Ночь Ева

Как влюбить босса девушке в интересном положении за 80 дней

1. Скатертью дорога, или Как правильно начинать новую жизнь

Анжелика

Никогда не поддавайтесь на провокации старших братьев.

Впрочем, эта история началась немного с другого.

— Я ухожу от тебя, — заявил Михаил.

Скорбно заломленные, как у Пьеро, брови, опущенные вниз уголки тонких губ. В глазах — страдание всего человечества.

— Какая новая, а главное — свежая мысль! — язвлю я не сдержавшись.

Михаил уходил от меня в третий раз. Первые два раза его хватило ненадолго — на неделю и почти на месяц соответственно.

— В этот раз окончательно и бесповоротно! — продолжает строить из себя трагедийного артиста муж. — Да, я люблю тебя, Ангѐлика, но игра в благополучную семью похожа на фарс. У тебя не может быть детей, а мне нужен наследник, чтобы было кому передать дело.

От бешенства у меня в висках колотится пульс и заглушает почти все звуки. Я сжимаю побелевшими пальцами сумочку. В ней — мой приговор. Заключение.

— К сожалению, у вас не может быть детей, — сказала мне Иванова А.П. — лучший гинеколог лучшего репродуктивного центра. — Естественным путем, конечно.

— Совсем-совсем? — всхлипнула я.

Дама неопределенно повела плечом.

— На 99,9 процента — нет. Но 0,1процент остается. Чудеса еще никто не отменял.

— К-какие чудеса? — промымрила я, глотая слезы. — Вы же врач, а верите в сказки?

— Да, верю, — сказала мне Иванова А.П., заглядывая зелеными глазищами прямо в душу. Гипнотизировала она меня, что ли. — Иногда прогнозы дают сбой. Ну, и на крайний случай есть ЭКО. Думаю, вам стоит попробовать.

У меня сейчас лишь одна мысль: откуда он узнал? Кто выдал ему мою тайну? Или он все время за мной следил, а я была столь наивна, что верила и не замечала?

И еще. Я ненавижу, когда он называет меня по-идиотски Ангѐликой — вот так, с буквой Г и ударением на второй слог.

Да и вообще… Молью трахнутый Миша — у него вон проплешина светится. Конечно, ему пора обзавестись многочисленным семейством, найти себе производительницу-свиноматку и заделаться быком-осеменителем. И тогда наступит гармония. Для него.

— Да пошел ты, — говорю, отмахиваясь от мыслей, что пляшут зигзагами в моей голове. — Все, надоел, понятно? Но пока не ушел, запомни: больше не смей приползать — раз, официально разводимся — два. И это не я бесплодная, а ты не способен — три.

У Миши печальные глаза терпеливого пса, что готов снести самую жесткую трепку хозяина. Он страдает. И от моего дурного характера — тоже. Не имею понятия, как он разговаривает с подчиненными — никогда не интересовалась, а дома он — плюшевый Мишка. Хоть к ранам прикладывай для исцеления, как говорит моя подруга Анька.

Скучный, привычный, но свой, как ни крути. Но рано или поздно — финита ля комедия. Приплыли, называется.

— Ты все сказала, Ангѐлика? — терпеливый мягкий голос, словно я больная, а он меня жалеет. Не надо меня жалеть!

— Нет, не все! — пылаю я всеми частями тела. Меня так и тянет на подвиги. — Я Анжелика — запомни наконец-то. Можно Лика, потерплю даже Анжелу, но твоя непонятная АнгЕлика — неизвестный науке зверь.

— Я не хотел огорчать тебя, дорогая, — снова этот бархатный всепрощающий тенор. Терпеливый и правильный до зубовного скрежета.

— А я и не огорчилась! — скалюсь в улыбке, словно акула. У меня сейчас триста зубов — острых, как иглы. И напоследок я хочу крови. — Запомни этот день, Рубин! Запиши число и месяц!

— Зачем? — продолжает занудствовать мой почти бывший муж.

— Ты Жюль Верна читал? — бью прицельно со всех орудий в самое слабое место: Михаил читать не любит, а художественная литература для него — адская мука, испанский сапожок и прокрустово ложе одновременно.

— М-н-н-н… — мычит он, пытаясь скрыть собственное невежество.

— У него есть замечательная книга — «Вокруг света за 80 дней».

Миша смотрит на меня, как на чокнутую, но мне все равно, что он думает и в чем меня подозревает. Я должна договорить, выплеснуть, поставить его на место, в конце концов.

— Так вот, сделай зарубку себе на мозг, кровать или в блокнот: ровно за восемьдесят дней я с тобой разведусь, найду прекрасного мужа, выйду замуж и забеременею! Да!

Не знаю, почему именно это взбрело мне в голову. Особенно последнее. Я ведь знаю — у меня приговор в сумочке лежит.

Миша попятился. Затем выскочил из комнаты. Примчался назад со стаканом воды. В ноздри ударил запах какой-то гадости. Корвалол, валидол… успокоительное — не важно.

— Выпей, Анге… Лика, пожалуйста.

Я беру стакан из его рук, катаю в ладонях, а затем поднимаюсь из кресла, в котором сидела все это время, встаю на цыпочки и медленно, очень медленно, струйкой, выливаю содержимое Мише на голову.

Наконец-то я впервые увидела в его глазах ярость. Прорвалось наконец-то. Я смогла его достать до печени и всех остальных органов.

Он вырвал стакан у меня из рук. Тряс им, как сумасшедший. Я думала — ударит. Но Миша сумел совладать с низменными порывами. Он швырнул стакан в пол с такой силой, что, не будь ковра с густым ворсом, от него только мелкие осколки остались бы. А так сосуд выжил. Посуда бьется к счастью. А у нас как раз наоборот.

Миша что-то хотел сказать, но мужественно подавил нечленораздельные звуки, взмахнул руками, как дирижер, и выскочил вон, широко печатая шаг.

— Давай, вали, страдалец! — крикнула ему вслед.

От меня уходили восемь лет моей жизни. Теперь — навсегда. Я провожала их глазами — сухими, как пустыня Атакама. И как только за Мишей деликатно захлопнулась дверь, я открыла свою сумочку и достала телефон.

— Георг, — промурлыкала я в динамик, как только мне ответили. — Твое предложение в силе?

Где-то там вовсю орала музыка. Совсем другая, веселая, сумасшедшая жизнь, в то время, когда я восемь лет была очень порядочной и благопристойной женой.

— Мое слово — гранит, предложения — гордые горы! — весело гаркнул Георгий.

Я поморщилась, но мужественно перенесла насилие над моими барабанными перепонками.

— Я согласна! — проорала во всю мощь легких и нажала на «отбой», чтобы не передумать.

Где-то там, на облаках, засмеялся и захлопал в ладоши мой ангел. У них, у ангелов, своеобразное чувство юмора, я вам скажу…

2. Старший брат — это диагноз

Анжелика

Георг — он же Гоша, Гога, Жора, для друзей Егор — мой старший брат Георгий. У нас разница в четыре года. В детстве — это пропасть, позже — не так заметно, но мы как-то разлетелись в разные стороны и по сей день никак не можем в кучу собраться.

Он учился везде, где только можно, и за границей — в том числе. Я тоже кое-как окончила институт. Когда мне исполнилось двадцать, Мише жениться приспичило, поэтому последний год я училась кое-как, лишь бы «корочку» получить.

— Зачем тебе образование? — увещевал коварный муж. — Женщина должна блистать, как бриллиант, оттеняя богатство и благополучие мужа.

И я сияла, оттеняла, прятала его недостатки, выпячивала достоинства. А проще говоря, ничего особого не делала. Ни дня не работала. Некогда было: салоны, массажи, сауна, солярий и женский клуб по четвергам — сборище таких же гламурных бриллиантовых кошечек.

С родителями и Гошей общались больше по телефону или скайпу, виделись по большим праздникам. Не до того, не до того… У меня своя семья, занята, некогда, быстрей, скорей…

А потом в одночасье не стало родителей. Ушли один за другим. Вначале мама, а потом папа. И остались мы с Гошкой одни. И вот тогда-то он начал меня потихоньку обрабатывать.

— Не кажется ли тебе, что ты слишком зациклена на себе и своем Мишеньке? Что это за жизнь, когда ты словно манекен в витрине дорогого магазина? В чем смысл твоей жизни, Анж?

Я отмахивалась от него двумя руками, доказывала, что у меня все отлично, но сомнения похожи на коросту: уж если начинают разъедать, то постепенно захватывают все большие и большие территории.

— Ну, и что ты предлагаешь? — не выдержала я однажды философской глубины братских размышлений и въедливых вопросов.

— Бросать дурить и начинать жить настоящей жизнью. Например, поработать. У тебя образование, между прочим.

— Ой, перестань! — испугалась я тогда не на шутку. — Какая работа? Какое образование? Я же еле-еле душа в теле отучилась в институте и никогда и дня нигде не работала. Что я умею, что я могу?

— Заодно и научилась бы, — у братца моего — железные нервы и олимпийское спокойствие многоборца.

— Я ребенка родить хочу, — призналась, когда братская забота начала переливаться через край.

— Это серьезно, Анж. Ну, удачи.

И он снова пропал на долгих два года. Растворился в пространстве. И только редкие телефонные звонки позволяли вздыхать с облегчением: Георг жив, помнит обо мне и не сердится.

И вот он снова нарисовался на моем небосклоне. Внезапно.

— Вижу, у тебя воз и ныне там, — заявил он мне прямо и без обиняков. — Твой благоверный даже ребенка тебе не смог заделать. Не мужик, видать.

К тому времени мы безуспешно пытались стать родителями, но все никак не получалось. Обследоваться Миша категорически отказывался. Я же прошла через все круги ада.

— Загиб матки, — вынесла вердикт гинеколог. — Будем лечиться.

И я лечилась. Как потом оказалось, тщетно.

К тому времени, когда Гошка снова взялся меня обрабатывать, Миша уже сходил «налево» первый раз.

— Слизняк, студень в штанах, — обливал воистину братской любовью Георг моего благоверного. — Я тебя не понимаю, Анж. Ты держишься за него, как патриот-боец за знамя в бою. Да он мизинца твоего не стоит, подкалбучник хренов.

— Я слабая и беззащитная женщина, — возражала я, не желая ничего менять. Это был банальный страх. Когда ты долго варишься в одной и той же среде, она превращается в кисель. А точнее — в болото. Трясина тебя держит и не желает отпускать.

— Это ты-то слабая? — хохотал брат. — Да ты кого хочешь в бараний рог согнешь. Расслабилась, атрофировалась — да. К тому же этот твой ватой обложил, чтобы никуда не сбежала. В былые времена ты бы ему показала, где раки зимуют и кто в доме хозяйка.

Ну, допустим, периодически, для профилактики, я точки над е расставляла и Мишей манипулировала неплохо, но сор из избы выносить — последнее дело.

Когда Миша сходил «направо» во второй раз, Гоша настоял, чтобы я подала на развод. Делу ход мы так и не дали — откладывали судьбоносное решение по развалу нашей семьи на неопределенный срок, но уже второе пришествие мужа из вольной жизни я восприняла с прохладцей.

Я его не любила никогда. Так бывает. Симпатия, привычка, но никак не любовь. Он меня почти всем устраивал, но сердце в груди не екало, бабочки в животе не порхали, а сумасшедшая страсть — это из разряда фантастики. Не. Не слышала я о таком.

— Скучище и позорище, — стыдил меня Георг. Вслух я с ним не соглашалась, но в душе подсчитывала проценты его правоты.

Я не понимала, зачем ему это надо — тянуть из болота бегемота. Живу припеваючи, ни в чем нужды не имею. Внешнее благополучие. Да мне все завидуют и локти кусают!

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

— Сейчас или никогда! — выдал Гоша за два дня до побега из семьи номер три. — Я устал тебя уговаривать. Поэтому делаю последний заход и валю с твоего аэродрома. Живи как знаешь и как хочешь. Даю тебе три дня на размышления. У меня на примете — шикарное — пальчики оближешь — место с перспективой дальнейшего роста. И либо ты попадаешь в последний вагон уходящего поезда, либо продолжаешь загнивать, а я умою руки!

В этот раз я отнекиваться не стала.

— Я подумаю, — пообещала, почти уверенная, что благополучно профукаю свой бриллиантовый шанс стать кем-то большим, чем жена и красивая женщина.

И вот я сижу с телефоном в руках в шикарном кожаном кресле в шикарной квартире с евроремонтом и, пытаясь собраться в кучку, думаю о том, на что же я подписалась.

Старший брат не удосужился рассказать, что за отличное место подготовил для меня. А я как-то и не интересовалась, какие ступени по карьерной лестнице мне придется пройти. Но сейчас, когда Миша, пованивая корвалолом, не очень красиво ушел в закат, я почувствовала необычайный подъем.

Мне двадцать восемь. Я молодая и красивая. Новые цели поставлены. И у меня есть ровно восемьдесят дней, чтобы выполнить программу-минимум. А кое-кто еще не раз локти будет кусать и рыдать кровавыми слезами. Что имеем — не храним, потерявши — плачем. Это про Мишу.

Телефон в руках взорвался тяжелым роком.

— Завтра, в восемь, я заеду за тобой. Форма одежды — деловая, — инструктирует меня Георг. Голос у него жесткий и далеко не братский, но меня это не пугает.

— Понял, принял, запротоколировал! — даю понять, что готова как пионер, и жму на «отбой». Сейчас важно, чтобы он ни о чем спрашивать не начал. Морально не готова делиться с братом семейным крахом. У меня есть, с кем душу отвести и кто не будет ржать, когда я о корвалолчике расскажу и мокрой проплешине бывшего супруга.

— Ань, приезжай, а? — прошу подругу.

— Та-а-ак, — тянет она, по моему голосу понимая, что я убита. — Рубина, ты там держись и готовь бокалы! Скорая помощь уже в пути!

За что я люблю подругу, так это за чуткость и метеоризм. Тьфу, метеорство… Короче, за умение быстро реагировать!

3. Новая жизнь начинается с кошмаров

Анжелика

По натуре я педант. При всех разнообразных талантах и достоинствах домохозяйки со стажем, я никогда не позволяла себе опоздать, дать обещание и не выполнить, махнуть рукой и кого-то подвести.

Вот так и сегодня, в знаменательный день, я встала по будильнику на автомате. Выпила кофе, приняла душ, надела приготовленные вещи и ровно в восемь выползла на свет божий.

Вовсю светило солнце. Измученные нарзаном мозги и глаза пытались свернуться от боли, но мужественно терпели. С невозмутимым видом я напялила на нос «авиаторы»: пусть мир отражается в их зеркалах, а на мои глаза смотреть нечего.

Георг подозрительно хрюкнул. Он тоже тот еще зануда: ждал, как принц, у подъезда. И не позвонил, стервец. Проверял меня на вшивость. Обойдешься, старший брат, я не та, кого ты можешь подловить. Я бы вышла к тебе сегодня даже мертвая. Впрочем, я не очень далека от этого состояния.

— Что отмечали? — спрашивает он, как только я усаживаюсь в салон его крутой тачки.

— Э-э-э… поминки справляли, — говорю полуправду. — Миша в очередной раз от меня ушел.

— Надеюсь, ты больше не пустишь этого козла на порог, — в голосе брата — железная стружка. И горе тому, кто захочет сейчас пройтись босиком рядом с ним.

— Нет. Срочно развожусь.

— Теперь понятно, почему ты решила наконец-то послушаться старшего брата.

Я хочу попросить, чтобы он не нудил — и так плохо, но Георг всегда был понятливым — догадался и без слов, и я немного выдохнула, устраиваясь поудобнее на сиденье. Надеюсь, ехать нам долго, я успею немного вздремнуть. Но сон решил больше не почитать меня своим присутствием. Мысли так и лезли на злобу дня.

Анька явилась вчера с двумя бутылками — по одной в каждой руке. Жонглировала ими, как заправская циркачка. Она такая — взбалмошная, но очень милая. Шебутная, но хороший друг. Вечно растрепанная — стиль у нее такой, глаза чуть навыкате — от природы. Поэтому она чем-то напоминает мне белку из «Ледникового периода». Причем у Аньки всегда имеется тот самый коронный орех, с которым она носится, пока ее внимание не переключается на что-то другое.

— Сейчас мы все исправим! — жизнерадостно заявила она, тряся бутылками, как маракасами. — Да здравствует свободная жизнь! Долой всех мишек и пупсиков! Даешь эмансипацию и независимых женщин!

В общем, она утешала меня, как могла. Назюзялась, лезла целоваться и укатила в глухую ночь от меня на такси. Оставаться не захотела: независимой женщине с утра на работу. Как и мне, впрочем. Но, в отличие от меня, Анька трудилась постоянно и неизменно.

Я вела себя гораздо скромнее: осторожно отношусь к алкоголю и не уважаю пьяниц, но мне и двух бокалов мартини хватило, чтобы наутро выглядеть как зомби.

— Просыпайся, спящая красавица! — жизнерадостно гаркает братец Гоша. — Мы приехали! Чувствуешь свежее дыхание новой жизни?

Я чувствовала, что у меня болит голова, но послушно вылезла из машины и вдохнула воздух полными легкими, чтобы сымитировать радость: ну, надо же брата ублажить? Он ведь так старался, так меня объезжал, причем не один год.

Я вдохнула и закашлялась, как курящая лошадь. Затем содрала авиаторы с носа. Глаза у меня, наверное, вылезали из орбит, как дрожжевое тесто.

— Ты издеваешься? — выдохнула. Было желание и ногой топнуть, но я сдержалась. Это явный перебор, а я не принцесса, чтобы катать истерики в публичных местах.

— Нет, я абсолютно серьезен. И если ты сейчас дашь задний ход, я перестану тебя уважать. Я вчера, между прочим, неимоверно гордился, когда ты торжественно прокричала свое «я согласна!». Я словно в ЗАГСе заочно побывал. Теперь я знаю, как это выглядит, когда девушка соглашается стать твоей женой.

Что он несет, что он несет, господи!

В общем, мы стояли на пороге магазина. Нет, не нижнего белья и не косметики. И даже не модного бутика с одеждой — это я как раз бы поняла и приняла. «Нажми на кнопку» — гласила жизнерадостная вывеска сего заведения и характерный значок рядом прилепился.

— Я хочу, чтобы ты осознала значимость и важность своей миссии, — продолжал вещать, как радио, мой несравненный братец. — Мы создали новую фирму и запускаем сеть магазинов электроники и бытовой техники. Заметь и цени: ты стоишь на пороге не магазина, а величайшего прорыва. Мы будем лучшими, а ты — непосредственным участником революционного проекта.

Я осознала, да. Прониклась, ага. Может, именно поэтому не обратила внимания на скромное «мы» во вдохновенной речи Георга. Меня затошнило. Заштормило, как неопытного юнгу на корабле.

Дело в том, что я… как бы это помягче сказать?.. не в ладах с электроникой и бытовой техникой. Ну, если с последним так-сяк, то с компьютерами и прочими планшетами у меня стойкая неприязнь, если совсем мягко. Да я телефоны раз в три месяца меняю, потому что умудряюсь приводить их в состояние нестояния. После меня ни одна фирма не берется оживлять. Погибли и восстановлению не подлежат.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

— Пойдем! — протягивает добрую ладонь Гоша. Но я не спешу.

— Позволь спросить, а кем мне надлежит стать в этой э-э-э… обители революции?

— Продавцом-консультантом, — голубем воркует Гоша и, не обращая внимания на мой придушенный вскрик, хватает меня за руку и тащит внутрь.

— Я не могу! — шиплю, чувствуя, как покрываюсь испариной. — Ты же прекрасно знаешь, что не могу!

Георг был очень даже в курсе моих бесконечных приключений в мире компьютеров и электроники. Неужели он настолько жесток?

— Можешь и будешь! — жестко выдает мне этот садист и продолжает тянуть за собой. Я сопротивляюсь, как коза, которую тянут на бойню. — Значит так, — затягивает он меня в какую-то комнатушку, — вначале изучишь прайсы с товаром. Память у тебя замечательная, я помню. На лету белку в глаз бьешь. Что не понятно, спросишь. Тебя будет натаскивать Юра — топ-менеджер по продажам, золотой мальчик. По всем вопросам — к нему.

— Георг! — кричу я в отчаянии. Он наконец-то затыкается и смотрит на меня. Холодно так, высокомерно. — Я не могу! Ты же не можешь не помнить!

— Я тоже не жалуюсь на память, — изо рта у него разве что морозный пар не вырывается. — Но тебя никто не заставляет пока что включать и выключать технику. Но, думаю, и это тебе под силу. Тут главное — сноровка и практика. А теперь я скажу всего лишь раз, и ты меня выслушаешь, Анж. Из зоны комфорта всегда выходить трудно. Часто кажется — невозможно. Но если ты не сделаешь шаг, не начнешь бороться за себя, ничего не получится. Так и будешь рохлей сидеть дома и гнить. Будешь прощать гулящего Мишу и думать: да пусть, зато крыша над головой, еда в холодильнике. Затем ты растолстеешь и постареешь. И в конце жизни будешь думать, а что же я сделала? Есть ли хоть что-то, ради чего стоило жить?

Он бил меня словами. По самому больному лупил. Это все равно что ремень снять и отстегать по мягкому месту пряжкой — так я это чувствовала. Но я понимала часть его жестокой правоты. Не могла согласиться пока полностью, зато он идеально попадал в мои страхи. Именно об этом я нет-нет да думала: а что останется после меня? Я даже ребенка не смогла родить.

— Ладно! Хватит! — я все же топнула ногой, и мне полегчало. Надо же.

Гоша открывает рот, чтобы что-то сказать, но в этот момент открывается дверь.

— Что за шум? — от этого голоса у меня волосы дыбом по всему телу. Медленно оборачиваюсь, надеясь все же, что я ошиблась.

Высокая спортивная фигура в дверном проеме. Широкие плечи, узкие бедра. Стриженные ежиком волосы. Карие глаза смотрят холодно и властно. Когда-то сломанный нос не портит, а придает его лицу определенный шарм. И губы. Губы… Стоп, лучше не думать об этом.

Это он — больше нет сомнений. Александр Одинцов. Мой персональный кошмар и мука. Он-то хоть что здесь делает?

4. Вы нас не ждали?.

Анжелика

— Егорова? — срывается с Одинцовских губ.

Ну, вообще-то, официально еще Рубина, но поправлять Одинцова я не стала. У меня культурный шок, гламурная киса в обмороке. Одинцову же плевать: он уже переключился на моего великолепного братца.

— Это твой ценный работник? — прет Одинцов буром. Будь у него рога — забодал бы. Но Гоша тоже тот еще фрукт.

— Ценнейший. Дороже не бывает.

— Не справится — уволю.

— Два месяца — испытательный срок.

Они похожи на бойцовских псов — хладнокровных машин убийств — опытных и матерых. Ходят по кругу, огрызаются, но к боевым действиям не переходят.

— Анж, ты все поняла? — Гоша смотрит на меня красноречиво.

— Да, — упрямо сжимаю губы. При Одинцове я точно не собираюсь катать истерики и плакать, рассказывая, что не справлюсь. А Гоша добивает, словно мне адреналина не хватает.

— Одинцов Александр Сергеевич — мой компаньон, напарник и по совместительству — генеральный директор торговой фирмы «Нажми на кнопку».

Александр Сергеевич. Пушкин, блин. Ну, держись!

— Здравствуй, Саша, — голос у меня такой сладко-приторный, что самой хочется скривиться, а Одинцов ничего, морда кирпичом — во!

— Добрый день, Анжелика Антоновна, — на место меня — клац! Это у него зубы, наверное, от досады щелкнули.

Так и подмывало сказать: как девственности меня лишал, так по имени-отчеству не величал, но я благоразумно молчу.

— Пока ты будешь осваиваться на рабочем месте, Александр Сергеевич за тобой присмотрит. У нас здесь главный офис, кстати, по совместительству. Очень удобная постройка: и магазин, и офис уместились, и склад неподалеку.

Гошу хочется придушить, но не время показывать худшие свои стороны.

— Осваивайся, — кивает брат в сторону компьютера, — изучай прайс, а с товаром тебя Юрик познакомит. Я пришлю.

— Я сама найду Юрика, — хлопаю ресницами, стараясь улыбнуться лучезарно. Вероятно, я сейчас похожа на Гуинплена[1], но мне плевать. — После того, как ознакомлюсь с документацией, разумеется.

Нести себя высоко и достойно я умею. Георг показывает мне два больших пальца, одобряя боевой настрой.

— Я в тебе не сомневался, Анж, — говорит он, и, приобняв Одинцова за плечи, подталкивает его к двери, попутно что-то втирая о поставках и трудностях простых смертных бизнесменов.

Одинцов как жесткая картонка — гнется с трудом, но напору поддается. Уходит, бросив на меня мрачный взгляд, не сулящий ничего хорошего. Я провожаю парочку взглядом, и как только за ними закрывается дверь, без сил падаю на стул.

Влипла так влипла. Провожу рукой по лбу. Противная испарина. Вот это антипохмелизм с утра!

Александр Сергеевич, чтоб ему было пусто, Одинцов — бывший одноклассник и лучший друг моего брата. Мы знакомы с детства. Четыре года разницы — пропасть, как я уже говорила. В те времена это было очевидно.

Не могу сказать, что Георгу приходилось со мной нянчиться, но иногда он все же исполнял братский долг по праву старшего в семье отпрыска — таскал меня за собой, когда вынужден был это делать.

Естественно, вся их милая компашка, страдала: я росла непосредственным и очень живым ребенком. Вечно совала нос куда не просят и нередко мы попадали во всякого рода истории. Сейчас даже вспоминать стыдно: то зеленкой по стеклам рисовали, измазавшись, как черти, то слопали торт, предназначенный к завтрашнему торжеству, то мне глаз мячом подбили, когда я стояла на воротах. В общем, веселое, а главное — счастливое детство.

Все бы ничего, если бы не Одинцов. Он нравился мне больше всех. Может, потому, что с Гошкой они почти не расставались. Кажется, даже за партой одной сидели, пока их не разъединили ради спокойствия в классе.

Наверное, я испытывала к нему щенячью влюбленность, особенно, когда подросла. Все время хотелось оказаться рядом, потрогать его, в глаза заглянуть.

Мама мне доходчиво объяснила, что навязываться — дурной тон. И с тех пор я страдала молча. Потому что полностью исключить Одинцова из круга своих знакомых я не могла: он все равно попадался на глаза то дома, то в школе.

А потом мальчики выросли, уехали учиться. И как-то Одинцов исчез с радаров моих страданий. Я даже позабыть о нем успела: у меня появились новые интересы и увлечения, жизнь наладилась, кавалеров было хоть отбавляй.

Появился он снова, когда мне стукнуло восемнадцать. Повзрослевший, серьезный, интересный.

— Лика, — сказал он, рассматривая меня с задумчивым интересом — коронный такой тяжеловесно-оценивающий взгляд самца. — Ты повзрослела.

И улыбнулся. Бамс! И сердце в лохмотья, на лоскуты. Старая любовь, как оказалось, для меня не ржавеет. Гормоны, эйфория, восторг. А главное — тотальное размягчение мозгов, когда становишься глупой-глупой, не остается ничего, кроме томного, как у коровы, взгляда. Влюбленная телочка — бери и веди куда хочешь — пойдет покорно, вздыхая и продолжая хлопать ресницами.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

К слову, Одинцов водить меня никуда не стал. Я ведь младшая сестренка его лучшего друга. Но это не мешало отвешивать мне комплименты и продолжать сверлить тяжелым взглядом, когда он думал, что его никто не видит. Но я видела! Наблюдала за ним в зеркало исподтишка.

И это были не девичьи фантазии и грезы, когда сама придумала — сама влюбилась. К тому времени я уже неплохо разбиралась в мужских взглядах и желаниях. В том плане, что ум у меня все же имелся, а наблюдательность — мой конек.

Меня тогда уже обхаживал Миша, которому предстояло в будущем стать моим мужем. Но не ему достались мой цвет и невинность, и я никогда об этом не жалела.

Мою целомудренность, как и сердце, похитил все тот же коварный искуситель Одинцов.

Случилось это на его двадцатидвухлетие. Шикарный был праздник, с размахом. Пикник на обочине. Отмечали на даче. Шашлыки, речка, музыка крыши окрестных домов поднимала на уши.

Я впервые видела Одинцова навеселе. В какой-то момент он появился рядом со мной, и уже не отходил ни на шаг. Касался, словно ненароком руками. Губы, будто случайно, то по щеке проходились, то на шее задерживались.

Да, я сама его затащила в постель. Не задумываясь, подарила самое ценное для девушки. Сама была как пьяная от его шепота и скупых слов восхищения.

Большой Одинцов был нежен до слез. Будто и не он даже. Не тот нелюдимый и вечно суровый хука-бубука, каким я его знала всю жизнь. Мне не было страшно — я растворялась, тонула в нем. А он, как тогда казалось, — во мне. Я грезила, что это навсегда. Мечтала, что он будет моим.

А наутро оказалось, что он ничего не помнит. Память ему отшибло. Вроде бы есть у некоторых индивидуумов такая особенность: пьют, а потом ничего не помнят.

Я, конечно, не спала с ним в одной постели — это было бы чересчур смело для меня. Удрала на цыпочках, когда Сашка уснул, полная радужных надежд и счастья.

А утром он повел себя, как всегда. Хмурый и неулыбчивый, молчаливый, с жестким взглядом. Мои радужные мечты оказались мыльным пузырем — пшик — и лопнули.

Он видел мою растерянность.

— Что-то случилось, Лика? Тебя кто-то обидел? — на правах хозяина он счел нужным расспросить. Небось бы и покарал виновных, если бы они нашлись.

Ничего не случилось. Так, пустяки. Мы тут случайно переспали. Не помнишь, нет? Что ж, жаль… — так и подмывало сказать о случившемся очень спокойно и обыденно. Словно между прочим.

Но я ничего не сказала. Молча глотнула пилюлю его беспамятства. Хотя тогда мне казалось, он просто жалеет о том, что случилось, поэтому делает вид, что ничего не было. Это потом, много позже, Гошка со смехом рассказывал, что Одинцов совершенно не умеет пить — наступит на пробку, а потом ничего не помнит.

Но к тому времени душа, требующая сатисфакции, уже не болела, а уязвленное самолюбие нашло эффективное лечение: Миша сделал мне предложение, и я согласилась выйти за него замуж. Не сразу, конечно. Я его помурыжила будь здоров.

Одинцов тогда снова куда-то исчез. Гоша тоже периодически пропадал, но у меня началась другая жизнь, и свою первую любовь я навсегда вычеркнула из памяти и сердца. Как говорит мудрый народ: с глаз долой, из сердца — вон.

И вот мы снова встретились. Через столько лет. И сейчас я сижу в какой-то комнатушке, а руки у меня трясутся. Ничего не скажешь: «горячая» вышла встреча!

_______________________________________________________

[1] Герой романа Виктора Гюго «Человек, который смеется».

5. Когда сдаются бастионы

Одинцов

Меня распирала бешеная ярость. Если сейчас открыть дверцы моей грудной клетки, на мир свалится катастрофа.

— Ты чего так завелся? — Егор рассматривает меня, словно экспонат в музее чудовищ. — Не, я, конечно, понимаю, что Анж хороша, но не настолько же, чтобы ты озверел.

И это последний гвоздь в гроб моего деланного спокойствия.

— Здесь не детский сад и не исправительная колония, — цежу я сквозь стиснутые зубы, — и это плохая идея — приволочь ее сюда.

— Анж то, чего здесь не хватало — женственность и красота. В этом скучнейшем мире электроники такая роза выглядит интересно и свежо. А представь, как будет вдохновенно работать с ней мужикам-покупателям? Более того, я уверен: это только ступень для нее. Она станет прекрасным топ-менеджером по продажам, заключая договора с разными фирмами на поставку компьютеров и оргтехники.

Я представлял очень хорошо вдохновение всех сюда входящих. Именно поэтому готов был настучать Егорову по башке. А лучше откусить. Нет, оторвать вместе со всем остальным.

— Мы превратим торговую фирму в балаган, — замораживаю друга взглядом. — Ты видел, в чем она приперлась?

— Ну, во-первых, не приперлась, а я ее сюда привез. А во-вторых, чем тебе алый цвет не угодил? Безумно ей идет — раз, освежает пространство — два и это очень деловой костюм — три. Тут уж не подкопаешься.

— Во всем деловой, кроме цвета. И ты прекрасно это понимаешь. Сейчас из близлежащих окрестностей все быки слетятся на ее свет.

Георгий смотрит на меня, и в его глазах плещется смех. Весело ему, забавляется!

— Сань, у тебя что, проблемы? С девушками совсем плохо, да?.. Так ты только моргни — и я мигом устрою тебе шикарные выходные с баней, девочками, бассейном.

Этим он бесит меня еще больше. Хоть Егор мне и друг, но подобное панибратство коробит. Какие, на фиг, девочки? У меня флюгер в одну сторону смотрит, чуть шею не свернул от счастья, но ему об этом знать не надобно никак. Именно поэтому я так настойчиво хочу избавиться от его сестры.

— У меня нет проблем, — рычу, обманывая друга. Потому что единственная проблема сидит сейчас в алом костюме и пытается изучать прайсы. Мало мне других забот.

— Сань, послушай меня, — Егоров переходит на интимно-душевный тон, и я сразу напрягаюсь до зеленых мушек в глазах. — Ей сейчас помощь нужна, понимаешь?

— Не понимаю, — продолжаю упираться всеми копытами, как строптивый осел.

— Ну, тогда просто выслушай меня и прими как факт, — вздыхает мой друг и начинает жесткачить по полной программе.

Больше в нем ни смеха, ни дружеских нот не наблюдается. Сейчас это жесткий сукин сын, которого до ужаса боятся подчиненные и уважают партнеры и конкуренты по бизнесу.

— Анж — моя сестра. Единственное, что осталось у меня от семьи. Да, я не ахти какой брат, но за нее горло любому перегрызу, и тебе в том числе, понял? У нее тяжелый период в жизни. Она разводится, переживает, и ей сейчас нужно чем-то заняться. Да, я мог бы ее куда и получше устроить, и все были бы счастливы — она, что бы ты о ней ни думал, замечательная.

Егоров смотрит мне в глаза и, загибая пальцы, перечисляет, вколачивая в меня каждое слово:

— Умная, красивая, легкая, позитивная, контактная, харизматичная.

Он мог бы и не перечислять. Все ее явные и скрытые достоинства я и без него знаю. А чего не знаю — догадываюсь. А еще — легкомысленная, лживая, расчетливая манипуляторша.

— Будь человеком, Сань, а? — переходит Гоша на нормальный тон. — Я не смогу постоянно держать руку на пульсе, если Анж будет не на виду. А тут и я присмотрю, и тебя прошу приглядеть.

Ну, да. Чтобы она еще раз в какого-нибудь урода Мишу не вляпалась. Судя по всему, я только то и буду делать, что присматривать, подглядывать, с ума сходить. Но моя непримиримость дает трещину — глубинный разлом, на дне которого, умирая, бьется мое сердце.

Я молчу, упрямо сжав губы, но Егор — мой друг и знает меня лучше всех, поэтому похлопывает по плечу, понимая, что победил.

— Ну, вот и хорошо, вот и славно. Спасибо, Сань. Я знал, что на тебя можно положиться. Что не откажешь и не подведешь.

Знал бы он… И если бы знал, то не доверил бы так легкомысленно мне свое единственное сокровище из остатков клана Егоровых.

Лика всегда была такой — яркой, как экзотическая бабочка. Ей неизменно оборачивались вслед. Она распространяла вокруг такую ауру света и радости, что невозможно было устоять. Все без исключения поддавались этому неземному очарованию. И это бесило.

Думаю, каждому нормальному мужику, что оказывался в зоне ее поражения, хотелось навешать на окружающих ее особей мужского пола кренделей. Доходчиво и веско, чтобы челюсть им поднять и слюну затолкать обратно. Желательно поглубже и надолго, дабы каравай не раскрывали.

Собственно, я и сам недалеко ушел. Но себя я относил к особой категории, и лучше никому не знать, к какой.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

— Ладно, — сломался я как пацан, — два месяца. Испытательный срок, ты сам говорил. Два месяца достаточно, чтобы прийти в себя и почувствовать почву под ногами. Особенно такому сокровищу, как Лика.

Испытательный срок… еще для кого он таковым окажется — большой вопрос, но в данный момент бытия я старался об этом не задумываться.

— Ты настоящий друг, Сань, — Гоша переводит дух, и я понимаю, что ему тоже нелегко.

Собственно, трудно всем обладателям несметных богатств. Особенно, если это счастье — белокурое, с вечной улыбкой на губах, с миловидными щечками и глазами, где смешались невинность и колдовство верховной ведьмы.

Я прекрасно понимал, на что подписался. И сам добровольно зашел в клетку с этой слишком привлекательной хищницей — похитительницей мужских сердец и покоя. Два месяца — пустяки. Выдержу. Ради крепкой дружбы чего только ни сделаешь.

В глубине души я себя презирал. Потому что дружба здесь была совсем не при чем. Абсолютно не в ней дело, но заявить во всеуслышание о стойком курсе моего флюгера на внешний раздражитель в красном костюме я был не готов. И никогда не буду готов. Да и вообще. Задача — перетерпеть и выдержать. Продержаться. Выстоять. Хотя стоять будет легче, но мучительнее всего.

Я бы коньяка выпил, но пить с утра — жуткий моветон. К тому же, для почти непьющего человека.

6. Первый рабочий день

Анжелика

Хорошо, что я в комнате одна и никто меня не видит. Бессильная ярость. И, наверное, на лице все написано. Это я, поубивавшись пять минут за Одинцовым, присела за компьютер, прайсы изучить.

Ну, конечно! Как я могла подумать, что мне будет легко? Я все же надеялась, что из фразы «электроника и бытовая техника» мне достанется последнее. В бытовой технике я хоть немного разбиралась. Пылесосы там, стиральные машины, все эти миксеры и комбайны — столько их на своем веку отправила на тот свет, что смело могу считаться гробовщиком для домашних агрегатов.

Коварный брат Георг, видимо, здраво рассудил: уж если делать обрезание, то кардинально и основательно. Одним махом — чик! — и ты больше не мужик. Шутка. Смеяться после слова «лопата». Потому что засунул он меня в отдел по продаже компьютерной техники. Причем там не просто системные блоки и мониторы продавали, а и всю «внутренность».

Я пыталась. Честно. Даже в гугл великий лазала и учила наизусть что есть что. На каком-то этапе я сломалась и решила Юру найти. Как говорится, нет ничего лучше, чем живой человек. Судя по всему, умный и обходительный — другие топ-менеджерами не бывают. Это вам не картонки негнущиеся.

При мыслях об Одинцове у меня снова испортилось настроение. Я искренне надеялась, что мне не придется с ним сталкиваться слишком часто. А еще было бы лучше — не видеть его совсем. Ну, сидит он себе в офисе — и пусть сидит. А мы тут как-нибудь и без него обойдемся.

Я щелкнула сумочкой. Поглядела на себя в зеркало. Подправила макияж. Немного румяная от злости, но мне даже идет. Поднялась со стула, расправила складочки на юбке. Конечно, красный цвет одежды выбрать — слишком смело, но после двух бокалов мартини и уговоров Аньки мне эта идея показалась смелой. Революционной, как знамя. В некотором смысле, Анька — пророк. Революцией в этом месте пахло изо всех щелей.

Итак, к бою готова.

Я выплыла из комнаты. На местности я ориентировалась прекрасно. Должны же у меня быть какие-то достоинства? О собственной дремучести в области компьютерной техники старалась не думать.

Он оказался именно таким, как я его себе представляла: улыбчивый парень. Юрий Щелкунов — прочитала на бейджике.

— Добрый день! — улыбнулась от всей души и получила такой же луч позитива в ответ. Смотрел мальчик прямо и открыто. Плюс ему в карму.

— Вы Лика, — безошибочно разоблачил он меня.

— Да, — послала ему взгляд из-под ресниц и поймала ответный — чисто мужской и оценивающий. Правда, мимолетно: мальчик умел держать себя в руках. — Георгий сказал, что вы поможете мне разобраться во всем.

Я обвела рукой «несметные богатства» и постаралась не дрогнуть — ни голосом, ни жестом, но то ли Юрик был в курсе моей беды, то ли уловил невольный трепет.

— Не бойтесь. Я пстоянно буду рядом, если нужно, поддержу и помогу. И поначалу ничего сложного. У нас, мне кажется, получится отличный тандем.

И снова этот полувосхищенный взгляд. О, мальчик! Сколько тебе лет? Я, кажется, старше, но ты так хорош, что женская душа смягчается и ликует.

— Начнем с самого простого — периферийные устройства. Это лишь звучит страшно, на самом деле — удобные штуки, облегчающие работу на компьютере. Вы себе не представляете, как часто выходят со строя мышки, клавиатуры, веб-камеры и прочая периферия.

Ну, почему же. Как и что выходит со строя — я очень даже прекрасно знала. Можно сказать, спец по угробливанию всего этого периферийного добра.

Что значит профи. Все у него по полочкам, четко, чтобы без лишних телодвижений. Почему-то легко зашли все эти «устройства ввода информации», «устройства вывода». Классификация — о, да, это мое. И по полочкам, по полочкам! А главное — вкл и выкл не нужно почти делать. Ну, почти. Проверять на работоспособность все эти мышки и клавиатуры все же нужно. Вот что я сразу полюбила — так это флешки. Запакованные наглухо — просто муррр!

— Вот смотрите, как мы это делаем, — Юрик словно ненароком касается моей руки, показывая, как правильно вставлять мышку. Собственно, я в курсе, но практика не помешает: я так и норовлю всунуть этот конец в… юэсби разъем — во! — вверх ногами.

Мы наклонились синхронно. Столкнулись лбами. Юрикова рука спрыснула с моей и почему-то коснулась груди. Ну, я почему-то склонна верить — случайно, потому что он покраснел, извинения пробормотал.

— Какие-то проблемы? — прорычали за спиной, и я вздрогнула. Завибрировала, как струна. А самое позорное — дрожь по телу волной прошлась. Заметная такая, наружная.

Тело, ну ты что, в самом-то деле?! Совесть у тебя есть? Зачем ты показываешь этому самцу, что трепещешь лишь от звука его голоса? А что делать будем, вдруг он дотронется ненароком до тебя?

Тело мой внутренний монолог приняло вяло, и только усилием воли удалось его приструнить.

— У нас все хорошо, Александр Сергеевич, — сдула я с глаз выбившуюся прядь волос и поймала его взгляд на своих губах. Ага! Не так-то у тебя все и картонно, как поначалу показалось! — Изучаем матчасть.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

— Это теперь так называется? — кривит он губы в злой саркастической улыбке.

Нет, я бы все же хотела знать, чем я ему не угодила, но не выяснять же отношения на виду у всех? Это как бы мне нужно рычать и злиться, что самое ценное забрал, умудрился об этом забыть, сделал вид, что я пустое место, а сейчас, спустя десять, елки-палки, лет презирает и ненавидит меня так, что впору задуматься, где и когда я ему дорогу перешла?

— Лика, простите, это я виноват. Все вышло абсолютно случайно, — Юра выводит меня из состояния гляделок: оказывается, мы с Одинцовым тут дуэль устроили — кто кого переглядит. Молчаливый диалог.

Естественно, этот гад Одинцов выиграл, потому что я поворачиваюсь к Юре и улыбаюсь благосклонно:

— Все нормально, Юра, рабочий момент. Продолжим?

Но продолжили мы уже не так вдохновенно: за нами наблюдал Одинцов. Стоял, как гора Эверест. То руки в карманах, то на часы поглядывает. Ему что, заняться больше нечем? Или это Гоша ему подробную инструкцию оставил, чтобы следил и не оставлял в покое? Ну, брат, готовься, я тебе перья посчитаю! Как специально собрал все острые углы, чтобы я в первый день вся в синяках ушла отсюда. Но все, что не убивает нас, то делает сильнее!

Вскоре мы расслабились. Одинцов примелькался. Тем более, что отошел он в сторону, но нет-нет да бросал на нас тяжелые, как булыжники, взгляды.

— Что это с ним? — невольно вырвалось у Юры. Парень вздохнул и почти незаметно кивнул в сторону Сашеньки. — У него бывает, да. Придет, всех на уши поставит, но чтобы наблюдал и стоял?

— Не обращай внимания. У него обострение, — я набрала побольше воздуха в легкие, чтобы очень спокойно выдохнуть и не брякнуть чего-нибудь лишнего. Так и подмывало какую-нибудь шпильку в сторону Сашульки отпустить.

Но тут мне стало не до того. Все навалилось сразу. Во-первых, покупатели подошли, а во-вторых, Одинцов перестал быть одиноким: к нему подпорхнула нежно-розовая зефирка — вся такая воздушная и неземная. Мечта поэта, как говорится.

И я вдруг почувствовала, что теряю контроль. Эй, погоди, гад, куда ты? Мне сейчас нужно быть очень деловой и спокойной! Каким-то чудом контроль удалось вернуть «в семью» — стиснуть пальцы на горле, и улыбнуться самому первому в моей жизни покупателю. Мужчина. Я почти уверена, что продам ему что угодно.

Сашенька целует Зефирке ручку. Эротично так, с оттяжкой. Ну, Одинцов, ну, черствая дубина, погоди!

7. Хороший босс всегда начеку

Одинцов

Каждый скрип и шорох — как ток по оголенным нервам. Как пенопластом по стеклу. Весь день насмарку из-за Егоровской выходки с Ликой. Что она, непривыкшая к труду, будет делать здесь? К тому же, все вокруг знали и слагали легенды о ее полной беспомощности, когда дело касалось техники.

Мы часто над этим посмеивались и даже пари заключали, когда она упокоит очередной телефон, фен или миксер. Да, Лика умеет готовить. Мы нередко ее эксплуатировали, когда хотелось чего-то вкусного.

Правда, сто лет с тех пор прошло. Десять. Эта цифра большими алыми буквами в моем мозгу. Алее, чем Ликин костюм. Черт, я так много помню, оказывается. Если начну сейчас на свет божий вытаскивать каждую мелочь, начну умиляться, то прощу ей все. А я пока не готов перейти на нормальный тон в наших отношениях. Или готов?..

Что нам делить после стольких лет? Десятилетие — достаточно много. А я до сих пор похож на факел. Может, пора успокоиться? Пока ее не было рядом, ведь жил же я все эти годы и не вспоминал.

Кому я вру. Вспоминал. Но видеть не хотел. Нет, хотел, но не позволял себе, чтобы не сорваться.

Скрипнула дверь — я услышал. Это Лика, видимо, решила из своего заточения выйти. Что-то быстро она. Я думал, до обеда будет глаза и мозги ломать. Я бы потом ее спас. В кафе пригласил, накормил бы. Тьфу, все мысли не пойми о чем!

Я крадусь по коридору и чувствую себя… нет, не разведчиком, а сапером на минном поле. Такому большому экземпляру, как я, бесшумно ходить невозможно, но я стараюсь. Дожил. Шпионю за Ликой. И каждое ее движение, каждый жест неимоверно злят меня.

Во-первых, все гуси в торговом зале вытянули шеи и забыли о работе напрочь — щелкали клювами: юноши пускали слюни, девушки оценивали нового члена коллектива. Красный цвет ее костюма притягивал и манил. Сегодня же сделаю замечание!

А на то, как они с Юриком спелись, было противно смотреть. Каков щегол этот Юрик! Молоко на губах не обсохло, а туда же: глазами стреляет, так и норовит руки свои поближе к Лике пристроить. Когда его пальцы спланировали ей на грудь, я не выдержал. Нарычал.

О, мой бог. Как она распрямлялась, как распрямлялась… Я не мог оторвать глаз от ее зада, затянутого в алый шелк. В какой-то миг стало тесно во всех стратегически важных местах. В груди не хватало воздуха, а бедный флюгер резко взял вертикальный взлет, грозя нанести брендовому костюму непоправимый ущерб.

Решил постоять в торговом зале, побыть пугалом для всех. Пусть в чувство придут и работать начнут наконец-то. А заодно и Женечку дождусь.

Я тоже привлекал внимание и притягивал взгляды. С моим ростом и при моей должности это несложно. И какое-то внутреннее злорадство распирало изнутри. Пусть и Лика полюбуется. Не только мне тут придворным огнедышащим драконом подрабатывать.

— Привет, дорогой! — Женя, как всегда, опоздала, но я пропустил ее появление. Нервно нынче в нашем царстве-государстве, а я при исполнении. Нужно срочно везде натыкать видеокамеры. Здесь есть, но недостаточно. К тому же, камеры выводятся на охрану. А мне бы в кабинет, чтобы держать руку на пульсе и ничего важного не упустить.

Судя по тому, что я увидел, на лицо вопиющие нарушения, на которые не грех и указать. Но чтобы полную картину иметь, нужно изучить этот вопрос досконально.

Я галантен. Целую Женечке душистые пальчики, вижу, как она цветет улыбкой и хлопает ресницами. Я само очарование. Для двоюродной сестры ничего не жалко.

— Что ты опять натворил, мой мишка Гризли?

Со стороны может показаться, что мы любовники. На самом деле, между нами очень теплые родственные отношения в немного фривольном стиле — так сложилось.

Когда-то она играла мою фальшивую невесту. Сейчас я отдаю долг — играю ее молодого человека. В третий раз отдаю. Долг перед Женей — он такой, безразмерный. Но я не жалуюсь. Поражаюсь: почему ни одному из воздыхателей не приходит на ум проверить Женину родословную?

С другой стороны, раньше любовь между кузенами и кузинами была нередкой. И вообще мне нравится ухаживать за Женей — я только что это понял, уловив на себе Ликин взгляд. Это триумф. Песня песней царя Одинцова. У нее, судя по всему, тоже не все еще заржавело ко мне. Я бы ей отомстил. Отомстил так, чтобы на всю жизнь запомнила. Я мстительный. Жутко. Мстил бы и мстил…

— Ты куда смотришь, медведь? — незаметно наступает острым каблучком мне на ногу Женька. Это больно. Я мужественно выдерживаю ее коварную шпильку. — Имей совесть, Одинцов, тебе нынче положено меня облизывать взглядом, а не эту примадонну в красном. Кто она?

Женька не в курсе, кто такая Лика. Сестра появилась в моей жизни внезапно уже после того, как мы разлетелись по жизни в разные стороны с этой коварной женщиной.

— Новый продавец, — не лгу ни словом. И честно смотрю Женьке в глаза. Это у нас игра такая — нежные гляделки на публику. Чем больше, тем лучше. Но только не сегодня: я скоро окосею, наблюдая, что там творится вокруг Егоровой. Кажется, там какой-то мужик намертво приклеился.

Это невыносимо. Облизала губы. Ресницами хлопнула. В груди у меня перевернулось сердце. От злости, конечно. И этого му…жчину повело — можно брать тепленьким. Кажется, она ему что-то предлагает. Судя по внешнему виду — себя на обед и даже на ужин.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍Клиент улыбается и кивает. Она может его сейчас спокойно за галстук хватать и делать, что угодно. Интересно: он купит то, за чем в магазин пришел? Или ему уже все равно?

— Медведь, очнись! — сжимает мой локоть Женька. Для такой субтильно-воздушной комплекции у нее необычайно сильные руки, острый язык, соперничающий с ее каблуками, и железная хватка. Мой бицепс застонал, если бы умел. — Тебя надо лечить, ты же скоро и окосеешь, и с сердечным приступом загудишь в больницу, если перед этим не сядешь за убийство в тюрьму.

— Это еще почему? — моргаю, старательно посылая ей интимно-очаровывающую улыбку. По крайней мере, я так считаю. А как на самом деле это выглядит сейчас — понятия не имею.

— Потому что ты на себя не похож. Может, ты все же расскажешь, кто эта Красная женщина?[1].

— Потом, Женя, потом, — процедил я сквозь стиснутые зубы, наблюдая, как осчастливленный Ликой покупатель уходит от прилавка, мужественно неся на вытянутых руках огромную коробку с многофункциональным устройством.

— Подожди, дорогая, — произношу я как можно громче и четче и спокойно подхожу к прилавку, где застыла, глядя на мое приближение, Анжелика Антоновна Егорова.

— Что хотел приобрести покупатель? — задаю контрольный вопрос.

— Мышку и клавиатуру.

— А ушел с многофункциональным устройством. Сегодня, нет, завтра он очнется и придет предъявлять претензии.

— Не придет, — смотрит она на меня вызывающе.

Придет, придет, как миленький. Правда, не из-за претензий, а чтобы еще вокруг тебя поувиваться. Все. Терпение мое лопнуло. «Главное, чтобы не штаны», — прошептал где-то там внутренний ехидный голос.

— Егорова, после рабочего дня прошу зайти ко мне в кабинет.

— Это еще зачем? — спрашивает она дерзко у моей спины.

Ядовито улыбаюсь. Жаль, что Лика моей улыбки не видит.

— Проведем работу над ошибками.

И пусть теперь думает, что хочет!

С чувством исполненного долга, подставляю локоть Женьке.

— Пойдем, дорогая, я жутко проголодался.

Именно так, с подтекстом. И пусть тебе до вечера икается, Егорова.

______________________________________________

[1] Отсылка к сериалу «Игры Престолов»

8. Как достать босса

Лика

Павлин, индюк, самодовольный осел. На этом фантазия моя иссякла. Я смотрела вслед Одинцову и его Зефирке и бесилась, как могла. Сейчас бы проораться и разбить что-нибудь. Увы, придется терпеть до вечера. А вечером у меня «свидание» с Сашенькой. И пусть молится всем богам. Нам бы не поубивать друг друга.

Я вообще не понимала, почему он бесится. Можно подумать, это я его лишила девственности, а не наоборот. Я ему настолько неприятна? Ну, потерпит. Я не собираюсь сдаваться. Я, можно сказать, только во вкус входить начала.

А что? У продавцов есть свои преимущества. Мне даже понравилось. Боюсь, с женским населением подобные номера не пройдут, но мужчины всегда лояльнее и податливее. И в подавляющем большинстве — щедрее.

— Мы продаем не только готовую продукцию, — продолжал наставлять меня каждую свободную минуту Юра, — но и делаем сборку компьютеров по заказу клиента.

Я старалась запоминать хотя бы часть из того, что он пытался в меня впихнуть. Получалось пока плохо. Я отлично понимала одно: у меня есть товар, мне нужно его продать. И чем больше я продам, тем лучше. Не обязательно именно сейчас знать все тонкости. Пусть ими умный Юрик занимается. А я вон — флешки, мышки — как раз для начала самое оно.

Как только Одинцов со своей воздушной пассией свалил из магазина, сразу стало легче дышать. Не могу сказать, что втянулась, но на подтанцовке для солиста Юрика я очень даже неплохо сработала. Во мне это есть: оказаться в нужное время под рукой, подсунуть, переложить, улыбнуться, очаровать. Я улыбалась, как кинозвезда. Сияла, словно неоновая вывеска, излучая доброжелательность, готовность угодить всем и вся.

Это я с Мишей могла коленца выкидывать и характер показывать. А так я вполне стрессоустойчивая и контактная. Умею в себя влюблять, потому что знаю, где на задние лапки встать, а передние умильно на груди сложить, а где командный голос показать.

Не срабатывали эти навыки в редких случаях. Например, с Одинцовым. Он меня вообще из колеи выбивал. Бука, сыч надутый. Но как же хорош-ш-ш, как же прекрасен, гад. Так и хочется его приручить, объездить, словно горячего жеребца. Ой-й-й… об этом лучше не надо.

— Обеденный перерыв, — выдергивает меня из кипящего котла мыслей Юра. Как, уже?! — Мы можем сходить в кафе напротив. Очень вкусно и демократично по ценам.

Юра смущенно щурится и протягивает руку, приглашая посетить местную забегаловку. И тут я понимаю, что голодна. Зверски. Сумасшедше. Вчера почти ничего не ела. Несколько оливок не в счет. Страдания — они такие: аппетит отбивают, настраивают на невеселые размышлизмы. К счастью, у меня такое ненадолго: здоровый девичий организм берет свое.

Я иду рядом с Юриком, стараясь шагать степенно, а не нестись вприпрыжку, как щенок к миске с едой.

Они сразу бросаются в глаза — Одинцов и его Зефирка. Сидят за столиком напротив друг друга. Трогательная забота с его стороны. Скромно опущенные глазки и доверчивая беспомощность — с ее. О, как я понимаю Зефирку! Притвориться газелью с томными глазами. Буквально умирать без поддержки мужчины. Она та еще звезда — я это вижу без монокля. А как же: рыбак рыбака…

И так они красиво смотрятся — глаз не оторвать. Для полной гармонии не хватает самой малости: голубей над головой, чтобы нагадили, и воздушных шаров-сердечек, чтобы лопнули.

Я вообще-то сюда пришла получить свой законный обед, и никакой Одинцов аппетит мне не испортит. Даже наоборот — возбудит. Тьфу, что за мысли.

Я занимаю стратегически верное место — столик в центре. Люблю находиться в максимальной зоне внимания. Красный костюм мне в помощь. Одинцов с пассией сидят неподалеку. Он пока слишком занят, поэтому я могу беспрепятственно его разглядывать, не стесняясь.

Отличный костюм. Хорошо подобрана тональность: рубашка, галстук — все, как надо. Явно женская рука старалась. Интересно, это Зефирка такая талантливая?

Но что костюм — мне больше его нос сломанный нравится. Если сломать еще раз — ничего же не изменится, правда? Не подпорчу профиль. Каким был, таким и останется, а мне на душе станет легче.

— Что вы любите, Лика? — кажется, Юрик собирается и поухаживать за мной, и позаботиться.

— А давай на «ты»? — доверительно склоняюсь я к нему, стараясь, чтобы моя доверительность из декольте не выпала. — На брудершафт!

Вот ляпнула так ляпнула.

— Шампанское или сок? — Юрик — молоток! Даже в лице не меняется.

— Рабочий день, — складываю губы в строгий бантик. — Сок!

— Целоваться будем?

Вот это деловой подход — и я понимаю!

— А как пойдет, — подмигиваю и невольно глазами в Одинцовскую сторону стреляю. Ага. Есть контакт — нас заметили. Настороженный сидит, и ухо у Одинцова острое, как у эльфа.

А дальше — все, как в песне: хороший обед, очень даже качественный. Котлетки у них — загляденье, салатик — м-м-м, язык проглотить можно. Сок как сок, но мы руки бубликом и пьем. Целоваться — атавизм, и я собираюсь об этом сказать, но не успеваю: Юрик, оказывается, не зря золотой топ-менеджер. Ловкий и смелый. Очень даже дерзкий — касается своими губами моих.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

— Вот теперь можно и на «ты», — невозмутимо орудует он вилкой в тарелке.

Безумству храбрых поем мы песню! Он спиной к господину генеральному директору сидит, но я уверена: Юрик не может не знать, что начальство здесь присутствует.

