Саверен Рэйв

Шиповник и Ворон

Пролог

Просыпаюсь с трудом, выныриваю из липкого теплого мрака и расклеиваю слипшиеся веки. Глаза режет светом, так что приходится прикрыть их ладонью и не делать резких движений. Голова — бочка с маслом, а со дна тяжело поднимаются к поверхности крохотные мысли-пузырьки. Они лопаются где-то у висков и растекаются вязкой горячей волной тупой боли, чтобы стянуться в противный пульсирующий узелок в затылке.

Во рту неприятная горечь, а в руках такая слабость, будто я две недели провалялась в лазарете.

Приподнимаюсь на смятой простыне и понимаю, что на мне ни клочка одежды.

Вообще. Ноль. Ничегошеньки.

Пытаюсь вспомнить, что же было вчера, но в голове провал размером с лунный кратер.

Кажется, я пила. Много и жадно. С вдохновением, самозабвенно, как могут пить только люди на грани отчаянья.

Хотела забыться, и вот вам результат.

Сажусь на постели.

Как ни странно, я оказалась в постели, да.

Вот только это не моя постель, готова руку дать на отсечение. Поворачиваю голову и застываю каменным изваянием.

— Срань. Господня, — чеканю слова и рассматриваю двоедушника. Он закинул руки за голову и мирно спал.

Зажмуриваюсь до красных кругов под веками и медленно открываю глаза.

Ничего не меняется: двоедушник все так же лежит рядом, чуть повернув голову в сторону окна, откуда на умиротворенное лицо льется красноватый свет восхода. Каштановые волосы растекаются по подушке, скрывают часть лица, а мощная грудь мерно поднимается и опадает.

На смуглой коже отчетливо проступают красные царапины и пара капель запекшейся крови.

Жар бьет по щекам наотмашь, прокатывается по телу маковым румянцем обжигающего стыда.

Скатываюсь на пол, затравленно осматриваюсь и вижу в углу полотенце. Укутываюсь в него, как в броню, и вцепляюсь пальцами в волосы. Виски сдавливает тяжелый невидимый обруч, и боль бьет под колени.

— Как же это я?! — шиплю сдавленно. — Мы что…мы того…?

Медленно возвращаюсь к постели и откидываю уголок покрывала. Замечаю несколько капель крови на простыне и тихо скулю. Не от страха, нет.

От злости на себя.

И на двоедушника, что воспользовался ситуацией!

— Пить надо меньше, — бормочу под нос. — А вдруг он не воспользовался? Вдруг ты сама предложила?

Дура-дура-дура!

Неделю его знаешь, толком не разговаривали даже!

Господи, я же повела себя как…как…

— Как шлюха, — выдыхаю и шарю взглядом по комнате, но одежды нигде нет. Только на кресле с высокой спинкой повисла мужская рубашка. Хватаю ее и натягиваю остервенело, едва не рву по швам, впиваюсь ногтями в подол и закусываю губу.

Запах крепкого чужого тела укутывает плотным коконом, а в животе скручиваются горячие узлы.

Прочь! Бежать надо. Немедленно! Пока он не проснулся, пока не пришлось открывать рот и что-то говорить. Оправдываться, сгорать от стыда.

Терпеть взгляд, полный отвращения…

Нет, не хочу! Я просто не вынесу.

Касаюсь панели у двери и выскальзываю в коридор, а через секунду из груди вырывается истеричный смешок, когда понимаю, что наши номера — соседние.

— Гостиницу придется поменять…

***

Расхаживаю по комнате загнанным зверем, а ворон радостно каркает в уголке. По-идиотски повиснув на шторе головой вниз, он смотрит пристально и насмешливо, сверкает желтыми глазищами. Я же занимался истязанием: рвал волосы на голове.

Когда проснулся, то осознание пришло не сразу, а вот потом…

Идиот. Животное!

— Ты меня почему не остановил, жопа пернатая?! — рычу на ворона, злюсь и нервничаю. Но что он мог сделать? Ничего.

Ни-че-го!

Да и не захотел бы он. Сам же девушку выбрал, в мои мысли ее вплел накрепко.

И я ничего не мог противопоставить мягкой манящей отзывчивости, что Ши бросила мне в лицо. Лучше бы пулю в лоб вогнала! Только закрутила все, затянула узел, ворвалась в мой крохотный мирок рыжим ураганом.

Теплая, ласковая, совсем другая, не похожая на себя настоящую. Одурманенная алкоголем, обнаженная как душой, так и телом. Слишком большое искушение.

А что нужно делать с искушениями, чтобы они не терзали?

Правильно. Поддаваться им.

И я поддался. Нырнул в омут с головой: был груб, даже жесток, а она все принимала, как данность, ни разу не сказала «нет» или «хватит». Только царапалась сильнее и, кажется, смеялась, будто не верила, что все это — настоящее. Оставляла на коже отметины и укусы, подавалась навстречу с таким ожесточением и отчаяньем, что похоть только сильнее скручивала бедра и несла вперед.

Ни секунды передышки и я так крепко с ней теперь связан, что хоть вой.

Идиот! Какого хрена поселился с ней по соседству? Другого места не нашел? Чувствовал же, что бежать надо, что девка под кожу забирается, в кости въедается кислотой и жаром.

Вот и пожинай плоды. Жуй тщательно, не подавись.

Ворон покачивается, цепляясь лапами за синтетическую ткань, а я запускаю пальцы в волосы и смотрю на развороченную страстью кровать.

Я даже не сразу понял, что она никогда…

С чем мне сравнивать? Все женщины попадали в мою постель с каким-то опытом, пусть даже минимальным, а тут…

— Какой же ты мудак, Герант. Самому от себя не противно?

Противно! Не то слово. Как дикарь ворвался в цветущий сад и истоптал его тяжелыми сапожищами. Оставил за собой только разрушения и холод. Даже не потрудился спросить, в порядке ли она. Отрубился, получив свою порцию удовольствия.

— Сбежит еще, дурочка, — бормочу тихо. — Нельзя это все так оставлять.

Шиповник

За неделю до…

Из-за грохота не слышу собственных шагов. Тону в ворсе пушистого ковра и едва не выбиваю дверь плечом, потому что нет ни времени, ни терпения. В нос бьет тяжелый горьких дух шалфея, полыни и пихты. Шторы отодвинуты в стороны и подвязаны, пропускают в комнату желтоватый теплый свет.

Упираюсь взглядом в спину главы Дома Знаний, застывшего у окна.

Болезненно-прямую, натянутую струной. Руки сцеплены за спиной, а пальцы нервно дрожат, цепляясь за манжеты рубашки. Север никуда не торопится. Наблюдает, как во внутреннем дворе стартует один из кораблей.

— Господин, мы должны уходить!

— Ты должна уходить, Ши, — поправляет он меня. — Я уже никуда не полечу.

Север медленно поворачивается и без стеснений распахивает ворот белоснежной рубашки, а я в ужасе отшатываюсь и прикрываю рот рукой, чтобы удержать вопль. Из-под ткани выглядывает красная бугристая полоса, что тянется от паха к горлу и обвивает его неровными лентами. На груди и животе вспучивается венозная сетка, будто невидимое растение пустило корни под бледной кожей.

— Убирайся, Ши, — голос Севера глух, а я едва разбираю слова из-за дребезжания стекол в окнах. — Скажи Буре, что нашла меня мертвым. Обвини камкери — им дурная слава не вредит. Или скажи, что я покончил с собой, — едкий смешок вырывается из его горла и сменяется протяжным хриплым кашлем.

— Вы же знаете, что он не поверит!

— Я заразу на борт не понесу. Разговор окончен, — Север повелительно взмахивает рукой, а я не могу выдавить ни слова. Должна подчиниться, но ноги не несут.

Подаюсь вперед, но наталкиваюсь на горящий взгляд серых глаз. Болезненный, обреченный.

— Я останусь с вами…

— Дура! — выплевывает с яростью, — пошла вон! Забыла, где твое место? Рядом с моим сыном! Не заставляй меня жалеть, Ши, что взял тебя в дом, что доверял и обучал, — он тянется к поясу и достает сциловый револьвер. Он заряжен, индикатор на боку горит красным. Выстрел сожжет меня на месте, — убирайся. У тебя еще вся жизнь впереди, — его голос на мгновение смягчается.

Мир мутнеет перед глазами, но я отступаю, давлю в себе желание броситься вперед и встретить пулю. Лучше так! Разве он не понимает…

— Пожалей меня, девочка моя, — шепчет Север. — Дай умереть достойно.

Над городом прокатывается новый сигнал тревоги, а во внутреннем дворе застывает серой статуей последний корабль.

Срываюсь с места и мчусь по коридору к выходу, не замечаю, как по щекам катятся горячие тугие капли и попадают в рот. Глотаю горькие слезы, падаю на колени, поскользнувшись на гладком мраморе ступеней, и острая боль прошивает до самой поясницы, но я подскакиваю на ноги и выбегаю во двор.

Навстречу мне протягивает руку Буря. Я не могу смотреть ему в глаза, потому что не защитила его отца. Не спасла от болезни.

Вваливаюсь в нутро корабля за мгновение до того, как дверь захлопывается. Упираюсь затылком в холодную стену и ловлю вопросительный взгляд мужчины. Секунда тишины, и он отворачивается. Все сам понимает, даже врать не нужно. Врубается кулаком в панель сбоку, сминая металл, шипит что-то и идет к кабине пилота.

Дает отрывистую команду стартовать.

***

— Что двоедушник делает на корабле? — грозно спрашивает Буря, когда «Зорянка» уже покинула планету и медленно двигалась в сторону подпространственного разрыва.

Он тычет пальцем в сторону высокого мужчины, стоящего у приборной панели рядом с навигатором. Сжимает челюсти, горделиво вскидывает голову, будто он здесь хозяин, выпячивает тяжелый подбородок и выпрямляется — хочет стать еще выше ростом.

Мужчина же чуть оборачивается и награждает Бурю слабой усмешкой — так улыбаются взрослые, столкнувшиеся с горячностью молодняка.

Я видела, что Буря готов вцепиться в кого угодно, только бы отвлечься от мысли об отце. Не могу сказать, что у них были теплые отношения. Буре предстояло встать во главе Дома Знаний, принять место Севера в Совете, его собственность, обязательства и права.

Его горячий, неуправляемый нрав — благодатная почва для конфликтов, и приходилось действовать жестко, порой жестоко.

Но Север был хорошим отцом и человеком…

Прикрываю глаза и сжимаю пальцами переносицу. Пояс с пистолетом и коротким клинком тянут вниз, от одежды несет гарью, пылью и кровью камкери. В висках пульсирует раскаленная кровь. Я устала, невыносимо измотана, но не имею права на отдых до тех пор, пока мы не доберемся до поместья Севера на Заграйте. Колючий ком тошноты подкатывает к горлу, когда вижу Севера и уродливые отметины на его теле. Воспоминания травят меня, прорастают в кишках терновыми узлами.

Спасательные корабли запрограммированы лететь на Заграйт. Только членов семьи Север решил вывезти с помощью Звездной гильдии и живых профессионалов, вроде капитана Бардо.

Перекатываю его имя на языке, чувствую непривычность.

Отклоняюсь назад, мечтаю опереться на прохладный металл стены, но чувствую чью-то ладонь на спине. Оборачиваюсь и вижу капитана, который участливо указывает на приземистое кресло, прямо возле панели навигации.

Он — высокий и сухощавый мужчина, затянутый в черную плотную куртку, перевитую тонкими ремешками. Пшеничные волосы стянуты на затылке в аккуратный хвост. Когда капитан улыбнулся, черты лица хищно заострились, а золотисто-карие глаза, обрамленные густыми светлыми ресницами, смотрели внимательно, насмешливо. В глубине зрачков смешались сталь и пламя.

— Присаживайся, Ши, ты же на ногах не стоишь.

Он так откровенно проигнорировал вопрос Бури, что я невольно хмыкаю и поспешно прячу улыбку. Позволяю подвести себя к креслу и помочь сесть.

Видит Справедливая Саджа — мне нужна минутная передышка. В голове медленно сформировался вопрос: откуда капитан мог знать мое имя? Не помню, чтобы Север водил настолько близкие знакомства с звездной гильдией, чтобы говорить о семье и приближенных.

Но задать я его не успела.

Буря покраснел от возмущения, яростно скрипнул зубами и подался вперед, к двоедушнику, который даже глазом не моргнул и продолжал что-то обсуждать с навигатором.

— Что на корабле делает это отродье?! — взорвался он и повернулся к капитану, положив руку на рукоятку револьвера.

Показушник. Он и стрелять-то толком не умел. Для красоты носил, чтобы выглядеть внушительно. Сын Севера давно привык командовать, но не решать что-то своими силами.

— Это «отродье» здесь работает, — спокойно ответил Бардо, поглаживая меня по плечу. Клянусь богами, мне показалось, что он сейчас предложит мне чай или плед, таким мягким было это прикосновение, — без обид, Герант.

— Что ты, Бардо, не переживай, — двоедушник широко ухмыльнулся, обнажив крепкие острые зубы.

Как у волка. Или у какой-нибудь хищной кошки. А глаза эти сумасшедшие: ярко-желтые — никогда таких не видела. И взгляд человека, уверенного в своем положении. Он здесь — дома, а мы — непрошеные гости.

Ты посмотри, Буря, посмотри, как он держится. Посмотри внимательно! Твой отец понял бы, что с таким человеком стоит договариваться, а не атаковать на полном ходу.

— А Ши понимает куда больше этого сосунка, — вдруг бормочет Бардо и ловит мой ошарашенный взгляд, — с Герантом действительно лучше договориться.

— Я уже от нее в восторге, — двоедушник отвешивает мне шутливый поклон, отчего темно-каштановые волосы падают на лицо, но не скрывают шального желтого блеска нечеловеческих глаз.

Буря же все больше мрачнеет, и мне кажется, что сейчас вокруг начнут потрескивать молнии. Он бросает на меня испепеляющий взгляд, ждет, что я вмешаюсь. Чего ты хочешь, Буря? Сам кашу заварил. Отец не учил тебя думать, а потом говорить? Учил, я точно знаю. И сейчас, на чужом корабле, зависимый от чужого расположения, ты бы лучше заткнулся, Саджа тебя разорви.

Я отвечаю ему совершенно безразличным взглядом и пожимаю плечами.

— Тебе не все равно, если ты спасен и летишь в нужном направлении?

Буря брезгливо морщится.

— Само присутствие двоедушника может принести неудачу! Сколько наших людей гибло после встречи с этими тварями? Если ты не забыла, то у нас таких вешали!

В груди забурлил крохотный котелок, расплескивая вокруг раскаленное раздражение, густо замешанное на глухой усталости. Сжимаю пальцами подлокотники кресла и чувствую, как на плече напрягается рука Бардо. Капитан молчит, и я прекрасно его понимаю. Все-таки Буря — человек, который войдет в Совет и будет плотно сотрудничать со Звездной гильдией.

Бардо не вольный стрелок, он подчиняется законам гильдии, а Буря злопамятен и мелочен. Может нажить капитану проблем.

Вступать в перепалку с зазнавшимся юнцом, облеченным властью — неразумно.

Я должна решать этот вопрос. Я — единственный человек, которого Север наделил достаточно властью, и Буря ее признал. Давным-давно, но признал. Законы и правила просто так не стираются из памяти, даже когда дом, где их чтили, разрушен.

Чуть поворачиваю голову и замечаю пристальный взгляд Геранта. Тяжелый, раскаленный и пытливый. Он пробирается под кожу, поглаживает нервы и рассыпается по мускулам жаркими колючками. Мне рядом с ним спокойно. Ничего в душе не вздрагивает, рука не тянется к пистолету, когда двоедушник двигается, не хочется отстраниться, когда он резко поднимает руку, чтобы отбросить назад непокорные волосы. Я не чую опасности. Знаю, что он, несомненно, может причинить вред, но не здесь и не нам.

На чьей я стороне?

Не нужны слова. Можно просто заглянуть в его глаза, чтобы мысли прочитать.

Медленно поднимаюсь, встаю к нему спиной. Это, наверное, единственный жест, каким я могу выразить свое доверие, а Буря, поняв, что поддержки не дождется, медленно наливается яростным багрянцем.

Я на голову ниже его ростом, вдвое легче, но сейчас во мне столько болезненной тоски и безразличия, что не страшно столкнуться с его яростью.

Нашего дома больше нет — разве Буря не понимает? Севера больше нет…

И мир уже не тот. Все поменялось.

— А ты не забыл, что твой отец не поддерживал такие меры? Чистота крови и души для него ничего не значили, — не замечаю, как повышаю голос, как стискиваю кулаки до острой боли в ладонях, — между прочим, Буря, тебе стоило бы вспомнить, что и во мне есть чужая кровь. И ты принял мою власть в Доме когда-то, а теперь говоришь мне о чистоте? Ты не забыл, что происхождение не спасает от камкери и их проклятья? И не забыл ли ты, что этот корабль должен доставить нас домой? Даже если им будут управлять порождения Яшана Яростного, мне будет плевать!

Буря открывает рот, но я не даю ему договорить.

— Просто сядь и…замолчи. Прояви уважение к выбору отца, хотя бы сейчас.

Буря фыркает и отступает, скрещивает руки на груди.

— Что еще я мог услышать от полукровки, — бросает презрительно и вальяжно разваливается в свободном кресле.

Потираю переносицу и сажусь на место. Расфокусированный взгляд блуждает по панели навигации и наталкивается на несколько размытых зеленоватых точек.

— Ваши друзья-камкери не собираются отставать, — хмыкает двоедушник.

Герант

«Пассажиры» у Бардо оказались колоритные. Мальчишка — дурень малолетний, возомнивший, что его власть хоть чего-то стоит. На «Зорянке» у него прав меньше, чем у хера собачьего, так что я искренне наслаждаюсь его негодованием и демонстративно не обращаю внимания на гневные вопли.

Перемазанный в крови и пыли, Буря пыжился так уморительно, что я не сдержал улыбки. А уж его тирада о том, что двоедушники приносят несчастья…

А еще мы приносим в жертву младенцев на растущую луну и проклинаем облысением, твою мать.

И этот мальчишка — приемник целого Дома? Это он займет место отца, что, по словам Бардо, был умелым воином и сильным правителем? Других кандидатов не нашлось?

Игнорирую его вопрос, вывожу из себя. Мне вообще не до этого, потому что в поле зрения попадает второй пассажир.

Ворон в груди встряхивается, поднимает голову и пронзительно каркает. Выбивает меня из колеи, потому что до этого почти никогда не реагировал на чужаков. Для ворона они не существовали.

Девушка сухощавая и высокая, вся скручена из прочных жгутов тренированных мышц. Лицо не выражает ничего кроме усталости и апатии.

Чувствую ее запах еще до того, как девчонка подходит и усаживается в кресло, предложенное Бардо. Ни кровь, ни пот, ни гарь не могут скрыть именно ее аромат.

Я малодушно радуюсь, что девка сидит достаточно далеко, потому что по коже бегут мурашки, а волосы на затылке становятся дыбом от терпкого запаха шалфея и темной переспевшей ежевики.

Он оседает на языке и перекатывается под нёбом, впрыскивает в кровь кислоту и болезненное возбуждение, вколачивает в сердце раскаленные гвозди.

Бардо что-то говорит, а я шутливо отвечаю, даже поклон этот дурацкий делаю, разряжаю обстановку. Никто не замечает, как сверлю друга яростным взглядом, а он только криво усмехается и нарочно подталкивает кресло ближе, заставляя меня отклониться и опереться руками на навигационную панель.

Сжать пальцы и стиснуть зубы до хруста эмали.

Ворон в груди беспокойно возится и царапается острыми когтями, коситься на незнакомку тяжелым взглядом. Встряхивается и сбрасывает сонное оцепенение. Чует мое волнение, рвется, норовит расколоть ребра широкими крыльями, но я давлю его, запираю внутри. Болезненно сглатываю и не дышу через нос.

Бросаю быстрые взгляды, выхватываю только отдельные черты.

Волосы — темная золотистая медь, подняты вверх и скручены на затылке в хвост, одежда пропиталась кровью и потом, а на загорелом лице, хищном и состоящем сплошь из крутых изломов и резких прямых линий, дерутся безжалостно усталость и решимость.

Такие же золотисто-медные брови вразлет сходятся к переносице, лоб рассекает упрямая морщинка. Вроде на вид ей не больше двадцати, но в уголках глаз уже первые тонкие лучики прорезались. На пухлой нижней губе след от укуса и запеклась капелька крови. Тонкие пальцы оглаживают рукоять револьвера на поясе.

Узкие бедра обвивает сциловый патронташ, а ноги, мать его, наверное, милю длинной. А я уже мысленно представляю, такая ли загорелая у нее кожа под одеждой, как и та, что на виду. Щиколотки тонкие, я бы с легкостью мог обхватить их руками.

Ворон беснуется, раскалывает голову протяжным воплем. Никто его не слышит, а я готов вцепиться пальцами в волосы и выть, только бы заглушить вездесущий шелест перьев, но буду полным идиотом, если и правда это сделаю. Не хватало еще, чтобы этот долбоклюй, спасенный наследник, только укрепился в своей вере, что двоедушники безумцы и нуждаются в уничтожении.

Ворон протяжно каркает, тянется к девушке, но я его одергиваю в последний момент.

Извини, приятель, но мне эти проблемы не нужны.

Сигнал тревоги отрезвляет, а Бардо уже в кресле пилота, рвется вперед.

«Зорянка» — совсем крошка, юркая, маневренная, мечта любого наемника, но сейчас она бессовестно уступала нападавшим в скорости.

— Придется прыгать прямо сейчас! — чеканит Бардо, а у меня мир крошится перед глазами от перегрузки. Девка пытается вскочить с кресла, но я жестко впечатываю ее в спинку, чтобы не дергалась. Ее спутник держится на ногах крепко, но заметно бледнеет, когда Бардо резко уходит вправо, к ближайшему подпространственному разрыву.

— Куда он ведет?

Это охренеть как важно! Прыжок вслепую мог угробить кого угодно, а шутки с подпространством так же опасны, как тыкать пальцами в мясорубку.

Бардо как-то совсем гаденько ухмыляется и бросается вперед, сжимая пальцы на штурвале.

Я даже закричать не успеваю, только чувствую, как мир расслаивается, как размазываются огоньки звезд по космической черноте и все пропадает, пока из кромешного мрака не выныривают серебристые нитки подпространственных струн. Одним щелчком Бардо выпускает «якорь», чтобы зацепить ближайшую струну и рвануть в неизвестность. Подальше от преследователей.

Шиповник

Кажется, что прошло всего несколько секунд, но тьма перед глазами теряет плотность, расслаивается и бледнеет, открывая взгляду желтоватые листья деревьев над головой и клочок бледно-голубого неба.

Поднимаюсь медленно, чтобы не закружилась голова и смотрю вниз. Ковер из желтых листьев совершенно сухой, похрустывает тихо, стоит только сжать несколько листков в кулаке.

