Роббинс Тод

Шпоры

Тод Роббинс

«Шпоры»

Tod Robbins

«Spurs» (1923)

I

Жак Курбе был романтиком. Его миниатюрные ступни и макушку разделяли всего двадцать восемь дюймов[1], но бывали минуты, когда он, выезжая на арену верхом на своем величавом коне по имени Сент-Эсташ, чувствовал себя бесстрашным рыцарем, готовым сражаться за даму своего сердца.

И неважно, что Сент-Эсташ был величавым конем только в воображении хозяина — на самом деле это был даже не пони, а огромный пес неопределенной породы, с длинной мордой и могучим духом волка. Какая разница, что появление Курбе неизменно сопровождалось гоготом и обстрелом банановыми и апельсиновыми корками? Какая разница, что у него не было дамы сердца и все его отважные подвиги на самом деле были подражанием цирковым наездникам, которые выступали перед ним без седел? Что все это значило для крошечного человечка, который жил в мечтах, решительно закрыв свои глаза-пуговки на правду обыденной жизни?

У карлика не было друзей среди других уродцев цирка Копо. Они считали его раздражительным и эгоистичным, а он ненавидел их за то, что они принимают все как есть. Его воображение служило броней, защищавшей от пытливых взглядов огромного жестокого мира, от жалящих, как хлыст, насмешек, от обстрела корками. Не будь у него воображения, он бы завял и умер. А что другие? О, у них не было никакой брони, кроме их собственных толстых шкур! Дверь, открытая в Страну воображения, была для них прочно заперта. Хоть они не желали открывать ее и не стремились к тому, что находится за ней, они относились к любому, кто владел ключом, с негодованием и недоверчивостью.

Тем не менее после всех унизительных выступлений на арене, которые могли показаться приятными лишь мечтателю, в шапито проникла любовь и завладела Жаком Курбе. В одно мгновение карлика поглотило море дикой, бурной страсти.

Мадемуазель Жанна Мари была бесстрашной наездницей. Она заставила крохотное сердце Жака Курбе замереть, когда он наблюдал в первый вечер ее появление на арене с блестящим выступлением на широкой спине старой кобылы Сапфо. Высокая блондинка напоминала амазонку с округлыми голубыми глазами, в которых не было ни искры ее алчной деревенской души, с карминными губами и щеками, большими белыми зубами, которые ежеминутно показывались в улыбке, и кистями рук, которые, согнувшись вдвое, становились такого же размера, что и голова карлика.

Ее партнером по выступлению был Симон Лафлёр, цирковой Ромео, — смуглый, крупный молодой человек с наглыми черными глазами и волосами, блестящими от жира, как спина Солона[2]. Это был вылитый дрессированный тюлень.

Жак Курбе полюбил Жанну Мари с самого первого выступления. Все его тельце дрожало от желания овладеть ею. Ее очаровательная грудь, так щедро открытая в трико с блестками, вызывала в нем прилив крови и заставляла потупить взгляд. Дружеская фамильярность, позволенная Симону Лафлёру, и телесные контакты партнеров заставляли кровь карлика кипеть. Забравшись на Сент-Эсташа в ожидании своего выхода, он скрипел зубами в бессильной ярости, наблюдая за Симоном, наматывающим круги стоя на спине Сапфо и держа Жанну Мари в восторженных объятиях, пока она задирает вверх прекрасную, осыпанную блестками ножку.

— Паршивый пес! — клокотал Жак Курбе. — Когда-нибудь я покажу этому неуклюжему лошаднику его место! Ma foi[3], однажды я отрежу ему уши!

Сент-Эсташ не разделял восхищения хозяина Жанной Мари. Сперва он проявлял сильную ненависть к ней рычанием и свирепой демонстрацией длинных острых клыков. Небольшим утешением для карлика было то, что Сент-Эсташ показывал еще более явные признаки ярости при приближении Симона Лафлёра. Жак Курбе изнывал от мысли, что его величавый конь, его душевный товарищ, с которым он даже спал в одной постели, не будет так же любить и восторгаться роскошной великаншей, которая каждую ночь рисковала жизнью и здоровьем перед трепещущей публикой. Нередко, оставшись наедине, он бранил Сент-Эсташа за его нахальство.

— Ах ты, дьявольская псина! — кричал карлик. — Ты зачем рычишь и показываешь свои уродливые клыки всякий раз, когда прекрасная Жанна Мари удостоит тебя внимания? У тебя хоть есть чувства под жесткой шкурой? Ты — дворняга, а она — ангел. И ты рычишь на нее! Помнишь, как я нашел тебя голодным щенком в парижской канаве? И теперь ты опасен для моей принцессы! Такая твоя признательность, волосатая свинья!