Зефирка изящно наворачивает мороженое, а у Одинцова как желваки не выскочат из челюстей. Но он выдержал, не вскочил и не зарычал. Обеденный перерыв все же. Это на рабочем месте он может нас гнобить, а в личное время — извините. Я на всякий случай готовлю защитную речь, но ядра просвистели над головой и если взорвались, то где-то там, в отдалении.

Я расслабилась. Хорошая еда, Юрик — прекрасный собеседник. Не только о своих компьютерах может говорить. Комплименты красивые отвешивает. Почти на свидание намекает. А что? Я девушка теперь почти свободная, могу и рассмотреть его кандидатуру.

Но не зря народная мудрость гласит: не говори «Гоп!», пока не перепрыгнешь. Высоту я так и не взяла. Потому что Одинцов, откушавши десерт, шел ненароком мимо. Совершенно случайно, видимо, его повело в центр зала, где мы с Юрой мило общались.

— В шесть часов, Егорова. На «ковер». Не забудь, — прорычал низким и бездонно-глубоким голосом, от которого тело в дрожь и мурашки по коже.

Что ж ты такое вредное, тело? Кто просил тебя предавать?! Ты ж мое, родное, а не чье-то в дурацком любовном романе, между прочим!

Но телу все равно. Ему наплевать. Оно приходит в восторг и ужас от Одинцовского баритона, плавно переходящего в бас.

9. Цирк уехал, клоуны остались

Одинцов

— Колись, Одинцов! — дергает меня Женька. — Кто она? У тебя же дым из ушей идет!

Хорошо, что только из ушей. Там и в остальных стратегических местах — ожоги. Но Женьке об этом знать не стоит. У нее язык временами острее бритвы, а я сейчас не в том состоянии, чтобы ее насмешки терпеть и выслушивать.

— Жень, — замораживаю сестру взглядом, — покрасовалась? Кто нужно, нас увидел? Получи свой нежный поцелуй в щеку — и будь здорова.

— Фу, таким быть, Сань! — возмущается Женя, но я пропускаю мимо ушей ее возмущение. Меня вообще женские капризы и уловки не берут. Я принимаю их как должное, а точнее — игнорирую.

С Женей я прощаюсь по-джентельменски: нежно целую ее в щеку, заправляю прядь волос за ушко и нашептываю всякие разные приятности:

— Учти: это последний раз, когда ты стрясла с меня долг. Если брать среднеарифметическое, то моя земля отработала твоему колхозу тройным урожаем, а это даже в Африке проблематично, так что кончай связываться не с теми парнями, а выбери того, кто устроит тебя в качестве мужа. Вон, Юра Щелкунов — замечательный. И зарабатывает хорошо. А будет еще лучше. К тому же симпатичный, обходительный, не жмот.

Женька подозрительно хрюкает. Это прямо-таки неприличный громкий хрюк.

— И облегчить тебе доступ к красному телу? Не дождешься! Меня вообще топ-менеджеры не привлекают. Не орел. А хочется чего-то такого… большого и значимого. Как ты, например.

И тут меня осеняет. Я внимательно смотрю на Женьку с восхищением. Орел, говоришь? Привлекает, говоришь? Будет тебе орел в яблоках или под соусом — это уже как у тебя получится.

— Что? — беспокоится сестра. — У меня нос в мороженом? Или третий глаз неожиданно вырос? Что ты на меня так смотришь? Только не говори, что придумал, на кого меня спихнуть! Ничего не выйдет, понял?

Понял я, понял. Дурак бы не понял, а я очень умный. Женя успевает схватить меня за рукав. Очень цепкая — я уже говорил об этом.

— Са-а-аш, — тянет она мое имя, — лучше сразу признайся!

Я смотрю на нее нечитаемым взглядом. Морда кирпичом называется.

— Жень, это из разряда: «сама придумала, сама поверила, сама разозлилась». Мне работать нужно, а я полдня девицами занимаюсь. Нянчусь с вами.

— Ну, да! Этой Красной ты бы сосочку дал!

От ее слов — жарко. Вполне возможно, она никакого подтекста не вкладывала, но мой ум реагирует болезненно. Ум. Это теперь так называется…

— Все, Немолякина, на выход! — выдираю из сестринских цепких лапок свой рукав и широким шагом направляюсь в офис.

Мне бы день продержаться да ночь простоять. Правда, со «стоять» проблем нет. По стойке смирно, как при исполнении гимна.

Весь остаток дня я занимался черт знает чем: следил, как устанавливают камеры слежения, в мой кабинет — в том числе, и строил планы мести Егоровой. Она сегодня все рекорды побила по умению выводить из себя начальство — меня то есть.

Я подсчитывал убытки мероприятия под кодовым названием «Спасти Лику Егорову», а они тем временем с Юриком приносили прибыль.

Она все делала неправильно, часто ошибалась, но милая улыбка делала свое дело: ее прощали. Ни одной жалобы за день на их отдел.

У Лики, когда улыбается, на щеках появляются ямочки. На это невозможно не смотреть. Это похоже на любимый эпизод в фильме. Готов просматривать снова и снова, прокручивать любимый кадр. Я и пялился. Это выше всяческих сил. К тому же, когда никто не видит и не поймает с поличным.

Почти не изменилась. Повзрослела, конечно, оформилась. Изгибы и прелести у нее теперь не просто хороши, а почти идеальны, на мой вкус. И чем дольше я на нее смотрел, тем больше умилялся и находил поводы повосхищаться. Организм выдавал жуткий дисбаланс: твердость нижней половины тела сигнализировала о мягкости верхней. Разжижение мозгов — вот как это называется.

Я разозлился. Отключил монитор и погрузился в работу. Но выглядело это как в древней бородатой школьной поговорке: смотрю в книгу — вижу фигу. Ее я видел, Лику. Ведьму проклятущую. А мне два месяца нужно выдержать. Два месяца! Это уже почти как заклинание.

Близился вечер. В пять я бросил все дела и тупо следил, как движется секундная стрелка. Она отсчитывала время, а я входил в штопор. Я сам себя боялся. И, наверное, лучше позвонить Лике и отменить экзекуцию. А то я за себя не ручаюсь. Но Ликиного телефона у меня не было, звонить этому братцу-кролику Георгу я не хотел.

Кстати, вот подлец высшей марки: бросил меня в омут своей ненаглядной сестрицы и свинтил. Ни разу не поинтересовался, как она, получается ли у нее. И сколько нервных клеток у меня за сегодня сдохло.

Ровно в шесть — стук каблучков по коридору. Как в сердце гвозди — цок-цок, цок-цок. Секретаря я чуть раньше отпустил. Мне сейчас свидетели не нужны. Неизвестно, как мои великие чакры себя поведут.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍Лика картинно стучит в дверь: раз, два, три и сразу же входит. Она устала — это видно. Прическа растрепалась, лицо осунулось. Еще бы: почти весь день на ногах да еще в таких туфлях.

— Присаживайтесь, Анжелика Антоновна, — сухо киваю на стул и смотрю, как она элегантно садится и скромно сжимает колени. Красивые лобастенькие коленочки. С трудом отвожу взгляд и подавляю в себе желание сглотнуть, как мальчик, впервые увидевший на картинке полуобнаженную девушку.

— Может, зароем топор войны, Саш? — утомленно говорит она, но вот это ее панибратство перечеркивает все благие намерения.

— Александр Сергеевич, — поправляю ее. — И никак иначе, Анжелика Антоновна. Субординация — первое правило совместной работы.

Лика послушно кивает. Сдулась? Сдалась? Вот так быстро? Кажется, я чувствую разочарование.

— Красный костюм выкиньте на помойку. На работе — спокойные тона в одежде. Дресс-код называется. Но так как вы никогда и нигде не работали, на сегодня вам прощается ваш вызывающий внешний вид. И туфли на каблуках — перебор. Думаю, вы это сами уже поняли.

Я методично, слово за слово, уничтожаю ее. Разношу в пух и прах всю ее работу. По пунктам, не стесняясь. Жестко и деловито. Но, наверное, жестче, чем обычно.

Лика сидит, как палка — слишком прямая. Лицо спокойное, как на иконе. Благостное. И я слишком поздно понимаю, что это не смирение, а ядерный взрыв, что медленно зреет в ее реакторе.

Как только я умолкаю, она расслабляется. Двигает пятой точкой по стулу, устраиваясь поудобнее, и закидывает ногу за ногу.

— Ты все сказал? Александр Сергеевич Пушкин?

Я терпеть не могу, когда вместо моей фамилии приплетают великого русского поэта. Она это прекрасно знает и намеренно меня злит.

— Завтра ты приходишь на работу в нормальном виде, с документами. Оформляешься официально в отделе кадров с испытательным сроком два месяца, — цежу слова, и они звучат как угроза. — У тебя есть два месяца, Егорова, чтобы стать человеком. А теперь — на выход.

Я стою перед ней, расставив широко ноги — угрожающая поза. Я подавляю. Уничтожаю. Сверлю взглядом. И не такие, как она, ломались. Но у Егоровой, кажется, предохранитель сгорел.

Она не спеша поправляет на груди блузку, проходится ладонями по пиджаку и бедрам, картинно расцепляет сплетенные ноги и легко поднимается со стула. Кажется, я переборщил. Она близко, опасно близко. В висках начинает тарабанить пульс. Болезненные толчки.

— Да, босс, — хватает Лика меня за галстук, — будет сделано, шеф. Слушаюсь, господин начальник, — выдыхает она мне в лицо, и я перестаю себя контролировать. Алые губы почти касаются меня. Флюгер делает стойку, в грудь бьет огромными кулачищами дикий Кинг-Конг. Мне остается лишь издать клич бабуина в брачный период, но я как-то умудряюсь держать себя в руках.

— А это вам на память о сегодняшнем дне, сударь Большая Шишка.

Я не успеваю уклониться, и Лика оставляет на щеках и носу жирные отпечатки своей безобразно-кричащей помады — три стремительных клевка, и я похож на клоуна. Она бы и до лба дотянулась, но я наконец-то реагирую.

— Что ты себе позволяешь? — рычу, хватая ее за плечи. Больше всего на свете хочется ее на место поставить и впиться в уже не такой яркий рот.

— Благодарю вас, Александр Сергеевич, за незабываемый день в моей жизни! — снимает она брезгливо мои ладони со своих плеч и, покачивая бедрами, затянутыми в алую юбку, уходит.

Я в бессильной ярости смотрю ей вслед. Она меня сделала: я не могу кинуться за Ликой и проучить: на лице моем — отпечатки ее губ. Если я сейчас выбегу — завтра о моей боевой раскраске не будет шептаться только ленивый.

10. Ну, Одинцов, погоди!

Анжелика

Еще одна такая выходка, и никто два месяца меня здесь держать не будет. Не то, чтобы я так дорожила этим местом. Но за сегодняшний день я поняла одно: это лучше, чем сидеть дома и киснуть. К тому же, есть возможность Одинцову насолить. Вот кто при здравом уме и памяти упустил бы такой шикардосный случай? Не я — точно.

— Как прошел твой первый рабочий день? — Георг в позе ленивого гепарда опирается бедрами о свою крутую тачку. Гад. Но ждал, а это значит, мне не придется такси вызывать.

— С переменным успехом, — буркнула я, усаживаясь на переднее сиденье. Ловлю слишком внимательный взгляд брата.

— Что не так? — щетинюсь ежом. — Ищешь синяки и боевые шрамы?

— Гкхм, — прячет Гошка смеющиеся глаза, — у тебя помада размазалась, — показывает он пальцем на свою нижнюю губу.

Я чуть не взвыла в голос. Вот черт, а! Лихорадочно роюсь в сумочке, достаю пудреницу с зеркалом. Так и есть. Вид такой, будто меня целовали взасос. Размазала, наверное, когда пыталась до лба Одинцова дотянуться.

При воспоминании о том, как господин босс выглядел, когда я уходила, сладко ноет под ложечкой и хочется смеяться.

— Поехали уже домой, — поправляю я макияж и устало откидываюсь на сиденье.

— И все? — возмущается брат. — А подробности? Бонус для брата, который выиграл приз?

— Вот когда сорвешь Джек-пот, тогда и поговорим, — сжимаю крепко губы, чтобы ничего лишнего не сболтнуть. Обойдется. Ему цирк, а мне работать, пахать как лошади.

— Ладно, — ворчит Гоша, — я у Одинцова расспрошу.

Ну-ну, удачи тебе, брат Георг. Жаль, упустил отличный шанс пообщаться сразу. И боевую раскраску оценил бы, а заодно эпитетов разных наслушался. И в свою сторону, и в мою. А я, между прочим, предлагала жить дружно. Не захотел. Его от меня, судя по всему, тошнит.

— Завтра заеду за тобой, — проговаривает уже у моего подъезда Гошка, и я понимаю, что промолчала всю дорогу, перебирая, как Золушка — гречку, события сегодняшнего дня.

— Нет, — отрицательно качаю головой.

— Нет? — высоко приподнимает брови брат. — Вот так вот сразу и сдалась?

— Облезешь, Георг. Я не сдаюсь. Но хватит уже со мной нянчиться. У меня, между прочим, своя машина есть.

— И когда ты на ней последний раз ездила? — не дает он мне выйти из машины.

Тут он прав: за руль я садилась редко. Не большая я любительница водить машину. Но когда необходимо — беру и делаю.

— Значит настал момент снова выйти за рамки привычной зоны комфорта, — упрямо поднимаю подбородок.

Георг неожиданно коротко хохочет.

— Думаю, Одинцов оценит твой ядовито-красный леденец.

Да, именно такая у меня машинка — под стать мне: яркая и красивая.

— Лишь бы он свой леденец не откусил в порыве злости, — брякаю, не подумав, и под несдерживаемый хохот брата наконец-то выхожу из машины.

— Это пять, сестра! — кричит он восхищенно, протягивая мне руку. Расторопный Георг. Вежливый сукин сын. А главное — воспитанный. Всегда протянет руку помощи, даже если его об этом никто не просит. Пока я с дверцей возилась, успел выскочить и машину обежать. Прыть как у козла.

Впрочем, хоть он и мой брат, что-то от парнокопытных и в нем имеется. Не зря же он до сих пор не женат. Чую, не одно женское сердце разбилось у его ног. Но однажды и на Георга найдется Артемида, что недрогнувшей рукой пустит стрелу точно в сердце.

Поздним вечером, нежась в белоснежных кружевах пены, я жалуюсь Аньке, моей дорогой подруге.

— Знала бы, что придется с ним столкнуться, ни за что не поехала и не поддалась на уговоры Гошика.

Анька в курсе моей истории с потерей девственности и знает, кто такой Одинцов, хоть и не видела его ни разу.

— А самое страшное знаешь в чем? — всхлипываю неожиданно для самой себя. — Он прав. Гад, конечно, но прав. И костюм был некстати. Я там как инопланетянка была — дикая тварь из далекого космоса. И туфли на таком каблуке — почти убийство. Особенно, если я не привыкла столько находиться на ногах. И ошибки он… правильно все сказал, короче.

— Ой, да ладно, — прерывает меня резко Анька. В голосе ее недовольство. — Вот только не начинай с самобичевания. Так и заболеть недолго. Тебя кинули, как щенка, в воду. Ты, как могла, гребла лапками и выбралась на берег. Знаешь что хорошо в каждой истории?

— Что? — вытираю я мокрый нос и чихаю от пены.

— На любую ситуацию можно посмотреть с разных сторон. Увидеть как плохое, так и хорошее. Стакан может быть наполовину пуст и наполовину полон — это уже от взгляда и ракурса зависит. Поэтому срочно меняй курс. Твоя чаша жизни всегда должна быть полной — и тогда порядок, никакие Одинцовы тебе настроение не испортят. Прав он? Ну и прекрасно. Надень завтра мешок с прорезью для головы и напяль прорезиненные тапочки.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

— Нет, ну не до такой же степени, — сомневаюсь я в разумности подобного выбора. — К тому же, это минута слабости, когда я в ванной сижу и подружке жалуюсь. А так господин Великий Босс Одинцов еще наплачется.

— Вот и хорошо, Лика, вот и правильно, — поддакивает мне верная подружка. — Покажи ему, где раки зимуют. И память заодно освежи, чтобы прозрел наконец-то. Десять лет в неведении, представляешь? Ни сном ни духом, что уже побывал в твоих сетях.

Там еще не понятно, кто в чьих побывал, но ладно. Аньке лучше не перечить. Пусть верит во что хочет. Кто я такая, чтобы развеивать ложные, но такие красивые мифы?

Как бы там ни было, разговор с подругой меня успокаивает. Я выхожу из ванной как Афродита из пены морской — обновленная и полная сил. Я расстилаю на кровати белоснежное, расшитое лилиями, новейшее постельное белье. В конце концов, я его достойна!

И падаю, падаю в это белое совершенство. Раскидываю руки и ноги. Наслаждаюсь, упиваюсь тишиной и покоем, и засыпаю. Чистая, обновленная, невинная, как младенец. Он снится мне — пухлый розовощекий малыш, улыбается беззубым ртом, смешно морщит носик. Не знаю почему, но я точно знаю: он мой, желанный, сладко пахнущий присыпкой и молоком. Кажется, я успела его взять на руки до того, как пожарной сиреной заорал будильник.

Точно успела. Я сижу на краю кровати и покачиваюсь, не открывая глаз. А руки у меня сложены на груди, будто я младенца качаю. Начинался новый день — прекрасный и неповторимый.

— Ну, Одинцов, погоди, — произношу я вслух угрозу и открываю глаза. Смеюсь своему отражению в зеркале, когда чищу зубы и приговариваю:

— Заяц — Волк, Заяц — Волк[1]

_______________________________________

[1] Фраза из мультфильма «Ну, заяц, погоди!»

11. Боевая ничья

Одинцов

— А ты, смотрю, отлично устроился, — поймал меня с поличным уже через день друг и компаньон, оптимистичный хохотун Жора Егоров.

Да, неплохо. Камеры слежения — очень полезная, но в определенных условиях — временнозатратная штука. Не буду же я объяснять Георгу, что слежу за его сестрой. У меня тут почти ритуал за пару дней нарисовался.

Два дня назад, отмывая в собственном кабинете Ликину ядовитую помаду, я поклялся ей отомстить. И с тех пор не понятно, кто кому мстит и за что.

На следующий день она приехала на работу в образе почти монашки, но на такой яркой машине, что не оставляла маневра для фантазий. Все, кто видел ее на этой праздничной коробочке — язык не поворачивается ее автомобилем назвать — сразу же забывали, зачем ехали или шли, какие дела по ходу решали.

Образ монашки, кстати, оказался весьма впечатляющим. Лика все равно притягивала взгляды. Придраться мне было не к чему, а она продолжала тянуть на себя внимание, как магнитом.

У нее даже волосы уложены не игривыми локонами, а вполне скромным пучком, и лишь прядь вместо челки как бы намекает, что в девушке прячется больше, гораздо больше, чем она показывает.

— Как тут моя систер? Справляется?

Гоша поглядывает на монитор, но я отключаю бесплатный показ элитного кино.

— Вполне. Они с Щелкуновым стабильно выдают высокие показатели продаж. Но ты же понимаешь, что за два дня чудес не бывает.

— А мне чудеса и не нужны, — пожимает Егор плечами. — Пусть среди людей крутится, чем-то занята — и ладно. А дальше будет видно. Может, и правда, пристрою Анж куда-нибудь в бутик модной одежды. Это ей подходит куда больше, чем скучная оргтехника.

За оргтехнику обидно, но в душе вспыхивает надежда: это как раз идеальный вариант развития событий. Лика исчезнет, и все встанет на свои места.

— Так, может, зачем тянуть? — вздрагиваю я как боевой конь при звуке трубы. — Таким девочкам, как Лика, нужно творчество, а не мучение. Мы же все прекрасно знаем, какие горячие отношения связывают ее с техникой.

— Э, нет, брат, — ржет друг-предатель, — два месяца. Ты обещал мне два месяца! Посмотрим, что получится, а лишь потом будем думать, какие шаги делать дальше. А пока я ее никому доверить не могу. В тебе я на тысячу процентов уверен: и присмотришь, и поможешь.

Я ему, конечно, не то чтобы и обещал, но надежды избавиться от головной боли рассыпаются в прах.

— Ладно, я пошел. В случае чего — звони.

Я киваю и упрямо думаю: вот еще, не дождешься. Нет ни одной ситуации, чтобы я не мог самостоятельно справиться. Разберемся как-то и без братской дружеской помощи.

Я снова включаю и бросаю взгляд на монитор. До обеда — считанные минуты. В обеденный перерыв мы ходим в кафе напротив. Раньше я там бывал нечасто, а теперь — регулярно. Из-за Лики, конечно. Вдруг ее кто-то надумает обидеть? А я за нее ответственный. Перед Георгом потом не отмоешься.

Я подавляю в груди другие мотивы. Прочь! Я всего лишь соглядатай, получил на два месяца дополнительную работу, которую должен выполнить хорошо.

Правда заключается немного в другом: Егоровой двадцать восемь годиков, девочка она очень взросленькая — замуж вон сходила и вообще. Ей ни воспитатель не нужен, ни надзиратель. Она со всем сама прекрасно справляется. Юрик вон за ней — хвостом бегает.

Справедливости ради, на работе — она за ним. Цепко смотрит, расспрашивает, что-то записывает. Она и продает неплохо. Там, где делает проколы ее неопытность, с лихвой компенсирует ее очарование, улыбка, контактность. Она ведь умеет — ладить, молчать, ублажая противных покупателей. Но как только мы сталкиваемся, искры летят во все стороны, и ни о каких поблажек в мою сторону речи быть не может. Впрочем, я сам виноват, когда в штыки принял ее появление здесь.

А вот и любитель многофункциональных устройств явился! И прямой наводкой — к Лике. Юрик без дела прохлаждается, но нет, ему, козлу, Лику подавай.

Я почувствовал, что завожусь только от ее улыбки и благожелательности. Я же говорил — припрется! Надо было с ней поспорить на что-нибудь. Сейчас бы выигрыш сбивал. Почему-то представил, как она меня целует. Галстук рванул. Жарко. Кондиционер, наверное, испортился, надо мастера по оборудованию вызвать, пусть посмотрит.

К черту! Почему я должен это терпеть? Уже, между прочим, без одной минуты как обед! Все остальное — как в дурацком кино. У меня, наверное, от испорченного кондиционера клеммы в башке расплавились.

Я выскочил в торговый зал. И прямиком — к отделу компьютерной техники.

— Я советую вам вот эту мышку, смотрите, какая она функциональная и удобная, к тому же — с подсветкой, — воркует Лика, обихаживая этого козлищу. А у того — слюна с клыков капает — так бы и съел ее, заглотил, как удав, целиком!

— Вы определились с выбором? — бью мужика в затылок зарядом льда и пламени.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

— Ч-что? — оборачивается тот и смотрит на меня совершенно невменяемым взглядом. — А, да-да…

— Тогда на кассу. В магазине — обеденный перерыв. Вы же не хотите такую прекрасную девушку лишить обеда?

— Да-да, конечно, — тоскливо облизывается он на Егорову, а потом лицо его озаряет неземная улыбка. — Вы знаете, Анжелика, я зайду после обеда. Мы еще клавиатуру не выбрали. А это, знаете ли, очень важный выбор. Я люблю комфорт при работе с компьютером. Тот МФУ, что вы посоветовали, — вне всяких похвал, весьма доволен, поэтому спешить не будем!

Он торжественно кланяется, паяц несчастный, и не спеша удаляется на выход. Впрочем, почему несчастный? Очень даже счастливый. И я его где-то очень глубоко в душе понимаю.

— За мной! — рычу грозно, чтобы не опомнилась, и скрываюсь в коридоре. Лика спешит за мной — я слышу ее легкие шаги. Нагоняет на повороте. Здесь тихо и безлюдно — все рванули на обед.

— Ну что, что опять я сделала не так? — хватает она меня за рукав.

Все так, все правильно. Я наваливаюсь на нее внезапно, прижимаю телом к стене.

— Что ты себе позволяешь? — пищит она, как придушенная мышь.

Собственно, я почти ничего себе не позволяю — всего лишь телом ее к стене припер, а хотел бы и руками огладить, и волосы ей растрепать. Но кое-что все же делаю — склоняюсь и целую. В жаркие губы.

Лика дергается, словно ее током прошили, а затем затихает, становится мягкой и податливой, губы ее раскрываются. Для меня.

Не знаю, каким чудом я удержал руки при себе. Не знаю, как удалось от нее оторваться — в полуобмороке, наверное, по-другому не скажешь. Потому что это оружие с очень острым двойным лезвием. Живых в этой схватке не осталось. Только изрезанные в клочья тела.

— Это… неуставные отношения…на работе… — шепчет она, но получается у нее не возмущенно, а растерянно.

— Обеденный перерыв, Егорова, — осторожно подправляю большим пальцем размазанную помаду и нехотя отстраняюсь. Тело бунтует и не желает меня слушаться. Ему хочется вжаться назад, победить и завладеть. Особенно флюгеру досталось, но потерпит, это без вариантов. — Личное пространство. Никакой работы в ближайшие… — смотрю демонстративно на наручные часы, — почти пятьдесят минут. Так что мимо.

И с этими словами я ухожу, бросая ее на произвол судьбы. Какая разница, что у меня внутри творилось? Главное, я ухожу гордо, и плечи у меня широко расправлены, и костюм сзади отлично на мне сидит.

— Гад! — в полголоса награждает меня оскорблением, как медалью, Лика.

Я чувствую, что улыбаюсь. Это ухмылка победителя. Один-один, Егорова!

12. Когда вечер перестает быть томным…

Лика

Развели нас с Мишей быстро. Молниеносно, можно сказать. Все сроки на «подумать» давно вышли. Да и о чем думать? К тому же, Георг оказался прав: новые впечатления напрочь вытеснили из моей головы теперь уже окончательно бывшего мужа.

— Словно и не было, — жалуюсь я Аньке. — Ни чувств, ни воспоминаний, ни сожалений. Поначалу вроде бы обидно было, а сейчас — стыдно сказать — я счастлива, что Миша отправился от меня подальше в поисках личного счастья с приплодом.

— Это у тебя появился тот самый клин, что вышиб Мишу, причем с великолепным пенделем, — Анька сверлит меня гипнотическим взглядом. — Колись давай, Егорова! — и я вздрагиваю, когда она называет меня девичьей фамилией.

Собственно, я официально перестала быть Рубиной, но по фамилии меня зовет только Анька и… Одинцов, чтоб ему пусто было.

— В чем колоться? — прикидываюсь я веником. Нет, тупым и безвольным шлангом.

— Что у тебя с боссом? — Анька чуть из декольте не выскочила, так заинтересованно наклонилась ко мне в надежде выколотить пикантные подробности.

После слез в самый первый день, когда я жалела себя и жаловалась на Одинцова, я перестала о нем вспоминать в разговорах с подругой. Наша негласная война показалась мне чем-то интимным — таким и с подругой поделиться как-то неудобно.

— Да, собственно, ничего. Сосуществуем. Еще не поубивали друг друга, — брякнула, понимая, что это правда: мы доблестно дожили до выходных. И, кажется, только сейчас, потягивая холодный сок в собственной квартире, я поняла, что расслабилась.

Ну, не рассказывать же ей, что мы бесконечно сталкивались, высекая искры взглядами и редкими прикосновениями. После развратного поцелуя в коридоре, Одинцов словно перестал меня замечать, но неизменно оказывался в зоне моего внимания то тут, то здесь.

Он мозолил мне глаза в обеденный перерыв, появляясь в кафешке то сам-один, как сыч, — никто ему компанию не составлял, слишком уж он грозен, то с Зефиркой, что навещала его регулярно и почему-то неизменно в рабочее время, ближе к обеду. Крутилась рядом, заглядывала ему преданно в глаза и рот, щебетала, поправляла пиджак и галстук, проводила пальчиками по щеке, словно давая всем понять, что этот самец — ее. Бесила она меня неимоверно.

Я существо мирное, доверчивое и доброжелательное. Но у меня так и чесались руки мышиные волосенки Зефирке проредить. И я пугалась своих слишком ярких желаний. А еще мне хотелось чем-нибудь Одинцову насолить. Сделать какую-нибудь пакость в духе «эни-бени-раба и мысленно щелкнуть хвостом». В общем, рядом с Одинцовым я резко впадала в детство, поэтому шарахалась от него, как от чумы. А он, как назло, выныривал словно из ниоткуда, сверлил мрачным взглядом, изредка советы давал по существу.

— Эй, подруга! — щелкает пальцами возле моего носа Анька. — Что, прям совсем плохо? Ты зависла, как сломанный компьютер!

— Да все нормально, — вздыхаю, выныривая из своих мыслей. Он и тут, гад, меня достает! Отдохнуть спокойно невозможно!

— Э-э-э… — подмигивает подруга. — Вижу я твое «нормально». Судя по всему, это как раз тот самый случай, когда хотел бы, но нельзя забыть!

— Я о нем и не вспоминала! — оправдываюсь, но как-то вяленько. Праведного гнева явно не хватает. — Забыла напрочь, из головы выкинула и жила себе припеваючи.

— Ну, да. А стоило ему только появиться снова на твоем горизонте, как ты потеряла покой и сон.

Я молчу и, наверное, на лице моем — ослиное упрямство. Не хочу я этим делиться. Да там и делиться нечем — только в бессилии собственном расписываться.

— Ладно, — сворачивает беседу Анька, — как созреешь, так и поделишься. А то, вижу, разговор на эту тему портит нервную систему.

За что я ее люблю, так это за чуткость и умение не лезть в душу, когда я не готова устраивать душевные стриптизы.

Пока я открываю рот и подбираю слова благодарности, у меня звонит телефон.

— Привет, систер! — весело гаркает в ухо Георг. — Соскучилась?

Он молодец, мой брат. Не доставал меня. Дал возможность адаптироваться самостоятельно. Я это ценю.

— Хочешь в гости приехать? — морщу я лоб, припоминая, что у меня съестного в холодильнике.

Теперь, когда я дама совершенно незамужняя и бессовестно свободная, о завтраках, обедах и ужинах я не беспокоюсь, ем, что есть, а если ничего нет, то голодная спать ложусь. Но холодильник, кажется, на этой неделе я заполнила, так что вполне могу встретить гостей. Гошка необычайно прожорлив. Его здоровый аппетит всегда умиляет женское народонаселение планеты.

— Нет, хочу пригласить в кино. Развеешься, культурный отдых к тому же. Что дома в четырех стенах сидеть?

В его словах есть рациональное зерно.

— Я здесь не одна, — говорю многозначительно и цыкаю на подленько хихикающую Аньку.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

— Только не говори, что твой козляра приперся и ты его обихаживаешь, — с Георга в миг сдувает всю его благожелательность. Стоит сказать команду «фас!» — и он порвет бедного Мишу на куски.

— Ко мне приперлась моя подруга Аня, мы пьем сок и отдыхаем.

— Не вижу проблемы! — Георг явно веселеет. — Аньке привет, бери ее за шкирку — и вперед, знакомиться с мировыми шедеврами киноискусства! Самоотводы не принимаются, жду вас как трепетный юноша — первого свидания!

Мы еще немного препираемся, какой фильм лучше, но Георга порой трудно переубедить.

— Ну, что, подруга, — развожу я руками, — нас пригласили на мировой блокбастер. Это там, где все стреляют, мир в опасности, но мы победим любую нечисть.

— Класс, класс, класс! — танцует дикий танец Анька. — Это как раз то, что надо! Встряхнуться в выходной день, а то слишком скучно живем, неинтересно! Молодец, Гошка, точно знает, что нужно девочкам!

Я сомневаюсь, что именно это подходит девочкам, но Анькин энтузиазм меня заражает. Мы выбираем наряды, спорим и полны предвкушения.

Все было преотлично ровно до того момента, когда мы подкатили к кинотеатру. На Георга можно табличку вешать — «занято», потому что он слишком заметный. Но когда рядом с ним маячит еще одна высокая фигура — это вообще гремучая смесь.

— Плохая идея, это ваше кино, — пячусь я, готовая сбежать.

— Вот еще, — хватает меня за руку Анька и тянет за собой. — Ты что, бросишь меня одну? Оставишь без сладкого, когда я полдня о нем мечтала? Я в кино хочу, зрелищ и хлеба! Я так понимаю, вон тот бугай и есть Одинцов? Я желаю на него посмотреть! Он мне ночами снится! Я любопытная! Лик, ну будь человеком!

Она тянет меня, как трактор — бревно. Я даже и не сопротивляюсь почти. Но в себя прийти не могу. И здесь Одинцов. Это Жора меня так подставил или сам Биг Босс решил и в выходной день надо мной поиздеваться?..

Они нас заметили — летящую на всех парусах и сияющую Аньку и упирающуюся меня, что плелась за ней, нехотя переставляя ноги. Одинцов пронзил меня слишком знакомым тяжелым взглядом из-подо лба. Но вишенкой на торте стало не это. С другой стороны с не менее летящей радостью к Георгу и Одинцову приближалось еще одно неземное создание — Зефирка.

И тут я поняла: вечер удался. Если Георг хотел меня порадовать, то у него получилось: настроение стремительно приближалось к плинтусу. Чувствую, блокбастер будет сногсшибательным. Где мои лазерные пушки?

13. В преддверии блокбастера

Одинцов

Это была моя идея — сходить в кино. У меня созрел стратегический план — познакомить Женьку с Егором. Все, как она хотела: молодой, перспективный, талантливый сын века. К тому же, мне почему-то казалось, что они идеально подойдут друг другу. Ну, сколько можно быть пажом ее превосходительства? Пора бы в хорошие руки сбагрить. А лучших холостых рук, чем Георг, я не знал. В крайнем случае, могу и придавить, как он меня, когда подсунул свою сестру на два месяца.

То, что это была моя тактическая ошибка, а точнее — полный провал, я понял, как только на горизонте показался ядовитая Ликина машина-леденец. Отступать поздно, поэтому я стоял как дурак и мрачно пялился на то, как какая-то разбитная девица тянет, словно на аркане, Егорову.

Складывалось впечатление, что она не хочет, а ее насильно заставляют. От этого настроение испортилось еще больше. Брезгует, значит, избегает меня. Она, кстати, то же самое и на работе проделывала. Никакие пугливые зайцы ей в подметки не годились. Но врешь, от меня просто так не убежишь.

Я понимал: мне бы плюнуть и забить на все большой железный болт. Пусть работает, улыбается, глазки строит покупателям — мне-то что? Но после поцелуя в коридоре она меня словно отравила.

Я перестал спать по ночам, а если проваливался в забытье, обязательно снилась она — в ярко-красном платье с декольте, манящей улыбкой и развевающимися на ветру волосами. Осознанно или неосознанно я постоянно искал ее взглядом. Ненавидел себя и появлялся рядом.

Иногда думал: вот так в восемнадцатом или каком там веке мужики сходили с ума: мечтали прикоснуться пальцами к руке дамы сердца или поцеловать запястье, снимая кружевную перчатку. Я дошел где-то до такой же кондиции.

И все мои гневные спичи о ее ведьмовском происхождении и лживой натуре перестали действовать. Я ее простил? Нет. Но вся моя злость и дистанция сошли на «нет», стали неактуальными. Чем дальше, тем больше я думал, что повел себя как идиот, когда не согласился на перемирие, которое — я на это надеялся — Лика предлагала искренне.

И вот логическое завершение этой безумной недели: мы с Егоровым стоим как два флагштока на пустыре, а к нам со всех сторон спешат девушки.

Все бы ничего, но я пригласил Женьку. Она доставала меня Егоровой, никак успокоиться не могла. А сегодня их предстоит знакомить. Естественно, я никому пока не собирался сообщать, что Немолякина моя сестра. Даже Егору. Пусть принюхаются. А там посмотрим.

— Добрый вечер! — Лика с подругой подошли первыми. Подруга у нее — огонь, судя по всему. Глаза распахнуты, носик дергается, ноздри трепещут, лапки беспокойно поправляют блузку на груди. Очень деятельная и любопытная — видно издалека. У Лики страдальческое выражение лица, как у Марии Магдалены, которая как бы кается, а мы как бы ей верим.

— Я не опоздала? — Женька слегка запыхалась. Чем-то они с Ликиной подругой похожи — у обеих мордочки любопытные, аж тошно. Так и хочется и той, и другой по носу щелкнуть.

— Нет, в этот раз ты вовремя, — окидываю я сестру восхищенным взглядом. Играть так играть. Может, Егорову еще больше перекосит. Что бы она там ни сочиняла, а ее тоже ко мне тянет, хоть она и всеми четырьмя лапами отпихивается.

Друга Егорова повело. Я по лицу вижу. Рассматривает Женьку, как свеженькое пирожное на витрине в кондитерской. Есть контакт! Буду надеяться, хоть что-то удастся выжать из этого воистину эпического вечера.

— Давайте знакомиться? — включается в разговор Жора.

Церемонно представляем дам. Все три оглядывают друг друга с ног до головы и обратно. Лишь бы разговор о тряпках не завели — нас меньшинство с Егоровым, повесимся же.

— Ну, что? — смотрит Гошка на часы. — Времени вагон, билеты куплены, а не ударить ли нам по мороженому?

— Ударить! — пищат Аня и Женька. Лика молчит. Что-то она вялая какая-то. Нужно поднять ей тонус.

— А ты Егорова что, на диете? — поддеваю ее и тут же вижу боевой огонь в глазах.

— Нет, Одинцов, боюсь тебя разорить своими аппетитами. А то по миру еще пойдешь.

Ага, это она притворяется дохлой. А только руку протяни — клац! — и откусит по самый локоть.

— Я в состоянии удовлетворить любые твои аппетиты, — выдаю невозмутимо, и только по тому, как хихикает девушка Анна, понимаю, что только что сморозил.

Друг Гоша явно развлекается за наш счет. Лицо у него сияет и брови домиком вверх приподняты. Видимо, он не знал, что мы веселые с его сестрой.

— Слушай, вы все время так цапаетесь? — интересуется он, когда девочек мы усаживаем за столик и даем возможность выбрать мороженое, напитки или чего они там еще пожелают.

Я мычу что-то неопределенное. Врать не хочу, правду говорить — тоже.

— Ладно, расслабься, — хлопает он меня по плечу и ржет: — а то тебе еще аппетиты удовлетворять. Любые.

Гад. Вот как есть гад. Но Егор — друг, и от него я могу и не такое вытерпеть. Тем более, что мне ничего не стоит мимо ушей его подковырки пропустить.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

— Кстати, о птичках, — косит он карим глазом на мою сестру, — кто такая и почему не знаю?

По качану. Меньше по заграницам нужно шастать, тогда, возможно, был бы в курсе, что у меня родня объявилась нежданно.

— Нравится? — делаю отличнейший покер-фейс.

— Ну-у-у, ничего так, фактурненькая девушка. А главное — нежная и ранимая, судя по всему.

О, да! Будет тебе и шампанское, и кофе с какавой — и все в одном флаконе. Я мысленно вылил целое ведро бальзама на свою израненную душу. Не только тебе Лику подбрасывать и ржать над другом. Это обоюдоострое оружие — сестры. Особенно когда они выглядят умирающими лебедями, как Евгения Немолякина. Сейчас главное не спугнуть. Дать им максимально сблизиться и состыковаться, а потом — в бомбоубежище и ждать, когда рванет. А что рванет — я уже не сомневался.

— Ну, что, девочки, определились?

Три мордочки кивают с преувеличенным энтузиазмом.

— Это, это и это, — тычет розовеньким ногтиком Лика в самые дорогие десерты. — А еще вот это и по ведру попкорна, пожалуйста.

Кто бы сомневался. Она что, думает, будто я жмот? Или у нее есть подозрения, что этими ценами способна пробить дыру в моем бюджете?

— А ты не лопнешь, деточка? — преувеличенно заботливо интересуется Егор.

— Нет, — слышу я задорный Ликин голос и улыбаюсь. — Ведро попкорна надену тебе на голову, если будешь доставать.

Так его, будет знать, как задавать дурацкие вопросы!

сь Одинцов. Это Жора меня так подставил или сам Биг Босс решил и в выходной день надо мной поиздеваться?..

Они нас заметили — летящую на всех парусах и сияющую Аньку и упирающуюся меня, что плелась за ней, нехотя переставляя ноги. Одинцов пронзил меня слишком знакомым тяжелым взглядом из-подо лба. Но вишенкой на торте стало не это. С другой стороны с не менее летящей радостью к Георгу и Одинцову приближалось еще одно неземное создание — Зефирка.

И тут я поняла: вечер удался. Если Георг хотел меня порадовать, то у него получилось: настроение стремительно приближалось к плинтусу. Чувствую, блокбастер будет сногсшибательным. Где мои лазерные пушки?

14. Пусть лучше лопнет моя совесть…

Анжелика

Я ничего не понимала, поэтому, как истинная блондинка, вела себя нестабильно и временами глупо. Стыдно в этом признаваться, но рядом с Одинцовым сложно оставаться адекватной.

Он меня раздражал и провоцировал. Я пыталась держаться с достоинством, но когда этот гад в боссьем обличье нагло ухмыляется и всякие скабрезности отпускает с каменным лицом, даже идол с острова Пасхи козью морду состроит, а уж мне-то и сам бог велел творить безумства.

Идея с мороженым и попкорном была лишней.

— Я сейчас лопну, — бормотала Анька, но мужественно продолжала давиться холодным десертом. А вот Зефирка — молодец. Не смотрите, что она нежная и трепетная: ела как гренадер, за обе щеки уписывала и глазом не моргнула. Не стонала концертно-показательно, как подруга моя.

— Отлично! — мурлыкнула она и с наслаждением облизала ложку. — Давно я так не отрывалась.

Она бросала на меня загадочные взгляды. Ее отличали олимпийское спокойствие и нездоровый интерес к происходящему. Я подозреваю, Зефирка наслаждалась. В ее меню входило не только баснословно дорогое мороженое с шоколадом, орешками, взбитыми сливками и еще с кучей неопознанных ингредиентов, но и мы все вместе взятые.

Я бы взбесилась, будь Одинцов моим э-э-э… парнем. А Зефирка дышала спокойствием, цвела доброжелательной улыбкой и все эти два притопа три прихлопа вокруг меня в Одинцовском исполнении встречала достаточно мило, без истерик и визгов. Она даже не злилась, а поэтому я терялась еще больше.

— Девочки, закругляйтесь, нам пора! — брат деловито поглядывает на запястье. Что-то он зачастил с этим жестом. У него новые часы, а никто не замечает и не восхищается? Если бы я обращала на подобные вещи внимание, то рискнула бы похвалить его новое приобретение, но есть риск, что часы старые, и тогда насмешек не оберешься.

Пять человек, оказывается, — шумная и неуправляемая толпа. Не понимаю, как нас не выгнали прочь. То Анька споткнулась и летела бы вперед ласточкой, обнимая ведро попкорна, если бы Георг не ухватил ее за шкирку. Не очень красиво и эстетично, зато ни подруга, ни попкорн не пострадали. То Зефирка, мило краснея и тараторя, срочно пожелала попудрить носик, что в переводе на русский означает лишь одно: в туалет ей захотелось. Немудрено, после такого количества мороженого, помноженного на большой стакан сока.

Свои ведра и сумки они сгрузили мне: я в туалет идти не пожелала, поэтому стояла посреди холла, обвешанная, как новогодняя елка. И два джентльмена облегчить участь мне не пожелали.

— Егорова, так бы и любовался тобой, — Одинцов обнаглел и руки свои ко мне протянул — волосы поправил. — Когда женщина занята, то похожа на шедевр великих мастеров прошлого.

Георг открыто хохотал, но на часы поглядывал. Точно новые. Иначе зачем он так часто делал это? Никогда раньше не замечала за ним подобной дурацкой привычки.

Девочки вернулись посвежевшие и радостные. Видимо, нашли общий язык на почве пудрения носиков или мозгов, освободили меня от ведер и сумок, и мы двинулись в зал, окультуриваться. Я попыталась улизнуть, но тут меня настигла большая Одинцовская длань. Он схватил меня за руку. И сжал. И я посмотрела на него, ничего не понимая.

Я мечтала оказаться от Одинцова подальше, но он, судя по всему, мечтал о другом — поиздеваться надо мной. Не знаю, как получилось, а только рассадкой наших тел руководил он — великий Биг Босс. И причем у него отлично все вышло. Первой села Анька, затем Георг, за ним Зефирка, а потом Одинцов с достоинством опустился на мягкое сиденье и усадил меня рядом. Я так и слышала приказ: «Сидеть!», сказанный его баритоно-басом. И я села, как глупая болонка, на попу ровно.

Пока я привыкала к своему новому статусу и приходила в себя от Одинцовской наглости, в зале выключили свет. Внезапно. Я встрепенулась.

Собственно, что так нервничать? Все хорошо. Общественное место. Ведро попкорна в руках. Сейчас лунатики начнут спасать мир и палить из пушек по инопланетным гадам.

Я даже расслабилась, крышку попкорна ногтем колупнула, рот приоткрыла, собираясь внимать, и тут Одинцовская горячая ладонь снова накрыла мою. Хлоп! Легла весомо и тяжело. Я замерла, как мышь под веником. Попкорнина застряла где-то между небом и гортанью. Я ее целиком заглотила, как удав, и больше поползновения в ведро делать не захотела. Это так от удушья помереть можно!

Рука Одинцова жгла. Лунатики стреляли из космических пушек. Особенно Енот старался, но я уже ничего не соображала. Что все это значит?!

Одинцовская рука дрогнула. Большой палец погладил кожу. Нежно, по-хозяйски. Прощай, блокбастер! У меня здесь свой нарисовался. Он пальцем кружит, а у меня и мурашки, и искры из глаз, и концентрические круги засасывают.

Хорошо что я попкорн не жевала — стиснула челюсти, пытаясь не дышать громко. Потому что при таком умосведении нормальные девочки рот открывают и дышат глубоко и страстно, но мне нельзя. Кино, люди, Одинцов, в конце концов! Подумает еще, что я тут млею, как озабоченная.

А потом мне стало не до того. Мороженое, дамы и господа! Будь оно неладно! Кое-кто правильно сделал, когда перед культурной программой носики пудрить отправился. А кое-кому нужно дать больно, чтобы не выделывалась! Но на тот момент мне не хотелось, а тут — хоть плачь.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍Блокбастер в моем исполнении мог закончиться полным крахом. Какое там спасение мира! Тут бы честь свою и репутацию не подмочить!

Одинцов

Правы были те, кто говорил, что руки женщин — очень мощная эрогенная зона. Давно я так не возбуждался только от прикосновения. Никаких обнимашек и поцелуев — лишь ее ладонь в моей.

Фильм мне был неинтересен от слова «совсем». Сразу, как только я Ликин «леденец» увидел, культмассовое мероприятие потеряло всякую привлекательность. Какое кино, когда рядом — эротическое шоу для меня одного!

Я выписывал вензеля у нее на коже. Смотрел, как Лика закусывает губу, чтобы задержать дыхание. Я гладил внутреннюю часть ее запястья и ликовал, ощущая ее напряжение.

Флюгер рвался на волю, требовал свободы и ветра, но мне было не до него. Ах, как она сжимала ноги, чуть ли не постанывая! Вот это — кино, а не какие-то образины с пукалками на экране. Детский сад вторая четверть. Штаны на лямках с панамкой наоборот. А рядом — все по-взрослому. Трепетная Лика. Тронь — и упадет в объятия как спелый плод.

Я увлекся. Заигрался. Давно мне не было так хорошо. И вся эта ужасная неделя с ней рядом — позади. Вспоминать не хочется. Рычал, бегал, бесился. Зачем, спрашивается? Нерационально и глупо. Десять лет прошло — пора забыть и растереть. Повзрослеть наконец-то. Мне скоро тридцать два. А я с прошлым никак не разберусь да флюгер бесноватый в штанах не обуздаю.

Я был полон надежд и мечтаний. И вообще не понятно о чем думал. Полный коллапс мозгов. Откат верхней чакры в нижнюю. Я уже рисовал планы, как умыкнуть ее после сеанса. И как это сделать, чтобы всех остальных потерять внезапно.

Георг нестабилен. К тому же, Женьку я ему сразу не доверял бы. Все же сестра, а он — ловелас. Буду потом слезы ей подтирать. Тут нужно помариновать немного, чтобы жесткое холостяцкое мясо до кондиции дошло и поняло, какое ему сокровище досталось. А Немолякина тот еще подарок — уж мне ли не знать!

Пока я строил планы, бог решил их по…поломать, короче. Свет в зале зажегся внезапно. Для меня. Я и не понял, что «наши» победили. Совершенно пунцовая Егорова вырвала руку и с чувством опустила ведро попкорна мне на колени. Задетый флюгер обиженно взвыл. Я окаменел, пытаясь не застонать в голос.

Пока я соображал, что к чему, Лика в буквальном смысле от меня сбежала.

— Ты куда? — взревел, понимая, что добыча ускользает из рук. Рванул за ней следом. Поймал почти на выходе. Ну, уж нет! Ей же нравилось!

— Александр Сергеевич, не будь скотиной, а? — жалобно почти прорыдала Лика, пытаясь освободиться от моего железного захвата. Я растерялся еще больше.

— Лика, что случилось?

— Зов природы, Одинцов! Отпусти же меня наконец! — рванулась она вперед.

Я разжал пальцы. Черт. Еще никогда Штирлиц не был так близок к провалу. Провалиться бы мне сквозь землю от стыда за свои тупые две головы.

15. Все гениальное — просто

Лика

Прощание получилось скомканным. А точнее, напоминало отступление доблестных войск на заранее подготовленные позиции. Анька жаждала пообщаться, поделиться впечатлениями. Она, в отличие от некоторых, фильм смотрела и прониклась пиф-паф ой-ой-ой.

— Все было прекрасно, но нам пора! — кланяюсь я сообществу как английская королева. На Одинцова стараюсь не смотреть.

— Эй! — пытается притормозить нас Гошка. — А как же вечерний моцион, общение с природой? Подышать свежим воздухом и поговорить на высокоинтеллектуальные темы?

Хватит, наобщалась я. Наелась по горло всего. Иногда нужно и притормозить, чтобы совершенно случайно не попасть в какую-нибудь дурацкую историю. А все к тому шло — чувствую пятой точкой.

— Давай в следующий раз? — улыбаюсь я с прохладцей брату. — Фильм потрясающий. Слишком много впечатлений. Переварить надо. Такие вещи лучше делать в одиночестве. А то пропадет эффект.

Гошка пытается возражать, но я твердой рукой веду за собой Аньку. Мы ролями поменялись: в кино она меня тащила, из кинотеатра — я ее.

— Лика, ну ты чего? — пыхтит подруга, как только мы отъезжаем от злополучного места досуга. — А так хорошо все начиналось! Взяла и испортила, смазала впечатление!

Вот только мне нытья сейчас и упреков не хватает. Я бью по тормозам и распахиваю дверцу. Анька смотрит на меня ошалелыми круглыми глазами.

— Вылезай! — командую и пытаюсь ее выпихнуть. Как настоящая женщина, Анька цепляется за все, что можно, лишь бы не оказаться одиноко стоящей на асфальте. — Эти еще там торчат, будут рады твоему возвращению. Можешь даже братца моего поохмурять — пожалуйста! Только, чур, потом не рыдать у меня на плече, потому что хоть ты мне и подруга, Ань, Гошка — брат, и его я в любом случае буду защищать.

— Ты что, белены наелась? — Анька наконец-то подавляет меня, отбрасывает руку и быстренько дверцу захлопывает. — А ну, рассказывай, что случилось? Явно я что-то пропустила, пока пялилась на стражей галактики.

Ни с того ни с сего я вдруг разревелась. Ну, не то чтобы очень, но фонтан из меня брызнул внезапно.

— Лика, — у Аньки и так глаза на выкате, а сейчас и вовсе готовы вывалиться.

Я ее напугала. А тут еще и машину вести, поэтому я, всхлипнув и размазав слезы по лицу, успокоилась. Цыцнула на себя — мне помогает.

— Сейчас пройдет, подожди.

— Э-э-э, подруга. Видать старые дрожжи дают неимоверно великий прирост гормонов в организме. А Одинцов хорош, это я тебе как спец говорю.

Анька — дизайнер мужских причесок. А по-простому — парикмахер. Но сейчас так говорить немодно, особенно, если учитывать, в каком салоне она работает и сколько зашибает. Там именно это и подходит — высокое «дизайнер». Но Анька и впрямь хороша: на выставки ездит, в шоу участвует, мастер-классы проводит. В общем, повышает свое мастерство и держит марку на все двести процентов.

Анька спец по мужикам, ага. Хорош или нет — разбирается. Правда, единственного и неповторимого никак не встретит, поэтому всегда в активном свободном полете и поиске. Ей по-другому скучно жить, поэтому я ее не осуждаю. У Аньки все романы красивые и бурные, но всегда заканчиваются одинаково: она линяет от мужиков, которые на какое-то время становились «любовью всей ее жизни».

И зря я Аньку, конечно, братом попрекнула. У подружки часто страдающая сторона как раз мужчины с разбитыми сердцами. Так что еще неизвестно, кто от кого плакать будет. Хотя из патриотических соображений я все же поставила бы на Георга.

До моей квартиры мы доехали почти молча: я сосредоточилась на вождении машины, а Анька мудро решила мне не мешать. А дома я вдруг развернула гармонь во всю ширь: порвала все баяны, пока из меня хлестали струи откровения.

Я ей и про восемьдесят дней рассказала, и о том, как Одинцов принял меня в штыки, и о его поползновениях в кинотеатре, и о том, как я чуть не опозорилась.

— Ты что, не могла встать и выйти в туалет?

— Не могла, — кидаю виноватый взгляд на Аньку и краснею. — Зуб даю: он бы за мной выскочил, воспринял бы как сигнал к действию.

— Ой, да ладно, — машет рукой Анька. — Что ты наговариваешь? Твой Одинцов вполне адекватный тип. Характер нордический. Морда лица каменная. Выдержка железная.

— Не наговариваю, — вздыхаю тяжело. — Я все же женщина. Большинство женщин такое на уровне сигнальной системы чувствуют. Поперся бы как миленький. И неизвестно, чем бы это закончилось. Я не уверена, что смогла бы устоять. И потом… я жутко стеснялась.

Я снова краснею, Анька хмыкает почти весело.

— Знаешь, что мне кажется?

Она складывает губы трубочкой и делает несколько шажочков в одну сторону, а потом в другую. При этом ее указательный палец торчит вверх почти неприлично, как средний. Волосы в пучок, на нос — очки в толстой оправе — и занудная училка готова. Такая, из разряда противных старых дев, которые всех всегда ненавидят. Анька не такая, конечно, но когда она начинает умничать, невольно в груди раздражение поднимается и хочется ее треснуть, чтобы лицо попроще сделала.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

— Вы застряли во времени. Для всех десять лет прошли. Для него прошли, для тебя, а для вас вместе — нет. Ты осталась восемнадцатилетней девственницей, что стесняется при красивом мальчике в туалет сходить. Он остался двадцатидвухлетним оболтусом, что — уверена — впервые втрескался по-настоящему.

— Да какой там втрескался, — вздыхаю и пытаюсь не разреветься заново. — Он даже не вспомнил, что ночью делал. А если и помнил, то поиграл в любовь на одну ночь — и чао.

— Нет, Лика, — прикрывает Анька один глаз, — даю голову на отсечение: что-то там нечисто! В этом самом вашем прошлом. Иначе он бы принял тебя радушно или равнодушно. А он с самого начала бесится. Десять лет прошло, а он бесится! Понимаешь?

Я не понимала. Все Анькины доводы поверхностные. Вилами по воде писаные. Так за уши что угодно притянуть можно.

— Знаешь, что вам нужно?

— Ну, и что? — смотрю на Аньку недоверчиво. Великий мой эксперт. Знаток мужской психологии.

— Переспать, Егорова! — тыкает она своим указательным пальчиком в потолок. Яростно и безапелляционно. — Переспать! Клин вышибить клином. Вытолкнуть, как застрявшую пробку, прошедшее десятилетие! Чпок — и чао!

— Как ты себе это представляешь? — хмыкаю на ее энтузазизм.

— Пока не знаю, — разводит руками Анька. — Но ты же женщина, чувствуешь: ему хочется, а значит есть миллион способов подловить и сделать дело. К тому же, и для здоровья полезно. Хороший бурный секс — для здоровья — самое то. Твой хилый Миша небось звезд не зажигал.

— Оставь в покое Мишу! — подруга она мне сто лет, но в постель ей лучше мою не лезть. Уж какой был. Я восемь лет с ним отчпокала.

— Ладно-ладно! — идет она на попятный. — В общем, думай, подруга. Надо! Попробуешь, успокоишься. Или нет. А дальше будет видно. Нам тебя еще замуж выдать, чтобы упырю твоему плешивому нос утереть.

Нет, лучше Аньке рычаг в руки не давать. А то она не просто мир перевернет, а будет крутить его, как ручку мельницы, пока все с ног на голову не поставит!

А что? Я бы с Одинцовым переспала, да. Для закрепления эффекта, так сказать. Или чтобы отпустить прошлое. Он такой нежный был — я помню. Интересно, каков сейчас?..

16. Техника не любит, когда ее боятся

Лика

С этого момента все и покатилось, как поезд под откос. Нет, ничего эпохального не произошло. В воскресенье я выспалась, привела себя в порядок — поехала в Анькин баснословно дорогой салон красоты и упаковалась с головы до ног: прическа, массаж, процедуры, маникюр, педикюр. Заодно и пару нарядов прикупила — девочка я или где? Оба — в офисном стиле, между прочим. А еще духи с феромонами взяла по скидке.

В понедельник Лика Егорова вышла на тропу войны. Если хорошо подумать, то мы с Одинцовым и так на ножах, но сейчас я решила действовать целенаправленно и бить на поражение.

У меня не было плана. Я вообще не знала, зачем мне это нужно. Но Анька словно пусковой механизм в действие привела — оставалось только стрельнуть. Желательно в цель.

Цели не замедлили появиться и пасть жертвами моего обаяния. Я израсходовала всю обойму, но к главному призу так и не подобралась. Меня обожали, ели глазами. Ко мне принюхивались и, подозреваю, представляли в разных позах. В воздухе словно разлилась знойная похоть и буйное помешательство.

К сожалению, единственно нужный патрон так и не выстрелил: господин Одинцов отсутствовал. К обеду невзначай выяснилось, что он отправился на очень важные переговоры в другой город. Слинял, грубо говоря, и мои старания пропали втуне.

В глазах мужчин я отвоевала все призовые и даже бонусные баллы. В глазах женской части коллектива я приобрела ненависть, зависть и прочие геморрои на свою дурную голову. Как-то меня это не вдохновляло. Нужно придумывать план Б с более далеко идущими перспективами.

