Ашира Хаан

МОЙ СЕРОГЛАЗЫЙ

— У него будут серые глаза, у твоего эльфа! Светлые! Светлые! Такие светлые, что кажется, будто в лед вмерзло серебро! Не пропусти Самайн! Наблюдай!

Костистые смуглые пальцы с траурной кромкой ногтей скребли и скребли по рукаву моей блестящей куртки, отчаянно пытаясь зацепиться. Я не могла отвести глаз от безумия, корежившего черты лица маленькой темной женщины в мужском пальто не по размеру. Из-под него радужным ворохом рвались юбки — много юбок, целый карнавал юбок. Пышных, шелковых, цветастых, рваных, вышитых, ворованных.

Другие цыганки давно ушли вперед, но эта все не могла от меня оторваться, все заглядывала в глаза, пыталась донести что-то.

Какого эльфа? Что за Самайн? Лед? Серебро?

Мне было семь.

Мама отошла ненадолго в магазин, а я попросилась посмотреть на музыкальный фонтан, пообещав, что не сойду с места, буду ее ждать. И вот когда струи доиграли, музыка стихла и разноцветные фонарики загорелись ровным желтым светом, на толпу собравшуюся у бортиков налетели цыганки. Десятка два шумных золотозубых женщин с детьми, привязанными к телу широкими платками или цепляющихся за юбки.

— Дай погадаю молодая!

— Всю правду скажу!

— Порча на тебе, дорогой!

— Соперницу вижу с темными волосами!

— Не ходи за ней, опасайся змеи, что жалит молча!

Под шумок опустошались карманы, меняли владельцев кошельки, спрятанные недостаточно глубоко, нечувствительно соскальзывали часы, браслеты и цепочки.

Кто-то отдавал деньги сам, получая взамен связанные нитками веточки, кто-то кричал: «Грабят!», прижимая к себе сумку, но волна шума катилась дальше, а вслед за ней шли стражи порядка. Они сочувственно кивали, обещали завести дело, сердились вместе с ограбленными но явно были в доле, показывая окружающим, что сюда лучше не соваться с попыткой восстановить справедливость. Здесь и так есть профессионалы в этой области.

А эта цыганка отстала от стада. Нашла меня. Зачем? Что возьмешь с ребенка?

У меня не было денег, а из драгоценностей на меня было только пластиковое колечко на пальце. Но она и не хотела от меня ничего. Она остановилась в метре от меня, уже пройдя вперед. Резко, словно ей выстрелили в спину. Обернулась — и черные ее глаза стали безумными.

— Твой сероглазый! Будет твой!

Я не знала, что делать, мама никогда не говорила мне о таком. Я просто смотрела на нее и не понимала, что происходит. Видела как женщины снимают кольца, благодаря за гадание и тоже сняла свое колечко с леденцового цвета пластиковым камушком. Вложила ей в ладонь — и бегом оттуда!

Бежала далеко, мимо людей, магазинов и киосков, мимо узкоколейки, свалки и тяжело пахнущего креозотом входа в подземелье. Почему-то ужасно его испугалась, бросилась прочь, зажмурив глаза, очутилась между огромными контейнерами, заблудилась там — и вдруг вышла на поляну цветов. Наверное, это был склад торговцев розами, но я запомнила только огромное поле с яркими желтыми, красными, оранжевыми, фиолетовыми, синими, белыми цветами. Густой их запах кружил голову и сводил с ума. Я почему-то вспомнила, как Элли чуть не заснула навсегда на маковом поле и подумала на грани потери сознания, что тоже останусь тут навеки. Но на поляне вдруг появился огромный и черный как медведь мужчина с четками в руке.

Посмотрел на меня мутным взглядом и спросил:

— Как тебя зовут?

— Таня… — зачем-то соврала я.

— Пойдем, тебе тут не место, — сказал он, взял меня за руку и вывел на площадь, где мама уже орала и плакала, пока ее утешали три человека в форме и служебная собака. Мама бросилась мне на шею, обняла, наорала, снова обняла, оглянулась, но не было уже никого — ни собаки, ни мужика, ни цыганки. Все растворились в городском шуме, а я забыла про тот случай.

До поры.

* * *

Это был невероятно солнечный майский день из тех, что долгие годы помнятся потом как счастливые, хотя ничего особенного вроде бы не происходит. Запотевший бокал с ледяным пивом, нахальные воробьи, клюющие картошку фри, запах сирени, ивы, полощущие длинные плети ветвей в прозрачной воде пруда. Блики солнца от воды, чистое голубое небо и попсовая песенка с другой стороны бульвара, в которой внезапно, именно сейчас, слышишь самый главный смысл.

Ничего особенного, но из таких дней складывается жизнь, такие дни становятся символами счастья, и все в них кажется потом, спустя годы, значительным и важным. Во всем видятся добрые знаки.

Не помню, что мы отмечали. Чей-то день рожденья? Чей-то экзамен? Диплом, свадьбу, рождение ребенка? Просто соскучились друг по другу за долгую зиму и решили собраться на летней веранде у воды, чтобы поболтать и выпить?

Все может быть. Иногда нам не нужно было повода, мы просто любили болтаться вот так, все вместе, одной большой компанией случайно прибившихся друг к другу людей. Однажды кто-то привел своего одноклассника, другой захватил сестру, третья познакомила бойфренда, и он влился как родной — так и набралось десятка полтора человек. Кто-то приходил на встречи чаще, кто-то реже, от кого-то не знали, как избавиться, по кому-то скучали.

Я чувствовала себя в тот день невозможно красивой. Белое шифоновое платье с яркими цветами, серьги-колокольчики в ушах, накрашенные ресницы, босоножки на тонком каблуке — такой красивой и свободной можно быть только в девятнадцать, когда весь мир на ладони, вся жизнь впереди и ничего-ничего не может омрачить самый лучший день.

Улыбнись любому мужчине — и он пойдет за тобой на край света.

Я знала, кому я сегодня улыбнусь. Чьи поцелуи будут пахнуть майской ночью, чей шепот будет сливаться с шелестом сирени, под которой мы остановимся, чтобы целоваться еще и еще, не отпускать друг друга и верить в долгую жизнь вместе — до рассвета.

Такие вещи всегда происходят случайно. Живешь-живешь, дружишь, болтаешь часами по телефону, влипаешь в забавные истории, пьешь в одних компаниях, возвращаешься ночью пешком по безмолвному городу — и пока все в порядке. А однажды просыпаешься утром и понимаешь — я его люблю. Вот его. Точно-точно.

Мы с Ником уже не раз целовались и однажды почти переспали, но потом решили, что негоже портить такую отличную дружбу. Много раз он намекал, что не против продолжить общаться в другом качестве, но я только смеялась. Он писал мне длинные письма и дарил многозначительные подарки. Пел песни, глядя мне в глаза, и что-то внутри сладко дрожало от понимания, что только от меня зависит, чем закончится вечер.