У Жака Курбе был один живой родственник. Не карлик, как он, а человек с красивой фигурой, успешный фермер, который жил близ городка Рубе. Старший Курбе никогда не был женат, и в день, когда его нашли мертвым от сердечной недостаточности, на его миниатюрного племянника свалилось наследство в виде уютного имения. Когда до него дошло это известие, карлик обвил руки вокруг косматой шеи Сент-Эсташа и завопил:

— Теперь мы можем уйти! Я женюсь и заживу спокойно, старый друг! У меня теперь во много раз больше золота, чем я сам вешу!

В тот же вечер, когда Жанна Мари сменяла свой яркий костюм после выступления, в ее дверь легонько постучали.

— Войдите! — ответила она, ожидая Симона Лафлёра, обещавшего сходить с ней вечером в «След вепря» выпить по бокалу вина, чтобы промыть горло от опилок. — Войдите, mon Cheri[4]!

Дверь медленно открылась, и в комнату с очень гордым и напыщенным видом вошел Жак Курбе. Весь в шелках и кружевах, словно придворный, с крошечной шпагой с золотой рукоятью, раскачивающейся на бедре. Как только он вошел, его глаза-пуговки засверкали перед более чем слегка приоткрытым обаянием огромной женщины. Остановившись за ярд от нее и присев на одно колено, он прижал губы к ее ножке в красной туфельке.

— О, прекраснейшая и бесстрашная дама! — вскричал он голосом резким, как булавка, царапающая оконное стекло. — Сжалитесь ли вы над несчастным Жаком Курбе? Он жаждет ваших улыбок, ваших губ! Ночи напролет он дрожит в своей постели и грезит о Жанне Мари!

— Что за спектакль вы разыгрываете, мой отважный маленький друг? — спросила она, скривив рот в великанской улыбке. — Неужели вас подослал Симон Лафлёр, чтобы подразнить меня?

— Да чтоб чума сгубила этого Симона! — завопил карлик. Казалось, из его глаз сейчас хлынут синие искры. — Не разыгрываю я спектакль. Это правда, что я люблю вас, мадемуазель, и я желаю сделать вас моей дамой. И сейчас я имею счастье, не то… — Его речь резко оборвалась, и лицо стало похожим на сморщенное яблоко. — Что это, мадемуазель? — спросил он низким, гудящим тоном шершня, готового ужалить. — Вы смеетесь над моей любовью? Я предупреждаю вас, мадемуазель, не следует смеяться над Жаком Курбе!

Крупное румяное лицо Жанны Мари стало пунцовым от едва сдерживаемого смеха. Уголки ее губ подергивались. Это было все, что она могла сделать, чтобы не разразиться хохотом.

Похоже, признание смехотворного мелкого человечка было серьезным! Этот карманный шут делал ей предложение о замужестве! Человек-щепка захотел сделать ее своей женой! А она могла бы ухаживать за ним и носить на плече, как дрессированную обезьянку!

Вот так шутка — грандиозный розыгрыш! Стоит обязательно рассказать об этом Симону Лафлёру! Она представляла, как он откинет назад свою прилизанную голову, раскроет рот во всю ширь и затрясется от беззвучного смеха. Но ей нельзя смеяться — по крайней мере, не сейчас. Сначала нужно выслушать все, что скажет карлик. Пусть распишет всю сладость этого нелепого бонбона[5] прежде, чем она насмешливо раздавит их каблуком.

— Я не смеюсь, — удалось ей проговорить. — Вы удивили меня. Я не думала, не предполагала…

— Это хорошо, мадемуазель, — карлик оборвал ее. — Я не выношу смеха. На арене я заставляю смеяться за деньги. Они платят, чтобы смеяться надо мной. Я всегда заставляю людей смеяться надо мной!

— Но правильно ли я вас поняла, мистер Курбе? Вы предлагаете мне честный брак?

Карлик положил руку на сердце и кивнул.

— Да, мадемуазель, честный. У нас будет все, что нужно. Неделю назад скончался мой дядя, оставив мне крупное имение. У нас будет прислуга, ожидающая приказаний, карета с лошадьми, лучшая еда и вино, время для развлечений. Вы будете превосходной дамой! Я одену ваше прекрасное огромное тело в шелка и кружева! Мадемуазель, вы расцветете, как вишня в июне!

Полные щеки Жанны Мари медленно наливались темной кровью, уголки губ больше не подергивались, глаза слегка сузились. Она долгие годы была наездницей, и это утомило ее. Цирковая жизнь потеряла свой блеск. Она любила Симона Лафлёра, но понимала, что этот Ромео в трико никогда не возьмет в жены бесприданницу.

Слова карлика сплелись в ее голове в дорогую ткань. Она представила себя высокомерной дамой, управляющей своим имением, а потом милого Симона Лафлёра и все предметы роскоши, столь близкие ее сердцу. Симон был бы рад жениться ради имения. А у этих пигмеев ничтожная участь. Они всегда умирают молодыми! И приблизить кончину Жака Курбе ей ничего не стоило. Ладно, она будет самой добротой с бедным маленьким человечком. Но с другой стороны, она же не лишится своей красоты, оплакивая его.