К слову, коллектив подобрался неплохой, но недружный. Да оно и понятно: «Нажми на кнопку» — фирма новая. Не притерлось еще профессиональное сообщество, не научилось жить коллективно и в мире. А тут еще и я — выскочка не первой молодости. Большая часть девчонок помоложе будут. От нечего делать, мозг мой заработал с утроенной силой.

Продажи в понедельник шли вяло, поэтому в свободное время я, вооружившись блокнотом из отдела канцтоваров и ручкой, начала набрасывать собственные мысли попунктно.

— Я могу спросить, что ты делаешь? — Юрик всегда лицо заинтересованное. Он и мне благоволит, и за дело горой. К тому же, в силу молодости и повышенного энтузиазма склонен к авантюрам. К примеру, сегодня он пригласил меня на свидание. Смелый шаг. Я оценила.

— Составляю план, — говорю чистейшую правду, но наброски свои не показываю.

— А не проще ли это делать в планшете? — в нем умер змей-искуситель. Я вздрогнула.

— Нет, я лучше по старинке, — пытаюсь отвоевать право на самовыражение в удобном мне формате.

— Я научу, — упорствует Юрик. — Это несложно. И не так страшно, как кажется.

Я вздыхаю и поднимаю глаза от блокнота.

— Кое-как я умею. И на планшете, и на компьютере. И телефоном пользуюсь. Но у меня то ли фобия, то ли карма — вечно что-то происходит, когда я общаюсь с техникой. Поэтому я с ней на «вы», а мой потолок — продавать мышки, клавиатуры, МФУ. Боюсь, до компьютеров и их составляющих дело никогда не дойдет.

— Я знаю твою проблему, — скромно опускает глазки Юрик. — Георгий Антонович предупредил.

Я долго туплю, соображая, какой Антонович мог Юру инструктировать. Потом до меня доходит. Ну, да. Он меня вручил Юре и оставил инструкцию к употреблению. Юра карьерист. В нем живет здоровый дух соревновательности и желание однажды выбиться куда-нибудь покруче, чем топ-менеджер в магазине — это видно. С какой стати он согласился помогать безмозглой курице? Неужели Гошка ему что-то за это пообещал?.. Надо будет разведать этот пункт.

— Считаешь, я небезнадежна? — ворочаю в голове мысли и думаю: не все ли мне равно, что движет Юриком?

— Мне интересно, действительно ли все так печально, — улыбается он открыто, поправляя галстук. — Очень хочется посмотреть, что получится. Я умею сдаваться. Приму поражение из твоих рук.

Врун. Такие, как Юрик, не сдаются никогда. Такие головой потолки пробивают, лишь бы добраться до цели. Сейчас я — его личная Голгофа, которую он мечтает покорить. Причем во всех смыслах.

— Попробуем? — подталкивает он меня, и я сдаюсь. А что я теряю? Да ничего. Либо, как всегда, все испорчу и покалечу, либо у меня есть шанс наконец-то перешагнуть через собственную фобию.

— Можно, но чудес не жди, — осторожничаю, понимая, что надеяться особо не на что.

— Я буду учить тебя в свободное время, ну, и, возможно, после работы, если захочешь. Это несложно. Главное, запомнить некоторые правила и не бояться.

Запоминать для меня несложно, а вот с боязнью дела плохи — я трусиха. И когда накатывает страх, начинается паника. А при панике мозги у меня работать перестают — превращаются в переваренную вермишель.

Блокнот я не прячу — переворачиваю его, чтобы делать нужные заметки по урокам от Юрика. Так легче запоминать, а строчки, выведенные собственной рукой, успокаивают и не дают упасть в обморок от благоговения перед техникой, которая в моем случае кусается.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

Юрик заинтересованно поглядывает на мои руки. Он бы и в блокнот нос засунул, но кто же ему даст! Есть вещи, которые мне надо обдумать наедине, тихо сама с собой, и чужие, пусть и очень компетентные мнения мне не нужны. Вот когда я созрею, спрошу сама, не постесняюсь!

Ну, что сказать? Талантливые люди талантливы во всем. Это про Юру. Наверное, в нем умер учитель, гуру, коуч. А может, как раз и наоборот: сейчас он пробует себя на новом поприще, а потом как развернется, как выдаст! Станет знаменитым и будет вести за собой толпы внимающих. У него получается. Очень. Рассказывает так, что можно стоять, открыв рот, как ребенок, для которого все в первый раз.

— Техника не просто набор кнопок, — ведет он фрагментами свои лекции в перерывах между покупателями и продолжает впихивать в меня собственную философию в те минуты, когда рабочий день закачивается и стрелка часов благополучно пересекает барьер шести часов вечера. — Технику нужно чувствовать как человека. Обращаться как с живым существом. И тогда она откликается, становится послушной. А если и показывает характер, то вполне способна уступить вежливому обращению с собой.

Фантазер. Но сейчас, когда я никуда не спешу, пальцы мои легко следуют за его руками. На уровне ощущений пальцам приятно, когда легкие прикосновения к планшету не вызывают судорог и воплей: «Откуда это взялось?!», а дают именно тот результат, который хочешь видеть.

Вот так, склоненными голова к голове, колдующими над планшетом, нас и застает Одинцов — явился не запылился. Мы его и не заметили. И вообще, прошел бы молча мимо — и не отреагировали бы.

— И чем это мы тут занимаемся? — неожиданно разрывает нашу идиллию слишком знакомый баритоно-бас.

Я дергаюсь. Рука срывается. Планшет летит в тартарары, а точнее — на пол. Юрик пытается спасти драгоценное добро — кидается за любимой живой техникой. Планшет ему поймать удается — он прижимает его к моим ногам — впечатывает левой ладонью, словно насекомое давит. Правой — хватает меня за талию, чтобы я не потеряла равновесия и не свалилась вслед за планшетом. Позы у нас, подозреваю, красиво-живописные.

— Руки убери! — командует Одинцов Юрику, рвет его взглядом на мелкие клочки и легко выхватывает планшет. Ведет им по моим ногам вверх. Он издевается?!

Я смотрю за его действиями, наверное, круглыми глазами. Не могу оторваться от Одинцовских пальцев. Меня как заклинило.

— Пошли, Егорова, домой пора, — командует он жестко, но устало, и, засунув планшет под подмышку, протягивает руку.

Кто там рассказывал о гипнозе? Я в этот момент вообще не соображала, что делала. Даже с Юриком не попрощалась. Ладонь в его лапу вложила и потрусила к выходу, пытаясь успеть за слишком широким шагом Одинцова…

17. Лучшая таблетка от злости

Одинцов

Мне нужно было срочно чем-то заняться, чтобы направить энергию в нужное русло. В воскресенье я насиловал спортзал. Или он меня — не важно. Физические упражнения в огромных количествах способны выбить любую дурь из головы.

Ночью я понял, что переоценил свои возможности: тело отключилось, мозг — нет. Я продолжал думать о Егоровой, пусть ей там икнется, если не спит.

Именно поэтому я с утра с радостью рванул в соседний город. Надо остыть, а расстояние и невозможность ее видеть — как раз то, что доктор прописал.

Честно: я так был занят и загружен, что за день о ней ни разу и не вспомнил. Ну, ладно. Пару раз в обед и в свободную минуту. Гадал, как она там без моего присмотра. За ней глаз и глаз нужен — вечно в какие-то истории влипает. Это у нее с детства — слишком наивная была, но боевая. Не кисла, как другие девчонки. Живучая, как кошка. На четыре лапы, хвост трубой — и вперед.

Возвращаясь, я мечтал о прохладном душе, хорошей еде и провалиться в сон. Из грез меня выдернул телефонный звонок.

— Да, — если звонит друг, значит ему что-то нужно или что-то случилось. Просто так Гоша на разговоры о погоде размениваться не будет.

— Сань, помоги, — быка за рога. Стремительно, пока не опомнился. — Я тут застрял надолго, переживаю за Анж. Звоню, звоню, а она не отвечает. Ты бы не мог заехать на работу?

И я сразу взял — и согласился. Не то, чтобы я за Егорову переживал, но Гоша был обеспокоен, нервничал даже, поэтому я пообещал. Мне не трудно.

Они ворковали, как два голубка — подлая Лика и мерзкий Щелкунов. Сидели настолько близко, что у меня в голове зашумело от возмущения. Брат там с ума сходит, а она даже ответить не в состоянии — настолько увлеклась не пойми чем!

Я разозлился. Нет, в ярость пришел. Согласен: гаркать над ухом парочки было неумно — Егорова сразу же технику дорогостоящую начала ронять. Юрец — молодец. Настоящий бойскаут. И реакция у него отличная. Но, включив начальника, я смог отвоевать внимание девушки и подчинить себе.

Она не возмущалась и не спорила — побежала за мной, про Юрика забыв, и дурацких вопросов не задавала. Зато я и «компромат» извлечь сумел — посмотрю, чем они там увлечены были настолько, что торчали во внерабочее время в магазине.

— Садись! — скомандовал, открывая дверцу машины.

— А как же… — заозиралась Лика, обеспокоенно поглядывая на свой «леденец».

— Садись! — зарычал я, не давая ей опомниться. Я был слишком зол, чтобы мыслить логично. Как-то все навалилось в кучу: тяжелая поездка, голод, отложенный на неизвестное время душ. И она — свежая, в новом сарафане, что необычайно ей шел. А еще от нее пахло приятно — тонко, ненавязчиво, но притягательно. Так и хотелось нырнуть в Лику и не выныривать.

Она села, я хлопнул дверцей. Чуть сильнее, чем положено. Вздрогнула, наверное. Но за тонированным стеклом не видно. За рулем я успокоился. Езда меня всегда расслабляла.

Лика сидит, руки на коленях сложив. Притихшая. Молчит. Не спрашивает ни о чем.

— Гоша звонил. Просил заехать, узнать, где ты пропала, — зачем-то объясняю я свои действия. Я вообще не обязан перед ней отчитываться. — Ты не отвечала на звонки.

Лика вздрагивает, слепо шарит по плечу, а затем поднимает на меня виноватые глаза.

— Ой, — складывает руки на груди в умоляющем жесте, — я сумку на работе забыла. Вернемся?

— Нет, — пусть помучается. Ей полезно.

— Что значит нет, Одинцов? — куда и девается ее оленья кротость. Вот этот воинственный хомячок мне более понятен и по душе. — Вернись немедленно! Там у меня ключи от квартиры, машины, телефон и прочие нужные мне вещи! Ты недалеко отъехал, вернись. А потом разъедемся в разные стороны. Я и перед Юрой извинюсь, если успею.

И вот эта последняя фраза — красная тряпка для быка, что сидит во мне и бьет копытом. У него глаза кровью налились, он готов на острые свои рога поднять кого угодно. Особенно этого Юрика, о котором она так беспокоится!

— Я жрать хочу, — да, вот так грубо и откровенно. И ни слова неправды. — Ты тоже не ужинала, а время поджимает. Вы же, девочки, после семи ни-ни? Поэтому заедем в ресторан. Поедим. А дальше будет видно.

Я намеренно не даю обещания. Мало ли. А так в любую сторону для себя выкручу.

— А как же телефон и ключи? И деньги у меня там тоже, между прочим! Ты мне совсем голову задурил, Александр Сергеевич, не к ночи будет упомянуто, Одинцов!

Слова про ночь задевают мою тонкую ранимую душу. Я что, черт рогатый, что она так открещивается от меня?

— Я в состоянии оплатить любые твои прихоти, — да, именно так. Вон, уже зависла. По лицу вижу, какие небесные кары она призывает на мою голову и бурно фантазирует, чем смогла бы меня разорить. Интересно, что в ее списке? Какой-нибудь Кадиллак? Полет на воздушном шаре вокруг света? Бриллианты?

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

— Не фантазируй так громко, — прерываю я поток мыслей. — Мы приехали. Не окажете ли вы мне честь, сударыня Анжелика Антоновна и не соизволите ли со мной откушать, чем бог послал?

Сударыня Егорова зависла намертво. И пока она соображала, я из машины вышел, дверцу ей открыл и руку подал. Отличная тактика. Надо запомнить: сбивая ее с толку, можно достичь послушания. Временного, правда, но меня устроят покорность и боевой хомячковый дух попеременно, как полосы на шкуре у зебры.

Я ел, наслаждаясь. И едой, и видом Лики, что сидела напротив. Она ест аккуратно, не спеша, но я вижу: у нее тоже отличный аппетит. Наблюдать за ней — эстетский пир. Как она вилку и нож держит. Как промокает губы салфеткой, как еду в рот кладет.

От десерта Лика отказалась, ограничилась стаканом натурального сока. А я смел все. У меня нормальный здоровый организм. Я питаться люблю вкусно. Интересно, Егорова готовит? А если готовит, то, наверное, у нее еда пригорает. Или технический кретинизм на плиту не распространяется?

Я почему-то представляю ее в кокетливом переднике и с ложкой в руках. Мурлычет ли она, когда колдует на кухне? Тьфу ты, что за мысли в голову лезут?

— Лев сыт и подобрел? — возвращает Егорова меня в стены ресторана. — Может, добрый лев все же отвезет меня назад?

— Отвезет, — вздыхаю, понимая, что не могу ее обидеть. А было бы неплохо умыкнуть ее на ночь. А лучше — на пару-тройку суток. Выбить всех Юриков из ее хорошенькой головы.

Мы почти уже на выходе, когда двери распахиваются и в ресторан входит парочка. Невольно подтягиваю живот.

— Сынок? — растерянно вопит мама и ощупывает Лику с ног до головы. Вряд ли она ее узнает. Видела в детстве. К тому же у мамы зрение слабое, очки она носить стесняется, а линзы ей не подходят.

— Саша? — вторит ей отец.

— Здравствуйте, родители, — крепко прижимаю к себе Егорову, по-хозяйски положив ей руку на талию. Пусть разглядывают. Им полезны положительные эмоции. А что Егорова — сплошной позитив, сомневаться не приходится. Для этого достаточно одного взгляда на ее милые ямочки на щеках — и все. Уносите тепленькими.

18. Тактическое отступление — залог будущей победы

Лика

У Одинцова хватка хищника. Он так прижимает меня к себе, что внутри все екает и обмирает, катится от горла вниз и застревает внизу живота и начинает биться в истерике. Но лицо я пытаюсь держать. Улыбка — лучший друг индейца, что на тропе войны выронил главное оружие.

— Познакомишь нас с девушкой? — близоруко щурит глаза тетя Лена, Сашина мама. Дядя Сережа сохраняет важный вид, спрятав поглубже удивление при столкновении с сыном.

Они меня не помнят. Я в их доме появлялась, когда была еще мелкой врединой. Сейчас я большая э-э-э… привлекательная девушка.

— Да вы знакомы, — еще крепче прижимает меня к своему боку мой опасный Волк. — Это Лика Егорова, младшая сестра Георгия.

— Лика-а-а! — всплескивает тетя Лена руками и лезет целоваться. Она — само радушие. — Выросла-то как, похорошела!

А что ей еще сказать? Только эту скучную банальщину.

— Здравствуйте, тетя Лена, добрый вечер, дядя Сережа, — скромно опускаю глазки и розовею. Это у меня непроизвольно получается — выглядеть милой куклой, когда обстоятельства того требуют. Моя задача — обаять и обезоружить. Кажется, и в этот раз все получается, как надо.

— Мам, пап, мы уже уходим, приятного вам аппетита! — Одинцов твердой хозяйской рукой подталкивает меня на выход. Но там стенка: родители его стоят как футболисты. Разве что руки в нужном месте не скрестили.

— Почему так быстро, сынок? — бормочет тетя Лена. — Может, составите нам компанию?

— Мы уже поели, мам, — Одинцов еще пытается пробить стенку из двух тел, но, поняв тщетность усилий, делает обманный маневр, пытаясь обойти родителей с фланга. — Это всего лишь ужин был, мам, расслабьтесь, — кидает он, и мы вылетаем наружу быстро, как пробка из бутылки с шампанским.

Уже в машине, Одинцов замирает, положив руки на руль. Затем, чертыхаясь, отключает телефон.

— Что это было? — рискую я, и встречаю насмешливый взгляд Биг Босса.

— Ты благополучно избежала замужества, Егорова. Но это еще не точно.

И заводит машину, гад такой. Замужества? Избежала?..

— Да? — никто не тянет меня за язык, но подмывает спросить слишком много, поэтому я продолжаю балансировать на краю пропасти. — Твои родители что, женят тебя на всех девушках, которых ты водишь в ресторан?

Одинцов не злится — у него уголок губ вверх ползет. Я украдкой любуюсь Одинцовским профилем. Хорош-ш-ш, ну хорош-ш-ш же, гад!

— Не на всех. Но ты им понравилась.

— Пф-ф-ф, — фыркаю, не сдержавшись, — я многим нравлюсь. Если бы по этому признаку меня замуж выдавали, я бы могла побить книгу рекордов Гинесса.

— О, да, ты такая, — у Одинцова стремительно падает настроение. Где мой домкрат? Срочно, срочно поднимать! — Я бы не удивился!

У меня пылают щеки. Видимо, в ресторане, нас кое-кто бурно обсуждает. А может, это Одинцов клянет меня на чем свет стоит за то, что взял с собой на ужин. Но я ему не навязывалась! Это была очень даже его инициатива! Я вернуться хотела за сумочкой и уехать домой.

— Егорова, не сочиняй ничего сейчас, — у Биг Босса голос угрожающе-предупреждающий. Я вздрагиваю. — У тебя все на лице написано, — предупреждает он мое законное возмущение. — А, зная твою бурную фантазию, ты можешь черт знает до чего додуматься. С родителями я разберусь, не переживай, замуж тебе за меня не нужно ходить. Это был сарказм, если что.

Мне как раз нужно замуж, дубина ты стоеросовая! Но да, рассматривать тебя как объект на эту роль — себе дороже. Плавали, знаем. У вас то память отшибает, то неконтролируемая ненависть спустя много лет просыпается. Можно подумать, я худшая женщина в мире.

Внутреннему монологу я выйти наружу не даю — много чести, обойдется. Объекту совершенно не нужно знать, что у меня к нему интерес. Очень прямой, кстати. Цель стоит переспать, но я уже сомневаюсь в здравости этой мысли. Почему именно он? Потому что из меня искры до сих пор летят? Ну, подумаешь. Есть и другие кандидаты. Желающих хоть отбавляй, нужно лишь выбрать с чувством, с толком, с расстановкой.

— Знаешь, — голос мой льется ручьем — журчащим и спокойным, ласковым и чистым, — я уже ходила замуж. И если еще раз соберусь, то сделаю это самостоятельно. Ни у тебя, ни у твоих родителей разрешения спрашивать не буду!

— О, да. Ты такая, — Одинцов мрачнеет еще больше. — Приехали, — не дает он мне развернуться вширь и ввысь.

Приехать-то мы приехали…

— Объект на сигнализации, — докладывает хмурый охранник. У него такой вид, словно он жабу проглотил. И пока я думаю, что делать, он протягивает мне сумочку. — Это Юрий Иванович велел передать, если вы вернетесь.

Юрик — Иванович? Надо же. А я и не знала.

— О, спасибо и вам, и Юрию Ивановичу! — искренне желаю я, прижимая свою драгоценность к груди.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

Телефон, ключи — все на месте. Какое счастье! В телефоне — миллион пропущенных звонков. От Гошки и Аньки.

— Спасибо за ужин и культурную программу, — церемонно кланяюсь я Одинцову. — За то, что ты хороший друг спасибо тебе скажет Большой Брат. Ну, я пошла? — делаю шажочек в сторону, чтобы обойти это изваяние из мышц.

— Не спеши, Егорова, — хватает он меня за руку. — Ты мне еще за ужин должна. И за моральный ущерб.

И пока я соображаю, что все это значит, Одинцов одним рывком притягивает меня к себе. Руки в волосы запускает и целует. Мрачно и яростно.

Первое желание — отпрянуть, дать отпор. Ладонями в грудь ударить. Сказать что-то обидное, а потом я вспоминаю, как салон ради него посещала. Наряды покупала, на духи тратилась. И вообще — цель номер один. На ловца и зверь бежит. Заяц — Волк, Волк — Заяц. Кто кого?

Я расслабляюсь и начинаю ощущать вкус поцелуя. Губы его становятся мягче. Он завораживает и обволакивает. Язык его кружит по губам, рассылая искры по всему телу. И я отвечаю. Мы целуемся так, словно завтра не наступит. Я притягиваю его голову к себе, привстав на цыпочки. Впечатываюсь грудью в его грудь, хоть мы и так непростительно близко. Сладкая молния. Истома, от которой кружится голова и подгибаются колени.

Я хочу его так, что готова из сарафана выскочить. Он тоже завелся — я чувствую, и от этого желание умножается во сто крат. В мозгу взрываются сигнальные ракеты. Сашкины руки перемещаются вначале на плечи, затем скользят по спине и с силой сжимают мои ягодицы. Какие у него горячие и большие ладони…

Из последних сил я собираю остатки мозгов и разума и, гладя его по лицу, отрываюсь. Это сильнее меня, но приличные девушки на первом свидании в постель не падают. Я его поймала. Он меня поймал. Но это не повод взять и сдаться.

— До встречи, Одинцов, — голос мой звучит хрипло и призывно. Я сирена. Морская ведьма, что заманивает зазевавшихся моряков. Этот — мой. Я это чувствую. Стоит мне поманить пальцем — пойдет вслед. Но пусть побурлит, ему полезно.

Я ухожу не спеша. Сзади подозрительно тихо. А затем — сухой щелчок. Звучит как выстрел. Надеюсь, он ничего не сломал, мой дорогой Александр Сергеевич. И я ценю, что он дает мне уйти. Молодец, правда.

Когда я отъезжаю на приличное расстояние, становится грустно. Наверное, мне все же хотелось, чтобы он кинулся за мной. Женская логика — страшный зверь. Я то ли благодарна ему, то ли злюсь. Но ничего. У меня еще есть время, чтобы завоевать Одинцова. Первый кирпич в здание моей цели положен. Главное, чтобы враг ни о чем не догадался.

19. Что делать, если переклинило

Одинцов

Она бросила меня. Как тогда. Почти предала, разорвав поцелуй. Мне на десять лет больше — согласен, но нормально реагировать на Лику Егорову я так и не научился. Надо бы показывать холодное равнодушие, но кого я обманываю? Из меня прет весь спектр эмоций, стоит лишь в поле зрения показаться краешек ее платья.

Юрий Иванович ей сумку оставил — ах, какой герой. Я как раз надеялся, что сумка ее окажется в ловушке сигнализации, и тогда события могли развернуться несколько по-другому сценарию.

Я хотел умыкнуть ее. Каюсь. Подчинить, подмять, зацеловать до беспамятства. Чтобы не смогла оторваться и сбежать, как сейчас. Да, я задет. Ручку дорогую сломал со злости. И только задетое эго не позволило побежать за нею вслед. Но это и к лучшему: в сексе я предпочитаю играть по своим правилам и на своей территории. Хотя и там проколы бывают. Не будем вспоминать то, что случилось десять лет назад. Но я тогда был молод, наивен, влюблен.

В последнее время в голову лезут мысли, что если мы спустим пар, то все наладится. Навязчиво, непрестанно, маниакально думаю о Лике Егоровой. До чего я докатился…

А еще я вдруг понимаю, что осел, и кто-то считает точно так же. Я сажусь в машину и включаю телефон. Да, мама, я знаю, что вы меня любите, но с вами я поговорю позже — все ваши разговоры знаю наизусть с закрытыми глазами. А вот друга Георга я сейчас поблагодарю.

Но у друга Егорова линия занята. Видимо, с сестрицей общается. Хотя, безусловно, ему и кроме Лики есть с кем поговорить. Я и так на взводе, а тут раскаляюсь, словно металлическая болванка в доменной печи — добела. И когда Егор мне перезванивает, я уже плююсь пламенем, как заправский дракон.

— Ты это специально сделал? — прыгаю я на него.

— Что специально? — Гошка ошеломлен. По крайней мере, голос у него такой.

— Послал меня за Ликой. Специально нас лбами сталкиваешь? Ты же мог позвонить на охранный пункт, и тебе бы сказали, что она в магазине, а ее машина — на стоянке. Нет, ты позвонил мне, зная, что я не откажусь.

— Сань, — спокойный тон Гошки остужает мой пыл, — веришь: вообще об этом не подумал. В голову не пришло. В том состоянии мог только на тебя положиться. Да, я тоже немного параноик. Я слежу за ней немного. Знаешь, многие девушки болезненно переносят развод и его последствия. Лика на вид крепенькая и умненькая, но кто его знает, что у нее внутри творится? Так что я стараюсь звонить ей, разговаривать, и когда она долго не отвечает, как нормальный мужик схожу с ума.

— Ладно, прости, — сдуваюсь я, понимая, что зря наехал.

— А что опять случилось? Вы с ней снова поцапались? Что между вами происходит, Сань?

Вот это неудобный вопрос.

— Да ничего не происходит, ты не переживай, — это правда, правда и ничего кроме правды! Я бы хотел, чтобы кое-что происходило, а в реальной жизни мы рядом топчемся, нервы друг другу портим и ничего толком не делаем. — У меня обострение, ты же знаешь. Колбасит меня перед грядущим днем рождения.

— А-а-а-а, — Егоров ржет необидно. — Ну ладно. Я с Ликой уже поговорил. С ней все хорошо. Вопросы по работе задавала. Слушай, во вкус вошла! Представляешь? Я даже и не думал, что она такая целеустремленная!

О, да. Очень целеустремленная. И тут мне становится стыдно. За свою незрелость и дурь, что не выбилась с годами. За свои глупые обиды, которые, по сути, выеденного яйца не стоят. В мозгах у меня словно что-то щелкает, и я принимаю поспешное, молниеносное, но решение, которое может сделать мне больно, но я осознанно хочу попробовать все изменить.

— А что у нее за идеи? — спрашиваю, испытывая настоящий интерес.

— Думаю, ты скоро сам все узнаешь, — темнит Гошка.

Вот, значит, как. Ну, ладно. Терпение не мой конек, но я умею отделять мух от котлет, поэтому согласен и подождать. Сесть в засаду и выждать, когда она сама залезет в мое логово, и тогда у меня есть шанс показать, насколько я хорош и компетентен в очень широком спектре вопросов.

Пока я строил воздушные замки и вполне конкретные планы, ко мне пробилась родительница. Достала все же.

— Да, мам.

— Я бы хотела точно такой ответ услышать и на мой вопрос, — мама спешит, немного задыхается от волнения.

Господи, буря в стакане воды. Угораздило же меня в их любимый ресторан завернуть. Автоматически, без задней мысли. Кормят там хорошо. А Лика такой несчастной выглядела. Решил побаловать. Побаловал. Теперь нужно выдержать материнскую атаку. А это не так уж и просто.

— Что ты хочешь от меня, мам? — прикидываюсь дурачком. Эти разговоры в последние полгода поперек горла стоят.

— Лика — замечательная девушка. Умная, красивая, свободная уже — мы узнали! И, кажется, она тебе нравилась — я помню!

Есть от чего озадаченно в затылке почесать. Она помнит? Впрочем, возможно, я что-то такое и говорил когда-то, но не думал, что материнская память настолько крепка. В то время мне многие девушки нравились.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

Нравились — да. А влюблен я был… о, нет, только не это! Опять прошлое ворошить, вспоминать, расстраиваться.

— Ты же знаешь, как переживает папа, — бьет она меня веслом по голове.

Знаю. Папе диагноз поставили неутешительный. И с тех пор понеслось. Жениться, внуки, оставить след. А я их единственный сын. Годы идут, а я никак не остепенюсь. Не жалею своих родителей.

Я все знаю. Но не тянуть же мне в ЗАГС первую попавшуюся девушку? Должна же мне претендентка в жены хотя бы нравиться? А то сделай папе хорошо, а сам потом всю жизнь мучайся.

И тут меня переклинивает намертво. Что называется — шарахнуло так шарахнуло. У меня вдруг последние беспокойные дни перед глазами светящимися картами проходят, где я — трефовый король, а Егорова, соответственно, бубновая дама.

— Да, мам. Папе привет. Скажи, пусть не нервничает и спокойно лечится. Да, мам, я женюсь! Женюсь, если мне скажут «да»!

И отключился. И почему я раньше до этого не додумался?.. Наверное, потому что не было рядом девушки, на которой я бы хотел жениться.

20. План по захвату территории

Лика

Когда тебя ненавидят или с трудом переносят, сложно перешагнуть через неприязнь и, притворяясь блаженной, делать вид, что все в порядке, все замечательно. Но после качелей с Одинцовым, мне казалось, что я могу голыми ступнями по раскаленным камням пройти.

Я не оставила свои планы затащить его в постель, но пока мысль зрела и ждала удобного момента, я решила еще больше упрочиться на новой, а точнее, единственной в моей жизни работе.

Завоевать коллектив — это вам не плюшку съесть, но наши танки грязи не боятся. Я вооружилась до зубов. Пирожками. После бурного расставания с Одинцовым мне нужно было куда-то деть бурлящую энергию, поэтому я полночи, как заведенная, занималась выпечкой.

— Что ты творишь, Лика, — Анька, как настоящая подруга, держала руку на пульсе.

Она выспросила у меня все подробности, и я ей рассказала все, как на духу. Ее повеселило неожиданное пришествие Одинцова, очень обрадовало столкновение с его родителями, а особенно впечатлил поцелуй на автомобильной стоянке.

— Ты бы, если б захотела, могла запросто провести ночь более приятно, чем у плиты, возясь с тестом. Он был готов. Хватала бы его тепленьким — и вперед.

— Успею. Никуда он от меня не убежит. Пусть помучается немного.

— Ладно, — легко соглашается Анька, — помариновать иногда стоит, ты права. А куда гору пирожков денешь? Ты же там, небось, на полк наготовила.

— На работу понесу. Буду всех угощать. Причем не просто так, а с целью укрепления деловых связей.

Анька еще пыталась давать мне наставления, как правильно вести себя в обществе, я слушала ее болтовню в пол-уха: ничего нового она мне не поведала, но обижать подругу за провозглашение избитых истин не стоит. Она старается для меня, и я это очень ценю.

Пирожки получились на славу. С капустой и с картошкой, с мясом и творогом. А еще — с повидлом. В машине от них стоял дух далекого детства и ностальгии.

Номинально здесь имелась комната для отдыха и приема пищи, но посещали ее неохотно, больше по забегаловкам бегали да бутербродами втихаря давились, хотя это моветон и строго запрещалось — принимать пищу на рабочем месте. Не забегаловка ж, а солидная фирма-магазин. Ну, по крайней мере, так они себя позиционировали.

Я приехала на работу раньше, чтобы поймать офис-менеджера — хорошенькую женщину слегка за сорок. Веселая и активная, она мне сразу понравилась, но кроме мимолетного знакомства пообщаться нам не пришлось. Сейчас я судорожно вспоминала, как ее зовут. Люда? Люба? Лида?.. Все время безнадежно путаю эти имена. К счастью, у нее бейджик на груди, а у меня — отличное зрение!

— Доброе утро, Люба! — улыбаюсь, показывая ей и зубы, и ямочки на щеках. Но Люба не мальчики, ей моя улыбка ни пять ни шесть, однако смотрит вежливо, губы в ответной улыбке растягивает. — Вы бы не могли мне помочь?

Я воркую, как голубица, ресницами хлопаю и пытаюсь быстренько объяснить, чего хочу.

— Здесь бы убрать, тюль повесить, столы расставить. Микроволновку, чайник, холодильник организовать. А то как-то неправильно: комната есть, а пользоваться ею не можем.

Люба оказалась женщиной покладистой и понимающей.

— Навести порядок и чайник — не проблема. Остальную бытовую технику надо бы у начальства спрашивать, — кидает она на меня быстрый взгляд. Знает, наверное, что брат мой тут не последняя буква в алфавите. Да и наши козни с Одинцовым тоже все наблюдают с пребольшим удовольствием.

— Хорошо, этим я займусь сама, а в остальном полагаюсь на ваш профессионализм и доброту.

Мне хочется послать ей воздушные поцелуйчики, но это уже перебор.

Звоню Большому Брату. Георг чем-то очень занят с утра. Долго не может понять, что я от него хочу.

— Анж, детка, думаю, такую мелочь ты можешь и с Александром Сергеевичем решить на месте. Мне сейчас не до холодильников и микроволновок, дорогая, а тем более, не до тарелок! Так что вперед, за орденами! Он добрый, я знаю.

О, я не сомневаюсь в его доброй и щедрой душе. Но сходить на поклон спина не отвалится. Что уж. Мне не привыкать лавировать там, где плавают чужие корабли и прячутся акулы.

Пока я была госпожой Рубиной, состояла в паре благотворительных организаций, которые на меня разве что не молились: я умела у таких, как Одинцов, выжимать и нужные средства, и аппаратуру для больницы, и всякую офисную мелочь.

Юрик невозмутим как Сфинкс. Появляется на рабочем месте за пятнадцать минут до начала рабочего дня. По нему можно часы сверять. Педант и пунктуал.

— Ты прости за вчерашнее, — каюсь вполне искренне: мне перед ним неудобно, ушла не попрощавшись.

— Все хорошо, Лика. Не стоит беспокойства. Есть обстоятельства, которые выше нас. Я знаю, что с Александром Сергеевичем вас связывает чуть ли не детская дружба, поэтому старые друзья иногда поступают с нами не всегда адекватно и корректно.

Упс. Друг детства, ага. А Юрик-то, хвост распустил, слова какие мудреные знает. Будь я мозгами блондинка, уже бы поплыла, поехала от его мудрой компетентности. Тьфу, это, кажется, заразительно!

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍— Да-да! Все именно так! — радостно киваю, сообразив, что ничего не нужно объяснять. Юрик как девушка: сам придумал, сам поверил, свою версию выдал — и все счастливы. — Ты меня прикроешь на несколько минут? Мне нужно э-э-э… к другу детства на поклон сходить.

Он похож на кобру перед броском. Глаза под веками сверкают, лицо заинтересованное.

— Что ты придумала, Лика? Я так и знал, что у тебя какие-то планы на уме.

— Пока ничего особенного, — смеюсь, качая головой. — Хочу выпросить кое-что в комнату для отдыха. Надоело по ресторанам бегать. Мы вполне можем обосноваться здесь. Познакомиться ближе друг с другом. А то, смотрю, почти никакого общения. Привет, пока, как дела, до свиданья.

По лицу Юрика тенью проходит разочарование, но он быстро берет себя в руки. Мужчинам такие моменты не понять. Ну, ничего. Скоро все изменится, и он тоже оценит то, что я хочу сделать.

— Для общения вполне подходят корпоративы, — выдает партнер по рабочему месту. — Где-то раз в полгода мы попадаем в ресторан или на природу и развлекаемся до тошноты. Кстати, в субботу новый намечается в честь дня рождения Александра Сергеевича.

Бумс! И я стою, как тыквой по голове ударенная. Как я могла забыть? Ведь точно: у него в субботу именины. Тридцать два, кажется, мальчику, исполнится. Мне ли не знать…

— Думаю, как член нашего коллектива, ты тоже приглашена. Так что будет у тебя возможность лицезреть всех в более непринужденной обстановке. Познакомишься. А заодно, я думаю, и разочаруешься кое в ком.

— Меня не приглашали, — лепечу я, понимая, что голос у меня сейчас звучит, словно я девочка обиженная.

— Не успели, — прикрывает Юрик левый глаз. Не подмигивает мне, а именно закрывает — клац! — как штору опускает. — Можешь считать, что это и есть официальное приглашение. Все в курсе. А объявление никто вешать не будет для тех, кто только-только пришел в коллектив.

И все-таки мне кажется, что это неправильно.

— Ладно, я все равно за добычей. Поэтому просто прикрой мне спину, — говорю Юрику жестко и воинственно сжимаю губы и кулаки.

Юрик смотрит мне вслед, я знаю. А я печатаю шаг, как бравый пехотинец. Ну, Одинцов, ну, погоди! Сейчас ты мне не только холодильник отвалишь, но и блюдечки с голубой каемочкой в зубах припрешь!

21. Не догоню, так согреюсь

Одинцов

На шум в приемной я вначале внимания не обратил — закопался в бумагах по уши. Утром как раз на свежую голову — то, что надо. Особенно, если чашка кофе на столе и тишина.

Тишина в мгновение ока лопнула, правда, я не сразу это понял. Однако, Ликин голос ни с чем не спутаю. И странное дело: мозг еще сопротивлялся, в то время как тело уже поняло, кто там ко мне рвется, сминая кордоны. У тела на Лику реакция одна: «Да-да-да!» — ликование и эйфория.

Нижние чакры побеждают верхние, я отрываю свой царственный зад от кресла и распахиваю дверь.

— Что здесь такое? — я грозен, очень грозен и раздражен.

— Вот, Александр Сергеевич, рвется к вам. Скандалит, — ябедничает Мария Андреевна, мой секретарь. Очень красивая девушка под тридцать. Возможно, тайно влюбленная в меня. А может, это игра моего больного воображения и слишком самоуверенного эго.

Именно в эту минуту я вдруг думаю, что Егоровой тоже под тридцать. Но я совершенно не воспринимаю ее так. Она для меня пусть не восемнадцатилетней осталась, но какой-то «малолеткой» сразу после института. И дело даже не в ее внешности. Так Егорову воспринимает мой мозг.

— Пусть зайдет, — бросаю коротко. — И буду счастлив, Егорова, если это действительно что-то важное, — угрожаю, не скрываясь.

Но она сейчас на взводе — с Марией Андреевной воевать нелегко. Она у меня боец опытный. И не таких Егоровых сдерживала. А надо бы — и отшила. Это я слаб, каюсь. А Мария Андреевна моя — кремень — ух-х-х!

Лика сердито частит каблучками мне в спину, и флюгер сладко вздрагивает в предвкушении. Он в курсе, что ему ничего не обломится, но инстинкты побеждают. Я спешу упасть в кресло и спрятать нижнюю часть тела за барьером стола.

Лика присаживается напротив, разглаживает идеальную юбку, бесстыже сверкает лобастенькими коленями. Я стараюсь туда не смотреть, но периферийное зрение у меня развито отлично.

— Александр Сергеевич, — задушевно начинает Лика, и в этом официальном обращении нет ничего казенного. Она словно по голове меня гладит, но глаза у нее то ли сердитые, то ли раздраконенные — не понять.

— Ближе, Егорова, ближе, — гипнотизирую ее голосом земляного червяка, — ближе к делу.

— Хорошо, окей! — соглашается она и начинает загибать пальцы: — Мне нужны тюль, шторки, цветы для озеленения, нормальные столы, стулья, хороший электрический чайник, чашки, тарелки, микроволновая печь и холодильник!

Голос ее звучит злорадно-торжественно, а я пытаюсь проморгаться: это что сейчас было? Я почувствовал себя минимум женатым!

— А меха и бриллианты не хочешь?

— Нет, — хлопает ресницами растерянно. — Зачем в комнате для отдыха пылесборники и бесполезные камни?

— А, так ты не для себя просишь? — доходит до меня на третий день.

— Нет, — Лика смотрит на меня ласково, — хочу обустроить комнату для отдыха. А то там пыль и неуютно. И мы могли бы там отдыхать в обеденный перерыв. Чай пить.

— Чем от тебя пахнет? — веду я носом, принюхиваясь. Только почувствовал, что от нее чем-то таким веет… понять не могу.

— Пи-пи… — она что, маты запикивает? — Пирожками? — выдавливает Лика почти шепотом и краснеет. А затем делает невероятное — протягивает ко мне раскрытую ладонь. — Вот, понюхай, этим?

И я как дурак (почему сразу как?..) беру ее руку и вдыхаю. Точно. Но у нее не только рука пахнет. Мне кажется, она вся пахнет сдобой. Пирожками из духовки. Рот тут же наполняется слюной. Я вчера только представлял ее на кухне. Интересно, пирожки она купила или пекла? Удались ей или пригорели, как я себе придумывал?

— И как пирожки? — спрашиваю, нехотя отпуская ее руку. Хочется губами приложиться или еще что-нибудь из разряда безумного сделать.

— Вроде ничего, — отвечает осторожно. И глаза у нее сейчас такие же: настороженные, будто ждет от меня подставы или гадости. — С картошкой, капустой, творогом и повидлом, — зачем-то перечисляет Лика, и терпение мое лопается.

— Неси, — командую, указывая на дверь.

— Что неси? — тупит она со страшной силой.

— Пирожки. Домашние? Или магазин ограбила?

Егорова оскорбляется до слез:

— Мои! Вот этими руками!

— Ну, давай, вперед, неси уже, — теряю я терпение и почти сознание: ужасно хочется ее душистых пирожков.

— А зачем? — ей нужно приз дать за умение задавать дурацкие вопросы и выводить начальство из себя. Я сейчас из штанов выпрыгну от ее тормознутости!

— Егорова, — голос у меня сейчас самый коварный и страшный. — Ты холодильник хочешь? Шторки, тарелки, что тебе там еще приспичило?

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

— Хочу!

— А я хочу пирожков.

И тут ее словно ветром сдувает.

— Сейчас! — бежит она к двери так, словно я за ней с ружьем гонюсь.

Я даже дух не успеваю толком перевести, когда Егорова возвращается с победным видом. Вначале появляются в дверях ее руки с блюдом, полным пирожков, затем вплывает она сама, вышагивая, как пава, а за ней следом семенит Мария Андреевна с кофе. Видимо, Лика расстаралась. Но как ей моего строгого секретаря удалось уболтать — великая тайна. Обычно Мария Андреевна — лицо неподкупное, а сейчас, гляжу, под дудку Егоровскую пляшет вовсю. Медведя и балалайки им явно не хватает.

— Приятного аппетита, Александр Сергеевич, — воскуривает фимиам эта сумасшедшая женщина и, споро укладывая стопочками бумаги у меня на столе, водружает, как флаг победителя, свои пирожки. Рядом чашку с кофе пристраивает, забрав ее из рук секретаря.

Это пахнет еще круче, чем Ликины руки. Желудок сжимается от радости, но как только я тяну руку за пирожком, Егорова услужливо подсовывает телефон.

— Вы бы распорядились, Александр Сергеевич, — кивает мне эта хитрая бестия. Я игнорирую ее слишком смелый жест и хватаю пирожок. Впиваюсь в него зубами. Мягкий. Вкусный. Идеальный. Зря я на Егорову гнал. Ничего у нее не пригорело.

— М-м-м… — это стон удовольствия. Да, за радости жизни нужно платить. Но вначале я под немигающим взором Егоровой съедаю еще два пирожка и пью кофе. — Список составь, — распоряжаюсь милостиво, и тут же на стол мне ложится лист бумаги. У нее все продумано. Браво!

— Я смею надеяться? — скромно опускает она глазки.

— Смеешь, смеешь, — тянусь я к сладким пирожкам. — Думаю, твое рациональное предложение выгодно для фирмы.

Вздыхает сокрушенно Мария Андреевна. Щелкает пальцами Егорова. Она выиграла раунд. Только я уже запутался, какой нынче счет и кто побеждает. А впрочем, какая разница? В боях без правил с Ликой главное не победить, а обхитрить. Объегорить. Катаю, как бильярдный шар, последнее слово. Объ-егор-ить. То есть у меня нет шансов, судя по всему. Ну и ладно. Зато пирожков наелся. Домашних.

22. Быть или не быть?.

Лика

К обеду комнату привели в божеский вид. Слухи как пожар разнеслись по всему зданию, и туда не заглянул разве что ленивый. Все шушукались и поглядывали на меня. По-разному поглядывали. Кто весело, кто недоверчиво, а кто и стрелы ядовитые метал. Но я в таких ситуациях толстокожая — мне не привыкать взгляды ловить.

— Прощайте, спокойные обеды и разговоры, — уныло вздохнул Юрик.

— Будет во сто крат лучше, — заявила я уверенно. В таких случаях главное — не сомневаться. А что на душе творится, никому знать не надобно.

— Приглашаю всех на пирожки! — поработала я рупором. Не поленилась и офис обойти. Все же одна команда, как я понимаю. Только Одинцова не пригласила — обойдется. Он уже свою порцию слопал. А секретаршу его Машу еще в конце переговоров уболтала прийти.

В комнате для отдыха чисто, но пустовато. Столы сиротливые, стулья убогие. Окна чистые, но пока голые. Тарелок нет — пришлось с салфетками импровизировать. Одного чайника явно недостаточно, но я все же надеялась, что Одинцов — человек слова. Вот же незадача: в одной постели побывали однажды, а каков он в деле, я до сих пор и не знаю. В смысле, в деловой сфере.

Я запуталась в трех мыслях, как в дремучем лесу. Впрочем, с Одинцовым всегда так, лучше не думать о нем. Есть над чем голову ломать и без Его Величества.

Чай и кофе пришлось за свой счет купить. Незаменимая Люба распорядилась, чтобы кулер с водой поставили — занесли баллон почти перед самым обедом. Очень кстати. Вполне можно и без дополнительного чайника обойтись.

Как только пробил час икс, в комнату начал сползаться народ. Зуб даю: большая часть — из чистого любопытства, но они повелись, а это главное.

Шапочно я их всех знаю. Некоторых даже по именам запомнила, а кто они на самом деле — загадка.

— Я не ем пирожки! — категорично заявляет Инна. Она работает вместе со мной в торговом зале, но в другом отделе. Продает пылесосы и прочие бытовые радости. Судя по всему, жестко сидит на диетах, а поэтому почти всегда злая и неразговорчивая.

— Значит сможешь приносить свои салатики и употреблять их с комфортом, — не тушуюсь я. — А пока выпей чаю. Замечательный чай. Есть черный и зеленый — на выбор.

— Я кофе люблю, — мстительно, словно торжествуя. А все следят за нашей мини-пикировкой.

— Есть и кофе, — благожелательность из меня так и прет во все стороны радужным солнцем.

— А я люблю пирожки, — потирает руки пухленькая Нонна, ее напарница. Улыбчивая и позитивная, она, на мой взгляд, выигрышно прикрывает недостатки воспитания и дурного настроения у своей коллеги. Мне кажется, они дружат, несмотря на непохожесть, а их тандем от этого только выигрывает.

— Мы тоже любим, — откусывает сразу полпирожка Максим, местный айтишник, и толкает в бок Рона. Тот на своей волне, но, очнувшись, к пирожкам прикладывается благосклонно, даже улыбается блаженной улыбкой. У него какое-то другое имя, но все зовут его Рон, хотя ничего иностранного в нем нет. Ну, разве что оторванность от мира и людей, но для части программистов это характерно.

Я поглядываю на эту парочку хищно. Они мне нужны, поэтому я пытаюсь и мило улыбаться им в ответ, и завязать дружеский разговор.

Постепенно компания расслабляется. Вот уже и Юрик не так хмурится, как вначале. Чай, кофе, пирожки, а также непонятно откуда вынырнувшие бутерброды работают на созидание. И меня это безмерно радует.

У меня есть план. Пошаговый. Может, дурацкий, но моя деятельная натура требовала не просто работать, а сделать работу интересной. А то с этими мышками да флешками с ума сойти можно. Как бы Юрик не хорохорился, а я не особо верила, что по мановению волшебной палочки перестану страдать от «светобоязни» техники.

Нет, бесспорно: когда находишься очень близко и беспрестанно к этим штучкам, становится не так страшно, привыкаешь, но я все же сомневаюсь, что смогу раз и навсегда избавиться от собственной фобии.

Как всегда, как только дело сдвинулось с мертвой точки, и даже желчная Инна лицом посветлела, к нам нагрянул «ревизор» — босс Одинцов собственной персоной. Я как раз у окна хлопотала — чайник ставила и прикидывала, что в этом месте нужно столик поставить специальный. По воцарившейся внезапно тишине, я поняла: что-то пошло не так.

Я обернулась, чтобы лицезреть сияние солнца. Одинцов приперся не один, а со своей Зефиркой.

— Ну, и что замолчали? Я не кусаюсь. Женя тоже. Надеюсь, нам можно чаю выпить с коллективом?

Народ кивнул, но как-то вяло и неуверенно. А мне так и хотелось съязвить, что уж кто-кто, а Женя членом нашего коллектива ну никак не является. Вместо этого я натянула самую свою блистательную улыбку и сделала приглашающий жест.

Надо быть совсем дурой, чтобы Одинцова сейчас драконить. Он мне технику обещал и шторки. И много чего другого. Вон, молча глотнул, что его не приглашали, пришел на правах Биг Босса. Сердится или нет — по лицу не понять, слишком он сейчас спокоен и уравновешен.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

Самое смешное — стула ему не хватило. Зефирке тоже, но она на мой пристроила свою маленькую ж…женскую прелесть.

— Во-о-от, — развела я руками, — вы же видите, Александр Сергеевич, пока тут не совсем уютно, но зато душевно — на двести пятьдесят процентов! И стульчиков тоже не хватает, ага.

— Да я не гордый, — обласкал он меня добрым взглядом. По-настоящему добрым. Таким… от которого внутри екает. Ему весело. — Мы тут с мальчиками прекрасно уместимся.

Мальчики — Рон и Макс — охотно сдвинули стулья и потеснились. Биг Босс пристроился на краешке сиденья и схватил предпоследний пирожок. Последний достался Зефирке, и та с наслаждением куснула его. Аккуратно так, по-девчачьи. Вроде укусила, а вроде и нет. Птичка, одним словом.

— Чашек лишних нет, — снова развела я руками, давая понять, что призы для радужных пони еще не завезли.

— Да нам и пирожков хватит. А кофе мы потом выпьем.

Одинцов подмигнул мне. Я осталась стоять у окна. Ну, сесть уже негде, только подпирать задницей подоконник.

— Будут тебе чашки, Егорова, будут. Я тебя понял и услышал. И вижу необходимость. Рациональность твоего предложения.

Это главное. Остальное можно и пережить. Мне даже нравится — из окна свежий ветерок дует. Замечательно!

— А еще, пользуясь случаем, приглашаю всех на нестандартный корпоратив, посвященный моему дню рождению. Выезжаем в зону отдыха на озеро. В пять утра сбор возле офиса. Всех заберет автобус. С собой брать купальники и хорошее настроение.

Приглашал он, может, и всех. А смотрел строго на меня. В глаза. И как бы я поняла, что он меня приглашал. Остальные в курсе были. Проблема как у Гамлета: у него «быть или не быть?», а у меня «простить или не простить?». Он как бы исправился. А я как бы хочу на этот дурацкий корпоратив. Но надо еще подумать. Так быстро сдаваться — не в моих правилах. Я девушка, поэтому имею право повыделываться, да!

23. Дни до события Х

Лика

— Какой повыделываться? — ахает Анька так, что я глохну на одно ухо. — Это как раз тот самый случай, когда быка за рога берут, а Одинцова — за… то самое место!

Я болезненно морщусь и пытаюсь ухо в рабочее состояние привести. Ну, кто ж так орет, кто? Только подруга моя Анька. Боженька голосом ее не обидел. И здоровыми легкими — тоже.

— У меня стойкое ощущение дежавю, — морщусь так, словно у меня не ухо заложило, а челюсть свело. — Опять день рождение, Ань. Помню, последний раз, десять лет назад, ничем хорошим оно не закончилось. Это что, он опять напьется, ничего помнить не будет, а я его…э-э-э… соблазню?

— Именно! — щелкает пальцами подруга. Щелчок этот звучит как выстрел пистолета. — Идеальный вариант! Возможность закрыть гештальт! Это замечательно, что он ничего помнить не будет! Представь, какое широкое поле для деятельности! Он ни сном ни духом, а ты его используешь в личных корыстных целях.

— Звучит как-то некрасиво, — продолжаю спорить, но уже не так уверенно, как вначале. — Где ты умных слов нахваталась?

— У меня психолог был когда-то. Замечательный мужчина. Жаль, взгляды на жизнь разные. Разошлись как в море корабли. А ты, Лика, стрелки на другое не переводи. Надеюсь, хватит у тебя мозгов воспользоваться ситуацией в свою пользу. Ты с ним переспать хотела?

Анька начинает наседать по всем правилам военного искусства.

— Ну… да, — глупо отрицать.

— Пар спустить хотела? Избавиться от послевкусия многолетнего замужества?

— Да… наверное, — уверенности во мне ни на грамм.

— Вышвырнуть плешивого Михасика из мыслей, жизни, судьбы желательно в другую галактику мечтаешь?

Она настолько азартна, что мне не хочется ее расстраивать. Ну, чем ей Миша помешал? Да, не подарок и не идеал. Но, мне кажется, он бы меня не бросил, если бы не одна очень веская причина. Он-то не виноват, что я бесплодна и не могу родить ему ребенка. Вполне нормальное желание у мужчины — получить наследника или наследницу, чтобы было кому свои сбережения оставить и бизнес.

Я эту тему с Анькой не обсуждала. Никогда. Она не лезла с вопросами «А когда же детишки?», как делали это многие любопытные Варвары как на лавочке у подъезда, так и дамы из полусвета, куда мне волей-неволей приходилось выходить, чтобы соответствовать статусу своего мужа.

Аньке, наверное, просто было неинтересно. Она свято считала, что молодость и красота наша еще в самом соку и расцвете, поэтому нужно жить на полную катушку, наслаждаясь всеми прелестями бытия. К стыду, в ее тактичность я не особо верила, но вполне допускала, что Аня не заостряла внимание на отсутствии деторождения в нашей с Мишей семье.

И с этого момента покатилось. Я начала отсчет дней до субботы. Смешно, да? Пыталась не думать над мотивами, причинами, следствиями и чем все закончится. Зачем ломать голову и придумывать, если как-то оно да ляжет само по себе? У меня и без того дел накопилось — не разгрести лопатой.

— Как дела? — контролировал каждый день мое бренное существование Георг. — Победила ли великая Анж высокие технологии?

— Издеваешься? — хмыкала я едко. Вряд ли этот мутный жук был не в курсе наших с Юриком занятий.

С упорством фанатика Юрик продолжал меня натаскивать. И, признаюсь честно, преуспевал: я поддавалась теоретической дрессировке на сто процентов. На практике пока дела шли так себе, но мой партнер по работе не унывал. Оптимист до мозга костей, к тому же, с отличным покладистым характером и тонной терпения.

Одинцов сдержал слово: буквально на следующий день в комнате для отдыха появилась и микроволновка, и холодильник. Удивительно, но народ в обеденный перерыв снова сошелся, чтобы чай, кофе пить и болтать. Я надеялась, что хотя бы половина вернется, но, как оказалось, большинству осточертело питаться всухомятку или в кафе, где вроде бы и вкусно, но не всем по карману.

В среду, под конец дня, босс вызвал меня в свой кабинет. Мы как раз с Юриком договаривались позаниматься немного, но не срослось.

— Понятно, — тяжело вздохнул мой напарник, — сегодня антракт. Сомневаюсь, что Александр Сергеевич просто так тебя вызывает.

— Понятия не имею, что ему от меня нужно, — буркнула сердито и уперлась в мудрый не по годам взгляд Юрика. Печальный такой и жалеющий меня. Только этого не хватало.

К Одинцову я влетела с намерением сказать все, что я о нем думаю. Но рта раскрыть не успела.

— Шторки и посуду сама выберешь или доверишь это важное мероприятие Любе? — с места в карьер. И сразу в «яблочко». Меткий стрелок Александр Сергеевич не-Пушкин.

— Сама! — вот еще, купит что-нибудь подешевле и отвратное. А я потом буду клясть себя за то, что у меня была возможность, но я не воспользовалась ею.

— Тогда поехали.

Он сегодня так лаконичен и деловит, что хочется попятиться. И перекреститься на всякий случай. Может, его подменили? Что это господин не рычит, молниями не швыряется?

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

— Куда поехали? — я, как всегда, — само понимание. Торможу со страшной силой. Иногда мне кажется, что при Одинцове мозги у меня из головы разбегаются, паникуя, в разные стороны.

— В магазин. Выбирать, — терпеливо, как с девочкой. Удивительно. Умеет же!

— Ты со мной? — все же решаюсь уточнить. А то вдруг не так поняла.

— Нет, я на машине, а ты побежишь следом, — вот он, драгоценный Одинцовский яд! Я его достала-таки.

— В принципе, я могу и без тебя, — а что? Не советоваться же мне с ним, какого цвета шторки выбрать и какую посуду купить? Но у Одинцова железные аргументы в карманах.

— А платить тоже сама будешь?

Против этого не попрешь. Платить я не хотела. Альтруизм, конечно, хорошо, но не настолько же. Особенно, когда у меня больше нет бездонной кормушки в виде Мишиных капиталовложений на мою карточку. Он предлагал, ага, но я отказалась. Гордая я или где?

— Поехали, Егорова, — он готов. Красив. Костюм ему идет, подлецу.

— Чур, я на своей машине!

— Без проблем, — точно подменили. Кошмар какой.

И мы отправились за покупками. Всю дорогу я упивалась радостью. В груди ширилось ощущение праздника. Не потому, что я люблю по магазинам ходить. Отнюдь. У меня нарисовалась шикарная возможность поиграть на Одинцовских нервах. Он мужчина, а значит терпеть не может весь этот балаган с выбором, сомнениями, подбором цвета и прочими мелочами.

Да-да, я собралась довести его до белого каления. И потому душа моя пела и плясала!

24. Войну выигрывают терпеливые

Одинцов

Это был мой осознанный выбор. Я мозги сломал, как ее от Юрика отлучить. Да-да, как ребенка отлучают от груди, так я стремился изолировать Егорову от этого фанфарона, который способен и голову заморочить, и тупо увести Лику у меня из-под носа. Ну уж дудки! Не на того нарвался, сопляк!

Так и хочется ему душевно объяснить, что Егорова старше, замужем побывала, и не ему с молоком на губах с ней тягаться. Не та весовая категория. Но, судя по всему, Юрик не боится тяжести поднимать. Он убежден, что любое дело ему по плечу и любой каравай по зубам.

Молодость всегда проигрывает опыту. Я точно знаю, что ей нужно. Поэтому мы отправились в этот чертов магазин. Точнее, в два. Я раскусил ее еще на старте: она собиралась мотать мои кишки на свой кулачок. Ожидаемо.

Но Лика не знает: я прошел курс молодого бойца с моей драгоценной мамочкой и закрепил силу духа, опекая Немолякину. Женька любила магазины и ослов, которые бы оплачивали ее прихоти, коих у нее было великое множество. А непостоянство характера и смена вкусовых предпочтений без конца болтали из стороны в сторону вектор ее приобретений.

Вначале мы попали в посудную лавку. Ладно — большой магазинище, где я все равно чувствовал себя слоном среди хрусталя и прочего стекла.

Лика меня удивила.

— Смотри: вот это то, что нужно. Солидная фирма, прочная, гигиеничная посуда. Белый цвет подойдет идеально для офиса.

Она любовно осматривает кружки, выбирает тарелки.

— Может, возьмем и черные? — вношу свои пять копеек. — Для контраста. Чтобы не так уныло?

Мне, собственно, плевать, но безумно нравится смотреть, как она морщит лоб, покусывает нижнюю губу, встряхивает кудряшками. У нее всегда красивая прическа. Сколько терпения нужно, чтобы завивать и укладывать? Но созерцать Лику приятно, даже очень.