Воздух вязкий и раскаленный: я вижу, как он колеблется перед глазами, а мир вокруг застыл в янтаре. Среди стволов ни единого движения, только пылинки лениво кружатся в солнечных лучах, вспоровших редкие кроны. В плотной куртке нестерпимо жарко и я тянусь к крючкам, чтобы расстегнуть одежку, но пальцы не слушаются, точно чужие. За спиной хрустят листья, и я резко оборачиваюсь, чтобы через мгновение сдавлено охнуть от боли в пояснице.

Проклятье!

— Очухалась? — двоедушник опускается на корточки, бесцеремонно запрокидывает мне голову и осматривает лицо, ощупывает пальцами затылок. Когда натыкается на шишку, я шиплю от тупой боли, но не пытаюсь отстраниться. Руки у мужчины холодные, точно горный ручеек и я льну к его ладоням в поисках облегчения, — жарко?

— Не то слово, — выдыхаю, и мне кажется, что воздух перед глазами идет волнами, как кисель.

Герант опускает руки к крючкам куртки и вопросительно смотрит, а я даже не думаю его останавливать. Только бы помог избавиться от этой душной брони.

— Ты не боишься, — он утверждает, а не спрашивает. Я же не могу понять, что его так смутило. Даже глаза как-то странно потемнели, как море перед бурей.

— Нет. А должна?

— Незнакомый мужчина, в лесу, хрен знает где, «проклятое отродье», как сказал твой дружок. Он, кстати, в отключке, и капитан сейчас занят. Ситуация не располагает к доверию, тебе не кажется?

— Ты же не думаешь, что я револьвер для красоты ношу?

Его губы растягиваются в усмешке, обнажая острые зубы, а пальцы поддевают первую пуговицу. Я завороженно рассматриваю аккуратную густую бороду, на которую почему-то не обратила внимание раньше. Мужчины дома всегда были гладко выбриты, а Герант больше походил на какого-нибудь варвара из сказок.

— Я могу тебя обезоружить.

Вторая пуговица. По спине прокатывается крупная дрожь, но страха нет. Герант играет со мной. Отчего-то эта беседа его веселит, но я не понимаю почему. В самом деле, кто в здравом уме будет говорить о таких вещах с полукровкой?

Даже самый последний извращенец побрезговал бы насиловать такую добычу.

— Если тебе яйца не дороги.

Он раскатисто смеется и возвращается к крючкам. Пальцы двигаются умело и быстро, высвобождая меня из плотной ткани, стаскивают куртку с плеч. Я остаюсь в облепившей тело белой майке и вздыхаю с облегчением. Смотрю на Геранта и хочу поблагодарить, но он поспешно встает и отворачивается. Я только успеваю заметить, как мужчина тяжело сглатывает.

— Что с Бурей?

Он медлит с ответом и неопределенно указывает куда-то в сторону.

— Головой приложился, — его голос хриплый, будто двоедушник песка наглотался, — но ничего. Мозгов там все равно было немного.

— Буря может быть…благоразумным, — поднимаюсь на ноги и прислушиваюсь к телу. Ничего серьезнее пары ушибов и небольшого растяжения. Заживет. Благо хоть руки в порядке, а то револьвер действительно бы остался висеть на поясе для красоты. — Только очень редко этого хочет.

Поворачиваюсь к кораблю и тихо присвистываю. «Зорянка» вкопалась в листья брюхом и упиралась носом в толстый ствол. За ней вдаль тянулась широкая просека поваленных обугленных деревьев.

— Повреждения?

— Почти никаких, нам повезло, — я кожей ощутила, как Герант встал рядом, почти касаясь меня плечом. — Но Бардо израсходовал весь запас топлива на этот прыжок. Если хотим взлететь, то нам нужны топливные элементы.

— Топливо? — я удивленно вскидываю брови и поворачиваюсь к нему, — здесь?! И вообще, где мы?

— Мы возле Тау Кита, — говорит он так, будто для меня это что-то значит. Заметив мое замешательство, Герант запускает пальцы в волосы и слабо усмехается, — я и забыл, что ты дальше своей птичьей клетки не летала, — кашлянув он продолжил, — это бывшая колония Земли, название я давно забыл. На данный момент — непригодна для жизни и брошена лет тридцать назад.

— Непригодна? Почему?

Герант пожал плечами.

— Ничего особенного. Местная флора безжалостно изничтожила поселенцев и их оборудование.

Я поежилась и придвинулась ближе к двоедушнику. Рука сама собой легла на рукоять револьвера.

— Ты хочешь сказать, что деревья здесь…живые?

— Я хочу сказать, — он внезапно наклоняется, и почти прижимается губами к моему уху, — что почти все растения здесь живые, Ши.

Я невольно делаю шаг в сторону, а Герант сверлит меня тяжелым взглядом. Отворачивается и говорит что-то в пустоту, касается груди и всхлипывает, будто ему больно. Протяжное карканье надрезает окружающую тишину невидимым ножом, а на плечо двоедушника забирается зеленоватый клубок дыма, из которого медленно показывается голова, а затем и тело ворона.

Птица встряхивается, расправляет внушительные крылья и каркает снова, да так, что листья вот-вот полетят с деревьев желтым дождем.

Перевернувшись, ворон вперивает в меня внимательный взгляд ядовито-желтых глаз и смешно склоняет голову на бок. Переступает с лапы на лапу и срывается вниз, чтобы через секунду застыть на моем плече.

Меня парализует от жуткого предчувствия, что птица вот-вот ударит в глаза, и я невольно сжимаюсь. Ворон выглядит огромным, в солнечном свете лоснятся чернотой гладкие перья, а клюв, к моему изумлению, отливает серебром, будто выточен из металла. Так же, как и острые когти, впившиеся в кожу до плотных кровавых капель.

Массивная голова утыкается в мой лоб и трется о щеку. Ворон ластится, как домашняя кошка и настойчиво требует ответной ласки.

— Ты ему нравишься, — говорит Герант, и я не могу понять, почему в его глаза так много огня и горечи одновременно.

— Странно это, — бормочу под нос и робко поглаживаю птицу по спине.

Впрочем, воронам я и должна нравиться. Они же любят сидеть на пугалах.

Герант

Я чувствую прикосновение к коже даже на расстоянии. Ворон услужливо делит со мной и тактильные ощущения тоже, издевается, поглядывает насмешливо, а мне выть охота от этого его выбора и осознания, что ни на что не влияю.

У двоедушников «все сложно». Вообще всегда. Иногда двум подселенцам удается ужиться в одном куске мяса и не разорвать его на части внутренними конфликтами.

Иногда двоедушники сходят с ума.

Их рассудок расслаивается, как сливочное масло на сковороде, растекается чернильными пятнами безумия. Животное и человек теряют точки соприкосновения навсегда, а тело медленно видоизменяется, не в силах выдержать вражды двух господ.

Их отлавливают и пристреливают, как дикарей, потому что разума там — три капли и никаких ограничителей. Изуродованные ненавистью и болью твари не брезгуют человечиной и однажды утрачивают человеческий облик, способность говорить, воспоминания и собственную личность.

Двоедушники к одиночеству привычны, но иногда все складывается иначе.

Животные могут выбрать спутника, по каким-то только им ведомым особенностям. Как говорят двоедушники: схожее нутро зовет их. Притягивает, как магнит может притянуть металлическую стружку.

Это не старая сказка об истинной паре, какими любят зачитываться малолетние девчонки и томно вздыхать под светом луны на сотне разных планет.

Выбор — это родство.

Это «якорь» корабля и струна подпространства, что тянутся друг к другу, чтобы в бушующем мраке добраться до нужной планеты.

Выбор — не приговор. Я могу сопротивляться влиянию ворона, даже, наверное, смогу ему объяснить, что мне все это нахрен не нужно, твою мать!

Не нужно, как же! То-то ты папочку заботливого из себя строишь. Раздеться ей помог, голову ощупал, о самочувствии спросил. Не насрать ли тебе, Герант?! Ты с ума сошел? Через три дня ты должен быть на Заграйте и взяться за новое дело! Лишний груз хочешь прихватить? И не твоего это поля ягода. Она — личная охрана того заносчивого выродка, что станет частью большого и грозного Совета. Зачем тебе эти проблемы?

Зажмуриваюсь и затылком чувствую изучающий взгляд Ши.

И сглатываю с трудом, когда перед глазами проплыло окровавленное лицо Анны. Бледное, исполосованное когтями, изуродованное.

Отважная воительница, сильная и смелая женщина, лучшая. Напарник, друг и возлюбленная. Воин, что не вынес тягот пути. И мои руки в ее крови по локоть.

Вольные стрелки должны оставаться вольными. Во всех смыслах.

— Ты в порядке?

Вздрагиваю всем телом и резко поворачиваюсь, а Ши сдавленно охает и отступает на шаг назад. Цепляется ногой за какую-то долбаную корягу, и я едва успеваю удержать ее за локоть и дернуть на себя. Ворон кричит и взмывает в небо, а пряди медно-золотых волос цепляются за крылья и несколько мгновений покачиваются во влажном жаре воздуха, как праздничные ленты.

Запах шалфея бьет меня по лицу наотмашь, раскаленным топором врезается в висок и мир мигает, точно кто-то забыл поменять испорченную лампочку. Узкие ладони упираются в грудь, а пытливый взгляд ввинчивается в меня сотней гвоздей, приколачивает к месту и выбивает воздух из легких. Кажется, я раскалился до миллиона градусов по Цельсию и вот-вот сорвусь с цепи.

Так мало мне надо. Всего одно хреново прикосновение напрочь срывает с меня тонкий слой цивилизованной шелухи! Пальцы покалывает, и руки сами тянутся к ее лицу, скользят по обметанной загаром коже, очерчивают скулы, а в серых глазах — ни грамма страха.

— Что ты делаешь? — такой простой вопрос.

Действительно. Какого хера я делаю?

Блять, Ши, просто достань пистолет и пристрели меня!

С трудом отрываю от нее взгляд и поднимаю голову, чтобы в следующую секунду вырвать из крепежа на бедре оружие. Дробовик у меня складной и приводится в боевой режим лишь одним плавным движением кисти. Ши даже обернуться не успевает, как грохает выстрел и резвая плеть дерева, решившая полакомиться незваными гостями, вспыхивает, как промасленная тряпка, и опадает на землю горящими лохмотьями.

Девушка что-то выкрикивает на незнакомом языке, а я мысленно ставлю десять пластинок золотого сцила, что это отборное ругательство. Чувствую прямо, как в стороны от нее расходится волнами удивление, гнев и досада.

Тонкая рука тянется к револьверу, но опасность миновала. Пока что.

Она удивленно моргает, рассматривает толстую гибкую ветку и тяжело сглатывает, как-то робко и осторожно проводит рукой по шее, ощупывает кожу. Представляет, наверное, как эта дрянь с легкостью отделяет голову от тела.

— Ты не шутил, — ее судорожный вдох колеблет жаркий воздух перед лицом и медную прядь волос. Я невольно пробегаю взглядом по острым углам выпирающих позвонков и застываю, когда глаза наталкиваются на два грубых рубца, пропахавших лопатки Ши.

Меня не колышут чужие шрамы, я и сам ими покрыт в той мере, когда это переходит из разряда «украшение» в разряд «много выпендриваешься во время боя».

Но тут меня тряхнуло, как от удара током. Прямо подбросило, стоило только представить, как кто-то грубо корежит и уродует нежное тело.

— Я никогда не шучу, — голос ничем меня не выдает, но она чувствует взгляд. И сжимается, словно ждет удара или насмешки.

Это такой детский и колючий жест, что я невольно тянусь к ней, но вовремя отдергиваю пальцы, когда Ши оборачивается.

— Глаза не поломай, — бросает воинственно, выпячивает острый подбородок и прячет спину, чтобы я не мог ничего рассмотреть. Влажная майка натягивается, очерчивая маленькую грудь, но для Ши скрыть «уродство» важнее.

— Герант! — голос Бардо выводит меня из оцепенения, и я оборачиваюсь.

Друг выглядит помятым, даже разбитым. Шутка ли, посадить корабль почти без потерь после неудачного прыжка. Шанс один на миллион.

— Нашел девчонку, — Бардо вздыхает с облегчением, а я думаю, что его могло связывать с этой колючкой. Кажется, он хорошо знал ее погибшего хозяина, — топливо по нулям, нужно искать склад.

— Здесь?

— Нет, на орбите, дурень, — морщится Бардо и закатывает рукава куртки, — здесь, конечно! Это же бывшая колония. Тут должен быть неприкосновенный запас на экстренный случай.

— Он может и был, — складываю дробовик и цепляю его на бедро, а Ши неотрывно следит за моими манипуляциями с оружием. Когда мы сталкиваемся взглядами, я криво усмехаюсь, а она вспыхивает и отводит глаза в сторону. Румянец растекается не только по щекам, но и по шее, даже проступает пятнами на угловатых крепких плечах.

Любопытство убивает, детка. Не провоцируй лучше, пока я еще держу себя в руках.

— Вот только тридцать лет прошло, — заканчиваю мысль и проверяю, на месте ли клинок для ближнего боя.

— Или ищем склад, или будем сидеть здесь до прибытия спасательного корабля от гильдии. А ты знаешь, что они ребята неторопливые.

— И сколько ждать?

— Пять-шесть дней.

— Гадство! — скрещиваю руки на груди и смотрю на деревья вокруг.

Торчать среди плотоядных веток несколько дней? Или попытаться добраться до топлива?

Нет, сидеть на месте — это определенно не мой вариант. И если не попаду на Заграйт в срок, то денег мне не видать. Кулганцы — отвратительные зануды. Вовремя не отчитался и все! Прощайся с наградой.

Какого хрена я только согласился на предложение Бардо?!

Доберемся вовремя, уверял он. Ты даже заметить ничего не успеешь, говорил он.

Простое задание, смеялся он.

Простое, как же! Вон оно, с ноги на ногу переминается и рассматривает из-под густых ресниц. Колючка. Ши.

От «шиповник» что ли?

— Ладно. Карта хоть есть?

— Очень приблизительная, — Бардо бросает мне планшет величиной с ладонь, на котором мерцает красной кляксой место крушения и где-то в уголке беснуется зеленый огонек нашей цели. Тут миль пятьдесят пути, не меньше, — цветочки растут так, что любая карта становится приблизительной уже через месяц.

— Склад ноги отрастить не мог.

— Я иду с тобой, — вдруг говорит Ши и поднимает с земли куртку.

— Так себе идея, — меня передергивает от мысли, что мы должны будем близко контактировать. И разговаривать. Проклятье, ее запах сведет меня с ума!

— Один ствол — хорошо, а два — вообще отлично, — парирует она.

— Буря не будет ревновать?

Слова слетают с языка сами собой, и я прикусываю его до стального привкуса во рту. Ши награждает меня таким взглядом, будто я сказал самую нелепую во вселенной глупость, и натягивает куртку. Прячет спину под плотной тканью.

— Где ты видел, чтобы хозяин ревновал свою собаку.

Шиповник

Мы идем налегке, взяв только небольшой запас пищи и воды. Одна фляжка на человека, два небольших пакетика питательного порошка. Все это умещается в набедренную сумку и почти ничего не весит. Мое тело в постоянном напряжении, вынуждает вздрагивать от малейшего треска или шороха. Кажется, что еще немного и голова разлетится на части, переполненная мыслями и волнениями, усталостью, размышлениями о завтрашнем дне.

Герант идет первым, быстро и умело расчищает тропу. Мне кажется, что я слышу тихое шипение каждый раз, когда он отсекает очередную ветку широким дуговым ударом. Воздух стянут жарой и молчанием. Я не привыкла разговаривать с чужаками, а двоедушник явно не привык начинать разговоры первым. Он вообще до странного напряжен и собран.

Мыслями я то и дело возвращаюсь к Северу и камкери. К разрушенному дому.

И к Буре.

Стискиваю зубы до боли в деснах, сжимаю сциловый клинок в руке и бью по одинокой ветке, потянувшейся к краю куртки. И действительно, дерево шипит, а под ноги плещется янтарный тягучий сок. В нос шибает запах прогорклой полынной настойки.

— Голову мне не снеси, — Герант тихо хмыкает и смотрит через плечо. Призывает к разговору, а я не хочу сопротивляться.

Пятьдесят миль, если карта не лжет — это одиннадцать часов быстрого шага.

И будь я проклята, если его внимание, в котором впервые за всю мою жизнь нет брезгливости или любопытства, какое испытывают люди, глядя на уродливую неведомую зверушку, мне не льстит. Очень даже.

Разумеется, я в этом не признаюсь открыто, но…

— Я была капитаном личной охраны главы Дома, — как надменно звучит, — и я не сношу головы без надобности.

— Капитаном?

Мне не нужно видеть его лицо. Я знаю, что Герант удивленно изгибает густые брови и усмехается криво, будто скалится. Типичная реакция.

— Тебя это удивляет?

— Я повидал достаточно женщин-наемниц, чтобы ответить «нет». Но мне всегда казалось, что у вас дома полукровкам грозит только голодная мучительная смерть.

Он бьет прицельно, в самое больное, и я холодею изнутри, будто прыгнула в ледяную реку и вдохнула полной грудью. Мне кажется, что я вернулась на десять лет назад, в трущобы.

Вместо Ши-капитана под кожей завозилась Ши-подросток, что спряталась в подвале заброшенного дома, когда знакомую девчонку-полукровку насиловали прямо на улице, в грязи.

Я струсила и сбежала.

И похоронила изуродованное тело своими руками, когда ублюдки…закончили.

У полукровок нет прав. Мы рождены от противоестественной связи камкери с людьми. Мы хуже животных. Мы можем только прятаться и униженно молить о быстрой смерти, ведь тела у нас хрупкие. Их легко переломить.

Но нас иногда можно использоваться. По-всякому.

— Мне…повезло, — голосу не хватает твердости, и я отворачиваюсь, когда Герант пытается поймать мой взгляд, — Глава Дома выкупил меня на рынке. Из полукровок иногда пытаются сделать…секс-рабов. На органы мы не годимся. В прислугу нас не взял бы ни один разумный человек. Но почему-то трахать полукровку зазорным не считалось!

— И Глава просто тебя купил и предложил работу?

— На что ты намекаешь?!

Почему его слова меня задевают? Север был хорошим человеком! Он сам говорил, что видел во мне потенциал, только нужно было его раскопать под обломками прошлой жизни. Он и пальцем меня не тронул…

Герант отсекает несколько веток и смещается влево, к узкой тропинке, едва различимой в желтом лиственном ковре.

— Я просто разговариваю с тобой, Ши. Я — вольный стрелок. Знаешь, что это значит? Я сам выбираю себе задания. Я много повидал. Но Глава Дома — это не просто титул. Это все то, чем живет мир вокруг. И слышать, что полукровка стала частью его семьи — удивительно. Понятно, отчего Буря ведет себя, как кусок дерьма. Это он шрамы тебе оставил?

— Нет, — цежу сквозь зубы.

— А кто тогда?

— Зачем все эти вопросы?

Это самый странный разговор на свете, и я останавливаюсь, как вкопанная, не в силах сделать еще хотя бы шаг. Сверлю взглядом затылок Геранта, пока он не оборачивается.

— У нас долгая дорога, и я хочу узнать тебя.

— Вот так, да?

— Я вообще парень простой, — на его лице расцветает широкая улыбка, — мне нужна жратва, небо над головой и приятная компания, чтобы чувствовать себя счастливым.

— С компанией тебе не повезло, — хмурюсь и пытаюсь его обойти, но застываю, когда сильные пальцы смыкаются на локте. Запрокидываю голову, потому что даже при моем росте Герант смотрит на меня сверху вниз.

— Я и сам выводы могу сделать, взрослый уже, — его глаза откровенно смеются, а мне становится душно от этого пристального взгляда.

— Разочарование будет горьким.

Вырываю руку и иду по тропинке вперед. Во имя всех демонов, лучше бы мы просто молчали!

— Ты думаешь, мне есть дело, что за кровь в тебе намешана?

— А разве нет? Людям всегда есть дело.

— Кто оставил на тебе шрамы, Ши?

Скриплю зубами и клянусь себе, что это будет его последним вопросом. И больше, до самого корабля, мы не обменяемся и словом!

Надоедливый, самоуверенный, невыносимый тип!

Скидываю куртку и отвожу волосы в сторону. Пусть посмотрит. Он же так пялился на шрамы там, у корабля! Пусть глянет еще раз!

— У полукровок есть крылья. Они слабые, не развиваются как положено. И нам их удаляют, понятно тебе? — из горла вырывается хриплый смешок, — точнее удаляют, если кто-то выкупает наши тела на рынке, но меня прижали раньше, чем я познакомилась с Севером. В трущобах крылья выдирают! Я не знаю, кто вырвал мои. Не видела лица, ясно?!

Прежде чем я успеваю одеться, Герант сжимает меня в объятиях и чуть приподнимает над землей. Я для него легче пера, а стальной капкан рук не разжать, если двоедушник сам не захочет.

Меня прошивает огнем до самых пяток, когда чувствую теплое прикосновение к лопаткам. Там, где кожа безобразно исполосована.

— Что ты делаешь? — хриплю сдавленно.

А он касается спины снова, вычерчивая на коже невидимые узоры.

— Целую тебя, разве не ясно?

Сгибаю ногу и бью назад. Оцепенение слетает в считаные секунды, когда слышу хриплый стон, а руки двоедушника разжимаются. Я откатываюсь в сторону и выхватываю револьвер. Дуло смотрит в голову мужчины, а в руках — ни грамма дрожи. Не могу сглотнуть вязкую слюну, воздух вырывается из легких раскаленными толчками, а палец мягко оглаживает спусковой крючок, но замирает, потому что двоедушник примирительно поднимает ладони вверх.

Веду плечами, потому что спина горит огнем там, где его губы касались кожи, а я не отвожу взгляд от его лица и ищу, исступленно ищу то же выражение, что было у тех ублюдков в трущобах.

Если найду — пристрелю на месте.

Над головой что-то хлопает и на плечо опускается зыбкая черная тень. Пронзительное «кар» прошивает ухо мелкими иголками.

Он может приказать ворону напасть?

— Ши.

Его голос — как сахар, треснувший под подошвой сапога. Раскрошился, разлетелся в стороны крохотными крупицами. Сталкиваемся взглядами, высекаем искры из воздуха, а в горле — горький ком, потому что Герант напрягся и замер, будто к удару приготовился.

— За тобой, — шепчет он одними губами и тянется к дробовику.

Герант

Идиот! Кретин! Тупица!

Ты что себе позволяешь вообще? С катушек слетел, мать твою наемничью?

Хриплю, а в глотке кислота плещется. Совсем сдурел, девчонку зажал, да еще и нежность эта непрошенная, ненужная. Прямо выворачивает всего, когда отметины на ее спине вижу, не могу удержаться, хочу прикоснуться, стереть их, как стирают влагу с запотевшего зеркала.

И проклятый аромат шалфея путается в ладонях, прорастает под кожу, пускает глубокие корни. В голове полная неразбериха и кавардак, а я отчаянно ищу пути к отступлению и с досадой думаю, что с Анной все начиналось точно так же. Ворон сделал свой выбор, но я не подумал сопротивляться. Погрузился в чувства с головой, а в итоге чудовищно облажался.

Я еще могу вырвать первые ростки. Еще не поздно отбросить в сторону выбор ворона и идти своей дорогой.