Все сегодня ждали Ника. Кому-то он обещал книгу, кому-то — набор дайсов погонять, кому-то был должен пиво, а кто-то хотел рассказать свежую сплетню.

Но я ждала его сильнее всех.

Потому что в моем сердце из тлеющей искры наконец-то вспыхнул огонь. И погасить его было уже невозможно.

Я помню последний счастливый момент этого вечера — когда сощурилась на блестящую гладь воды, отхлебнула горько-холодного пива и услышала:

— О, Ник! Наконец-то!

В груди екнуло ярко и счастливо, захватило дух, как на качелях, и я повернулась к аллее, ведущей к нашему кафе…

А там… А по ней…

Ник был как всегда прекрасен со своими длинными русыми прядями, в беспорядке падающими на плечи, в темно-синем пиджаке с россыпью значков на лацканах, в джинсах-клеш, немного старомодных, но очень ему идущих.

Он шел и улыбался нам, и щурился на солнце…

…и держал за руку девушку. Она едва доставала ему до плеча, была смуглой и черноглазой, одетой в джинсовый комбинезон и смешные полосатые носки.

И смотрела на Ника… как я. Не скрываясь, с гордостью и любовью. Ей было даже не очень интересно, куда он ее ведет — в лице читалось только обожание, восторг и счастье, что она вот тут, с ним.

А потом он наклонился и что-то шепнул ей на ухо и поцеловал. Легко и привычно, словно делал это уже тысячу раз. Наверное, уже и делал.

Мне показалось, что мир заволокло тьмой.

Я даже оглянулась на небо — неужели будет гроза?

Но оно оставалось безоблачным и солнечным, как и секунду назад.

Только блики на воде теперь слепили, холодный бокал морозил пальцы, а горечь в пиве стала невыносимой, словно оно мгновенно испортилось.

— Привет, — сказал Ник. — Это Айла. Ходила с нами в пещеры.

Этого обычно хватало для знакомства.

Только мне сейчас было мало. Я хотела знать — когда? Когда это случилось? Почему он не рассказал? Почему я не почувствовала?

Как вышло, что я выбирала с утра платье, мурлыкала песенку, надевая босоножки, красила ресницы под радио, чувствуя, как меня распирает радостью, а он в это время касался своими длинными пальцами ее тела, раскрывал ее губы, вжимался своим горячим телом, забирая себе эту девушку, а я не чувствовала? Не предчувствовала, не ощутила этого?

Не поняла.

Ведь спустя пару недель они узнали, что именно в тот день, в день нашей встречи, она забеременела. И, конечно, Ник женился. Как он мог поступить иначе, мой Ник? Дочка родилась слабенькой, требовала внимания, Айла не могла найти даже надомную работу, и он набирал все больше и больше халтур, чтобы прокормить молодую жену и дочь, снять квартиру и съехать от родителей, купить одной новые игрушки, другой красивые платья, чтобы у них было мясо, были фрукты и врачи, была машина, на которой ездить, когда нужно срочно в больницу.

Нет, я не чувствовала, не знала, не предугадала. И того, что случится позже — тоже.

Я просто сказала:

— Привет, Ник, — а потом улыбнулась и сказала: — Привет, Айла.

И отпила еще один невыносимо горький глоток из бокала.

Надо было куда-нибудь отойти. Выдохнуть, пережить, выкричать в безмолвном крике.

Я извинилась и выбралась из-за стола. Ник проводил меня взглядом, но это уже было неважно. Дурацкое платье цеплялось подолом за все подряд, каблуки трещали, попадая в щели между досками веранды. Увязали в мягкой земле, из которой пробивалась робкие травинки будущего газона, но я все равно шла и шла, пока не уперлась в чугунную ограду сквера. Вцепилась в нее пальцами и несколько минут просто жадно дышала липким горячим воздухом с запахом тополиных почек. Потом достала сигареты и выкурила одну за другой сразу три, тупо глядя себе под ноги. Дым никак не насыщал, только проходил через все тело темной шершавой волной.

Невидящим взглядом я шарила по темной земле, пока он не уцепился за странный блеск под корнями дуба, наполовину вросшего в ограду. Я сделала шаг, нагнулась — и подобрала старинного вида кольцо. Золото давно потускнело, но солнечный луч отразился в крошечном камушке, спрятанном в переплетении листьев и цветов, украшающих неширокий ободок.

Я выбросила недокуренную сигарету и дошла до воды, плескавшейся о деревянный причал. Присела на корточки, безжалостно пачкая светлый подол платья и прополоскала кольцо в пруду. Протерла пучком травы и надела на безымянный палец на левой руке, единственный, на который оно налезло и с которого не сваливалось.

И вернулась к своим.

Кольцо туго обнимало палец, напоминая о себе, пока я смотрела, как Ник целует свою Айлу и думала — а зато… Зато… Зато у меня тоже есть жених. Видишь, Ник? Видишь кольцо? Это мне жених подарил!

Я заказала коктейль с виски, но пить его не хотелось. Так и стоял высокий бокал, и льдинки в нем неумолимо таяли. Ник все шептал что-то на ушко той, кто была не мной, шептал, и по лицу ее расползалась счастливая и чуть смущенная улыбка.

Иногда так хочется умереть. Деться куда-то из этой реальности, в которой все плохо, плохо, плохо, невыносимо! Не сколько перестать существовать, сколько перестать испытывать боль. Пусть оно прекратит болеть! А если нельзя, то пусть прекращусь я.

Но «теперь не умирают от любви» и вместо вечной пустоты мир мог предложить мне только тяжелое забвение алкоголя да половину пузырька успокоительных капель, найденных в глубине холодильника. Они никак не спасали от черной тоски, но погружали в сон после долгого дня, который должен был быть самым счастливым, а стал…

…тянулась как горячий гудрон. Темнота обволакивала, прятала цвета, прятала формы, играла тенями, до неузнаваемости меняя силуэты реальности. Какой реальности? Я не понимала, где я. Пахло ночью и свежей землей, по коже скользил теплый ветерок. Небо над головой колыхалось словно живое, и в прорехи туч то и дело проливались лунные блики. Они высвечивали то глянцевую темно-зеленую поверхность резных листьев, то яркие, будто пластмассовые ягоды, то покрытую мхом поверхность серого камня с выбитыми на нем именами и цифрами.

Кладбищенские дорожки убегали из-под ног, сталкивая меня на траву у могил, на неровную, проваленную землю, в которой я увязала босыми ногами, а остролист резал пальцы, если я пыталась ухватиться хоть за что-нибудь.

Он соткался из теней, сам как набор изломанных форм без четких границ. Стоило сосредоточиться и осознать, что острый угол — его локоть, как вдруг оказывалось, что это край скособоченной плиты, и лунный плеск высвечивал годы жизни — сто лет назад, сто пятьдесят лет назад, совсем юное кладбище, не познавшее чумы.