— А давай! Пятьдесят на пятьдесят!

Мы оформили солидный заказ. Егорова радовалась так, словно я ее лично осчастливил, а не купил черепки для офиса. Удивительная женщина. Ею можно восхищаться.

— Посуду привезут завтра, — напомнил я ей. А то она все шла и оглядывалась. Может, что-то для себя присмотрела? А я, осел, не спросил. Но уже поздно.

— Да-да, — отвечает рассеянно, — я помню. Вроде бы ничего не забыли.

— Боишься, что в следующий раз я буду не так щедр? Или волшебные пирожки не помогут? — как же мне нравится ее поддевать! Вот, уже плечи распрямила, щеки пылают, глаза молнии мечут.

— Боюсь, в следующий раз кто-то останется без сладкого! Всем дам, а тебе — не дам!

Это прозвучало двусмысленно. И она еще больше краснеет, поняв, что ляпнула. Я решаю ее пощадить. Делаю вид, что ничего особенного она не сказала. Могу же я быть немножко великодушным?

Через полчаса я жалел о своей мягкотелости.

— Нет, это темное. А это тонкое — не годится. И тюль какой-то унылый. А этот аляповатый — слишком много узоров.

Лика перебирала, капризничала, оттопыривала губу, морщила нос, брезгливо трясла пальцами. Сотни эмоций обрушились на мои стальные нервы. Увы, ни мама, ни Женька ей в подметки не годились.

Постепенно я начал разогреваться. Поначалу тупо соглашался, и она меня стыдила. Потом попытался высказать свою точку зрения, и был обсмеян. Покорно предложил ей выбрать все самостоятельно, но она продолжила высказываться и интересоваться моим мнением.

Продавщица закатывала глаза. Почти незаметно, но мы прекрасно это видели — и она, и я.

— Лика, скоро магазин закроется, — попытался образумить Егорову, но она и ухом не повела. Своим розовым аккуратным ушком, которое я бы хотел укусить. Слегка. Чтобы в чувство привести. Или наоборот — макнуть ее в омут бушующих во мне страстей.

— Саша! — я вздрогнул. Только ее здесь не хватало для полного счастья.

Мама неслась к нам на всех парусах. По радостному выражению лица и целеустремленности я даже боялся предположить, что сейчас будет. И как бы она чего непотребного не брякнула. Мама может. Испортит мне всю малину.

Я глубоко сомневался, что она здесь случайно. Кто-то меня сдал. И я даже догадывался, кто. О походе по магазинам знали Георг и Женька. Кто из них Иуда? Выясню, безжалостно вырву поганый язык.

— А я тут совершенно случайно мимо проезжала, смотрю — твоя машина! — мама — сама простота и наивность. Еще бы ресницами глупо похлопала. Верю, да. Очень глубоко верю. Другого мне не остается. — Ой, Лика-а-а!

Егорова уже давно насторожилась, но маме улыбается, показывая свои знаменитые ямочки. Так бы и съел ее. Тьфу! Какие-то у меня нездоровые гастрономические пристрастия нынче. То уши, то ямочки… Наверное, я голоден. О, я голодный, как зверь.

Флюгер слабо звякнул, подавая сигнал. В последнее время мы с ним боремся не на шутку. Пока я побеждаю, но в тяжелой и неравной борьбе. Я просто умнее. А он — хитрее.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

— Тетя Лена, рада вас видеть, — со мной бы она так разговаривала, предательница. Я тут мужественно терплю все ее заскоки, а мне только ноль внимания и фунт презрения.

— Шторы выбираете? — мама возбуждена, сверкает глазами.

— В офис, — осаживаю ее и взглядом приказываю молчать. Мама тут же сникает. Небось уже нарисовала картину, как мы, воркуя, обустраиваем гнездышко и детскую. Рано, мама, рано. Не беги впереди паровоза: догонит — задавит.

— Тебе помочь, дорогая? — мама встрепенулась, как курочка. Перья распушила, улыбается. Правда, немного натянуто.

— О, нет, спасибо, я уже определилась с выбором, — Егорова мечет в меня воровато-быстрый взгляд, понимая, что игры на струнах моих нервов закончились, и молниеносно делает заказ. Вот ведьма, а!

Продавщица облегченно вздыхает. Я расплачиваюсь за два куска ткани и какую-то фурнитуру. Ничего в этом не понимаю. Зато Егорова — спец. Слава моей маме! Все же от ее появления польза есть!

— У меня есть отличная мастерица, подошьет, сделает все быстро, — мама пытается быть полезной.

— Не нужно, я сама, — вежливо отказывает Лика, и я чуть в обморок не падаю: она умеет?..

Я тут же вспоминаю пирожки, что таяли во рту. Кажется, я совершенно не знаю эту женщину. И до сих пор держу в голове образ живой проказливой девчонки. А она выросла. Готовить умеет, и на машинке строчить… Клад, а не жена из нее получится!

Мама моя, видимо, точно так считает: руками всплескивает, ахает, восхищается, кидает на меня уничтожительные взгляды.

— Мам, мы пойдем, а? — пытаюсь взглядом сказать, что она сейчас лишняя. Мама понимает. Умница.

— Да-да! Хорошего вечера! — сжимает она Ликины руки, целует меня в щеку и растворяется в толпе.

— Спасибо за компанию и терпение, — улыбка, ямочки, удар в сердце.

— Я выдержал испытание? Прошел квест? Преодолел полосу препятствий? — не хочу никуда ее отпускать, но она на своем леденце, и хочешь не хочешь, а придется расставаться. К тому же, уже вечер. Сумерки спускаются.

— Вполне! — смеется она. Мне кажется, Лика испытывает облегчение, что я не взбесился.

— Тогда я заслужил приз? — пожираю глазами ее губы. Но нет, целовать не собираюсь, хоть она и приоткрывает их, сглатывает, стараясь делать это незаметно. Думаю, если попрошу поцелуй, она из вредности откажет. Плавали, знаем. В этом случае помогает только грубая сила завоевателя: зажал, получил, что хотел.

— Какой? — очень аккуратный и осторожный вопросик. Она его выдыхает, словно пытается ножницами из бумаги кружево вырезать.

— Поужинаем завтра вместе?

В глазах у нее сомнение. Нужно додавить.

— После работы, в кафе. Можешь подругу пригласить.

И это решительный бросок.

— Почему бы и нет? Думаю, и Георг составит нам компанию.

Да, пусть и Егор с нами потусуется. Я не против. У меня свои планы по завоеванию неприступной крепости. Мне декорации не помеха. К тому же, на, Юрик, получи свинью в корзине! Ты пропустил трехочковый бросок.

— Договорились. Завтра ровно в шесть.

Она кивает, и на этой оптимистической ноте мы разъезжаемся. Как прекрасен этот мир! Хочется петь, и я позволяю себе подвывать в такт музыке, что льется из динамиков. И у меня отлично получается, черт подери!

25. Когда приходит ревность

Лика

— Ты должна со мной пойти! Ну, Ань! — мне казалось, что если не уговорю, ничего не получится. А точнее, не пойду я с Одинцовым ни в какое кафе. Я трусиха, хотя никогда не думала, что это так.

— Тебе что, подушки безопасности не хватает? — я так и вижу, как Анька закатывает глаза.

— Да! — я сейчас в чем хочешь признаюсь, лишь бы она согласилась.

— Совесть имеешь? Я работаю до шести, и никак не смогу быть с вами в одном месте.

— А мы тебя заберем! По-моему, ему без разницы, где ужинать. Это вообще, мне кажется, на свидание больше похоже. Он и Гошку собрался позвать.

— О, только твоего доблестного братца для полного счастья не хватает! — Анька ржет заливисто, нисколько не стесняясь: смех у нее, мягко говоря, специфический. Она кудахчет, как курица.

— А-а-ань! — включаю я грозную сирену и лихорадочно думаю, чем бы ее припугнуть. Это бесполезно. Аньке все равно. Никакие кары небесные ее не страшат.

— Ладно, только ради нашей дружбы. А то ты провалишь миссию и никогда не подберешься к Одинцову поближе. Нужно закрепить позиции перед корпоративом. Объект на тебя запал, будем подогревать, чтобы не остыл.

Я шумно выдыхаю. Анька молодец. Я как никогда нуждаюсь в ее поддержке.

— Не могу тебя бросить, подруга, ты из меня веревки вьешь, — строит из себя бедную родственницу Анька.

— Кстати, о веревках. Мы с Одинцовым шторы прикупили для комнаты отдыха. Так что мне их подшить надо.

— Егорова, ты в своем репертуаре!

— Уж какая есть, — показываю я телефону язык. Анька не видит, поэтому можно.

Отключаюсь и с чистой совестью сажусь со шторами возиться. Наметываю швы, пришиваю шторную ленту, а затем… строчи, пулеметчик! Шью я быстро и аккуратно, люблю наблюдать, как выходит ровная идеальная строчка. А сегодня у меня особое вдохновение. Я шью, и чудится мне, что не шторами я занимаюсь, а платье для принцессы ваяю. Для маленькой белокурой девочки, которой у меня никогда не будет… Но это не мешает фантазировать, и, может, поэтому тюль красиво драпируется и самый обычный материал превращается в полотно с идеальными складками, на которые приятно смотреть…

Одинцов

Она сама вешала эти идиотские тряпки на окна. Я наблюдал за ней через камеры слежения и бесился. Нет, где это видано? Ее место — у прилавка. В офисе достаточно персонала, которому за подобную работу деньги платят. А она удрала за полчаса до обеда и, балансируя на стремянке, цепляет шторы!

У нее, наверное, хорошо получалось, но я почему-то не о том думал, а следил, как она с ноги на ногу переминается и, черт побери, переживал, как бы Лика не свалилась.

Выйти и сдернуть ее с лестницы мне статус не позволял. Как это все будет выглядеть? Но меня даже не это сдерживало, а сумасшедшее желание ей задницу надрать. Вот это точно ни к чему. И шторы эти по большому счету — блажь. В офисе достаточно жалюзи на окнах. Зачем я только повелся на эту Егоровскую провокацию?

Лика разглаживала складки так любовно, что я чуть не загнулся, глядя на ее неспешные движения, наблюдая за колдовством пальцев. Ведьма, натуральная. Но это я для себя уже давно уяснил, поэтому не понятно: обвиняю или восхищаюсь.

А еще неимоверно бесило: они сползались. Им нравилось сидеть в этой комнате, пить чай и болтать, смеяться, сплетничать. Нет, похвальна идея сплотить коллектив, но почему именно она? Чужачка, что в обморок падает, как только включается электроприбор или компьютерная техника.

— Смотрите, что я придумала, чтобы у каждого была своя, индивидуальная чашка! — сияет ямочками на щеках Лика. — Они белые и безликие, и не понять, где чья. А если мы на каждую чашку наклейку приспособим, будет и весело, и индивидуально!

И это взрослые люди? Господи, да они хуже детей! Дерутся, хватают, смеются, ищут, кому что больше всего подходит. Фу!

— А это для генерального, — ржет Макс, выуживая дебильную морду с квадратным подбородком и надписью «Босс». Ни за что не буду пить из этой чашки!

— Пусть он сам выберет, если захочет. А нет — будет пить из белой. Тоже отличительный признак кристальной чистоты и суровой неподкупности.

Спасибо тебе, Лика! Какая же ты добрая!

В конце концов, я не выдерживаю и иду к ним. Там все же еда, как-никак. Думаю, и мне перепадет хоть захудалый бутерброд. Идти в гордом одиночестве в кафе желания нет.

Пока я собирался и колебался, позвонила Женька.

— Ты зачем матери рассказала, куда мы собираемся? — наехал я на нее. Вечерние размышления натолкнули меня на мысль, что Гошка вряд ли настолько тесно общается с моей родительницей. Нет смысла ему меня сдавать. А вот Немолякина — другое дело. У этой язык как помело.

— А что такого? — сразу же раскалывается сестра-предательница. — Тетя Лена спросила, а я и сказала. Это что, тайна? Ты не говорил, что шифруешься. Ты ей был зачем-то нужен. И вообще, знаешь что? Отвечай на ее звонки, а то она вечно жалуется, что ты вне зоны доступа.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

Лучшая защита — это нападение. Женька выучила эту нехитрую науку в совершенстве, но я не тот, кто спускает ей с рук любые проделки.

— В следующий раз лучше поинтересуйся у меня, хочу ли я внезапно, совершенно случайно наткнуться на мать в магазине или в другом каком месте.

— В следующий раз держи свои планы при себе, и тогда мне не нужно будет врать или умалчивать о темных пятнах в твоей безупречной биографии.

Немолякина отключается, а я так и слышу, как она шваркнула бы трубкой, будь это стационарный телефон.

Когда я вернулся к «своим баранам», то есть к любителям, оказывается, шторок и чаепития, Лика уже сидела между Максом и Роном и о чем-то вдохновенно вещала. А эти двое склонились к столу, позабыв о своих чашках с дурацкими наклейками. У одного — подмигивающий компьютер, у второго — какой-то абстракционистический взрыв.

Интересно, чем они так увлечены? Красная пелена застилает глаза. Честное слово, из-за Егоровой я неврастеником стану. Ревность. Это называется ревность, — мягко толкается в мозгах гениальная мысль, которая окончательно портит настроение. Только этого не хватало для полного боекомплекта!

26. Нейтрализовать врага — главная задача бойца

Лика

— Ну, и чем это мы так увлечены в обеденный перерыв?

Этот рык я, наверное, распознаю даже во сне. Одинцов сейчас похож на огнедышащего дракона. Если присмотреться, то можно и дым из ушей увидеть. Я уж молчу про его губы. Ой, лучше не смотреть на Одинцовские губы, а то сразу становится жарко и неудобно.

С какой стати он так завелся? Совсем как драндулет на солнечных батарейках. Солнышко в макушку припекло — и дыр-дыр-дыр!

Инстинктивно я пытаюсь прикрыть рукой планшет, но он совсем берега потерял: хватает меня за кисть и отбрасывает руку, как дохлого скорпиона — в сторону.

— Мы тут это, — чешет в затылке Рон, — сайт фирмы изучаем. Кажется, только он может говорить спокойно. Макс почему-то побледнел и съежился, словно его в печень клюнули. А я так вообще онемела от счастья.

— И? — грозный рык сквозь зубы. Так и хочется сказать: не сжимай челюсти, а то пломбы выскочат и убегут в ужасе от такого буки и злюки.

— Лика говорит, сайт — дерьмо, — ну, спасибо, Рон! Твоя прямолинейность может дорого мне стоить.

— И чем же, Анжелика Антоновна, наш сайт вам не угодил? — У Одинцова глазик дергается, и мне стоит большого труда не хихикнуть. Это от нервов, клянусь!

Он хватает стул и присаживается рядом, отодвигая в сторону Макса, что пружиной вскочил и сам место уступил, запутавшись в стуле. Я еще никогда не видела, чтобы так боялись этого недоделанного ящера. Хотя, наверное, Максик просто умный. Зачем на рожон лезть, когда можно отодвинуться в сторону?

Я набираю побольше воздуха в легкие и снова вожу пальцем по странице сайта.

— Неудобный он, Александр Сергеевич, — вещаю. — А попросту — дебильный. Мало того, что не понятно, куда и чего, так еще и глючит, на пустые страницы выводит. Релевантность, — щегольнула я страшным словом, — низкая. Посещаемость фиговая, а поэтому сайт не работает. Он просто визитка, промокашка, в то время как мог бы стать отличным интернет-магазином, где наш товар хорошо продавался бы.

Одинцов замирает. Затем постукивает пальцами по столу, выбивая какой-то дикий ритм, похожий на сердцебиение землеройки.

— И что бы вы изменили, Егорова? — голос Одинцова звучит неожиданно мягко, но коварно. Я понимаю, что рискую, но остановить меня сложно. Да и запугать у него не получится. Я ему не Максик, и за дурочку держать меня нечего!

— Да многое. Этот дурацкий дизайн никуда не годится. Вообще не привлекает. От этого цвета детской неожиданности только закрыть страницу хочется. Меню криво-косо сделано и плохо разбито на разделы. А сами разделы можно и в виде кнопок на главной сделать, вместо дурацких слов «Мы на рынке торговли уже стопятьдесят лет! Нам доверяют многие!». Что за чушь икскьюсми, кому это интересно, сколько вы на рынке и кто вам доверяет. Я покупатель, я хочу в красивые кнопочки тыкать, к товару подобраться. На товар со всех сторон посмотреть, характеристики почитать, отзывы. А здесь? Ужасные фотки, характеристики через раз, отзывов ноль!

Меня, что называется, понесло, кажется, я орала. Ну, голос повысила. Народ даже болтать перестал, слушали мой спич с возрастающим интересом.

— То есть, другими словами, нужен сайт для блондинок?

— А хотя бы и так! Вы продавать хотите, или, отставив ножку, рассказывать, как вам некто мифический доверяет?

Кажется, Одинцов считал про себя. До десяти. Потом до двадцати. Пальцы его уже играли адажио — плавно и задумчиво.

— Ладно, подумаем, — кинул он взгляд на Рона. — Босса нынче кормят? — смотрит он на меня в упор. — И чашку мне белую. Без этих ваших маразмов.

— Вообще-то, здесь не ресторан и даже не буфет, — улыбаюсь ему приторно, аж челюсти сводит. — Каждый еду из дома приносит. Но могу угостить котлетами и салатом.

— Домашними? — уточняет этот наглец. И чудится мне: еще немного — и облизнется плотоядно.

— Домашними! — влезает счастливый Рон, улыбаясь мечтательно от уха до уха. — У Лики такие котлеты — закачаешься. Язык проглотить можно.

Одинцов мрачнеет, а я от греха подальше спешу контейнер с едой к нему подвинуть и направляюсь к чайнику. Сделаю ему кофе, бедному. А то еще загнется от голода и злости. Не-е-ет! Я была права, когда Аньку вынудила на ужин пойти. Ну его, бесноватого. Останься наедине — еще и сожрет ненароком.

Одинцов

Она зацепила меня. Как рыбу на крюк подвесила. Я хоть и злился, но какова, а? Грудь от гордости колесом. С чего бы, конечно, но ничего поделать мог. Это она блондинка? Да у нее мозгов больше, чем у Макса и Рона вместе взятых. Ну, в том смысле, что у этих слишком много серого вещества, но оторванного от жизни. А вот у Лики — наоборот. Как раз настоящая хозяйская сметка, применение в реальной жизни на двести процентов.

И это она притворялась, что ни бе ни ме в технологиях? Дурочкой прикидывалась, что беспомощная умирающая лебедь? Да плюну тому между глаз, кто скажет, что у Лики технологический кретинизм. Враки. Мудрее женщину еще и поискать надо. Релевантность… надо же. Надо спросить, откуда она нахваталась умных слов. Да еще и понимает, что они означают.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

Ровно в шесть я стоял возле офиса. Лика опаздывала. Настоящая женщина, черт побери. Но меня это не злило ничуть. Я снова надел доспехи и готов был к любым испытаниям. Пусть попробует меня достать. Не поддамся. Буду вежлив, прекрасен, мудр, как король. Неплохо было бы, чтобы она мной восхищалась. Да, пока далеко до этого, но я работаю над этим вопросом. Слишком усердно работаю.

Егорова бежит по ступенькам, легко перебирая каблучками. Стремительная. Волосы разлетаются. Я едва успеваю натянуть забрало, чтобы не пялиться и не восхищаться ею слишком явно. Я не какой-то там восторженный пацан. Я взрослый самодостаточный мужчина. Суров и справедлив. И всякие щенячьи нежности мне не к лицу. Точка.

— Аню подхватим? — спрашивает она, просительно заглядывая мне в глаза. О, за такой взгляд я бы и Деда Мороза подхватил со Снегурочкой.

— Без проблем, — киваю благосклонно, и она спешит к моей машине. Оу… мы расстались со своим леденцовым недоразумением?.. Кстати, где ее коробчонка?

— Я сегодня не на машине. Решила, что так лучше, — жмурится Егорова, рассматривая салон моего авто, будто впервые видит. Но тут есть на что посмотреть, пусть изучает.

Пока мы добираемся, звонит Егор.

— Без меня, ладно? — просит друг. — Есть важное дело, не могу вырваться.

Что-то у него слишком много дел, но нет так нет. Мне главное, что сестра его рядом. Остальное — мелочи.

Подруга Ликина сегодня отлично выглядит. Подготовилась. Я веду себя как джентльмен — безупречно. Улыбаюсь, подаю руку. Галантен. Располагаю к себе. Анна смотрит на меня изучающим взглядом. Штудирует, как учебник. Но я в доспехах, мне ее взгляды — тьфу.

В ресторан девочки не захотели. Остановили выбор на кафе, где выбрали место под навесом на улице. Свежий воздух, хорошее обслуживание.

— Здесь здорово! — сверкает азартно глазами Анна. — Обожаю это место!

Мне лишь бы кормили хорошо, на остальное — плевать. И как-то действительно хорошо. У них все продумано: фонарики на столах, уютно. Кормят сытно. Разговор клеится. До тех пор, пока Анна не начинает вспоминать прошлое. Для меня — больная мозоль, я улыбаюсь, пока могу, а потом извиняюсь и отхожу от столика. Пусть без меня, а то в броне — брешь. Еще брякну что-нибудь ненужное. А мне это сейчас совершенно не на руку.

Я оставляю их одних, пускай посплетничают. Посещаю уборную, заказываю девочкам десерт. Кажется, Егорова мороженое любит. Но на всякий случай еще всяких вкусностей добавляю в заказ.

Я не собирался их подслушивать, нет. Случайно вышло. Все из-за Аньки этой.

— Позаботься о контрацепции, — натаскивает она мою Егорову, как тренер боксера, — нам всякие неожиданности ни к чему.

И вот эта фраза меня останавливает. Я застываю столбом в тени. Интересно, на что это она Лику подбивает? На какие такие презервативы?! Броня с хрустом ломается. Но я терплю. Лучше дослушать до конца, чтобы знать, из какой очередной задницы Егорову вызволять. Слишком бойкая подружка у нее, посмотрю, толкает ее не пойми куда!

— Да какие неожиданности, Ань, — говорит Лика с какой-то затаенной тоской в голосе. Она молчит, крутит в руке салфетку, кажется. И пальцы ее нервные скручивают и мнут бумагу.

— Такие! — боевой петух эта Анька. — Пять минут удовольствия и девять месяцев безграничного счастья. Заколебешься потом последствия выгребать. Аборты или рожать, тьфу-тьфу-тьфу.

Лика бросает салфетку на стол. Поправляет волосы, облизывает губы.

— Я была бы счастлива, Ань. Если бы вдруг. Но «вдруг» не бывает. Ты думаешь, почему у меня детей до сих пор нет? Восемь лет в браке, между прочим. Думаешь, почему Миша ушел?

Подруга ее только рот разевает, как рыба, выброшенная из воды.

— Так что не нужна мне твоя контрацепция. У меня… природа о стопроцентной контрацепции позаботилась. И хватит об этом, ладно?

Она выпрямляет спину. Еще раз поправляет волосы. Сидит какая-то жутко одинокая, хоть вокруг и куча народа. А я стою оглушенный без доспехов. Достала-таки, ударила в самое сердце. Почему-то сразу всплывает дурацкая мысль: «А как же папа?», а потом я встряхиваю головой. У папы своя жизнь, у меня — своя. А об остальном будем думать позже. Когда-нибудь.

Я делаю шаг и выхожу из тени.

— Девчонки, — улыбаюсь, как мужик в рекламе зубной пасты, — я вам сладкое заказал.

Лика настороженно смотрит мне в глаза, но я шучу, рассказываю что-то. Показываю, что я спокойный и уравновешенный. И глухой, конечно же. Ничего не слышал. Интересно, под кого эта стерва хочет мою Лику подложить? Надо в сто глаз смотреть, а то с нее станется. Не успею очухаться, как она за очередного Мишеньку ее замуж выдаст.

— Анна, а не хотите ли с нами выехать на природу? У меня день рождения скоро, приглашаю! Правда, мы едем коллективом, но, думаю, тем интереснее вам будет!

— Сочту за честь, — скромно хлопает ресницами эта чудо-сваха и я сжимаю под столом кулак. Есть. Пусть лучше на виду будет. А то знаем мы таких подруг!

27. Оговорочка по Фрейду

Лика

После ужина я пришла и рухнула. Срубило меня: вкусная еда, слишком много Одинцова. И так от него ведет и шатает, а когда в больших дозах — так вообще всякое непотребство лезет в голову. И тело готово предать, продать, отдаться, выпрыгнуть из собственной шкуры и танцевать с маракасами вокруг этого альфа-самца.

Вчера я шторами занималась, спала мало, поэтому организм требовал отдыха в больших дозах. Но брат мой считал иначе.

— Анж, ты что, спишь? — дурацкий вопрос, особенно когда на телефонный звонок не отвечают очень долго.

— Нет, у меня тут интимная жизнь, а ты нагло влезаешь в процесс, — бормочу, пытаясь разлепить глаза. Они на провокацию поддаваться не желают — спят и все. Брат им не помеха.

— Да ладно, — сомневается Гошка. — Он же тебя под подъезд доставил, а сам Аньку поехал отвозить. И тут меня приподняло и шлепнуло. Глаза открылись как миленькие!

— Следишь! — шиплю в трубку разъяренной кошкой.

— Держу руку на пульсе, — нагло и самоуверенно, и в этом весь Георг.

Я открываю рот, чтобы возмутиться и рассказать, что уже не маленькая девочка, умею сама справляться со своими проблемами и личной жизнью, но у Георга другие мысли и цели.

— Ты лучше расскажи, чем ты там Сашку зацепила, что он мне все мозги вынес, распиная фирму, которая нам сайт делала. Они ж профессионалы, и это была моя идея довериться лучшим.

— Твои лучшие — криворукие профаны или зажравшиеся скоты, которым лишь бы деньги содрать, сделать тяп-ляп — сойдет и так!

— Ладно-ладно, раскипятилась, — Гошка слишком лоялен, но я не собираюсь сдаваться: у меня есть мнение, я его несу в массы! — Ты лучше скажи, когда это так научилась в сайтах разбираться? Ты ж у нас не соображаешь или как?

— Или где! — злюсь я. С меня искры сыплются. — Если у меня с компьютерами нет дружбы, это не значит, что я совсем фиговый пользователь. Я, между прочим, большую часть закупок через Интернет делаю! И уж удобный сайт или нет, соображаю. Я тебе не тупая домохозяйка, которая на кнопку нажимать не умеет. Я, между прочим, много чего освоила, хоть некоторые считают иначе.

— Анж, ты у меня лучшая, — примирительно бормочет брат, и в голосе его я слышу гордость. — Будем решать вопросы. Ты молодец. А Одинцову полезно мозгами шевелить.

— Ну, судя по всему, это не его прокол, — я справедливая, да. И никому не позволю на Биг Босса всех собак вешать, особенно, когда он этого не заслужил.

— Не его. Но проверить он мог. Фирмой «Нажми на кнопку!» Сашенька занимается. И все, что там происходит — его забота, будь это чашечки в комнате отдыха или сайт. Так что на брата прыгать не смей. Я у тебя один, между прочим.

— Божок мой домашний — вот кто ты. Сам накуролесил и давай перекладывать с больной головы на здоровую.

— Это называется умение делегировать свои обязанности другим работникам. Ты уже придумала, что Сашке подаришь?

— Еще нет, — вздохнула, понимая, что Гошка намеренно разговор в другую сторону уводит.

— Ну, и почему сидишь? У тебя один день остался.

— У него все есть, — еще один вздох. — Что подарить человеку, у которого — полная чаша всех радостей жизни?

— Ну-у-у, не скажи! Может, народ подобьешь на что-то креативное? А то загнемся мы на том озере без культурной программы.

— Я вам не массовик-затейник, — отрезала и отключилась. Рухнула на подушку, а у самой из головы Гошкины слова не идут. Самое простое — тематическая вечеринка. Но к ней тоже готовиться нужно. Просто так с одного пинка ничего не делается. Я решила подумать над этим завтра и снова закрыла глаза. Пусть весь мир подождет. Лика хочет спать!

Одинцов

Настроение у меня паршивое. Завтра день рождения. Я их не люблю, эти критические дни. Пытаюсь вспомнить, когда радовался. Оказывается, лет десять как терпеть не могу свою днюху и все. Нет, с Егоровой это никак не связано. Просто бесит все. Эти дифирамбы, дурацкие шутки, подарки. И самое страшное — я празднования отмечаю дважды. Вначале с коллективом — вроде бы как святое, а позже — в кругу семьи.

Сегодня я особенно тщательно слежу за Ликой. Как они с Юриком спелись, а? Друг друга с полуслова и полувзгляда понимают. А то, как она одаривает его улыбкой, настроения мне не поднимает. А тут еще и этот приперся. Первый ее покупатель. Зачастил, однако. Нет, я не против продаж. Я против, чтобы он жадным взглядом Лику облизывал.

Сегодня явно не работалось. Я мужественно дотерпел почти до обеда и вызвал Егорову к себе. Полчаса Юрик без нее обойдется. А мне она жизненно необходима.

— Вызывали, Александр Сергеевич?

И застенчивая улыбка. Солнце светит ей в лицо, делая волосы золотыми с солнечными искрами, что путаются в прядях. В груди у меня что-то растет — горячее, обжигает. Хочется прикрыть глаза, чтобы не ослепнуть.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

Я помню вчерашний разговор и ее отчаяние. Лицо ее помню и одиночество. Тоску, что красила в черный пространство. Но если я сейчас буду разговаривать с ней мягко, она поймет. Догадается. Поэтому делаю лицо чурбаком с сучком вместо носа и небрежно спрашиваю:

— Егорова, рисовать умеешь?

Она хлопает ресницами. Вспыхивает. Выпячивает грудь, отчего флюгер делает стойку на руках и готов аплодировать пятками.

— С какой стати? Я здесь продавец, а по специальности — менеджер по коммуникациям. Умение рисовать в мои профессиональные обязанности не входит!

— Плохо, Егорова, плохо. Продавец и менеджер обязательно должен уметь рисовать. Иначе как я пойму и узнаю, какой сайт удобен для пользователей и… как ты там говорила: релевантен?

Лика вздыхает. Потом еще раз. Набирает воздух и выдыхает, не давая, наверное, прорваться едким словам. А затем падает на стул, замирает на несколько мгновений.

— Одинцов, за что ты меня так ненавидишь? — спрашивает тихо и с надрывом.

— Кто тебе сказал подобный бред? — поднимаю бровь, но лицо деревянного Буратино держу. — Я не ненавижу тебя. Я тебя люблю.

И только после этого понимаю, что я только что произнес. Ну, сказал — значит сказал. Не бегать же теперь орангутангом по стенам?..

28. Сайты, котлеты, а также другие жареные штучки

Лика

— Ты издеваешься? — мне вообще не понятно, зачем он меня вызвал. Разве что хотел поизмываться всласть. Разминка у него такая перед обедом. Чтобы аппетит нагулять.

— Нет, я абсолютно серьезен.

И лицо у него такое… торжественное. Глаза лишь мрачные, что ли. Тяжелым пламенем горят, как у демона. На мгновение в груди замерло сердце. Любит?.. Совершенно сумасшедшая надежда взрывает меня изнутри, и я готова распасться на фрагменты.

— Ты можешь схематически нарисовать. Что-то же ты имела в виду, когда рассказывала, что сайт не годится?

Ах, это… как я лицо на месте удержала и не показала своего разочарования — не знаю. Может, поэтому перехотелось с ним спорить. Ну его, Одинцова, одни от него непонятки да не пойми что.

— Ручку и бумагу, — требую деловито.

Одинцов не спешит. Основательный. Кладет передо мной белый лист и свою навороченную ручку.

— Я только основное набросаю. Ты же понимаешь, что я не веб-дизайнер? И пунктами распишу, что нужно обязательно переделать. Найми хорошего фотографа. Объясни задачу. Он должен отщелкать так товар, чтобы он смотрелся и выгодно, и с подробностями. Обязательно технические характеристики. Найми кого-то, пусть распишут основные функции. Просто и четко, без всяких там превосходных степеней и пустой породы. Что? — поднимаю голову. Одинцов стоит рядом и слишком внимательно следит за тем, что я делаю.

— Слушаю тебя внимательно. Запоминаю.

Он меня нервирует своей близостью. От него жар идет — я чувствую. Как можно быть таким тупоголовым? Нельзя же так к людям плотно приближаться! Это неприлично, в конце концов, я уж не говорю, что в прямом смысле слова он стоит над душой.

Все мысли из головы вылетели, как испорченные предохранители, но по инерции я что-то еще пыталась изобразить на бумаге. Упс… цветочек нарисовала…

Это осталось у меня с детства: от скуки или волнения люди рисуют каждый свое. Кто геометрические фигуры, кто лица. А я рисовала цветочки.

Одинцов забрал у меня разрисованный лист и выдернул из ослабевших пальцев ручку. И не сдвинулся с места, гад такой. Продолжал стоять у меня за спиной.

— Интересно, — протянул он задумчиво. — Очень даже интересно.

А затем без всяких переходов.

— А что у тебя на обед, Лик?

Он, наверное, наклонился, потому что я чувствую, как его дыхание касается моих прядей. И от этого волосы на затылке встают дыбом.

— Котлеты, блинчики и салат! — выпаливаю не подумав, а затем все же вскакиваю со стула и оборачиваюсь. Так и есть: стоит баобабом, не объедешь. — Одинцов!

— Да, Егорова, — прячет он улыбку.

— Вообще некрасиво большому начальнику побираться и отнимать у подчиненных еду. Для таких, как ты, кафе существует. И ты там прекрасно питался. И с какой стати ты вдруг решил, что я тебя кормить обязана?

— Ну, может, потому что ты подруга детства, м?

Котяра. Как есть ленивый зажравшийся котяра. Подруга. Детства! Совесть отсутствует по половому признаку в этом чудовище!

— Подруга детства у тебя — мой брат. А я так, мимо пробегала.

— Лик… ну что ты злая такая, а? — Одинцов улыбается. Улыбается! — Тебе что, котлеты жалко? Рон и Макс тебе вообще никто. Даже мимо не пробегали, а котлетами ты их кормишь. А я вроде как и не чужой.

Мысленно считаю слонов. До десяти. Затем до двадцати. Я бы и до ста дошла, но на двадцать первом слоне моя счетная система дала сбой. Запал пропал. И правда, мне что, котлеты для Одинцова жаль? Не жаль. Я все равно всегда больше беру, чем могу съесть. Мне много и вредно, а Одинцов голодает.

— А я тебя завтра шашлыками накормлю, — обещает он, — ты же помнишь: я отлично готовлю мясо.

О, да. Я помню. А еще он мастер по зажиганию фейрверков и Великих Обломов.

Мы замираем как два суриката. Смотрим друг другу в глаза. Бесконечно долго. Думаем об одном и том же — о его дне рождении десятилетней давности. Не знаю, что вспоминает он, а я… да, то самое. У меня-то память не отшибло. А еще я думаю, какое бы у Одинцова лицо было, если бы я его спросила. Или рассказала… Не поверит, конечно, поэтому не стоит и начинать.

Я первой прихожу в себя и взгляд отвожу.

— Ладно, Саш. Уже обед. Пойдем, я тебя и котлетами, и салатом, и блинчиками угощу. Мне не жалко.

Пока я караулю чайник, чтобы сделать чай себе и кофе Одинцову, он чувствует себя как акула в океане — хищно и свободно. Все немного жмутся, но им нравится с Биг Боссом на короткой ноге общаться. Он их расспрашивает, а они отвечают. И опять он о сайте. Зацепило. Укусила мушка собачку за больное место… Но это и хорошо. Он молодец. Другой бы послал или ничьим мнением бы не интересовался. Как Георг. Заплатил — и забыл.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

Вспомни о бесе, он и выскочит. Брату нужно в обеденный перерыв меня достать: звонит, теряйте тапки, спешите ответить.

— Анж, ты супер! — радуется Георг как дитя. — Тематика завтра будет! Предупреди всех, чтобы в джинсах приезжали и желательно в клетчатых рубашках. Ну, или что-нибудь в тему. Завтра Одинцова будут поздравлять бравые ковбои! Я достал стетсоны, шейные платки, лассо! Всех ждет горячая техасская вечеринка!

Брат орал так, что будь я поближе к народу, сюрприз не удался бы. Это Георг достал меня с утра. Ну я ему и выдала о тематической вечеринке. Брат мой ничего на половину делать не умеет. У нас это семейное: вижу цель — не вижу препятствий. Я на спусковой крючок нажала, он выстрелил. Все закономерно.

— Задание поняла и приняла, — шиплю, как змея. — И хватит орать!

— Есть, мой генерал! — гаркнул братишка так, что у меня ухо заложило.

Что с малахольного возьмешь? Да ничего, кроме анализов.

Я понимаю, что на губах у меня бродит загадочная улыбка, но ничего не могу с собой поделать. Вон, Одинцов уже бычится, глядя, как я лыблюсь. У меня от предвкушения сладко замирает все внутри. В животе слоны танцуют гоу-гоу.

Горячая вечеринка? О, да! Небу будет жарко!

29. Шоу начинается!

Одинцов

Я специально приехал с утра пораньше, чтобы полюбоваться на сонную продрогшую толпу желающих развлечься на моем дне рождении.

Ладно, кому я вру? Я жаждал увидеть Егорову — несчастную и не выспавшуюся. С красным носом от холода — по утрам свежо, знаете ли. Но меня ждет разочарование: Егорова бодра и весела, еще всеми и командует, шутит, судя по всему.

Это коллеги выглядят как зомби после апокалипсиса, а Лика моя — нежный персик. Пока они грузятся в автобус, я зависаю, размышляя, хотел бы я персик съесть или руками погладить, а может, кое-кому сливу разбить, чтобы к Егоровой на три метра не смел приближаться, а заодно и глазные яблоки откорректировать, чтобы не пялились чьи-то ясные очи, куда не просят.

Но это я и на месте подкорректирую. Всеобщее веселье и изобилие горячительных напитков и не такие ракурсы выправляли. Автобус тронулся — больше мне здесь ловить нечего. Нужно скорость развивать и появиться на базе отдыха первым, как и положено.

Я все продумал, там и без меня все по нотам, но контроль еще никто не отменял. К тому же, есть еще и заноза в заднице — двоюродная сестра Женька Немолякина. Я вообще-то брать ее с собой не собирался. Это корпоратив, а не семейный ужин при свечах в присутствии старшего поколения. Но именно поэтому ей и удалось меня сломить.

Вот кто трясется, ожидая меня в условленном месте. И нос у нее красный, и зуб на зуб не попадает. Такое впечатление, что сейчас не летнее утро, а ледниковый период. Дверцу машины Немолякина берет штурмом, как Зимний дворец.

— Ты бы еще дольше ехал! — возмущается она, хоть я и прибыл в указанное место минута в минуту. — Приличные мужчины заранее приезжают!

— Я не приличный мужчина, а бизнесмен. Поэтому приезжаю вовремя. А ты, если бы опоздала, осталась бы дома, — моей невозмутимостью можно пробивать стены неприступных замков.

— Зануда ты, брат Сашенька, — пыхтит, отогреваясь, Женька.

— А теперь, Евгения, мой тебе совет: не будь противной задницей хотя бы в день моего рождения.

— Ой! — хлопает она ресницами и мило краснеет. — С днем рождения тебя, Саш!

Женька целует меня в щеку и лезет в сумочку, роется там истово, видимо, ищет какой-то очень индивидуальный подарок.

— Мне важно, чтобы ты отдыхала и не вмешивалась в ход течения событий. А главное — не строила из себя мою невесту. Кажется, мы отвадили твоего последнего кандидата, поэтому я свободен, а договор закончился сто лет назад.

Женька перестает рыться. Из сумки, подскакивая, вылетает коробка с презервативами и исчезает где-то в недрах автомобильного салона. Сестра краснеет, пугается, а затем, пытаясь натянуть на себя независимый вид взрослой девочки, компетентно заявляет:

— Так уж и быть, не стану портить твою половую жизнь в столь знаменательный день!

Я не знаю, то ли отшлепать ее по заднице, то ли заржать в голос. Усилием воли заставляю себя не делать ни то, ни другое, и продолжаю строить злобного босса, хоть Немолякина мне сестра, а не подчиненная.

— Будь так любезна. Очень правильный ход мыслей, — цежу я сквозь зубы и кошусь на пол. Где-то там ее презервативы валяются. Интересно, это у нее постоянно такие вещи в сумочке или она подготовилась к отмечанию моего тридцатидвухлетия?

— От тебя жду того же! — хорохорится сестрица. — Я сбежала от серых будней не для того, чтобы сидеть скромно в сторонке и натягивать платье на коленки!

— А потом мы будем от очередного жениха отбиваться? — пытаюсь все же отвоевать хоть какие-то позиции: за ней не присмотри, накуролесит.

— Это уже как карта ляжет! Может, я наконец единственного и неповторимого найду?

— На вечеринке, где все пьют и развлекаются? — побольше сомнения в голосе, а то потом она всем расскажет, что я ей индульгенцию на разврат выписал.

— Ну не на кладбище ж мне суженого искать?

Резонно, хм. И особо не поспоришь. Но я все же не сдаюсь.

— Вот что, трепетная нимфа, ты мою позицию знаешь: всегда голову на плечах держать и не терять ее при взгляде на первого встречного. Я все же надеюсь, ты сумеешь держаться в рамках приличий. К тому же, многие считают, что ты моя невеста.

— Пф! — машет она пренебрежительно рукой, чуть не задевая меня по уху. — Доверься мне, братик. Полчаса — и все будут в курсе, что мы расстались, но сохраняем дружеские отношения как очень культурные и цивилизованные люди во всем мире.

Довериться Немолякиной — это трэш и угар, но я пока ей не говорю ни «да», ни «нет». На всякий случай этот вариант нужно держать под рукой.

Мы, конечно же, приезжаем первыми.

— Красота! — несется Женька по дорожке к базе отдыха, раскинув руки. — Какой воздух! Как здорово!

Ради ее вдохновенной мордашки можно и потерпеть немного не совсем сахарный характерец. Ей… досталось в жизни. Поэтому, что греха таить, я балую сестру. И потакаю, естественно. Иначе не вижу смысла в родстве, когда ты не можешь искренне любить и помогать, радоваться за своих близких. За Женьку я всегда и радовался, и гордился, когда было за что. И со стыда сгорал — тоже было, но Одинцовы своих в беде не бросают, так что все остальное — мелочи.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

Я успеваю проверить, как дела на кухне, когда вдали показывается нанятый мною автобус. Он ярко-оранжевый, веселенький. Светит новыми боками, словно гордится, что весь из себя замечательный. Там моя Егорова. Улыбается и строит всем глазки. Ну, ничего, скоро это закончится. Я покажу, кто в доме хозяин! В том смысле, что найду для ее глаз и улыбок гораздо более привлекательный объект.

Когда они начинают вываливаться из автобуса, я поначалу теряюсь и думаю, что моих сотрудников украли инопланетяне и заменили чужими людьми. Но они слишком громко ржут и экспрессивно машут руками. Переодетая банда. А впереди — дядька Черномор. Друг мой Георгий Егоров. Могу последние зубы отдать — это их с Ликой инициатива.

— Класс, класс, класс! — стонет и подпрыгивает рядом Немолякина. — Ты почему не сказал, что у нас сегодня техасская вечеринка? Хорошо что я джинсы взяла, а то бы сверкала платьем здесь как дура!

— Ну, в общем, я и сам не знал, если уж на то пошло, — чешу в затылке, злыми глазами наблюдая, как гордо вышагивает Егорова. Ей идет клетчатая рубашка. Ей идут обтягивающие джинсы. Ей, черт побери, идет дурацкая шляпа, что на других сидит, как на корове — седло. Но она вся такая… чересчур аппетитная. Все ее формы на виду и не оставляют ничего бедному воображению. Берите и смотрите.

— О-у-у-у, — похлопывает сочувственно меня по предплечью Немолякина. — Крепись, брат Александр. Тебя ждут великие испытания.

Можно подумать, я и сам не знаю. В курсе. Но то ли еще будет. Ладно, Егорова, очко пока на твой счет. Я что-то уже запутался, кто у нас лидирует и какие цифры на табло. Но это неважно. Я сегодня в великолепной спортивной форме и готов закинуть свой мяч в ее корзину. И пусть только кто-то встанет на моем пути!

30. Happy Birthday, Big Boss!

Лика

Народ с энтузиазмом принял идею тематической вечеринки. Вырядились, правда, кто во что горазд, но мы же на природу едем, там можно щеголять даже без одежды — в одних купальниках, поэтому когда разгребали шейные платки всевозможных расцветок, стетсоны и лассо, чуть не подрались. Потом ржали. Потом возмущались и завидовали тем, кто догадался кобуру с пистолетами прихватить.

— В чем дело? — возмущалась пухленькая Нона. — Я у племянников конфисковала! Жизнью рисковала, если хотите знать! Поэтому свои трофеи никому не отдам, и не мечтайте!

Мечтали все. Я в том числе. Очень хотелось выглядеть круто. Это же игра.

— Смотри, Анж, что я для нашего друга припас, — закатывает глаза Георг. — Во! Бомба! Он у нас будет главный злобный шериф.

— Отдай пистолеты, злыдень, — пытаюсь я у брата отобрать оружие. — А Одинцову бляхи хватит, правда.

— Э, нет! Играем по правилам!

С Гошкой мне не тягаться, поэтому я решаю временно отступить. Ничего, я умею ждать. Настанет момент, когда я эти пистолеты сопру. Одинцов наклюкается и сам сдаст мне оружие. Он не брат, его можно уговорить. Для Одинцова у меня есть другие методы убеждения.

— Главное — не упусти момент, — периодически пытается меня инструктировать Анька. — Не забудь, зачем ты едешь на эту вечеринку.

Отдохнуть я еду. А уж дальше — как получится. Лучше ничего не планировать заранее, не так больно будет падать, если не выгорит мне Одинцова охмурить.

Отличное настроение держится у меня до тех пор, пока мы из автобуса на базе отдыха не вывалились.

Ну, конечно. Кто бы сомневался. Он не один, а с Зефиркой! Кажется, я готова ей волосья посчитать. И зубы. И вообще морду расцарапать! А самое страшное — настроение резко устремляется к плинтусу. Падает, как Пизанская башня. Правда, как и известный архитектурный памятник, застывает в неудобной позе. Сейчас важно не рассиропиться и не упасть в пропасть.

Я сюда отдыхать приехала? Прекрасно! Да тут поле непаханое для веселья! А кто меня не оценил, такую прекрасную, сам себе дурак.

И понеслось. Одинцов, к его чести, подготовился отлично. Продумал все до мелочей, чтобы общество не скучало. Отличный завтрак, расселение по комнатам, торжественный забег на пляж. Девочкам есть чем потрясти. Мальчикам есть что показать.

Пляжный волейбол, и Одинцов почему-то со мной в одной команде. Пялится, улыбается, подмигивает. А Зефирка неожиданно — в противовес, возле Гошки трется, а тот, смотрю, и не против. И что они в ней находят?

Это был какой-то сумасшедше длинный день. Мы ели, пили, поздравляли, снова пили, бесились, как дети.

Ближе к обеду я не выдержала — рухнула. У меня обгорело лицо и кое-какие другие части тела. Мне требовался «ремонт» и отдых. Я спать, в конце концов, хотела! Думаю, многие последовали моему примеру.

Анька, моя соседка по комнате, появилась в тот момент, когда я уже отмокла в ванной, намазалась с головы до ног кремом и в одной рубашке до колен упала на кровать.

— Значит так, — у подруги — неиссякаемый заряд энергии. У нее никогда не садятся батарейки, на солнце она не обгорает, сожрать и выпить может тонну, и ей все по барабану. К тому же, командирские замашки проявляются во всех сферах ее жизнедеятельности. — Харе дрыхнуть! Слушай меня!

Я с трудом открыла один глаз, давая понять, что слушаю. Анька тяжело вздохнула.

— Ладно, только не помирай, а то программу-минимум не выполнишь.

— Кажется, я программу-максимум уже откатала, — пожаловалась со стоном. — Может, ну его, а? У меня все тело болит, каждая мышца ноет, кожа горит и вообще я сейчас бегемот — наелась так, что хочу спать и не шевелиться.

— Инвалидом не прикидывайся, окей? — Аньку разжалобить невозможно. — Так и быть, отдыхай, набирайся сил. Впереди вся праздничная ночь. Одинцов твой пьет не как конь, но вполне нормально, чтобы мозги к ночи растерять. Пусть страдает своей амнезией, а ты в это время получишь кусок своей плоти. Вышибешь клин неудачного замужества, закроешь долг прошлого и получишь удовольствие, я надеюсь. Так-то твой конь вполне прилично выглядит. Я на пляже рассмотрела.

Я в ужасе прикрываю глаза. Анька — да. Эта рассмотрит, что хочешь. Страшусь даже представить, что подумал Одинцов. А с другой стороны, я ж за подругу не отвечаю. У нее свои взгляды и предпочтения. Она пялилась, а не я. Какие могут быть претензии? Тем более, он ее сам приглашал. Вот пусть теперь и терпит.

— Я все разузнала! — мой доблестный разведчик Анна Киреева. Кто бы сомневался. — Его комната — последняя по коридору. Естественно, он там один обосновался.

Я вяло машу рукой.

— Ну, да. И Женька еще. Зефирина его ненаглядная.

Прозвучало жалко и ревниво, хоть и вяленько.

— Ой, да перестань! Это ты у нас правильная и всеми силами избегала ее целый день. Как тебе это удалось — не знаю. А только все в курсе, что они с Одинцовым расстались, но остались в хороших отношениях, когда делить нечего. И это видно, между прочим! Женька твоя целый день вокруг брата твоего ошивалась. Крутила всеми прелестями, коих у нее — пшик. И Одинцов твой и глазом не моргнул. По фиг ему, ферштейн?

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

— Ох, сомневаюсь я что-то, — продолжаю сомневаться и ныть, но Анька рубит мои страдания на корню.

— Значит так, Егорова. Ты цель наметила? Наметила. Собралась соблазнить своего драгоценного босса? Собралась! Вот и не сворачивай! Нечего сейчас искать причины, чтобы спрыснуть. Нужно искать поводы осуществить задуманное. Между прочим, восемьдесят дней не резиновые — время тикает! Взбодрись!

Правильно она все говорила, только я валялась как мешок картошки и не могла рукой-ногой пошевелить.

— Даю тебе два часа. Спи, кулема. Потом начнутся шашлыки. Чтобы была как новая копейка! А лучше — сияющий доллар!

— Договорились, — соглашаюсь, чтобы Анька от меня отстала. И засыпаю. Тяжелым сном бегемота, у которого болото — единственный годный пейзаж.

Надо ли говорить, что ровно через два часа моя прекрасная и несравненная подруга выдернула меня из неги и дремы? Главный садист — вот ее имя. Но я с ней и не спорю, и не сопротивляюсь: с того момента, как глаза мои открылись, я носом чую приближение фатума — состояния, когда ты ничего не решаешь, а судьба сама распоряжается твоей жизнью, пишет размашистым почерком новые главы и ставит жирные точки над «i».

31. Охота начинается

Одинцов

Мир мой сузился до одной-единственной точки. Весь день рождения — фарс, развлекалово для других. А я стою в очереди на главный приз, и поэтому не должен проиграть.

Собственно, я мог бы выбрать другой день, но почему-то остановился именно на этом. Как десять лет назад. Почему бы и нет? И мне, как и тогда, никто не нужен. Кроме Егоровой, конечно. Она и только она госпожа моих мыслей и мечтаний. Она и только она способна и взбесить, и покорить, и подножку поставить. Но сейчас, наверное, я меньше всего боюсь упасть. Готов к этому. Планирую упасть вместе с ней. Желательно в постель, а там как получится.

Все развлечения — мимо, приятным фоном. Это какое-то адово наслаждение — дышать одним воздухом с одной-единственной женщиной. Вокруг — толпа, разгоряченная напитками, едой, водными процедурами, пляжным волейболом. Везде — музыка, флюиды заигрываний, взглядов, смеха, заинтересованности и обрывки разговоров ни о чем. А ты затаился, готовый к рывку. Еще рано, еще не время для прыжка в пропасть, но тем острее ощущения.

Я научился ждать, оказывается. Длинные дистанции выигрывают не те, у кого сильный первый рывок, а те, у кого хватит дыхалки дойти до финиша.

— Для охотника ты не слишком азартен, — жмурит глаза, как кошка, Женька. — Смотри, как бы не увели из-под носа. Слишком приметная и яркая. Аппетитная, м-м-м…

— Займись бездельем, Жень, — советую сестре с улыбкой. — Расслабься. Ты приехала отдохнуть, а не следить за мной. Мне соглядатаев по жизни хватает и без тебя. А я уж как-нибудь сам разберусь со своими инстинктами.

— Как знаешь, как знаешь, — поет она, стреляя глазами в Георга.

Я ему не завидую. Он сегодня жертва. И, кажется, готов послужить трофеем. Скальпом на прикроватной стене моей коварной сестрицы.

— Саш, ты не будешь против, если я приударю за твоей девушкой? — тормозит он меня в один прекрасный момент, и я снова улыбаюсь: есть контакт!

— Бывшая девушка, Егор. У нас… больше деловые отношения были, так что ни страданий, ни ревности.

— Я заметил, — косится он на меня, как на неведомую зверушку. И это. К слову. Обидишь Анж — я тебе головы местами поменяю, хоть ты мне и друг.

Он дает мне зеленый свет. Завуалированное благословение.

— Меньше всего я хочу ее обидеть.

— Ну, да, как же. Почти верю. Но предупредил.

Гошка произносит слова легко, без угрозы, но силу его отрывистой речи я чувствую всеми обостренными нервами. Мне сейчас не до него. И предупреждения запоздали, потому что черту с Ликой мы перешагнули давно. И катись все куда подальше!

Накал страстей и полуденная жара косит наши ряды. А у меня словно второе дыхание открывается. Я жду. И мне не в тягость это ожидание.

Лика появляется одна из последних. Отдохнувшая, веселая, легкая. От нее искры летят во все стороны. И мне кажется, что их вижу только я. Для меня она так сияет, затмевая все вокруг. А еще я чувствую: пора! Настает мой час выйти из тени. Держись, Егорова, я вышел на тропу войны!

Лика

Я пью холодный сок. Мне нужна ясная голова. Или не нужна, но хочется в полной мере понимать, что я делаю. Меня пьянит само понимание, что я близка к тому, чтобы развязать узел. Что посыплется из мешка в результате — сейчас не важно. Это будет потом, следующий шаг. А пока… можно прикрыть глаза и послушать, как танцуют слоны, поселившиеся внутри.

Стук тарелки о стол. Нос ловит сумасшедший запах мяса. Вздрагиваю.

— Не спи, Егорова, культурная программа не закончилась еще!

Одинцов. Улыбается. Он так близко, что хочется сглотнуть, чтобы прочистить враз пересохшее горло. Вместо этого я глотаю ледяной сок. По пищеводу словно кубик льда катится. И пока он проделывает кульбиты и повороты, я смотрю на Одинцовский рот, твердую линию упрямого подбородка. Охватываю взглядом шею, что гордо высится из ворота клетчатой рубашки. Георг. Только он мог подарить другу такую. На Одинцова с чужого плеча размер не подберешь. А еще у него на груди красуется бляха шерифа.

— Я принес тебе мяса. Помнишь, обещал? Ты кормила меня, теперь моя очередь.

Голос у Сашки опасно играет с басами, немного хрипит и перекатывается, как ледяной кубик, что уже растворился у меня внутри.

— Ешь давай, а то остынет и будет не так вкусно. А я пока помидоры принесу.

Я не могу поднять взгляд. Посмотреть ему в глаза. Поэтому смотрю на задницу. Крепкую мужскую задницу, что удаляется от меня. Он с кем-то переговаривается, шутит. Я слышу взрыв смеха. Рядом трется Зефирка. Кладет руку ему на бицепс. И мне вдруг становится все безразлично.

Что я делаю здесь? Смешно тягаться с такой, как Зефирка. Какой нормальный мужик, приехав с девушкой, будет торчать в своей комнате в одиночестве? Наверное, глупая затея. Но слоны внутри меня недовольно топали ногами и возмущались. Им не понравился ход моих мыслей. Но со своими слонами я как-нибудь разберусь.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

Мясо таяло во рту. Вкусно. Ну, хоть чему-то здесь можно порадоваться. Поэтому я накинулась на шашлык, как волчица.

Одинцов появился внезапно. Наверное, я слишком ушла в нирвану вкусовых оттенков. Когда я волнуюсь, жру как не в себя.

Его рука возле моего лица. Я моргнула. Он осторожно прикасается салфеткой к уголку моих губ и меня словно стрелой пронзает насквозь. Как я не вскрикнула — не знаю.

— Испачкалась, — говорит Одинцов доверительно, и я чувствую себя младшей сестрой его друга. Девчонкой, которую нужно терпеть рядом, потому что избавиться от нее никак нельзя.

— Выпьем? — вырвалось невольно. У меня даже глаз дернулся — я сама от себя не ожидала.

— Выпьем, — продолжает улыбаться мне Одинцов и кажется каким-то богом, что ли. Неземным существом с другой планеты или галактики. Настолько прекрасным, что я чувствую кожей собственное ничтожество.

А потом это проходит после глотка чистого виски, который подсунул мне этот инопланетный монстр. Мы едим мясо, салат, смеемся. Кажется, он шутит. И пьет как конь. То, что доктор прописал. Я только пригубливаю, наблюдая, как он накачивается. О, дорогой! Ощущение дежавю входит в меня и не выходит. Это вам не лопнувший воздушный шарик, чтобы туда-сюда-обратно шнырять и замечательно входить и выходить из горшочка, в котором когда-то мед водился!

32. Апофеоз любви

Лика

В какой-то момент его отрывают от меня. Он извиняется глазами и уходит, поддавшись напору пьяной толпы. Куда-то на улицу. Я даже не пыталась понять, зачем они все туда ринулись.

В голове у меня ясно, чувства обострены. Ноздри, наверное, трепещут. Я вся — пружина, готовая выстрелить. Осталось лишь дождаться нужного часа, а поэтому время превращается в кисель. Нет, не тянется резиново, а просто болтается, отщелкивая секунды и минуты.

В таком созерцательном состоянии меня и застает Зефирка, что плюхается на стул рядом.

— Ну что, выпьем, подруга? — улыбается она развязно. Кажется, пьяна. Чуть-чуть перебрала. А внутри меня — бдзынь! — обрывается струна. Кажется, пружина выстрелила вхолостую. Она что, пришла разборки устраивать? Сейчас расскажет мне, какая я дрянь и охмуряю ее парня? И чтобы катилась отсюда куда подальше?