— Вам не будет отказано ни в чем, пока вы будете любить меня, мадемуазель, — закончил карлик. — Каков будет ваш ответ?

Жанна Мари наклонилась и одним движением своих могучих рук подняла Жака Курбе и усадила себе на колено. В этот момент экстаза она держала его, как большую французскую куклу с крошечным мечом, игриво загнутым назад. Затем посадила на его щеку гигантский поцелуй, который пришелся на все его лицо от подбородка до лба.

— Я ваша! — прошептала она, прижимая его к своей огромной груди. — Я любила вас с самого начала, Жак Курбе!

II

Свадьба Жанны Мари состоялась в городке Рубе, где цирк Копо на время остановился. Празднование после церемонии проходило в одной из палаток, которую посетило целое созвездие знаменитостей.

Жених с сиявшим от счастья и вина крошечным личиком сидел в торце стола. Его подбородок едва возвышался над скатертью, а голова походила на большой апельсин, выпавший из блюда с фруктами. Сидевший под его свисающими ногами Сент-Эсташ уже несколько раз хриплым рычанием демонстрировал свое неодобрение ко всему происходящему. Пес грыз кость, время от времени поглядывая на пухлые ножки своей новой госпожи. Папа Копо сидел справа от карлика, его большое круглое лицо было румяным и великодушным, как урожайная луна. За ним сидел Гриффо, человек-жираф, весь усыпанный пятнами. Его шея была такой длинной, что он смотрел на остальных сверху вниз, даже на гиганта Эркюля Гиппо. Оставшуюся часть компании составляли мадемуазель Люпа, с острыми белыми зубами невероятной длины, рычавшая при попытках заговорить; наводящий скуку мистер Жегонгле, настоявший на жонглировании фруктами, блюдцами и ножами, хотя всем и надоели его трюки; мадам Самсон с дрессированными удавами боа, обвившими ее шею и робко озиравшимися вокруг, зависнув над обоими ее ушами; Симон Лафлёр и еще десятка два человек.

Наездник беззвучно и почти беспрерывно смеялся с тех пор, как Жанна Мари объявила ему о своем обручении. Сейчас он сидел рядом с ней в малиновом трико. Его черные волосы были зачесаны назад и так блестели от жира, что отражали свет, словно полированный шлем. Время от времени он залпом выпивал наполненный до краев бокал бургундского вина, толкал невесту локтем в ребра и запрокидывал свою прилизанную голову в немом приступе смеха.

— Ты уверен, что не забудешь меня, Симон? — прошептала она. — Возможно, пройдет какое-то время прежде, чем мне достанутся деньги маленькой обезьянки.

— Забуду тебя, Жанна? — пробормотал он. — Клянусь всеми чертями, что танцуют в шампанском! Никогда! Я буду терпеливо ждать, пока ты не скормишь мышонку отравленный сыр. Но что ты будешь с ним делать до того? Ты должна предоставить ему немного свободы. У меня зубы скрипят при мысли, что ты будешь в его руках!

Невеста улыбнулась и взглянула на своего крохотного мужа оценивающим взглядом. Какой мелкий человечек! Жизнь еще может задержаться в его теле на некоторое время. Жак Курбе позволил себе лишь один стакан вина и пока был далек от опьянения. Его личико налилось кровью, и он пристально смотрел на Симона Лафлёра, как на врага. Подозревал ли он правду?

— Ваш муж напился вина! — прошептал наездник. — Мадам, боюсь, он позже будет груб с вами! Возможно, он опасен, когда пьян. Тогда не забывайте, что у вас есть защитник в лице Симона Лафлёра.

— Что вы за клоун! — Жанна Мари кокетливо закатила свои большие глаза и в тот же миг положила руку наезднику на колено. — Симон, я могу пальцами расколоть его череп, как гикори[6]! — Она сделала паузу, чтобы представить эту картину, и задумчиво добавила: — Пожалуй, я так и сделаю, если он позволит себе фамильярность. Ух! Меня тошнит от этой маленькой обезьянки!

Гости начали хмелеть. Это было особенно заметно в партнерах Жака Курбе по номеру.

Гриффо, человек-жираф, сомкнул огромные карие глаза и вяло покачивал маленькой головой надо всеми, со слегка презрительным видом опустив уголки губ. Эркюль Гиппо распух от вина до еще более колоссальных размеров и повторял:

— Я не такой, как все люди. Даже земля дрожит, когда я по ней хожу!

Мадемуазель Люпа, чья заросшая верхняя губа поднялась над длинными белыми зубами, грызла кость, неразборчиво ворча себе под нос и бросая дикие, подозрительные взгляды в соседей. Настоявший на жонглировании ножами и блюдцами мистер Жегонгле, чьи руки были неравной длины, находился в окружении осколков битой посуды, коими был усеян пол. Мадам Самсон, разматывая ожерелье из удавов боа, скармливала им пропитанные ромом куски сахара. Жак Курбе осушил второй бокал вина и сузившимися глазками пристально глядел на шепчущего Симона Лафлёра.