Я стояла на холодной гладкой плитке, не осмеливаясь шагнуть ни в одну из сторон — везде меня подстерегали опасности. Но он протянул руку, длинные пальцы обвились вокруг моего запястья, и я вдруг оказалась на холме рядом с высоким мрачным зданием склепа. В тусклом, спрятанном под вуалью облаков лунном свете, видно было расстилающееся под нами кладбище с перекошенными кельтскими крестами и зарослями остролиста меж могил.

— Ну, здравствуй, жена моя…

Его дыхание пахло медом и розмарином.

Он стоял слишком близко, но черты лица было не разобрать — тени метались и меняли мир вокруг до неузнаваемости.

— Поцелуешь?

— Кто ты?

Стоило мне спросить — и оказалось, что мою кисть обвивает побег дикого винограда, а не рука. Я брезгливо стряхнула его на землю — гибкая плеть зашипела и уползла вниз с холма.

Луна на секунду выглянула целиком, мгновенно залив молочным светом окружающий мир. Крутнувшись вокруг себя, я попыталась найти того, кто говорил со мной, но повсюду была только серебристая трава, кусты, могилы и оплетающие их тропинки.

Снова набежали тучи, а чей-то голос, насмешливый и злой, прошептал мне прямо на ухо:

— Твой муж. Ты ведь надела кольцо, поклялась водой и травой, признала меня своим женихом. Всего один поцелуй — и мы вместе навсегда.

Я дотронулась до кольца на безымянном пальце. Ощутила кожей неровности цветов из золота, остроту маленького камня среди листвы.

Мой воображаемый жених пришел ко мне во сне. Забавно. Всего один поцелуй?

— Зачем это мне?

— Зачем?.. — он, казалось, удивился.

— Зачем?.. — прошептал ветер в высокой траве.

Зачем?

Тени соткались вокруг моего запястья в длинные пальцы, погладили, провели по руке до локтя — за движением следовали разбегающиеся мурашки, словно от холодного ветра, но само касание было теплым.

Я вздрогнула, почувствовав невесомый поцелуй в шею — сзади, где еще мгновение назад никого не было. А сейчас острые и влажные касания следовали невидимому узору вдоль позвоночника.

Язык сменили сухие губы, поймавшие пульс в ямочке у ключицы, коснулись подбородка, скулы, лба. Когда они оказались слишком близко от моих губ, я почти почувствовала вкус меда на них и отшатнулась, уклонилась от поцелуя.

Смешок.

— Разве ты никогда не мечтала о любви?

— Все мечтали.

— О том, что рядом будет кто-то, кто всегда поймет тебя.

— Да.

— Примет после любой ошибки.

— Невозможно.

— Никогда не оставит.

— Так не бывает.

— Бывает.

Танец продолжился. Лунный свет словно избегал его, разбрызгиваясь по листьям и надгробиям, но не задевая тень, скользящую вокруг меня. Длинные пальцы касались плеч, порывом ветра гладили по волосам, губы целовали веки, но стоило мне повернуться, как тени разбегались в стороны, открывая вид на старое кладбище.

И голос снова шептал в самое ухо, а тени сплетались опять за спиной.

— Хватит!

Я попыталась разогнать тени, словно назойливых мошек.

— Тебе не нравится? — удивился голос. — А так?

Тени вынырнули из-за плеч и слились в высокую темную фигуру, закрывшую луну, закрывшую все. Холодной сталью блеснули глаза на фоне темноты, и мой жених прижал меня к стене склепа. Колено раздвинуло мои ноги, пальцы больше не были деликатны как ветер — нет, они задрали тонкую пижамную маечку и плотно обхватили мою грудь.

Голос стал материальным и еще более злым, чем раньше:

— Хочешь так? Просыпаться, умирая от желания отдаться мне?

Твердое тело прижало меня к шершавому камню, пальцы рванули ворот футболки, губы коснулись кожи и ее тут же обжег укус.

— Сразу перейдем к первой брачной ночи?

Пальцы соскользнули с груди, короткой лаской коснулись живота и замерли между ног.

— Поцелуй меня… — и внутри живота вспыхнула горячая звезда, раскрылась яркой и сладкой болью.

Я всхлипнула, попыталась оттолкнуть его, но насмешливая тьма расплелась прямо под моими пальцами — вместо твердой груди мои руки провалились в ватную пустоту, а его пальцы взвели напряжение до ослепительной искристой высоты.

И в этот момент он снова склонился надо мной, резкое дыхание опалило июльским полднем:

— Поцелуй меня.

Это был приказ. Требование. Ультиматум.

Поцелуй — или никогда не закончится это тягучее длинное движение пальцев.

Поцелуй — или так и останешься на ночном кладбище с огнем, горящим в венах и голодной тьмой между ног.

Поцелуй — или…

Я нащупала кольцо на пальце и сдернула его, едва сумев заставить себя последней искрой воли в затуманенном разуме…

…ни искала, кольца нигде не было. С утра я перерыла всю постель, отодвинула диван от стены, поискала даже в щелях у плинтусов, но оно как провалилось. Словно и не существовало. И странного сладкого сна тоже не снилось.

Мой жених ушел.

* * *

— Ты собрала чемодан?

— Ну конечно я собрала чемодан, а ты как думаешь? За три часа до вылета в танчики играю?

— Не рычи, я о тебе забочусь.

— Ты бы хоть повернулся для этого.

— Нет никакой необходимости.

Семь лет брака дают разрешение вяло ругаться, не прерывая своих занятий. Мне можно не прекращать поиски переходника для розетки в горе хлама в первом ящике комода, в котором вечно скапливается куча ерунды. Наверное, туда проще засунуть вещь, проходя мимо, чем думать, где ее место. Теперь там наполовину сгоревшие свечи, прищепки, ручки, ножницы, спирали от комаров, пакетики удобрений и конфеты с лакрицей. И где-то еще переходник на британскую розетку.

Тратить десять фунтов в аэропорту ужасно жаль, лучше на эти деньги купить фиш-н-чипс и отпраздновать сбывшуюся мечту. Целая неделя в Англии — пусть даже четыре дня заняты рабочими встречами. Зато есть целых четыре вечера в Лондоне и три полностью свободных дня — на Стоунхендж, Йорк и Бат.

— Мне взять красное платье или серебристое?

— Бери оба.

— Я растолстела, в серебристом как сарделька в оболочке.

— Сядь на диету.

— За два дня до вечеринки не успею похудеть.

— Тогда красное.

— А оно не вызывающее? Сиськи-то стали больше и вываливаются из декольте, посмотри.

— Все нормально.

— Ты даже на сиськи не обернулся!

— Что я там не видел?

Ему семь лет брака позволяют не поворачиваться даже с мотивацией в виде голых сисек жены. Там у него как раз собралась группа в рейд, начинается бой. Платье потом, сиськи потом, секс… Тоже потом.