— Ну, рискни, — отвечаю небрежно и уверенно. Даже немного надменно. Ничего из перечисленного я не ощущаю. Наоборот: внутри все подбешивает и подскакивает. Сердце рисует такие пируэты, что кардиолог бы удавился.

Зефирка щедро плещет в стаканы виски и делает большой глоток. Я все так же пригубливаю и не спешу пить. Не надо мне и даром ваше опьянение. Достаточно, что все уже упились до положения риз практически. Вместе с Одинцовым. Но этот объект для меня лишь бы живой был и дееспособный, на остальное — плевать. Пусть страдает потом похмельем и амнезией.

— Что, трусишь? — подмигивает мне эта дрянь. — Думаешь, я сейчас начну мозги тебе вправлять и наезжать?

Я так и думаю, но смотрю на нее как на таракана раздавленного. Пусть поагонирует на моих глазах. Видали мы таких скромниц хрупких и нежно воздушных. Правда, меня начинают терзать смутные сомнения, что она именно такая. Внутренний голос едко шепчет, что это для мужиков она — трепетная лань и умирающая лебедь. А на самом деле — акула с зубами в три ряда.

— А я то и собираюсь делать! — заявляет она и дышит на меня чистым алкоголем. Зачем я вдыхала? От ее духа у меня начинает в голове мутиться, будто это не Зефирка только что дрябнула чистый виски, а я. — Хочу в чувство тебя привести и встряхнуть как следует! Ты почто моего брата обижаешь?

Я оторопела. Это как войти посреди киносеанса. Все ржут, а ты не понимаешь, в чем дело. Не видел ты комической сцены, пропустил. Вот и сейчас. Умом понимаю: я чего-то не увидела. Зато Зефирка в курсе. И я сейчас выбью из ее пьяной башки всю подноготную!

— Какого брата? — спрашиваю мягко и коварно. Сейчас важно резких движений не делать, чтобы не спугнуть жертву.

— Сашку, конечно, — улыбается она глупо и пьяно хихикает.

Внутри меня разливается жар. Это что получается?.. Нет же у Одинцова никакой сестры — я-то уж точно знаю. К тому же… он спит со своей сестрой?.. Вот на этом месте моя башка совершает головокружительный прыжок. Стоять! Это она пьяная, а я трезвая! Бред несет она, а я обязана фильтровать ее откровения.

— Он мне двоюродный, — уточняет Зефирка. — Лучший парень на земле, между прочим. В любой беде поможет, плечо подставит, своих не бросит. Мы не пара, понимаешь? Он мне помогал женишка отвадить ненужного. Мне вообще твой брат нравится.

Она хлопает ресницами, корчит рожицы, показывает белые зубки в улыбке. А я пытаюсь поймать отъехавшую крышу. Это что получается: Одинцов всех дурачил? А я от ревности захлебывалась? Волосья собиралась Зефиркины посчитать? А если бы я не выдержала и устроила грязную сцену? Как бы я выглядела?

Как настоящая дура. Это правильный ответ.

— Он же на тебя стойку делает, как хорошая охотничья собака. Я сразу заметила. Ты ему нравишься очень. У вас что-то было, да?

Ну вот еще. Буду я всяким Зефиркам рассказывать о потере девственности десять лет назад. Тем более, что Одинцов ничего не помнит. Обойдется без откровений с моей стороны.

— Ты бы его поздравила с днем рождения, Лик, а? А то совсем заработался. На баб не смотрит. Злится. Он у нас особенный, — снова хихикает, — у него с бабами все сложно.

В каком смысле сложно? Нет, ее слова меня не пугают. Десять лет назад у него все хорошо было, так что вряд ли что-то изменилось. Или?..

— Знаешь, что, — открываю я наконец рот. — Шла бы ты… Георга охмурять! Он, кажется, не против. Но мое дело предупредить: на большее, чем секс без обязательств, не рассчитывай.

— Да-а-а? — мычит Зефирка, прикрывая глаза. — Короче, махнулись братьями? А там видно будет. Обязательства, не обязательства…

— Иди, иди, — спроваживаю я Женьку и медленно выдыхаю воздух. В груди пожар — дышать нечем. Кажется, я волнуюсь.

Потихоньку сбегаю в свою комнату. Приближается час икс. Уже темно на улице. И какое-то спокойствие мешается с мандражом. Я принимаю душ. Натягиваю сексуальное белье. Расчесываю волосы до тех пор, пока они не начинают потрескивать. Все, долой джинсы и рубашку в клеточку. У меня есть сарафанчик — легкий, струящийся шифон. Простенький, но по фигуре. Что надо подчеркивает, что не надо — сглаживает. И туфли на высоком каблуке надеваю. Любуюсь собой в зеркале. Полностью не видно, но мне достаточно и того, что я вижу: глаза блестят, румянец во всю щеку играет. Я великолепна и плюну в лицо любому, кто посмеет спорить!

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

Одинцов

Она сбежала, пока эти идиоты разыгрывали специально подготовленный для меня монтаж. Лика в нем не участвовала. Наверное, не удостоилась чести. И пока меня не было, она испарилась.

Не знаю, что я чувствовал. Разочарование — да. Но бешенство — три раза да. Я обыскал каждый угол — нет ее. Осталось лишь как ревнивому козлу заглянуть в каждую комнату. Но я в таком состоянии был, что пошел бы, ей-богу.

— Ищешь королеву своих грез? — кажется, Немолякиной больше наливать нельзя. Покачивает ее знатно. Куда Георг смотрит? Или специально подпаивает? Ей же три капли достаточно. Или вообще можно не наливать — собственной дури сверх меры. — А я знаю, где она!

Я молчу. Если сейчас выкажу свой интерес, не отвяжусь. Или потом выклюет весь мозг.

— У себя она, Отелло! — хихикает сестра. — Готовится к жаркой встрече.

Интересно, с кем? Крышку на моей кастрюле уже рвет под паром. Сейчас вылетит со звоном.

— Ты бы больше не пила, Жень. А то потом плохо будет наутро.

— Ты невыносим, — вздыхает сестра. — Да нормально мне, поверь. Весело! Не то что некоторым!

Она удаляется, а я даже не провожаю ее взглядом. Не до того мне сейчас абсолютно. Я крадусь к комнате Егоровой. Дожился.

Я хотел постучать, честно. Но дверь у нее была приоткрыта, и я решил заглянуть. То, что я увидел, дара речи лишило. Хорошо, что говорить не нужно.

Это какое-то таинство, когда женщина надевает красивое белье. Неспешные движения, коварство пальцев, что разглаживают кружево…

Я стоял, замерев. Не в силах оторвать взгляд. Прошел испытание от начала до конца. Флюгер пел песню ветра, указывая верное направление. Он готовился выдержать шквал, неистовство непогоды со стойкостью закаленной стали, испытанной в схватках со стихией.

Где-то там звучали голоса. Я рисковал быть пойманным на горячем, но плевал на все с высокой колокольни. С места меня даже апокалипсис вряд ли сдвинул бы.

Она приготовилась. К свиданию? Красивое белье, прическа, сарафанчик. Туфли на высоком каблуке. Духи. Села и приготовилась ждать. Поглядывала на часы. Я ломал голову, куда спрятаться, чтобы наблюдать. Не пропустить. И открутить голову любому, кто посмеет на нее посягнуть.

А потом меня осенило: может, все это ради меня? Нет, я, конечно, самонадеянный осел, но вдруг? И вообще: моя комната — лучший наблюдательный пункт. Весь коридор просматривается, как на ладони. Успею ее поймать, куда бы она не намылилась.

И я сбегаю в собственную комнату, занимаю наблюдательный пункт у двери. Стою как чертов шпион, мониторю коридор. Надо было и здесь камер натыкать, не пришлось бы глаза ломать и нервы портить.

Народ постепенно подтягивался. Хлопали двери. Кто-то целовался. Веселая вальпургиева ночка предстоит. А я ждал. Лика не шла. Неужели мимо?.. А может, плюнуть и самому к ней?.. Меня сдерживало лишь то, что в комнате она не одна. Анька. Подруга ее. Кстати, вернулась.

А потом… Я глазам не поверил. Она вытолкала мою Егорову в коридор. Вот же сводница! Они о чем-то припирались у двери, но отсюда ничего не слышно. Дорого бы я отдал сейчас за эльфийские уши!

Анька волоком потянула Лику по коридору. Я замер. Ноги к полу приросли.

— Сейчас или никогда! — прошипела подруга. — Помни про восемьдесят дней! Давай! — и подтолкнула Лику к моей двери.

Горечь обожгла губы. Ничего не изменилось. Ужас десятилетней давности догнал меня. Снова пари? Что ж, наверное, все правильно. Но кто я такой, чтобы отказаться от Егоровой сейчас? Сейчас, когда все мои чувства обострены до кинжальной остроты?

Я кинулся к окну. Больно ударился ногой обо что-то в темноте. С трудом удержался от мата. Слезы брызнули из глаз. Ничего, я потерплю. Плевать. Я смотрел в окно и каждым нервом слышал, как отворяется моя дверь. Запах духов всколыхнул воздух.

Я бы слышал шаги. Но их не было. И тогда я медленно повернулся. Лика стояла в проеме. Темно. Лишь фигура смутно виднеется от полоски света, что заглядывает в комнату из коридора.

— Ты мой подарок? — спросил негромко, старательно ворочая языком, как пьяный.

Она не шевельнулась. И тогда я сам подошел к ней и закрыл дверь на замок.

— Значит, подарок, — прошептал в лицо, скрытое темнотой.

На секунду стало страшно. Вдруг это не она? Руками прикоснулся к волосам. Пальцами провел по скулам и губам. Лика. Ее я узнаю из тысячи женщин. И запах. Ее запах — немного горький и низкий, как звуки саксофона, пьянящий и чуть-чуть развратный. Возбуждающий до мушек в глазах.

Она дернулась и попыталась уклониться. Сбежать? Ну уж нет! Не для того я так долго ждал! Мои губы прикоснулись к ее. И все. Взрыв. Сумасшествие. Неистовство. Бешеный круговорот, омут, что полностью лишает мыслей, оставляя лишь инстинкты.

Я гладил ее и прижимал к себе. Пьянел и пил ее податливость, как коллекционное вино.

— Моя! — шелестел платьем, добираясь до кружевного белья. Как хорошо, что я рассмотрел его раньше. Сейчас, в темноте, воображение живо дорисовывало то, чего я не мог видеть глазами.

Ее руки сдирали с меня рубашку и футболку, пальцы чертили зигзаги по коже, обрисовывая мускулы. Меня трясло, словно через тело пропустили высоковольтный разряд.

Я избавлял ее от одежды постепенно. Жалил поцелуями, высекая искры и стоны. Горячая. Желанная. Самая лучшая. Исключительная. Мой индпошив.

Мы повалились на кровать, на прохладное покрывало. Сплетались руками, ногами, губами и никак не могли остановиться. Безумие. Тягучее, как патока или мед. Это было прекрасно.

Я дарил ей любовь. Распахнулся настежь. Упивался ее чувственным наслаждением и хотел давать, дарить, опустошаться без остатка. Лишь бы она была счастлива. Я бы отдал ей все, сердце бы вынул из груди, если б она захотела…

— Будь моим, — попросила она робко, обессиленная, обласканная, любимая. И я не посмел ей отказать. Слился с нею. Любил телом до тех пор, пока экстаз не порвал нас в клочья, до криков, до стонов, до закушенных в обоюдной страсти губ.

— Моя, — припечатал я ее дрожь бедром. Собственнически закинул ногу и прижал к себе. Устроил на своем плече Ликину голову. Слушал дыхание. Пил ее запах и отрубился. Наглухо. Будто провалился в бездну.

33. Утро туманное, утро седое…

Лика

Я лежала тихо, как срубленная ветка. В полутумане, обессиленная, наполненная чувственной негой по самую макушку. Сашка прижимал меня к себе руками и ногой, собственнически перекинутой через мои бедра.

— Моя! — шептал он яростно и впечатывал губы в шею. А я не смела шевелиться, подчиняясь его силе и неистовству.

Я слышала, как он жадно втягивает воздух, будто не может надышаться, и мечтала, чтобы он наконец уснул.

— Не уходи, — очень четко произнес Одинцов перед тем, как отрубиться. У него очень явственная грань между бодрствованием и сном: во сне тело у Одинцова расслабляется, и дышит он по-другому. Глубже и медленнее.

Я полежала немного для закрепления эффекта. Мне было так хорошо, что я сама чуть в сон не нырнула. Вовремя выдернула себя. Заставила встать. Ползала чуть ли не на коленях, собирая «улики» — вещи свои. Кое-как оделась, туфли в руки — и деру.

По коридору кралась, как вор. Босиком, на голове, наверное, черт знает что. А еще у меня горели губы и тело. Но я старалась об этом не думать. Лучше вообще все мысли выкинуть вон.

Я зашла в комнату и рухнула на кровать. Жаль, она не такая большая, как у Одинцова. А то бы руки-ноги в стороны разбросала, как звезда.

— Что, так хорошо было? — подала из темноты голос Анька. Черт, я о ней забыла, поэтому вздрогнула. Могла бы и взвизгнуть, но у меня на это сил не было.

— Мн-н-н… — то ли промычала, то ли прохрипела в ответ.

— Видать, да, — вела свой репортаж Анька. Сурдопереводчик мой. — Хорош, видать. Раз ты в себя прийти не можешь.

Я не хотела об этом говорить. Ни с кем. Это… совершенно личное, абсолютно интимное. И дело даже не в сексе, а… в большем, гораздо большем. Что-то такое было в нашем единении. Это как луч солнца прикасается к обожженной коже. Очень чувствительно и больно, несмотря на то, что прекрасно и крышесносно.

Сейчас или никогда. Последний секс на земле — другого не будет. Очень правильно, словно Одинцов — тот самый мужчина, которого женщина ждет всю свою жизнь. Мифический принц на белом коне, что мчится, чтобы освободить из темницы, разрушить чары, умыкнуть у Кощея Бессмертного. Так я это чувствовала. Дурочка романтичная. Мне ли не знать…

— Ну, а теперь молись, чтобы он ничего не помнил наутро. Как в прошлый раз, — доносится откуда-то из потусторонности Анькин голос. — Пусть страдает амнезией. Он свою миссию выполнил — раскрепостил тебя. Теперь можно и озаботиться поиском кандидата в мужья. Ничего, мы тебе такого мужчину найдем — закачаешься!

Не хотела я никакого мужчину! Зачем они мне? Выполнить дурацкий квест за восемьдесят дней? Мало ли что я несла Мише в ярости? Обижена я на него была. А сдуру еще и не такое можно наговорить. Вряд ли он вообще запомнил мои бредовые речи.

И я бы хотела, чтобы Одинцов помнил. Не знаю, как в глаза ему посмотрю, но пусть бы он помнил. Как говорил «моя». Как целовал и любил так, что рвал в клочья все обиды и непонимания между нами…Словно и не было десяти лет разлуки.

Я содрогнулась, понимая, что… не нужно было мне закрывать этот старый долг. Слишком уж он оказался… не старым, а живым и настоящим. Так не переворачивают страницу, оставляя прошлое позади. Так начинаю писать новую летопись совершенно другой, желательно счастливой жизни.

— Я домой хочу, — прервала я Анькины наполеоновские планы по захвату мужского населения планеты.

— Нельзя, дорогая. Сразу все поймут, что что-то случилось.

— Плевать. Заболела. Аппендицит. Воспаление легких. Что угодно.

— Не наговаривай на себя и не притягивай всякую заразу к себе! И вообще! Что ты выдумала? Тебя должно плющить от сексуальной удовлетворенности, а ты в депрессию впадаешь. Что, зацепил? Или жалеешь?

— Нет. Не жалею, — это правда. Я бы снова поступила точно так же, если бы кто-то очень умный отмотал день в обратную сторону. Это те ощущения, которые я хотела бы переживать снова и снова. И плевать, что отходняк после этого слишком болезненный.

— Ну тогда закрывай глаза и спи. Нам еще проверить нужно, так ли он после пьянок ничего не помнит, твой Одинцов.

— Ладно, — вздохнула я. — Тогда заткнись, Ань. А то слишком много болтаешь. Я люблю засыпать в тишине.

— Подумаешь! — фыркнула Анька, повернулась на бок, к стене, и закрыла рот.

Где-то тикали часы. Противно. Слишком громко. Но вставать я не стала. Прокручивала еще и еще раз все, что случилось в комнате Одинцова. Задыхалась от остроты проплывающих перед внутренним взором картинок. Мучила себя, пока не уснула темным тяжелым сном без сновидений. Да они мне и не нужны были: то, что случилось, ярче и колоритнее любого сна.

Одинцов

Я проснулся ближе к рассвету. Егорова сбежала. Как тогда. Прислушиваюсь к себе. Ощущаю пустоту — бездонную космическую пустошь, где темно и нет звезд. Но во второй раз не так больно, наверное. К тому же, в прошлый раз больно было немного позже. А просыпался я в радужных чувствах и с улыбкой.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

Мне на десять лет больше, поэтому я могу мыслить здраво. Что там ее подружка шипела? О каких-то восьмидесяти днях. На что в этот раз подписалась моя сумасшедшая Егорова? Каждый день — по мужику? Я лишу ее этой прекрасной возможности. И уж если она надумала выиграть пари, она его проиграет. А я выиграю. И там уж посмотрим, кто кого. В этот раз я сдаваться не собираюсь. И дуться, как обиженный мальчик, тоже.

Хочет игр по-взрослому? Будут ей игры. Главное — не выдавать себя. Думаю, она убеждена, что когда я пью, то ничего не помню. Старая байка, которая помогла в прошлый раз удержать мне лицо, сыграет злую шутку. И никаких компромиссов.

Видит бог или небеса, или что там есть свыше, я пытался ей сказать, кто она для меня. Жаль, Лика меня не услышала. Но это не смертельно.

В прошлый раз я трусливо сдался. Сегодня — ни за что.

Я встаю с постели. Принимаю душ. Заставляю себя натянуть улыбку. В какой-то момент понимаю: хорошее настроение если и не пришло, то очень близко.

На базе отдыха — тихо. Все спят, я надеюсь. Здесь не пионерский лагерь, поэтому никого рано утром поднимать не будут, хотя мелькает шальная мысль: врубить музыку повеселее и посмотреть на заспанные страдающие рожи. Но я милосерден, пусть досматривают сладкие сны.

Не удержавшись, заглядываю в комнату к Егоровой. Спит. И подружка ее тоже. Замечательно. Могла и удрать под шумок — с Лики станется выкинуть фортель. Но это все равно ничего бы не изменило.

Я распоряжаюсь на счет завтрака. Поколебавшись, достаю из холодильника сок — хватит с меня вчерашнего буйства, и, закинув ноги на стол, как ковбой, принимаюсь ждать, когда проснется готовый к разврату народ.

Это даже забавно и смешно. Нет, определенно: у меня отличное настроение. Опережать на пару шагов противника — всегда радостно. Егорова, где ты там? Я готов разыграть для тебя великолепное шоу алкоголика со стажем, когда «ничего не знаю, ничего не помню».

34. Жить здесь и сейчас

Лика

Проспала я долго. Может, еще бы дольше предавалась сну, если б не Георг.

— Сестра, я беспокоюсь, — выдал он, как только я ответила на его звонок. — У тебя все в порядке? А то уже скоро обед, а ты не завтракала.

Можно подумать, кто-то от этого умирал.

— У меня выходной, и я сплю, — буркнула, не открывая глаз.

— Значит пора подниматься, умываться, показаться в обществе и развлечься напоследок: туда-сюда — и мы уезжаем.

Это было бы идеально: встать, нырнуть в автобус, спрятаться на заднем сиденье и смыться домой, под свою привычную квартирную «крышу». Но это слишком уж неправильно. К тому же, не сегодня так завтра придется с Одинцовым нос к носу столкнуться.

— Давай, давай! — подбадривает меня голос Георга.

И я дала. Королевы выходят не так торжественно, как я появилась перед глазами сообщества. Кто-то присвистнул, кто-то вздохнул. А кто-то и злой взгляд мне отправил. Но это девушки — значит нормально.

Я намеренно не смотрела по сторонам. Плыла целенаправленно к столику, где восседала Анька и махала мне так, что слепой бы увидел ее жестикуляцию.

— Рука оторвется, — предрекла ей участь, не снимая улыбку с лица. Анька фыркнула. Эту таким не проймешь.

— Смотри, сколько вкусностей я для тебя приготовила. Всего понемногу взяла.

Ну, да. Гусыню перед рождественским убоем нужно откормить. Сердце пыталось пробить ребра и вырваться на волю.

— Лика, — пророкотал голос Одинцова у меня над головой. Я дернулась непроизвольно. Это сильнее меня. На таких-то нервах. И с лицом со своим ничего не могла сделать: испуг, я так понимаю, отразился на нем во всей красе. Я медленно повернулась. Выдохнула, как перед прыжком в ледяную прорубь, и посмотрела Одинцову в лицо. Я даже улыбнуться попыталась.

— Александр Сергеевич, — голос, однако, звучал отлично. Немного развратно, я бы сказала. Низко и с хрипотцой. Фу такой быть.

— Как спалось, что снилось? — интересно, он всем такие вопросы задавал или повезло мне индивидуально?

— Без задних ног, как положено, — мне неудобно сидеть в пол-оборота, а Одинцов не спешит ни присесть, ни встать так, чтобы шея не отваливалась.

У него на жестких губах улыбка. А в глазах — слишком много трезвости. На какую-то секунду мне становится страшно. Мне кажется: он помнит все, а сейчас комедию разыгрывает.

— А ты как себя чувствуешь? — спрашиваю чересчур заботливо и машу рукой, чтобы присаживался рядом. Анька на своем стуле аж подпрыгивает, но хорошо хоть рот не открывает. Спасибо ей за это. Перекрестный разговор я бы не вынесла.

Одинцов грациозно усаживается рядом. В руках у него — стакан с соком. Он салютует мне.

— Нормально чувствую. Сегодня не пью.

А затем склоняется близко-близко. Так, что я чувствую его дыхание.

— Я вчера… нормально себя вел? Не приставал? Не чудил? — спрашивает доверительно. И глаза у него добрые-добрые. Слегка виноватые даже. Словно он кается, но не жалеет.

— Н-нет, — блею, обмирая. Так живо я представляю, как мы «чудили» вместе.

— Точно? — настаивает он, смотрит в глаза мне пытливо, а потом вздыхает. — Ничего не помню. Точнее, почти ничего не помню. Как шашлыки ели — да, а потом — нет. Нельзя пить, — морщится почти страдальчески.

Анька чуть в ладоши не хлопает. Так и хочется ей кулак показать. Предателей не надо — подруга одной мимикой может выдать меня с головой.

— Все хорошо, — бормочу и прячу глаза. Лучше ему не заглядывать в мои глубины. — Праздник для того и существует, чтобы расслабиться, повеселиться.

Кто меня за язык тянет? Дура дурой!

— А ты, Егорова, повеселилась? Расслабилась? — пронизывает он меня взглядом насквозь. И снова меня накрывает нереальностью, словно есть только он и я. С трудом стряхиваю с себя оцепенение.

— Конечно, — клею улыбку от уха до уха. — Как и все.

Кто-то окликает Одинцова, он отвлекается, а затем уходит, кивнув, и я наконец-то могу выдохнуть.

— Фух, — радуется Анька. — Кажется, пронесло! Что-то я труханула даже, когда он так настойчиво допытывался. Подумала: помнит, гад! Издевается лишь!

Я ковыряюсь в салатах, пытаюсь проглотить что-нибудь, но аппетита у меня нет. Потом поднимаю взгляд на подругу.

— Даже если он и помнит, то предпочитает, как и тогда, делать вид, что ничего не было. Наверное, ему так удобно, Ань. Ну, это на случай, если у него после пьянки мозги не отшибло.

Анька затыкается. Смотрит на меня внимательно. Почти как Одинцов недавно.

— Лик, а ты что, жалеешь, что ли? Лучше было бы, если б он помнил, да?

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

Я пожимаю плечами. Какая теперь разница? Я не знаю, что бы ему говорила, если бы он спросил меня сейчас, что я делала ночью в его комнате. Пришлось бы врать. А так… все довольны, ничего не произошло. Будем и дальше жить, радоваться, махать платочками и улыбаться.

Нужно перешагнуть. Забыть. Только глупое сердце не хочет слушать голос разума. У сердца чувства. Сердце не хочет и не может забыть. Ни ту ночь десять лет назад, ни вчерашнюю. Предполагалось, что я поставлю точку. Отпущу ситуацию.

На самом деле, я запуталась еще больше. Аньке лишь об этом говорить не собираюсь. Для нее это по-другому видится. Ни к чему не обязывающий секс. Возможность вычеркнуть и забыть. Но все не так. Я никогда не была склонна к легкости в отношениях. У меня кроме Одинцова и Миши никого и никогда не было. Я не могла изменять мужу, хоть он и доставал меня порой. А после его измен имела полное право наставить рога, но ни разу не сделала этого. Ни от обиды, ни из желания отомстить.

Я и с Одинцовым вчера… Потому что хотела… Не знаю, что хотела. Может, разочароваться. А получилось наоборот. Я ни за что не признаюсь Аньке, что с Мишей я и сотой доли не испытывала того, что вчера с Одинцовым. И, может, поэтому я сейчас в жутком раздрае. Но что сделано, то сделано. Одинцов не помнит, я сделаю вид, что ничего не было. Завтра выйду на работу — и все пойдет по-старому. Он будет руководить, я — улыбаться покупателям.

Неожиданно в голову приходит гениальная мысль: мне совершенно не нужно работать именно в «Нажми на кнопку». Я теперь могу куда угодно пойти. Выбрать что-то по душе, а не технику, от которой у меня в глазах темнеет.

Да, наверное, я так и сделаю! Еще немного опыта накоплю — и двери открыты. Ну не будут же меня силой удерживать? Гошка меня в это место запихнул, потому что хотел, чтобы я дома не сидела, нашла реализацию своей энергии. И он был абсолютно прав! Зря я ему сопротивлялась столько времени! Но что сделано, то сделано — плакать о несбывшихся мечтах и надеждах — глупость. Надо жить здесь и сейчас и реализовывать те планы, что лежат на ладони.

— Егорова, ты что задумала? — теребит меня Киреева. — Мне не нравится твое выражение лица!

— Все хорошо, Ань, — улыбаюсь ей в ответ вполне искренне. — Пошли собираться? А то автобус подъедет, а мы не готовы.

35. Пытливый соглядатай

Одинцов

У меня вместо головы — электронное табло с отсчетом времени. Не часы, нет, а нечто универсально-уникальное. Я отсчитываю мгновения со своего злополучного дня рождения.

Воскресным вечером пришлось пережить ужин с родными. Я это выдержал. Намеки, разговоры, прямые указания, что мне нужно делать и каков мой сыновний долг. Стиснув зубы, всем улыбался и даже ни разу не огрызнулся. Вот что значит правильный настрой!

Немолякина сидела с отсутствующим взглядом, по макушку полная, подозреваю, собственными переживаниями от «развлечений» на базе отдыха. Ни разу не съязвила — не до того ей было, не до того.

Я увлекся собственными переживаниями и событиями, поэтому упустил сестру из вида. И вот теперь смотрел, как она пялится в пространство и ломал голову, куда ее угораздило на этот раз. Впрочем, имя у ее беспокойства было — Гошка, он же Гога, он же Егор, друг мой несравненный.

Мне стало стыдно. Я сам их свел и подтолкнул друг к другу. Егора я знал как облупленного, поэтому иллюзий не строил. Немолякину я тоже неплохо изучил, поэтому и чувство вины во мне плескалось, и раздражение, что не проконтролировал процесс. А еще злился — я же ей не нянька, а Женьке вполне хватает лет, чтобы голову на плечах иметь и отвечать за свои поступки самостоятельно.

Поговорить нам так и не удалось — не сложилось. А с понедельника Немолякина отъехала на очень задний план. Вот просто на другой континент улетела — мне было не до нее: я пас Егорову как охранник, сторожевой пес, сыщик, что искал прыщ на теле у слона.

Егорова вела себя, как всегда: работала, улыбалась, притягивала внимание, общалась, собирала вокруг себя массы. Она похожа на огромный магнит: все окружающие тянутся к ней и вольно, и невольно. Меня это и восхищало, и бесило. А еще я никак не мог придумать, на какой козе к ней подъехать и как. Она меня в упор не замечала. Словно переспала, поставила галочку и забыла о моем существовании.

Мне не хватало ее голоса, боевого духа, ругани, в конце концов. Я перестал ходить в обеденный перерыв в их комнату смеха — гордо удалялся в кафе. Кормили там отлично, но егоровских котлет и улыбки там не подавали.

В духе городских маньяков вечерами я подъезжал к Ликиному дому, смотрел на зажженные окна — проверял, дома ли она и не умотала ли куда со своей шалой подружкой.

В среду подруга пришла к Егоровой сама. С двумя бутылками вина. Интересно, что они отмечают? Какой такой повод, чтобы пить на ночь глядя?

В четверг Егорова пришла зеленая — видать, боком ей выходили ночные посиделки. Не мудрено. Не восемнадцать уже, как ни крути.

В обед она пила чай и лопала соленые крекеры. Судя по всему, ловила отходняки. Можно было великолепно ее поддеть, но мне стало Лику жаль. Я ж не садист. Но игра в молчанку порядком мне надоела.

Завтра. Я дал себе слово, что завтра перестану вести себя по-дурацки и сделаю шаг навстречу. Хватит. На наблюдался до тошноты. В конце концов, у меня ломка. И если Егорова не идет к Одинцову, Одинцов, так уж и быть, сам придет, чтобы немножечко Лику встряхнуть. А заодно и удовольствие получить. О, да, я чертов извращенец!

— Немолякина, — позвонил я после обеда, — ты готовить умеешь?

— Надо же, кого мы слышим, — язвительно протянула сестра. — А я уже думала, что тебя волки съели: не звонишь, не пишешь, не появляешься. И вот ты вспомнил о сестре, но не потому что хочешь спросить, как ее здоровье, весела ли, бодра, хватает ли ей денег на булавки — нет! Тебе нужно от бедной Женечки что-то. Потребитель хренов! Мерзкий шовинист и вымогатель! Хочешь меня к плите приковать? Ничего не выйдет!

Я даже опешил от столь бурной реакции на простой вопрос.

— А что у Женечки случилось? Почему Женечка такая злая и раздраженная? Очередной женишок достает или наоборот? Кто-то не проявляет интерес? Ты только скажи, большой брат прилетит на помощь, в очередной раз носик утрет, слезки осушит, булавки купит.

— Зачем мне булавки? — голос у Женьки полон подозрения. Она уже забыла, что плела только что. Полностью в ее духе. Хоть что-то в этом мире остается постоянным.

— Ты же жаловалась, что денег на булавки не хватает, — я само благодушие. — Есть способ пополнить материально-техническую базу.

— Жрать тебе приготовить? — хмыкает подобревшая Женька. — Оголодал, что ли? Наследный принц династии Одинцовых загибается?

— В кого ты такая злющая? И язык у тебя синий, как у змеи.

— У змей языки не синие, — блещет знаниями Немолякина. — Хочешь принцессу свою охмурить? Будешь рассказывать, что сам готовишь? — фантазирует буйно.

— Нет. Мне обычный обед нужен. Который на работу берут. В судочках или как там правильно?

Женька фыркает и, наверное, закатывает глаза.

— Закажи из ресторана, что ты паришься?

— Не годится. Я демократичный руководитель и выпячивать свои возможности перед коллегами служащими не должен. Тебе трудно простой обед брату приготовить? Тем более, не полноценный, а в упрощенном варианте?

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

— Какой ты, Одинцов, тупой, однако. Сейчас такие сервисы вокруг — закачаться можно. И вареники тебе домашние припрут, и пельмени, и блинчики. От домашнего не отличишь! Даже окрошечку могут!

Она права. Я не подумал, но отступать не хочу. Тем более, это повод с Женькой пообщаться. Я чувствую ответственность, чувство вины никуда не делось. Надо бы про ее похождения расспросить. Не влипла ли она куда-нибудь, пока я занят собой был.

— Да или нет? В последний раз спрашиваю!

— Куда ж тебя денешь, — вздыхает Женька. — Жалко тебя, несчастного.

— Тогда жду вечером у себя.

— Пиши список продуктов. А то знаю я: приедешь, а в холодильнике мышь повесилась.

Это она правильно говорит. По делу. И я записываю. Там явно много лишнего, но для сестры ничего не жаль. Пусть развлекается за мой счет. Мне даже в радость.

Немолякина щедро издевалась над моей кухней: и мукой ее засыпала, и лук сожгла, но в результате вполне сносно справилась со своей задачей. В пятницу я был готов к абордажу. Но прежде чем отправиться в комнату отдыха, провел наблюдение по всем правилам военной науки.

Егорова сидела в углу, как наказанная, обособившись от всех. Что-то она невеселая второй день. Прекрасным лицом она уткнулась в планшет и что-то сосредоточенно там высматривала. Но больше всего меня поразило другое: она уплетала соленые огурцы. Летом. Соленые. Это не вписывалось в мою картину мира и наталкивало на некоторые размышления.

Я посмотрел на часы. Поправил галстук. Взял пакет с контейнерами. И отправился на разведку. Индеец Решительный Босс прет не напролом, но и окольных путей не ищет. Аминь.

36 Взгляд со стороны и немного "фантастики"

Лика

Неделя выдалась напряженная и странная.

В воскресенье Одинцов ко мне больше не приставал, и я почти успокоилась. Мы разъехались по домам, и тут все началось: я начала страдать совестью. Мне казалось, что я поступила неправильно, чуть ли не изнасиловала человека, который по пьянке ничего не помнит.

Это все равно что больного или убогого обидеть. Я им попользовалась, получается. И никакие очень умные доводы на мой впавший в панику и справедливость мозг не действовали.

Я взвесила все «за» и «против». Конечно же, я ничего не собиралась Одинцову рассказывать, но обманывать его и водить за нос больше не нужно. Он… нормальный мужчина. Все у него будет хорошо. А я никогда не была девушкой его мечты. К тому же, ему жениться нужно, детей рожать. А я… недоженщина. Уж лучше жить как живется. Не строить глобальных планов. А если уж замуж за кого-нибудь выходить, можно найти мужчину, у которого уже есть дети, и мой изъян не станет катастрофой и разочарованием.

Я травила себя этими мыслями. Они меня не успокаивали, но я была честна сама с собой, поэтому каким-то непонятным образом внутри все утряслось. Я перестала заниматься самообманом и смогла посмотреть сама себе в глаза. Зеркало позволило принять реальность: я молодая и привлекательная. У меня очень много разных достоинств. Кому-то такое сокровище точно подойдет. А недостатки… у кого их нет?..

Ум принял мое решение. А сердце… билось, глупое, обижалось на меня, рассказывало и пыталось мне что-то доказать. Я не стала его слушать. Хватит, и так уже пошла у него на поводу. От этого только больнее.

Как ни странно, но я смогла найти точку, за которую зацепилась. Поэтому уснула почти сразу и не мучилась больше. Сны мне снились хорошие. Наутро я их не помнила, зато ощущения остались приятные. Главное — удержаться, не сорваться. Суметь дистанцироваться от самой большой для меня тревоги и опасности, и все будет замечательно!

А тем временем…

Вчера у меня состоялось самое лучшее свидание в моей жизни!

Я надела парадную юбочку — всю в пушистых ворсинках, и отправилась в путешествие. О! Я знала, чего хочу! Это отбор! Квест на выживание! Поиск самого лучшего, самого замечательного, самого ловкого и юркого!

Если бы вы знали, сколько их было! Как они меня атаковали! Сколько комплиментов шептали и пытались прорвать оборону! Но что мне пустые речи? Мне нужен лучший! И он нашелся. Сильный, целеустремленный, напористый, дерзкий! Тот самый — один из миллионов. Принц из толпы. Головастый победитель.

Он не болтал, а действовал. Не заливался соловьем, а покорял. И сердце мое радостно встретило его напор. Он смог забраться в святая святых. Да что скрывать — я сама распахнула объятья. Позволила ему взять штурмом мою крепость, слилась в экстазе…

Мы стали единым целым. Одно сердце на двоих. Одно маленькое семечко, что стремится прорасти и стать чем-то абсолютно особенным, не похожим на других.

Я укрылась пушистой юбочкой и, не спеша, отправилась в путешествие. Дрейфовала по спокойному туннелю медленно, очень медленно: я корабль с ценным грузом. У меня важная миссия. Я должна доплыть и закрепиться. Пустить корни и дать возможность своему сокровищу расти.

Как же важен этот путь! Как он томительно приятен и прекрасен!

Лика

Я зря себя накручивала: с понедельника покатилась привычная жизнь. Одинцов обо мне забыл. Больше не было вызовов в кабинет. Больше он не приглашал поужинать. Он даже перестал ходить на обед в комнату отдыха. И сталкивались мы с ним очень редко.

Не знаю, что я испытывала: облегчение или разочарование. Старалась не думать об этом. У меня своя жизнь. Как и решила. Юрик продолжал меня натаскивать, но особого рвения я не ощущала: мыслями я плыла далеко-далеко. Пыталась настроиться на поиск новой работы.

К удивлению, вдруг поняла, что мне здесь нравится. Мы как-то с коллективом обжились и притерлись. Почему-то стало с ними легче общаться после совместной вылазки на базу отдыха. Какой-то воистину переломный момент.

И продавать мне нравилось. Я стала смелее. У меня появился нужный словарный запас — спасибо Юрику. А еще зрел один немного сумасшедший, но, как мне казалось, жизненно необходимый план. Правда, я не спешила его реализовывать. Меня сбивал с энтузиазма все тот же поиск другого места работы.

В среду, собравшись с духом, я впервые открыла Интернет и полезла по сайтам искать подходящие вакансии. Выбор был, но я не спешила. Делала закладки и не решилась сделать хотя бы один звонок. Куда мне спешить? Успею. Главное — определиться.

В четверг вечером ко мне нагрянула Анька. Упала, как кувалда на незащищенную каской голову.

— Тадам! — завопила она с порога, тряся бутылками с вином. — А вот и я! Пришла тебя веселить!

Веселиться мне не хотелось, но Аньку обижать не стоит. Она хорошая. И всегда поддержит. Поэтому я молча посторонилась, давая ей войти. Впрочем, подруга в моих телодвижениях не нуждалась: влетела в квартиру, как тайфун.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

— Подозреваю, ты киснешь! Но ничего, мы это живо исправим! Закуску давай и бокалы! А я тебе пока буду рассказывать сногсшибательные новости!

Пока я резала сыр и салат, Анька достала штопор и деловито чпокнула пробкой. Она себе не изменяет. Белое вино. Наверное, холодное. Я на миг прикрыла глаза.

— Ань, я это. Не хочу пить. Завтра работать, помятой выглядеть как-то нет желания.

— Ой, ну и не надо! — махнула рукой Анька. — Просто компанию мне составишь! Я и без тебя выпью. У меня завтра выходной!

Плавающий график. Я помнила. Анька может расслабиться. А потом спать, как суслик, полдня.

— Значит так! — сказала она, пригубливая вино и забрасывая в рот пластинку сыра. — Я тебе, как и обещала, подобрала кандидатов в мужья!

Это не Анька, а ураган.

— Слушай, — промямлила, — я это… передумала. Вот.

Анька смотрит на меня с удивлением. Брови у нее вверх ползут. Рот буквой «А» — во всю ширь.

— А как же восемьдесят дней? — делает она большой глоток и набрасывается на салат «Цезарь». Я ковыряю оливки.

— Да ну его все. Блажь. Мишка и не помнит, что я ему наговорила. Точнее, не будет злорадничать. Он тактичный.

— А ты дура! — прямолинейно ласкает меня подружка.

— А я дура! — соглашаюсь, лишь бы больше не приставала. Но Анька не тот человек. Вот кто никогда не сдается. Ей бы знамя в руки — и защищать Родину.

— Короче, Егорова! Ничего не знаю! — и достает из сумки планшет. — Сейчас будем изучать досье!

Это затянулось надолго. До глубокой ночи. Анька пила и азартно давала характеристики кандидатам в «депутаты». Это… затягивало. Я даже во вкус вошла и развеселилась. И в какой-то момент даже поверила, что не все так плохо в нашем царстве-государстве. У меня даже аппетит прорезался — мы с Анькой смели все, что было на столе, а потом в холодильнике. Последней в ход пошла банка тунца.

Консерва явно была лишней, но поняла я это лишь утром. Меня подташнивало от недосыпа и, наверное, тунца. Случилось расстройство желудка. И на работу я поползла зеленого цвета. К счастью, отравление я заработала в легкой форме. К обеду все прошло. Я обрадовалась: в больницу не хотелось идти категорически.

А тем временем…

Мой путь завершен. Тоннель привел меня в ангар — уютный и просторный. Здесь я буду жить и давать жизнь.

Космическая станция приняла меня благосклонно. Позволила состыковаться и закрепиться.

Теперь это не я. Теперь это не он — мой головастый и дерзкий искуситель. Мы делимся и растем, развиваемся и набираем силу! Теперь это крохотное совершенство, извечная материя, сгусток протоплазмы, начало всех начал…

— Здравствуй, новая жизнь! — шепчу я благоговейно и перестаю быть собой. Потому что меня больше нет. Есть самое обычное и простое чудо, тайна, способная стать счастьем и сделать счастливыми других людей…

Лика

В пятницу с утра мне снова поплохело. Не то, чтобы сильно, но состояние какое-то… непонятное. Подташнивало, немного знобило. Хотелось кислого и острого. А еще соленого. Нет, нужно в больницу сходить. Но лимончик с чаем немного меня утешил.

А потом навалилась работа, чувствовала я себя хорошо. Вплоть до обеда. Запахи еды меня убивали. Как хорошо, что я взяла мамины огурцы. От них хорошо и не подташнивает.

Я села подальше от всех. И снова открыла планшет. О, да. Вакансий — море. Есть где развернуться! А вот, наверное, очень интересное предложение…

— Привет, Егорова, — кажется, я буду вечно вздрагивать от этого баритоно-баса. — Не помешаю?

Он и не собирался меня слушать. Сел по-хозяйски напротив, шелестнул пакетом и начал доставать контейнеры с едой. Одинцов? С контейнерами?.. Это что-то новенькое.

— У меня тут блинчики с мясом, — сказал он душевно. — Хочешь?

И я сглотнула. Хрустнула кружочком огурца. Он что, собирается открыть контейнер?!

37. Быть или не быть

Одинцов

Я дерзок настолько, что сам себе нравлюсь. С Егоровой по-другому нельзя, иначе очухается и даст отпор по всем фронтам.

— Блинчики с мясом хочешь? — я сама галантность и горю желанием поделиться с Ликой едой. Надо же с чего-то начинать?

Она смотрит на меня с испугом.

— Нет! — кладет руку на контейнер и сглатывает судорожно. — Ты это… Александр Сергеевич… Вы бы не могли поесть в другом месте? Я тут отравилась немного. Меня от запаха еды мутит. Пожалуйста.

Это было полное зависание программы. У меня. Полный махровый бред. И как всполохи в голове: тошнит, соленые огурцы, реакция на запахи. Беременная. Но этого не может быть? Ведь она не могла лгать в том кафе лучшей подруге? Не могла выглядеть так, словно ее окунули в ад и забыли оттуда вытащить?

Мысленно делаю вдох и выдох. Пытаюсь держать лицо. Если я прав, то… Сколько тут прошло? И недели нет. Я не великий знаток в этих вопросах, но, кажется, женщин тошнит не сразу, а попозже. А это значит… не мой ребенок? Мужа? Или чей? К сожалению, я не знаю, с кем и когда она могла еще… От ярости сводит челюсть. Даже думать об этом не желаю!

Я смотрю на руку, что намертво приросла к крышке моего контейнера с блинчиками. Очень хочется жрать. Но я не могу позволить себе сделать ей плохо.

— Лика, — пытаюсь медленно отцепить ее от пластиковой коробки, — не бойся. Не открою. Раз тебе плохо. Может, надо в больницу? И давно у тебя так?

— Нет, — она наконец-то расслабляется и вздыхает облегченно. — Анька в четверг приходила. Тунец, наверное. Консервированный. И что-то второй день. То лучше, то хуже. Не пойму пока.

— Пили? — спрашиваю нейтральным голосом.

— Я — нет, — улыбается Егорова. — Это Анька. Ей расслабляться нужно. Работа с людьми, нервная. А я почти не пью. Так, изредка. Вчера не пила. На работу, с тяжелой головой — ну его.

— Вот что, — поглядываю на часы. — Собирайся и поехали.

— Куда? — пугается она. Бледненькая. Глаза большие.

— В больницу, конечно. Пусть посмотрят. С таким не шутят. Вдруг что серьезное?

Серьезней некуда — я уверен. Там ей живо диагноз поставят. А потом… потом буду думать, что делать дальше. В груди растет протест. Демонстрация негодующего разума. Я должен все взвесить. Одно знаю точно: не желаю, чтобы она к мужу возвращалась. Или к тому, кто ей ребенка сделал.

Восемьдесят дней… Почти три месяца. Может, это что-то значит? Может, ей как раз очень нужно было переспать со мной? Жизненно необходимо?

К горлу подступает горечь. Ничего не могу с этим поделать. Чувство Великого Обмана ложится на плечи такой тяжестью, что меня гнет к земле. Хочется упасть на пол и башкой двинуться посильнее. Может, мозги перевернутся и встанут в нужную позицию.

Я решительно встаю с места. Протягиваю руку. Властно, не оставляя выбора. Лика вкладывает ладонь на автомате, не подумав. Я помогаю ей встать и веду за собой. Я генерал погибших надежд. А она — мой последний солдат, которого я должен вывести из окружения.

— Саш, может, не надо? — жалко спрашивает она, переходя почти на бег: я слишком широко шагаю. Сейчас она похожа на меньшую сестренку моего друга, а не на взрослую Лику Егорову.

— Надо! — рычу так, чтобы у нее не оставалось сомнений, что спорить со мной бесполезно.

В машине мы молчим. Каждый катает свои мысли. Егорова, кажется, испугалась, поэтому притихла. А я… не знаю, что испытываю я. Хочу в чем-то убедиться? А что потом?.. Одно знаю точно: мне нужна определенность, а потом уж..

Естественно, я везу ее не в поликлинику по месту жительства, а в клинику, которой доверяет моя семья. Хочу знать правильные ответы. Может, я зря фантазирую, и Лика действительно отравилась?

В клинике у Лики берут анализы, расспрашивают.

— Это не похоже на отравление, — врач немолодая, опытная, компетентная. — Это похоже на беременность. Вы давно были у гинеколога?

Егорова идет пятнами, бросает на меня взгляд, полный стыда и стеснительности.

— Выйди, пожалуйста! — умоляет она и голосом, и взглядом. Я вначале делаю вид, что не слышу ее. Оглох. А затем, повинуясь, красноречивому взгляду Тамары Степановны, покидаю кабинет. Стою в коридоре. Пялюсь в окно. Интересно, что Лика рассказывает доктору? Что не может иметь детей? Беседуют они непростительно долго. Или мне так кажется. На часы я не смотрел.

Тем не менее, после разговора, Тамара Степановна ведет Лику к гинекологу. И я превращаюсь в хронометр. Тик. Тик. Так. Тик. Тик. Так. Я бы пошел вместе с ней. Я хочу знать. Наверное, имею право. Или не имею?

Это было самое мучительное ожидание в моей жизни. С пониманием, что мне все равно ничего не расскажут.

Я вижу, как по-матерински, Тамара Степановна гладит Лику по плечу, когда они выходят в коридор. Она ободряет и что-то говорит. Лика кивает. Когда они приближаются ко мне, я, не спрашивая, захожу вслед за ними. Хватит. Больше меня никто не выгонит.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

— Я советую вам пропить курс витаминов. Все показатели у вас в норме. Анализы прекрасные. Думаю, все у вас будет в порядке. Ну, и не забудьте прийти через неделю для контроля.

Они обмениваются взглядами. Вот как. Значит я прав? Но Егорова, которая якобы бесплодная, выглядит слишком спокойной. Другая бы плясала от счастья, если бы ее обрадовали. Мне жизненно необходимо знать, что осталось для меня за кадром!

— Что сказал врач? — спрашиваю Лику в машине.

— Ты слышал, — она на меня даже не смотрит. Думает о чем-то своем.

Брови у нее сведены, губы сжаты. Может, потому что она не улыбается, лицо ее кажется чужим. Нет мягких ямочек на щеках, нет уютности и притягательности. Той, что всегда останавливает взгляд. Заставляет приглядеться к этой девушке повнимательнее. Улыбнуться в ответ — невольно, неосознанно, на чистых инстинктах.

— Не этот врач. Другой, — я все же пытаюсь выдавить из нее нужную мне информацию.

Лика встряхивает головой. Проводит рукой по лицу.

— Все прекрасно, — слишком мало, чтобы я понял, что там прекрасного. Это может быть как «да», так и «нет».

— Хорошо, — вздыхаю я и бью прямо в лоб: — Ты беременна?

Она поворачивает голову. Смотрит на меня удивленно. Качает отрицательно головой.

— С чего ты взял? — не говорит твердое «нет». Черт!

— Ну, может, потому что врач заподозрила именно это?

— Мне кажется, я не обязана с тобой это обсуждать, — сжимает губы упрямо.

Ну, да. Я ведь «объект». Ничего не помню. Но она-то точно знает, что вытворяла вместе со мной на выходных. Жутко хочется щелкнуть ее по носу. Но я подожду. Мне нужна передышка и время подумать. Взвесить. Разобраться в себе и принять решение.

— Ладно, — покладисто соглашаюсь изображать лоха. — Не обязана, значит не обязана.

На этой ноте мы и расстались. Молчали остаток дороги, а потом разошлись в разные стороны. Я — в кабинет, думать. Лика — работать.

Подумать толком я не успел — у меня зазвонил телефон. Кто говорит? Нет, не слон. Мама.

— Санечка! — взволнованно частила она. — Почему ты ничего не сказал?

И пока я соображал, что я должен сказать, она меня добила:

— Я надеюсь, ты все же женишься!

— С какой стати? — это не вопрос, а защитная реакция организма.

— Что значит с какой? — голос матери переходит на визг. — Учти: я не позволю тебе бросить беременную девушку! Это уже переходит всякие границы! Я надеялась, мы тебя правильно воспитали, но если нет ни стыда, ни совести, продолжай валять дурака и бегать по бабам! А мы Лику не бросим! От внука своего не откажемся!

Она еще что-то кричала и высказывала. А я складывал факты в корзину своего подсознания. Значит, все же беременна. Вот как.

Интересно, каким способом мать добывает информацию и что делает, чтобы ей докладывали о каждом чихе? Кажется, идея свозить Лику в нашу клинику была не самой плохой.

Остается лишь одно «но»: чей же это ребенок?!

38. Подвешенное состояние, мечты и надежды

Лика

— Я не могу быть беременной, — говорю я тетеньке с добрыми глазами. На ней белый халат. Что называется кипенно-белый, глазам больно. Не хочется называть ее ни доктором, ни врачом — такой доброжелательностью веет от ее лица. Она как фея-крестная из сказки про Золушку. Короткая стрижка, волосы серебристые. Ей очень идет.

— Почему вы в этом так уверены? — спрашивает она. Тетенька к себе располагает. Ей хочется довериться.

— Потому что я бесплодна, — произношу слова вслух и не чувствую привычной горечи. Наверное, я привыкаю, и однажды смогу сказать об этом вообще без эмоций.

Я роюсь в сумочке, показываю заключение. Тетенька внимательно читает, кивает головой. Улыбка не сходит с ее губ, но не кажется ни фальшивой, ни дежурно-приклеенной. Потом она поднимает на меня добрые-добрые глаза. Я бы, наверное, расплакалась от ее участия, но почему-то застыла где-то внутри, зацементировалась.

— И все же я советовала бы вам сходить к гинекологу. Простая формальность. На всякий случай.

У меня нет этого всякого случая, но я соглашаюсь: тетеньке неудобно отказать. Тем более, она так участлива. Звонит по телефону, договаривается.

Одинцов стоит в коридоре. Я забыла о нем. Он похож на счастливого папашу, что нервничает, ожидая вердикта. Отвожу глаза. Не хочу смотреть на него. Как-то вообще все неправильно.

Гинеколог, очень ухоженная женщина под сорок, задает слишком много вопросов, но я с готовностью на них отвечаю. Она дотошна и педантична. После осмотра она на пальцах объясняет свои соображения. А я смотрю, словно завороженная, как она прикасается по очереди к каждому ухоженному пальчику.

— У вас произошел незащищенный половой контакт в очень опасный период цикла — раз. Смена полового партнера — два. Ни один гинеколог на таком раннем сроке не может точно сказать, что произошло зачатие — три. Но вероятность беременности все же есть — четыре. Я бы посоветовала сделать тест на беременность где-то через недельку и прийти на прием.

От ее слов — голова кругом. Она будит надежды, которых у меня быть не может.

— А как же мое бесплодие? — лепечу в растерянности.

Врач кивает. Лицо у нее серьезное.

— Это всего лишь предположение. Маленький процент вероятности. Вы вместе с мужем обследовались? — щурит она глаза.

— Н-нет, — запинаюсь и перевожу дух, — он… не хотел. Сказал, что у него все в порядке.

Она снова кивает. Брови ее слегка дергаются, и вот это еле уловимое движение бровей почему-то заставляет сердце биться в груди отчаянно и быстро.

Я не хочу надеяться. Не хочу этой бешеной надежды, что вспыхивает внутри сумасшедшим фейерверком. Но я уже проиграла. Мне нужен этот, пусть и призрачный шанс. Я буду считать дни. Ждать, лелея самую большую мечту своей жизни. Я сейчас же куплю кучу тестов и…

Она, наверное, читает все по моему лицу.

— Не спешите покупать тесты. На таком раннем сроке они могут показывать неправильный результат. Ну, и… должна быть задержка. Пока что вообще рано о чем-то говорить. Лишь по косвенным признакам ваших утренних недомоганий, реакцию на запахи, что не так часто встречается у достаточно скромного процента женщин, у которых проявляются подобные симтомы очень и очень рано.

С небес на землю. Но это и правильно.

— Мне страшно, — сказала я сразу, как только мы с доброй тетенькой вышли в коридор. Она ободряюще погладила меня по плечу.

— Все будет хорошо, — простая, расхожая фраза, которой успокаивают всех. Будет хорошо или не будет, но эти три слова — ориентир, за который я хватаюсь, чтобы не сойти с земли, не упасть, не сойти с ума.

Я опять забыла об Одинцове. Зато он… слишком заботлив и почему-то заинтересован во всем, что со мной происходит.

В машине я думаю о том, что если случилось чудо, то это он его сотворил. А если он, то… как сказать? Что объяснять? Знаешь, дорогой, мы тут недавно переспали. Во второй раз за последние десять лет. Правда, ты ничего не помнишь, но это случилось. Было. И если во мне растет маленькая жизнь, то и твои гены в ней поучаствовали.

Он тоже задает неудобные вопросы. А я не могу ответить на них. Что говорить, если еще ничего неизвестно? В любом случае, нужно жить дальше. Но как только мы расстаемся, я звоню Аньке. Больше некому.

— Ань… давай сегодня встретимся?

— Что-то случилось? — сразу подбирается подруга. Голос у нее суровый и строгий. Аньке кажется, что если она не будет разговаривать со мной в мрачных тонах, то я обязательно совру.

— Поговорить надо, — не буду же я по телефону рассказывать о своих приключениях? К тому же мне срочно нужно излить свои страхи и надежды. Не к Одинцову же мне бежать и не Юрика эксплуатировать. Есть еще Гошка, но, боюсь, реакция у него будет неадекватной.

— Ла-а-дно, тянет она, — только я буду поздно. Вино брать?

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

— Как хочешь, но я пить не буду. А у тебя еще бутылка стоит. Полная и остаток. С четверга.

— Кандидата выбрала? — хмыкает довольно Анька. Она терпеть не может недомолвок, поэтому сейчас бессовестно пытается угадать, что это мне так резко приспичило встретиться.

— Даже не знаю, как сказать, — мщу еще большей неопределенностью. — В общем, жду.

Я отключаю телефон и понимаю: это Анька виновата. Это ее идея была, чтобы я с Одинцовым переспала. Так бы мне, наверное, в голову не пришло это сделать.

Во всех бедах главное — найти виноватого. Позже я осознаю, что это низко валить на Аньку свои проблемы. Тем более, что все вилами по воде писано и зыбко. И если все же я залетела, то радоваться должна и купить подруге бочку лучшего вина.

Меня почему-то покачивает от осознания, что я могу мечтать. Лелеять в себе тайное желание. Если будет и больно, то потом, а сейчас… почему бы мне не радоваться? Вдруг?.. Вот сейчас пойду и куплю тесты. Десять штук. Буду каждый день проверять. Имею полное право!

Вид у меня, наверное, как у сумасшедшей. Я улыбаюсь всем рассеянно. После клиники меня и не тошнит, и запахи не раздражают. Все как корова языком слизала. Чувствую себя здоровой и легкой. Мне бы крылья — полетела. Но эйфория длится недолго.

— Лика? — торчит горным массивом на крыльце Одинцов. — Давай поговорим?

39. Неправильные слова

Одинцов

До конца дня у меня было время подумать. Эпизодически. Все же я работал, но, ведя переговоры по телефону, на встрече с клиентом я бесконечное число раз прокручивал сегодняшние события.

Я должен был решить, что для меня важно: эта женщина полностью, или какие-то эпизоды из ее прошлого перевешивали мое желание продолжить наше «случайное знакомство».

Это как книга: ты либо читаешь и принимаешь все сюжетные повороты, либо она тебя бесит, и ты можешь бросить ее читать в какой-то момент, решив, что эпизоды неплохи, но в целом не увлекает. Егорова меня бесила временами. Но желания бросать все на полпути у меня не появлялось. Даже сейчас, несмотря на ее беременность не пойми от кого и выходку десятилетней давности.

Я думал, что смог вычеркнуть Лику из своей жизни. И как-то прожил десять лет без нее. Но стоило ей появиться на горизонте, как на меня накатило снова. А может, никогда и не проходило: сидело внутри, ждало своего часа. Пока Егорова снова вынырнет.

Я не хотел давать определения своим чувствам, но произноси слова или не произноси — они есть, и у меня не получалось засунуть их подальше. Не сейчас. А может, и никогда.

Я вернулся к концу рабочего дня с твердым намерением поговорить.

— Саш… Александр Сергеевич, а не могут ли разговоры подождать? У меня встреча.

Егорова стоит на крыльце и устало улыбается мне. Мозг взрывается кровавым фаршем. Встреча?! Кто для нее важнее, чем я?! А я что, гожусь лишь на роль мальчика-потаскуна, которого она использует как сексуальный объект и сваливает туда, где ее ждут те, кого она уважает не только за секс?