Из сборища больших эгоистов, тем более подвыпивших, не могло возникнуть доброжелательное общество. Каждый из этих странных людей считал собственной заслугой те толпы, что ежедневно посещали цирк Копо. Вот и сейчас, разогретые хорошим бургундским вином, они не уставали это подтверждать. Их индивидуальные эго сердито гремели все разом, будто камни в мешке. Это был порох, которому хватило всего одной искорки.

— Я большой, я очень большой человек! — сонно пробормотал Эркюль Гиппо. — Женщины любят меня. Прекрасные маленькие создания бросают своих мелких мужей, чтобы прийти и посмотреть на Эркюля Гиппо в цирке Копо. Ха, и когда они возвращаются домой, то всегда смеются над ними. «Можешь поцеловать меня, когда подрастешь», — говорят они своим возлюбленным.

— Здесь есть женщина, которая вовсе тебя не любит, жирный ты бык! — крикнула мадемуазель Люпа, сидевшая сбоку от гиганта над своей костью. — Твоя огромная туша — это всего лишь еда, потраченная зазря. Дурень ты, женщины ходят не ради того, чтобы увидеть тебя! С таким же успехом они могли бы таращиться на скот, который плетется по улицам. Они отовсюду приезжают, чтобы увидеть представительницу своего пола, причем не какую-нибудь кошку!

— Совершенно верно, — примирительно воскликнул Папа Копо, улыбаясь и потирая руки. — Не кошку, мадемуазель, — волчицу. А у вас есть чувство юмора! Как забавно!

— Да, у меня есть чувство юмора, — согласилась мадемуазель Люпа, возвращаясь к своей кости, — и острые зубы. Пусть грешная рука не грешит слишком близко!

— Вы, мистер Гиппо и мадемуазель Люпа, оба неправы, — произнес голос, как будто исходивший с крыши. — Конечно, в отличие от меня, на которого люди и приходят поглазеть!

Все подняли глаза на надменное лицо Гриффо, человека-жирафа, чья голова покачивалась из стороны в сторону на длинной трубоподобной шее. Это сказал он, хотя глаза его все еще были закрыты.

— Категорически не согласна! — воскликнула мадам Самсон. — Мои маленькие прелести еще ничего не сказали на этот счет! — Она подняла двух удавов боа, в дурмане дремавших на ее коленях, и потрясла ими, будто кнутами, перед гостями свадьбы. — Папа Копо прекрасно знает, что только благодаря этим маленьким волшебникам, Марку Антонию и Клеопатре, на представление так хорошо ходят люди!

Хозяин цирка, которому это было адресовано, насупившись, растерялся. Он почувствовал, что попал в затруднение. С этими уродцами было трудно найти общий язык. Почему он оказался таким дураком, что пришел на свадебный банкет Жака Курбе? Что бы он ни сказал, это будет использовано против него.

Пока Папа Копо колебался, на его круглом красном лице появилась заискивающая улыбка, и длинная замедленная искра вспыхнула в пороховнице. И все благодаря невнимательности мистера Жегонгле, который увлекся разговором и пожелал вставить словцо в свою пользу. Рассеянно жонглируя двумя тяжелыми тарелками и ложкой, он раздраженно произнес:

— Кажется, вы все забыли обо мне!

Едва эти слова вылетели из его рта, как одна из тарелок разбилась о крупный череп мистера Гиппо, и мистер Жегонгле мгновенно опомнился. Даже более чем опомнился. Для гиганта, и так раздраженного до точки кипения выпадами мадемуазель Люпы, новая обида затмила предыдущую и забила жонглера целиком, с головы до пят, под стол.

Мадемуазель Люпа, всегда обладавшая хорошей реакцией — особенно когда ее внимание привлекала сочная куриная ножка, — очевидно, сочла поведение своих соседей за столом далеким от приличного и резко вцепилась острыми зубами в руку, которая наносила удар. Мистер Гиппо, визжа от ярости и боли, как раненый слон, вскочил на ноги, перевернув стол.

Поднялась суматоха. Каждый уродец обернул свои руки, зубы и ноги против других. Поверх криков, визгов, рычания и шипения этой баталии был слышен голос Папы Копо, вопящий о примирении.

— О, дети мои, дети! Нельзя так вести себя! Угомонитесь, молю вас! Мадемуазель Люпа, помните: вы не только волчица, вы еще и дама!