Только бы до Заграйта добраться — а уж там наши пути с Бардо разойдутся.

Как и с Ши.

Вольный стрелок должен оставаться вольным.

Ради ее же блага.

В глубине серых глаз я вижу туман безумия и отблески дикого пламени. Что ни говори, а бьет она, как таран — едва могу разогнуться и поднять руки.

Мне больно видеть, невыносимо осознавать, как тяжело приходилось этой хрупкой девчонке в родном мире.

Остановись, Герант, ты только все усложняешь.

Ши что-то ищет во мне, к чему-то прислушивается и не вздрагивает, когда ворон садится ей на плечо, а я мысленно посылаю птицу на дальний хутор за все эти неприятности и ненужные чувства.

За ее спиной что-то шевелится. Едва-едва, но я замечаю.

Сжимаюсь и подаюсь вперед, холодею от мысли, что она не успеет увернуться.

— За тобой.

Мой шепот кажется оглушительным в навалившейся лесной тишине. Ши подбирается, втягивает носом воздух и чуть дергает плечом, чтобы ворон взмыл вверх. Его крик привлекает внимание охотника и…девчонка просто испаряется из моего поля зрения.

Одно мгновение — и дробовик плотно ложится в ладонь, а дуло смотрит точно в раскрытую пасть. Большую такую, усеянную иглами острых зубов.

Грохот — и тварюшка откатывается назад, верещит пронзительно и стягивается тугим клубком, как змея. Кожа, похожая на древесную кору, щетинится тысячами изогнутых колючек.

Ши возникает будто из воздуха и припечатывает тварь к земле сциловым клинком, обрывая крик в верхней точке.

Почему не стреляла?

— У меня только красный сцил, — она будто читает мои мысли и показывает на индикаторы на барабане, — здесь слишком сухо для него, а перезаряжать некогда. Если в землю попаду, то все вспыхнет.

Блефовала, значит, когда пушкой угрожала?

Не обольщайся. Она просто башку бы мне отстрелила.

— Вот же мерзость, — поддеваю тело носком ботинка и переворачиваю.

Хмурюсь, когда замечаю, что у твари вполне себе человеческое тело: две руки, две ноги. И лицо, спрятанное под уродливыми шишками и наростами, человеческое. Точнее, когда-то им было.

Кожа только грубая зеленовато-желтая и покрыта колючками. Никаких признаков пола. И пасть такая широкая, что туда можно голову целиком просунуть.

Девчонка бесцеремонно разводит мутанту челюсти, проверяет зубы, поворачивает до хруста гибкую шею, осматривает голову, скользит взглядом вниз, по лопаткам.

— Это ребенок, — вдруг говорит Ши, — лет семь-восемь. И у него первая стадия «бича».

Она переворачивает тело и указывает пальцем на красные отметины, проступившие на коже. Будто кто-то плеткой прошелся.

— Это проклятье камкери, — Ши сплевывает в сторону, поднимается и отряхивает руки, — пока не опасно, но через две недели он бы разносил заразу по всему лесу. И передавал ее любому, кто окажется рядом.

— Уходим, — подталкиваю ее к тропинке и чувствую, как напрягается тело под моей ладонью, — не хочется надолго оставлять Бардо.

Я говорю это грубее, чем собирался. Девчонка совершенно ни в чем не виновата. Выбор второй души — это только моя проблема, которая не имеет к ней никакого отношения. Ши не может это изменить, выбор просто происходит.

Проклятье всех двоедушников.

Знал бы, что меня ждет такая встреча, и нашел бы другой корабль, но Случай распорядился иначе.

Может это судьба?

Отгоняю сумасшедшую мысль и иду за Ши, смотрю по сторонам, чтобы не пропустить новую угрозу.

— Если здесь был ребенок, то где-то будет и мама, — говорит девушка, — ты уже видел что-нибудь подобное?

Невольно напрягаюсь, потому что тон ее уж слишком отстраненный, как у робота. Девчонка будто замкнулась в себе.

— Нет, — перезаряжаю дробовик на ходу, открываю пустой картридж для патрона и заряжаю его одним быстрым движением, — колонию здесь просто бросили, когда деревья разворотили отстроенные базы. Если честно, я не хочу думать, откуда могли взяться такие мутации. И что эти деревяшки делали с местными женщинами.

— Слышишь? — Ши замирает на месте и склоняет голову на бок.

Я прикрываю глаза и зову ворона, что рассекает небо где-то над нашими головами. Чувствую, как сознание раздваивает, как часть моей собственной души устремляется вверх, чтобы окинуть территорию взглядом с высоты полета.

Вижу водопад неподалеку и колоссальное озеро: идеально круглое, будто вырезанное плазменным резаком, темное, почти черное, заключенное в оправу из белоснежной гальки.

Резко выдыхаю и зажмуриваюсь. Мне нужно несколько секунд, чтобы прийти в себя, и я, на самом деле, серьезно рискую, доверяя свою жизнь Ши. В моменты «разъединения» с вороном я уязвим, почти беспомощен, как ребенок. Когда открываю глаза снова, то Ши на меня не смотрит: она сосредоточена на окружающем мире и крепко сжимает в руке сциловый клинок.

— Ты в порядке? — бросает она через плечо.

— Да, — кашляю в кулак и указываю в сторону от тропинки, — здесь водопад неподалеку.

Глаза Ши округлились от удивления.

— Ты можешь смотреть глазами своего ворона?

— Все двоедушники так могут.

Ворон опускается ко мне на плечо и растворяется зеленоватой дымкой, впечатывается в грудь, вливается в вены жидким пламенем и обдает болезненным жаром мои кости. Сдавленно охаю, когда его ощущения скручиваются с моими в тугой клубок, когда чувства переплетаются, а я не в силах разделить их.

Жадно втягиваю носом раскаленный воздух, он печет горло, разрывает меня изнутри, но мысли медленно упорядочиваются, а перед глазами пропадает мутная красноватая пелена. Я вижу беспокойство на лице Ши, серые глаза темнеют, как небо, затянутое грозовыми тучами. Тонкая рука тянется ко мне, касается плеча, и меня прошивает жаром до самой поясницы. Рефлекторно отталкиваю ее ладонь, грубее, чем собирался. Девчонка делает шаг назад и поджимает тонкие губы.

— Раз в порядке, то пойдем быстрее, — бросает резко и отворачивается.

Шиповник

Время тянется бесконечно, как и воздух, который обвивает лодыжки и запястья плотными жаркими лентами. Приходится стянуть куртку и обвязать ее вокруг пояса, потому что в плену плотной ткани я медленно поджариваюсь, почти чувствую запах паленого. Дома лето было щадяще-теплым, а зима никогда не кусала морозом. Эта же планета походила на раскаленную сковородку.

Спустя час я почувствовала прохладу. Шум, раньше напоминавший слабый шелест листьев под ногами, усилился. Мы медленно подбирались к водопаду, о котором сказал Герант. Лес значительно поредел, деревья расступились в стороны, открыв нам вид на темное озеро.

Оно было не меньше трех миль в диаметре, в отдалении видна дорога, вполне себе современная широкая стеклопластовая серая лента, ведущая от леса к озеру. Она густо поросла травой и мелким кустарником. Превратилась в воспоминание о первых годах колонизации.

Когда взгляд скользнул вверх по дороге, я ухватила Геранта за руку и потянула назад, под защиту древесных стволов.

— Мы не одни, — говорю тихо и достаю револьвер.

Герант пригнул меня к земле, заставив встать на колени и чуть ли не прижаться к лиственному ковру.

— Слишком далеко, — шепчу и поворачиваю голову к мужчине, — не могу точно сказать, что там происходит. Выпусти ворона.

— Выпусти ворона, — передразнивает он, — я беззащитен, пока смотрю его глазами, улавливаешь? Если кто-то нападет, то я буду бесполезен! И вообще у нас нет времени для таких развлечений!

— Я тебя прикрою, если что! Мы должны узнать, кто тут есть, сколько их, вооружены ли они. Не горю желание шастать по лесу, пока неизвестный враг дышит в затылок!

— Так возвращайся на корабль, я тебя не держу.

— Чего ты ломаешься, я же для дела прошу?!

— Я тебе не доверяю.

— Ты лапал меня час назад, и после этого ты мне не доверяешь?

От возмущения у меня волосы на загривке зашевелились: в этот момент он своим тупым упрямством так напомнил мне Бурю, что в горле запершило от накатившего гнева.

Герант поймал мой взгляд и улыбнулся.

Улыбнулся, самодовольная сука!

— Ладно, так и быть, — протянул он.

Зеленый комок отделился от его тела и взмыл в небо, а Герант будто ушел в себя — его глаза затуманились, и мужчина совершенно не реагировал на прикосновения. Его связь с вороном казалась мне удивительной, настоящим чудом. Разве это не прекрасно — иметь возможность взлететь и смотреть на мир с головокружительной высоты?

Север никогда не относился к двоедушникам плохо. Он не казнил их, не отлавливал, как диких животных, не держал в клетках.

Он знал, что двоедушники могут сходить с ума, когда зверь вступает в конфликт с человеком. Знал, во что они превращаются, потерявши рассудок, но всегда относился к ним, как к равным, а не как к игрушкам для боев или цирковых представлений.

Некоторые его слуги были двоедушниками. Разумеется, ни другие Дома, ни собственный сын не поддерживали такую политику. Севера осуждали, а он упрямо гнул свою линию. Мне иногда казалось, что он всегда шел против устоявшихся правил. Я — прямое тому доказательство. Воин и правая рука Главы, но при этом — полукровка. Немыслимо. Запрещено!

Если бы Герант знал его лично, то он бы понял, почему Север меня купил.

Мужчина задрожал и рухнул в листья, скрутился тугим клубком. Зеленоватое облако врезалось в его грудь и растеклось под кожей, ввинтилось в мускулы.

Я коснулась пальцами влажного лба и сдавленно охнула: Герант горел огнем и бился в лихорадке!

— Проклятье, — толкаю его в бок, переворачиваю на спину без особого сопротивления. Мужчина похож на податливый воск и дышит рвано и хрипло, — Герант, ты меня слышишь?

Осматриваюсь по сторонам и замираю, напрягаю слух, но вокруг — ни единого движения. Даже листья на деревьях не колышутся.

— Пить, — хрипит мужчина.

Достаю из набедренной сумки небольшую фляжку и придвигаюсь к неподвижному телу. Герант походил на марионетку, у которой подрезали нитки: даже не пытается сдвинуться с места и руку не поднимает, чтобы взять воду. Отвинчиваю крышку и замираю в нерешительности, будто это меня прибили к месту гвоздями.

Стоит только прикоснуться горлышком ко рту мужчины, как тонкая струйка воды рвется в горло, моя рука дергается и Герант заходится кашлем. Он стискивает зубы, чтобы заглушить звук и вздрагивает всем телом.

Вот же мать твою…

— Только без глупостей, — шиплю ему в ухо и набираю воду в рот. Наклоняюсь и заставляю его разжать челюсть, наши губы соприкасаются, а я позволяю влаге медленно течь — чуть-чуть, по полглотка, по капельке, чтобы двоедушник не подавился.

Его жар врезается в меня на полном ходу, бьет в голову, скручивает живот. Что-то врывается в мое сознание — раздвигает смешавшиеся мысли, перемешивает чувства — а я не способна сопротивляться вторжению. Зеленоватая дымка обвивает мое горло, поглаживает скулы, а над головой гремит хриплое карканье.

Когда отстраняюсь, то ловлю затуманенный взгляд и глотаю судорожный вздох. Чувствую железную хватку пальцев на бедре, впившихся в плотную ткань штанов.

— Прости, я не могу его удержать, — шепчет одними губами, — у тебя разум слишком открыт.

Поднимаю руку, чтобы оборвать поток слов.

— Хочешь еще?

Он кивает, а я снова пью и наклоняюсь.

Герант

С этой планетой определенно что-то не в порядке. В первый раз я не заметил этого, не увидел, что вокруг клубится непроницаемый мрак, но стоило мне задержаться в теле ворона подольше, как я почувствовал.

О, да! Я все почувствовал на собственной шкуре. Успел только рассмотреть существ на дороге, а потом мир накрыл зеленоватый тошнотворный купол, разрезанный алыми лентами, пронизанный черными вспышками. Будто вся планета восстала против одного единственного двоедушника, вывернула его наизнанку и выпотрошила, пробралась под кожу нестерпимым жаром. Ворон бился в агонии, и я вместе с ним. Солнце над головой превратилось в воспаленный пульсирующий комок, от которого в разные стороны расходилась багряная сосудистая сетка.

Этот мир — живой, и он охотится.

Он сожрет меня с потрохами.

Падаю. Бесконечно падаю вниз, врезаюсь в землю на полном ходу и не в силах открыть глаза. Дрожу всем телом, плавлюсь изнутри, рассыпаюсь на части тлеющим пеплом. Прошу воды, а перед глазами расплываются чернильные кляксы и красные пятна, похожие на кровь.

Что-то льется в горло, но я не успеваю глотать и содрогаюсь от кашля.

Секунда, вторая…

Тихий шепот Ши прорезает бесконечный сумрак белоснежной вспышкой, вырывает меня из беспамятства, помогает открыть глаза. Я будто поднимаюсь с глубины, чтобы вдохнуть полной грудью. Даже не понимаю вначале, что она делает, а когда мысли сбиваются в плотную кучу и вижу ее лицо в опасной близости от моего — как осознание катится по телу горячей волной, но я и пальцем пошевелить не могу. Ворон крошит мне ребра, бесится и вырывается, льнет к девочке, бросается под руки, оплетает собой, гладит угольными перьями смуглую кожу.

— Прости…

Она только поднимает руку и спрашивает, хочу ли я еще.

Что «еще»? О чем она? О себе?

Да! Я хочу ее еще.

Что ты творишь? Ты же собирался ее отпустить!

Я? Собирался? И правда, я же хотел… Сопротивляйся! Ты сам себе хозяин, ты можешь контролировать своего ворона. Ты им повелеваешь, а не он тобой! Вспомни Анну! Ши закончит так же, как она. Ты не стоишь того, чтобы погибнуть за тебя! Хочешь еще одну жизнь загубить? Мало тебе было?

Вольный стрелок должен…

А потом снова ее губы накрывают мои, и мне отчего-то кажется, что есть в этом прикосновении какая-то щемящая нежность.

Совсем свихнулся, двоедушник?! Это все дурман и лихорадка. Планета мысли путает, играет с моим разумом.

Совершенно себя не контролирую, чувствую, как вода медленно течет в горло, а сам толкаюсь языком ей в рот — осторожно, почти робко: спрашиваю разрешения и хочу проверить, как она отреагирует.

Ши резко отстраняется, на губах застывает несколько прозрачных капель, а во взгляде стынут серебристые грозовые тучи.

Пошло оно все нахрен!

Хватаю ее рукой за затылок и тяну на себя, прикусываю острый подборок и слизываю воду, скольжу вниз по влажной дорожке на шее. Путаюсь пальцами в тяжелых медных прядях, и меня колотит от каждого прикосновения. Тону, захлебываюсь собственным стоном, когда в нос врывается запах шалфея.

Упираюсь лбом в ее. Горячая, почти раскаленная кожа, будто она приняла часть моего жара, а из груди вылетает судорожный всхлип.

И он точно не имеет ничего общего с возбуждением.

— Отпусти, — говорит она холодно, а я не смею воспротивиться.

Взгляд у девчонки мрачный и злой, он дырявит мне внутренности не хуже пули.

— Нужно убираться отсюда, — хриплю и пытаюсь сгладить ситуацию, но чувствую, что воздух все больше густеет от напряжения, — весь этот мир против меня, чуть на части не разорвал.

— Ты что-нибудь увидел? — Ши держится на расстоянии в два шага и пытается прикрепить клинок к держателю на поясе.

— Шесть человек, двое связаны одной веревкой, движутся в сторону озера. Один из связанных — ребенок.

Девчонка заметно напряглась.

— Ребенок? Зачем они туда идут?

— Может какой-нибудь местный ритуал, — поднимаюсь на ноги и стряхиваю с одежды травинки и листья, — я просто не успел рассмотреть подробности.

— Предлагаю вызволить пленников.

— Зачем?

Ши опускает взгляд и о чем-то крепко задумывается.

— Прикинь сам, — она расхаживает из стороны в сторону и кажется уже и думать забыла о произошедшем, но напряженная линия спины и мелкая дрожь, бегущая по запястьям каждый раз, как наши взгляды сталкиваются, говорят куда больше, — какова вероятность, что за тридцать лет никто не добрался до склада топлива? Если мы освободим пленников, то сможем выпытать у них, есть ли здесь что-то полезное. Враг моего врага…

— Это не делает их друзьями. Они могут не знать всеобщего, оказаться мутантами, напасть сразу же, как только освободятся.

— Не проверим — не узнаем.

— А если зря потратим время?

— Мы в любом случае потратим его зря, если пройдем полсотни миль и не найдем нихрена, — парирует Ши, — а так мы хотя бы попробуем узнать, есть ли там что-то на самом деле.

— Только я тебя прошу, — подаюсь вперед, но девушка неуловимо отступает, сохраняет дистанцию, — не лезь под руку. И без геройства.

— Следи за собой, двоедушник, — она гордо вскидывает подбородок и расправляет плечи. — И не стой на линии огня.

Шиповник

Я не могу на него смотреть. Мне неловко и страшно, наверное, впервые в жизни. Дома все было проще и понятнее. Мне не приходилось волноваться рядом с Севером, не нужно было думать о чем-то кроме работы с его людьми.

Никто не относился ко мне, как к женщине, только как к правой руке Главы. Выполняли приказы, слушались, хоть иногда и позволяли себе колкие шутки и насмешки, но быстро затыкались, когда сталкивались со мной лицом к лицу во время тренировочного боя. Пара-тройка переломов укоротить язык кому угодно.

И тут в жизнь, которая и так потеряла любые намеки на упорядоченность, ураганом врывается двоедушник.

Справедливая Саджа, как же просто все было тогда, вечность назад! Единственной заботой были камкери и их бесконечные попытки вонзить зубы в нашу планету.

Быстрые, смертоносные и безжалостные, они принесли в наш мир болезнь и забирали жизни тысяч воинов из самых разных Домов. Проснувшись утром, ты точно знал, что ждет впереди: чем ты будешь заниматься, как проживешь следующий день, а за ним еще и еще.

Но сейчас мир изогнулся, искривился, как картинка в калейдоскопе. Все стало чужим и непонятным, а я — ребенок, впервые попавший в дикий лес, сбившийся с тропы без всякой возможности вернуться домой.

Я украдкой смотрю на Геранта и мне кажется, что мужчина вот-вот рассмеется и скажет, что шутки шутит.

Плевать на чистоту крови, сказал он.

Но разве не все люди говорят так, чтобы втереться в доверие? Разве может быть не противна сама мысль о прикосновениях в этому изувеченному телу? К чудовищу, рожденному от врага.

Мне страшно, и я отталкиваю непрошенные мысли. Закрываюсь, сворачиваюсь в колючий клубок и ничего не говорю.

Намеренно выбираю молчание и не могу дождаться, когда мы вернемся на корабль и улетим с этой проклятой планеты. Отчего-то в голове сложилась четкая картина, что уж на Заграйте-то жизнь будет простой и понятной. Как дома.

По полочкам разложатся спутанные мысли, по закуткам разбредутся сомнения и неуверенность. Все вернется на круги своя. Я буду служить Буре, как служила его отцу. Герант навсегда исчезнет, потому что вольные стрелки такие и есть — нигде надолго не могут осесть, летят туда, где нужны их услуги.

Кочевники, наемники, бесконечные странники. Разве можно думать, что этот человек способен на что-то серьезнее банальной интрижки?

Что за глупости?!

Почему меня это волнует?

Мы передвигаемся перебежками, а Герант ничего не говорит, только подает знаки, когда остановиться и когда идти вперед или спрятаться. Мы медленно приближаемся к краю озера, двигаясь параллельно группе местных жителей. Они не смотрят в нашу сторону, кажется, их вообще не интересует происходящее вокруг.

Редкие островки деревьев укрывают нас от чужих взглядов, листья под ногами медленно сменяются белой галькой.

Она странно глушит шаги, будто под подошвами сапог не камень, а поролон. От озера веет сладкой прохладой, и я невольно вдыхаю поглубже.

С каждым пройденным футом я различаю все больше. Четверо из шестерых участников процессии были укутаны в серые балахоны, а скованные цепями пленники — напрочь лишены одежды, если не считать пару кусков ткани, стянутых на бедрах и груди.

Еще одна перебежка, мягкое прикосновение к плечу. Герант прикладывает палец к губам и указывает вперед, где галька идет волнами, превращается в настоящие барханы не меньше двух-трех футов высотой. Через них нужно перебираться осторожно, чтобы не привлечь внимание. На минуту теряем людей из виду, но быстро находим удобную точку, откуда открывается вид на все озеро и серп берега.

— Работаем быстро. Одна пуля — один труп. Ясно?

Киваю, и мы перебираемся к первому небольшому бугру из гальки.

Процессия останавливается у самой кромки воды и пленников выталкивают вперед. Девчонка, а мне кажется, что это именно девчонка, бухается на колени и протяжно вскрикивает, за что получает увесистый удар под ребра и отлетает в сторону не меньше, чем на ярд.

Второй пленник дергается и хочет налететь на обидчика, но падает, как скошенный стебель, сбитый ударом в висок.

Я мягко перебираюсь к соседней насыпи. Герант не останавливает и движется в другом направлении, чтобы подкрасться с противоположной стороны.

Чем ближе к врагу, тем яснее я осознаю, что неизвестные говорят на всеобщем.

— Проклятый глупец! — орал один из «балахонов». — Зашиб мальчишку! Что мы теперь скажем старейшине, если богиня озера отвергнет наши дары?!

— Да бросим ей тело — и дело с концом! — рявкает в ответ другой. — Тем более девка еще жива.

Мне нужна всего секунда, чтобы встать на ноги и прицелиться.

И тот, кто убил парнишку, падает первым. Оседает на землю кучей тряпья и несколько раз вздрагивает.

Красный сцил вгрызается в череп и уже внутри раскаляется, брызгает в стороны огненными всполохами, отчего глаза мужчины закипают в глазницах, а изо рта рвется сноп пламени. Он умирает даже быстрее, чем успевает осознать это.

Второго сносит заряд из дробовика Геранта, а третий что-то кричит, захлебывается словами и наклоняется над съежившейся на земле девчонкой. Хочет использовать ее, как живой щит, но двоедушник быстрее. Он вообще нечеловечески быстрый при своих-то габаритах, и я отчетливо вижу, как смазывается его силуэт, когда Герант движется, как клинок рассекает густой жаркий воздух и врубается в череп врага с противным чавканьем.

Четвертый бросается к озеру, будто собирается найти укрытие в его черных водах. Он кричит и размахивает руками, зовет какую-то богиню, а я уже держу его на мушке и готова стрелять. Оглаживаю спусковой крючок, но не успеваю глазом моргнуть, как из воды поднимается маслянисто-черное щупальце, не меньше сотни футов в длину и одним точным ударом размазывает несчастного по белой гальке, оставляя за собой кровавое пятно и месиво из мускулов и костного крошева.