Он прекрасный муж, я рада, что мы наконец встретились после долгих лет моего одиночества. В какой-то момент я уже начала подумывать сходить к колдунье, проверить нет ли на мне венца безбрачия. Меня вообще редко приглашали даже на первое свидание, еще реже звали на второе и вообще никогда на третье. Я не страшная, не тупая, не зануда… Просто как заколдованная.

Но психолог сказал, что мне просто надо отпустить мою юношескую любовь, открыться новому. И всему говорить «да». Такой тренинг. Неделю на все — «да».

Да — поехали на рок-фестиваль?

Да — будешь курить?

Да — останешься ночевать?

Да — давай ко мне?

Да — оставайся.

Да — давай поженимся, вот ребята обхохочутся.

Удачный получился брак. Две кошки, нормальная зарплата и работа на дому. Его мама умерла, так что никакой злобной свекрови. Дети — лишнее.

— Господи, ничего без меня не можешь! — прошипел дорогой муж.

— Это была моя фраза!

Он бросил быстрый взгляд на экран, но группа все никак не собиралась, так что можно было потратить пару минут на непутевую жену. Подошел и просто вытряхнул ящик на пол.

— Ну спасибо! Так стало гораздо лучше!

Я нагнулась и подобрала подкатившееся к ногам кольцо. Ветка с листьями и цветами, маленький камушек. Ух ты, я его помню. Нашла в парке у пруда.

— Прикольное кольцо. Кто его тебе подарил? Я не видел.

— Ревнуешь?

— Господи, ну о чем ты говоришь. Вот твой переходник.

— Эй, а убирать кто будет?

— Потом…

* * *

Стоунхендж оказался совсем маленьким и невзрачным. Совсем не оправдал мои ожидания. Вместо гигантских камней, возведенных мудрыми друидами с помощью древней магии — какой-то местечковый ниочемный памятник. За ограду, к самым камням, не пускали. Приходилось смотреть издалека, от этого разочарование было только сильнее. Зеленая трава, конечно, смотрелась красиво, но толпы людей на фоне все портили. Конечно, я послушала лекцию в плеере, обошла холм по кругу не меньше десяти раз, нашла Пяточный камень, над которым появляется солнце в день солнцестояния, но и все, на этом можно было возвращаться.

Украдкой оглянулась — одна группа туристов уже ушла, вторая как раз отвернулась, им рассказывали про более древние захоронения неподалеку. Положила ладонь на шершавую поверхность Пяточного камня. Вот теперь, когда я прикоснулась к настоящей истории, к камню, который семь тысяч лет назад был частью друидской магии — я успокоилась. Не зря ездила.

Звякнуло золото о камень — найденное дома кольцо я машинально надела на левую руку, зеркальным отображением моего обручального. Закрыла глаза, пытаясь ощутить… что? Магию? Историю?

Хоть что-то.

Это место, где рождались эльфы. Дороги, по которым бродили фейри. И… ведь скоро Хэллоуин — через два дня. Самайн. Обещанный мне в детстве цыганкой эльф так и не явился. Не стоит фейри забредать в наши холодные земли, и вправду вмерзнут в лед вместе со своими серыми глазами.

Ничего.

Я не ощутила ничего.

Просто старые камни.

Даже как-то обидно.

Я прошла мимо группы туристов, увлеченно топающих к Пяточному камню. Хорошо, когда у людей нет особенных ожиданий. Хочешь — Стоунхендж, хочешь — статуя королевы Виктории — все одинаково интересно. Можно еще платформой 9 и 3/4 заполировать, там ровно столько же настоящей магии, сколько и тут.

Я посторонилась, пропуская людей и вдруг увидела такие светлые

…как будто белые…

…словно серебро вмерзло

примерзла к месту…

…в лед.

от этого взгляда.

Дохнуло ледяным ветром на пустошах, воющим между камней на вершине холма.

Медовым запахом разнотравья.

Розмарином и холодным соком ягод остролиста.

Где-то каркнул ворон, выталкивая меня из шокового кокона обратно в реальность.

Где я стою и пялюсь на незнакомых людей.

Смотрю в серые глаза.

На розовом пухлом лице лысого англичанина.

На нем куртка и вязаная шапочка, рядом идет жена — сухощавая женщина лет сорока пяти. И дети. Трое отпрысков, измазанных в шоколаде.

— Дарлинг, ты идешь?

— Мам, хочу писать.

— Любовь моя, подержи Марка.

— Мам, меня тошнит.

— Элли, не убегай далеко.

— Мам, Джеймс отнял у меня шоколадку.

— Сладкая, потерпи, вернемся — куплю новую.

— Мам, пап, смотрите, ворона!

…показалось.

Я стояла, хватая воздух ртом. Показалось. Пригрезилось. Сама себе сочинила.

Так ведь?

Семейство уходило все дальше, мое сердце меняло барабанный бой на легкую капель, солнце больше не ослепляло и воздух не пах медом и розмарином.

Я смотрела им вслед — просто потому, что смотреть еще куда-то не получалось.

А он оглянулся.

Посмотрел мне в глаза прямо и долго, приморозив к месту прозрачным ледяным серебром.

…не может быть.

* * *

— Сегодня Хэллоуин! Дети пойдут за конфетами по соседям. Хочешь с нами? У меня есть шаль-паутина. Нарядим тебя ведьмой, покрасим волосы в черный лаком, отлично получится!

Коллега собирала папки, закрывала лаптоп — с работой мы закончили. Все, завтра вечером самолет, я еще успею по музеям, а сегодня…

— Почему бы нет, — пожала я плечами.

Мне уже казалось, что случившееся в Стоунхендже — игра воображения. У большинства британцев серые глаза. Мужчина оглянулся, потому что я подозрительно на него пялилась. Мне просто очень хотелось магии и чуда, вот я и вообразила себе невесть что.

В конце концов, фейри не бывают толстенькими лысеющими мужичками с детьми и женой. Особенно тот фейри, кто…

Я взглянула на кольцо на своей руке. Тот, кто приходил ко мне во сне, был другим. Я помнила его пальцы — слишком хорошо. Конечно, за пятнадцать лет он мог жениться и растолстеть, но какой же он после этого фейри?

— Отлично! Куплю вина по дороге!

Три ведьмы: я в черном платье и паутине, с черными волосами и алыми губами, коллега в остроконечной шляпе и маске с длинным крючковатым носом и ее сестра в блестящем комбинезоне и на высоченных каблуках.

Вино, перелитое в художественно запыленную бутыль темного стекла с надписью «Волшебное зелье».

Чудесные дети: в костюмах пирата, феечки Винкс, вампира и привидения.

Дома, украшенные тыквами, скелетами, разноцветными огоньками. Хозяева этих домов, радушно открывающие двери на вопли: «Trick or Treat!» и щедро отсыпающие конфет в ведерки.

Теплая, несмотря на конец октября, ночь.