В запале я не думал о том, что секс у нас был всего дважды за десять лет. Не до того мне было. Глаза застилал красный туман, и хотелось кинуться куда-нибудь, как раненый бык — на мулету тореадора.

— Меня Анька ждет, — вздохнула Егорова.

А?.. Что?.. Красный цвет поменял тональность, вылинял до прилично розового цвета, но злость никуда не делась, не сдулась. Не хватало еще отдать Егорову в руки этой порочной девицы, чтобы она ей мозги имела в разных позах.

— Егорова, — голос мой звучал угрожающе, но тормозить я не стал. — А ты не хочешь стать Одинцовой?

Лика моргнула. Раз, потом еще раз. Я как завороженный наблюдал за трепетом ее ресниц, соображая, что я только что сказал. Ну, то есть я немного о другом хотел поговорить, но эта мысль тоже в голове бродила, вырвалась лишь раньше, чем хотелось бы.

— В каком смысле? — смотрит на меня Егорова осторожно, словно я буйно помешанный.

— В прямом. Я помогу тебе. Стану опорой. Никто тебя пальцем не тронет. Так сказать, надежный тыл тебе и твоему ребенку. И у меня в семье наконец-то все успокоятся. Будут счастливы.

По мере того, как я говорил, лицо Егоровой менялось. Она прервала поток моего скудного красноречия ударом в плечо. Кулак у нее что надо. Больно. Немножко.

— Отойди с моего пути, Одинцов! — еще один тычок. Я терплю. Не могу иначе. — Вон пошел, ясно? И успокаивай свою семью чем хочешь, хоть догола разденься! А уж я своим ребенком сама как-нибудь разберусь, защитник!

Я невольно попятился. Это ужасно: она кулаками машет, как в уличной драке. Еще немного — и в глаз заедет или нос. Мне фасад портить нельзя. Я лицо важное, при исполнении. С подбитой мордой буду бандит бандитом смотреться.

Я бы, безусловно, мог ее скрутить или обездвижить. Легко. Но она такая хрупкая по сравнению со мной. Вдруг сделаю больно или силу не рассчитаю? Да и с женщинами воевать — не мое. Я-то умную речь сказать толком не сумел. Что она так взбесилась-то? Нормально все объяснил. Нет, давай руками махать.

— Лика… — попытался образумить Егорову, но сделал лишь хуже.

— Отстань от меня, ясно? Вали подальше! И не приближайся ко мне ближе, чем на три метра! Будь добр, сделай вид, что я прокаженная, и обходи меня десятой дорогой, другой стороной!

Это уже походило на истерику. Говорят, у беременных женщин гормоны пляшут. Вот эти вопли — из их числа. Гормонные, не иначе. И я сделал тактический ход — отступил. Дал ей уйти. Точнее, улететь со скоростью пули. Мчалась к своему леденцу, пятки только сверкали. Вот куда она в таком состоянии за руль? Надо проконтролировать.

Если честно, обида меня взяла. Чем я ей плох? Чем не вышел? Что конкретно ее во мне не устраивает? Возможно, поговори мы спокойно, нашли бы компромисс. Я умею слушать, если надо. И на уступки идти готов. Поискать компромисс в приемлемых размерах. Я ж не монстр вообще-то. Вполне нормальный и адекватный.

Какие-то дурацкие, почти детские вопросики, но на уровне инстинктов чувствовал я себя недостаточно мужиком. Или я все же не то сказал?..

Лика

Я села в машину и попыталась успокоиться. Но внутри все булькало и кипело, будто я забыла чайник выключить.

Благодетель! С МОИМ ребенком он меня возьмет, паршивую овцу такую! Семье рот заткнет, моей грудью дот закроет, откуда летят в него пулеметные очереди. Небось задолбали его, заставляя жениться. И то правда: перестарок! В его годы некоторые уже детей-подростков имеют! А он все шляется, весь такой красивый и в галстуке!

Нашел ослицу! Ни грамма чувств, один голый и холодный расчет! Да пусть он будет последним мужчиной на земле — не хочу я с Одинцовым иметь никаких дел!

Неожиданно проснулся внутренний голос. Ехидный такой, с усмешечкой. Он шептал мне, что опоздала я, уже имела с ним не только дела, но и кое-что побольше. И если добрые тетеньки из клиники правы, то это «кое-что» во мне уже растет.

Я испуганно прижала ладонь к животу. Это не «кое-что», а ребенок. Мой малыш. Мой и Одинцова, если быть справедливой.

Я выдохнула и вдохнула. Завела мотор и поехала. Вначале в аптеку — за тестами и витаминами, затем — в супермаркет: Кирееву нужно чем-то кормить. Да и самой не мешает нормально питаться. А главное — здоровой пищей питаться.

Меня успокоили простые действия. Я смотрела, как кручу в руках пачку с овсяными хлопьями, как складываю в тележку овощи и фрукты. Словно со стороны наблюдала за женщиной, что неспешно идет по торговому залу и улыбается. Той самой тайной улыбкой, что присуща только тем, кто носит в себе крохотную искорку — новую жизнь.

Это могут быть глупые надежды. Призрачные и нестойкие. Но я хотела обманываться. Хоть неделю, а побуду счастливой. Буду представлять, как растет мой живот. Как бьется в нем новая жизнь. А дальше… будет видно. У меня есть счастливая неделя ожидания. И я, елки-палки, хочу прожить ее радостно и весело!

40. Охмурить и завоевать!

Лика

К приходу Аньки я почти пришла в себя. Ужин приготовила, салатики нарезала. Целых три штуки. У меня просто подъем какой-то. Я сновала как заведенная, остановиться не могла. Прилив сил и энергии, будто батарейку подключили.

Анька пришла поздно, но тут же острым взглядом ухватила главное.

— Егорова, что это? — смотрит она расширившимися глазами на тумбочку. Вот зараза. Я туда витамины и тесты сгрузила и забыла. Но поздно прятать — подруга уже зафиксировала.

— Ну, наверное, ты читать умеешь, — вздыхаю и сгребаю свое «богатство» в тумбочку. Пусть оно ее не шокирует еще больше.

— Так, — сбрасывает она босоножки, сует ноги в тапочки. — Срочно на кухню. Жрать, пить и рассказывать.

Мой драгоценный командир. Вообще-то я и так собиралась ей пожаловаться. Или не собиралась. Не помню. Но сейчас понимаю: не расскажу — лопну.

Анька руки моет и готова к подвигам.

— Лика, только не говори, что ты от своего Михасика залетела и готова позвать его назад! Не переживу!

— Я наливаю ей вина в бокал. Старательно, медленно. Подвигаю курицу с гарниром и салаты. Анька сглатывает судорожно — она голодная, но не спешит есть. Даже к вину не притрагивается. Смотрит на меня с ужасом.

— Все не так страшно, как ты себе представляешь, но и не просто, как могло бы быть, — я умолкаю, делаю дыхательную гимнастику, чтобы успокоиться, а то сердце снова пытается покинуть свою орбиту и выйти в открытый космос. — Ты помнишь, о чем я говорила тебе в кафе? Там, куда нас Одинцов водил?

— Ну, помню, — икает Анька. — Буровила что-то про бесплодие свое.

Я поднимаю на Аньку глаза. Мне сейчас важно не расплакаться.

— В общем, все неточно и зыбко. Но есть вероятность, что я беременная. Не от Миши, конечно. Если бы он, то уже либо вранье, либо стопроцентная беременность. Мы с ним в последнее время не спали вместе. Наверное, месяца два до расставания ничего не было. Ему все некогда, а я злилась. А когда ему было когда, я мстила и не давала.

— А кто тогда? — Анька встряхивает головой, как мокрая собака. От нее разве что брызги во все стороны не летят, но волосы мотаются туда-сюда, как собачьи уши.

— Догадайся с трех раз, — язвлю, не удержавшись.

— Одинцов? — ахает подруга. Глаза у нее как блюдца. Сейчас она на белку похожа еще больше. В другое время я бы похихикала, но в данный момент не смешно вообще.

Анька одним махом выпивает бокал вина. Залпом, как водку. Закашливается. Я заботливо стучу ее по спине. С чувством так вколачиваю ладонью.

— Да ну, нафиг, — давит она из себя между кашлем, — Ерунда какая-то. Сколько тут прошло? Неделя? Вообще о чем-то говорить не о чем. Бред собачий. С чего ты взяла-то?

— Да, — смотрю в сторону и вяло рукой развожу, — зацепиться почти не за что. Два дня меня по утрам тошнило. Я думала, что отравилась после нашей попойки в среду. Одинцов сегодня меня в клинику потянул. А там… сказали, что вероятность есть.

Анька открывает и закрывает рот. Долго ничего не говорит. Краем глаза я вижу ее реакцию.

— Лика, — начинает она осторожно. — У тебя лицо такое… Ты веришь, да?..

— Хочу верить, — смотрю ей в лицо прямо. Пусть это длится всего неделю, пока ничего не понятно, но я буду очень-очень верить и ждать. Вдруг правда? Врач мне сказала… Опасные дни… Смена партнера… И Мишка никогда не обследовался, только я везде моталась. Поначалу врачи убеждали, что ничего критического, а потом то одно, то второе находили. А вдруг, Ань?

Анька вдруг скукожилась, словно воздух из нее вышел. Стала меньше размерами. Обняла себя за плечи и снова мотнула головой.

— Ну, это. Если вдруг что, рожаем, план ясен. И если вдруг что, папашу будешь радовать? Одинцова?

Она выпрямляется, пытливо заглядывает мне в лицо.

— А нужно? — пожимаю я плечами. — Он как бы… без памяти. Что я ему скажу? Ты знаешь, мы с тобой тут недавно переспали, и это твой ребенок?

— Да почему бы и нет? — Анька дергает головой, как боевой петушок. — Ну, а заартачится, мы тест на ДНК сделаем, под нос сунем. Пусть женится, гад, если о защите не побеспокоился. Между прочим, чуйка у меня какая, а? Я тебя предупреждала! А ты — «бесплодная», «бесплодная»!

И то, как легко поверила подруга в мою беременность, словно крылья подарило. Я расплакалась. Рыдала, роняя слезы.

— Эй, ну ты чего, Лика? Не рада, что ли?

— Это от счастья, Ань. Ты представить себе не можешь… У меня здесь — солнце, — прикладываю ладонь к груди.

— Ну и не реви тогда. Салатик вон поешь. Тебе витамины нужны. А тесты ты бы это… попозже, как врач советовала. Чтобы не огорчаться. И Одинцова обрадуй, ага.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

— Да знает он, — вздыхаю. — Замуж сегодня звал. Сказал, возьму тебя с твоим ребенком.

Анька снова выпучивает глаза.

— А ты?

— А я послала его куда подальше. Сказала, чтобы не подходил и близко. Облагодетельствовать хочет. А сам думает, что ребенок чужой.

— Лик, вот вы собрались два дурака, господи! По-другому и не скажешь! Ну откуда, откуда ему знать, что это его ребенок? Вы ж поговорить как следует не умеете! Чушь порете, и ни одного нужного слова не сказали. Что он, что ты. Хотя нет. Одинцов — молоток. Жениться — это смело.

Я вздыхаю и снова отвожу взгляд.

— Я уже подумала. Без чувств он, понимаешь? Жалко ему меня, что ли. По дружбе или родителям рот заткнуть хочет. Они его достают с женитьбой. Гошка рассказывал. Папа болеет. Желает его женить и внуков получить. Пока живой. А тут я подвернулась. Кстати.

— Ой, не смеши мои трусы, Егорова! — закатывает Анька глаза. — Стал бы он замуж звать, ага, из жалости. Ты как скажешь, хоть стой хоть падай. Если бы ему по барабану было, кого родителям предъявить, он бы уже нашел желающую брачеваться. Бежали бы, теряя платье. Он представительный и хорош собой. При должности и деньгах. Такие на дорогах не валяются, между прочим. Так что зря ты на него наехала.

Я снова вздыхаю.

— Хорошо бы. Но только я не могу. Пока не определится «да» или «нет». Не хочу дарить надежду на ребенка, а потом забирать, рассказывая о своем бесплодии.

Анька настораживается, как такса, что взяла след дичи.

— А ну посмотри мне в глаза, Егорова! — командует она и кулаком по столу — хрясь! И я снова поднимаю взгляд на мою боевую подругу. — Он же тебе нравится! Да нет, ты в него влюблена по уши! Точно! А чего это мы скромничаем и молчим, а? Я ей тут кандидатов ищу, из кожи выпрыгиваю, а она уже нашла и прячется в кусты. Так дело не пойдет! Он, да? Тот самый, да?

Я молчу. Но мое молчание красноречивее всяких слов. Не нужны они.

— Та-а-ак, — тянет Анька и улыбается довольно. — Слушай, все пучком! Понимаешь? Мы твоему Михе носик утрем и плешь его бархоткой начистим! Ребенок у нас уже есть — раз. Осталось лишь Одинцова охмурить — два. Придется постараться, подружка! Такие мужики дважды свои предложения не делают. А ты его — под зад коленом двинула. Обиделся небось. Поэтому план у тебя один — очаровать, околдовать, взять в плен!

— Нет, — упрямлюсь. — Я вообще с работы собралась уходить. Вакансии присмотрела. С глаз долой, из сердца — вон.

— Ой, дура-а-а-а, — кажется, Анька уже полностью разочаровалась в моих умственных способностях. — Ладно, попробуй уйти. Может, это и на пользу. Но за Одинцовым нужно побегать — однозначно. Это не я восемьдесят дней придумала, а ты. А уж если взялась — делай! Нельзя отступать!

Она еще зачем-то размахивала вилкой и записывала на мою подкорку бравурные лозунги. Наверное, она обладает нейролингвистическим программированием, потому что через время я сдалась.

— Ладно. Это даже интересно. Заодно и проверю, чувства у него ко мне или так. Но при одном условии.

Анька собралась драться не на жизнь, а на смерть. Я это по ее стиснутым челюстям поняла и глазам. Но и я как бы не рохля, что бы она обо мне ни думала.

— Я начну боевые действия, если тест покажет две полоски!

Анька крякнула. Пригубила вино. Ковырнула курицу. Съела ложку салата. Затем еще две — перепробовала все по очереди.

— Ладно. Пусть будет так. Но я бы посоветовала почву подготовить. Сработать на опережение. Что-то мне подсказывает, Егорова, что тест тебя порадует. А если нет, то нужно повторить заход с постелью. Не стесняясь. Я еще не забыла, как ты выглядела после той ночи! Он тебе подходит! А раз подходит — будет наш!

Анька сжала руку в кулак и потрясла им перед моим носом. Господи, с кем я связалась? Она ж с меня теперь не слезет, пока я… А с другой стороны, он — отец моего ребенка. Если вдруг. И… может, не все так плохо все же?..

41. Робкие шаги навстречу друг другу

Лика

Утром меня опять подташнивало. Или уже казалось — не понять. Я долго крутилась, вздыхала и сомневалась, но все же взяла в руки тест, предварительно изучив инструкцию.

Тест показал одну полоску. Огорчилась ли я? Да. Но разум твердил, что рано еще. Не так быстро все происходит. Поэтому волноваться и лить слезы причин нет.

Ровно в девять у меня зазвонил телефон. И, конечно же, это был не слон, а Одинцов. Тот, кому я приказала меня не тревожить. Но после вчерашней промывки мозгов я не знала толком, как себя вести. Рычать на него точно не хотелось. Поэтому я приняла вызов и позорно молчала. Даже не алекнула.

— Лик, пожалуйста, ответь, — вздохнул на том конце эфира Одинцов. И так у него проникновенно получилось, что я растаяла. Но какая девушка скажет об этом? Точно не я.

— Никого нет дома! — мстительно буркнула в трубку, но отключаться и не подумала. Пусть выкручивается, как может. А я посмотрю.

— Правда, что ли? — обрадовался Одинцов. — А со мной, значит, говорит Москва. И который там час в столице?

— В Петропавловске-Камчатском — полночь! — блеснула я знаниями, не сдавая позиций.

— А у нас девять утра. Выходной, — задушевным голосом выводит Одинцов арию терпеливого мужа. — Как ты себя чувствуешь?

Вот оно. Заботу пытается проявить. Интересно ему.

— Великолепно я себя чувствую, — не даю ему шанса тошнить своим гипертрофированным интересом. — Ты что-то хотел, Одинцов?

— Хотел, чтобы ты не сердилась на меня. Выгляни в окно, пожалуйста.

ешкин кот! Он что, меня измором решил взять? В одну секунду выветрились все Анькины наставления и включился режим броуновского движения. Я стянула халат на груди, метнулась к окну, высунулась чуть ли не по пояс.

Одинцов стоял под подъездом с букетом цветов. Невыносимо красивый и одинокий. В джинсах и футболке, что выгодно подчеркивала загорелые руки и чуть ли не трещала на могучей груди.

Я онемела. От неожиданности и счастья. Внутри что-то екнуло с такой силой, что я испугалась. Блямкнул телефон, принимая смс-сообщение.

«Я поднимаюсь» — без знака вопроса. Это он сообщил о своем намерении, и меня с подоконника ветром сдуло. Я причесывалась и понимала, что не успеваю ни накраситься, ни из халата выпрыгнуть во что-нибудь более приличное. Звонок в дверь — как сигнал бедствия. А я все так и мечусь по квартире, как мартовский заяц. У меня даже тапочки розовые и ушастые — под стать.

Он стоит и терпеливо ждет, а я никак к двери не доберусь. Я даже не думаю о том, чтобы его не впустить. Одинцов своим напором все умные мысли вынес в секунду.

У меня пальцы дрожат, когда я замок открываю.

— Привет, — улыбается он чуть смущенно и ресницами хлопает. У него ресницы есть, оказывается. Прямые, как и он сам. — Я войду?

О, да. Я на входе залипла как статуя Свободы. Мне бы еще факел в руки — освещать все вокруг. Потому что я сияю — чувствую всеми фибрами своей души. Интересно, что там за фибры такие?.. Я делаю шаг назад, Одинцов — вперед. Он ко мне близко-близко. Так близко, что я чувствую его дыхание. И если бы не букет, то оказалась бы в его объятиях.

— Спасибо большое! — забираю цветы из рук. Это розы — большущий такой букетище. Надо будет потом пересчитать. Ярко-розовые, насыщенно чистый цвет. Очень мне по душе.

Миша цветы дарил редко. Как-то в этом плане он подкачал, больше деньги тыкал, считая, что все, что мне нужно, я сама куплю. А вот такие мелочи для него — пустой звук. Одинцов в этом плане удивил.

Я достаю вазу, кручу ее в руке, понимая, что посуда мелковата. Нужно что-то посерьезнее. Лучше ведро. Поэтому направляюсь в ванную. Пока там цветы поставлю, а потом что-нибудь придумаю.

Он так и стоит в коридоре, оглядывается. Пальцы в карманы джинсов засунул.

— У тебя уютно, — глаза у него непривычно добрые. О, да, в коридоре очень уютно.

— Выпьешь кофе? — надо же с чего-то начинать?

— Не откажусь.

Одинцов шагает, как медведь. Он слишком большой, но почему-то сегодня плюшевый, так и хочется его погладить. Или прижаться. Жар его тела ощутить. Но лучше об этом не думать.

Одинцов

Она такая домашняя и красивая в нежно-голубом халатике. Притягательная. Флюгер робко дергается, вспоминая события недельной давности. О, нет! Только не это! Я тут стараюсь ничего не испортить, слово лишнее боюсь сказать, а он лезет со своими фантазиями.

Мы почти не говорим. Но в молчании нашем нет ничего натужного. Мне просто приятно находиться с ней рядом. Смотреть, как она улыбается. Как появляются ямочки на щеках. Как волосы волной падают на плечи — золотистые, солнечные ручьи…

Лика варит мне кофе, а я жадно слежу за каждым ее жестом, движением. Она естественная, и во мне растет тоска. Это жуткое чувство, когда ты не можешь прикоснуться к объекту своего обожания. Но я не хочу, чтобы она меня выгнала, поэтому продолжаю сидеть покорно, как большая игрушка на выделенном ей месте.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

— Завтракать будешь? — прерывает она поток моих грез. — У меня кое-что со вчера осталось. Аня приходила. Могу свежее что-нибудь приготовить.

— Не нужно, — я не жрать сюда вообще-то пришел. — Просто побудь рядом.

Лика послушно садится на стул рядом. У меня кофе, у нее — чай. Она смущается, розовея и от моего присутствия, и от пара, что поднимается над ее чашкой.

— Лика, — все же решаюсь сказать о главном, ради чего я сегодня пришел к ней. — Ты прости меня за вчерашнее.

Она поднимает глаза, краснеет еще больше, ставит осторожно чашку на стол.

— Проехали, Саш. Иногда мы говорим что-то, не подумав. Или не то, что хотим. Бывает.

Нет, я подумал. И сказал, что хотел. Может, не так выразился, но сейчас спорить и доказывать ничего не хочу. Мне важно закрепить успех и сберечь хрупкое равновесие между нами.

— Поехали, прогуляемся? — предлагаю, предвкушая, как проведу с ней несколько часов. Только она и я. Пусть в толпе, но это будет почти свидание. Если она согласится.

— Даже не знаю, — улыбается она. — Стоит ли приличной девушке соглашаться на твое предложение.

— Стоит, — говорю твердо, иначе сейчас она что-нибудь напридумывает, и мы опять поругаемся. — Одевайся, и я покажу тебе кое-что интересное.

Лучше бы она разделась, конечно. Мне бы тоже было, что ей показать. Но сейчас не та ситуация, хотя живое воображение сразу же уводит меня в опасном направлении.

— Хорошо, — вздыхает она притворно и губки бантиком складывает. — А то еще похищение устроишь. Лучше добровольно, да?

— Да, — еще тверже, чтобы не думать о похищении или вторжении, или о том, чего мне на самом деле хочется больше всего.

Пока она одевается, наряды перебирает, я захожу в туалет. Не знаю, почему я обратил на это внимание. У нее открытая корзинка для мусора. Пустая. А там… тест с одной полосочкой. Меня словно током прошивает. Я ничего не понимаю. Лика не беременна?.. Тогда что это вчера было? Что за наезд со стороны матери? И вообще?

А дальше я, наверное, совсем с ума сошел. Достал этот тест и положил в карман. Вышел как в тумане. Руки вымыл. В голове звенел и бабамкал колокол. И спросить ничего не могу. Но вот это… тайны какие-то, мне непонятные.

Егорова выходит красивая. В ярко-желтом платье с декольте, что не скрывает ее прелести. Но впервые за все время даже флюгер на нее не реагирует. Кажется, это состояние называется шок. И я никак не могу прийти в себя и понять, что чувствую. Облегчение? Досаду? Если она не беременна, то зачем делает тест? Что-то не сходилось в моей картине мира, и я не мог придумать, как эти оборванные нити соединить.

— Я готова, — смотрит на меня Лика. Вначале радостно, а потом вопросительно. — Саш, что-то случилось? Тебе плохо?

Если бы я еще знал, как мне. Вообще не могу понять ничего. И тут — звонок в дверь. Отрезвляющий сигнал, что заставляет меня встрепенуться. С утра? Кто это может быть, черт побери?!

42. Какой праздник да без мордобоя?

Лика

«Только бы не Георг!» — мелькает в охваченном паникой мозгу. Мне сейчас для полного счастья брата не хватает и его пронзительного взгляда, а еще — чувствую — выяснения отношений. Да, я взрослая, но не для старшего брата, который по-своему опекает меня.

Одинцов во мгновение ока становится жестким и напряженным. Что это его колбасит? Меня не было несколько минут всего, а он уже подобрался и стал айсбергом в океане.

Звонок в дверь снова разрезает тишину. Нужно открывать.

— Лика, — смело шагает в дверь мой бывший муж. Я бы сказала, чересчур борзо. Он еще и обниматься-целоваться лезет, словно вернулся домой с работы, а я его тут с пирожками да с распростертыми объятьями жду. — Я соскучился!

Он успевает меня поцеловать, а затем я выворачиваюсь и толкаю его в грудь.

— Как свежо и неизбито! — пячусь назад, бывший наступает. Он прямо таки горит желанием меня облагодетельствовать. Судя по всему, не просто обнять, а и в спальню затащить. Я ж его как облупленного. Этот блеск в глазах ни с чем не спутаешь, а уж все его приемчики я наизусть знаю. Ничего нового.

Спиной я упираюсь во что-то твердое и нерушимое, как родина. Сашка. Он обнимает меня за плечи решительно и по-хозяйски. И мне так хорошо от его крепких рук, так спокойно, что Миша кажется чем-то раздражительным, но неопасным.

— Проблемы? — грохочет баритоно-бас над головой, и меня просто распирает от нахлынувшего счастья. Я готова лопнуть от самодовольства, а еще — Мишке язык показать. Но я стою и улыбаюсь.

— Это кто, Лика? — у Миши лицо враз становится страшным. Я его таким никогда не видела. Правда, у него и поводов ни разу не было — я же правильная была, честная, очень верная жена.

— А ты кто? — не дает мне рта раскрыть Одинцов. В голосе у него угроза. Лица я видеть не могу, но зачем-то для надежности еще больше прижимаюсь к нему спиной.

— А я муж! — дает петуха Миша, и я сдерживаюсь, чтобы не рассмеяться.

— Насколько я знаю, Лика развелась. Лика? — спрашивает Одинцов.

— Да! — с радостью подтверждаю свой статус. — Я абсолютно свободная женщина!

— Ах, так, значит, — у Миши черты заостряются, как у хорька. Он какой-то дерганый сегодня. Обычно всегда терпеливый, всепрощающий, а тут, смотри, взыграло в нем нечто темное, что до поры до времени спало где-то в дальнем уголке его души. — В таком случае свободная женщина должна быть полностью свободна от всего. Я слишком добр был к тебе, Лика, и чувствую, что зря. Ты имеешь наглость кувыркаться с любовником в моей квартире? Здесь же ничего нет, кроме твоих личных вещей. И то можно поспорить. Или ты в пресловутые восемьдесят дней хочешь впихнуть все, чего годами не захотела иметь, подстилка бесплодная!

Лучше бы он пощечину отвесил. Глаза обожгло слезами. Как унизительно. При Сашке. Все дерьмо вывалил наружу, как кишки из дохлой рыбы.

— Лика, — Одинцов одним движением задвигает меня за спину. Все очень быстро — я даже испугаться не успела. Секунда — и Одинцовский кулак летит Михаилу в лицо. Бывшего моего отбрасывает в сторону. Кровь из разбитого носа брызжет, а сам он воет, как шакал и держится за лицо обеими руками.

— Засужу! Укатаю! — выводит он гнусаво. — А тебе даю три дня, чтобы убраться из моего жилья! — трясет он окровавленной пятерней в мою сторону. — И вообще я на раздел имущества подам!

— Да я ничего твоего и не возьму, Миш, — говорю тихо. По сравнению с воплями Рубина, голос мой звучит глухо и как-то надорвано, будто я год не разговаривала. — Ты не переживай так. А то еще сердце схватит.

Рубин испуганно замирает. Он очень заботится о своем здоровье. У него пунктик. Здоровый образ жизни. Не курим, почти не пьем, питаемся хорошо при любых условиях. В этом плане я очень удобная для него. Привык. И страхи бывшего я знаю наизусть. Так что без зазрения совести бью в самое больное место.

— Я это так не оставлю! — завывает он по инерции, сдавая позиции. Он выскакивает за дверь, как ошпаренный.

Я прожила с ним восемь лет. Он никогда голос не повышал, а тут разошелся… Получается, я его совсем не знала. А может, просто случай не подворачивался. Никто ж ему в нос не давал в этом доме.

— Лика, ты как? — берет меня за плечи Одинцов и тревожно заглядывает в лицо. — Ты побледнела. Тебе плохо?

— Мне хорошо, Саш. Ты даже не представляешь, как мне хорошо, — смотрю ему в глаза. — У тебя кровь, — киваю на руку. — Только я первая, ладно? Мне умыться нужно.

— Я тебя не отпущу, — топает он за мной вслед, придерживая за талию. Непривычно заботливый. Но что я знаю о нем? Ничего. Я вон восемь лет с человеком жила и не знала, каков он. А тут — сплошные темные пятна и пробелы.

Я умываюсь. Одинцов стоит в проеме. Я слышу его дыхание — шумное, словно он стометровку пробежал. Затем он моет руки, а я держу полотенце.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

— Саш… ты иди, ладно? Мне вещи нужно сложить. А то прибежит опять шашкой махать за свое добро.

— Крохобор, — ругается он сквозь зубы. — Лик, тебе есть куда уйти?

— Есть, конечно, — медлю я. — Родительская квартира. Пустая стоит.

Он понимает меня с полуслова. Мы с Гошкой там не стали жить. Ни он, ни я. Но квартира стояла пустая. Мы не смогли туда даже квартирантов пустить. А теперь я вернусь туда, где мы все вместе были счастливы. Может, это и не так плохо на самом деле. Страшно только немножко — возвращаться в прошлое.

— Если не хочешь, я что-нибудь придумаю, — лицо у него сейчас тяжелое. И я жалею, что улыбчивый Одинцов снова спрятался куда-то глубоко.

— Я хочу, — вздыхаю. — Кажется, хочу. Не чувствую тяжести или неприятия. Очень даже хорошо, что бывший муж показал сегодня свое лицо. Наверное, попроси он меня съехать отсюда сразу, я бы с кровью отрывалась. А так… почти ничего не чувствую, кроме того, что мечтаю отсюда уехать как можно скорее.

— Я помогу тебе, — от Сашки веет надежностью. Он готов здесь все перевернуть.

— Не надо. Я сама. Возьму только свои вещи необходимые. Оставлю ему брендовые шмотки — пусть носит на приемы. Ну, и из кухни все вынесу, — улыбаюсь, — там все мной куплено. Думаю, из-за сковородок Рубин драться не будет. А мне они нужны. Люблю готовить. Ты иди, ладно? Прости, что так вышло. Но мне как-то не до прогулок сейчас.

— Да брось ты, Егорова, — говорит он с досадой, — я все понимаю. Ты одна хочешь побыть, да?

— Хочу, — говорю честно. Мне бы сейчас немного посидеть в тишине, с мыслями собраться.

— Тогда звони. Машину там подогнать помогу. Или что скажешь.

Я киваю, и он почти уходит. Я его останавливаю в дверях.

— Саш? — он оборачивается так, словно готов землю перевернуть. — Спасибо тебе за все. И за тот удар — отдельный поклон. Ты только подстрахуйся, ладно? Рубин слова на ветер не бросает. Небось помчался побои снимать.

— Ну, пусть рискнет, сунется, — играет Одинцов мускулами. И мне становится совсем хорошо.

Я почти выталкиваю его за дверь и закрываюсь на замок. Чтобы не искушаться. Потому что, наверное, хотела бы посидеть с ним в тишине. Чтобы он держал меня за руку, а я опиралась на его плечо, слушала, как он дышит. Мой Сашка Одинцов. Тот, кого я так и не смогла ни забыть, ни вычеркнуть из своей жизни.

43. Он мой!

Одинцов

Тренер по боксу говорил, что мне не хватает спортивной злости. Что при всех моих великолепных данных, я бесперспективен. Может, поэтому меня не огорчало, что я никогда и не пытался зайти дальше тренировок и не испытал величие триумфа на ринге. Но сегодня явно мой день, потому что на несколько мгновений меня накрыла и эйфория, и ярость.

Я радовался, что это моральное ничтожество получило в нос. Я злился, что не могу этот студень в штанах как следует отдубасить. Я вообще жалею, что молчал. Он посмел на мою Лику гадости говорить, тварь! Но то, что я промолчал, все же плюс: я мог его убить. Контролировать себя было очень сложно.

Лика меня выгнала. Выпихнула. Наверное, я огорчился немного, но как бы сами по себе нарисовались обстоятельства, которые я для себя желал — нет, жаждал! — прояснить. И в этом мне мог помочь лишь один человек.

— Что желаете? — администратор на входе, окинув меня быстрым взглядом, моментально оценила мой статус. Не знаю, о чем им говорят джинсы и футболки, но такие девушки каким-то шестым чувством угадывают, что перед ними перспективный клиент.

— Стрижку, — киваю я на мужской зал, — вон у того мастера.

— К сожалению, у нас только по записи, а сегодня выходной день, — частит девушка. У нее розовеют щечки. Она не хочет упускать выгодного клиента. — Но я сейчас посмотрю, на какое число вас записать.

— На сегодня, — упорствую я, а она быстро перебирает лапками, роясь в своем компьютере, где у нее, наверное, не только запись клиентов, но и досье на каждого заведено.

— Ближайшее «окошко» — в среду, но, возможно, мы что-нибудь придумаем, — журчит она, гипнотизируя и уговаривая.

Пальцы ее порхают над клавиатурой, а я желаю только одного: добраться до Ликиной подружки. Могу и до вечера потерпеть, но не терпится почему-то.

— Не желаете ли сделать маникюр? — какая цепкая и целеустремленная особа! — А пока вас будут обслуживать, может, что-то придумаем и со стрижкой, — улыбается на все тридцать два зуба.

— Мне нужен только этот мастер, — снова киваю в сторону Анны.

— Я прекрасно вас поняла с первого раза, — продолжает она тянуть улыбку, как силиконовый шнур. — Ну так как?

И я соглашаюсь. Делать мне все равно нечего: я все дела отложил, чтобы побыть с Ликой, а время убить нужно. И пока мне делают ванночки для рук, пилят ногти и черт знает что еще делают, я напряженно думаю, но умного ничего в голову не приходит.

Мне нужен информатор, но нет гарантии, что Анна захочет вообще со мной говорить. Она показалась мне авантюристкой, которая готова на подвиги Лику подтолкнуть, но и не выдать — тоже.

— У меня для вас прекрасные новости! — чуть ли не танцует администратор. — Я договорилась с мастером, она вас примет.

Она, наверное, душу дьяволу заложила, чтобы подсунуть меня Анне. Других объяснений я не нахожу. Потому что когда среда плавно переезжает в субботу, это попахивает серой и преисподней.

Когда я сажусь в кресло к Анне, она только хмыкает.

— Вот, значит, из-за кого я лишилась законного перерыва. А я-то думаю, кто бы это мог быть? О, да, у Лизы отличный нюх на клиентов. Она не прогадала.

Анна набрасывает мне на плечи идеально белое покрывало и взглядом окидывает мое лицо в зеркале. В стрижке я как бы не нуждаюсь, но при желании всегда можно найти, что подправить. Времени в обрез.

Ее прохладные пальцы касаются висков, проходятся по линии лба.

— Что тебе нужно, Одинцов? — спрашивает она напрямик, и времени у меня остается еще меньше.

— Спросить кое-что хочу, — хриплый голос выдает меня с головой. Я залезаю в карман и на раскрытой ладони показываю отрицательный тест на беременность.

— Та-а-ак, — в голосе Анны я не слышу ничего хорошего. — Не удержалась все же, — это она не мне, но то, что Анна знает, что это значит, уже дает надежду получить подробности.

— От чего не удержалась? — спрашиваю спокойно и мягко, чтобы не спугнуть, но Ликина подруга уже захлопнула раскрытые дверцы своего внутреннего комода и посмотрела на меня с неприязнью.

— А тебе-то какое дело?

— До всего, что касается Лики, мне есть дело, — немного жестче, чем хочется, но или я Анну расколю, или она так ничего важного и не скажет.

Ликина подружка щелкает ножницами, а затем включает машинку. Легко касается висков. После ее манипуляций остается очень красивая линия. Она мастер, это видно. И по движениям, и по взгляду.

— Вот и спроси ее, что ты жмешься?

— Я спрашивал. Не говорит, — я решаюсь быть откровенным до конца. — Мать сказала, что она беременна.

— А ты нашел пустой тест, — язвит Анна. — Он вообще мог и моим быть и чьим угодно. Ты об этом не подумал?

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

— Он Ликин, — я в этом не сомневаюсь. — А еще я хочу знать, что за ерунда с восьмьюдесятью днями.

У Анны брови лезут на лоб.

— А об этом ты откуда знаешь?

— Слышал от тебя и от бывшего Ликиного мужа. Я ему сегодня лицо подправил, — зачем-то хвастаюсь, и попадаю в «яблочко»: Анна оживает, глаза у нее блестят.

— Правда? Дал в табло?

— Нос сломал, — откровенничать, так на всю катушку.

Анна складывает инструменты, смахивает что-то видимое только ей с моего лица кисточкой.

— Короче, — снимает с меня покрывало. — Стричь тебя не нужно, а виски я поправила. Угостишь девушку обедом?

— Без проблем, — соглашаюсь, понимая, что, возможно, мне что-то все же обломится из объяснений непонятных для меня моментов.

Она ведет меня в кафетерий, не стесняясь заказывает тонну еды, начинает с аппетитом есть, а затем размахивая вилкой, решает не рассказывать, а выжать из меня побольше информации. Что ж, я готов.

— А ты вокруг Лики просто так вьешься или как?

Я смотрю ее в глаза.

— Просто так никто и никогда не вьется. У каждого есть какие-то определенные мотивы.

— И каковы твои, Одинцов? — щурит Анна глаза.

— Самые серьезные.

— Насколько серьезные? — она дотошна. Ей нужно получить правильный ответ.

— Чересчур серьезные, — иногда правду говорить просто. Она помогает груз с души скинуть.

— А если она бесплодна, Одинцов? — ну, это мы уже слышали, нас этим не удивить. Решила посмотреть, испугаюсь ли я или в шок упаду?

— Усыновим мальчика или девочку. Или и то, и другое. Как захочет Лика.

И, наверное, вот этот уверенный ответ склоняет чашу весов в мою сторону.

— Ну, может, как раз об этом тебе и стоило с ней поговорить, а? По душам, без кругов вокруг да около? Что тебя останавливает?

— Ее нежелание со мной делиться. Со временем, поговорю обязательно. У меня… проблемы с правильным изложением мыслей. Я тут попытался объяснить, только хуже сделал. Так что там на счет теста и восьмидесяти дней?

Анна вздыхает, ковыряясь в гарнире, тянется к стакану с напитком.

— В общем, еще неизвестно, беременная Лика или нет, — бросает она быстрый взгляд на меня. Да, Анна знает, что на моем дне рождении мы с Ликой не книги читали в моей комнате. Но, наверное, как и Лика, думает, что я ничего не помню. — Слишком мало времени прошло, ясно? — добавляет она, снова наградив меня быстрым и острым взглядом.

Слишком мало времени… В ушах у меня шумит, будто внутри оркестр сидит и надумал настраиваться. Какофонию звуков перебивает повторяющаяся фраза: слишком мало времени прошло! По кругу, как заевшая пластинка: мало, мало, прошло мало времени…

А это значит лишь одно: он мой. Мой! Если Лика беременна, то это мой малыш!

44. Переезд приравнивается к пожару

Лика

Как много, оказывается, человек накапливает вещей за неполный десяток лет. Страшно подумать, что было бы, проживи я с Рубиным лет тридцать. Но, слава богу, он со мной решил расстаться намного раньше. Кажется, я ему благодарна за это.

Несмотря на то, что я беру только личные вещи, их оказывается непростительно много. И паковать их — та еще задачка. Пришлось бежать в соседний супермаркет и запасаться большими пакетами. Постепенно у меня образовывалась пакетная гора.

Рубину я оставляю все: дорогую одежду на выход, украшения, которые он мне дарил — пусть обвешается барахлом и побрякушками с ног до головы. Я представляю Рубина в дизайнерских женских шмотках, цепочках, кольцах, колье, и смеюсь почти все время, пока собираю вещи.

Потом я устала. Понятно, что толком ничего не уложено, но у меня впереди еще воскресенье. Вообще-то мне работать и с Юриком договорились позаниматься, но я легко решаю этот вопрос: магазин работает до обеда, так что мой напарник и без меня справится, а я заслужила передышку, которая нужна мне, чтобы завершить этап под названием «прошлое». Заявление «без содержания» — и жизнь снова прекрасна!

— Лика, — позвонил Одинцов к вечеру, — у тебя все в порядке?

От его спокойного и уверенного голоса на душе расцветают розы. Почти такие, что стоят у меня в ведре на столе в кухне. Я их туда перенесла. Любуюсь. Ведро, конечно, минус, но красота, бесспорно, плюс.

— Одинцов, а что это ты такой заботливый? — спрашиваю ехидненько, провоцируя его на откровения.

Мне немного грустно. Я еще помню его щедрое предложение руки и сердца. Как бы понятны мотивы, что им движут, да и по натуре он — ответственный, а я — сестра его друга, но душа рвется и хочет романтики. Приключения на свою пятую точку я уже нашла. Точнее, я бы их еще поискала вместе с Одинцовым, но вряд ли это возможно, когда он трезвый.

— Я — нормальный, — дает он самый тупой ответ в мире, и я вздыхаю. — Вещи уложила?

— Слишком ты быстрый, — бурчу, оглядывая несусветный бардак.

В голове мелькает шальная мысль: а не устроить ли Мишеньке сладкую жизнь? Разгромить квартиру, например? Пустить все, что нажито непосильным трудом, в распыл. Но это низко. Не стоит того. Отомстить можно и по-другому.

Все здесь покупалось на его деньги. Я ведь приживалка при короле. Тунеядка в прошлом. И сейчас, как никогда, благодарна Георгу.

— Будешь готова, не забудь позвать, — командует Биг Босс. — До встречи, Егорова.

— Бесчувственное бревно, — говорю я в пространство. — Вот уйду от вас, будешь знать.

Утром меня будит звонок в дверь. Кого это принесло в несусветную рань? На часах — семь утра. Я сонная, но не сумасшедшая. Прежде чем открывать, смотрю в «глазок».

— Гош, тебе не спится, что ли? — открываю дверь, зевая.

У меня на голове — воронье гнездо, сама я в ночной пижамке, но перед братом можно в таком виде. Он как бы меня и не в таких ракурсах лицезрел.

— Анж, — начинает он с порога, — я звоню, а ты не отвечаешь. Во-первых, тебе следовало бы позвонить и рассказать о вчерашнем.

Ясно. Одинцов настучал. Вот же гад. С другой стороны, Георг таков, что всегда руку на пульсе держит.

Я проверяю телефон — разрядился, собака. Теперь понятно, почему Большой Брат ни свет ни заря подорвался.

— А во-вторых? — интересуюсь, отправляясь в ванную.

— А во-вторых, если хочешь, я этого Рубина закатаю в асфальт. И имущество поделим пополам через суд.

Я чищу зубы и прислушиваюсь к себе. Мне замечательно. Никаких симптомов. Вздыхаю, понимая, что при брате проверять тест я не буду. Может, оно и к лучшему. Расстраиваться лишний раз.

— Пусть подавится своим барахлом, — снова обвожу погром в квартире свежим взглядом. — И вообще, хотела налегке свинтить отсюда. Оказывается, столько мелочей всяких личных у меня — удавиться можно.

— Ну, гордо и с котомкой — это по-нашему, — ржет Георг.

Кажется, он намекает на себя: однажды он пытался создать что-то наподобие семьи и ушел оттуда буквально в одних трусах. С тех пор мой брат в серьезные отношения и не играет.

Я почему-то некстати вспоминаю Зефирку. Интересно: у них с Георгом что-то было неделю назад? Но спрашивать о таком как-то неудобно, а телефон у Женьки я как-то не удосужилась попросить.

— Итак, с чего начнем? — он настолько энергичен и бодр, что хочется его треснуть.

— С завтрака. Я только встала, между прочим. Подозреваю, в такую рань ты тоже не ел.

— Зато я распорядился, чтобы в родительской квартире убрали, — смотрит он мне в глаза и наблюдает за реакцией.

— Это всего лишь стены, Гош, — отвечаю ему правдиво. — Дом, где мы выросли. Мне не страшно туда возвращаться.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

— Если хочешь, мы что-нибудь придумаем другое, — испытывает меня на прочность.

— Нет. Не хочу, — я уже все решила, и не чувствую отторжения от мысли, что через столько лет мне нужно будет перешагнуть порог отчего дома.

— А я… не знаю, — перестает улыбаться мой всегда неунывающий Гошка. — Каждый раз, когда вхожу туда, кажется, что вот-вот из кухни выйдет мама. Руки у нее пирожками пахнут. И лицо раскраснелось, потому что она с духовкой возилась. А из комнаты выглянет отец с газетой в руках. Посмотрит на меня пристально из-под очков, и я снова напрягусь, потому что он видит меня насквозь и способен легко поймать на какой-нибудь проделке.

Я делаю шаг и обнимаю его — большого и сильного, но такого ранимого временами. Наверное, он никогда не раскрывается настолько ни перед кем. Передо мной и то редко. Я привыкла, что он старший и всегда обо мне заботился. А сейчас впервые чувствую себя мудрее и надежнее. Тем плечом, на которое он может опереться, если ему будет тяжело.

— Я все помню, Гош. Тоже помню, — шепчу, гладя брата по плечу. — И, мне кажется, они были бы счастливы, что в их доме снова забурлит жизнь. В доме, где никогда не бывало тихо и пусто.

Гошка вздыхает шумно, а затем смотрит на меня с улыбкой.

— А забурлит, Анж? Хотя, зная тебя, можно в этом и не сомневаться. Ладно, пьем кофе — и за работу!

В четыре руки мы справились гораздо быстрее. Одинцову звонить я не стала, но он и сам появился, когда пришло время грузить вещи. Подозреваю, что это мой брат его позвал.

Одинцов ни о чем не спрашивал. Он руководил. Вещи носили грузчики в грузовой микроавтобус, они же затаскивали их в родительскую квартиру. Нет, неправильно: в мою квартиру.

— Ну, вот, — Гошка ходит по комнатам и мотает головой. Одинцов тоже бродит тенью: он часто бывал здесь в детстве. — Пока устраивайся, а потом сделаем все, как надо: технику обновим, ремонт сделаем. Что не нужно, выкинем. Да, Анж?

— Конечно, — улыбаюсь, — и пирожков с яблоками напеку.

У брата темнеют глаза. У мамы всегда очень вкусными получались пирожки. У меня тоже. Наверное, по генам передалось.

— И угостишь, — вклинивается Одинцов.

Он сегодня другой. Более отстраненный, что ли. Неконтактный. Но мне пока некогда ломать голову, что с ним не так. Завтра буду думать и разбираться. А сегодня мне хватит забот, чтобы распаковать хотя бы часть моих вещей.

Когда они уходят, я кружу по комнатам и улыбаюсь. Немного с опозданием, но я по-настоящему стала самостоятельной и независимой.

— Прощай, Рубин! — произношу вслух. — Здравствуй, мое настоящее и будущее! — невольно глажу живот. Мне приятно думать, что там — мое чудо. Ладно-ладно. Мое и Одинцова — так будет справедливее.

45. Увольнение не повод уходить с работы

Лика

Понедельник — день тяжелый во всех смыслах. Это не требующая доказательств аксиома сработала на все двести процентов: рабочий день встретил меня неприветливо.

Нет, меня больше не тошнило. Вчера было не до тестов: переезд, волнения, очень много воспоминаний. Остаток дня я занималась распаковкой вещей и пирожками, как и задумала.

Пирожки получились на славу: пушистые, с румяным верхом. Я их много напекла: с вишнями, яблоками и мясом. Во мне словно моторчик включился. И все время казалось, что мама незримо рядом. Улыбается и поощряет. А еще я думала об Одинцове.

Очень хотелось ему позвонить, но я не стала. Девочкам не нужно навязываться. Достаточно ресницами хлопать, а уж если у мальчика интерес, он найдет его как проявить. Одинцов почему-то не захотел, но задерживаться на этой мысли я тоже не стала. Может, он Гошку стеснялся. Или не хотел тревожить моего большого брата?

Но понедельник все мои робкие мечты развеял по ветру. Во-первых, лил дождь как из ведра. Во-вторых, в фирме «Нажми на кнопку!» появилась своя персональная туча: Одинцов с утра устроил всем разнос, бушевал и молнии из него сыпались очень щедро. Досталось всем.

Какая муха его укусила — не понятно. На меня кандидат в мужья не смотрел. То-то еще вчера он показался мне подозрительно равнодушным. Что это за качели туда-сюда-обратно-тебе-и-мне-приятно? Естественно, спрашивать я не решилась. Лучше от стихийного бедствия держаться подальше. Не тронул меня — и ладно.

Ближе к обеденному перерыву позвонила Анька.

— Как наши дела? — поинтересовалась подруга, и я прекрасно поняла, о чем она. Ей не терпится узнать, как идет приручение Одинцова к мысли, что от меня ему не убежать.

— Никак, — буркнула я, ковыряясь в планшете.

В торговом зале — затишье. Покупателей нет — погода распугала всех. Да и понедельник. По понедельникам всегда людей поменьше, а сегодня вообще вымершая пустошь.

— Что значит, никак? — кидается на меня анакондой Анька. — Мы о чем с тобой договаривались?

— Знаешь, — Аньку временами хочется пристукнуть, — если ты такая умная, пойди и сунься сама в пасть этому крокодилу. Он сегодня всех с утра взбодрил. Его какие-то мухи на выходных покусали, рычит и магмой плюется почище действующего вулкана. А я пережду, пока он успокоится.

— Ну, сиди, сиди, жди. Стул протрешь, а Одинцова твоего уведут, как пить дать, довыделываешься, — бушует Анька, и еще больше желание появляется дать ей пинка. Вот же пристала, репейник!

— Прикажешь штурмовать его как Зимний дворец? С криками «Ура!» и шашкой наголо?

Анька хрюкнула, а затем с подозрением спросила:

— А ты чем там занимаешься?

— Вакансии изучаю, — вздохнула тяжело. — Дождь льет. Покупателей нет. Вот я и ищу работу, пока время есть.

— Егорова.

Я вздрогнула и быстренько отключила телефон. Этот голос не спутать ни с чем. Одинцов пришел и по мою душу. Глаза поднимать не хотелось, но пришлось.

Сашка смотрел на меня, как настоящий босс смотрит на нашкодившего подчиненного — с холодным высокомерным интересом.

— Планшет! — потребовал он, протягивая руку. Я не успела ничего сделать. Подкрался незаметно, словно хищник. Секунда — и он уже внимательно вглядывается в открытые закладки.

— Та-а-ак, — краткость — сестра таланта. В исполнении великого начальства это немного по-другому выглядит. — За мной!

Любит же он командовать. Я с тоской посмотрела на Юрика. Тот лишь руками развел. Предатель. Мог бы и предупредить! Но, наверное, я сама виновата: болтала с Анькой и по сторонам не смотрела. И вот поплатилась. Кажется, моя карьера сама по себе сейчас уйдет в закат, как усталое солнце.

Одинцов пропускает меня в кабинет. Мария, его секретарь, вытягивает шею, как гусыня, провожая нас взглядом. Глаза ее под полуопущенными ресницами сверкают недобро. Или мне кажется?.. Но раньше я как-то не замечала, что она… настолько близко к сердцу принимает походы в начальственный кабинет. Кажется, Одинцов пользуется огромной популярностью, а я, как всегда, ушами хлопаю. Анька, наверное, права.

Додумать мысль я не успеваю.

— Дверь закрой, — командует Одинцов и следит, как я отрезаю себе путь к отступлению.

Впрочем, я всегда могу позорно сбежать: он за столом, а я к двери все же ближе, как ни крути.

— Что это, Егорова? — в голосе босса переливается бархатная опасность. Он потрясает планшетом.

— Гаджет, — строю из себя дурочку, не забывая трепетать ресницами и начинаю дышать чаще, чтобы грудь моя волновалась, отвлекая его от первоначальной цели. Но Одинцов мой из железа. На фиг ему не сдались ни ресницы, ни грудь. Такое впечатление, что я вообще его не волную. А, помнится, не так давно, он был горяч, как самум.

— Хорошо, — припечатывает он меня тяжелым взглядом, — я спрошу по-другому. Что это за сайты, Егорова?

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

— Работу ищу, — вздергиваю подбородок повыше. Ну, не прокатили мои женские штучки, и не надо. Подумаешь.

— Тебе здесь не нравится? — спрашивает он еще мягче, а я жду, когда он прыгнет, чтобы лапой меня, лапой прижать к земле.

— Нравится. Но компьютерная техника не совсем мое. И вы это прекрасно знаете.

— А что твое? Вот это? — тыкает он пальцем в женские силуэты, что демонстрируют наряды.

— По крайней мере, я в этом разбираюсь больше, — огрызаюсь, как молодой щенок, понимая, что матерого волка мне не переиграть. — И раз уж речь об этом зашла, то я хотела бы уволиться по собственному желанию.

Одинцов смотрит на меня лениво. На губах у него расцветает медленная, почти эротическая улыбка. Несмотря на то, что в воздухе пахнет грозой и серой, внутри что-то сладко отзывается на его очарование. Тепло расплывается внутри волнами, и я всерьез побаиваюсь, что выдам себя томлением, что обязательно достигнет моих глаз, в которые он так снисходительно заглядывает сейчас.

— Можешь писать, Егорова, — подвигает он ручку и листок бумаги. Кажется, я чувствую горькое разочарование, но раз уж взялась за гуж, то потяну его, рискуя развязать пупок.

— Пиши, пиши, Егорова, — подстегивает Одинцов меня голосом. Каждое его слово, как удар хлыста. — Пиши. Мой ответ будет все равно «нет».

Нет?.. Нет?! Да что он себе позволяет, садист?! Издевается надо мной, не иначе!

46. Много новостей и ма-аленький секретик

Одинцов

— Нет?.. — кажется, до кого-то начинает доходить. Конечно, «нет», моя дорогая. В здравом уме и трезвой памяти я тебя никуда от себя отпускать не собираюсь. Еще чего. Но признаваться сейчас смысла нет. Есть время наблюдать за ней и наслаждаться.

— А почему, собственно, «нет»? Я бы хотела знать. Рабство у нас давно отменено, и ты не рабовладелец, Одинцов! Имею полное право уволиться и свинтить отсюда, куда хочу, хоть в туман!

Я наклоняюсь вперед, бросая мельком взгляд в декольте. Черт. В такие места лучше не смотреть, обходить стороной, а то мозги в кисель превращаются и медленно стекают совершенно в другое место. В глаза. Нужно смотреть в ее бархатные темные глаза.

— А потому, дорогая Лика Антоновна, что вас сюда привел за ручку брат. И попросил взять на испытательный срок. Два месяца. Испытательный срок еще не закончился, а поэтому нет вам смысла скакать, как блоха, по всяким другим местам. Отработайте-ка свои положенные два месяца испытательного срока. Мы пока не готовы расстаться со столь ценным сотрудником.

— Блоха?! — воистину, мозг женщин устроен совершенно по-другому. Из всего, что я ей сказал, она уловила лишь обидное слово. — Да как ты смеешь меня оскорблять!

Она задохнулась от возмущения. Грудь ее шевельнулась. Даже глядя ей в глаза, я все равно уловил этот волнительный момент.

— Не «ты», а «вы». Мы на работе.

И тут ее словно подменили. Лика расслабилась, улыбнулась. Как ногу за ногу не закинула от облегчения.

— А-а-а. Так ты начальника строишь из себя, да, Саш? Так бы и сказал. А то злишься не пойми на что. Я не успеваю за скачками твоего настроения следить. И подстраиваться тоже.

Больше всего мне хотелось впиться поцелуем ей в губы. В эти розовые восхитительные губы, что находились слишком близко от меня. Но нельзя. Пока нельзя.

— Я не строю, Лика Антоновна, я и есть ваш начальник. Самый главный, — с подтекстом, а там пусть думает, что хочет.

Лика на минутку затыкается. Смотрит недоверчиво. Я так и слышу, как у нее шарики и ролики в голове крутятся. Сейчас Егорова думает, что на меня нашло и как с этим бороться. Никак. Это навсегда. Но пугать ее пока не стоит.

— Хорошо, — проводит на рукой по лицу, — что ты от меня хочешь? Отработать два месяца? Ладно, раз уж Гошка попросил, значит обязательно нужно прислушиваться. Он ведь главнее, да? — вдруг хитро щурит она глаза.

Думает, с того конца лазейку найти? Ну уж нет, опоздала, лиса. Я вчера с Егоровым обо всем поговорил и договорился. Он вмешиваться не будет. Так что выскользнуть из моих лап нет никакой возможности.

— Ты остаешься здесь, — перевожу разговор на другое. — Завтра на работу, будь добра, явись на два часа раньше.

Она возмущенно открывает и закрывает рот, и пока не успела выйти на ультразвук, добавляю в голос человечности:

— Завтра приедет фотограф. Снимки для сайта делать. Хочу пригласить тебя на фотосессию.

— А я-то тебе зачем, Одинцов? — никакой субординации, однако. — Какой от меня прок?

— Ты возмущалась снимками на сайте. Тебе не понравились фотоматериалы. Вот и расскажешь, как нужно, чтобы было так. Я вам доверяю, Лика Антоновна, вашему чутью и вкусу.

Она чешет висок. Хмурит брови, кусает нижнюю губу, а затем кивает.

— Ладно. Раньше так раньше, господин босс. Как скажете, Александр Сергеевич. Что еще?

— А еще — прощайся с Щелкуновым.

— Это еще почему? — и грудь выпятила. Зло берет. Сейчас она кинется защищать своего напарника с яростью курицы-наседки. Как же: он же ей путевку «в жизнь» дал, обучает по вечерам и в свободные минуты.

— Потому что ты в торговом зале больше не работаешь. У тебя будет новая миссия. Ты же хотела сменить вид деятельности? Вот как раз получишь стресс по полной программе и никуда ехать, ни перед кем выслуживаться не придется. Все острые ощущения получишь на месте и выше крыши.

— И что ты для меня приготовил, ирод? — кажется, она устала и выдохлась. Слишком я на нее много информации вывалил.

— Об этом поговорим завтра на фотосессии, — решил я ее помучить. Пусть лучше думает о новой должности, чем о других мужиках. — А сейчас, — я посмотрел на часы, — обеденный перерыв начался. Обедать пора.

Лика смотрит на меня немного печально.

— Пирожков хочешь, Одинцов? — спрашивает уютным домашним голосом. И мне необычайно хорошо от ее мягкости и покорности. Ну, почти. Уж кто-кто, а я-то знаю: она сейчас пообедает, и снова у нее энергия появится, чтобы меня убивать.

— С яблоками? — спрашиваю я, давая понять, что все помню, слышу, замечаю.

— И с яблоками тоже, — поднимается Лика со стула и бредет к двери.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

Да уж. Нелегкая это работа — завоевать Лику Егорову…

Лика

Я бы его, наверное, перекусила пополам. Вообще не пойму, зачем он ко мне пристал. Издевается? За то, что посмела отказать замуж за него выходить? Или что? Нелогичное поведение. То он женится на мне, то прощения просит и цветы дарит. То сегодня как с цепи сорвался и вообще такое впечатление, что я для него пустое место. Или наоборот? Что-то я запуталась. Собака на сене! И сама не ест, и другим не дает! Это Одинцов!

И я бы с ним поборолась, но в какой-то момент навалилась жуткая усталость. Хотелось плюнуть на все. Что я и сделала. Устала. Хочу есть. Имею право на обеденный перерыв.