Совершенно ни о чем не думаю, когда срываюсь с места и лечу вперед, чтобы спасти малышку, застывшую у тела погибшего пленника. Девочка цепляется за руку мертвеца и раскачивается вперед-назад. На грязном лице хорошо видны дорожки от слез.

Щупальце поднимается снова, будто ищет новую жертву, а я ускоряюсь, чувствую, как натягиваются жилы и болью в спине отдается каждый рывок. Краем уха слышу крик Геранта, но мне не до него.

Прыжок. Мои руки обхватываю девчонку и утягивают ее в сторону, как раз, когда черная склизкая плеть обрушивается на неподвижное тело пленника, вбивая его в белые камни. В стороны летят брызги крови и какой-то черной жижи, кости трещат оглушительно, будто угодили в жернова.

Закрываю девочку собой, слышу ее жалобные всхлипы и выхватываю клинок, когда от щупальца отделяются отростки поменьше, увенчанные острыми, загнутыми когтями.

Я не могу сойти с места. Они разорвут ее на части, если я уклонюсь.

Одна из плетей летит прямо в меня, сверкает острым когтем и накручивается на лезвие у самой рукояти, рассекает руку от запястья до локтя. Шиплю от боли, но оружие не отпускаю, отвожу его в сторону и одним резким движением отсекаю коготь.

— На землю! — грохочет за спиной, и я падаю на колени не задумываясь.

Красный сцил врезается в щупальце и поджигает его не хуже спички, упавшей на груду бумаги.

Над озером прокатывается странный гул, будто что-то стонет под толщей воды, и щупальце скрывается в густой черноте.

Малышка рядом дрожит, как листок на ветру, ежится и жмется к земле, сгребая гальку крохотными ладошками. Лет десять-двенадцать на вид, совсем еще крошка.

Опускаюсь на одно колено и мягко касаюсь ее рук. Девочка замирает и поднимает заплаканное лицо, а я вздрагиваю всем телом, когда в меня впечатывается взгляд невидящих глаз.

Герант

Когда я беру руку Ши в свою, мне на мгновение становится не по себе. Скольжу взглядом по ране, что тянется от сгиба локтя к запястью — след от когтя неизвестно твари из озера — и жду какой-то реакции, но ничего не происходит.

Ши позволяет усадить себя у ближайшего дерева, отрезать испорченный рукав куртки и даже не обращает внимание на нежное поглаживание, в котором я просто не могу себе отказать. Касаюсь хрупкой шеи и делаю вид, что отбрасываю в сторону несколько упрямых медных завитков. Просто хочу убедиться, что она здесь, живая, потому что жутко перенервничал, и кончики пальцев покалывает от соприкосновения с горячей кожей.

Спасенная малышка не отходит от девушки ни на шаг. Цепляется за здоровую руку крохотной ладошкой и смотрит в пустоту, ни слова не говорит. Кажется, что даже не дышит.

Не могу удержать досаду в узде. Чувство хреновое и недостойное, но оно точит изнутри.

Слепая девчонка не поможет нам найти топливо.

Мы зря потратили время. И зря рисковали.

А когда Ши бросилась вперед, закрывая собой малышку, я едва не свихнулся. Только рефлексы помогли не застопориться в самый ответственный момент и выстрелить.

И никак из головы не выходит жуткая картина возможного кровавого исхода. Все-таки рука — не самое страшное, но…

Достаю из набедренной сумки простой медицинский набор и с опаской поглядываю на Ши. Сидит, не шевелится, даже не косится на меня подозрительно, а я готовлюсь к худшему. Регенгель — потрясающая штука, но у него есть паршивое свойство. Боль после нанесения невыносимая, будто окунулся в кипящее масло.

— Ши, — опускаюсь на корточки у ее ног и касаюсь руки выше локтя, — обработать надо.

— Что? — она вздрагивает, встряхивается, как недовольная птица и поднимает взгляд. В серых глазах вопрос и недоумение, а потом девчонке на глаза попадается лекарство, и она кивает. Безучастно, будто не ее только что порезали.

Промываю рану своим запасом воды. Не хрустальный, потерплю, если что. Неодобрительно качаю головой рассматривая рваные края.

— Шрам останется.

— Не впервой, — бормочет Ши и прикрывает глаза. Она словно не здесь: убежала мыслями далеко-далеко и только крепко сжимает в ладони руку спасенной девочки, поглаживает большим пальцем смуглую кожу.

Наношу регенгель быстро. Черная масса впивается в кожу пиявкой, обволакивает рану, пробирается внутрь, чтобы заживить ткани, обтягивает предплечье, как перчатка.

Через два-три дня он раскрошится, и можно просто смыть остатки теплой водой.

Лицо Ши резко бледнеет, кажется, что она сейчас потеряет сознание, но с обескровленных губ не слетает ни звука. Понять, что ей больно можно только по капелькам испарины на лбу и над верхней губой. Хочет подняться на ноги, но я не позволяю.

— Отдохни. Успеешь еще находиться.

Ши глубоко вдыхает раскаленный воздух и стискивает зубы до хруста, чтобы ничем не выдать свое состояние.

Борется с накатившей тошнотой, а меня продирает до самых костей от холодной, нечеловеческой отчужденности, что плещется в грозовом взгляде. Передо мной сидит не хрупкая девчонка, а воин, привыкший штопать себя в самых отчаянных условиях.

— Зачем вы меня спасли? — голос у девочки звонкий, как колокольчик. Темно-медовые кудряшки коротко обрезаны, как у мальчишки, острый подбородок мелко подрагивает — она изо всех сил сдерживает слезы.

На щеках и лбу кожа кажется грубой и больше напоминает кору дерева. Такие же отметины видны на тонкой шее, плечах и ключицах, угловатых коленках. Следы мутации, как и у ребенка, что напал в лесу, только не такие пугающие.

— Мы искали топливо и оказались здесь случайно. Решили не проходить мимо.

Голова чуть наклоняется в сторону, точно малышка прислушивается, а я думаю, что очень уж хорошо она говорит на всеобщем. Научил кто? Еще не все местные жители кукушкой тронулись?

— Все топливо давно стащили в храм богини.

Ворон внутри пронзительно каркает, подтверждая, что малышка не лжет.

— Знаешь, где он?

— Конечно, — она кивает, поворачивает голову и прислушивается снова, — прямо за водопадом. Только пройти туда нельзя. Богиня прогневалась на нас. Ее прислужник не пускает людей к схрону уже несколько недель! Убил троих. А потом старейшина сказал, что отдавать богине «неправильных» людей надо. Наши тела должны вернуться планете, чтобы богиня нас простила.

Прислужник? Та тварь, что должна была утащить ее в озеро?

— Неправильных?

— Увечных, — говорит она, а я замечаю, как напрягается Ши, — меня богиня не наградила зрением, а брата лишила речи. Он…

Девочка закусывает нижнюю губу и мелко дрожит, а я только рад, что она не видит тело мальчишки, раздавленное озерным чудовищем.

— У меня ничего от него не осталось, — шепчет она, — я родилась слепой и не видела его. И слов утешения он мне не оставил…

Я вижу, что она на грани истерики, но не могу дать успокоительное. Близится закат, а ночью особенно важно сохранять трезвость мышления. Если днем деревья были связаны жарой, то с приходом прохлады и сумерек планета превращается в большую ловушку для зазевавшихся непрошенных гостей.

— Животные, — шипит Ши, и нервно тянется к черной массе регенгеля, но вовремя отдергивает руку. — Нет. Хуже животных! Те хотя бы убивают стариков и больных быстро, а не скармливают их тварям из бездны.

— Отчаянье толкает на отчаянные поступки.

Она презрительно хмыкает и вскидывает подбородок.

— Оправдываешь их?

— Констатирую факт. Нет ничего страшнее человека, загнанного в угол.

— Нужно проверить этот…схрон, — говорит она и ведет плечами, пытаясь размять спину, — если топливные капсулы там, то сможем улететь уже к утру.

Я слышу надежду в ее голосе, даже облегчение.

Убираю оружие и осматриваюсь по сторонам. Багровое солнце медленно клонится к закату, облизывает кровавым языком макушки деревьев, а вода в озере наливается еще большей чернотой, поблескивает, как глаз огромной рыбы.

Проклятое место. Неживое. Чужеродное.

— Мы в тяжелом положении, Ши, — говорю твердо, — ты ранена, а девочка не может себя защитить. Мы все вернемся к кораблю, и я оставлю вас под присмотром Бардо. Приду сюда один, все проверю сам.

Ши хмурится, между бровей пролегает морщинка, а губы вытягиваются в тонюсенькую нитку.

— Нет, так не пойдет. Идти в одиночку — рискованно.

— Мне плевать, пойдет тебе или нет, — к горлу подкатило кислое раздражение. Я не собираюсь с ней спорить, не хочу пререкаться. Мне нужно простое согласие, чтобы ситуация не вышла из-под контроля. Потому что я вижу в Ши безрассудство. То самое воинственное безрассудство, присущее многим, выросшим в мире, где угроза жизни не исчезает ни на секунду. Такое же, как в Анне. Оно кипит под кожей, перекатывается во взгляде огненными волнами. — Мне балласт не нужен.

Ши вздрагивает и невольно морщится, точно лимон откусила. Кажется, что она вот-вот закатит глаза.

— Балласт? — Ши не повышает голос, потому что девочка рядом чутко реагирует на тон, и она чувствует это безупречно, как если бы всю жизнь имела дело с детьми.

Ворон недовольно каркает и ворочается под ребрами, ворчит неодобрительно, совсем как человек. Я в красках могу представить, как он качает головой, а в желтых глазах — бездна упрека.

Зачем я так? Мог бы просто сказать, что волнуюсь, что не хочу рисковать их жизнями. Да что угодно мог сказать!

Запускаю пальцы в волосы, сцепляю руки на затылке.

Никаких рисков, хватит с меня волнений. Я верну их на корабль. Лучше уж пусть ненавидят, чем будут пытаться помочь и влипнут в новые неприятности.

— А разве нет? — криво усмехаюсь и замечаю, как Ши удивленно изгибает медную бровь и открывает рот, чтобы что-то сказать, но тотчас закрывает его, глотая слова.

Я ненавижу себя за каждое произнесенное слово, за каждый жест, но даже с дулом у виска не могу признаться, что внутри копошится желание уберечь любой ценой.

Это бы выглядело, как капитуляция, как окончательное принятие выбора ворона, а я все еще хочу сохранить хотя бы крошки контроля.

Девушка опускает голову, но я все равно вижу, как кривятся ее губы.

— Как скажешь, стрелок. Пусть будет по-твоему.

Шиповник

Я выждала двадцать минут после того, как Герант ушел, оставив нас на попечение Бардо.

Буря пришел в себя и недобро косился на девочку. Ее странная внешность его нервировала, и я знала, что за этим последует, но надеялась, что Буре хватит выдержки и здравомыслия не начинать скандал.

Не хватило.

— И что это? — он угрожающе навис над девочкой и рассматривал ее со смесью презрения и брезгливости. Даже руки в карманы спрятал, чтобы ненароком не коснуться.

От такого отношения меня передернуло, будто я ухватилась за оголенный провод.

Во имя Саджи, как у Севера мог появиться такой сын?! Разве мало он вложил в его воспитание? Мало учил? Откуда у такого человека: благородного, сильного, сострадательного и готового прийти на помощь, мог вырасти такой ублюдок?!

Впрочем, почему я удивлена? Он — продукт своего мира. Буря всегда предпочитал проводить время за стенами поместья, среди дозорных и наемников. Даже если Север и вкладывал в него уважение к чужой жизни, воспитывал и наставлял, то все это тонуло в бесконечной жестокости трущоб, ненасытной жажды зрелищ центральных кварталов, где частенько вешали и мучали двоедушников и полукровок, и смертельной опасности внешнего мира за стеной города.

Буря никогда не изменится. Точно так же можно ждать от камня, что он зацветет.

Стоит ему войти в Совет, как вся цивилизованность слетит шелухой. Буря с радостью будет следовать местным законам, а они довольно жестоки. Он не станет отстаивать преданных ему людей, если они не чистокровны. Захочет «соответствовать».

Что станет со слугами? Среди них есть двоедушники и они ждут господина на Заграйте.

Все это проносится в голове за считанные секунды, а я понимаю, что как никогда близка к вольной.

Если Буря даст мне вольную, то я стану никем. Потеряю свое место в Доме, любые привилегии, все возможности защитить людей.

Будь готова, Ши. Он не даст тебе диктовать условия. Север мертв. Все изменилось.

— Мы нашли ее недалеко отсюда, — стараюсь отвечать спокойно, но внутри все кипит и стягивается огненными узлами. Левое веко мелко подрагивает, а во рту кисло, будто я наелась зеленого крыжовника, — бедняжку хотели принести в жертву местной озерной твари.

— Лучше бы топливо с таким рвением искали! — рявкает Буря и скрещивает руки на мощной груди, — ты же не думаешь, что я пущу ее на корабль?

— На мой корабль, — Голос Бардо звучит над головой и в нем нет страха или неуверенности. В капитане чувствуется то самое благородство, что было в Севере, отчего я надеюсь, что он не позволит ребенку сгинуть, — не зарывайся, парень.

— Тебе напомнить, кто я такой?!

— А тебе напомнить, кто здесь капитан?

Лицо Бури покрылось яркими алыми пятнами, а в глазах мелькнул темный душный гнев. Я чувствую, как девочка жмется к моему боку и тихо всхлипывает, а тонкие пальчики цепляются за куртку и сжимают изо всех сил.

— Ты ходишь по тонкому льду, ка-пи-тан, — Буря презрительно кривится и сплевывает вязкую слюну на землю, прямо под сапоги Бардо, — я — будущий член Совета, а Звездная гильдия, насколько я знаю, очень плотно с ним сотрудничает. Улавливаешь?

— Нет, — хмыкает Бардо и выступает вперед, скрывая меня и девочку за спиной, — тебе бы мысли научиться излагать, сопля, а потом со взрослым дядей спорить.

Буря втягивает воздух со свистом и чуть не давится им, желваки ходят ходуном, а руки тянутся к оружию, но хватают только пустоту.

— Я клинок твой придержу пока. Больно уж голова у тебя горячая, — капитан немного наклоняется вперед и смотрит Буре прямо в глаза. От его тихого вкрадчивого голоса по телу бегут мурашки, а угроза ощущается так явственно, что ее можно коснуться рукой. — Если с головы этих очаровательных девушек упадет хоть один волос, то знай, что я быстро избавлю тебя от мозгов одним выстрелом и скажу, что так и было. Совет не станет связываться с Гильдией из-за одного сосунка, не способного держать свою говнистость в узде. У тебя нет планеты, нет армии, и, что совершенно точно — нет влияния своего отца. Для Совета ты — довесок, от которого очень быстро избавятся. Так что не переоценивая свою значимость, усек?

Буря подается вперед, но Бардо, без видимых усилий отталкивает его, заставляя отступить на два шага.

Я не верю своим глазам и перевожу взгляд с одного на другого. Оглаживаю рукоятку клинка, потому что уверена — сейчас начнется драка.

Но нет! Ничего не происходит. Буря отступает, опалив капитана напоследок таким взглядом, что Бардо должен был сгореть на месте.

Малышка так разнервничалась, что пришлось долго ее упрашивать отпустить куртку. Капитан находит с ней общий язык почти мгновенно и, сделав ей успокаивающий укол, укладывает ее спать у костра и укрывает собственной курткой.

Вокруг места крушения расставлены сциловые фонари, а лес вокруг беснуется, как голодный зверь. Если раскаленное солнце еще сдерживало деревья, то с наступлением ночи местные хищники проснулись и чувствовали свежую кровь.

— Я бы врагу не пожелал расти в таком месте, — говорит Бардо, с презрением поглядывая на застывающие в свете гибкие ветки. — У меня двое детей, и я холодею до самых пяток, когда представляю, что кто-то из них родился бы здесь.

— И как жена смотрит на такую работу?

— Она у меня женщина понимающая, — Бардо бросает мне небольшой сциловый кристалл, ярко-желтого цвета, — возьми, эта штука хоть как-то защитит от этого долбаного живого леса. Реагирует на сжатие. Ты ведь за Герантом собралась?

— Это настолько очевидно?

Капитан широко усмехается и хлопает меня по плечу.

— Ты говоришь с потомственным телепатом, Ши. Но я бы понял даже без этого маленького преимущества.

— «Негоже все взваливать только на одни плечи». Север всегда так говорил, — рана под регенгелем почти не беспокоит, и я проверяю оружие и замечаю, что Бардо рассматривает меня с каким-то странным любопытством. — Герант всего лишь человек, а против него — один большой хищный лес. И та тварь из озера.

— Север не зря говорил, что если ты и наживешь проблемы, то только из-за благородства.

— Ты хорошо его знал?

— Можно ли хорошо знать Главу Дома? — Бардо прикрывает глаза, прячет искристые радужки за густыми ресницами. — Когда мы встречались, Север заставлял меня надевать «венец тишины». Он блокирует мои способности, но я точно знаю, что тебя Север очень уважал.

Вздрагиваю и сжимаю ладонь на рукоятке клинка. Слова капитана выбивают у меня почву из-под ног, путают мысли и разливаются во рту вязкой горечью. Мне приятно знать, что Север считал меня такой — благородной и достойной уважения.

И невыносимо тяжело понимать, что он никогда об этом не скажет сам.

— Спасибо, — бормочу тихо, а Бардо шутливо кланяется, вызывая невольную улыбку.

— Возвращайтесь быстрее, а то с твоим господином невыносимо скучно, — капитан протягивает мне руку и кладет на ладонь несколько патронов. Молочно-белых и совершенно мне незнакомых, — пригодится. Это самое запрещенное дерьмо в галактике, но против крупных противников — вещь незаменимая.

— И откуда же оно у тебя? — перезаряжаю револьвер и прячу в кобуру.

— У меня полно талантов, — Бардо подмигивает мне, — и доставать запрещенное — один из них.

***

Обратная дорога через лес заняла куда больше времени, чем я думала. Уже к середине пути камень Бардо стал моим лучшим другом и помощником, потому что только желтоватый свет, окруживший меня плотным коконом, был единственным щитом против взбесившегося леса.

Мысли все время тянутся к Геранту, и я пытаюсь представить, как двоедушник собирается разобраться с огромной тварью в озере, если та решит охранять тайник до последнего.

В горле першит от злости и досады. Проклятье, я могу стрелять и правой, и левой рукой! Мне не нужна передышка, я — мать его — капитан личной стражи Главы Дома, а он держит меня за какую-то сопливую неумеху.

Балласт. Подумать только! Балласт!

— Я тебе покажу «балласт», — рычу и с облегчением выбираюсь на белую гальку, где деревьев почти не было.

Над озерной гладью висит розоватый круг местного ночного светила, а вода напоминает зеркало. Ни единой волны, никакого движения. Даже из-за водопада озеро не двигается, хотя должно было. Я слышу только шум падающей воды и больше ничего. Иду вперед, опасливо огибая островки деревьев, которые так любезно укрывали нас днем. Галька скользит под подошвами сапог, револьвер ложится в ладонь, и его вес придает мне уверенность. Только подобравшись к озеру вплотную, я улавливаю слабый запах гнили. Сладковатый, тягучий и всепроникающий.

У водопада меня встречает узкая тропка из камней. Местные жители ее создали или силы природы — не разобрать, но ступени выглядели надежно. После каждого шага я замираю и бросаю взгляд на озеро, ожидая нападения в любую секунду, но поверхность остается неподвижной: ни пузырьков, ни ряби.

На волосах и одежде оседает водяная пыль, от шума падающей воды закладывает уши, голова идет кругом от ворвавшейся в легкие прохлады. Сжимаю камень чуть сильнее, и желтоватый свет выхватывает из мрака часть стены и вход в пещеру, похожий на след от удара когтем.

Проход оказывается узким — мне приходится основательно напрячься, чтобы протиснуться внутрь. Трудно представить, как широкоплечему Геранту удалось пройти и не ободраться до костей.

Девочка сказала, что прислужник богини убивал местных охотников.

Но тогда где эта подводная тварь?

Не голодная, что ли?

Пробравшись в пещеру, я поднимаю камень над головой и стискиваю его изо всех сил.

Подарок Бардо ослепительно вспыхивает, выхватывая из темноты влажные стены в зеленоватых пятнах курчавого мха и каменный пол, покрытый сеткой мелких трещин.

Коридор идет дальше, немного расширяется через десяток ярдов. Мелкие камешки попадаются под ноги и впиваются в ступни даже через подошву.

Рука под регенгелем невыносимо чешется, отвлекая внимание, и я давлю желание впиться в черную массу ногтями и разодрать ее в клочья, чтобы добраться до зудящей плоти.

Коридор обрывается в небольшой пещере, из которой в стороны тянутся еще два туннеля.

Опускаю камень и застываю на месте, не в силах отвести взгляд от пола, где алыми маками распустились пятна свежей крови.

Герант

Когда удается разлепить глаза, я утыкаюсь взглядом в тонкие черные нитки, похожие на застывшую слюну. Или паутину.

Меня передергивает, и по коже бегут противные мурашки, а под ребрами тяжело ухает сердце, разгоняя по венам холодную кровь. Каких размеров должен быть паук, чтобы скрутить здорового мужика? Я даже увидеть ничего не успел! Вселенная, отмотай назад! Я ничего не понял…

Голова забита влажной ватой, а язык распух во рту до такого состояния, что я едва могу мычать — о крике даже речи не идет.

Слова девочки о прислужнике сбили меня с толку, и, ожидая нападения от этого долбаного кракена из озера, я пропустил другого врага, что затаился в пещере.

Пытаюсь повернуть голову и осмотреться — от первого же движения в горле булькает отвратная горечь, а мир перед глазами идет волнами и затягивается кровавым маревом, раскрашивается красной охрой. Пещера, куда меня притащили, совсем небольшая — максимум десять на десять шагов. Она похожа на каменный мешок. Кладовую, где держат мясо перед тем, как его употребить.

Светящаяся плесень покрывает стены и потолок, а у противоположной стены валяется внушительная куча костей. Воздух холодный и густой, колеблется киселем, и кажется, что его можно резать и мазать на хлеб.

В голове колокольным звоном гремит мысль о Ши.

Если не объявлюсь к утру — эта дуреха отправится искать. Могу спорить на что угодно: точно знаю, что явится за мной. Мышцы выкручивает от бессилия: даже ворона не могу вызвать, потому что яд неведомой твари шарахнул по пернатому от души.

Ворон забился в дальний уголок и голову не поднимал, не откликался и был, как мне показалось, в глубоком обмороке.

Пытаюсь освободить руку и натыкаюсь на вездесущую паутину: она опутывает ноги, намертво въедается в ткань штанов, цепляется за волосы и рубашку. Пытаюсь разорвать путы и шиплю от боли, потому что вязкие нити впиваются в кожу, режут ладони и могут снять мясо с костей при любом резком движении.

Слева, там, где черный провал единственного тоннеля уходил в неизвестность, раздается тихое шипение и постукивание. Вздрагиваю всем телом и рву паутину, как одурелый, отшвыривая в сторону черные липкие лохмотья.

