случается.

— А у господина Тойво? Его родителей?

— Огонь, как и у его брата.

Тимира вздрагивает.

Нет, не может быть.

— Если я… дам показания о том, что было на том острове, это поможет?

— А что было на том острове? — устало спрашивает господин Э.

У него глубокие и понимающие глаза. Даже слишком понимающие. К месту вспоминается, что господин Э был другом отца. Потому Тимира ему и писала свои бесконечные — взгляд на стол — лавандовые письма.

— Я не могу сказать сейчас. Но смогу, если будет пересмотр дела.

Господин Э прикрывает глаза на секунду, будто кивает ей.

— Понимаете, госпожа Тимира… Ведь что тогда, что сейчас, у нас есть только ваши слова. Господин Тойво отказывается пояснять свои действия, а с некоторых пор говорит, что ничего не помнит. А вы меняете свои версии с легкомысленностью двадцатилетней девчонки, каковой и являетесь. Надо ли нам будет пересматривать дело вновь, если через год вы вспомните, что туда прилетала рота рубежников на боевых драконах и именно они убили вашего отца? Пересмотр ничего не даст. Но вам на нем, конечно, придется все рассказать.

Тимира понимает намек. Она не хотела бы, но понимает. Остается только один вопрос. Нет, два.

— Почему вы дали мне пересдать экзамен? Проще было бы отказать в очередной раз.

— Это было не мое решение.

— А чье?

Господин Э смотрит на нее, не моргая и не собираясь отвечать. Тогда она задает второй вопрос:

— Где сейчас господин Тойво?

— Сегодня должен приехать. Ему было запрещено появляться в Столице.

— Тоже ссылка? — выходит, он и не мог распечатать ее письма. Скучал где-то в провинциальном городе, ходил на променады, встречал гувернанток в бархатный сезон, развлекался.

— Не такая, как у вас. Все-таки убийц не отправляют в санатории.

Если чувство вины станет еще сильнее, оно просто сожжет Тимиру.

Волна внутри тыкается в нее лбом как большая собака. Не забывай, мол, я хоть и прирученное, но цунами. Никто теперь тебя не сожжет, не закопает, не обидит.

— Он вернулся, потому что я…

— Да, вы теперь официальный маг, госпожа Тимира. Нападение на вас карается смертной казнью, а вы, в свою очередь, можете убить любого не мага и вам за это ничего не будет.

И то, как он цепко на нее смотрит… Вот оно что. Можно было бы спросить, зачем вновь сталкивать их лбами, но теперь уже и не надо. Отвратительно.

— Я могу идти? — она комкает в руках свою сиреневую ленточку. Почему-то хочется надеть ее обратно. И немного — вернуться в Ильдаум. Есть вафли по утрам, гулять по набережной, открывать письма в перчатках… Чертовы письма!

— В вашу честь сегодня вечером организован официальный ужин. Там вы встретитесь с людьми, которые давно искали кого-то такого же…

«Страстного».

— …эмоционального мага воды. Наши соседи, да простят мне разглашение этой военной тайны, попривыкли к огненной магии, нашли методы противоборствовать. Теперь нам нужны специалисты других стихий. Особенно противоположной.

— Господин Иржи будет там? — небрежно спрашивает Тимира, стараясь замаскировать нетерпеливую дрожь пальцев, надевая перчатки.

Господин Э не отвечает.

Она выходит из Экзаменациума быстрым шагом, опустив голову. Сначала она еще убеждает себя, что раз за три года с Тойво ничего не случилось, ему не переслали ни одного ее письма, он не открыл их без перчаток, не вдохнул случайно ядовитый лавандовый запах, то и сейчас несколько минут погоды не сделают. Нет нужды спешить. Но нетерпение внутри погоняет ее. Нетерпение и вина.

Тимира понятия не имеет, что ему скажет — десять лет тюрем, три года ссылки, страшные обвинения, навсегда потерянная магия — что она может сказать? Извини? Но она хотя бы может забрать свои ядовитые письма. Там не только магия, не только яд — сами буквы сочатся ненавистью и злобой. Незаслуженными.

Не того она проклинала.

Тимира трет пальцами горло — шрама-ошейника на нем уже нет, но когда она приближается в мыслях к определенной черте, ей чудится, что она задыхается.

«Я бы взял тебя к себе в отряд».

Может, и правда — на рубежи? Только бы не ходить мимо черного огрызка Экзаменациума, не смотреть в лица всем этим людям, которые знали. Или догадывались.

Адрес она помнит наизусть. Она выводила его почти каждый день на лавандовом конверте. Она помнит его лучше, чем собственный.

Темный дом кажется необитаемым. На окнах несколько слоев паутины с хрупкими оболочками мух в ней, осиное гнездо над тяжелой входной дверью, жухлая трава стелется прямо на пороге.

Тимира останавливается и выдыхает. Значит все-таки не вернулся. Ему-то куда торопиться, верно? Это она летела сюда менять судьбу и… мстить.

Но где хранятся ее письма? Неужели почтовая станция стала бы держать у себя три года стопку цветных магических конвертов? Хотя, может, и стала бы.

Тимира толкает дверь — и она поддается. Страх накатывает с новой силой, сжимая горло отсутствующим ошейником, и она рвется внутрь, в темноту, туда…

Где за столом в очень пыльной комнате, среди шкафов и кресел, накрытых тканью, сидит Тойво — он постарел — или пока еще уместно говорить, что повзрослел? Но глаза остались прежними — и в них то, что она принимала за злобу, за ярость — но это не они.

Это… она задыхается и никак не может преодолеть перехваченное горло, потому что видит в его руках свой конверт, в руках без перчаток. И на одном конце стола лежит стопка таких же лавандовых писем, а на другом — темно-серых, как в кабинете господина Э.

И разом прозревает, понимая реакцию Иржи на темно-серое — цвета его писем! — ее платье, то, почему и зачем он прибыл в Ильдаум и явился к ней самой, связывает воедино все оговорки и задыхается от этого прозрения. Как же должен был Иржи ненавидеть ее за брата! И все-таки он простил… А простил ли брат?

Тойво тоже видит ее и так резко встает, что его стул с грохотом падает.

Между ними открывается пропасть дрожащей силы, за спиной Тимиры встает волна цунами, а он… силуэт начинает дрожать, и она понимает, что сейчас ее волна накроет его, ее волна привыкла защищать ее, привыкла приходить, когда черные глаза смотрят на нее с… теперь она понимает, что все это время там были сострадание и боль. И тогда, на острове, и в Экзаменациуме, и сейчас. Те сострадание и боль, которые сильнее любой обиды, даже такой страшной.

Он откладывает ее письмо на стопку таких же лавандовых конвертов, и из-под его пальцев взвихряется пламя, в котором пляшет огненноглазая саламандра. Его саламандра.

И лавандовые строчки корчатся под ее лапами, вспыхивая зеленым там, где огонь касается яда, черным, где проклятий, и алым, где просто злые слова. И бумага расползается на черноту, оставляя только обрывки слов, а потом не оставляя и их, когда сквозняк сдувает со стола легкий пепел.

Content

Ашира Хаан
ЛАВАНДОВЫЕ ПИСЬМА