Одинцов плелся за мной как привязанный. Пирожков хочет, — злорадно улыбаюсь я и мстительно думаю, что могу угостить всех, а Одинцову не дать. Но через минуту мне становится его жаль: голодный, злой, несчастный. У него проблемы с личной жизнью — это очевидно. Отсюда — и неконтролируемые всплески раздражительности и повышенная козлистость, когда он на подчиненных кидается.

Ну, справедливости ради, мы и разболтались немного, что есть то есть. Так что имел право бушевать. Возможно, не так сильно и яростно, но это уже больше от характера зависит.

В общем, он меня укатал в асфальт. От Одинцова — голова кругом. Фотосессия, прощай, Юрик, новая должность… достаточно большой список, и я обязана это переварить очень быстро.

Мне очень хочется позвонить Аньке и рассказать о разговоре с Великим Боссом, но сам этот великий начальник от меня дальше чем на шаг не отходит. Уже не только Мария поглядывает с интересом и ненавистью. Уже и остальные члены коллектива косые взгляды кидают. А ему по барабану. Невозмутимый, холодный, отстраненный. Пирожки ест, как английский лорд: с достоинством и медленно. Неизменная кружка кофе возле него во мне будит зверский аппетит. Я уже и так лишнее смолотила, но остановиться тяжело. Просто невозможно.

И когда я тянусь за пятым пирожком, в наш уютный уголок вплывает корвет «Секрет».

— Сашенька, дорогой, вот ты где, — томно тянет это седьмое чудо света и манит его наманикюренным пальчиком, — Иди ко мне. Твоя Звездочка соскучилась!

47. Почему звезды падают на голову

Лика

Звездочка?! Звездочка! Да это ж целая звездюлина на ходулях! Тощая, как велосипед, грудь отсутствует напрочь, платье в облипку сидит как вторая кожа, на голове — взрыв на макаронной фабрике. Художественный беспорядок — пряди как попало, но ей, стерве, идет.

Идеальный макияж, и сама она ничего так, смотрится, но мне трудно мыслить адекватно. В груди ширится бешенство, а в глазах — дрожащее марево колышется. Я бы этой дрофе звездюлей бы навешала! Но вокруг люди, поэтому приходится глотнуть ярость вместе с куском пирожка.

По лицу Одинцова не понять: рад он или нет, растерян или ждал ее как родную. Невозмутимый, как воды озера Тикикака. Кака хренов! Затикикакить бы ему в лоб!

— Стелла, — в его баритоно-басе снова ничего не прочитать. Но обращается он к ней не холодно, не то что к некоторым, не будем тыкать пальцами, а то пирожок посреди горла встанет.

Он неспешно встает со стула и идет навстречу этой анорексичке. В общем, в моих оценках объективностью и не пахнет, но я, как и все в комнате, наблюдаю, как мой потенциальный кандидат в мужья, возможно, отец моего ребенка подходит к ее распростертым объятиям, попадает в них, касается губами щеки, хотя эта дрянь ему губы подставляла, и уводит ее из нашей избы-едальни.

Тишина стоит, словно в финальной сцене «Ревизора». Все взгляды прикованы к двери, где скрылась эта парочка.

— Ух ты ж… — то ли восхитился, то ли раздосадовался Рон. Но он на своей волне — таким все можно.

Цокнув чашкой по столу, спешно убегает Мария. Пошла следить за своим господином, лебедь недоделанная. Бдить, чтобы Звездочка его не укатала в кабинете. Чашку, судя по всему, мыть за ней мне. Ну, ладно. Я не против, потому что мозг рисует картины одна другой краше, а Мария Андреевна сейчас единственный человек, который эту пакость может пресечь на корню. Сдается мне, она не желает, чтобы босс развлекался.

Мне остается лишь гадать на кофейной гуще, которой сейчас вдоволь в этой комнате. Можно групповой сеанс устроить.

Постепенно разговоры возобновляются, а я так и сижу с половиной пирожка в руках. Наелась. Тошнит. Не в прямом смысле слова, но аппетит подобные стервы способны отбивать напрочь. По сравнению с ней я неуклюжая корова. Ему нравятся вот такие — плоские доски на двух палочках?

Одинцов

Явление Звезды народу — акция незапланированная, но я массированный удар со всех орудий выдержал. Стелла — заботливое приобретение мамы, дочь какой-то ее подруги. Девочка из хорошей семьи с отличными генами. На счет последнего я бы поспорил: она не в моем вкусе, но какое-то время мы общались и чуть не перешли в горизонтальную плоскость, однако я вовремя очухался и вышел из отношений — если их можно так назвать — почти без боевых шрамов.

Мы расстались со Звездой месяца три назад. Не без скандала. Она укатила куда-то за границу — зализывать раны. За это время вела себя тихо, не звонила, не надоедала. И, поди ж ты, решилась пойти на второй круг, эффектно появившись там, где ее не ждали.

Стелла весьма интересная штучка не без тараканов в голове. Или без них, но тщательно поддерживающая образ. За то время, что мы общались, сложить особое мнение о ней я не успел. Да как-то и не особо стремился. Я пытался немного угодить маме. Другими словами, для меня знакомство и дружба со Стелой было возможностью потянуть кота за хвост.

— Откуда и какими судьбами? — задаю я светский вопрос, а она бодро бежит в мой кабинет. Ну, пусть. Я лицо Егоровой видел. И увиденное меня тайно порадовало. Она ревнует. А ради этого я и Стеллу могу потерпеть.

— Я соскучилась, котик, — жарко выдыхает она, прижимая меня к двери.

Такого напора я не ожидал. И подобного панибратства — тоже. Как-то мы не перешли в ту стадию, когда девочки становятся рыбками, а мальчики — котиками. У нас все гораздо невиннее было и культурнее.

— В чем дело, Стелла? — отворачиваю лицо, пытаясь избежать ее напомаженных губ, что стремятся меня поработить. Мне пришлось ее и за руки схватить — слишком уж они рьяно кинулись под мой пиджак. — У тебя на курортах крыша поехала?

Она дергается, но из моего захвата сложно вырваться просто так. Вздыхает сокрушенно и затихает.

— Почему ты такой негибкий, Сань? — говорит она почти нормальным голосом. — Я вдруг подумала, что, возможно, была слишком робкой. А ты ждал более решительных шагов.

Мне удается отцепить ее от себя и уйти от прямого контакта. Я увеличиваю расстояние между нами, но Стелла явно не собирается сдаваться без боя. Стол немного спасает положение. Быть начальником с огромным столом — очень даже хорошо, оказывается. По разные стороны баррикад враг кажется не таким страшным. Впрочем, Стеллу я не боюсь вообще, хотя понимаю, что она может существенно напакостить, если захочет, распространяя нелепые слухи.

— Кажется, мы все сказали друг другу три месяца назад, — сейчас важно не перегнуть палку и не нанести психическую травму нежному созданию — дочери маминой подруги. Мама, кстати, о Стелле вздыхала неоднократно. До тех пор, пока в ее поле зрение Егорова не попала. Сейчас маму волнует Лика и наше гипотетическое потомство. Стелла забыта, как вчерашний дождь.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

— Знаешь, — она садится напротив и виртуозно закидывает ногу на ногу. В сочетании с ее коротким платьем — это чересчур смело и вызывающе. Чересчур обзористо, я бы так выразился, — иногда выходит недопонимание, и человек говорит «нет», которое на самом деле означает «да». Я подумала… это всего лишь ссора, мелочь. Мы… поругались на ровном месте, а могли бы быть по-настоящему близки друг другу.

Господи, дай мне терпения!

— Стелла, — пытаюсь объяснить терпеливо правильную точку зрения, — это у женщин часто желаемое выдается за действительное. У мужчин все намного проще и примитивнее. Когда мужчина говорит «нет», он вряд ли думает о чем-то другом. Мы с тобой провели неплохо время. Появлялись вместе на презентациях, ходили на светские мероприятия и посещали рестораны. Но это все, что связывало нас, Стелла. Дружеские теплые отношения, — надавливаю я голосом, пытаясь донести до ее растрепанной головки очевидную истину. — Ничего больше.

Она вздыхает, доставая из сумочки зеркальце. Поправляет помаду и только ей видимые огрехи во внешности. Я наблюдаю за ее действиями со скучающим видом и жду, когда она наконец-то поймет и свалит.

— Так ты мне друг, Саш? — поднимает она страдающие глаза, и я внутренне стону, проклиная тот день, когда я уступил маминому напору. Какое счастье, что больше она вмешиваться в мою личную жизнь не будет — это я решил твердо и бесповоротно. Тем более, что мне есть чем заняться в ближайшее время.

— Смотря что ты подразумеваешь под этим словом, — осторожность и еще раз осторожность! Иначе не успеешь оглянуться, как окажешься в капкане!

— Дружбу, еще раз дружбу и ничего, кроме дружбы! — произносит Стелла торжественно, словно клятву дает. — Помоги мне Саш, а?

Мне становится интересно. Это уже на что-то похоже, но пока я не могу правильно сформулировать мысль. Она сейчас напоминает мне Немолякину, которая всеми правдами и неправдами стремится достичь какой-то только ей одной понятной цели.

— И? — подстегиваю неопределенным словом, давая возможность покаяться и сказать правду. Что-то подсказывает мне, что великими вспыхнувшими чувствами здесь и не пахнет. Ей что-то позарез нужно от меня. От этого сразу на душе легче, будто камень упал. Скала рухнула.

Стелла снова роется в сумочке и протягивает мне рекламный флаер.

— Мне вот сюда нужно попасть позарез, — горестно заламывает она бровки и трогательно трясет нижней губой.

— Всего-то? — кручу в руках рекламу международной выставки и напряженно думаю: это повод снова меня заарканить или ей действительно нужна только эта возможность — попасть в место, куда ее без меня не пустят. — Зачем тогда цирк устроила? Могла бы попросить, как сейчас.

Она понуро рассматривает носки своих босоножек. Ноги Стелла давно нормально поставила — коленка к коленке, как школьница.

— Саш, пожалуйста, — поднимает она страдающие глаза. — Вопрос жизни и смерти! — вот же трагедийная актриса.

— Правду скажи, — пытаюсь сразу не сдаться, потому что уже решил, что поведу эту Сару Бернар[1] на эту чертову выставку, если она не будет лгать и притворяться.

Стелла открывает рот. Лицо ее дышит готовностью поделиться своими проблемами, но тут у меня звонит телефон. Я смотрю на экран и улыбаюсь: Егорова. Моя золотая девочка. Не выдержала. Я, наверное, похож на раздутого от самодовольства болвана, но меня видит только Стелла, поэтому можно не особо скрываться.

— Да, — говорю сухо и прикрываю глаза, замирая в ожидании, когда услышу ее полный ревности голос. Кажется, появление Звезды по-своему сыграло мне на руку.

__________________________________________

[1] Великая французская трагедийная актриса

48. Все в сад (зачеркнуто) на выставку!

Лика

У меня в голове взрываются кометами Анькины слова. Вот же ведьма: то предохраняться заставляла, как чувствовала, то напророчила эту звезду в томатном соусе. Киреева ж совсем недавно шипела, что уведут у меня Одинцова, как пить дать.

Прислушиваюсь к себе и понимаю: я не готова его кому-то там отдавать. Да что там прислушиваться! Он мой, и пусть все звезды катятся в закат или падают на землю — мне без разницы. Отец моего ребенка им не достанется!

Ворваться к нему в кабинет — слишком смело. А вот позвонить — в самый раз. Естественно, визжать и скандалить я не буду. Еще чего. Есть более достойные методы борьбы за внимание. Мозг противника лучше всего употреблять чайной ложечкой: и не так заметно, и эффект потрясающий.

— Да, — отвечает мне этот обломок саксаула. Сейчас будет пионерский костер до небес.

— Александр Сергеевич, — слова произношу вежливо и отстраненно. — Вы дали инструкции по поводу завтрашнего дня, а на сегодня никаких распоряжений не оставили. Я могу уехать домой?

— Да, Егорова, можешь. Наберись сил, отдохни, — милостиво разрешает Биг Босс. Режим Бога включен на полную катушку: казнить нельзя. Помиловать.

— Тогда я зайду к вам? — я сама вежливость, аж приятно для слуха.

— Зачем? — кажется, кто-то начинает подозревать, что я издеваюсь.

— Планшет забрать. В свободное время очень хорошо заниматься поисками работы. На всякий случай. А то вдруг завтра ветер переменится?

Одинцов на миг затыкается, переваривая мои слова. А затем я слышу рев мамонта:

— Егорова, я передумал. Иди-ка ты работай. Рабочий день еще в зените, нехорошо Щелкунова бросать без предупреждения. Пусть наслаждается твоим обществом до завтра.

Ну, вот. А так хорошо все начиналось. Я уже планы строила и воздушные замки. Ковер ткала, как Пенелопа. Увы, ветер все же переменился. Подожди, Одинцов, это только начало! Точнее, продолжение следует…

Одинцов

Лика умела выбивать меня из равновесия одним щелчком. Что за коварство такое. Работу она будет искать. Сейчас, как же. Запоздало понимаю, что Егорова меня троллила. При желании ей ничего не стоило дома открыть ноутбук и делать, что душе угодно. Но умные мысли посещают дурную голову намного позже. Вперед инстинкты лезут напролом.

Выдыхаю и снова смотрю на Стеллу. Пока я болтал, она могла целую легенду сочинить, чтобы я поверил и принял за чистую монету.

— Итак? — хочу дослушать ее историю до конца. А уж потом буду решать, лжет она мне или говорит правду.

— Я за границей с одним прекрасным человеком познакомилась, — спешит вывалить на мою голову свой непосильный груз. — Но мы не успели координатами обменяться. Иногда так бывает. Я точно знаю, что он будет на выставке. И это мой единственный шанс пересечься с ним.

Определенно, в ее словах есть искра правды. Одно плохо: если бы «прекрасный человек» хотел Стеллу найти, он бы сделал это. С другой стороны, если посмотреть на наши с Егоровой отношения, жизнь полна сюрпризов и неожиданностей. И, может, быть, Стеллочка в чем-то права: если не создавать нужные ситуации, не появятся и шансы столкнуться, поговорить, решить, что сама судьба поспешила им навстречу. Оставалось одно «но».

— А нельзя было начать с этого? Не прибегая к своим штучкам-дрючкам по соблазнению не нужного тебе объекта?

Стелла скромно опускает глаза, и я понимаю: запасной аэродром. Вдруг не выгорит там, а воспылает здесь, то почему бы и не воспользоваться ситуацией на благо своей пользы?

Выводы неутешительные: Стеллочке нужны надежные плечи, на которые она с удовольствием сгрузит собственные проблемы и чаяния. То есть о по-настоящему высоких чувствах речь не идет. Впрочем, это не моя забота, а того «прекрасного человека», который, возможно, будет рад встрече со Звездочкой.

— Что, хочешь ревность вызвать? — делаю вид, что совсем дурак.

По тому, как вспыхивают надеждой Стеллины глаза и как усердно кивает она головой, ей нравится эта идея. Ну, если уж поймать меня не удалось и вернуть в преданные почитатели, то с паршивой овцы — хоть шерсти клок. Ну, ладно. Поиграем. Тем более, она все же дочь маминой подруги, а я как бы обманул ее ожидания.

— Ладно, — соглашаюсь на авантюру, — только без лишних фокусов и неожиданностей, — запугиваю строгим голосом. По Стелле видна полная готовность содействовать и соответствовать установленным правилам игры.

По троекратному стуку в дверь я понимаю, что ко мне Мария Андреевна рвется.

— Александр Сергеевич, — проходит она к столу и раскладывает бумаги на подпись, для изучения.

На гостью мою Мария Андреевна принципиально не смотрит. Весь вид ее говорит о деловитости и собранности. Движения четкие, правильные, но я почему-то думаю, что Машу пора менять. Слишком много рвения у нее в последнее время.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

— Кофе? — спрашивает она бесстрастно. — Обед, к сожалению, закончился, а кофе вы так и не выпили.

Очень похвальная внимательность, даже чересчур.

— Спасибо, Мария Андреевна, я позову вас позже. У меня посетитель.

Стеллу, конечно, после ее выходки сложно назвать «посетителем», но если уж мой секретарь проявляет повышенное внимание, то пусть соответствует.

Ничто в ее лице не дрогнуло. И уходила она не спеша, четко, но по тому, как она впечатывала каблуки в пол, можно догадаться, что у нее внутри творится.

— Я провожу тебя, — поднимаюсь, давая понять Стелле, что аудиенция окончена и говорить нам больше не о чем. — Я позвоню, — предупреждаю ее вопрос.

Мы идем коридорами, проходим через торговый зал. Я мог бы ее и через черный ход выпроводить, но мне жизненно необходимо посмотреть, что делает Егорова. Ну, и пусть заодно на меня полюбуется.

Егорова провожает нас взглядом. Будь у нее способности к пиротехнике, я бы уже дымился. Это хорошо. Греет.

Со Стелой прощаюсь на выходе. Ручку не целую — никаких лишних телодвижений. Я немножко дразню Лику, но делать больно или издеваться не собираюсь. Иначе гореть мне в аду.

Уже на обратном пути у меня снова звонит телефон. Нет, это не Егорова, к сожалению, а моя беспутная двоюродная сестра.

— Саш, — голос у нее умирающий, а нос заложен, словно она долго плакала, — ты мне друг? — спрашивает она печально.

— Тебя что, тоже нужно на международную выставку высоких технологий сводить? — ляпаю просто так и останавливаюсь, потому что Немолякина лепечет совершенно растерянным голосом:

— Да… а как ты догадался?..

49. Сокровище в хорошие руки

Лика

Он шел как павлин. Огромный такой павлинище в перьях. Тьфу! И эта рядом с ним коленками светила почище семафора. Месть! Месть и преисподняя! Он, наверное, не в курсе, что под каждым павлиньим хвостом скрывается обычная куриная жопа[1]. А перья щипать умеет каждая нормальная хозяйка. Такая как я, например.

Хорошо хоть не стал прилюдно с дамочкой расшаркиваться, проводил — и до свиданья. На улице все так же лил дождь, но Одинцов даже выходить не стал и зонт над фифой звездной не раскрыл. Потопала она сама, как мокрая курица. И это, как ни странно, меня успокоило. Почти. Что-то я слишком на него реагирую — много чести. Поэтому пусть пока живет, а я что-нибудь придумаю, чтобы и у него под хвостом пригорело.

— С завтрашнего дня я с тобой не работаю, — сказала я Юрику. Он расстроился. Надеюсь, искренне. Я больше ему мешала, чем помогала, поэтому не велика потеря, а он, надо же, погрустнел.

— Как же так? Уходишь?

— Нет, — покачала головой. — Не скрою: были такие мысли, но Георгий Антонович побеспокоился, чтобы я застряла здесь на два месяца, поэтому меня переводят на другой участок работы.

— Если не секрет, куда? — Юрику интересно. Он весь во внимании.

— Сама еще не знаю, но, думаю, завтра все выяснится, и мое новое назначение будут обсуждать на каждом углу. Так что крепись. От любопытства еще никто не умирал.

— В любом случае, мне было с тобой интересно работать. Ты замечательная!

Юрик пытался и дальше сыпать комплиментами, но я не знала, как на это реагировать. Существовала вероятность неискренности. Я-то в курсе, что он по просьбе Гошки со мной возился.

Я смотрела на торговый зал и думала, что завтра все будет по-другому. Я толком и привыкнуть не успела, но уже не казались мне чужими ни прилавки, ни стенды с техникой, ни люди, что работали со мной плечом к плечу.

Я быстро привыкала и тяжело расставалась. Правда, бывший муж не вошел в это число, и я этому была только рада. Я приказывала себе не грустить, но внутреннее чутье подсказывало, что Одинцовская прихоть выйдет мне боком: любой коллектив не любит выскочек и людей, что приходят по протекции. А я как раз напрашивалась на оба почетных статуса, и оставалось только уповать на собственное обаяние и умение ладить с людьми. Где наша не пропадала? Правильно: будь что будет!

Одинцов

— Тебе-то туда зачем? — бросаю в сердцах, пытаясь понять женскую логику. Где девушки, а где высокие технологии? Медом там намазано, что ли?

— Са-а-аш, — хлюпает носом Женька, — а давай ты еще раз моим женихом побудешь?

Нет! Ни за что! Только этого мне сейчас не хватало для полного счастья. Я тут, понимаешь, пытаюсь личную жизнь устроить, и снова эти непонятные игры моей любимой сестрицы грозятся все разрушить. Мне пока цемента не завезли, поэтому замок из песка грозится в любой момент рухнуть!

— Во-первых, на этот вечер у меня уже есть с кем пойти, — пытаюсь говорить спокойно и аргументированно, — во-вторых, мы договорились, что больше никаких женихов и невест. К тому же, мне сейчас не с руки быть чьим-то женихом: есть обстоятельства, и я как бы не совсем свободен в данный момент времени.

— Что же делать? — вздыхает Женька и снова всхлипывает.

— Ты что там, ревешь? — спрашиваю, хоть и так слышу, что рыдает.

— Нет, — гундосит Немолякина. — Придумай что-нибудь, а, Саш?

— Я тебе пропуск достану, — обещаю, — сама сможешь или тебе обязательно нянька нужна. И вообще-то хотел бы я знать, зачем хоть тебя туда несет?

— Мне надо, — я так и вижу, как она упрямо сжимает губы и вытирает слезинки кончиками пальцев. — И я бы не хотела там бродить одна, без поддержки.

Лихорадочно думаю, как же мне выкрутиться.

— Ладно, не раскисай, я что-нибудь придумаю.

Ощущение такое, что меня выжали, как половую тряпку. Вечером я сделаю еще один заход и попытаюсь выяснить, что у нее стряслось. Как-то нехорошо получилось: я погряз в своих делах, а Женька словно брошенка. Она моя семья, а за своих мы горой.

— Мария Андреевна, сделайте мне кофе, — прошу секретаря и устало смотрю, как она услужливо кивает и кидается к автомату.

В кабинете я не сел в кресло, а рухнул. Рукой лба коснулся. Горячий. Только этого мне не хватало — свалиться. Испугался до жути. Я обычно не болею, но если уж какая хворь меня достает, то скручивает в бараний рог. Нет-нет, это от нервов. Мне сейчас никак нельзя.

Мария Андреевна появляется бесшумно. Чашку ставит так, что почти звука не слышно, когда керамика прикасается к гладкой деревянной поверхности стола.

— У нас жаропонижающее есть? — спрашиваю и ловлю ее сочувственный взгляд. — А лучше градусник. Или и то и другое. На всякий случай.

— Вы заболели? Вам плохо? — от ее участия сводит челюсть. Лучше бы Егорова была рядом. У Лики отлично получается быть ненавязчивой. Руку ее прохладную на лбу ощутить. Но приходится довольствоваться тем, что есть.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

Мария Андреевна развела такую бурную деятельность, что я устыдился. Нашлись и градусник, и аптечка с лекарствами. Но температуры у меня почти не оказалось: тридцать семь — это, считай, нормально. Стелла и Лика постарались. Да и Женька нервы потрепала.

На секретаря пришлось прикрикнуть. Слишком уж она заботливая — до приторности. Надо менять. Срочно менять.

Когда Марию Андреевну удалось выпроводить, я со вздохом звоню Егорову. Вот кто никогда не унывает. У него на заднем фоне — музыка. Взрывная. По мозгам бьющая.

— А скажи-ка мне друг Егор, ты нашел с кем пойдешь на выставку высоких технологий? — сразу в лоб, пока не очухался. Только так берут пленных, иначе прячутся по кустам, потом их не достать.

— Пока не выбрал! — бодрый и свежий, как огурец. Так и хочется его надкусить, чтобы немного тональность убавить в его жизнерадостности. — Раздумываю, брюнетку или блондинку? Но эскорт мне определенно нужен!

— Тогда возьми мою Женьку, будь другом, — прошу с нажимом. — Раз ты у нас свободный и прекрасный.

— А-а-а… Э-э-э… — неожиданно блеет Егор, что на него совсем не похоже.

— Вот и хорошо. Вот и договорились, — мысленно потираю руки. — Не пожалеешь, друг. Умная, красивая, интеллигентная девочка. Хрупкая и воздушная. Рядом с тобой будет смотреться шикарно. Оттенит твою блистательную красоту, чтобы окружающие не ослепли.

— Ну-у-у, э-э-э… — пытается то ли возразить, то ли согласиться Георг.

— Не подведи меня, Гош, а то шею сверну за нее. Ты меня знаешь!

И я отключаюсь. Откидываюсь в кресле. На губах моих блуждает улыбка. Одну овечку я удачно пристроил. Я не брат, а клад. Надо будет Немолякину обрадовать.

__________________________________________________________

[1] Перековерканная цитата Фаины Раневской: «Под самым красивым хвостом павлина скрывается самая обычная куриная жопа. Так что меньше пафоса, господа.

50. Фотосессия — это не только фото пылесосов

Лика

Встать утром на час раньше — тот еще квест, особенно, когда организм привык к другому режиму и сопротивляется всеми четырьмя лапами. Я летела на работу в состоянии, мягко говоря, не в духе: позавтракать не успела, про тест забыла, спать хотелось зверски.

Свое дурное настроение жутко хотелось вылить на голову Одинцову. Тот встретил меня чересчур бодро: веселый, до тошноты весь из себя и бодрый, будто прекрасно выспался.

После вчерашнего потопа солнце светило вовсю, но дышалось не очень легко от высокой влажности и тепла. Зато торговый зал был залит светом по самые потолки.

— Какая точность! — подковырнул он меня. — Минута в минуту! Фотограф скоро прибудет, он твоей пунктуальностью не отличается.

— Может, угостишь девушку кофе? — позволила себе покапризничать, раз такое дело.

— Без проблем! — его хотелось приложить доской по голове, чтобы не улыбался ярче солнца за окном. Аж глаза слезятся от его сияющего вида.

Я смотрела, как он уверенно двигается. Как отлично сидит на нем деловой костюм. Как пиджак плотно облегает широкие плечи. Затем фантазия моя спустилась ниже, и я пожалела, что за пиджаком не видно его великолепную задницу.

Поморщилась от подобных мыслей. Фу, Егорова, думать о таком с утра — дурной тон в десятой степени.

— Держи, — протягивает он мне чашку с кофе.

И тут меня перекосило. Наверное, я позеленела, потому что Одинцов реально испугался, когда я сунула ему чашку назад и рванула в сторону туалетов. Пока бежала, тошнить меня перестало. Я умылась и посмотрела на себя в зеркало. Подправила макияж и улыбнулась. Кажется, пора еще разок тест проверить. Или можно уже и не проверять. Как жаль, что не захватила с собой парочку, я бы прям сейчас.

— Лика, — ломится Одинцов в дверь. — У тебя все в порядке?

— Да, я сейчас! — поспешно заканчиваю наводить марафет и выхожу.

Спросить он ничего не успевает: фотограф приехал. Точнее, их два, и оба — мальчики прекрасного фертильного возраста. Один очень даже ничего такой — тот, что постарше.

— Андрей.

— И Вова, — представляются они, и Одинцов, кажется, зубами начинает скрежетать. Интересно, он что, не знал, кто сегодня приедет? Сдается мне, кто-то, ой, как пожалел, что взял меня в напарники.

Они профессионалы. Четко знают, что делать, но прислушиваются к моим пожеланиям, потому что Большой Босс молчит, как сыч, будто ему дар речи отобрало.

— А можно, мы вас сфотографируем, Лика? — спрашивает Андрей. Это тот, что постарше. Я ему явно нравлюсь. — У вас такая фотогеничная внешность, вы станете лицом торговой фирмы «Нажми на кнопку!».

Льстец, но в его словах есть рационализм. И уж если Одинцов не подумал над подобными нюансами, то почему бы и не попозировать на фотокамеру?

— Мы бы еще хотели сделать несколько снимков рабочего процесса, — высказывает пожелание Вова, а рабочий день вот-вот начнется, потому что два часа пролетели как-то незаметно.

— Сделаете, сделаете, — успокаивает мальчиков Одинцов.

Он похож на телохранителя при моей персоне: не возражает, не мешает, но и разговаривать на нерабочие темы не дает, пресекая на корню любые поползновения в мою сторону, если это просто симпатия, а не деловые отношения.

В какой-то момент, когда торговый зал заполняется сотрудниками, а позже — покупателями, он утрачивает бдительность, отходит в сторону, чтобы поговорить по телефону.

— С ним нелегко, правда? — подмигивает мне Андрей и дает визитную карточку. — Я бы, кажется, познакомился с вами поближе, Лика. Такая фактура не должна пропадать даром. Не хотите ли побыть моделью? Заняться рекламой, например?

— Но я совсем не модель, — хлопаю глазами, судорожно думая, что же его во мне привлекло. — И ростом не вышла, и фигура у меня, мягко говоря, не модельная.

Он тихо фыркает и закатывает глаза, где пляшут веселые черти.

— Расхожая ошибка, когда моделями считают только тех, кому анорексия сказала «привет!». В вас бездна харизмы, и на фото это будет смотреться и притягательно, и залипательно. Поверьте: то, что будете рекламировать вы, купят с удовольствием. Я не тороплю. У вас есть время подумать. И если все же решитесь, буду счастлив стать вашим персональным фотографом. Ну, или тем, кто даст вам билет в новую, интересную жизнь.

Я не очень склонна к авантюрам и не страдаю излишней доверчивостью, но Андрей тоже умел располагать к себе, поэтому я взяла его визитку.

— Я подумаю, — пообещала, решив по своим каналам выяснить, кто он такой, и стоит ли с ним связываться. Нет, меня не прельщала карьера модели, но как запасной вариант — почему бы и нет?

Одинцов

Что не стоило приглашать Егорову на фотосъемку, я понял с первых же минут общения с этими двумя «художниками». Их агентство нашел я сам. Договаривался тоже самостоятельно. И это была их идея — найти лицо фирмы. Не подумав, я согласился и поручил Марии Андреевне отправить фото всех сотрудниц. Мне даже в голову прийти не могло, что и Егорова попадет в список «всех девушек».

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

Это они ее выбрали. И мне почему-то показалось забавным и интересным их предложение. Подумал: ей понравится. Тем более, она ни о чем не догадывалась.

Но как только эти два павиана начали ее обхаживать, меня перемкнуло. Настроение испортилось, резко захотелось начистить фотографам лица. До блеска натереть, чтобы сияли от «фонарей». Зато Лике все нравилось. Улыбалась им, как сирена, зазывая в свои сети. И они летели, летели, глупые мотыльки, путались в ее эмпатических сетях, увязали, как мошки в янтаре.

Умом я все понимал: она не заигрывает с ними, а просто общается, но некто во мне кровожадный потерял покой и сон, бесился и царапал когтями душу. Хотелось, как дикарь, кричать «Мое!» и отгонять всех поганой метлой.

Кажется, я хотел, чтобы она вчера ревновала меня к Стелле? Оказывается, я сам ревновать умею как сумасшедший. Отелло по сравнению со мной — котенок без когтей и клыков.

Меня бесило все. Я сдерживался, как мог. Нельзя же упасть таблом в грязь, вести себя первобытно. Я как бы тоже лицо фирмы, и вполне цивилизован, умею владеть собой — что я только ни говорил себе, пока Лика ахала и восхищалась, спрашивала и на что-то указывала.

В какой-то момент я решил отпустить вожжи. В конце концов, они ее не съедят, не украдут, ничего плохого не сделают. А с остальным я и сам справлюсь вполне.

Судя по всему, мы все же беременны. Мой ребенок! Моя женщина! И это такое чувство, что словами не передать. Глубокая уверенность и желание закончить все одним махом, бросить все эти игры псу под хвост и надеть ей кольцо на палец. Но я обещал, и как бы не хочу нарушать данное слово. Тем более, что замуж я уже ей предлагал, эффекта нужного не получил. Поэтому лучше сделать по-другому, так, как советуют мудрые люди.

Я потерплю. Время еще вагон. А уж если мы беременны, то Егорова никуда от меня не денется.

Я отворачиваюсь и хватаюсь за телефон. С Немолякиной я так вчера и не поговорил — был занят до ночи делами, а поздно звонить не в моих правилах. Ночные звонки подобны набату.

— Ну, что, Жень, я решил твою проблему, — говорю, как только она откликается. — Пойдешь с Егоровым, ему как раз нужна такая прекрасная девочка, как ты.

На том конце эфира я слышу сдавленный вопль и глухой грохот. Она что там, в обморок упала от счастья?

51. Обыкновенное счастье

Одинцов

— Это он сам тебе такое сказал? — тихо спрашивает Женька секунду спустя.

— Нет, конечно. Но, возможно, он так думает. И вообще, тебе не все равно? Ты хотела на выставку, ты туда попадешь. Хотела быть под дружеским присмотром? Ты его получишь. Что не так, Жень? Канкан вокруг тебя станцевать? Я вообще хочу знать, зачем ты туда намылилась, чтобы представлять масштабы предполагаемого бедствия, которое потом разгребать мне.

— Какой ты гад, Сань! — возмутилась сестра. — Сама справлюсь, без тебя!

Я все еще разражался из-за фотографов, что вились вокруг Лики, поэтому адекватно реагировать не смог.

— Я, может, и гад. Но гад, который без конца тебе помогает, вытаскивает тебя из разных передряг, поэтому раз ты такая самостоятельная, плакать ко мне не приходи. Не пойму и слушать не буду, ясно?

— Ясно, — буркнула Женька и поинтересовалась: — А кто это тебе на хвост наступил, а? Опять с Ликой поцапались?

Вот только этого мне не хватало для полного счастья — чтобы сестра нос свой совала в мои с Ликой отношения.

— У меня все в порядке с хвостом и со всеми остальными частями тела, — дыхнул льдом в трубку. — Всего хорошего и удачного похода на выставку.

— Подожди! — кричит она. — Телефон хоть своего сопроводителя дай, чтобы я договорилась! А то сделал доброе дело, но не до конца.

— Он сам тебе позвонит, — бросаю напоследок и наконец-то избавляюсь от этой занозы в моей заднице. Чуть погодя чувствую себя виноватым. Слегка. Но она сама напросилась. Нельзя злить человека, который тебе помогает.

Вова и Андрей что-то разошлись не на шутку. Стоило только без присмотра на несколько минут оставить. Особенно этот Андрюшка вокруг Лики круги нарезает. Глаза у него блестят, как у кота, что дичь обнаружил. Я так и чувствую, как азарт из него прет.

— Вы закончили? — интересуюсь холодно.

— Да, на сегодня все, — улыбается мне Вова. — Товары, естественно, будем еще снимать несколько дней. Слишком у вас ассортимент широкий, за два часа не охватить, но то, что наметили, сделали. Так что до встречи? — протягивает мне руку.

— До встречи, — оттираю их от Лики, прощаюсь и мысленно выдыхаю: это квест не для слабонервных. Чужие люди есть чужие, и то, как они свободно и бесцеремонно везде шастают тоже нужно уметь пережить.

— Ну, что, лицо торговой фирмы, пойдем? — киваю головой, приглашая Лику последовать за мной.

— Пойдем, — вздыхает она и машет Юрику рукой.

Я скрипнул зубами. Не может она, чтобы всех не одарить своим вниманием. И я опять умом понимаю, что ничего из ряда вон не происходит, но хотелось бы, чтобы она смотрела только на меня. И улыбки свои дарила только мне.

— И что дальше? — вздыхает Лика.

— Экзамен, — отвечаю, не моргнув и глазом.

— Что-о-о? — напрягается она.

— Ты главное, не волнуйся, — улыбаюсь, как Чеширский кот — от уха до уха. — Я должен понимать, насколько хорошо тебя подготовил Юрик. А если плохо подготовил или недостаточно, восполним пробелы.

— Ты ж понимаешь, что я могу провалить миссию? — коварно заглядывает она мне в глаза. — Я ж дуб — дерево хвойное.

— Не прибедняйся. Я же сказал: научу тебя всему.

— Всему? — что-то такое в ее глазах вспыхивает, что мне становится жарко.

Вот, зараза. Нужно следить за речью, чтобы никаких двусмысленностей не получалось. Хотя я бы ее действительно всему научил, хоть она и так хороша. Воспоминания о бурной ночи вспыхивают в крови, как ритуальные костры.

— Всему, — отвечаю твердо. — Если захочешь. Но позже. А сейчас пойдем. Время — деньги.

Лика

Он заводит меня в кабинет под пристальным прицелом взгляда, на который не скупится Мария Андреевна. Вот черт. Она моя ровесница, но никто не зовет ее просто Машей, а от этого кажется она старше. Думаю, Одинцов специально держит дистанцию, чтобы не приставала. Но, судя по всему, это не мешает ей пялиться, словно он — лучшее в мире блюдо. Обломись, зараза. Одинцов мой. И тебе здесь не светит ни на копейку.

— Я есть хочу, — заявляю, как только мы усаживаемся друг напротив друга. Дуэль так дуэль. Но играем по моим правилам.

Одинцов меняется в лице. Становится проще и моложе, не таким грозным и злобным боссом, которого он из себя корчит.

— Сейчас что-нибудь придумаем, — водит он ладонью по густому ежику волос. Растерян, и мне это нравится. Видимо, помнит о моем «положении».

Мне на самом деле жутко хочется соленых крекеров, что лежат в моей сумочке. У меня слюна выделяется только при воспоминании.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

— Не надо ничего придумывать, — шуршу яркой оберткой и победно трясу запечатанным пакетиком. — Можно чаю? Или я сама схожу, сделаю.

— Не надо, — повелительно машет рукой, усаживая меня на место, и вызывает Марию Андреевну. Одно удовольствие смотреть, как она меняется в лице. Не удержала нейтральное выражение. А тут еще и я хрущу печеньем. Ну, нет сил терпеть! Острый приступ у меня, солененького хочется!

Одинцов себе тоже чай заказывает, а я улыбаюсь: боится, что опять побегу в туалет. Я себя сейчас прекрасно чувствую, но лучше не рисковать, он молодец!

— Ну что, приступим? — спрашивает, как только перед нами появляются чашки с чаем, а Мария Андреевна уплывает с видом оскорбленного пажа за дверь.

Он бесцеремонно выхватывает из пачки печенье и хрустит с таким наслаждением, словно не меня на соленое тянет, а его. С другой стороны, отец он или не отец? Схожесть вкусов — это по-нашему!

— Ну, рискни, — разрешаю. Вообще не волнуюсь. Где-то на краю сознания даже мысль проскочила, что я могу запросто завалить его «экзамен», но умом понимаю, что все равно это ничего не даст. Он же сказал: не сдам, будем учиться. Зачем осложнять себе жизнь? Я бы предпочла все же нос ему утереть, если получится.

Он гоняет меня со знанием дела. На память не жалуюсь, а поэтому легко отвечаю на все его вопросики, даже коварные. Юрик не зря ест свой хлеб. Да и я не совсем дура. Конечно, есть моменты, и он меня на них ловит. Но это больше похоже на азартную игру, чем на экзамен.

Мы выдули весь чай, слопали пачку печенья. По Одинцовскому лицу ничего не понять — он умеет прятать эмоции, когда хочет, но, по-моему, я лицом в грязь не ударила.

— Твой брат был прав, — чешет Сашка бровь. — Ты боишься техники, но с теорией у тебя почти полный порядок. Пробелы постепенно заполнятся, и у тебя есть великолепный шанс стать топ-менеджером по продажам куда лучше Юрика.

Ну, он сказанул, конечно.

— А без загадок можно? — прошу, потому что устала и не понимаю его тайных сигналов. Мысли как-то я еще читать не научилась.

— Можно, — смотрит пытливо, словно решает сложнейшую задачу и ждет, что я из воздуха достану ему формулы. — Основная задача нашей торговой фирмы — продажа компьютерной техники предприятиям. Я посажу тебя на холодные звонки. Будешь искать крупных клиентов. Можно и мелких, но чем больше оборот, тем лучше.

— По телефону, что ли, болтать? — я моргнула. Одинцов рассмеялся. Необидно и даже с восхищением.

— Я с упоением представляю, как ты их будешь обрабатывать, уговаривать и заставлять купить. Я еще не забыл комнату для отдыха. У тебя замечательно получается ладить с людьми и находить веские аргументы. Анжелика Антоновна, вы утверждены на новую должность. Приступать сегодня. У тебя будет свой кабинетик — крохотный, но удобный. База данных по потенциальным клиентам, компьютер и телефон. Естественно, на первых порах тебя подстрахуют и подскажут. Три дня стажировки — и вперед.

— Это у нас Георг такой умный, что предложил подобное? — спрашиваю, скорее, чтобы время для маневра иметь.

— Он не предлагал, но предполагал вскользь, что у тебя получится. Я согласен с его мнением. Это лучший вариант, чем торчать за прилавком. Тем более, с твоей фобией.

— Да уже как-то и не такая она сильная, эта фобия, — признаюсь честно. — И, наверное, эта должность больше подошла бы Юрику. Он ее заслужил.

Одинцов в лице поменялся. Ну, да. Юрик. Камень преткновения.

— Не переживай так. У Юрика будет своя миссия. Он тоже идет на повышение и будет заключать сделки. Так что ваш тандем полностью не распадается, но общение становится не таким тесным, как до этого. Мы ему только замену подыщем — и вперед.

Одинцов сам проводил меня на новое место работы. Естественно, ко мне прикрепили девочку. Шапочно я с ней была знакома — встречались в комнате отдыха. Только после института, но бойкая и деловая Ирина.

Под конец дня у меня голова шла кругом от новых впечатлений и эмоций, но работать на новом месте мне понравилось. Я чувствовала себя увереннее и сильнее. Словно открылось второе дыхание при заплыве в незнакомом море, где я болталась из последних сил и не знала, доплыву ли до берега.

А вечером я все же достала тест и с замиранием сердца сделала то, что собиралась делать каждый день.

У меня дрожали руки. Я боялась смотреть. Оттягивала, сколько могла, уговаривая себя успокоиться и принять любой результат. Но тревоги мои оказались напрасными. Две полоски. Две хорошенькие, красивенькие, самые лучшенькие в мире полосочки!

— Я беременная! — кружилась, раскинув в стороны руки, по комнате. — Я беременная! — пела на разные лады и плакала от счастья. — Я беременная — упивалась этими двумя словами, как триумфом, успехом, как самым большим достижением в своей жизни.

И все это богатство подарил мне Одинцов — мой хмурый босс. Мужчина, которого я люблю.

Нет, Анька все же права: никому его не отдам! Еще чего! Будет мой! Точка!

52. Неожиданные боевые маневры

Лика

В пятницу, ближе к обеду, позвонила Анька. После того разговора, перед сменой моего рабочего статуса, мы как-то не общались. Ей, видимо, было некогда, а я и хотела позвонить, и боялась сглазить. Я еще перевела несколько тестов, чтобы убедиться, что это не сон, а самая настоящая явь.

Маленькая тайна приятно грела душу. Правда, кое-кто и так знает о моем «положении», но об этом можно и позже поговорить. Я пока не знала, как Одинцову правильно преподнести новость. А пока записалась на вторник в клинику. Надо повторно анализы сдать и послушать врача. Я ведь первый раз беременная — толком ничего не знаю, что можно, чего нельзя.

Пока как-то странно: вкусовые пристрастия меняются и настроение. Или мне все это кажется: я готова каждый чих приписать солнцу, что спряталось у меня в животе.

— Ты почему затихарилась, подруга? — наезжает на меня Анька. — Ни слуху, ни духу, ни писку, ни ора.

— Да вот, как-то вот это… — заикаюсь на каждом слове.

— Короче, беременная, — догадывается Анька. — Решила молчать аки партизанен, чтобы не сглазить. Ясно все с тобой. Ну дык я не заразная, беременность твоя не рассосется, если ты с подругой поговоришь немного.

— Ань, — я чувствую себя виноватой, но подруга моя не обижается. Разве что совсем немного.

— Да ладно тебе, проехали. Обычные женские истерики и предрассудки. Не плавали, но знаем. У нас тут сплошь бабский коллектив, так что все эти этапы пройдены не единожды. Ты лучше расскажи, как наша охота на папу для малыша?

Я воровато оглядываюсь, но, благо, Ирина как раз вышла из комнаты. Анька орет так, что и мертвого из земли поднимет.

— Ну-у-у… — даже не знаю. У меня теперь новая должность, отдельный кабинет. Он как бы меня оберегает, но поползновений не делает.

— А ты чего ждешь? — задает она мне неудобный вопрос.

— А мне что, на шею ему кидаться? Я тебе не продажная женщина. У меня гордость есть.

— Ох, досидишься ты со своей гордостью до статуса «мать-одиночка»! Учить тебя да учить. Взгляды томные кидай, ресницами хлопай. Попой крути, когда мимо проходишь. Лови мужика, лови. А будешь мышью сидеть да глазки прятать — уведут.

— Я им уведу! — сварливо грожусь непонятно кому, и образ Звездюлины всплывает во всю ее дрофиную высоту.

После того, как я поняла, что не бесплодна, играть роль жертвы мне резко перехотелось. Это если бы мой статус подтвердился — да, лучше на Одинцова не претендовать, а уж если все сложилось, как надо, зачем мне его упускать? Может, он ко мне не так уж и равнодушен? Замуж же предлагал? Не совсем уж он отчаялся, я надеюсь, чтобы просто так слова на ветер кидать. В общем, как всегда, в каше своих предположений я определиться не могла.

Одинцов вел себя образцово-показательно. Вежлив, но и только. Никаких вольностей и намеков. И я пока никак не могла его спровоцировать на что-то большее.

В обеденный перерыв он пропал. Исчез с радаров, поэтому не было возможности ни поговорить, ни «хвостом покрутить» по совету лучшей подруги. Но в это время снова зазвонил телефон. Неожиданно. Номер незнакомый.

— Да? — ответила осторожно. К незнакомым номерам у меня предубеждение, но я все равно отвечаю, мало ли кто там.

— Привет, это я, Женя.

Вначале я не поняла. Потом осенило: это ж Зефирка!

— Сашина сестра, — подтвердила она мои мысли.

Интересно, что ей от меня нужно? И где она, спрашивается, взяла мой телефон?

— Здравствуй, — решила я не задавать вопросы, а подождать, когда она перейдет к делу. Мы почти не общались, поэтому вряд ли она позвонила поболтать по душам.

Зефирка вздохнула. Раз, а потом еще раз, но я не собиралась облегчать ей задачу. Кажется, это она мне звонит, а не я ей.

— Как у тебя настроение? — она бы еще о погоде спросила.

— Переходи сразу к главному, — мягко посоветовала я.

Женька еще разок вздохнула.

— Ты бы не могла мне номер телефона брата своего дать? — выдала умирающим голосом. Удрученным до невозможности.

— Жень, я ж тебя предупреждала, — у меня правило: я в Гошкины амуры не влезаю. Он в этом плане достаточно закрытый человек, и ковыряться даже с запалом сестринской любви я не рискую. В этом плане мы совсем не близки.

Что-то у него было в прошлом, что со всеми барышнями у него короткий разговор: охотно с ними спит, но не продолжает отношения. Видимо, Зефирка погорела, а теперь как-то хочет все же попробовать реанимировать то, что умерло в ночь Сашкиного дня рождения.

— Это совсем не то, что ты подумала, — сердится она, и голос у нее становится тверже. — Я сегодня тоже иду на международную выставку высоких технологий, а брат твой согласился меня сопровождать. Но договаривался обо всем великий Одинцов, и, как всегда, сделал все через одно место, не сказал, где встречаемся. Поэтому я хотела сама договориться!

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

Под конец она прямо-таки пышет праведным гневом. Молодец, Зефирка, умеет выкрутиться. Судя по всему, Одинцов сделал доброе дело — на Георга нажал. Что-то в ей тираде царапнуло меня.

— Тоже идешь? А кто еще идет? — слова льются из меня на автомате. Я даже мозгами осознать не успела, что меня насторожило.

— Ну, Сашка ж идет. Я думала, с тобой, — тянет она растерянно, а у меня два костра в глазах вспыхивают. На одном я поджарю Одинцова, а на втором ту, кого он туда поволочет. — Он меня поэтому и Георгию сплавил, потому что сказал, что занят, — тараторит Зефирка, сдавая брата с потрохами. — А так бы со мной пошел, и брат твой мне не понадобился бы.

Ну да, ну да, я легко верю. Если бы все обстояло точно так, ты бы просила телефон без лишних вздохов и внутренних метаний.

— Еще раз напомни мне, что это за выставка и когда она открывается?

Женьку брать в разведку нельзя. Сразу же чистосердечно сдает явки и пароли.

— Лика, ты хоть Сашку не убей, а? — запоздало заступается она за брата. Поздно пить боржоми, как говорят, но ее это не останавливает. — Он же тебя любит, Лик.

Любит. Конечно. А на выставку, блин, высоких технологий идет с кем-то другим!

— Разберемся, — бросаю неопределенно и отключаюсь. И только после этого начинаю тихо сползать со стула от смеха: за мексиканскими страстями Зефирка забыла, зачем звонила. Номер телефона братца моего ей так и не удалось заарканить. Ну, перезвонит, может быть, сдам ей Гошку. А то что-то он разбаловался. Пора бы его женить, что ли. Зефирка вполне ничего. Красивая, воздушная, трогательная.

— Ань, — звоню подруге после того, как отсмеялась, — у тебя там нет никого из айтишников знакомых? Ты там никакому гению голову не стрижешь?

— А что случилось? — Анька никогда сразу не говорит ни «да», ни «нет».

— Да на выставку нужно попасть кровь из носу. Великих технологий. Тьфу, высоких. Сегодня в семь вечера открывается. Хочу блистать. Выход в свет, так сказать, сделать. Поможешь?

Анька зависает на пару минут. Я слушаю тишину в телефоне и представляю, как она перебирает «женихов» из своего обширного «досье». Жаль, я ничего не запомнила.

— Я что-нибудь придумаю, — твердо обещает она, и я точно знаю: у нее есть беспроигрышный вариант, просто она не хочет заранее обнадеживать, вдруг сорвется или не получится. — Ты лучше подготовься, чтобы быть во всеоружии. Платьице там, макияж. А лучше платьице и приезжай ко мне. Мы тебе тут такой бадабум устроим, все Одинцовы от злости манжеты сгрызут. Ну, а не получится с выставкой, отправимся в ресторан. Окейно?

— Окейно, — произношу я так зловеще, что у самой мурашки по спине пробежали в истерике.

Ну, Одинцов, держись! И лучше тебе, конечно, быть на этой выставке в гордом одиночестве!

53. Перед выставкой. Немного нервное

Одинцов

Все шло не по моему сценарию, что безмерно раздражало.

С раннего утра заявился Георг.

— А ты куда сестру мою дел, изверг? — интересуется Егоров и желваки у него ходуном ходят. Взгляд нехороший-нехороший. — Ты вроде бы ухаживать за ней собирался, не?

Настало время объяснений «по-взрослому». Как всегда, не вовремя.

— Сядь, — не рявкнул, но голос невольно повысил. Гоша не сел — рухнул на стул, но мерить меня злым взглядом не перестал.

— Ликиным талантам нашлось лучшее применение, чем за прилавком торчать. Я ее на звонки посадил.

— И как? — он не оттаял, нет, но деловые качества — это талант, доведенный до уровня инстинктов.

— Ты был прав. У нее получается. Очень хорошо получается разговаривать. У нас уже есть отличное предложение и три в процессе. Буквально за несколько дней. Фантастика.

— О, да, — скалится он, как животное, — в этом ей равных нет — уговаривать. Ты мне зубы не заговаривай.

— Я отвечаю тебе по пунктам. По поводу ухаживать — ничего не изменилось. У нас просто… все не так просто.

Коряво получилось. Анна права: я совершенно не умею формулировать свои мысли, когда дело касается личного.

— Я все хотел спросить тебя: а как же Женя?

Черт. Я совсем забыл о Немолякиной. А сегодня выставка. И я пообещал ей Егорова. И он не знает, что она моя сестра. Нужно, наверное, его успокоить.

— Думаешь, на два фронта работаю? — наблюдаю за его реакцией. Егоров дергается. Нервно. Думает. Что я за дурацкие вопросы задаю? — Кстати, ты бы с ней созвонился. А то вроде как договорились, а девушка в неведенье.

— Ты бы с бабами своими разобрался для начала, прежде чем к сестре моей клинья подбивать. А то ведь я в курсе истории десятилетней давности. Лика, между прочим, не игрушка. Хватит с нее неверного козла Михаила.

Егор знал и морду мне не набил? Странно.

— В курсе какой ты истории? — спрашиваю осторожно, пытаясь не спугнуть егоровский поток откровений.

— Вот только не надо прикидываться невинным мальчиком! Ты к ней клинья подбивал, а потом резко курс сменил. Думаешь, я слепой?

Какое счастье, что он не знает, что мы переспали. А то бы прощай дружба. С другой стороны, может, все было бы по-другому, вправь он тогда мне мозги. Но что сейчас об этом. Сейчас важно новых ошибок не натворить.

— Гош, давай я сам разберусь в своих отношениях с Ликой. Пожалуйста. Мне только советчиков сейчас не хватает и болельщиков, что сядут рядом и будут «Шайбу! Шайбу!» кричать.

— А с Женькой что? — Егорова не на шутку растрясло.

— Она моя сестра.

Пауза. Благословенная тишина. У Егорова потрясенное лицо. Ради таких моментов хочется жить и дышать полной грудью. Шикарно! Браво!

— Кто она, прости? — видимо, ушам своим не поверил.

— Женька — сестра моя двоюродная. Неожиданно всплывшая ветвь со стороны матери. Ты же знаешь, как у нас семейственность развита. Мать где-то их откопала.

— Я чего-то не понял. Ты ж женихом вроде ее был, нет?

— Ну, был. На публику. По ее просьбе. Да и мне как бы этот статус позволял спокойно существовать в женском обществе. Я занят. И это прекрасно. Никто не посягает на свободу и честь.

— И ты молчал? — у Егорова, кажется, крыша едет. Я так и слышу, как шуршит ее шифер. У друга моего совершенно дикие глаза. Что его так вставило-то?

— А ты не спрашивал никогда. Ты ж мне не рассказываешь о каждой девушке, что периодически возле тебя трутся. Это твое личное пространство. Я его уважаю. Но с Женькой, пожалуйста, будь аккуратен. Она… хорошая. Не без недостатков, но достоинств гораздо больше.

— Номер давай, — требует он жестко. — Я сам разберусь с ее тонкой душевной организацией.

Он вбивает цифры в телефон так яростно, словно пытается пальцами экран разбить. Что это с ним? — в очередной раз задаюсь я вопросом, но мне бы со своими делами разобраться, лезть в егоровские дебри совсем не хочется.

Георг уходит так же стремительно, как и заявился. Вид у него целеустремленный. Хм.

Потом телефон оборвала мне Стелла. Я уже не рад, что согласился ее сопровождать. Ощущение глобальной катастрофы накрыло меня с головой. Мне нужна эта выставка, потому что я запланировал встречу с несколькими людьми. За одним из них — Набоковым — я охотился несколько месяцев.

— Стелла, — мне абсолютно плевать на ее чувства, — еще один звонок, и отправишься на выставку сама. Или вообще туда не попадешь. Я сам позвоню, когда будет нужно.

И она наконец-то заткнулась. Опять разболелась голова. А у меня еще две деловые встречи. Надо, наверное, завязывать с играми и хождениями вокруг да около и поговорить с Ликой. Нормально поговорить. Кажется, я устал. И эти непонятные мне отношения раздражают. Завтра выходной. Есть повод встретиться на нейтральной территории — у нее дома. Решено.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍Лика

В салон я прибываю при параде. У нас вагон времени, чтобы «почистить перышки» и определиться, что делать дальше. Аньке я не звонила. Если уж она сможет, то сможет. А нет — значит не судьба. Я Одинцову потом и без выставки мозг вынесу. С таких мероприятий всегда и трансляции ведутся, и фотографии публикуют, так что компромата у меня будет выше крыши.

Интересно, Зефирка братца моего поймала или останется ни с чем? Она мне так и не позвонила, а любопытство сгубило не одну кошку, поэтому я решаю звякнуть ей сама. Позже. Брата Георга всегда можно прищемить в последнюю минуту. Уж если он обещал, свинью подложить не должен.

— Красавица моя, — мягко стелет подруга, оглядывая меня с ног до головы, — сейчас мы из тебя королеву сделаем! К тому же, у нас царь имеется, прикинь?

Я молчу, потому что стоит мне только проявить интерес, как Анька обязательно начнет тянуть резину и закатывать глаза. Так ей кажется, что эффект неожиданности сработает намного круче.

Она бросает на меня победные взгляды, вытягивает губы трубочкой и ходит кругами, как лисица, почуявшая запах сыра.

Естественно, прическу мне делает не она. Для этого есть Рита — мастерица-волшебница. И пока меня обрабатывают, Анька продолжает держать паузу. Не при людях же сообщать важные новости! Я терплю. Анька подпрыгивает от нетерпения. Сенсация жжет ей ляжку, как пресловутая пачка денег, которую очень хочется потратить.

В конце концов, из меня делают «королеву», и Анькина рука слишком яростно выдирает меня из кресла. Она ведет меня в кафе — выпить чашечку чая, пока есть время.

— Ты мне ноги целовать должна! — снова заводит она свой патефон. — Я даже сама не ожидала, что все получится так легко и просто! У нас совершенно два отпадных кавалера на сегодня.

— Ань, — не выдерживаю я, — может, хватит? Беременным волноваться нельзя, ты забыла?

— Все, все, все! — поднимает она руки вверх, сдаваясь. — Твой — Набоков Игорь Евгеньевич, — произносит она торжественно и смотрит на меня выжидающе. Мне это имя ни о чем не говорит.

— Ну и что? — задаю вполне резонный вопрос. Анька вздыхает.

— Ну, да. Ты ж темнота дремучая. Откуда тебе знать?

— А что я должна знать, спрашивается? — теряю терпение.

Анька склоняется ко мне. Выглядит это немножко смешно: она наваливается грудью на столик, отчего ее прелести выпирают, как две спелые дыньки.

— Он какой-то компьютерный магнат. Или черт его знает как это правильно. Но главное… — Анька склоняется ко мне еще ближе. Для этого ей приходится оторвать зад от стула, — он миллиардер! — выдыхает она сладострастно, почти со стоном.

Да уж. С миллиардерами мне еще под руку ходить не доводилось.

54. Неожиданная передислокация главных войск

Одинцов

Посреди второй важной встречи Стелла начинает названивать с упорством носорога. Мне приходится отключить звук — телефон выключить не могу, ответить — тоже. Что за настырная особа. Она выбесила меня до ручки.

Не знаю, как я сдержался и вообще вел себя адекватно. Видимо, мама права: настает время, когда становятся ненужными подобные африканские страсти. Я определился и совершенно не нуждаюсь в бабах, что на меня прыгают.