Нечто шло, чтобы полакомиться человечиной.

Постукивание приближается неумолимо, становится громче, отчетливее.

Цок-цок-цок.

Пауза.

Цок-цок.

Снова пауза.

Тварь либо любит изощренно пытать пленников ожиданием, либо неуверенно держится на ногах! Все больше склонялся к первому, потому что после каждого «цок-цок» покрываюсь липкой испариной и замираю на месте, чтобы ничем не выдать себя.

Не хватало еще, чтобы животина решила бежать быстрее.

Последний кусок черной дряни оставляет глубокий порез на животе, отчего ткань рубахи пропитывается кровью. Если тварь ориентируется по запаху, то мне конец, даже если я залезу на потолок. Так что лучше пристукнуть ее раньше.

Животные не разоружают и путы оказались не такими уж и прочными, но дробовик я взять не решаюсь. Лишний шум может привлечь других обитателей пещеры, а они здесь есть наверняка.

Местные хищники совсем отвыкли от крупной и сильной добычи.

Повезло.

Не зарекайся, Герант. Ты еще не выбрался.

Цок-цок-цок

Пауза.

Цок…

Нечто замирает у самого входа, а я прижимаюсь к стене там же, где меня спеленали. Свет плесени порождает зыбкие тени, в которых с трудом угадывается силуэт врага. Сердце подпрыгивает к горлу и встает поперек глотки, мешая глубоко вздохнуть. Клинок в руке тяжелеет, а время растягивается, как жевательная резинка.

Цок-цок…

Мне достаточно одной секунды, чтобы размахнуться и врубить клинок в податливую плоть. Та расходится под лезвием с громким хлопком, лопается, как переспевший фрукт, пачкая стены черной кровью и слизью. В нос бьет острый запах гнили и перца.

Животина опять подозрительно напоминает человека.

Худое бледное тело, руки настолько длинные, что почти касаются земли, ноги ниже колена расщеплены на несколько отростков, увенчанных тонкими костяными «лезвиями».

Так вот откуда это «цок-цок»…

Вытянутый, заостренный к макушке череп, ничего похожего на рот и глаза, а вместо лица — гладкое полотно, испещренное трещинами и глубокими морщинами. Как же эта гадина ест?

Плевать! Валить нужно. И как можно быстрее.

А топливо? Нельзя просто уйти без топлива. Нет у меня времени ждать спасателей из Гильдии! Если малышка не обманула, то схрон где-то здесь.

Осталось его найти.

Только бы управиться быстрее!

Недоброе предчувствие шевелится в груди, обвивается вокруг сердца ядовитой змеей. Мне жутко неспокойно, и дело вовсе не в тварях, рыскающих по темным коридорам.

Только бы девчонка не поперлась следом!

Только бы осталась в лагере с Бардо. Пусть смотрит презрительно, пусть кривится и злится, только бы не лезла в драку.

Писклявый и скрипучий голосок здравого смысла сразу мне подсказывает, что все эти волнения — пустая мишура. Ши — профессионал. И я могу до гробовой доски это отрицать, но положение вещей от этого не изменится.

Ты — перестраховщик, Герант. Но помни, что она — свободолюбивый зверь. Думаешь, твоя паранойя поможет найти с девчонкой общий язык? Как бы не так!

Верю ли я в то, что Ши будет сидеть сложа руки? Нет.

Так что пора двигать задницей и заканчивать с этими приключениями.

Шиповник

Замираю под каменным выступом и прижимаюсь к стене — стараюсь влипнуть в нее, врасти, как дерево. Еще чуть-чуть, и корни пущу. Касаюсь ладонью влажного камня, под пальцами курчавится светящийся мох и в стороны разбегаются мелкие жучки. Нос щекочет запах застоявшейся воды и старой крови.

Здесь умирали люди и животные: тут и там валялись обломки костей, истлевшая одежда и шкуры. В неровном голубоватом свете казалось, что этому кладбищу не будет конца. Костей животных было больше, все-таки люди старались не лезть к местным хищникам без надобности. Вот только зачем они перенесли сюда топливные капсулы? Не могли же не знать, что соваться в это гнездо — смертельно опасно.

Или у них был другой ход? Крохотная дверка, через которую можно прийти и уйти незамеченным.

Девочка не могла этого знать, а три погибших охотника вполне могли стать жертвами озерной твари, а не жителей пещер.

Чуть смещаюсь в сторону и прижимаюсь к стене еще плотнее, хотя и так уже кажется, что мое тело оставило на камне отпечаток. Убежище дрянное — любой враг, что идет по коридору, заметит меня в считаные секунды, но сейчас мне нужно миновать выступ. Всего в двадцати футах над головой таится тварь и выстукивает по камню своими странными ногами-иголками.

Тихое «цок-цок» прошивает живот ледяными лезвиями, и я застываю и задерживаю дыхание. Не решаюсь доставать револьвер и отстегиваю клинок. Не знаю, с какой скоростью может двигаться эта дрянь, но лучше встретить ее с оружием в руках.

Через несколько минут выступ остается позади, и я медленно иду по коридору, старательно переступая через кости, чтобы не хрустнуть ненароком.

Где же Герант? Крови у входа было не так уж и много — наверняка он еще жив.

Пусть только он будет жив…

Стискиваю зубы, от напряжения эмаль вот-вот пойдет трещинами, а мне дико неспокойно. Настолько, что хочется сорваться на бег и нестись по коридорам, пока двоедушник не найдется.

Самоуверенный идиот! Почему не взял меня с собой? Почему один пошел?

А если он серьезно ранен? Ведь количество крови ни о чем не говорит…

Как я смогу вытащить его отсюда?

Отмахиваюсь от назойливых страхов, как от мошкары.

Думать буду, когда найду Геранта. И врежу ему хорошенько. Пару раз.

Новый изгиб коридора, резкий рывок вниз. Ноги подкашиваются, но я в последний момент восстанавливаю равновесие и мягко скольжу по склону, придерживаясь рукой за стену. Благо уклон не такой уж и крутой, иначе катиться мне кубарем до самого дна.

Вокруг становится темно, как в могиле, а воздух густеет еще больше, впивается в кожу ледяными колючками. Стоит коснуться ногами ровного участка, как справа раздается тихий шорох и воздух мягко колеблется всего в дюйме от лица, заставляя отклониться назад.

Рефлекторно вскидываю клинок, выписывая короткую дугу, и по коридору разносится мелодичный звон, а в ответ летит приглушенное рычание и знакомая ругань.

Достаю из кармана камень Бардо, я мягко сжимаю его, чтобы свет охватывал только небольшой кусочек пространства вокруг.

И не сдерживаю вздоха облегчения.

Герант же смотрит на меня со смешанным чувством радости и злости.

— Я тебя чуть не убил, — шипит он, а глаза совершенно шальные, дикие, горят желтым огнем.

— Размахался тут, — цежу в ответ и быстро осматриваю двоедушника с ног до головы. Порезан. Сильно. Будто через утыканные лезвиями кусты продирался. На большинстве порезов кровь уже запеклась, но все равно Герант выглядит жутко. Стоит ему двинуться слишком резко, как на животе и груди расплывается свежее красное пятно, — ты в мясорубке побывал, что ли?

— Меня приклеили к стене. И какого хрена ты здесь?!

— Тише, — тыкаю пальцем за спину, на склон, — одна тварь там на выступе сидит.

— Я свои мысли четко выразил, а ты, вроде как, согласилась. Куда Бардо смотрел?

— Может просто пойдем искать топливо?

Герант недовольно хмурится и пожевывает нижнюю губу, из-за мерцания камня на мощной фигуре рождаются угловатые черные тени. Свет скачет по стенам и отражается в глазах, отчего они сверкают еще ярче, наливаясь какой-то неестественной, неоновой желтизной.

Нет времени ждать: обхожу его по дуге и смотрю на коридор.

— Оттуда пришел?

— Да. Там, кажется, местная столовая.

Давлю невольный смешок.

— У самого входа два туннеля, но один из них — тупиковый. Так что придется вернуться в «столовую».

— Там нет других выходов, — возражает Герант и нервно прислушивается.

— Это же тайник! Никто просто так, на видном месте, для нас припасы не оставит.

Мужчина нехотя кивает и с опаской смотрит во тьму туннеля. Слабый свет немного разгоняет мрак, а я ежусь от ощущения, что взгляд хищника — а может и не одного — скользит по коже и пробивается внутрь, вгрызается в кости, добирается до самой сердцевины.

Невольно делаю шаг к двоедушнику, даже не осознаю это движение, а мужчина расценивает его по-своему и сжимает мою ладонь в своей, отчего свет меркнет, и темнота обнимает нас с новой силой.

У меня даже язык немеет от этого простого жеста. Я хочу отнять руку, но что-то внутри щелкает и удерживает меня на месте.

— Идем, — от тихого шепота по телу проходит мелкая дрожь, несется по венам раскаленными пузырьками и концентрируется в груди и висках, стискивает жарким обручем, а Герант тянет меня вперед, сжимая в другой руке клинок.

До каменного мешка мы добираемся не скоро. Герант постоянно перестраховывается: останавливается и прислушивается, всматривается в темноту и старается держать меня за спиной. Теперь ясно, почему он взял меня за руку. Хотел контролировать, чтобы не рванула вперед, не влезла в драку. Ну что за человек, а?

— Герант, я никуда не сбегу.

Мужчина тяжело вздыхает, но выпускает ладонь из капкана, а я обхожу его и осматриваю светящиеся стены. Стараюсь не смотреть на кровавое месиво на полу, странную тварь и груды костей. Часть стены облеплена черными влажными нитями. И над головой в потолке зиял внушительный провал. Проход на другой уровень подземелий? Вряд ли местные жители устроили бы там схрон. В самом деле, не таскали же они с собой лестницу, чтобы забираться туда?

Тайник должен быть хорошо спрятан, но в то же время легко и быстро открываться.

— Думаешь, здесь что-то есть?

Герант встал у входа: поглядывал то в темноту, то на дыру в потолке.

Наверняка тварей куда больше, чем две-три. Здесь может быть целая сеть коридоров, способная спрятать настоящую армию.

— Север всегда заставлял меня проверять все, — сама не знаю, зачем это сказала. Воспоминания нахлынули удушливой волной, а я явственно услышала голос хозяина. Он приказывал найти все тайники в поместье, — мне было пятнадцать. Я так выматывалась на тренировках, что засыпала моментально. И в тот раз я очнулась в какой-то камере. Ни дверей, ни окон. Только маленькая сциловая лампа и записка: «Выход есть, если внимательно искать. Развлекайся».

— Веселые шуточки, — четыре широких шага от входа, и Герант замирает почти в центре пещеры. На меня не смотрит.

— Да уж, — пальцы скользят по стене, выискивая любую подозрительную щербинку или выпуклость, — я чуть штаны от страха не обмочила — Север не оставил мне ни еды, ни воды. Знаешь, первый секрет — самый тяжелый. Ты тыкаешься во все подряд, как слепой щенок в поисках материнской сиськи. Руки еще не такие чуткие, пальцы не знают, что искать. Это потом, с опытом, секреты будто сами находятся. В поместье Севера тайных дверей было больше, чем настоящих. Буквально. Я проверила их все.

Крохотный след на мхе. Линия, которую никто бы и не заметил при первом быстром осмотре. Веду пальцем вверх — след уходит влево на высоте в пять футов, потом идет вниз. Тайник такой себе: банальная каменная дверь, поросшая мхом. Ее могли вырезать местные жители еще до того, как превратились в мутировавших дикарей.

— Попалась, — пробормотала я себе под нос и навалилась на каменную плиту.

Тайник поддался с трудом. Стоило надавить сильнее, как плита пронзительно заскрипела, проехала всего пару футов и встала намертво — не сдвинуть ни на дюйм.

Герант

Образовавшийся лаз настолько узкий, что Ши протискивается с трудом, а мне кажется, что из меня медленно выдавливают внутренности. Основательно ободравшись о влажный камень, я, с помощью чуда и такой-то матери, вваливаюсь в проход — приваливаюсь к двери, чтобы поставить ее на место, и осматриваюсь по сторонам.

Камень в девчачьей ладошке не дает много света, но топливные ячейки светятся сами по себе. Белесые вытянутые капсулы, затянутые стеклопластовой сеткой, упакованные по шесть штук.

Две такие упаковки стояли у стены, а третья была безжалостно выпотрошена и валялась в противоположной от входа стороне.

Где зиял внушительный пролом, ведущий в неизвестность.

— Так вот почему охотников сожрали, — тянет Ши, — они добрались до тайника, а здесь кто-то добрался до них.

— Нам нужны три полных заряда. То есть три пачки по шесть штук.

— Значит, нам придется туда идти, — она тычет в провал острием клинка, а меня передергивает от ее холодной уверенности. Кажется, что в этой малявке не просто внутренний стержень, а настоящий металлический столб, на который натянут тонюсенький каркас из кожи и костей! Она ни словом, ни делом не вспомнила, что я чуть не снес ей голову всего несколько минут назад.

Я же сам — чуть умом не тронулся, представив, что мог бы одним движением перерубить нежную шею. Колючка совсем-совсем не боится смерти, так что пришлось за руку держать, чтобы успеть оттащить в сторону.

— Кто знает, насколько там глубоко. Я бы не стал рисковать.

— Нам нужно топливо, — упрямо гнет она и хмурится, будто говорит с глупым ребенком, — не могут же эти туннели тянуться бесконечно далеко. Давай проверим!

— Ши…

— Что ты предлагаешь? — она вся вытянулась, подобралась, готовая к атаке, — протопать пятьдесят миль до старого склада? Так будет безопаснее?

— Возможно, — мой ответ звучит, как неуверенное блеяние — и Ши хватается за это моментально. Вцепляется клещом.

— Возможно?

Она подходит вплотную и упирается рукой в стену у моего плеча. Резко подаюсь назад, ударяюсь затылком об камень, но едва ли чувствую боль, потому что ее запах меня парализует. Он сильнее, чем обычно — острый и пряный шалфейный дух. От него спирает дыхание, а низ живота стискивает раскаленными щипцами.

Святые арктурианские ежики, да она специально меня дразнит!

Череп гудит, а внутри — пусто, ни единой связной мысли.

— Ши, ты нарываешься.

— Ты печешься обо мне, двоедушник, признай.

— Ничего подобного, — выдавливаю хрипло и стискиваю зубы, прикусываю язык до колкой боли и стальной горечи.

— Тогда пошли, — Ши пожимает плечами, а в ее серых глазах демонята пляшут.

Зачем она это делает? Зачем вытягивает из меня признание? Блять, так просто нечестно!

Я непонимающе моргнул и задержал дыхание в отчаянной попытке унять колотящееся сердце.

Перемены в поведении девчонки выбивают меня из колеи, раскатывают по камням тонким слоем. В один момент она щетинится колючками, а в другой подходит сама и в голосе — бездна черная, сладость и игра. Один неверный шаг — и дороги назад не будет.

— Что же ты, двоедушник? Пошли.

Не скажу я тебе этого, понятно? Не дождешься.

Думаю одно, а язык впереди батьки бежит, ворочается и выплевывает слова быстрее, чем я успеваю заткнуться.

— Волнуюсь. Ты это хотела услышать?

— Сразу бы так. А то заладил: балласт не нужен, сам справлюсь.

— Я тебя задушу!

— До корабля потерпи.

Она отстраняется, делает два шага назад и косится на топливные капсулы.

— Оставим их здесь, — пытаюсь говорить спокойно, но голос предательски ломается, а запах шалфея прочно въедается в кожу и перебивает даже кровь и пот, — лишний свет привлечет внимание. И будет совсем невесело, если похерим что-нибудь в лабиринте.

— Согласна, — Ши кивает и медленно подходит к пролому в стене. Тянет носом воздух, прислушивается — только сейчас я замечаю, что руки у нее мелко дрожат, — ну и дыра. Как думаешь, сколько их там может быть?

— Не знаю, но будем надеяться, что тварюшки не утащили добычу далеко.

Ши идет первой, а я закрываю ей спину и ступаю следом, шаг в шаг. Ворон внутри медленно приходит в себя — я слышу его слабое карканье, но не выпускаю. Опасаюсь, как бы планета не повлияла на его разум. Не хватало только делить тело с одичавшей, сбрендившей птицей.

В нос врезается удушающий смрад гнили, водорослей, рыбьей чешуи и влажной древесины. Ши сдавленно ругается, опускает руку с камнем как можно ниже и выхватывает из мрака рыбьи скелеты, человеческие кости и палую листву, взявшуюся здесь неизвестно откуда.

В коридоре нет ответвлений — он вьется вперед прямой кишкой и через двадцать минут расходится в стороны, открывая нам пещеру с потолком настолько высоким, что он теряется в темноте и сизой дымке. Голубоватый мох покрывает камни спиралевидными узорами, скручивается широкими лентами и выписывает неизвестные мне символы.

Ши касается моего локтя, привлекая внимание.

— Посмотри, — шепчет девушка и указывает на пол.

Каменная площадка под ногами была не больше трех шагов в ширину. Дальше тянулась абсолютно гладкая, глянцевая чернота.

Подобрав крохотный камешек, я бросил его в черноту. Тихо звякнув, он отскочил в сторону и застыл в нескольких ярдах от площадки.

— Стекло? — прошептала Ши.

— Здесь? Скорее уж очередная ловушка.

Я не успеваю ничего добавить — Ши делает шаг вперед и касается носком сапога блестящей поверхности, но я не даю ей встать на эту дрянь: подхватываю под грудью и прижимаю до хруста в ребрах, матерясь про себя на чем свет стоит. Не выпущу из рук! Клянусь всеми известными и неизвестными богами, пристегну к себе.

Замираю, готовый к любой неприятности, но ничего не происходит. Даже воздух не движется, загустев до состояние прохладного киселя.

Положение у нас предельно странное — я чувствую, как под ладонями напрягается крепкое тело девчонки.

Каждый ее мускул, каждая жила обещают мне нестерпимые муки.

— Герант, — голос Ши полон жгучего, как перец, недовольства, — поставь меня немедленно.

Смотрю вниз, на болтающиеся над землей ноги полукровки — и медленно выдыхаю. Оказывается, я секунд десять не дышал вообще.

Поспешно ставлю ее на землю. Задерживаю руки на талии, но сразу же получаю болезненный тычок в ребра — правда, даже в половину не такой же сильный, как удар ногой, доставшийся мне в лесу.

— Идем, — шипит девушка и мягко скользит по черному глянцу, а я вздрагиваю от каждого ее движения, готовый подхватить в любой момент.

И как ты собирался отделаться от нее на Заграйте, а?

Уже никак, наверное. С ума ведь сойду от волнения.

Ши поворачивает влево, ускоряется и указывает вперед, где в зыбком мраке что-то мерцает. Девчонка позволяет себе слабую усмешку, а я чувствую движение воздуха и волну смрада, катящуюся по пещере. Будто кто-то поднял и перевернул огромный мешок с дерьмом.

Хватаю Ши за руку и дергаю назад.

Отбираю у нее кристалл и затыкаю рот ладонью, чтобы заглушить возмущенный вскрик. Поднимаю камень над головой, сжимаю и освещаю пространство, щедро разливая вокруг золотистый свет.

Ши вздрагивает и прижимает ко мне спиной, впивается пальцами в ткань рубашки до треска. Всего на секунду, но она доверяется мне полностью, безоговорочно и смотрит на колышущийся ковер из переплетенных корней и тел.

Шиповник

Кляну себя за слабость — хочу отстраниться, дергаюсь и хватаюсь за его руку, но Герант держит крепко, а у меня мысли в голове путаются и разбегаются в разные стороны, стоит только свету разлиться под ноги.

Увиденное меня парализует, лишает дыхания и заставляет вжаться в широкую грудь двоедушника. Пальцы сами собой впиваются в ткань рубашки, а мир медленно расплывается, затягивается мутной пеленой.

Прямо у ног мягко колышется море переплетенных корней. Покров из косичек, узелков и спиралей закрывает пол на сколько хватает глаз. Среди коричневато-зеленых грубых наростов и шишек, покрывавших корни тут и там, виднеются белоснежные кости людей и животных.

Но были и свежие тела.

Бело-голубоватая кожа вспорота тонкими корешками, что вовсю хозяйничают среди развороченных ребер, во рту и глазницах несчастных жертв. Среди этого месива попадались и знакомые слепые твари-охотники.

Они будто впали в транс: покачивались на волнах из корней и не обращали внимание на незваных гостей. Пока что.

Острые иглы, заменившие им ноги, впиваются в размякшие тела, а я на мгновение прикрываю глаза, потому что почти не могу сдержать тошноту.

Они так питаются. Как деревья выкачивают пищу из почвы — так эти существа осушают трупы.

От жаркого дыхания Геранта, защекотавшего волоски на затылке, вздрагиваю, как от разряда током, но быстро успокаиваюсь. Присутствие двоедушника внушает уверенность.

— Топливо, — шепчет он одними губами и вытягивает руку вперед, указывает пальцем на светящиеся точки впереди.

И к ним нет обходной дороги.

Расстояние, на минутку — двести ярдов, не меньше.

Какой ублюдок затащил их туда?! И зачем? Разве деревьям нужен сциловый концентрат для существования? Чтоб им всем тут повылезало!

В корневом ковре нет просветов. Можно было бы попытать удачу и просто дойти до капсул, но как это сделать, если под ногами — смертоносное море?

— Осмотрим стены, — шепнул двоедушник, — должно же здесь что-то быть.

Должно. Очень даже должно! Потому что в противном случае весь путь проделан зря, а тех капсул, что остались в схроне — все равно не хватит на прыжок.

— Подожди! — хватаю Геранта за руку и поворачиваю лицом к себе, — твой ворон. Он может их достать.

Говорю слишком громко, и корешки поднимаются в воздух, будто улавливают посторонние вибрации, а Герант прижимает палец к моим губам, запечатывая слова. Мы замираем настороженными птицами и наклоняемся друг к другу, чтобы не тревожить охотников лишний раз.

Близость двоедушника волнует и настораживает, но я гоню странные ощущения прочь, потому что место для таких мыслей — совершенно неподходящее. Мы — случайные напарники, попавшие в крупный переплет, не более того.

А работа в таких условиях требует близкого контакта. Так ведь?

— Я не уверен, что у него хватит сил.

— Ты посмотри на стены, — шиплю тихо и настороженно кошусь на переплетения корней, — они совершенно гладкие. Тут не выйдет поиграть в скалолаза, и снаряжения у тебя нет.

— Я и без него могу попробовать.

— А если свалишься?

Герант хмурится и отворачивается. Знает, что я права, но медлит. Его пальцы крепко сжимают мою ладонь, и выглядит двоедушник растерянным и разбитым. Раны перестали кровоточить, рубашка намертво прилипла к телу, и теперь придется ее отмачивать. Каштановые волосы растрепались и упали на лицо, закрывая искристые желтые глаза. На левой щеке расцвел внушительный синяк, а я на полном серьезе обдумываю возможность оставить его здесь и идти за топливом самой — слишком уж уставшим и ослабшим кажется мужчина.

А что если призыв ворона ослабит его еще больше?

Так нельзя. Это неправильно!