Несомненно, больше всех от этой недостойной ссоры пострадал бы Жак Курбе, если бы не Сент-Эсташ, заслонивший крошечного хозяина и отбивавшийся от всего, что могло ему навредить. Поскольку Гриффо, несчастный человек-жираф, был наименее защищенным, он тут же стал жертвой. Его маленькая круглая голова раскачивалась взад-вперед, будто подвесная груша. Его кусала мадемуазель Люпа, бил мистер Гиппо, пинал мистер Жегонгле, царапала мадам Самсон и чуть не задушили оба дрессированных удава боа, обвившиеся вокруг его шеи, словно висельные петли. Несомненно, он пал бы жертвой этих обстоятельств, если бы не Симон Лафлёр, невеста и полдюжины их друзей-акробатов, которых Папа Копо упросил восстановить мир. Заливаясь смехом, они взяли и разъединили борцов порознь.

Жака Курбе нашли угрюмо сидящим под складками скатерти с разбитой бутылкой вина в руке. Карлик был очень пьян, его ярость нарастала. Когда Симон Лафлёр подошел со своим тихим смешком, Жак Курбе бросил в него бутылку.

— Ах ты мелкая оса! — закричал наездник, хватая карлика за пояс. — Вот он, твой милый муж, Жанна! Убери его, пока он не нанес мне еще какой-нибудь вред. Черт возьми, он просто крови жаждет, когда пьян!

Молодая подошла, ее светлое лицо покрылось румянцем от вина и смеха. Теперь, когда она была замужем за имением, она не старалась скрывать свои подлинные чувства.

— О-ла-ла! — кричала она, хватая несчастного карлика и насильно усаживая себе на плечо. — Какой нрав у маленькой обезьянки! Ладно, мы выбьем это из него!

— Опусти меня! — кричал Жак Курбе в приступе ярости. — Ты пожалеешь об этом, мадам! Опусти меня, говорю!

Но рослая молодая покачала головой.

— Нет-нет, мой малыш! — смеялась она. — Ты не можешь так легко бросить свою жену! О, в медовый месяц я буду носить тебя на руках!

— Опусти меня! — кричал он снова. — Разве ты не видишь, что они смеются надо мной?

— А почему бы им не смеяться, моя маленькая обезьянка? Пусть смеются, если хотят, но я тебя не отпущу. Я так и буду нести тебя до фермы, прямо на плече. Такого еще ни одна жена не делала, а если кто попытается повторить — испытает определенные трудности!

— Но ферма находится довольно далеко отсюда, моя Жанна, — сказал Симон Лафлёр. — Ты сильна, как буйвол, а он всего лишь мартышка. Но я ставлю бутылку бургундского, что ты его не донесешь.

— Идет, Симон! — крикнула молодая, блеснув белоснежными зубами. — Ты проиграешь пари. Клянусь, что смогу пронести мою маленькую обезьянку от одного конца Франции до другого!

Жак Курбе больше не сопротивлялся. Он сидел прямо на широком плече своей новой жены. С пылающего пика слепой страсти он ринулся в бездну холодной ненависти. Его любовь умерла, и из ее праха рождались совершенно неземные злые чувства.

— Пошли! — резко завопила молодая. — Я ухожу. Симон и остальные, идемте, и увидите, как я выигрываю пари.

Всей толпой они вышли из палатки. Полная яркая луна висела в небе, указывая дорогу прямо через луга, точно как пробор в жирных черных волосах Симона Лафлёра. Молодая, все еще державшая крошечного жениха на плече, ступая вперед огромными шагами, разразилась песней. Гости свадьбы плелись за ней следом. Некоторые двигались очень неуверенно. Гриффо, человек-жираф, печально пошатывался на своих длинных тонких ногах. Папа Копо в одиночестве шагал позади всех.

— Что за странный мир! — бормотал он, стоя у входа в палатку и взирая на них круглыми голубыми глазами. — О, с этими ребятами иногда так тяжело… так тяжело.

III

Со дня свадьбы Жанны Мари и Жака Курбе минул год. Цирк Копо снова остановился в Рубе. Уже вторую неделю крестьяне, жившие в милях вокруг, собирались на представление человека-жирафа Гриффо, гиганта Эркюля Гиппо, женщины-волчицы мадемуазель Люпа, мадам Самсон с ее удавами боа и знаменитого жонглера мистера Жегонгле. Каждый из них ощущал личную ответственность за посещаемость цирка.

Симон Лафлёр сидел в своей комнате в «Следе Вепря». На нем не было ничего, кроме красного трико. Его могучий торс, обнаженный до пояса, блестел от масла. Он нежно растирал бицепсы какой-то сильно пахнущей жидкостью.

Внезапно с лестницы послышались тяжелые шаги. Симон Лафлёр поднял взгляд. Угрюмость исчезла с его лица, освободив место сверкающей улыбке, одержавшей столько побед над сердцами акробаток.

— Ах, это Марсель! — сказал он сам себе. — Или, может, Роза-англичанка. Или нет, это маленькая Франческа, правда, она ходит куда тише. Ладно, неважно — кто бы это ни был, я приму ее!

Тяжелые шаги звучали уже из зала, а мгновение спустя остановились за дверью. К нему робко постучали.