Все это было прекрасно до тех пор, пока за очередной дверью, увешанной силуэтами летучих мышей и пауков, не оказалась добропорядочная семейная пара с двумя рыжими мальчишками-близнецами — один в дьявольских рожках, другой с ангельским нимбом. Красавица-жена, такая же апельсиново-рыжая, как парни, раздавала кексики с торчащими отрубленными пальцами и разноцветными червяками, а стоящий за ее спиной высокий, худой как жердь, муж…

Я сглотнула.

…не отрываясь, смотрел на меня знакомыми серыми глазами.

Жена другая, лицо другое. Глаза те же.

Так и я теперь брюнетка. Такая уж ночь. Все мы меняемся.

Только из открытой двери дует ледяной ветер пустошей и слышится карканье воронов.

— Давайте взрослые тоже подойдут, у нас есть и для них угощения, — говорит он, глядя только на меня.

Алкогольный мармелад в виде окровавленных глазных яблок — это вкусно, особенно после того, как закончилось вино в волшебной бутыли. Двум из трех ведьмочек в этом доме нравится больше остальных. Только мне чудовищно страшно, потому что цепкие пальцы сжимают мое запястье, шипящий голос вливается в ухо как яд:

— Ночью я приду за тобой, жена моя. Нынче же ночью. Не убегай.

* * *

— Ой, что-то я так напилась, что не рискну за руль. Наверное, мои новые таблетки действуют. Давай подождем Оскара? Он должен уже скоро вернуться. Или оставайся здесь?

Я не хотела оставаться в ее доме. Слишком близко к тому, кто смотрел на меня знакомыми серыми глазами с незнакомого лица. Но что ему помешает найти меня и в лондонской гостинице?

— У тебя кофе есть? Нормальный, молотый?

— Посмотри в шкафчике. Но я хочу спать, прости, не буду варить.

— Сама сварю.

Я знаю, это глупо, невозможно не спать вечно. Но, хотя в прошлый раз все это началось в России, сейчас мне кажется, что стоит продержаться до аэропорта — и сероглазый не найдет меня на высоте в семь тысяч миль. А потом и вовсе потеряет в унылой безнадеге московского ноября.

Просто кофе.

Сейчас кофе, завтра музеи, а послезавтра будет уже новый день. Любимый муж, овсянка на завтрак и никаких волшебных фейри и их колец.

Я машинально провела кончиками пальцев по узорам на золотом ободке, укололась о камень. Стоило снять его и выбросить. Но… почему-то не хотелось. Когда я начинала об этом думать, на меня накатывала скука. Ну не сняла и не сняла, разве в этом дело?

И раздражение. В конце концов, при чем тут кольцо! Главное — не спать!

Кофе зашипел, переливаясь через края джезвы. Все в доме давно затихли, а мне казалось, что чем больше я пью кофе, тем сильнее слипаются глаза. И даже процесс варки не помогает. Сначала запах еще бодрил, а теперь я начинаю дремать стоя, глядя на разбегающиеся пузырьки.

— Прости, что так получилось, — извиняющимся голосом сказала коллега. — Ты ведь доберешься сама? Тут совсем недалеко. Но кто же знал…

С утра дети проснулись с температурой, младших тошнило вчерашними конфетами, старшие мужественно держались, но цифры на градуснике все ползли вверх. Сестре тоже было нехорошо. Она грешила на алкогольное желе, но чем же тогда отравились дети? Сама коллега была бледной, но держалась. Ее муж Оскар приехал действительно довольно поздно и, увы, уехал рано, почти на рассвете — срочно надо было на работу. Я, конечно, могла добраться до центра Лондона и на поезде, и на автобусе, и даже вызвать такси — хоть это и вываливалось из моего бюджета, но в голове кружилась муть бессонной ночи и пересадки казались неимоверно сложной задачей.

Все-таки я выбрала автобус. Он ходил нечасто, и я не стала никого задерживать, заверила, что справлюсь сама. Что тут справляться — села, заплатила, едешь до конечной, а там на метро.

Холодный ветер загнал меня за угол. Я решила подождать автобус там, где меньше дуло, только надеясь, что в цивилизованной стране транспорт ходит по расписанию или хотя бы не опережает его, и я не пропущу автобус и не опоздаю на самолет. За углом начиналась витая ограда, за ней расстилались эти их классические британские лужайки с пронзительно-зеленой травой, которую можно вырастить, только начав лет этак пятьсот назад. Но что-то показалось мне знакомым.

Очень, очень, очень…

Это было кладбище. Склеп на холме, покосившиеся кельтские кресты и квадратные надгробия, заросшие мхом. Остролист между гравийными дорожками, просевшая местами земля…

Я быстро прошла к калитке, хватаясь пальцами за острые пики низкой ограды, словно старалась удержаться в этой реальности. Кладбище было тем самым — тем, что я видела во сне много лет назад. Пусть тогда его скрывала тьма, но ошибиться я никак не могла. Даже даты на плитах те же, я узнала некоторые из них. Трехлетняя девочка, умершая в 1918, двадцатилетний мужчина в 1914-м — истории, к которым можно не дописывать подробности, и так понятно — как и от чего они умерли.

Остролист резал пальцы, пластмассовые ягоды выглядели в реальности такими же ненастоящими, как и во сне. Я сорвала одну из них, но не рискнула попробовать. Не помню, можно их есть или они ядовиты?

— Я знал, что ты придешь, жена моя.

Может, я сплю? Не знаю, как проверить.

Выкипел кофе на плите, спустилась тяжелая ночь Самайна, я не выдержала и уснула?

Иначе как я могу быть там, где он соблазнял меня, когда я впервые надела кольцо?

— Не просто надела, а призвала себе жениха. Я пришел. Почему же ты не рада?

Я наконец повернулась к тому, кто стоял позади меня.

Он не выглядел ни как тьма из сна, ни как пузатый отец семейства у Стоунхенджа, ни как хлебосольный хозяин на пороге дома, украшенного на Хэллоуин.

Он был строен и высок. Изящен — даже чересчур. Тонкие длинные пальцы скрипача, поворот шеи, пронзительно грациозные жесты. Точеные черты лица, аристократичный тонкий нос.

…серые…

…словно в лед вмерзло серебро…

Черные волосы, в беспорядке падающие на плечи. Свободная рубашка, черный пиджак, драные джинсы. То ли вольный художник, то ли безработный писатель, то ли еще какой творческий хипстер.

— Что ты от меня хочешь? — устало спросила я.

Свинцовая тяжесть в ногах, мелкая песчаная пыль в глазах, ватные руки.

Запах меда и розмарина.

Он просто сделал шаг ко мне. Легко, словно танцуя. Склонился, замораживая взглядом и проговорил в самые губы:

— Поцелуй меня.

От тонких пальцев разбегалось тепло — радостное, майское. Леденел затылок от ноябрьского ветра, но в крови зажигались искры, словно там, где он касался меня, начиналось лето.

— Зачем?

— Тогда ты станешь мне женой.

— У меня уже есть муж.