Будто прочитав мои мысли, Герант что-то шепчет, и зеленая дымка обнимает его плечи, медленно скручивается в клубок над головой.

Ворон не издает ни звука — чувствует опасность и угрюмо молчит. Смотрит так серьезно и пристально, будто общается с Герантом мысленно. Вскидывается и пушит перья, превращаясь в здоровенный черный клубок.

— Прости, — шепчет двоедушник и поглаживает ворона по спине, — тяжело пришлось, но мне помощь нужна.

Ворон утыкается головой в его щеку и слетает на землю. Подпрыгивает к корешкам, но остается на безопасном расстоянии от плотоядного ковра.

Взмах мощных крыльев — и птица плавно скользит по воздуху к блесткам вдалеке, а я молюсь, чтобы это на самом деле были топливные капсулы. Вдруг это просто игра света и теней? Или обман зрения? Такое же может быть. Мы устали, вымотались, а реальность вокруг может играть с гостями в жестокие игры, мутить их рассудок, искажать реальное положение вещей.

Я хотела улететь. Эта планета давит на меня, пробирается под кожу невидимыми пальцами, ковыряется в голове, отравляет гнилью кровь и нутро. Гиблый, жестокий, подыхающий мир. Зараженный болезнью камкери, а значит осталось ему недолго.

С каждым разом планеты поддавались все легче. Если мой дом камкери пытались взять годами, то такие брошенные, никому не нужные миры проглотят в мгновение ока. Превратят их в гниющий кусок каменной плоти, облепленный красноватым мхом, прорастающим на всем, к чему прикасается болезнь.

Воспоминания накатывают, как морская волна на берег. Захлестывают меня солоноватой горечью и лезут в уши криками погибших товарищей.

Что-то ковыряется в моем разуме острым когтем, выуживает самые колкие и болезненные моменты, вытягивает, как жилы, и сдавливает в невидимом ледяном кулаке.

Скорее бы уйти…

Я хочу улететь.

От напряжения руки мелко подрагивают, внутри скручиваются нервные узелки подстать тем, что лежат передо мной на земле. Я боюсь, что Герант заметит эту дрожь и истолкует ее неправильно — как смущение или страх, но мужчина ведет себя совершенно не так, как я ожидаю.

— Мы скоро уберемся отсюда, — говорит он, касаясь губами моей макушки, — я тебе обещаю: мы скоро улетим.

— Ты тоже чувствуешь, да? — вскидываю голову, и наши взгляды сталкиваются. Мне кажется, что мужчина вот-вот отстранится — отскочит, как делал это раньше, но он только наклоняется ниже, а зрачки расширяются, затягивают меня, как трясина.

— Это дурное место. И дело вовсе не в мутациях, — черты лица заостряются, обретают какую-то хищную, опасную красоту, крылья носа мелко подрагивают при каждом вдохе. — Точнее, не только в них.

Ворон мягко опускается на землю у моих ног и кладет перед собой топливную капсулу.

Значит, не ошиблись!

Черная тень взмывает вверх без команды и летит назад, а я убираю капсулу в набедренную сумку.

Ворон улетает и возвращается так быстро, что я уже начинаю верить в успех, даже перестаю обращать внимание на тварей, копошащихся в корнях. Они питаются и ничего вокруг не замечают, но Герант все равно решает держаться подальше и оттягивает меня поближе к коридору. На случай, если придется быстро делать ноги.

Когда я окончательно расслабляюсь, по пещере прокатывается протяжное болезненное «кар», и Герант сдавленно охает и бросается к корням. Зеленоватая дымка врезается в него на полном ходу, бьет в грудь, подрубает, как топор дерево — мужчина тяжело припадает на одно колено, но быстро приходит в себя и откатывается в сторону.

На том месте, где он только что стоял, остался внушительный маслянисто-кровавый след от удара корня.

В пещере повисает гробовая тишина, а через мгновение разбивается вдребезги протяжным воем. Кричали даже не охотники, а изувеченные убитые люди. Их рты раскрывались так, что трескалась кожа на щеках, а корни будто использовали их связки — шипели, верещали и скрипели на разный лад.

Последняя топливная капсула колыхается среди корешков в десятке ярдов от Геранта — достать можно, только нырнув в самую гущу тел, крови и смерти.

— Уходим! — подскакиваю к мужчине и тяну его к выходу.

— Нам нужно ее забрать!

Я упрямо мотаю головой и почти висну на его шее, пригибаю к земле, когда корни пролетают над головой, рассекая воздух с противным свистом.

— Ты не достанешь! Уходим же, ну!

Герант сдавлено ругается, но поддается.

Бежим к выходу, а за спиной медленно оживают охотники. Быстрое «цок-цок» ввинчивается в виски. Я оборачиваюсь и выхватываю револьвер.

Нужно всего одно мгновение, чтобы рассмотреть мерцающий огонек среди корней и прицелиться.

Щелчок — и грохот. В груди болезненно что-то натягивается и лопается, растекается густой горячей болью, а вспышка света слепит на секунду — я чувствую, как меня подхватывают и несут прочь. Жар концентрируется в одной точке среди корней, а в следующее мгновение распускается огненным цветком и низким «бтум», что катится от пола до потолка испепеляющей волной, проглатывает и ломает кости охотников, облизывает камни белоснежными языками пламени.

Выхватываю мир тусклыми обрывками.

Вот мы проносимся по коридору: Герант хватает еще два блока с топливом, наваливается на дверь и едва успевает вытолкнуть меня наружу и привалиться к камню, задвинуть его на место.

Вспышка — и слух улавливает грохот падающей воды, а спину обжигает жаром — взрыв снес потайную дверь напрочь.

Вспышка…

Падаю на белоснежную гальку и кашляю — протяжно, надрывно, будто легкие собрались выйти погулять.

Герант стоит рядом на коленях и что-то шепчет, прижимает меня к себе, а я заваливаюсь на бок, уплываю в темноту, цепляюсь за сильные руки, но не могу удержаться на поверхности.

Хватаю ртом воздух и соскальзываю во мрак окончательно.

Герант

Ее руки обмякают, повисают безвольными плетями, а я припадаю на колено и прижимаю девчонку к груди, шепчу бессвязную ерунду и умоляю ее не терять сознание.

Она что-то бормочет в ответ, обдает щеку горячим дыханием и тихо всхлипывает, когда я сжимаю руки слишком сильно.

— Больно…

Слово прорывается сквозь хрип и сдавленный кашель. Пересохшие губы приоткрываются, пытаясь ухватить больше воздуха, а взгляд серых глаз туманится и не может сфокусироваться на моем лице.

— Потерпи. Сейчас я тебя подлатаю, — шепчу торопливо и осматриваюсь по сторонам.

По гальке растекаются первые рассветные лучи, а деревья поблизости медленно цепенеют, впадают в привычную спячку.

Некоторые из них поломаны и вывернуты из земли с корнем, разорваны в клочья и разбросаны по округе ошметками коры и обломками веток. Тут и там видны темные пятна древесной смолы, а в воздухе чувствуется остро-горький запах.

Обычное дело. Когда добычи мало, то хищники начинают поедать друг друга.

Ши проваливается в тягучее беспамятство, а на груди расцветает маковое пятно от колотой раны.

Медлю всего секунду, пытаюсь собраться с мыслями, но сейчас не до сомнений и обещаний!

Дергаю ворот куртки, и в стороны разлетаются крохотные пуговицы. Следом настает черед майки. Она насквозь влажная, пропитанная потом и кровью — сгодится для перевязки на первое время, но лучше поскорее найти сухую и чистую замену. Только бы до корабля добраться, а там уж Бардо ей займется.

Отмахиваюсь от мысли о регенгеле, что настойчиво лезет в голову. Опасно использовать его на такой глубокой ране.

Перебинтовываю девчонку туго, от души. Меня рвет на части, когда она цепляется пальцами за мои плечи и жмурится так сильно, что в уголках глаз копятся слезы.

Касаюсь влажного лба — Ши горит и мелко подрагивает, что-то шепчет и тяжело вздыхает.

Бредит.

Кто знает, вдруг тварь, что ее ранила — ядовитая? Я даже не успел заметить, что это было. Помню только выстрел и вспышку, ее сдавленный вскрик. Могло корнем задеть. Или один из охотников оказался достаточно проворным, чтобы добраться до девчонки.

Цепляю на пояс блоки с топливом — чудо, что мы вообще успели их ухватить — поднимаю ее на руки и плетусь в сторону от озера. Не хватало еще, чтобы местный кракен выполз на берег ради свежего мяса.

Через какое-то время перебрасываю девчонку на спину и подхватываю под колени, позволяю уткнуться носом в плечо. Ши нестерпимо горячая, раскаленная, как сковородка. По несвязному бормотанию понимаю, что она то приходит в себя, то снова теряет сознание, и медленно иду к лесу.

Скорость черепашья, конечно, но до корабля не так уж и далеко. Благо рассвет вот-вот скрутит неугомонные деревья.

— Ты только не вздумай здесь помирать, слышишь? — чуть поворачиваю голову, чтобы увидеть красную макушку Ши. Ее волосы окончательно растрепались и обвивали мои руки и грудь золотисто-медными лентами. Судорожное дыхание щекочет шею, а от каждого отрывистого стона в груди скручиваются холодные узелки, — просил же остаться на корабле. Просил? Да. Ты согласилась? Да. Вот какого хрена, Ши, а? Какого хрена…

— Ты бы…меня…тоже не бросил, — выдавливает хрипло и упирается лбом в мой затылок.

— Откуда тебе знать? — ворчу и чуть подбрасываю ее — устраиваю удобнее и крепче впиваюсь пальцами в бедра, когда Ши начинает соскальзывать, — за шею держись, если можешь, ну!

Тонкие руки нехотя сцепляются в замок и постукивают по груди при каждом шаге.

— Знаю, — каждое слово рождает эхо глубоко внутри, цепляет крохотные струнки, заставляет прислушиваться, — ты ведь мог оставить меня в пещере — никто ничего не узнал бы — но все равно тащишь к кораблю.

— Дура, что ли? — хмыкаю и сдуваю со лба прилипшую прядь волос, — рана-то не смертельная. Зачем тебя оставлять?

Ох, мать твою, я правда надеюсь, что рана не смертельная.

Нельзя об этом думать.

Нельзя!

Нельзя…но оно само думается.

— У меня дома так бы и поступили.

— Мы не у тебя дома. Лучше помолчи — скоро будем на месте.

Ши недовольно цыкает и прижимается губами к коже. Скорее всего, неосознанно — просто голову пыталась повернуть и устроиться удобнее, но меня подбрасывает от плеснувшегося в венах жара.

— Странный ты человек, Герант…

— Странный? Это ты так пытаешься подобрать синоним к слову «отличный»?

Ши молчит, и мне кажется, что она снова отключилась, но через минуту голос девчонки звенит у самого уха, совсем тихо.

— Может быть…

Когда мы добираемся до лагеря, Бардо уже убрал лампы, а навигатор — русоволосый молодой парнишка, которого я на корабле друга видел впервые — пришел в себя и ошалело осматривался по сторонам. На виске и лбу чернели пятна регенгеля, а правый глаз заплыл и почти не открывался. Хорошо приложился, ничего не скажешь.

Все веселье проспал.

Мне даже жаль Бардо. Он привык летать один, но время от времени брал кого-то в команду. Звездная гильдия не одобряла работу соло.

Держались новички два-три полета, а потом бежали, сверкая пятками, потому что друг имел уникальную способность влипать в неприятности.

Он всегда выходил из них победителем, но молодняк рисковать не любил.

Вот и этот парнишка, судя по выражению опухшего лица, летит с Бардо в последний раз. На Заграйте напишет заявление о переводе, и друга на какое-то время оставят в покое.

Бури только не видно. Не нравится мне это.

— Что с вами произошло?!

— С местными повздорили, — отвечаю и жду, пока Бардо отстегнет от пояса блоки с топливом, — в ее сумке еще пять капсул.

Он удивленно моргает и стаскивает с моей спины Ши.

— Зачем еще? Мне и этих хватит. Сейчас заправимся, и можно лететь.

Мы с девчонкой переглядываемся. Она закатывает глаза и смотрит так, будто я — провинившийся щенок, но я замечаю слабую улыбку, которую Ши отчаянно пытается сдержать.

Вот же идиот! Сам ошибся, а ее чуть не убили.

Из-за меня…

— Нам нужно три блока, — передразнила она, а мне хотелось сквозь землю провалиться. Во рту горчило от одной только мысли, что Ши могла и не выбраться, — вот и лечи меня теперь, стрелок!

Шиповник

Любое мое сопротивление Герант встречает мрачным выражением лица и скрещенными на груди руками. Стоя по разные стороны от блока регенерации, мы сверлим друг друга пронзительными взглядами — никто не собирается уступать.

Я уже не стесняюсь наготы — грудь закрывает только широкий белоснежный бинт, выданный Бардо.

— Ты ляжешь туда, — Герант не говорит — он рычит сквозь сжатые зубы и прищуривает глаза, прячет под густыми ресницами расплавленное дикое золото, — или я уложу тебя силой.

— Рана несерьезная, — упрямо гну свою линию. Шагу не сделаю к этой стальной клетке, даже смотреть в ее сторону не могу. Не лягу, и точка! — затянется, я даже глазом моргнуть не успею!

Мужчина склоняет голову на бок, а через мгновение просто перемахивает через блок, двигается быстро и легко, как дикая кошка, а у меня от этой звериной мощи спирает дыхание и руки предательски дрожат. Делаю шаг назад и упираюсь в холодную стенку. От прикосновения к металлу по коже бегут мурашки.

Комнатка крохотная. Это считается медицинским отсеком, но по сути — блок регенерации, зажатый в помещении двадцать на двадцать футов. Справа от двери, на стене, красными огнями мерцает аптечный шкаф, под завязку забитый как легкими лекарствами, так и противоядиями, мощными обезболивающими и средствами «последнего шанса», среди которых я рассмотрела красные андранские таблетки.

«Зелье правды».

Чем тут Бардо занимается, когда никто не стоит за спиной?!

Правда, худшим испытанием был сам блок регенерации — стальной гроб, утыканный датчиками, со встроенным хирургическим набором, полным списком программ, чтобы разрезать мужчину или женщину, арсеналом инъекций и самой продвинутой системой, способной вытащить человека даже с того света.

Эта дрянь даже могла роды принять.

Если, конечно, лечь в нее.

— Ши, эта тварь могла быть ядовитой, — Герант подходит ближе, вжимает меня в стену взглядом, а я облизываю пересохшие губы и замечаю, как расширяются зрачки двоедушника.

Сам он уже успел переодеться и подлатать все порезы — теперь о хищной планете напоминали только белесые полоски свежих шрамов и синяк на скуле. Из-за размеров отсека мужчина казался еще выше и мощнее, чем обычно. Давил превосходством, знал, что я не смогу вырваться.

От резкого движения в груди что-то щелкнуло — волна боли растеклась под ребрами, забурлила мелкими пузырьками острых спазмов. Горло перехватило от накатившей слабости, голова пошла кругом, а я только сильнее вжималась в стену, чтобы не упасть.

— Я уже чувствую себя намного лучше!

— Да ты горишь, я что, не чувствую? На тебе лица нет!

— Я. Туда. Не лягу! — отрезаю и прикладываю ладонь к влажному лбу.

— Ши, ты что? Боишься?

Отсек перед глазами растекается акварельной краской, раскрашивается красными маковыми пятнами и желтой охрой. Сердце бьется тяжело, с надрывом, отстукивает слабый пульс где-то в висках.

Я чувствую крепкие руки и как ноги отрываются от земли, а через минуту — синтетическую обивку блока регенерации.

— Не надо…

— Я не буду закрывать крышку, — говорит Герант тихо и садится рядом. Набирает что-то на панели, а затем медленно откидывает прилипшую прядь с моего лба. — Железяка может работать и так.

Хочется плакать. Совсем чуть-чуть.

Я — маленькая девчонка. Бегу по узкой улице, совсем забыла о безопасности. В глазах двоится и коленки вот-вот подломятся, но я не могу остановиться. Есть еще те, кому помощь нужнее, чем мне.

Мне всего десять лет. Я просто хочу есть.

Я так голодна. Саджа, пожалуйста, я всего лишь хочу есть!

А потом темнота, глухой удар — проваливаюсь в яму, вырытую дозорными просто для развлечения. Сверху падают обломки досок и другого мусора, сыпется раскаленный песок, грязь забивает рот.

Слишком высоко, чтобы вылезти. Сдираю ногти до крови, пытаюсь цепляться за стены, но…

Яма создана, чтобы убивать.

Дозорные приходят позже. Они смеются над выродком-полукровкой. «Уже третья за неделю, хороший улов».

Сбрасывают вниз камни. Приходится спрятаться под досками, чтобы голову не разбили.

А потом сыпется земля. Много земли.

— Дочь шлюхи! — слова бьют не хуже кнута, а затем и они затихают.

Вспыхивают, как светлячки, остаются со мной навсегда. Врезаются в память.

Через десять лет я встречусь с теми дозорными. Узнаю по голосу, хоть и прошло много времени. Трем здоровым мужикам придется служить под моим командованием.

И двое из них не вернутся из дозора за стеной.

Все-таки, не зря нашу богиню называют Справедливой.

Она всегда дарит возмездие. Руками камкери или какой другой твари, но настигает тех, кто забыл ее законы.

— Ши!

Удивленно моргаю и поворачиваю голову.

Я отключилась?

Герант сжимает мою руку и нежно гладит запястье. От этого простого жеста внутри все вздрагивает и комок подкатывает к горлу.

Над грудью во всю хозяйничает автодоктор. Отточенным движением надрезает бинт, сканирует рану, что-то подсчитывает. Из боковой панели появляются колбочки для инъекций.

Активаторы регенерации, противовоспалительные, антидоты.

Стараюсь не смотреть на иглы. Тошно.

В голове полный кавардак. Мысли скачут: от планеты к спасенной девочке, от нее к капитану, потом мчатся к Заграйту, медленно перетекают на Геранта.

Что будет дальше? Куда пристроить малышку? Как быть самой? Буря уверенно выходит из-под контроля. Попытка поднять оружие на капитана корабля — за такое Север три шкуры бы с любого воина содрал. Повезло, что Бардо не убил его на месте.

Вероятность, что мне дадут вольную — как никогда велика.

И что же делать? Как дальше жить и куда идти?

Устроиться в гильдию? Стать вольным стрелком?

Кому я там нужна…

Двоедушник все так же сидит у блока — замер каменным изваянием и смотрит в одну точку. Очерчивает шершавыми пальцами сетку вен, разбежавшуюся по моей ладони, ведет выше, к локтю. Цепляется за старые отметины, рассматривает, оглаживает, будто пытается запомнить каждую.

— Что тебя тревожит, Ши?

— Жизнь стала слишком сложной.

— Скажу тебе по секрету — она никогда не была простой.

Цыкаю и отворачиваюсь, но руки не отнимаю. Мне так спокойнее.

Я под защитой. Ничего плохого не случится.

Автодоктор щетинится иглами, а я закрываю глаза и морщусь от каждого укола.

— Не думала сменить работу?

Резко поворачиваюсь и смотрю на Геранта, а он прикладывает мою ладонь к губам, обжигает кожу дыханием. В желтых глазах пляшут необузданные вихри, а борода щекочет подушечки пальцев. Тяжело сглатываю от накатившей слабости, кляну себя, но просто не могу оторвать взгляд от лица двоедушника, не могу отнять руку, а он только и рад.

— Я солдат погибшего мира. Кому я нужна? Еще и не человек.

— Не человек? — мужчина вскидывает брови и неожиданно прикусывает кожу на моей руке, отчего я дергаюсь и бьюсь макушкой о край блока. Шиплю от негодования, а Герант только усмехается, — кожа вполне человеческая. Пахнешь ты — как человек, говоришь на всеобщем языке. И вон какие у тебя красивые человеческие глаза! Чего-то я не вижу у тебя чешуи, щупалец, лезвий вместо ногтей или острых ушей. Или, может быть, ты ешь людей? Или пьешь соляной раствор по утрам? Ты только скажи.

— Ты прекрасно понимаешь, о чем я!

— Понятия не имею, — Герант не перестает улыбаться, а я осознаю, что просто втянута в игру и меня дразнят, как ребенка.

— Постараюсь выжить, — бурчу зло, — не впервой.

— Мы с Бардо не дадим тебе пропасть.

— Вы с Бардо? С каких пор ты за меня вписываешься, стрелок?

— Вот прямо с этого самого момента, — от тихой вибрации его голос становится жарко. Здесь просто проблемы с вентиляцией. Или у меня снова лихорадка? — тебя это волнует?

— Причину не назовешь?

— Нравишься ты мне.

Кажется, что глаза у меня прямо сейчас выпадут из глазниц, а Герант заходится хохотом, глядя на мое обалдевшее лицо.

— Дурень ты, двоедушник! И шутки у тебя дурацкие.

— Я никогда не лгу.

Хмыкаю и снова отворачиваюсь. Лицо медленно наливается жаркой краской, а я отгоняю новые вопросы.

Глупость какая. Нравлюсь? Я?

Это просто глупая шутка.

Глупая и жестокая шутка…

Не может такого со мной случиться. С чудовищами не происходят чудеса.

— Когда будем на Заграйте, я поговорю с Бардо. Не оставайся с Бурей, Ши. Он тебя похоронит.

Слышу шаги — Герант отходит куда-то в сторону, возится у шкафчика с лекарствами и сдавленно ругается. Ему все еще нужно обезболивающее: не все раны затянулись окончательно.

— И не спорь, — бросает он, будто чувствует, что я открыла рот для возражений, — хотя бы узнай, что гильдия может тебе предложить. Начни другую жизнь.

Новый укол.

Мир мигает и плывет, стягивается в одной точке. Сон накатывает душной волной, давит на веки пудовыми гирями. Нежное прикосновение к лицу, что-то теплое касается губ. Чувствую сладость и горечь на языке, чужое дыхание.

Не могу отвернуться.

Или просто не хочу сопротивляться?

— Спи, храбрая колючка.

Герант

Мне нужно несколько минут, чтобы привести дыхание в порядок, запереть на засов все самые тайные желания и подавить ворона, который отчаянно пытается вырваться из клетки ребер и коснуться девчонки. Он недовольно каркает, бьет крыльями, нуждается в освобождении, а я упрямо заталкиваю его в самый дальний уголок души.

Подальше от Ши. И от себя.

Мне нужно всего несколько секунд, чтобы подумать — принять окончательное решение — а состояние такое тоскливое, что хоть вой.

Почему ты не отказался, идиот? Почему только согласился полететь именно на этом корабле? Если бы только можно было все отмотать назад!

Сижу у блока и наблюдаю за Ши.

Спит. Лицо такое умиротворенное, даже морщинки у глаз разгладились. Губы чуть приоткрылись, будто девчонка пытается вдохнуть больше воздуха, а у меня перед глазами мутнеет от короткого болезненного воспоминания о поцелуе, который я украл.

И он оказался даже слаще, чем я мог представить.

Вцепляюсь пальцами в волосы, скручиваю пряди на затылке и прикрываю глаза. Упираюсь лбом в ее ладонь, что так безвольно лежит на блестящем боку корпуса.