И вообще все проигрывали на фоне Лики Егоровой. Осталось дело за малым: дождаться, когда она меня «покорит», или плюнуть на все и стукнуть кулаком по столу, как и положено мужчине. На плечо — и в пещеру. Кто из нас самец и охотник, в конце концов?

— Стелла, — перезваниваю, как только освобождаюсь, — я тебя предупреждал? — сейчас пошлю ее далеко и надолго, и буду прав.

— Саш, я как раз по этому поводу звоню, звоню, а ты трубку не берешь! — голос у Стеллы тихий, словно она в подвале спряталась. — Ты прости, что столько неудобств тебе доставила, но… ты представляешь? Он позвонил! Позвонил мне сам! Пригласил встретиться!

Кажется, гора с плеч. Мне не нужно ее никуда вести и поводов придумывать, чтобы оставить дома — тоже. Замечательно. Великолепно. Как я счастлив. И призрак глобального звездеца отступает на задний план. Не было счастья, так Стеллин ухажер оказался реально существующим и к тому же запавшим на ее сомнительные прелести. Впрочем, я не объективен. У меня просто совершенно другие вкусы и предпочтения.

От радости я чуть насвистывать не стал. Вовремя спохватился. Несолидно как-то, а я не дома, чтобы позволять себе подобное.

Потом позвонила Женька.

— Одинцов, не будь свиньей, дай номер телефона своего друга. Время близится к вечеру, а я все так же одинока и печальна. Вообще на тебя не похоже, что ты обо мне забыл. Но учитывая, что у тебя крыша все же едет немного от небезызвестных дам, то я тебя прощаю.

Она меня прощает, все слышали? Моя добрая святая сестра. Почти мать Тереза.

— Вообще-то твой сопроводитель еще с утра телефончик твой взял. Не звонил?

По глухому молчанию понимаю, что нет. Ну, Егоров!

— Вот, значит, как, — голос у Женьки зловещий.

Мне за друга даже страшно становится. Я не представляю, что она ему откусит, когда он ей на пути появится. Женьку мне жаль. Нужно наподдать другу Егору, чтобы не забывал о своих обещаниях.

Запоздало думаю, что ничего он мне не обещал. Это я его вынудил, а он так и не дал никакого нормального ответа. Телефон взял, да. А все остальное подразумевалось как данность. Я даже представить не мог, что Гошка проигнорирует мою просьбу.

— И не смей ему звонить, слышишь? — голос у Женьки горький, как напиток, где мало воды и слишком много кофе. — Позвонишь и нагнешь — год с тобой разговаривать не буду!

— Жень… — пытаюсь ее образумить, но Немолякину понесло во все тяжкие.

— Саш, я просила тебя найти мне партнера на выставку? Ты попытался. Не надо никого за уши тянуть. Обойдусь и без хвоста, который будет весь вечер вздыхать и с тоской думать, как бы поудачнее от меня улизнуть.

— Да перестань, что ты в самом деле как маленькая! Ну закрутился, дел у нас полно, фирму расширяем, а у Гошки она не одна. Он у нас слишком большой босс, время по минутам расписано, — увещеваю сестру.

— Тому, у кого нет на меня времени, нет места в моей жизни! — она почти кричит. Но хоть не плачет, и то хорошо. Я Егорову сам шею сверну, как увижу. Что за осел. Женьку расстроил. — И еще, Одинцов, — добавляет она таким голосом, что я сразу же выныриваю из переживаний за ее персону. — Если ты собирался идти на выставку с какой-нибудь бабой, то сто раз подумай.

Вот это уже мне не нравится. Совсем не нравится!

— Потому что Лика знает, что ты туда идешь. И после позора ты вряд ли отмоешься!

Какого позора… что она несет? Но Немолякина отключается с помпой, а я покрываюсь холодным потом. Надо будет при удобном случае, если он представится, пожать мужественную руку того, кто Стеллу облагодетельствовал.

Как-то я не подумал. Для меня это абсолютно ничего не значило. Всего лишь возможность пообщаться с людьми да посмотреть на выставочные экспонаты — новинки в мире высоких технологий. А Стелла — дочь маминой подруги, приложение, которому нужно было на выставку, чтобы мужика какого-то поймать. Помощь, не более, но, видимо, мои мозги устроены неправильно, и сейчас я думаю, что если Егорова разобьет мне башку, будет права. Но я ее нескончаемым талантам найду другое применение. Сейчас я ее удивлю. Очень удивлю.

Лика

— Ань, ты бы рот прикрыла, а то скоро слюна потечет. Ну, миллиардер, подумаешь. Что ты так возбудилась-то?

Анька захлопывает варежку, лицо у нее становится нормальным, взгляд — осмысленным.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

— Умеешь ты с небес на землю, подруга. Я для тебя наизнанку вывернулась, а ты любой подвиг низводишь до уровня плинтуса.

— Не сердись, Ань, — вздыхаю тяжело. У меня почему-то боевой дух на ноль упал. Наверное, хлопушки хватило лишь на шикарное платье, прическу и макияж. Хочется развернуться, уехать домой, залечь на дно, поплакать и уснуть.

— Эй, ты что нос повесила? Не хочешь Одинцова своего подловить и по носу нащелкать?

— Не знаю, — вздыхаю еще горше. — Сложно это, Ань. Как по минному полю, а я сапер так себе. Что я ему скажу и зачем?

— Ты это мне брось, — сверкает глазами Аня, — Он отец твоего ребенка!

— А если он меня не любит, что тогда? Женить силой и потом страдать?

Анька закатывает глаза и качает головой.

— Опилки у тебя в голове, как у Винни Пуха. Поэтому шатилки и батилки ты сочиняешь мастерски. Он же тебе прохода не дает, прячет от других мужиков, а ты глупости говоришь.

— И ничего не делает, — жалуюсь на судьбу.

И в это время звонит телефон. Оглушительно. Я подскакиваю на месте. Одинцов. Это на него эта мелодия стоит. Он что, чувствует что-то или проверяет?

— Да! — а голос у меня дрожит. Как у испуганной овечки хвостик трясется.

— Лика, — рокочет Одинцовский баритоно-бас, вызывая мурашки в таких местах, о которых приличные девочки вслух не говорят, — а ты не хочешь сходить на выставку? У меня сегодня там деловые встречи, а я так нуждаюсь, чтобы меня сопровождала красивая девушка.

У меня, наверное, глаза сумасшедшие. Анька напрягается.

— А я тебе точно нужна? — задаю самый дурацкий вопрос в мире.

— Точно! — отвечает мой Одинцов уверенно. — Ты мне нужна всегда!

Это как лепестки роз, что падают с неба. Пахнут пьяняще и ласкают кожу легкими прикосновениями. Это как пузырьки шампанского, что играют в догонялки и радуют глаз. Это как клятва, которую я все-таки хочу из него вытянуть. Когда-нибудь.

— Тогда забери меня у Аниного салона. Знаешь, где это?

— Знаю, конечно. Буду минут через двадцать.

Он отключается. Я улыбаюсь счастливо. У Аньки страшное лицо.

— Он что, тебя на выставку пригласил?

Слух у нее, как у летучей мыши.

— Ага, — продолжаю улыбаться, как пьяная.

— А что с миллиардером делать прикажешь?! — это почти крик раненой птицы.

— Так сама с ним пойди, — очень, на мой взгляд, логичный совет

— А со вторым мужчиной что делать? Ребусовым? Каким-то деловым партнером по бизнесу? Ты что творишь, Лика!

Туман в голове рассеивается. Не дала покайфовать. Подруга называется. Ну, ладно. Не только Анька умеет вопросы решать.

Я набираю номер и слушаю длинные гудки. На пятом мне отвечают.

— Алло, — у Зефирины потухший голос.

— Я так понимаю, с братом моим вы так и не пересеклись?

— Нет, и уже не нужно, — кажется, кто-то страдает.

— Жень, а на фиг тебе мой брат? Я тебе лучше кандидатуру нашла. Интересует?

Зефирка на том конце эфира молчит, но сопит чаще. Видимо, предложение в кассу.

— Я не одета. И вообще…

— Ты прекрасна и без вообще. Умылась, быстро ресницы-губы накрасила, платье-босоножки надела — и вперед! Тебя ждут великие дела! Будь готова, за тобой заедут! Адрес диктуй!

Я показываю Аньке большой палец и, зажимая телефон плечом, корябаю Зефиркины координаты на салфетке.

— Вот. Прекрасная девочка Женя. Двоюродная сестра моего Одинцова. Думаю, вы и поладите, и прекрасно проведете время.

У Аньки самая настоящая паника. Она подскакивает. Я хватаю ее за плечи. Сейчас главное, подругу в чувства привести.

— Миллиардер, Ань! — говорю я, глядя ей в глаза. — Прикинь, у тебя еще такого не было!

Анька замирает. В глазах — интерес. Мыслительный процесс пошел-поехал.

— А что? — поправляет она прическу. — И правда.

Я машу ей рукой и спешу на выход: мой Одинцов приехал, так что нужно поспешить.

55. Белые атакуют внезапно, черные защищаются, как могут

Одинцов

Моя Лика выплывает, как королева. Шикарная — дух захватывает. Я открываю ей дверцу машины и тянусь невольно, как очарованный. Хочется сжать, смять, присвоить, заклеймить собой. А заодно надавать тумаков всем, кто оборачивается ей вслед. Но это Лика. На нее реагируют даже мумии в бинтах.

Она садится, я приземляюсь рядом, вдыхаю запах ее духов и не хочу никуда ехать. Сейчас бы по городу промчаться, поговорить. Услышать ее смех. Не напрягаться и не выдумывать всякие поводы, чтобы быть рядом или коснуться ее руки.

— Саш, мы едем? — вздрагиваю от ее голоса.

Кажется, замечтался. Завожу мотор и запоздало думаю: что-то не так. Какие-то детали в моей голове не стыкуются. Поглядываю на Лику и до меня начинает медленно доходить: она будто ждала, что я позвоню. Приготовилась.

— А куда это ты собралась? — слова срываются с губ, опережая мозги.

— На выставку, — хлоп ресницами невинно.

Внутри разогревается ядерный реактор. Атомная станция готова к взрыву.

— Я ж тебе с полчаса назад позвонил, — мой собственный голос плавает в воздухе, как оглушенная динамитом рыба.

— А кто сказал, что я тебя ждала? — хлоп-хлоп ресничками. И лицо у Егоровой безмятежное, гладкое. Губы спелые, так и напрашиваются на поцелуи. Но, кажется, предохранители уже вылетели со своих насиженных мест, и нужно срочно что-то предпринять, иначе лавину понесет, потом не остановишь.

— А с кем же ты на выставку собралась, если подготовилась и меня не ждала?

Лучше смотреть на дорогу. Я веду машину и дурею от ее духов. Хочется рвануть пуговицу на воротнике рубашки. И галстук стянуть с шеи к чертовой матери.

— С господином Набоковым.

Она что, издевается?! Или стоп. У меня слуховые галлюцинации. Этого не может быть. Либо это другой Набоков, либо померещилось. Но Егорова решила меня добить.

— С Игорем Евгеньевичем, — уточняет она, и я теряю тормоза. Свои, конечно, с машиной все в порядке.

— Откуда ты его знаешь? — голос, как ни странно, у меня вполне нормальный. Ничем не выдаю ярость, что в голову, как известная субстанция, ударила.

— А я и не знаю его. Просто добрый человек согласился меня сопровождать. Или я его. Неважно. А что ты так разволновался, Сашенька? — спрашивает участливо и пытается в лицо мне заглянуть. — Насколько я понимаю, ты не собирался меня приглашать. А мне хотелось… развеяться.

И это мать моего ребенка! Женщина, на которой я собираюсь жениться! Легкомысленная вертихвостка и совершенно беспринципная особа, которой абсолютно нет дела ни до моих чувств, ни до моих ухаживаний!

— Егорова, — рычу сквозь зубы, — ты смерти моей хочешь? Ты хоть знаешь, кто этот «добрый человек»?

— Набоков? — уточняет она. — Знаю. Миллиардер.

Я пытаюсь набрать воздух в легкие. Мы приехали. Но прежде чем выйти из машины, я поворачиваюсь к Егоровой и четко произношу:

— Если ты хотела, чтобы я ревновал, то я ревную. И я не хотел бы, черт побери, чтобы миллиардеры или еще какие козлы приближались к тебе, водили тебя на выставки, увивались вокруг, целовали руки, восторгались, нарезали круги, сыпали комплименты и так далее — список бесконечен, а терпение у меня не железное. Я человек, понимаешь?

Лика хлопает ресницами. Растерялась, кажется. Или удивилась. Мне сейчас не до анализа чувств, что отражаются на ее лице. Пусть что хочет думает. Выхожу, открываю ей дверь, подаю руку. Ее теплые пальцы касаются моей кожи, и меня немного отпускает.

Вот так правильно. Рука в руке. Она рядом. Но мне еще с Набоковым встречаться, и зубы готовы раскрошиться, как только я думаю, что этот магнат будет пялиться на Лику. Судя по всему, она его на меня променяла. А это что-то да значит!

Лика

Одинцов мой взбеленился не на шутку. Какой собственник! Я из себя дурочку, незамутненную интеллектом, сейчас строю. Но эйфория от Одинцовского приглашения с меня спала еще по дороге из кафе до его машины.

Что-то нечисто в его скоропалительно-неожиданном приглашении. Молчал же до последнего? А собирался, собирался втихаря, за моей спиной! Ну, ничего, фашист, получи гранату! Я не я буду, если тебя на чистую воду не выведу! Ревнуешь? Это оч-чень даже хорошо. Тебе полезно, гад!

Сама выставка меня интересовала мало. Я на все эти чудеса и новинки науки и техники смотрела, как на опасные предметы. Я словно в банку со скорпионами попала — такое ощущение. И хоть я немного обтерлась в магазине, и паника меня не накрывала, но никто не мешал мне на стенды смотреть с опаской.

Главное — ни к чему не прикасаться. А то поломаю, задымится, взорвется еще не дай бог.

Почти на входе нас ловит Георг. Один. Вот сучок противный! Кинул-таки Зефирку. Она мне хоть и не подруга, но женскую солидарность никто не отменял. Брат кидается к нам, как гепард. Великолепный прыжок. И морда у него злющая.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

— Ты что мне за телефон подсунул? — рычит он на Одинцова. — Я твоей прекрасной сестрице дозвониться не смог.

Отличное оправдание. Блестящее, я бы сказала. Уши на макушке, рот на замке: когда тебя считают предметом мебели, всегда узнаешь намного больше.

— Я не проверял, что ты там набирал и какие цифры вбивал, — Одинцов злится. Я по его каменному профилю вижу. Наверное, не только на меня, но и на Георга тоже. — И не пойму, что за жалкие отмазки. Ты всегда мог перезвонить мне и выяснить.

— А ты хоть раз ответил? — Гошка тоже не отстает. Злющий, как дьявол. И красивенный, как грех.

— Вот черт, — чертыхается Одинцов, доставая телефон. — Забыл из беззвучного режима вывести.

— И историю звонков посмотреть тоже была не судьба, — ковыряется в ране, словно мясник, мой добрый братец. — Совершенно нельзя положиться на тебя даже в таком простом вопросе.

— А ты бы с утра ей позвонил — и было бы счастье. Все срослось бы. Но ты ж тянул до последнего? — идет в атаку мой смелый медведь.

Кажется, можно вмешаться. Чует мое сердце — а чуйка у меня великолепная — Гошка хотел пойти с Зефириной. Меня это радует. Может, не все потеряно. Племянников дождусь. Вероятно, но не факт.

— Не переживай ты так, Георг, — подаю я голос. Брат смотрит на меня как на привидение. Не заметил? Оч-чень хорошо. Отличный признак! — Я Зе… Женю сдала в хорошие добрые руки. Надежные.

— Что значит сдала? — бесится Гошка, теряя лицо: черты его искажает ярость. — Что ты натворила, Лика?

— Почему сразу натворила? Что за тон? Не надо со мной как с маленькой девочкой себя вести. Я, между прочим, давно выросла. Женя очень хотела на выставку попасть. Ты ее «кинул», не позвонил, не объявился. А господин Ребусов милостиво согласился нам помочь.

— Ребусов? Милостиво? — Гошку корежит не на шутку.

Одинцов меня прикрывает своей надежной широкой спиной. Решительно. Мой герой!

— Ты на мою девушку голос не повышай, — говорит он внушительно. А у меня сердце тает, растворяется, течет рекой. Я его девушка! Он меня защищает! Но это не повод, конечно, лужей у его ног растекаться. Я еще не выяснила, чей я заменитель на этом празднике жизни!

56. Правда и шоу начинается

Лика

— Ладно, Одинцовы, с вами я потом разберусь! — зловеще бросает Георг и пытается за Сашкину спину прорваться. В глаза мои бесстыжие посмотреть, я так понимаю.

— А с тобой, Анж, будет отдельный разговор!

Ой, боялись мы, как же. Трясусь от страха!

— Все, хватит, — встряхивает его, как щенка, Одинцов.

Разговор ведется очень тихо — все же выставка, мероприятие. Павильон огромный, людей много, в толпе потеряться легко, но наша троица настолько колоритна, что на нас оборачиваются. Ну, да. Георг и Одинцов высокие, статные, привлекательные. Да и я не из цирка уродов вышла. К тому же при параде. Так что еще немного экшна — и вокруг соберется толпа с попкорном уши греть.

— Ты лучше бы за входом поглядывал, — советует мой мудрый медведь, — глядишь, и пропажа объявится. Ну, а дальше — по обстоятельствам. Не мне тебя учить.

— Ребусов! Это ж надо — Ребусов! — бормочет брат и что-то еще непечатное добавляет, но пылкий монолог послушать не дают: Одинцов твердой рукой уводит меня подальше от Георга.

— А в чем Ребусов-то провинился? — сгораю от любопытства. Гоша явно не в себе. Давненько я его таким видела. Все хи-хи да ха-ха.

— Это давняя история, — хмыкает Сашка, — соперники в бизнесе. Когда-то мы начинали вместе, дружили, ели с одной тарелки, строили планы. В какой-то момент пути-дороги разошлись. Ребусов утащил с собой пару идей и талантливого программиста, что позволило ему подняться и стать партнером Набокова, который уже к тому времени был достаточно серьезной фигурой в мире компьютерных технологий.

— Вор, короче, ваш Ребусов, — некоторые вещи хоть иногда нужно называть своими словами. — Получается, я Зефирку в руки врага вручила.

— Зефирку? — Одинцов иронично приподнимает бровь.

Я думала, что уже разучилась краснеть. Оказывается, нет.

— Ну, она такая, — пытаюсь руками изобразить нечто пушистое.

— Воздушная, — прячет улыбку Одинцов.

— Только не говори ей, — прошу тихонько. — Женьке, наверное, не понравится.

— А что, ей подходит, — издевается Сашка, но краснеть мне дальше некуда. Я сейчас, вероятно, на помидор похожа. На мне изумрудное платье — отличное сочетание. Спелый плод в зеленых кустах.

Александр Сергеевич водит меня от стенда к стенду. С кем-то здоровается, останавливается перекинуться парой слов, что-то спрашивает, к чему-то присматривается. Я для него тоже экспонат, только персональный. На меня, естественно, пялятся, я улыбаюсь, сверкая ямочками, хлопаю ресницами и молчу. В дела мужчин лучше не влезать, они большие мальчики, сами знают, что им нужно.

Одинцову бы радоваться: я для него создаю благоприятный фон, но он напрягается слегка, хоть и чувствую я гордость в его взглядах, что он нет-нет да бросает на меня.

Подожди, дорогой, рано ты расслабился. Я все же перед решительным шагом хочу тебя выпотрошить и проверить на вшивость.

— А скажи-ка мне, Александр Сергеевич, с кем ты сегодня на выставку собирался идти? — убиваю наповал жертву вопросом, как только выдается свободная от раскланиваний минутка.

Он замирает. Застывает. Я за ним наблюдаю внимательно, ловлю малейшие нюансы эмоций на лице. Правда, Большой Босс умеет скрывать и чувства, и грешки, но я птица битая, меня не проведешь, когда я начеку.

Одинцов смотрит мне в глаза. Вздыхает. Глаза у него теплеют и становятся светлее, глубже. Я вижу его колебание и невольную гримасу вины, что скользит ужом.

— Со Стеллой, — слишком тихо и убито, но зато правдиво. — Ей нужно было встретиться здесь с одним человеком. Какой-то мужчина, которого она встретила за границей. И, кажется, у них все срослось без меня.

— Со Стеллой, значит, — в груди кольнуло так, что тяжело было удержать рваный вдох. Ревниво и больно, до темноты в глазах. А еще хочется расплакаться. Гормоны шалят, не иначе.

— У нас… ничего не было. Ни тогда, ни сейчас. Она — дочь маминой подруги. Мама озабочена моим холостяцким статусом. Отец болен. Мечтают женить меня поскорее и дождаться внуков. Пока еще не поздно. В общем, Стелла — не совсем удачная попытка меня остепенить.

Выставка, конечно, не место для таких серьезных бесед. Но узел в груди развязывается потихоньку. Он сейчас говорит правду, а это так много значит. Он не соврал, не увильнул, и поэтому я ему благодарна.

Не могу представить силу той боли, что обязательно накрыла бы меня, если бы все сложилось иначе. Если бы я пришла с Набоковым, а он — со Стеллой. Я чувствовала бы себя раненой и одинокой. Несчастной и брошенной.

Я бы думала, что он ничуть не лучше Миши — такой же козел, который может предавать только потому, что его женщина оказалась неидеальной, не смогла чего-то ему дать, хотя он сам даже не попытался проникнуться нашей общей проблемой.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

— Лика… — Одинцов сейчас слишком нормальный и человечный. Лицо у него… настоящее, не деловой покер-фейс. — Я решил наши отношения не начинать со лжи.

Меня обожгли его слова. Мы именно так и начали десять лет назад. С недомолвок и … даже не знаю. Но он ничего не помнил, а я не сочла нужным рассказать. Обиделась. Гордость взыграла. Показалось стыдным навязываться. Мы потеряли десять лет, а сейчас он хочет, чтобы мы…

— Ты простишь меня? — он не робкий мальчишка, нет. Он виноватый медведь. Гудит тихо и ноздри у него вздрагивают.

— Я… подумаю, можно? Дай мне немного времени.

Ответить он не успевает: по павильону проходит волна возбуждения, усиленно щелкают фотокамеры, людское море волнуется и шумит. Не сдержавшись, я хихикаю.

— А вот и наша лягушонка в коробчонке приехала, — бормочу под нос пришедшее в голову сравнение. У Одинцова серьезное лицо и трясутся плечи. Совсем немного, но пляску его тела я ощущаю ладонью — держу Сашку под руку.

Они движутся по павильону не спеша, как хозяева жизни. Набокова я узнаю по Аннушке. Смотрятся они хорошо. Она — платье в колено, тонкая талия, красивая грудь, губки бантиком и лицо нарисовано рукой мастера.

Он — постарше, под сорок. Невысокий, но стройный, седые виски, нос с горбинкой и необычная, словно прорисованная линия губ. Крутой подбородок, кадык, кисти и пальцы пианиста, швейцарские часы. Никакого костюма. Джинсы, рубашка, джемпер, но мой наметанный глаз в курсе, сколько это стоит.

Миллиардерам, наверное, можно нарушать каноны. Я ожидала чего-то более помпезного или скучного. Консервативного, как принято в бизнесе. Набоков выбивался из мира белых воротничков и строгих костюмов и приятно радовал глаз. Неожиданно.

Чуть позади плывет Зефирка. Сашка фыркает. Нежно-бело-розовая — просто в точку прозвища. Под ручку, я так понимаю, с Ребусовым — угловатым нескладным циркулем. Все в нем чересчур: рост, худоба, угловатость черт. Кадык настолько велик и остр, что кажется: еще немного — и прорежет кожу, чтобы выбраться наружу. И глаза у него водянисто-болотные. Собственно, недурен, но я смотрю на него с предубеждением. Зато Женька на его фоне кажется неземной принцессой. Эти тонкие руки, томный взгляд, юбочка колокольчиком. Короны не хватает.

Собственно, ничего из ряда вон выходящего, если бы не Георг с побелевшим от ярости лицом. Интересно, это реакция на Ребусова, или брата штырит от Зефирки, что опирается тонкими пальчиками на худую руку его врага?

57. Передышка перед последним актом

Одинцов

Надо спасть Егора — первая мысль, что приходит в голову, когда я вижу его лицо. Давненько он не был таким живым и настоящим. Это все от больших чувств — не иначе. Вряд ли подлый Ребус мог вызвать в нем столько эмоций: воды утекло много, мы не раз с ним сталкивались по делам бизнеса, и я не помню, чтобы Гошка так бесился только от одного его вида. Судя по всему, моя маленькая сестренка смогла задеть какие-то потайные струны Егоровской души.

Нет, у меня как раз был грандиозный план свести их воедино, но я и представить не мог, что такая хлопушка, как Немолякина, окажется настоящей бомбой, что взорвала мир моего друга. Но любовь — она такая. Не выбирает ни времени, ни обстоятельств. Приходит неожиданно, всаживает стрелу глубоко в сердце и радуется, когда двое пронзены насквозь.

К тому же, дела сердечные не должны мешать бизнесу. А у нас на кону очень важный проект, и Набоков — цель, за которой мы гонялись достаточно долго.

С ужасом думаю, как бы выглядел сейчас я, если бы под ручку с Набоковым не Анна вышагивала, а моя Лика. Я бы, наверное, тоже не был столь хладнокровен. Меня от одной мысли потряхивает, а тут — живое воплощение кошмара каждого ревнивца.

— Лика, — смотрю любимой девушке в глаза, — ты бы не могла на некоторое время нейтрализовать своего братца? Чтобы он ничего не натворил?

Она кивает. Моя несравненная, всегда знающая, как правильно действовать, девочка. Я бы мог очень долго перечислять ее достоинства. Наверное, я так и сделаю. Вслух. Чтобы она знала, как я ее ценю и уважаю.

— Мне нужен Набоков, — говорю быстро, — очень нужен. Выставка — хорошо, но Набоков — лучше. Потом что-нибудь с Женькой придумаем.

— Не переживай. Я Гошку нейтрализую, — сказала уверенно, оторвалась от меня и в несколько шагов преодолела расстояние, отделяющее нас от Егорова. Кинулась, словно грудью на амбразуру. Дальше я уже не смотрел. Лике можно верить. По крайней мере, сейчас. О прошлом лучше пока не думать: есть дела поважнее.

Лика

— Вот ты где. А я тебя везде ищу, — закрываю Георгу обзор. Но он здоровый и высокий черт. К тому же, в таком состоянии, что может смести меня своим напором, как щепку. — Посмотри на меня, Гош, — прошу тихо, но он вздрагивает и отводит взгляд от главного нарушителя его спокойствия.

— Анж, мне сейчас не до шуток, — голос у него охрипший, будто он сутки на стадионе орал.

— А это не шутки. Просто побудь со мной немного. Перестань думать всякую ерунду. Тебе Женя понравилась, да?

Брат выдыхает. Встряхивает головой.

— Все. Можешь не цепляться за меня, отлипни. Я… вполне адекватный.

Я не спешу. А то знаем мы таких адекватных. Лучше перестраховаться.

— Тебя Одинцов прислал? Чтобы я не сорвал грандиозную сделку века? — Георг страдальчески кривит губы. Это нечто среднее между оскалом и сарказмом. На самом деле, ему больно.

— А чего ты завелся? — недоумеваю я. — Девушка всего лишь на выставку пришла, и это не значит, что она прыгнет в постель к вашему Глобусу или замуж за него выйдет.

— Ребусу, — поправляет меня Гошка. Я на миг умолкаю, соображая, что он только что сказал. Ах, да. Ребусов. А я его только что Глобусом обозвала.

— Ребусов твой — партнер на час. Это обычные деловые отношения. Ты, прости, облажался по самые уши. Не позвонил заранее, не договорился. Она, между прочим, ждала до последнего.

Гошка вздыхает. Его отпустило — вижу.

— Ладно-ладно, я виноват. Хотелось выскочить эдаким бравурным чертом в последнюю минуту. Эффект неожиданности. Так легче брать бастионы. Пойдем отсюда. Тут есть одно замечательное местечко, тебе понравится.

Он тянет меня за собой, я не сопротивляюсь. Георг переключился, отошел. Он снова такой же, как всегда: стремительный, улыбчивый, легкий. Кто его не знает, может подумать, что Гошка легкомысленный прожигатель жизни. У нас это общее: не унывать. А если и печалиться, то недолго.

— Вот оно, главное место для разврата, — улыбается брат и делает гостеприимный широкий жест рукой. — Фуршет для избранных.

Оглядываюсь по сторонам. Здесь уютный зальчик. Стойки с закусками. Официанты снуют с подносами, разносят бокалы с шампанским. Людей немного, и в основном это не просто посетители и ценители технологий. Это люди бизнеса. Я на них насмотрелась, пока замужем за Михаилом была.

— Выпьем, сестра, — у Георга уже два бокала в руках. Один он мне протягивает.

— Я не пью, — срывается с губ. Зато я ем, и, кажется, сейчас подавлюсь слюной: вон там канапэ с маринованными корнишонами, сыром, красной рыбой и оливками.

— С каких это пор? — удивляется брат и внимательно следит, как я хрущу соленым огурцом, пытаясь делать это деликатно и медленно.

— С недавних, — не собираюсь я ему сейчас ничего рассказывать. Я еще и сама точно ничего не знаю. Мне в клинику только во вторник.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

— Одинцов постарался? — Гошка опять становится неприветливым. Брови в одну линию сходятся и желваки ходуном ходят. — То-то я смотрю, он мне заливает про серьезные отношения, «моя девушка», а оно вон что.

Невозможный режим старшего брата в действии. Но я благодарна, что он такой неравнодушный, заботливый. Что бы я без него делала?

— Давай мы сами с ним разберемся, ладно? Он… еще не знает. И вообще… слишком сложно и долго объяснять. Просто перестань меня так яростно опекать.

— Иногда это тяжело — понимать, что ты взрослая, — вздыхает Георг. — И хоть Мишеньку твоего никогда не любил, но какое-то время был спокоен: вроде как не одна, чем-то занята, заботы, хлопоты, мечты. А потом — бац! — кувырком все, и хочется тебя защитить, уберечь от боли. Сделать что-то, чтобы ты счастлива по-настоящему была.

— Гош, я счастлива, — слезы вот-вот покинут свои берега и потекут, но я сдерживаюсь изо всех сил. — Ты даже не представляешь как.

Гошка дергает шеей и отводит глаза.

— Ладно, Анж, что ты… Я же вижу — светишься. А то пыльная какая-то была, потухшая. Может, все оно к лучшему.

Я смотрю, как он касается губами края бокала, а затем отставляет его.

— Все дела лучше на трезвую голову делать. Так оно лучше. Знаешь, вы с Одинцовым как два магнита. Тянет вас друг к другу с такой бешеной силой, что порой страшно становится. Я это давно заметил. И ничего не понял, когда у вас шуры-муры не получились. Но ты же знаешь: я предпочитаю не вмешиваться. И замуж тебя за Мишеньку выдал, потому что ты так хотела. И тогда не стал ни о чем спрашивать ни тебя, ни Сашку. От вас же искры летят во все стороны. Я, может, поэтому тебя в «Кнопку» затащил.

— Сводник, — тихо смеюсь. Мой брат-стратег, мой заботливый опекун. Я не могу на него злиться: все хорошо получилось.

— Ты лучше расскажи, где ты Ребусова откопала для Женьки, — я прислушиваюсь к его голосу. Вроде спокойный.

— А это не я откопала. Это Анька. Мне — Набокова, а Ребусова — для себя. Женька случайно проболталась, что Одинцов на выставку идет с кем-то. Ну, я и решила…

Смущаюсь немного, а Георг ржет.

— Хотел бы я на Одинцова полюбоваться в тот момент, когда бы ты на выставку с Набоковым зашла. Вот это был бы номер. И, боюсь, некому было бы его сдерживать. Анька твоя молоток: снимаю шляпу, часы, трусы и все остальные детали гардероба. Только ей удается провернуть подобные вещи. Очень хочу услышать историю, где она господина Набокова отковыряла и как он согласился на подобную рулетку вслепую. Ребусов — ладно, по жизни авантюрист и пройдоха. Но Набоков…

Георг разводит руками. Веселье плещется в его темных глазах.

— А я бы послушала историю, как ты в Женьку втрескался.

Он на мгновение мрачнеет, а затем легкая улыбка касается его губ.

— Я и сам не знаю. Все началось с кинотеатра, а потом продолжилось на дне рождения Одинцова. Она была такая… очень храбрая и немножко пьяная.

Я фыркаю. «Немножко» — мягко сказано.

— Я думал, ей плохо, потому что рассталась с Одинцовым. В страшном сне не мог представить, что она его сестра. Знал бы, может, все было по-другому, и я сейчас не стоял бы в обществе сестры и не жаловался бы на жизнь.

В голосе Георга сквозит грусть, а я думаю, что все наши беды из-за недоговоренностей. От невозможности сказать друг другу нужные или правильные слова. В глаза посмотреть, поговорить по душам. Меньше бы придумывали да сочиняли.

По тому, как напрягся брат, я понимаю, что высокая делегация нужных людей пришла в это уединенное место. Ну, что же, настала пора второго акта нашей невероятной истории с выставкой. Почти девочка с персиками, но параллели лучше проводить после конца спектакля, а то можно реплику пропустить.

58. Сдаться в плен и победить

Одинцов

Набоков в отличном настроении, поэтому общается охотно. Ребус стоит с такой миной, будто три лимона в рот засунул, а глотнуть забыл. Но он здесь не главный, следовательно, стоит, молчит в тряпочку.

Женька вблизи выглядит несчастной. Я так и не узнал, на кой Немолякиной выставка эта сдалась. Может, ей Егор нужен был, чем черт не шутит? Вон как его трясет. Может, и ее тоже? А у них, как и у нас с Ликой «все сложно»? Но пока мне некогда разбираться с Женькиными душевными страданиями.

— У вас отличная деловая хватка, Александр Сергеевич, — улыбается мне Набоков. — К тому же, вы умеете кратко и по существу излагать суть вопроса. Вы меня заинтересовали своим проектом. Поэтому давайте встретимся в более деловой обстановке.

Мы договариваемся. У меня голова кругом. Получилось! Осталось лишь найти Егоровых, что-то их нигде не видно. Я как бы не настроен терять Лику сейчас. Надеюсь, они не уехали с глаз долой.

Все намного проще: она уплетает маринованные огурцы и красную рыбу. Мой сын требует солененького? Я раньше никогда не понимал мужиков, которые готовы часами рассказывать о своих отпрысках, а сейчас понимаю: я был дурак. Меня тоже распирает. Я хочу с ним разговаривать и целовать Лику в животик.

Больше всего мне нравится Анна. Ей, наверное, в любой компании легко и хорошо. Лика оборачивается, словно чувствует наше присутствие. Аня машет ей приветливо рукой.

— Я так понимаю, это та самая принцесса, что убежала от меня в последнюю минуту, — у Набокова пристальный взгляд. Он рассматривает мою девушку с ног до головы с интересом, оценивающе.

— Принцесса — моя будущая жена, — говорю я уверенно, хотя никакой уверенности у меня нет. Один раз Лика мне уже отказала. Но Набоков ее тоже не получит. Еще чего.

Набоков приподнимает насмешливо бровь.

— Вот даже как. Впрочем, я ничуть не обижен и не разочарован, — бросает он взгляд на Анну, что улыбается ему, как золотая медаль.

Мы подходим к Егоровым. Реверансы, комплименты, вежливые слова приветствия.

— Мой партнер по бизнесу, Георгий Егоров, — представляю я друга.

Снова реверансы, шампанское рекой. Немолякина прикладывается ко второму по счету фужеру. На Егорова не смотрит.

— Так и будешь стоять столбом? — спрашиваю тихо друга. И тот наконец-то отмирает.

— Можно я похищу твою девушку? — нагло заявляет он Ребусу, и пока тот открывает рот, ловко забирает из Женькиных рук бокал и подхватывает за острый локоток.

Немолякина слишком хорошо воспитана и не настолько пьяна, чтобы устраивать сцены на людях, но локоть ее впивается в Егоровский бок. Я удовлетворенно хмыкаю. Разберутся. Кажется, я угадал. Куда он ее уволакивает, мне все равно. Главное, Ребуса нахлобучил хотя бы в такой мелочи.

Я беру бокал с шампанским и собираюсь отпраздновать победу. Ликина рука бокал у меня забирает. Это у них в генах, наверное. Никому выпить не дают.

— Ты за рулем, — невинно хлопает она ресницами. — Тебе меня еще домой везти, — и смотрит глаза в глаза. Что в них?.. Обещание?.. Интерес?.. Принятое решение? Как бы там ни было, в груди переворачивается сердце, а пониже робко приподнимает голову флюгер. Нет, лучше я не буду фантазировать, но то, что она не дает мне пить, вселяет надежду. Мы бы и на такси прекрасно добрались. Она хочет, чтобы я все помнил? О, моя дорогая Егорова! Я помню, помню все!

— Удерем сейчас? — шепчу я в ее аккуратное ушко и сдерживаюсь, чтобы не коснуться губами розовой раковины. Лика дергается. Покрывается мурашками. Хороший признак.

— А можно? — голос у нее тоже немного дрожит. Возбуждение? Нетерпение? Или просто желание удрать от железных штук, которые ей некомфортны?

— Запросто. Основное дело мы сделали, на все остальное можно наплевать: выставка будет работать еще два дня, так что я успею познакомиться с экспонатами, которые меня заинтересовали.

— Тогда давай убежим, — подмигивает заговорщицки и не спеша движется в сторону выхода. Да, моя дорогая! Это прекрасно!

Почти всю дорогу мы молчим. Я искоса поглядываю на Ликин профиль. Она задумчиво смотрит в окно. По стиснутым пальцам понимаю, что Егорова нервничает.

— Зайдешь? — спрашивает, как только я останавливаю автомобиль. Конечно, я зайду. Я бы пошел за тобой, даже если бы ты не позвала. Но все складывается куда лучше, чем я себе представлял.

— Чай? Кофе? — мечется она по квартире. — Я переоденусь?

— Переодевайся. А я сам. Чай и кофе.

Она приходит ко мне в домашнем сарафанчике — такая соблазнительная, что у меня перехватывает дыхание. Я глаз оторвать не могу. И капец как хочется ее сграбастать в объятья.

— Я поговорить хочу, — и на краешек стула садится. Коленки вместе. Руки на коленках. Школьница. Ну, конечно. Девушкам нужны разговоры. Я понимаю.

Смотрю на Егорову и жду. Она молчит и нервничает. Сил набирается. Интересно, о чем разговор?

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

— Саш… — пауза весом в килограмм. А затем, закрыв глаза, изо всех орудий — пли! — Если я беременна, то от тебя. Ты, наверное, не помнишь. И скажешь, что я свихнулась.

О, Господи…

— Лика, — беру я ее за руки. Осторожно. От коленок ладошки отрываю. Большими пальцами поглаживаю впадинку по центру, — я все помню.

Пауза. Тишина. Егорова открывает глаза. Большие, выразительные, изумленные.

— Ты — что? — она ушам своим не верит, конечно.

— Помню все, Лик. И это день рождения. И то, десять лет назад. Я все-все помню. До мельчайших подробностей. Красоту твою и нежность. Запах твой и смелость. Откровенность твою помню. И как мне хорошо с тобой — тоже. Не только в постели, между прочим. Но с постелью я бы повторил несколько раз, чтобы добавить разных нюансов и ощущений.

Она вырывает руки, вскакивает. Грудь ее бурно поднимается от возмущения. Щеки алеют, как стяг нападающей армии.

— Ты… ты… — душат ее слова и эмоции. — Издевался, да? Для тебя это ничего не значит, да? Ты смеялся надо мной, глупой девственницей, тогда и смеешься сейчас, что я… что ты…

Она кидается на меня, как тигрица. Отвешивает пощечину. Ручка у нее тяжелая, угу. Но я терплю, хоть мне и больно, и обидно. Лика беременна. Моим ребенком. Пусть спустит пар, а потом и я ее кое о чем спрошу.

Егорова продолжает на меня кидаться, и приходится ее обездвижить, прижать к себе покрепче. Я бы ее веревками привязал, но можно и так удержать, дурной силы у меня хватает.

— Я издевался? А может, это ты надо мной смеялась. Хохотала и радовалась, что нашла дурачка, сыграла на него в тотализатор. Ты же спокойно жить не можешь, Егорова. Тогда, десять лет назад, спорила на меня. В этот раз — тоже. Со своими восьмьюдесятью днями. Но я все простил. Почти. Замуж тебе предложил.

— Ну да. Чтобы маму с папой порадовать, а себе прикрытие найти. Вот поверь: я второй раз замуж просто так не хочу. Уже была однажды. Думала, он меня любит, а оказалось, я не слишком хороша и не могу дать всего, что падишах желает!

Она делает несколько судорожных вдохов-выдохов, набираясь сил, а затем тормозит.

— Постой. О каком споре ты говоришь? Что за чушь, Одинцов? И откуда ты про восемьдесят дней знаешь?

— О таком споре. Ты сама по телефону рассказывала своей подружке. Не знаю уж, Аньке или кому другому. Что поспорила на то, что потеряешь девственность со мной и выставишь меня дураком.

— Ты рехнулся? — Егорова смотрит на меня как на умалишенного, а затем до нее начинает доходить.

Она борется, как львица, и мне приходится ее отпустить.

— Если бы я хотела, я бы тебя все равно оболгала и идиотом выставила. Ты не призадумался, почему это я промолчала? Никто над тобой не издевался и не прикалывался? И вообще, ты мог бы в лоб спросить, а не делать вид, что ничего не помнишь! — показывает она пальцами кавычки. — Я никогда не думала, что ты такой тупой, Одинцов!

Ну, тебе было двадцать два — ладно! Но сейчас-то на десять лет больше! Тогда просто шутливый разговор был, ясно? Между двумя подругами. А то, что ты слышал — всего лишь ответ саркастичный ответ.

Подруга ужасалась и спрашивала, что я буду делать, потеряв девственность. Для нее шок был, между прочим. Девичья честь до свадьбы утеряна. Воспитана она так, ясно?

Ну, я ей и ответила с юмором: как что буду делать? Выставлю его дураком. Буду бегать и всем рассказывать, что он посягал на мою честь, а я не далась! Что я спорила, будто его соблазнить — сделать два щелчка пальцами!

Обычный девчачий бред. Мне всего восемнадцать было, придурок! И перед подругой целомудренной хотелось поиздеваться немного. Бравада дурацкая. Я тогда знаешь как храбрилась? Думаешь, все так просто? Да я на тебя заглядывалась, когда ты с Георгом еще за одной партой сидел. Грезила о тебе, как сумасшедшая. Влюблена была по уши!

— Лик… — делаю шаг навстречу.

— Нет уж, вали отсюда, хука-бубука, тупица хренов! — бушует она, как грозовое море.

— Никуда я не свалю, ясно?

Мужик я или где? Хватаю ее за плечи и целую. Яростно, страстно, бешено. До тех пор, пока она не затихает в моих руках, не расслабляется.

— Люблю тебя, дурочка моя, люблю! — шепчу, отрываясь на миг. — Всегда любил, как оказалось. Забыть не мог. Черт с этими спорами. Или не черт. Я твоему хмырю морду начищу еще раз. И давай уже поженимся. Сколько там до конца срока осталось? Пусть удавится, упырь. Он не стоил и твоего мизинца.

— А ты стоишь, Одинцов? — спрашивает тихо и смотрит мне в глаза. Для этого ей пришлось немного отстраниться и руки мне на грудь положить.

— Я очень на это надеюсь. А если нет, значит буду стараться изо всех сил, чтобы у тебя никаких сомнений не осталось.

И я наконец-то сделал то, что хотел очень-очень-очень — погладил ее по животику. Положил ладони свои большие.

— А если я не беременна и никогда не смогу? — не хочет она сдаваться.

— Вы с подругой Анной мыслите в одном направлении. Она задала мне точно такой же вопрос. И я тебе на него отвечу точно так же, как и ей: мы усыновим столько детей, сколько ты захочешь. Но, кажется, нам это не понадобится.

— Предательница, — фыркнула моя Егорова. — Это она сдала всю контору с восьмьюдесятью днями и со всем остальным.

— Не все она сдала, не все, — оставляю поцелуи на Ликиных щеках и шее. Наконец-то добираюсь и до розовых ушек. — Только главное. А о том, что я все помню, по лицу моему догадалась. И сказала: «Дай ей тебя завоевать. Лике очень нужно почувствовать вкус борьбы и радость от победы». Как думаешь, я хорошо сдавался в твой плен?

— Не очень, — ворчит Лика и подставляет губы. — Но я все равно тебя завоюю. Прямо сейчас.

А дальше… это была безумная ночь любви. Мы сдавались друг другу в плен. Любили друг друга. Не могли насытиться поцелуями. Оторваться друг от друга не могли.

— Люблю тебя, — шептали мои губы.

— И я тебя люблю, — отвечала Лика, оплетая меня руками и ногами.

Под утро, когда Лика уже спала, положив голову мне на плечо, я подумал: мы потеряли десять лет. И могли никогда не столкнуться и не пересечься. Из-за глупостей. Неверно понятых слов. Из-за обид и ревности. Из-за всего того, что разъединяет.

Но сейчас я все понял и осознал. Хочу быть Ликиной надежной стеной, которая никогда не предаст и не сделает больно. Потому что моя любимая девочка — свет и тепло, радость и счастье. Большой мир, в котором хочется жить долго-долго и растить детей. Оказывается, это так просто — любить и быть любимым, говорить правду и не разочаровываться, потому что тебя понимают и принимают таким, какой ты есть. Даже если ты — хука-бубука и тупой придурок иногда.

Эпилог

Лика

Я выходила замуж в красном платье. Ало-дымчатом, как утренняя заря. Это была затея Одинцова, а я не возражала. Мне нравилось, как я выгляжу.

— Шикарная, сногсшибательная, великолепная! — стонала в экстазе Анька, моя подруга и свидетельница. — Почему все так зациклены на белом? Невинность и чистота? Лучше богатое плодородие, — похлопала она ласково меня по животику.

Там еще ничего не видно, но пощупать живот всякий горазд. Особенно дай волю Одинцовской матери, та бы от меня ни на шаг не отходила.

Свадьбу играли скоропалительно, но всем нравились и суматоха, и поспешность, и отсутствие «нормального» ресторана.

— Мы вообще могли расписаться и не ждать этого дурацкого месяца, — ворчал Одинцов.

— Александр! — вопила возмущенно его мама. — Рождается новая семья! Дай ей получить весь спектр правильных эмоций и ощущений! Платье, свадьба, фотографии, наконец! Чтобы было что рассказать детям!

— О, нашим детям и без того будет что поведать, — бросает Сашка хитрый взгляд на меня и получает локтем в бок: не хватало еще, чтобы все семейство было в курсе наших десятилетних отношений и двухразового секса до зарождения малыша.

— С сыном я поделюсь богатым жизненным опытом, — заявляет мой без пяти минут муж. — Я его научу, как надо поступать правильно, а чего делать не стоит.

— Девочка! — кричим мы хором с моей будущей свекровью, и Одинцов поднимает руки вверх. Его величество уверено, что родится сын, наследник Одинцовского рода. Папа Одинцова уверен в том же. Но мы с тетей Леной уверены в обратном, поэтому споры по поводу будущего пола ребенка не утихают ни на день.

— Что у тебя с твоим миллиардером? — спрашиваю Аньку, как только кутерьма с приготовлениями уходит на второй план. Подруга вздыхает.

— Все сложно. Ой, Лика, ты ж меня знаешь: сегодня один, завтра — другой. Надо просто жить!

Но по глазам подруги вижу, что в этот раз не все так легко и забавно, как было раньше.

— Разные мы, — добавляет она тише. — Где он, а где я.

Я бы поспорила, но пока не буду. Нужно немножко подождать.

После того вечера всех интересовало, как Аньке удалось подцепить именно эту жирную рыбу, что собралась посетить небезызвестную выставку.

— Гениальное — просто, а связи с общественностью значительно облегчают поставленную задачу, — поделилась личным опытом подруга, как только нам удалось ее затащить в гости. — Ребусов стрижется в нашем салоне. Не у меня, но рядом. Он у нас частый гость: волосы у него растут с неимоверной скоростью и торчат в разные стороны, видон тот еще. Ребусов ваш с удовольствием рассказывал, какой он великий и могучий компьютерный гений, почти хакер в прошлом, а сейчас — видный бизнесмен и воротила. Он пытался охмурить все, что шевелится, в радиусе десяти метров, а иногда и больше. Не всесилен, но дотягивался.

— Самое смешное, — веселился Одинцов, — что Ребус такой и есть: по-своему гениален, но и хвастун немалый. И слабость имеет к противоположному полу. Ему как-то не очень везет с женщинами. Видимо, из-за оригинальной внешности, а может, просто тотальный неудачник в личной жизни. Поэтому он пытается очаровать всех, кто попадается под руку.

— Ну, так вот. Этот гениальный неудачник коллегу мою «по парте» всяческими способами обрабатывал. Приглашал на выставку, заливал, что и его вклад в достижения компьютерных технологий там есть. Дина отнекивалась, но он все равно всучил ей визитку с телефоном и регалиями. Я этот разговор, естественно, слышала. А тут Лика звонит, мол, попасть туда надо. Пусть и не сразу, но я вспомнила о вашем Ребусове. К счастью, Динка визитку не выкинула. Уговорить его труда не составило. Он даже не ломался и не набивал себе цену.

— А Набоков? — Сашку, конечно, больше миллиардер интересует. Что ему Ребусов, которого он и так знает как облупленного.

— А там еще смешнее. Я Ребусу сразу сказала: мне еще один сопровождающий нужен. Для подруги. А Ребус и говорит: надо — сделаем. С Набоковым забавно получилось: он благополучно развелся с женой и пребывал в эйфории от этого события. Вообще не собирался никаких баб с собой брать. Уж как его Ребусов уговорил — не моя печаль. А только он позвонил и сказал: пусть подруга пляшет от счастья. Ну, а дальше вы знаете.

Мы знали еще и то, что Набокову понравилась наша Анька.

— Он хоть на свадьбу придет? — задаю дурацкий вопрос, и подруга моя мрачнеет.

— Да откуда ж я знаю? Этот кот гуляет сам по себе, и куда его занесет — неизвестно.

Есть и еще одна новость, которую почти мое семейство обсуждает на разные лады: мой ветреный Георг и их новоявленная родственница Немолякина, кажется, тоже созрели для серьезных отношений.

Правда, они утверждают, что ничего подобного, но мы-то видим, какие взгляды они друг на друга кидают и как мило шифруются, думая, что никто ни о чем не догадывается.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

Почему они тайны разводят — да кто же их знает? Наверное, нравится играть в шпионов. Или кое-кому нужен адаптивный период, чтобы привыкнуть к новому статусу. А то личина записного ловеласа приклеилась намертво. Ну, ничего: скоро он поймет, что быть честным перед самим собой — это такая радость, а тайны да шифровки ни к чему хорошему не приводят.

— Оставь их в покое, — попросил Одинцов. — Кажется, они нашли друг друга. У них струны на одной волне настроены. Пусть набьют шишки, совершат ошибки, ведут себя так, как им нравится. Они увлечены друг другом — что может быть лучше? Наконец-то Женька получила, что хотела. И, слава Богу, мне не придется больше ни роль ее жениха играть, ни воздыхателей отгонять. Тем более, скажу по большому секрету, там Ребусов на Зефирку нашу запал. Так что Георг быстро примет правильное решение.

— Вызовет Глобуса на дуэль? — хихикаю подло. Одинцов смотрит на меня с укоризной, но я вижу, как его улыбка пытается прорваться наружу.

— Быстро найдет способ, как раз и навсегда отвадить всяких праздношатающихся от своей женщины.

— Наденет ошейник, посадит на цепь, — закатываю я глаза.

— Кольцо на палец, — вторит мне Одинцов.

В чем-то он прав, конечно, но лучше его не расстраивать, потому что настоящей женщине мужчины никогда не устают говорить комплименты, а есть ли у нее кольцо на пальце, нет ли его — не играет никакой роли!

Одинцов

Она идет мне навстречу и улыбается. Я впервые вижу Лику в свадебном наряде. Мама категорически запретила участвовать, советовать, придираться. Я отвоевал лишь право на красный цвет. Она такая красивая… А я — самый счастливый человек.

— Подбери челюсть, почти брат, — советует мне Егоров. Он мой свидетель, конечно же.

— Зачем? — возражаю ему я. — Лика прекрасна, и я восхищаюсь ею. Имею полное право.

— Какое сокровище досталось! — сокрушается мой друг. — Умная, красивая, домовитая.

Он может не перечислять. Я в курсе. Лика теперь — лучший менеджер по заключению контрактов на поставку компьютерной техники мелким, средним и крупным фирмам. Она настолько вошла во вкус, что разработала схемы удачных продаж по телефону и вовсю делится опытом с «подрастающим поколением».

Они с Юриком Ивановичем Щелкуновым бьют все рекорды. Да, продолжают работать в паре, и я это терплю. А куда деваться? Нужно дрессировать ревность и воспитывать доверие.

А еще она за месяц реализовала свой план, как улучшить продажи в магазине. Предложила соревнование. Детский сад, казалось бы, но все получается, и теперь на планерках обсуждаются планы и графики, предлагаются новые схемы и отслеживается шкала продаж. То «пылесосы» побеждают, то «компьютеры» — так они ласково называют два соперничающих отдела. Энергия у моей девочки — фонтаном. Идей — море.

— Завидуй молча, — затыкаю я не в меру разошедшегося Егорова. — Твоя Немолякина разве что дохлую сову может приготовить.

Я, конечно, вру как сивый мерин, но так приятно слышать, как мне возражают. Она готовила для Егорова сарсуэлу? [1] Хм, неплохо, неплохо! Кажется, друг Егоров влип по самые уши, но еще до конца этого не понял. Или понял, но продолжает упрямо делать вид, что свободные отношения — это прекрасно.

Я бы долго мог рассказывать, как ласкало мне слух Ликино нежное «да» во Дворце бракосочетаний.

Как на свадебном торжестве в ресторане рухнул стол под весом моей троюродной тетушки, которая попыталась отдохнуть после танцев, присев на краешек столешницы.

Как забавно смущалась Женька от поцелуев подвыпившего Георга.

Как почти в конце торжества прикатил, переполошив всех, миллиардер Набоков и похитил свидетельницу Анну.

Как позже мы дожали Набокова, и тот инвестировал деньги в наш проект по разработке уникального программного обеспечения.

Как стоял я в дождь со снегом под роддомом, где моя Одинцова рожала нашего ребенка.

Как смеялась и хлопала в ладоши мама:

— Мы же говорили вам: девочка, а вы не верили!

Мы с отцом знали и верили. Но так приятно было возражать нашим любимым девочкам…

Об этом можно рассказывать долго и со вкусом. Потому что когда ты счастлив, накапливается очень много веселых и радостных моментов, фрагментов, дней.

— Знаешь, — заявила недавно Лика, укачивая нашу Любочку, — когда я выйду на пенсию, то засяду за мемуары и расскажу всему миру рецепт, как влюбить в себя босса за восемьдесят дней.

Я, не сдержавшись, хмыкаю.

— Не веришь? — загораются азартом ее глаза.

Верю. Я, конечно, верю: у моей любимой жены — масса всевозможных талантов.

— В соавторы возьмешь? — делаю деловое лицо и бережно забираю уснувшую дочь из ее рук. У Любы — Ликины губы и мои глаза. И вообще она у нас красавица.

— А ты сможешь? — моя Одинцова осмелилась сомневаться?

— Легко! — уверенности мне не занимать. — Вся соль в рецепте. Записывай: берем двух влюбленных идиотов, добавляем двухразовый секс на десять лет, приправляем войной и охотой, а также боями без правил — и все, босс готов к употреблению. Можно и в меньшее время уложиться, было бы желание.

У Лики вырывается возмущенный вопль, а я пытаюсь не рассмеяться в голос. Мне нельзя: я папа, а на руках сладко посапывает самое большое сокровище — Любовь.

Когда жена моя отбушует и выскажет все, что она обо мне думает, я поделюсь с ней рецептом попроще: можно взять просто Любовь, и больше никакие ингредиенты не понадобятся. Потому что из Любви выходят самые лучшие, самые вкусные, самые шедевральные блюда, на которые клюют и боссы, и миллиардеры, и простые смертные. Не верите? Советую попробовать!

___________________________________

[1] Сарсуэла — сложное в приготовлении блюдо Каталонской кухни.

Content

Ночь Ева Как влюбить босса девушке в интересном положении за 80 дней

1. Скатертью дорога, или Как правильно начинать новую жизнь

2. Старший брат — это диагноз

3. Новая жизнь начинается с кошмаров

4. Вы нас не ждали?.

5. Когда сдаются бастионы

6. Первый рабочий день

7. Хороший босс всегда начеку

8. Как достать босса

9. Цирк уехал, клоуны остались

10. Ну, Одинцов, погоди!

11. Боевая ничья

12. Когда вечер перестает быть томным…

13. В преддверии блокбастера

14. Пусть лучше лопнет моя совесть…

15. Все гениальное — просто

16. Техника не любит, когда ее боятся

17. Лучшая таблетка от злости

18. Тактическое отступление — залог будущей победы

19. Что делать, если переклинило

20. План по захвату территории

21. Не догоню, так согреюсь

22. Быть или не быть?.

23. Дни до события Х

24. Войну выигрывают терпеливые

25. Когда приходит ревность

26. Нейтрализовать врага — главная задача бойца

27. Оговорочка по Фрейду

28. Сайты, котлеты, а также другие жареные штучки

29. Шоу начинается!

30. Happy Birthday, Big Boss!

31. Охота начинается

32. Апофеоз любви

33. Утро туманное, утро седое…

34. Жить здесь и сейчас

35. Пытливый соглядатай

36 Взгляд со стороны и немного "фантастики"

37. Быть или не быть

38. Подвешенное состояние, мечты и надежды

39. Неправильные слова

40. Охмурить и завоевать!

41. Робкие шаги навстречу друг другу

42. Какой праздник да без мордобоя?

43. Он мой!

44. Переезд приравнивается к пожару

45. Увольнение не повод уходить с работы

46. Много новостей и ма-аленький секретик

47. Почему звезды падают на голову

48. Все в сад (зачеркнуто) на выставку!

49. Сокровище в хорошие руки

50. Фотосессия — это не только фото пылесосов

51. Обыкновенное счастье

52. Неожиданные боевые маневры

53. Перед выставкой. Немного нервное

54. Неожиданная передислокация главных войск

55. Белые атакуют внезапно, черные защищаются, как могут

56. Правда и шоу начинается

57. Передышка перед последним актом

58. Сдаться в плен и победить

Эпилог