Сверкающая улыбка Симона Лафлёра стала шире. «Возможно, нужно поощрить новую поклонницу», — подумал он и сказал вслух:

— Войдите, мадемуазель!

Дверь медленно покачнулась, и посетительница предстала ему. Это была высокая, худощавая женщина, одетая по-крестьянски. Ветер сдул волосы ей на глаза. Она подняла огромную руку, всю в трудовых мозолях, смахнула волосы со лба и внимательно посмотрела на наездника.

— Помнишь меня? — спросила она.

Две складки недоумения появились над римским носом Симона Лафлёра, и он медленно покачал головой. Знававший столько женщин в свое время, сейчас он растерялся. Было ли прилично спрашивать о подобном мужчину, который уже не был мальчиком и успел пожить? Женщины могут значительно меняться даже за короткое время! Сейчас это мешок с костями, но когда-то он вполне мог быть ему желанен.

Parbleu[7], судьба ведь творит чудеса! По взмаху волшебной палочки красивые женщины превращались в свиней, драгоценные камни — в булыжники, шелка и кружева — в пеньковые веревки. Прекрасный юноша, танцевавший сегодня на королевском балу, завтра мог танцевать еще задорнее на висельном дереве. Смысл в том, чтобы жить и умереть с набитым пузом. Можно ли понять такую жизнь?

— Ты не помнишь меня? — снова спросила она.

Симон Лафлёр снова покачал головой с прилизанными черными волосами.

— У меня плохая память на лица, мадам, — вежливо произнес он. — Моя беда в том, что вокруг так много красивых лиц.

— Ах, но ты должен помнить, Симон! — со всхлипом воскликнула женщина. — Мы были так близки, ты и я. Ты не помнишь Жанну Мари?

— Жанна Мари! — вскричал наездник. — Жанна Мари, вышедшая замуж за мартышку при имении? Вот это да! Мадам, так вы…

Он замолчал и уставился на нее с открытым ртом. Пронизывающий взгляд его черных глаз опускался вниз от пучков влажных, растрепанных волос, задержавшись на ее худощавом лице, и, наконец, остановился на толстых сапогах из воловьей кожи, покрытых слоями деревенской грязи.

— Быть этого не может! — наконец проговорил он.

— Но я в самом деле Жанна Мари, — ответила женщина, — или то, что от нее осталось. Ах, Симон, какую жизнь он мне устроил! Я жила как вьючное животное! Не осталось такого стыда, которого он не заставил бы меня перенести!

— О ком ты говоришь? — спросил Симон Лафлёр. — Ты же не о своем карманном муже — карлике Жаке Курбе?

— Ох, о нем, Симон! Увы, он сломал меня!

— Тот человек-щепка?! — наездник воскликнул с тихим смешком. — Как? Это невозможно! Как ты однажды сказала, Жанна, ты могла бы расколоть его череп пальцами, как гикори!

— Так я когда-то думала. О, я не знала его, Симон! Я думала, что могу делать с ним все, что пожелаю, потому что он мелкий. Казалось, я выхожу замуж за пигмея. «Я буду разыгрывать «Панч и Джуди»[8] с этим маленьким человечком», — говорила я себе. Симон, представь себе мое изумление, когда он сам стал играть «Панч и Джуди» со мной!

— Но я не понимаю, Жанна. Ведь ты в любой момент могла заставить его повиноваться!

— Возможно, — уныло согласилась она, — но этого не скажешь о Сент-Эсташе. С самого начала этот волкоподобный пес возненавидел меня. Когда я слишком резко отвечала его хозяину, он показывал зубы. Однажды, еще вначале, я занесла руку, чтобы ударить Жака Курбе, но он тут же вцепился мне в горло и разорвал бы на куски, если бы карлик не отогнал его. Я сильная женщина, но волк мне не по зубам!

— А как насчет яда? — спросил Симон Лафлёр.

— О да, я тоже думала отравить его, но бесполезно. Сент-Эсташ не ел ничего, что я ему давала, и карлик заставлял меня первой пробовать все, что я ставила перед ним и его собакой. Я не смогу отравить их, пока сама не захочу умереть.

— Бедная моя! — с сожалением произнес наездник. — Я начинаю понимать, но лучше сядь и расскажи мне все. Мне очень неожиданно видеть тебя после того триумфального шествия с женишком на плече. Ты должна начать с самого начала.

— Все и случилось из-за того, что я принесла его на плече. Теперь я вынуждена так страдать, — сказала она, усаживаясь на единственный стул в комнате. — Он никогда не простит мне оскорбления, которое, говорит, я ему нанесла. Помнишь, я похвалилась, что смогу пронести его от одного конца Франции до другого?

— Помню, Жанна.