И что теперь?

— Вернемся на Заграйт, и все наладится.

Бардо обходит блок по кругу и замирает напротив меня.

— Ты бы хоть стучал.

— Я, вообще-то, у себя дома, — парирует капитан, но смотрит насмешливо, а меня так и подмывает спросить, что его с девчонкой связывает и почему он так о ней печется.

Я не мог не заметить. И не хочется думать, что дело в каких-то романтических чувствах. Друг уже много лет счастлив в браке, двое детей! И вариант, что он увлекся молодой и привлекательной Ши — меня просто наизнанку выворачивает.

Не может этого быть!

Или может…

Бардо только масла в огонь подливает и молчит. На нем нет «венца тишины», значит, мысли мои слышит, но не отвечает.

Что это со мной? Я ведь раньше никогда…

— Что, печет в груди, да?

Дергаю плечом и отвожу взгляд.

— Мне стоит вышвырнуть тебя в космос только за мысли о моей измене, — тонкие губы кривятся в едкой усмешке, а в глазах — холод и вызов.

— Спрашивай прямо, Герант! Или ты суровый и отважный только на поле боя?

Скрестив руки на груди, Бардо смотрел на меня, как отец смотрит на нерадивого сына. Густые светлые брови сошлись к переносице, на лоб упало несколько непослушных прядей, под светлой кожей заходили желваки.

— Что у тебя с ней?

Бардо моргнул и расхохотался. Открыто, с удовольствием, как не хохотал уже, наверное, миллион лет.

— У меня с ней ничего, — он утер выступившие слезы, — Север, ее хозяин, был мне хорошим другом. Пару лет назад я мельком заметил Ши. Она почти не бывала в поместье — всегда в патруле или по макушку завалена поручениями, — Бардо опустился на корточки у блока и долго рассматривал девчонку. — Она очень его любила, — заметив мой взгляд он примирительно поднял руки, — не как мужчину. Она себя даже за женщину не считает, о какой романтической влюбленности речь? Ши Севера безмерно уважала. Он спас ее от смерти и унизительного сексуального рабства. Девчонка росла лучшей из лучших — все ради господина. Первый клинок Главы Дома — звучит гордо.

Бардо замолчал, сцепил руки под подбородком и что-то обдумывал. Иногда я завидовал его способностям. Мне бы очень хотелось залезть в чужую голову и понять мысли собеседника.

Мысли той же Ши.

— Я рекомендовал Северу пересмотреть свои позиции. Советовал ему отдать власть в поместье Ши. Сделать ее наследницей Дома.

От удивления у меня отвисла челюсть. Вот это номер!

— Разве это возможно?

Капитан пожал плечами.

— Вполне! Но Север в некоторых вопросах был невозможно упрям. И мне кажется, что он пытался уберечь ее от Совета, — Бардо презрительно поморщился. — Стая стервятников. И слишком любил сына. Единственный наследник! После смерти жены Север так и не женился снова, а Буря очень уж напоминал ему мать. Все сложно, сам понимаешь.

— Бардо, я не знаю, что мне делать дальше.

— Твой ворон выбрал, — от его тона в желудке скрутился клубок холодных змей, — ты ничего не можешь сделать.

— Он уже выбрал один раз, — цежу слова сквозь стиснутые зубы, сжимаю руки так, что ногти впиваются в ладони.

— Люди внезапно смертны. Мне тебе что, прописные истины объяснять?

— Ты никого не терял!

Бардо раздраженно закатил глаза.

— Ой, вот только давай не будем членами меряться, у кого жизнь была тяжелее. Довыделываешься — я Авроре на тебя донесу, она быстро выбьет это дерьмо из твоей головы. Только заявись снова в гости.

— Я твоей жены боюсь, так ей и передай, — усмехаюсь в ответ, и на душе становится немного легче.

Бардо опустил взгляд, заговорил тихо, почти шепотом:

— Ты можешь умереть завтра. Или сегодня вечером. Мы можем разбиться, нас могут сбить камкери. Шальная пуля, внезапная драка, яд, кинжал под ребра, случайно или из-за злого умысла.

Он поднимается на ноги, проверяет работу блока и хлопает меня по плечу, когда идет к двери.

— Анна была прекрасной женщиной, — говорит, застыв на мгновение, — сохрани память о ней и двигайся дальше. Ши, конечно, не подарок. У нее есть причины оставаться колючкой, но девчонка растает, если ты будешь с ней терпелив и нежен, ясно тебе?

— Ши — тяжелый случай.

— На себя посмотри, комок неврозов.

Дверь отъезжает в сторону, и Бардо скрывается в коридоре, оставив меня один на один с мрачными мыслями.

***

Заграйт нас встретил глубокой осенью и противной холодной моросью. Столица Лагрис, раскинувшая каменные щупальца на две трети континента, погрузилась в странное оцепенение, замерла, как хищник перед прыжком, и недобро рассматривала всех чужаков.

Космопорт щетинился колючими взглядами местного дозора, дулами винтовок и пронизывающим ветром, что так и норовил пробраться под одежду — проскрести по коже невидимыми когтями.

Ши невольно ежилась, но виду не подавала, Буря же всем пытался показать, кто здесь господин и повелитель, отчего выглядел еще смешнее, чем обычно.

Спасенная нами Вира, чье имя мы выяснили только перед приземлением, цеплялась за руку Бардо, как за спасательный круг. Одежда, которую капитан умудрился отыскать, оказалась слишком велика, а сверху пришлось напялить нелепый ярко-желтый дождевик.

Но девочка не куксилась и не плакала, а стоически переносила незнакомое место, шум и чужих людей.

Дозор встретил нас со смешанным чувством жалости и усталости. В Лагрисе было множество беженцев из других миров. Камкери набирали обороты и поглощали систему за системой, сдергивая людей с насиженных мест, лишая их колоний.

Хмурюсь и стираю с лица холодную влагу.

Множество — это я погорячился, конечно. Уцелели после нападений немногие. Если же обнаруживали носителя болезни, то расправа была быстрой и безжалостной. Тела сжигали, пепел консервировали, страшась, что бич может остаться даже там.

— Бардо, что будет с девочкой? — голос Ши низкий и хриплый — ей тяжело стоять на ногах из-за лекарств и изматывающей регенерации. Девчонка всего на минуту отрывает взгляд от земли и тотчас спотыкается, буквально на ровном месте.

Аккуратно поддерживаю ее под пояс и ловлю удивленный взгляд. Серые глаза все еще затянуты мутной наркотической дымкой.

— Я доложу в гильдию, ее обследуют. Запишут, как беженца, — Бардо ободряюще улыбается, и Ши немного расслабляется в моих руках, — дерну за ниточки и заберу ее домой. Там ей будет куда комфортнее, чем в приюте.

— Спасибо, — шепчет Ши и выпрямляется, будто сняла с плеч неподъемный груз.

Я должен был торопиться. Связаться с заказчиками, отчитаться о работе, но не мог разжать руки, чтобы отпустить девчонку.

Неспокойно на душе — интуиция меня подводит редко, и сейчас она верещит во все горло, что мне стоит задержаться. Потому что мне совсем не нравится молчание Бури.

Мальчишка даже перестал коситься в мою сторону. На Ши не смотрел, будто ее и не существовало больше. Он переговаривался с дозором, поглядывал на спиральную башню вдалеке — место, где собирался Совет, и как-то совсем уж гаденько ухмылялся.

— Капитан, — Буря тянет слово, прокатывает его по языку и замирает в шаге от Бардо, заложив руки за спину, — не скажу, что был рад нашей встрече, но спасибо, что доставили домой.

— Обращайся, — хмыкает тот в ответ, — только сучность дома оставляй, она тебя не красит.

Лицо Бури краснеет и искажается от гнева, но, к его чести, он сдерживает и не начинает перепалку. Взгляд медленно переходит на Ши, и вот здесь мир вокруг неуловимо изменяется. Над головой мальчишки зависает черная туча, что вот-вот разродится молниями. Стоит ему чуть двинуться, и туча следует за ним: ширится, заслоняет собой серый дождливый Лагрис.

— А тебе, — шипит он, — за нарушение приказов своего господина, за неподчинения и оскорбления — я даю вольную, Ши. Без права восстановления в должности. Отныне ты — не часть Дома Знаний, — едкая, презрительная усмешка растягивает его губы, — если увижу возле поместья — отдам приказ стрелять на поражение. Ясно тебе?

Шиповник

Я едва слышу его последние слова. Глубоко вдыхаю и задерживаю дыхание, чтобы вернуть себе спокойствие. Пытаюсь найти точку опоры — хоть что-то в хмельном мире, за что можно ухватиться, не потеряться, не сгинуть. Мое место — рядом с семьей Севера, но…

Я знала, что так и будет. Стоит ли удивляться и злиться? Буря не разделял взглядов отца. Вкус власти и «единственности» окончательно все решил.

Шаг вперед. Руки сжимаются в кулаки до хруста, до белых костяшек.

Тело — гигантский кипящий чайник, у которого вот-вот сорвет крышку.

Нельзя поддаваться ярости! Она ослепляет, подтачивает силы, превращает человека в чудовище.

Но мое второе «я», измученное, разозленное и растрепанное, знает лучше, что ему нужно и требует немедленной разрядки, всплеска, разрушительной агрессии.

И я подчиняюсь.

А в себя прихожу, только когда кулак впечатывается в самодовольную физиономию Бури, стирая ухмылку, как вода смывает краски с холста.

Он отшатывается, почти падает, но в последний момент удерживается на ногах. На скривившихся губах пузырится кровь, стекает по подбородку, мешается с дождевой водой и срывается вниз тяжелыми каплями.

Встречающие нас дозорные переглядываются, а Буря поднимает визг и вой, тычет в нас пальцем и кричит об аресте за нападение на члена Совета.

Тошно. Невыносимо.

— Формально, он — не член Совета, — голос Геранта прорезает кровавую пелену, возвращает меня из темной долины бесконтрольной ярости. Колени предательски подкашиваются, все силы просто испаряются, оставив после себя безвольный комок костей и мускулов, — так ведь, Бардо?

— Совершенно верно, — капитан скалится, закрывает собой девочку, — зарегистрируйте прибытие «Зорянки» и доложите в гильдию, что капитан Бардо Корска прибыл на Заграйт.

— Они напали на меня! — взвизгнул Буря.

— Вот когда Совет тебя примет — тогда и поговорим, — о голос Геранта можно резать сталь. — Молись, чтобы ты в самом деле туда попал. Иначе я приду за тобой. Лично.

Буря сглатывает. Я вижу, как дергается его щека, как темным маревом наливаются глаза. Вылитый отец — и совсем не такой, как он. Знакомая обертка — и совсем незнакомое нутро.

В груди камнем нарастает беспокойство и паника. Чувство, что я предаю часть собственного прошлого, подвожу Севера. Он так мне верил, а я не смогла выполнить его приказ!

Двоедушник не дает мне вмешаться. Обнимает, хотя я и пытаюсь идти сама, прижимает к теплому боку, впивается пальцами в ребра. С трудом делаю вдох и поднимаю глаза, но вижу только его профиль и каштановый тугой завиток, упавший на щеку.

— Бардо, мне нужно перед кулганцами отчитаться.

— Отвези ее в гостиницу при гильдии, тебя там все знают, — тихо говорит капитан, не сбавляя шага, — устрой, оплати номер. И сам задержись, кстати, работу пока не бери. Я слышал, что гильдия хочет нанять тебя.

— Радость какая, сейчас штаны обмочу.

— Не паясничай! Зато под боком будет бесплатный транспорт и твой любимый я.

Не могу сдержать слабой улыбки. Я почти завидую этой парочке. Сколько лет они вместе? Пять? Десять? Всю жизнь? Хорошо, когда люди есть друг у друга.

А что теперь делать мне?

Герант сказал, что они не дадут мне сгинуть.

Могу ли я им доверять?

Голова так сильно кружится, что мне приходится чуть ли не виснуть на Геранте, отчего щеки горят от стыда.

После того как Бардо и Вира оставили нас в обществе друг друга, двоедушник как-то совсем закрылся и не произнес ни слова.

Он все еще предельно чуткий и обходительный, старается не давить, поддерживает, когда ноги отказываются слушаться, но я чувствую тонкий налет отчужденности, который с каждой минутой только утолщается.

Почему мне кажется, что я должна что-то с этим сделать? Что двоедушник ждет какого-то сигнала, намека, малейшего жеста, чтобы стряхнуть оцепенение, стать прежним.

Странный он человек, совсем не похожий на всех, кого я знала.

Опускаю голову вниз, смотрю, как под ногами стелется желтоватый камень, испещренный зелеными прожилками.

За пределами космопорта город жил, как и любой другой город: белоснежный хищник в подпалинах промышленных районов, цветастых пятнах садов и разноцветных полосах стеклопластовых дорог.

В такую погоду он мирно дремал, иногда урча движками редких аэрокаров. Стеклянные здания-гиганты внушали мне беспокойство и какой-то противоестественный страх — так крохотная мошка может бояться здоровенной птицы. Именно этим я себя и чувствовала сейчас — крохотной мошкой, выброшенной в большой незнакомый мир.

Без малейшей опоры.

Север мертв. Я больше не капитан. Потребовать от Бури пересмотреть свое решение — самоубийство. Как Глава Дома он имеет право меня устранить и защищать свою собственность от любых посягательств.

Закон на его стороне. Я же теперь — никто.

Внутри щелкает, болью растекается по спине острый спазм обиды — горькой и несправедливой. Тихо всхлипываю и украдкой смахиваю непрошенные слезы.

Я оплачу себя и свой дом позже. Когда будет время и возможность.

Саджа ничего не дает просто так, разве нет? И если это справедливое испытание, то стоит принять его с честью.

Сменить работу, начать все с чистого листа. Буря может избавиться и от других слуг — выставить их за порог или убить. Нужно убедиться, что они целы и в безопасности, помочь им устроиться, поговорить с Бардо. Или с магистром гильдии. Да с кем угодно! Север никогда бы не дал своим людям сгинуть!

Я — Первый клинок Дома Знаний. И никто не отнимет у меня моего умения стрелять и орудовать мечом. Эти навыки навсегда со мной — вплелись в кости, въелись в кожу, вросли в мускулы.

Теплая ладонь сжимает мои пальцы, а я вскидываю голову и удивленно смотрю на двоедушника.

— Ши, ты в порядке? — Герант выглядит взволнованным, и у меня щемит сердце от этого пронзительного взгляда. Тяжело сглатываю и давлю из себя неуверенную улыбку.

Не смотри на меня так.

Не смотри так, будто это для тебя важно. Я же поверю, понимаешь? Я уже вот настолько близка, чтобы поверить.

— Как твой ворон? — отвечаю вопросом на вопрос, хочу отнять руку, но Герант не дает — только сжимает сильнее, не позволяет отстраниться, а горячая ладонь жжется сквозь ткань рубашки.

Тело сейчас вспыхнет, растворится, осядет ему под ноги теплым пеплом. Меня пробирает до самых костей от легкого поглаживания, а двоедушник только надавливает сильнее, из-за чего невесомая ласка становится почти невыносимой.

— Каркает тихонько, — он слабо улыбается, — скоро будет как новенький.

Пальцы отлипают от моих ребер и перебираются на спину, обводят шрамы, безошибочно отыскав их под одеждой, перебираются на лопатки и выше — зарываются в волосы и мягко сдавливают затылок.

Вместо коленей — растаявшее желе, но я держусь из последних сил, чтобы не опозориться и не рухнуть мордой в камень.

— Что будет дальше, Герант?

Я пробую его имя на вкус, как незнакомую специю. Мне нравится, как оно звучит: уверенно и сильно.

— А чего ты сама хочешь?

На станции монорельса много людей, и я беспардонно таращусь по сторонам.

Дышу глубоко и жадно, пытаюсь сбросить наваждение, но чужие прикосновения не дают мне ни секунды передышки. Герант предельно сдержан — платформа, забитая пассажирами, не то место, где можно распускать руки по полной программе.

Не сильно ты сопротивляешься, Ши. В прошлый раз за такие вольности ты врезала ему ногой в живот. Что-то поменялось? Мировоззрение дало трещину? Захотелось чего-то нового?

Нет. Все не так…

Не так, как же! Признайся, ты в этом нуждаешься. Невозможно быть каменной вечно.

Хотеть ласки — это естественно.

Он не может желать чудовище!

Самовнушение — самая страшная вещь на свете. Кого ты пытаешься убедить? Его?

Или себя, что не достойна банального тепла?

Я не достойна…

Это не тебе решать. Забавно, правда?

— Чего ты хочешь, Ши?

Вопрос звучит над самым ухом, но я не поворачиваюсь, просто впитываю ощущения. Теплое дыхание щекочет шею, скользит по коже нагретым бархатом.

— Найти себе место, — отвечаю тихо.

Неплохой план для начала. Просто найти себе место.

Герант

Я устраиваю ее в гостиницу — выбираю номер так тщательно, будто от этого зависит моя жизнь, говорю с хозяином и, пока Ши не видит, подзываю знакомую девчонку — бойкую и смешливую, постоянно сдувающую со лба белокурый локон, Эльзу — и отдаю ей небольшой мешочек со сциловыми пластинками.

— Мне нужно, чтобы ты кое-что купила для моей… — спотыкаюсь и замолкаю, пытаюсь подобрать нужное слово, но девчонка меня опережает. Растягивает губы в широкой улыбке, обнажая щербинку между передними зубами.

— Для вашей девушки, — подсказывает она.

Эльза хлопает белесыми ресницами и снова откидывает назад непокорные волосы, склоняет голову на бок.

— Да, для девушки, — откашливаюсь и смотрю на Ши, что все еще толчется у стойки регистрации. Она то и дело прикладывает руку к боку, стискивает край рубашки в кулаке, — прикупи две пары штанов, рубашки, обувь.

— Белье брать? — деловито спрашивает девчонка и выхватывает мешочек из моих рук.

— Все, что посчитаешь нужным. С размером справишься?

— А то! — Эльза улыбается и тычет меня кулаком в бок, — на такую худышку не проблема одежку найти. Все в лучшем виде сделаю!

Хлопнув ее по плечу, я подхожу к Ши и мягко обнимаю за пояс. В последнее время я окончательно осмелел: не мог удержаться от новой ласки и касания, а девчонка не сопротивлялась.

Понимаю, что это могли быть последствия ранения и шока, усталости, выходки Бури.

Слишком много навалилось на нее за несколько дней, мир менялся вокруг с головокружительной скоростью, а Ши, при всей своей силе и уверенности — не готова к переменам.

Она выглядит как маленькая потерявшаяся девочка: затравленно осматривается по сторонам, держится в стороне от людей, взгляд от пола не отрывает. Только в моем присутствии позволяет себе минуту передышки и по-настоящему, искренне расслабляется.

И будь я проклят, если в эти моменты меня не распирает от гордости.

Забираю у стойки ключ-карту и, не обращая внимание на слабые протесты Ши, веду ее к лифту. Кабинка достаточного просторная, чтобы мы могли даже не касаться друг друга локтями, но я не даю ей отойти. Ноги по щиколотку утопают в мягком ворсе ковра, что глушит любые шаги, а воздух потрескивает от напряжения и густеет от тяжелого духа черники и шалфея.

Ши старается стоять ровно и на меня не смотрит. Заправляет за ухо непокорную медную прядь, а мне кажется, что ее рука движется слишком уж медленно.

Нарочито медленно.

Закусываю губу до соленой горечи на языке и отвожу взгляд в сторону, а руки сами тянутся к ее теплой коже, и каждое касание — пытка. Каждое поглаживание — танец на раскаленных углях, потому что я должен держать себя в руках и оставаться в жестких рамках.

В корабле, на пути к Заграйту, когда было слишком много побочных проблем, я почти смог взять все под контроль.

Но стоило только сбавить обороты, как ворон тотчас поднял голову и напомнил о выборе.

Ши будто невзначай отклоняется назад, прижимаясь спиной к моей груди. Возможно, у нее просто голова закружилась, но в желудке раскаленной лавой растекается жажда, у которой даже нет названия. Это дикий, первобытный, животный голод, а добыча слишком близко — только руку протяни, наклонись и можно будет коснуться губами смуглой кожи, попробовать на вкус, убедиться, что она такая же сладкая, как мне представляется.

Невыносимо…

Ши оборачивается и поднимает голову, а я завороженно наблюдаю, как приоткрывается ее рот, как влажный кончик языка скользит по нижней губе. Каждое движение, совершенно любой жест — удар под дых, который медленно крошит мой самоконтроль, вызывая непреодолимое желание нажать на кнопку остановки, впечатать Ши в стену и вырывать сладкие крики — снова и снова, пока девчонка не охрипнет, пока не сможет стоять на ногах.

Лифт дергается, двери расходятся в стороны, и Ши поспешно выходит в коридор. Замирает, потому что не знает, где ее комната, а я наслаждаюсь ее растерянным видом и легким румянцем на щеках.

— Туда, — беру девушку за руку, переплетаю наши пальцы, тяну за собой, а Ши послушно плетется следом.

На белоснежных стенах можно рассмотреть голографические номера комнат, у каждой двери горели зеленые или красные огоньки. Останавливаюсь у одной из них и прикладываю ключ-карту, улавливаю слабый писк и подталкиваю девчонку внутрь.

— Я тебя оставлю, — говорю быстро, даже не даю ей осмотреться и прийти в себя, — к тебе позже зайдет Эльза, принесет новую одежду.

— Я не смогу ей заплатить… — вижу, как Ши сглатывает и отводит взгляд, поджимает тонкие губы.

Упрямая, гордая, независимая.

— Я могу, — поднимаю руку, пресекая поток возражений, — не спорь. Просто позволь сделать тебе подарок.

— Так неправильно.

Ее шепот такой тихий, что мне приходится наклониться, чтобы расслышать.

Ши трогательно комкает в руках край своей рубашки, потирает бинты на груди. Я знаю ее так мало, но, за все время, именно сейчас ее хрупкость так бросается в глаза, что в груди все переворачивается, а ворон протяжно каркает и вырывается из клетки, чтобы умоститься у девчонки на плече.

— Правильно, — провожу пальцами по ее щеке, сжимаю острый подбородок и заставляю поднять голову, — тебе нужно отдохнуть. Следующие несколько дней будут отвратительно тяжелыми. Если Бардо решит устроить тебя в гильдию, то придется встретиться с магистром, а он тот еще жук.

— Мне нужно узнать, что случилось со слугами Севера. Буря так просто не оставит их в поместье, понимаешь?

— Я все выясню, — одно упоминание Бури поднимает в душе горькую ярость, но от этого только мягче становятся прикосновения, — даю слово.

Отдаю ей ключ-карту и поворачиваюсь к двери. Мне пора уходить — кулганцы опоздание не простят. Я серьезно подумываю оставить ворона с Ши. Он может спокойно существовать вне моего тела — будет наблюдать за девчонкой, предупредит об опасности в случае чего.

— Герант…

Ловлю ее взгляд, замираю, когда узкие ладони касаются груди, а Ши привстает на цыпочки и тянется вверх, опаляет жарким дыханием. Ее глаза затягивают меня, заслоняют собой весь мир, в серой глубине перекатываются грозы, вспыхивают молнии.