— Это неважно… — он рассмеялся так искренне, будто мне пять лет и я заявила, что когда вырасту, выйду замуж за папу. — Я был первым. Ты пообещала мне. Остальные неважны.

— Я отказываюсь. Забери свое кольцо.

Еще полчаса назад я не хотела его снимать, а теперь оно само скатилась с пальца мне в ладонь, сверкнуло под солнцем как тогда, когда позвало меня из весенней земли.

— Ты не можешь отказаться.

Он накрыл мою ладонь своей, и вопреки всем доводам разума, я почувствовала как по всему телу пронеслась дрожь радости. Мне нравилось, как он меня касался.

Мне нравилось, что он зажигал во мне лето.

— В смысле?

Но мне не нравилось, что у меня не было выбора.

— Просто поцелуй меня! — в голосе проскользнули нотки нетерпения.

— Зачем это тебе?

— Каждому фейри нужна смертная жена, чтобы обрести власть над сердцами и душами. Нашей магии нужна любовь.

— При чем тут любовь! Что будет, если я тебя не поцелую?

— Я буду звать тебя. Ждать тебя. Искать. Соблазнять… — он обнял меня за плечи, развернул к себе спиной и текучий голос пролился медом. — Пугать…

Сладкая дрожь столкнулась с дрожью ужаса, я замерла, чувствуя, как обжигающее дыхание касается моей шеи.

— Почему я?

— Потому что ты была одинокой. Отчаявшейся. Влюбленной. Таких в древние времена и уводили в холмы — танцевать вечно, танцевать столетия, танцевать годы. Или минуты — как повезет.

— Но я больше не одинока!

— О… — серебристый смех прокатился щекочущей волной по позвоночнику. — Как ты ошибаешься.

— То есть, либо я тебя целую и становлюсь женой, либо не целую, и тогда ты меня преследуешь, пока не поцелую?

— Верно.

— А как освободиться?

— Никак.

Молния куртки вжикнув, скользнула вниз.

Тонкие пальцы взяли кольцо из моей ладони и осторожно надели обратно.

Я не сопротивлялась.

— Это несправедливо. В сказках фейри давали смертным шанс обыграть их.

— Ты до сих пор веришь в сказки?

Резкий звук автомобильного гудка вырвал меня из сна. Я потерла щеку, надеясь, что край окна, к которому я прислонялась, не отпечатался на коже. Автобус уже пробирался по вечерним пробкам неподалеку от моего отеля. Времени оставалось впритык — собрать вещи и доехать до аэропорта. Спать хотелось страшно. Зря я все-таки после нескольких дней плотной работы, гулянки на Хэллоуин и бессонной ночи еще поперлась по музеям и последним необследованным уголкам Лондона. Все-таки не девочка уже, организм обалдел от таких приколов и пытается уснуть везде, где получится. В шатле до аэропорта, на паспортном контроле, в самолете…

Уже в Шереметьево, где я с трудом держала глаза открытыми, чтобы совпадать с фотографией в паспорте, которую разглядывал пограничник, мне показалось, что в холодном кондиционируемом зале вдруг повеяло запахом медовой пыльцы. Я подняла голову — пронзительно-серые глаза офицера изучали меня насмешливо и зло.

— Что, поцеловать тебя? — поинтересовалась я раздраженно.

— Простите? — кажется, он нечасто слышал такое от пассажиров.

Нормальные карие глаза. Что мне вдруг привиделось?

В отместку за «неуместную шутку» меня продержали на границе лишние полтора часа, проводя личный досмотр и перетряхивая весь багаж, как будто я собиралась везти в Россию кельтских фейри, сложив их рядочками в чемодан.

* * *

— Привет! — муж чмокнул меня, не отрывая глаз от экрана. — Ты быстро, я даже не заметил, что ты куда-то улетала.

— И не соскучился? — проворчала я, уходя на кухню — убрать привезенный сыр в холодильник.

— Очень соскучился! — ненатурально бодрым голосом прокричал он из комнаты.

Я хмыкнула и потянулась на верхнюю полку, где стояла закрытая сковородка. Неужели он решил встретить меня ужином?

Но под крышкой оказалась только новая цивилизация, захватившая тушеное мясо, оставленное любимому супругу неделю назад, чтобы не сдох с голоду. В кастрюле на нижней полке стоял той же давности нетронутый суп, еще державшийся бодрячком. Но есть бы я его не стала.

— Ты чего не съел? — обиженно спросила я мужа. — Я старалась, готовила…

— Ой, ну что-то не хотелось. — он кивнул в угол на стопку коробок из-под пиццы. — Заказать быстрее было, и горячая уже.

— Понятно.

Холод на улице смыл с меня жгучую обиду. Еды дома не было, но я выскочила в магазин не столько за ней, сколько для того, чтобы не сорваться и не наорать на человека, который умудрился даже не подумать, что я вернусь голодной.

На улице царила полутьма, как всегда в конце осени. Одинаковые сумерки, что утром, что вечером — с моим сбившимся режимом я кошмарно терялась в реальности. Спать больше не тянуло, перегорела. Говорят, на третьи сутки бодрствования уже и не хочется. Даже если ляжешь в кровать, заснуть не можешь.

Лягу сегодня пораньше, восстановлю режим.

На пятачке возле продуктового назревал скандал. Голоса звенели гневом и яростью, агрессивные позы заставляли напрягаться и стараться проскочить побыстрее, чтобы не встревать в чужие разборки. Только этого мне сейчас и не хватало!

Я прошмыгнула внутрь, к счастью, не обратив на себя внимания. Купила готовых салатов, овсянки на утро, задумалась перед рядами бутылок колы. Еще немного кофеина погоды уже не сделают. Движения мои оставались заторможенными, как под водой, мысли ворочались неповоротливыми гусеницами, усталость копилась в глубине костей.

Заплатила картой, с облегчением вознося славу прогрессу — можно не мучиться с подсчетами копеек в таком состоянии и вышла на улицу.

Где ничего так и не закончилось. Быдловатого вида пьяный мужик докапывался до парня лет двадцати. Кажется, не давал ему пройти на стоянку к машине, мотивируя тем, что такие как он, олигархи, у трудового народа всю кровь выпили. За парнем пряталась девушка, которой тоже досталось и за юбку, и за каблуки, и за то, что катается, шлюха, на дорогих машинах, на сладкую жизнь передком зарабатывает.

Парень что-то блеял в ответ, топтался на месте и никак не решался проскочить мимо.

Девушка уговаривала его не вмешиваться, он хорохорился, но тут же сдувался под очередным раундом оскорблений. Какая-то старушка пыталась успокоить одновременно всех и грозила вызвать полицию.

Это было не мое дело, я хотела пройти мимо, но мужик поймал меня в фокус пьяных глаз и вдруг попер прямой наводкой, растопырив корявые лапищи. Правда без поправки на градусы внутри, поэтому промахнулся и врезался в открытую дверь магазина.

Развернулся, набычился.