— Так вот, этот мелкий демон подсчитал точное расстояние в лигах. Каждое утро, будь то дождь или солнце, мы выходим из дому — он на моей спине, и пес рядом у ног, — и я шагаю по пыльным дорогам, пока мои колени не задрожат от усталости. Если я слишком замедлю шаг, если споткнусь, он подгоняет меня своими жестокими маленькими золотыми шпорами, а Сент-Эсташ кусает меня за лодыжки. Когда мы возвращаемся домой, он вычитает пройденные лиги из расстояния, как он говорит, от одного конца Франции до другого. Сейчас пройдено полпути, а во мне уже не так много сил, Симон. Взгляни на мои сапоги!

В доказательство она подняла ногу. Подошвы сапог были стерты. Среди дорожной грязи, покрывавшей ее ногу, Симон Лафлёр заметил синяк.

— Это уже моя третья пара, — хрипло продолжила она. — Теперь он говорит, что кожаная обувь слишком дорогая, и мне придется ходить босиком.

— Но почему ты миришься с этим, Жанна? — сердито спросил Симон Лафлёр. — Ведь у тебя есть карета и слуги, тебе не нужно ходить вообще!

— Карета и слуги были вначале, — сказала она, вытирая руками слезы, — но они не пробыли и недели. Он отправил слуг по делам и продал карету за бесценок. Больше ему и его псу не служит никто, кроме меня.

— А соседи? — не сдавался Симон Лафлёр. — Ведь ты могла бы пожаловаться им!

— У нас нет соседей. Ферма стоит отдельно от всех. Я бы бежала оттуда много месяцев назад, если бы могла уйти незамеченной, но они непрестанно за мной следят. Однажды я попыталась, но не прошла и лиги, как пес уже кусал меня за лодыжки. Он вернул меня на ферму, и весь следующий день мне пришлось таскать маленького изверга на себе, пока я не упала в полном изнеможении.

— Но сегодня ты сбежала?

— Да, — сказала она, быстро и испуганно оглянувшись на дверь. — Сегодня я ускользнула, пока они оба спали. Я знаю, ты защитишь меня, Симон. Ради того, что мы когда-то значили друг для друга. Попроси Папу Копо снова принять меня в цирк, и я буду вкалывать, пока не изотру руки до костей! Спаси меня, Симон!

Жанна Мари больше не могла сдерживать всхлипы. Они вырывались из ее горла, она задыхалась и не могла говорить дальше.

— Тише, Жанна, — успокаивал ее Симон Лафлёр. — Я сделаю для тебя все, что в моих силах. Завтра я поговорю с Папой Копо. Конечно, ты уже не та женщина, что была год назад. Ты состарилась с тех пор, но Папа Копо наверняка найдет для тебя работу.

Он замолчал и пристально поглядел на нее. Она сидела на стуле, и ее лицо даже под слоем грязи было болезненно белым.

— Что тревожит тебя, Жанна? — спросил он, на миг затаив дыхание.

— Тихо! — сказала она, приставив палец к губам. — Слушай!

Симон Лафлёр не слышал ничего, кроме дождя, барабанившего по крыше, и ветра, качавшего деревья. Казалось, необычайная тишина заполнила «След Вепря».

— Ты и сейчас не слышишь? — ровно дыша, спросила она. — Симон, это внутри, на лестнице!

Наконец менее чуткий слух наездника уловил звуки, услышанные его подругой минутой раньше. Эти размеренные шаги на лестнице было трудно отличить от капающего с крыши дождя, но они приближались с каждой секундой, становясь все более слышимыми.

— О, спаси меня, Симон! Спаси! — вопила Жанна Мари, бросаясь к его ногам и обнимая колени. — Спаси меня! Это Сент-Эсташ!

— Не может этого быть, женщина! — гневно проговорил наездник, но тем не менее поднялся. — В мире много собак. На второй лестничной площадке живет слепой парень с собакой. Наверняка ты слышишь именно ее.

— Нет-нет, это шаги Сент-Эсташа! Господи, если бы ты прожил с ним год, ты бы тоже их узнал! Закрой дверь и запри ее!

— И не подумаю, — презрительно сказал Симон Лафлёр. — Думаешь, меня так легко испугать? Если это тот волкоподобный пес, тем хуже для него. Он будет не первой дворнягой, которую я задушу этими самыми руками!

Топ-топ, топ-топ — уже на второй лестничной площадке. Топ-топ, топ-топ — теперь в коридоре, они приближались быстро. Топ-топ — вдруг все остановилось.

На миг воцарилась бездыханная тишина, а потом в комнату рысью ворвался Сент-Эсташ. На спине у него Жак сидел, как это часто бывало на арене цирка. В руке он держал маленькую шпагу. Глаза-пуговки, казалось, отражали ее стальной блеск.

Карлик остановил собаку посреди комнаты и мгновенно заметил лежащую ничком фигуру Жанны Мари. Сент-Эсташ тоже, казалось, успокоился, увидев ее. Жесткая шерсть на его спине встала дыбом, он показал длинные белые клыки, и его глаза засверкали, словно два уголька.