Выставил палец вперед и заревел как бешеный осел:

— А ты вообще на жену мою похожа! Первую! Тварь, заразу, гулящую девку, все нервы не истрепала, я пить начал! Надо было ей по роже сразу, а я дурак был! По роже! По роже!

И он снова двинулся ко мне.

Тут-то самое время было бежать, но заторможенность реакций и тошнота от недосыпа давали странный эффект — я никак не могла заставить себя сдвинуться с места, только стояла и идиотски улыбалась.

Помочь мне было некому. Парень воспользовался случаем и волок девушку к машине, доставая из кармана ключи, охранник в магазине демонстративно смотрел в сторону, а от старушки толку было мало.

Только я могу так вляпаться — вот что я успела еще подумать, глядя в мутные глаза мужика и готовясь к удару.

Но тут парень, уже вставивший ключи в замок, вдруг резко остановился, развернулся и подошел к нам. Быстро и четко, почти без замаха, двинул мужику под дых. А когда тот сложился пополам — добавил по шее ребром ладони. В качестве добавки пнул уже свалившегося на землю в живот.

— Что ж ты так неаккуратно… — весело подмигнул он мне. И отступил.

Еще мгновение назад светлые глаза стремительно заполнялись теплой темнотой. Парень моргал, с удивлением глядя то на меня, то на лежащего у его ног пьянчугу.

Перевела дыхание я только у самого своего подъезда.

Где-то потеряла пакет с салатами. Но возвращаться в магазин категорически не хотелось.

Села на лавочку под окнами и закрыла руками лицо.

Еще мгновение назад я была одна, а через секунду он сидел рядом, соткавшись из ноябрьской мглы, и смотрел на меня с насмешкой.

— Поцелуй в благодарность? — без всякой надежды, что соглашусь.

Я покачала головой, вертя кольцо на пальце.

— Что ж ты такая упрямая.

Тени укутали меня, словно теплый плед, спасая от промозглого ветра.

— Зачем мне это?

— Знаешь, почему вас называют смертными?

— О, да… — я тихо рассмеялась. — Это я знаю слишком хорошо.

— Тогда почему спрашиваешь?

— Зачем мне ваша вечность?

— Чтобы любить.

Он поднялся легко, словно танцуя, и вслед за ним потянулся флер медовой пыльцы, пахнуло летом, разнотравьем лугов, тягучим густым полднем.

— Чтобы танцевать.

Небо над клочком асфальта распахнулось невероятно живой черной глубиной, звезды вспыхнули ярче, чем в южных широтах и где-то далеко, на краю мира, зазвенела мелодия.

— Чтобы играть.

Кольцо на моем пальце запульсировало, сжимаясь и разжимаясь в такт ударам сердца. Я сняла его, подбросила на ладони, и оно засияло колючей теплой звездой. Я ахнула — оно обернулось крошечной саламандрой, обжегшей пальцы. Уронила на асфальт — и вверх взметнулась нарисованная светом яблоня, расцвела вихрем розовых лепестков, свернувшихся в завязи яблок, те налились алым — и одно упало мне в ладонь. Раскололось, выпустив на волю сладко-кислый аромат августовского полдня — изнутри сверкнуло кольцо.

Я молча встала с лавочки и направилась к двери подъезда. Под ноги мне бросился черный кот, мелко моросящий дождь вдруг ливанул изо всех сил, отсекая дорогу вперед, из-за двери пахнуло гнилью. Но я упрямо набрала код на домофоне и рванулась вверх по ступеням, больше не доверяя лифтам. За мной несся топот — тяжелый, мужской, опасный, я чувствовала запах перегара и злой, застарелой агрессии.

— Стой! — рявкнули позади басом. Но я только сжала зубы и побежала быстрее. Хриплое дыхание не отставало, черные трещины рвались по стенам вперед меня. И уже у самой двери он снова вышел из тени.

Высокий, стройный, красивый. Злой.

Серые глаза вспыхнули морозной стужей:

— Не хочешь по-хорошему — узнаешь, как сердятся эльфы.

— Фигельфы.

Я оттолкнула его плечом… и чуть не упала, так сильно и сладко мне захотелось оказаться в его руках. Запах меда и розмарина окутал теплой волной, кольцо запульсировало вновь, на этот раз чуть быстрее сердца, разгоняя бег крови. Пришлось прикрыть глаза и закусить губу, чтобы не поддаться этой тяге.

— О, это ты, — встретил меня муж. — А я думал — доставка. Где ты была? Я суши заказал.

Он помог мне снять куртку, нежно поцеловал и притащил к дивану две бутылки моего любимого пива.

Суши принесли буквально следом за мной, и я все пыталась заглянуть под козырек фирменной бейсболки курьера, чтобы разглядеть цвет глаз. Кажется, это выглядело не слишком адекватно. Муж аккуратно отодвинул меня в сторону, сказал:

— Сам заплачу.

Я пожала плечами и унесла суши в комнату.

Ужин был таким уютным и домашним, как давно уже не случалось. Обычно мы обедали вразнобой: я все время сидела на диетах, мужу постоянно надо было в игру, так что последние года три вместе мы ели только по большим праздникам в ресторане. Да и то пялились каждый в свой телефон, отрываясь только для того, чтобы сказать тост.

А сегодня вдруг как-то вспомнили о том, что нам есть, о чем поговорить. Я рассказала про Лондон, про улочки Йорка, про римские термы в Бате. Он рассмешил историями про глупых нубов, недавно принятых в гильдию. Пиво расслабило мышцы, вскружило голову. Я почти забыла о том, что пообещал мне фейри, выходящий из теней.

— А где твое кольцо? — вдруг спросил муж.

Я с трудом сфокусировалась на безымянном пальце правой руки. И правда — моего простого обручального колечка на нем не было. Странно. Я никогда его не снимаю, оно сидит плотно, не соскальзывает… Что же с ним случилось?

Другое, кольцо фейри, все так же поблескивало острым камнем на левой руке.

Я нахмурилась:

— Не знаю… Сейчас поищу.

— Забей… — муж забрал у меня бутылку и отставил на стол. Он склонился надо мной, глаза его блестели от выпитого. — Я соскучился.

Оказалось, что я тоже. Он накрыл мои губы, медленно, почти лениво скользя по ним своими. Прижал меня к себе — плотно, горячо, сразу забравшись нетерпеливыми руками под футболку. Я подалась вверх, прижимаясь к твердой груди. Две молнии вжикнули одновременно — и воскресло то забытое за годы брака нетерпение, когда пытаешься раздеваться и целоваться одновременно, когда языки переплетаются во рту, а руки жадно и жарко гладят тела и несколько метров до спальни кажутся непреодолимым расстоянием.

Я привычно обхватила его за пояс ногами, подстраиваясь под любимый темп, выгибаясь под нужным углом, ахнула, застонала и утопила этот стон в горячей коже на шее, прикусила ее зубами. Резко, жарко, быстро, страстно — все, как мы любим. Так, чтобы задыхаться от темпа, чтобы каждое движение разогревало сильнее и сильнее…

— Еще… — выдохнула я.