— Вот я и нашел вас, мадам! — наконец проговорил Жак Курбе. — Как прекрасно, что у меня есть боевой конь, способный взять след врага и выследить его. Без него я бы испытал трудности, пытаясь найти вас. Но что ж, игра окончена. Я застал вас с любовником!

— Симон Лафлёр мне не любовник! — всхлипывала она. — Сегодня я вижу его в первый раз со дня нашей свадьбы! Клянусь!

— Этого раза достаточно, — безжалостно проговорил карлик. — Неуклюжий лошадник должен быть наказан!

— О, пожалейте его! — умоляла Жанна Мари. — Не причиняйте ему вреда, прошу вас! Он не виноват в том, что я пришла…

Но в этот миг ее заглушил хохот Симона Лафлёра.

— Ха-ха! — смеялся он, держась руками за бедра. — Ты накажешь меня? Nom d’un chien[9]! Не применяй ко мне свои цирковые трюки! Ты, мальчик-с-пальчик, приехавший верхом на спине собаки, точно блоха. Убирайся из моей комнаты, пока я не раздавил тебя. Прочь, исчезни!

Он сделал паузу, набрал воздуха в грудь, так что она стала похожа на бочку, надул щеки и сильно выдохнул на карлика.

— Сдувайся, насекомое, — проревел он. — Не то каблуком раздавлю!

Весь этот поток оскорблений Жак Курбе не шевелился. Он ровно сидел на спине Сент-Эсташа, опустив шпагу себе на плечо.

— Вы закончили? — проговорил он наконец, когда брань Симона Лафлёра иссякла. — Замечательно, мсье! Приготовьтесь к кавалерии! — Он помедлил мгновение, а потом добавил высоким чистым голосом: — Сент-Эсташ, взять его!

Собака пригнулась и в следующую секунду прыгнула на Симона Лафлёра. У наездника не было времени увернуться ни от нее, ни от ее маленького хозяина. Через миг он был в мертвой хватке. Чудовищный момент.

Симон Лафлёр, сильный мужчина, оказался отброшен этим неожиданным прыжком. Челюсти Сент-Эсташа сомкнулись на его правой руке, прокусив ее до кости. Мгновение спустя карлик, все еще цепляясь за спину пса, вонзил в распростертое тело наездника шпагу.

Симон Лафлёр отчаянно сопротивлялся, но все тщетно. Он ощущал зловонное дыхание собаки, сдавливающей его шею, и жалящее, как оса, лезвие карлика, на этот раз попавшее в смертельную точку. Конвульсивная дрожь сотрясла его тело, и он перекатился на спину. Цирковой Ромео был мертв.

Жак Курбе вытер шпагу шелковым платком, слез с песьей спины и подошел к Жанне Мари. Она все еще прижималась на полу. Глаза ее были закрыты, руки закрывали голову. Карлик властно схватил ее за широкое плечо, которое так часто таскало его на себе.

— Мадам, — сказал он, — сейчас мы можем возвращаться домой. Впредь тебе следует быть осторожнее. Ma foi, это не по-джентльменски — резать горло лошадникам!

Она поднялась на ноги, словно дрессированное животное, услышавшее команду.

— Хочешь, я понесу тебя? — произнесла она своими мертвенно-бледными губами.

— А это мысль, мадам! — пролепетал он. — Я и забыл о нашем маленьком пари. Ах да! Стоит вас поздравить, мадам! Вы преодолели около половины дистанции.

— Около половины дистанции, — повторила она безжизненным голосом.

— Да, мадам, — продолжал Жак Курбе. — Полагаю, вы станете послушной женой к тому времени, когда пройдете всю дистанцию.

Он сделал паузу и задумчиво добавил:

— Вот уж удивительно, как быстро можно изгнать бесов из женщины с помощью шпор!

* * *

Папа Копо проводил праздничный вечер в «Следе Вепря». Выйдя на улицу, он увидал три знакомые фигуры впереди: высокую женщину, крошечного мужчину и пса со стоячими ушами. Женщина несла мужчину на плечах, а пес шел следом.

Хозяин цирка остановился и проводил их взглядом. Его глаза округлились в детском изумлении.

— Неужели такое возможно? — прошептал он. — Да, пожалуй! Три старых друга! А как Жанна несет его! Но ей не стоит подшучивать над Жаком Курбе! Он такой чуткий, но, увы, один из тех, кого все время обижают!

Перевод — Артём Агеев

Примечания

1

71 сантиметр.

2

Афинский политический деятель, поэт, один из «семи мудрецов» Древней Греции.

3

Уверен (фр.).

4

Мой дорогой (фр.).

5

Маленькая конфета или леденец.

6

Род североамериканского орешника.

7

Ей-богу (фр.).

8

Кукольное уличное представление.

9

Проклятие! (фр.).

Content

Роббинс Тод Шпоры

Тод Роббинс «Шпоры» Tod Robbins «Spurs» (1923)

Примечания