И он дал мне еще, взвинчивая темп до скорости бешеного пульса, до закаченных глаз и пальцев, судорожно цепляющихся за плечи.

Давно не было так хорошо. Так ярко. Последнее время сценарий был один — приводящий к успеху, но скучноватый. Сейчас я чувствовала, как загорается в крови огонь, как сворачивается в животе золотая спираль, все туже и туже, готовая выплеснуться огненной волной, криком взорваться от искрящегося напряжения…

За мгновение, за долю секунды до взрыва, когда уже ничего было не остановить, когда кожа вся разом расплавилась и вспыхнула от болезненного и жгучего наслаждения, я вдохнула… и услышала:

— Поцелуй меня.

Потянулась губами, чтобы погасить крик в этом поцелуе, но в последнюю секунду распахнула глаза — и обожглась о серебряный лед.

Отдернулась, отвернулась в сторону, но затормозить было уже невозможно — и следующие бесконечные часы, дни и века я разлеталась на золотистые звезды в руках чертового фейри! Холодное серебро его взгляда жгло мою кожу, душный запах меда накрывал волнами, словно солнечное море, а он творил что-то невообразимое с моим телом, отчего выжигающий взрыв все длился и длился, не желая отдавать меня реальности.

— Отпусти меня.

— Нет.

— Верни его.

— От него уже ничего не осталось. Там личности на два глотка.

— И ты их выпил?

— Они пролились сквозь трещины.

— Главное — уйди, мы сами разберемся.

— Это уже неважно. Он уже не важен.

— Я не поцеловала тебя.

— Но поцелуешь.

Он держал меня в руках, окутывая своим нечеловеческим запахом. Родные пальцы гладили непривычно и незнакомо. До последней родинки изученное тело двигалось совсем иначе, и мой мозг не в состоянии сопоставить это с образом мужа, просто сломался и отдал управление кому придется.

Поэтому я плакала. Слезы лились непрерывным потоком, вообще никак не реагируя на попытки заткнуть этот источник. Фейри баюкал меня в руках как маленькую. Оставлял жалящие поцелуи то на плечах, то на груди. Стоило мне зазеваться, и тело вновь скручивала судорога болезненного удовольствия.

Вопреки моему желанию — мне это нравилось.

— Что тебе стоит просто забрать меня с собой? Какая, к черту, свободная воля, если ты все равно делаешь это насильно?

Я лежала у него на коленях, полуприкрыв глаза. Короткие волосы моего мужа отрастали быстро, будто бамбук, стремительно темнели. Когда он наклонялся, они щекотали мою грудь, заставляя ее болезненно напрягаться и ныть.

— Так работает магия. Смертная женщина должна добровольно поцеловать эльфа, и тогда любовь поселится в ее пустом сердце, замкнет ее уста и привяжет навсегда к волшебным холмам.

— Мое сердце не пустое.

— Ты бы не смогла подобрать кольцо, если бы оно не было пустым.

— Оно было разбитым, но не пустым.

— Уже неважно. Посмотри… Теперь я твой муж.

На вид он был тем же мужчиной, за которого я семь лет назад вышла замуж в районном загсе, но чуть-чуть иным. Чуть стройнее, чуть изящнее черты лица, благороднее жесты. Все то, что я старалась воспитать в мужчине, в которого сейчас вселился фейри, с самой первой встречи, уверяя, что тогда он станет идеальным — вдруг воплотилось.

И серые глаза.

— При чем тут муж… — я вдруг нашла в себе силы сесть, отстраниться от сладких ласк, больше не вестись на гипноз серебряного взгляда.

Завернулась в покрывало и встала. Достала из шкафа свитер, подобрала джинсы и стала одеваться под странным, недоуменным взглядом фейри.

Я поняла, в чем его беда, гораздо раньше, чем понял он.

— Люди не умеют любить, — сказал он. — Они теряют любовь со временем. Она тает в пустоте быта. Твое сердце свободно, твой муж больше не существует. Поцелуй меня. И больше никогда не сможешь снять мое кольцо.

— Думаешь, все так просто? — горько усмехнулась я.

Теплый свитер пах лавандовой отдушкой и перебивал тошнотворный запах меда.

Тот день, когда я нашла кольцо, казался мне самым черным. Когда я думала, что навсегда потеряла Ника — и мне было все равно, кто придет ему на смену.

Но прошел год, и я снова смогла смеяться и шутить. Ездить в гости в их с Айлой дом на краю города, где прямо под окнами многоэтажек паслись коровы. Смотреть без слез на крошечную розовую девочку в кроватке. Гордиться тем, что Ник находит еще и еще подработки, чтобы у этой девочки было все самое лучшее. Раньше он был таким беспечным… А стал таким отличным отцом!

Мое сердце болело как проклятое. Но оно не было пустым. В нем была безнадежная острая обжигающая любовь.

Возродившаяся из пепла как чертов феникс.

А самый черный день был позже. На несколько месяцев позже, когда посреди лета вдруг пошел снег, и я уже знала, что телефонный звонок несет дурные вести, но все равно ответила. Любимая чашка с лисой звонко ударилась о кафель и раскололась на много мелких, острых как иглы осколков.

В тот день, когда я увидела его в последний раз перед тем, как гроб накрыли крышкой — в этот самый черный день моя любовь, пропитанная слезами, стала прочнее камня. Она заняла все сердце целиком, застыла, затвердела навеки.

Уже никто и никогда не смог бы вытеснить ее оттуда.

— Что, говоришь? Поцелую тебя и уйду навсегда в холмы? Не смогу снять кольцо, потому что стану твоей женой? Полюблю тебя так, как не умеют люди?

Мой сероглазый жених был до безумия красив. Нагота не тяготила его, серебро глаз сверкало яростно и остро. Злая насмешка пряталась в глубине черных, как ночь, зрачков.

Он думал, что переиграл меня. Что знает все о людях.

Но я подошла к нему, наклонилась, позволяя обнять себя изящным рукам, позволяя окутать летним полднем, вечностью и тенями.

На мгновение пожалела, что права. Мне так хотелось пить эту сладость вечно и не вспоминать о том, что когда-то мне было так больно, что я думала — умру от любви.

А потом поцеловала моего фейри из теней.

Это был лучший поцелуй в моей жизни, потому что в нем была горечь и сладость, утро первого дня весны и темная полночь Самайна. Обещание и воспоминание. Удовольствие и боль. Надежда и ярость. Веселье и злость. Бессмертие и возрождение.

Но в нем не было любви. Она так и осталась в моем сердце.

Когда я оторвалась от его губ, он улыбался.

Но прекратил, когда я легко сняла золотое кольцо фейри с безымянного пальца и вложила ему в ладонь.

Только люди могут любить тех, кто умер. Вечно.

Content

Ашира Хаан
МОЙ СЕРОГЛАЗЫЙ