Ее поцелуй — как маленькая смерть. Сердце подскакивает к горлу и падет вниз, разлетается в стороны раскаленными осколками и разрывает грудь тяжелыми ударами.

— Ши, — выдыхаю ей в губы и стискиваю плечи дрожащими пальцами, — что ты делаешь?

Девчонка резко отстраняется, реальность обрушивается на нее колким холодом, и она съеживается и отступает назад.

Прячет взгляд и кусает губы.

— Не знаю. Прости, я…не должна была.

Веду плечами, чтобы стряхнуть болезненное оцепенение. В паху все скручивает раскаленными узлами и мне нужно, просто необходимо уйти. Немедленно! Или я за себя не ручаюсь.

Ши не простит меня, если я поддамся этому дикому возбуждению.

Никогда не простит.

— Об этом мы тоже поговорим. Позже, — голос ломается, а Ши отчаянно краснеет.

И стоит мне выйти в коридор, как за спиной с шипением закрывается дверь и пищит электронный замок.

Шиповник

Когда дверь закрывается, я неверяще скольжу рукой по прохладному белому пластику и прислоняюсь к поверхности влажным лбом. Меня колотит как в лихорадке, губы горят огнем, будто я только что целовала не двоедушника, а пригоршню черного перца.

Целовала…

Я поцеловала его.

Мысль кажется чужой, непривычной и странной. Что на меня вообще нашло?! Разве так можно? Герант выглядел ошарашенным, даже расстроенным.

Что теперь будет?

Я — сапер на минном поле собственных сомнений, и только что наступила на мину. Стоит только дернуться — останусь валяться грудой изувеченной плоти.

Вдруг он подумает, что я так решила отплатить за доброту? Что просто вешаюсь на него из благодарности.

Дура! Какая же я дура! Меньше всего я хотела, чтобы это выглядело, как «плата».

Ведь я на самом деле…

Что? Что ты на самом деле?

Стискиваю зубы до хруста и стаскиваю опостылевшую одежду. Все, что хочу — принять душ и отключиться. Ни о чем не думать, ничего не делать, выпасть из реальности, представить, что все это происходит не со мной.

Душевая кабина просторная — в ней могли бы поместиться и три человека. Мыться приходится частями, чтобы ничего не попало на бинты, но я рада и этому. Вместе с грязью и потом уходят усталость, злость и недовольство собой. Теплые потоки обрушиваются на волосы, забирая с собой пыль и ужасы хищной планеты, долгого перелета, нового города.

Приятная истома прокатывается по телу, размягчает напряженную спину, подгибает колени, и мне хватает сил только выбраться из кабины и завернуться в полотенце — такое же белоснежное, как и весь номер.

Краем глаза замечаю растянутое на стене гибкое зеркало. Медлю всего мгновение, прежде чем отбросить полотенце в сторону и вытянуться в полный рост.

Годы тренировок сделали свое дело — если у меня где-то и есть хотя бы унция лишнего жира, то прячется она, как заправский шпион.

Из чего вырастает целый букет других проблем, о которых я раньше даже не задумывалась. Крепкое телосложение бойца едва ли можно назвать привлекательным. Ни груди тебе, ни широких бедер, ни плавных изгибов. Вся моя фигура — это резкие изломы и острые углы, обтянутые лентами мускулов. Руки и ноги кажутся хрупкими, но на деле они с легкостью могут ломать чужие кости.

Пальцы очерчивают плоский подтянутый живот и тазовые косточки. Что-что, а от камкери мне досталось телосложение долбаной феи из сказок.

Знаток сразу определил бы во мне полукровку по строению лица, чуть заостренным ушам и глазам — великоватым для обычного человека.

Темная бронза волос немного исправляла плачевную ситуацию. Тяжелые, волнистые пряди лежали на плечах и груди и поблескивали в свете сциловых ламп.

Но одних волос недостаточно, чтобы объяснить странное поведение Геранта. Впрочем, объяснений могло быть больше, чем пара сотен. Начиная от банального…голода.

Тогда почему он оттолкнул меня? Или голод не так уж и силен, чтобы позариться на вот это вот все?

Тяжело вздыхаю и касаюсь зеркала рукой, будто хочу стереть собственное отражение.

— Не будь дурой, Ши. Ты же знаешь, как он торопился вернуться на Заграйт из-за работы. Ему на самом деле нужно было уйти. Правда?

Протяжное «кар» за дверью заставило меня вздрогнуть всем телом, замотаться в полотенце и вернуться в комнату, пока пернатый гость не натворил там дел.

И кто бы мог подумать, что «мудрая» птица будет висеть вниз головой на шторе и пристально меня рассматривать.

— Я и забыла о тебе, — усмехнулась, а ворон каркнул снова и ткнулся головой мне в щеку. — Герант тебя шпионить оставил?

Вдруг я с запозданием подумала, что двоедушник может смотреть глазами ворона.

— Будешь подглядывать — и я тебя зажарю, — грожу птице пальцем, а он кладет голову мне на макушку и тяжело вздыхает. Совсем по-человечески, будто понимает каждое слово.

Может и правда понимает?

С прислугой Севера мы почти не разговаривали. Я знала их только в самых общих чертах вроде «может быть опасен, если» или «совершенно безобиден, пока».

Я неделями не бывала в поместье, мое место — дозорные отряды. Только в последние два или три месяца, когда камкери окончательно затянули удавку на шее колонии, пришлось оборонять город и ближайшие поселения. Но для обычных, бытовых бесед почти никогда не было времени.

И мне жаль. Я скучаю по возможности говорить ни о чем.

С теплом вспоминаю каждое мгновение, проведенное на кухне или в саду, когда не нужно было куда-то бежать, охранять или выслеживать.

Звонкая трель вызова отвлекла меня от тяжелых мыслей. Огонек у двери мерцал, привлекая внимание. Не дождавшись ответа, кто-то пару раз стукнул по пластику.

Преодолев расстояние за две секунды, я замерла, так и не коснувшись рукой панели.

Вдруг это Герант. Забыл что-то, а я в таком виде!

— Это Эльза! — послышался из-за двери звонкий голосок, — одежку принесла! Открывайте давайте, я же слышу, как вы дышите!

Ничего себе заявление! Я же совершенно точно не издала ни звука.

Провожу рукой над панелью замка, и в комнату врывается белокурый вихрь, бросает на кровать несколько пластиковых плотных свертков и застывает напротив, рассматривая меня из-под длиннющих ресниц. Красивая девчонка: статная, высокая. Не такая высокая, как я, но все же, всего пару дюймов не дотягивает.

Это с ней Герант мило беседовал на первом этаже, пока я ждала ключ от комнаты.

Раскаленный колючий узелок стягивается в груди плотно-плотно, не вздохнуть. Скулы опаляет жаром, и я совершенно не понимаю своей реакции.

Девчонка как девчонка. Чего я нервничаю? Одежду вон принесла, улыбается широко.

По-настоящему, без фальши. Хотя я по взгляду понимаю — знает, кто я и какая кровь течет в моих венах.

— Как ты меня услышала?

— Дышали вы громко, — она покачивается с пятки на носок, утирает нос раскрытой ладонью, — я все слышу! Могу даже сказать, когда цветы на первом этаже распустятся. Они всегда щелкают, когда вот-вот раскроются.

— Что-что делают? — отчего-то мне становится спокойно и легко. Эльзу окружает кокон поразительной теплоты, будто угодил в эпицентр раскаленного летнего дня после бесконечно темной стужи.

— Ну, щелкают! — она отмахивается, намекая, что я все равно не пойму, и принимается разворачивать свертки.

А у меня глаза на лоб лезут.

Тут и плотные черные штаны, и сапоги из мягкой кожи, и две блузы — не белые или черные, а поразительного бирюзового оттенка.

Чуть в стороне лежит пара свитеров из тонкой крашеной шерсти.

— Ночи здесь холодные, вдруг гулять соберетесь, — поясняет Эльза.

Заливаюсь краской, когда из последнего пакета девчонка достает несколько комплектов белья. Размер-то мой откуда они узнали?

Касаюсь блузы, и ткань искрится под пальцами, как живая.

— У вас волосы такие красивые, — щебечет Эльза, — мне показалось, что они лучше белых подойдут. А боевые всякие штуки вам Герант сам купит. Я в этом не смыслю ничего.

— Ты его давно знаешь?

Эльза деловито загибает пальцы и что-то бубнит под нос. Светлые завитки смешно падают ей на лицо, прячут смешливые глаза.

— Лет семь уже! Он меня и мамку мою от голодной смерти спас, — девчонка широко улыбается и понижает голос до заговорщицкого, — я кошелек у него спереть собиралась! Фигушки! Он хоть и здоровенный, а проворный, как змея, — девчонка шмыгает носом и раскладывает покупки на кровати. — Другой бы на его месте сдал меня дозору, а Герант только по шее навешал. Работу нашел мне здесь, в гостинице. Так и живем теперь.

Она хлопает в ладоши и указывает на мои волосы.

— Давайте я вам их заплету! Красивые же. Негоже такую красоту в беспорядке держать.

— Да ты посмотри на меня, куда еще волосы заплетать, — отмахиваюсь, но от Эльзы так просто не избавишься.

— Фу, глупости какие! Вы же красавица! И голову в порядке держать должны. Садитесь и не спорьте.

Девчонка хлопает по кровати, а я впадаю в ступор и пытаюсь переварить услышанное.

Красавица? Шутница то же мне…

— Садитесь, ну! А пока я вам буду плести, вы мне все-все про себя рассказывайте.

Герант

— Удивительные вы существа, — кулганец не говорил в прямом смысле этого слова. Он скорее мычал, а генератор речи, закрепленный на необъятной шее, трансформировал невнятные звуки в привычные человеку слова. — Сколько раз уже приходил, а так и не запомнил правило — оружие оставлять за дверью.

Пришлось выйти и оставить клинок и дробовик на специальной подставке в коридоре. Никто бы их не тронул, конечно, но без привычной тяжести на поясе я чувствовал себя беззащитным.

Вернувшись в кабинет, я приложил руку к замку и закрыл дверь.

Кулганцы очень напоминали обычные грибы. Если, конечно, можно назвать обычным гриб ростом в семь футов, знающий двадцать восемь языков самых разных систем и имеющий глаза и уши во всех более-менее влиятельных домах десятка разных рас.

Мягкие, бледно-зеленые тела надежно укрыты под гибкими пластинами брони — без нее кулганцы были легкой добычей. У этих созданий не было плеч как таковых, а руки больше напоминали пятипалые отростки, торчащие прямо из тела. Из-за коротких ног «грибам» приходилось использовать гравитационные подвески, что удерживали массивное тело над землей.

Выглядело все это предельно смешно, но только последний дурак рискнул бы потешаться над кулганцами. Чувство юмора у них отсутствует напрочь, так что можно и пулю в лоб схлопотать за такие вольности.

Кулганцы — «библиотекари галактики». Их планета — самым большой архив знаний. Если ты хочешь найти сведения о каком-то событии, изобретении, болезни — о чем угодно — то можно уверенно сказать: у кулганцев есть все, что ты захочешь.

Но и просят они за свои знания по полной программе.

— Присаживайся, вольный, — гриб смещается чуть в сторону и указывает на мягкое кожаное кресло. Сам он, разумеется, не садится — подвеска не позволяет.

Я частенько здесь бывал. В просторном кабинете, пахнущем переспевшей ежевикой и крепким алкоголем. Кулганцы — большие любителями высокоградусных напитков.

Через окна, полностью занимавшие одну из стен, льется слабый свет дождливого дня, из-за чего приходится зажечь несколько желтых сциловых ламп.

Много роскошной мебели, много ковров, картин и расписанных ваз с живыми цветами. Все этот так разительно отличалось от привычного минимализма, прямых углов и стерильной городской чистоты, что я первое время чувствовал себя путешественником во времени, метнувшемся лет на пятьсот назад.

— Мы признаемся честно, вольный, — кулганец тяжело развернулся и посмотрел на меня сверху вниз. В черных глазах-бусинках, почти скрытых широкой коричневой «шляпкой» — ни единого чувства или мысли. — Вознаграждение могло тебя и не дождаться.

Мертвые глаза насекомого. Так на тебя может смотреть паук: невозмутимо и холодно, как на кусок дерьма или пустое место. Чем я был для кулганца — вопрос сложный. Вероятно, что интересной зверушкой. Не секрет, что их ученые в свое время отлавливали двоедушников для изучения. Всестороннего и обстоятельного.

Стоит ли говорить, что никто из них не покинул Либрию — кулганскую родину — живым?

— Я расстарался, чтобы вернуться вовремя, — от предложенных напитков я благоразумно отказался. Крепкий алкоголь превращал меня в то еще животное.

— И нам нравится твой ответственный подход. Награда, в полном объеме, переведена на твой личный счет.

— Значит я могу быть свободен.

Я не спрашиваю, потому что не собираюсь задерживаться. Внутри неприятно давит и жжет, а на самом краешке сознания скребется тревога. Именно сейчас, в этом самом кабинете, творится что-то жуткое.

Я чувствую это кожей, но не могу объяснить. Угрозу внушают мне тени у стены, изгиб гравитационной подвески, излишняя тишина, которую нарушает только мое дыхание.

Кулганец непривычно мнется, что-то хочет сказать, и от этого становится совсем тошно.

Странно шипит генератор речи, не в силах трансформировать рычание и бульканье, рвущееся из горла «библиотекаря».

Что вообще происходит?

— Давай начистоту, — я скрещиваю руки на груди и пристально рассматриваю собеседника, стараясь не представлять, как он вообще проходит в двери с такой-то шляпой.

— Неспокойно последнее время.

Люблю такое начало серьезного разговора. Ты собеседнику прямой вопрос, а он тебе о погоде начинает рассказывать.

— Камкери проглатывают одну системы за другой, — откидываюсь на спинку кресла, а в голову лезут самые мрачные мысли. Раз уж грибной посол решил поговорить о том, как плохи дела, то галактика катится к едрени матери, — мы на пороге войны.

— Вы на пороге истребления, — кулганец произносит это абсолютно будничным тоном — генератор речи не отражает никакой эмоциональной окраски, но меня пробирает крупная дрожь.

— Не слишком ли громкие заявления?

— Мы не делаем громких заявлений, вольный. Мы констатируем факты.

— И ты думаешь, что камкери нас истребят?

— Камкери — симптом. Они — сыпь, которая только указывает на болезнь. Сам источник заразы невидим для нас, — кулганец медленно подплыл к окну и уставился на стену дождя за стеклом. — Скоро Совет предложит тебе работу. Не спрашивай у нас, почему тебе и откуда нам известно. Так случится.

Слабый скрип подвески ввинчивается в висок не хуже пули. Взгляд черных глаз пропарывает тяжелый воздух комнаты и врезается в меня, заставляет влипнуть в спинку кресла.

— Не принимай задание, вольный. Считай это дружеским советом.

Шиповник

Герант не соврал, предупредив, что начнутся тяжелые времена.

Сам он ко мне больше не заходил, отчего внутри стягивалось паршивое чувство обреченности. Я определенно что-то делаю не так, но не могу понять, что и как с этим дальше жить.

Давлю в себе навязчивое любопытство и у Эльзы не уточняю, бывал ли здесь двоедушник, говорил ли с ней. Может обо мне спрашивал?

Отмахиваюсь, запираю в себе скулящее, болезненное разочарование и приучаю к мысли, что так и должно быть.

Это нормально.

Так и надо.

Случайный компаньон, что ушел заниматься своим делом. Разве я не знала, что так и будет?

Когда второй день на Заграйте подходит к концу, мне приходит сообщение от Бардо.

Точнее, он хотел бы, чтобы сообщение получила я лично, но так как никакого портативного средства связи у меня еще нет — радостную новость мне притащила Эльза.

Девчонка врывается в комнату, как к себе домой, и, сверкая глазами, тараторит, что «господин капитан» ждет меня у магистра гильдии.

Отдает мне небольшую пластинку-браслет: если указать ей пункт назначения, то она будет проговаривать маршрут через наушник, идущий в комплекте — крохотный завиток из синего сцила, что служил и для связи со всеми доверенными лицами, знавшими, как ко мне подключиться.

Эльза упирает руки в бока и смотрит грозно.

Видит, что я даже не собираюсь одеваться, и выкидывает из встроенного шкафа вещи на кровать.

— Давайте-давайте, что вы как улитка пьяная бродите! С ума сойти, вы с самим магистром повидаетесь! — девчонка выразительно указывает на белье и ждет, когда я справлюсь с застежками, а потом сама зашнуровывает на мне новую рубашку.

Пытаюсь оттолкнуть ее руки, но с таким же успехом можно противостоять порывистому ветру. Эльза проворная и юркая, как змея — не уследишь за ней.

— Знаешь о нем что-то полезное?

— О магистре-то? Конечно! Он двоедушник и зверь у него забавный. Почти такой же забавный, как твой ворон.

Черная груда перьев недовольно заворочалась на спинке стула и протяжно каркнула.

— У него тоже ворон?

— У него енот.

Я невольно хохотнула, а Эльза покачала головой, совсем как взрослая.

— Жирный такой, забавный шар доброжелательности, — бубнила девочка, — он почти не сидит взаперти. Может даже по городу самостоятельно разгуливать! Поговаривают, что магистр всегда одним глазом следит за окружающими, а одним смотрит через своего зверя. Оттого и знает все, что в городе делается.

— Здесь к двоедушникам относятся совсем по-другому, — говорю тихо и отхожу в сторону, чтобы обуться.

— У тебя дома их обижали?

Эльза сцепляет руки за спиной и склоняет голову на бок, будто прислушивается.

— Да, — отвечаю твердо. — Там многих обижали.

— И вас тоже?

Я так и замираю, с сапогом в руках, и поднимаю взгляд. Девчонка стоит у кресла и мягко поглаживает ворона. Птица не противится, скорее делает вид, что ей все равно: топорщит перья и переминается с лапы на лапу, но не улетает и не растворяется зеленым дымом.

— Я… — слова встают поперек горла, и я не могу их выдавить, потому что боюсь Эльзу испачкать своим признанием. Светлый и добрый человек — зачем ей слушать о тех ужасах, что творились с полукровками в трущобах? — всякое случалось. Иногда обижали.

— Герант сказал, что этого больше не случится.

Пристегиваю к бедру небольшую сумку — подарок Эльзы — и с досадой понимаю, что так и не забрала у Бардо оружие. Как-то за эти пару дней я окончательно размякла и думать забыла про клинок и револьвер.

— Ты его видела? — вопрос срывается с губ быстрее, чем я могу его удержать.

Но я правда хочу знать.

— Он каждый день приходил, как вы поселились.

Тяжело сглатываю и давлю в душе разочарование, что медленно, но верно поднимает голову.

— Сказал, что встретится с вами чуть позже. Когда вы все обдумаете. Странный он был: взволнованный, на себя не похожий, — Эльза хихикнула и приложила ладошку ко рту. — Влюбился что ли?

— Все обдумаю? — игнорирую ее последний вопрос, потому что это я точно не готова пока обсуждать.

Эльза пожимает плечами.

— Это его слова. Я мыслей не читаю.

***

Навигатор и наставления Эльзы помогают добраться до станции монорельса без особых проблем.

Голос девчонки постоянно звучит в голове. Или это голос навигатора? Тяжело разобраться, когда столько свежего воздуха вокруг, а мир искрится золотой глазурью глубокой осени.

Реальность вокруг неумолимо размыта, я едва ли замечаю прохожих — мне просто не до них. Рефлекторно отмечаю, когда кто-то подходит слишком близко или когда тон голоса чуть повышается, выдавая нетерпение, тревогу или удивление.

Отмечаю, чтобы тотчас забыть, потому что нет угрозы. Я не вижу опасности и стираю информацию, забрасываю ее в дальний уголок подсознания. Может еще пригодится. Или нет.

Трудно сказать.

Отгораживаюсь от прохожих невидимой стеной. Многие чувствуют ее кожей, избегают столкновений, обходят стороной. Кто-то даже вздрагивает от случайного прикосновения к рукаву моей рубашки и поспешно бормочет извинения.

Напряжение ширится, но я пытаюсь держать его на поводке.

Дождь закончился, оставив после себя только приятную прохладу и лужи.

Замираю на платформе монорельса и смотрю туда, где скручивается башня Совета. Весь мир вокруг меня скручивается. Отмечаю, что очень уж много в Лагрисе спиралей. Город Пружин — вот как надо было его назвать.

Каждое третье здание — взведенная пружина, что вот-вот выстрелит в тускло-голубое небо.

Осмотреть хотя бы часть этого каменного гиганта, где мне, возможно, придется провести много времени — лучший способ прочистить голову от всякой шелухи.

Монорельс останавливается в двух кварталах от Золотой площади: дальше движение любого транспорта было запрещено — только на своих двоих, но я рада возможность размяться еще чуть-чуть.

— «Три серебряных ручья» — рынок сциловых украшений. Самый большой в десяти ближайших системах…

Дальше я уже не слушала. Камень под ногами и правда был серебристого цвета. Точно таким же камнем были облицованы некоторые дома.

Никто не зазывал людей на улице. Витрины, остекленные тончайшим красноватым сцилом, притягивали взгляд сами по себе, но я не решалась заходить. Среди красивых вещей чувствую себя неуютно, неправильно.

Как черное пятно на белоснежном платье.

Навигатор ведет меня правее, в обход площади, к кубу красно-черного стекла. Заглянуть внутрь невозможно — казалось, что стены не пропускали ни одного лучика света. Здание абсолютно гладкое, поблескивающее, как гладь озера в солнечный день. Никакого намека на дверь, даже панели никакой не видно, куда можно ключ-карту приложить. Но стоит мне подойти вплотную, как часть стекла вдавливается внутрь и отъезжает в сторону.

Но навстречу мне выходит совсем не Бардо.

— Здравствуй, Ши.

Герант слабо улыбается, а над головой каркает ворон и скручивается вокруг хозяина зеленоватой дымкой.

Герант

Я не могу убегать от нее вечно, и, если быть совершенно откровенным, не хочу.

После встречи с кулганцем, что так неожиданно огорошил меня своим «дружеским советом», я даже подумываю совет этот принять: готовлю оружие, пополняю запасы, посещаю все известные мне точки сбора, где можно найти работу на любой вкус.

Но в один прекрасный момент малодушно срываюсь.

Заглядываю к Эльзе, спрашиваю о Ши.

Подыхаю от желания повидать Колючку, но сдерживаюсь, наступаю себе на горло, давлю первые ростки привязанности. Они еще совсем крошечные робкие и неуверенные, но я пока не готов с ней говорить.

Еще немного. Пусть подумает, подлечится, остудит голову.

Ее поцелуй не имел ничего общего с симпатией, просто попытка поблагодарить за заботу. Он совершенно ничего не значит, да?

Или я просто непроходимо тупой идиот, который перестал различать очевидные сигналы.

В режиме самоистязания я маринуюсь еще два дня, а потом срываюсь снова.

И первая же попытка слиться с вороном, чтобы понаблюдать за Ши, разбивает все мои планы к такой-то матери. Я искреннее хочу убедиться, что она в порядке: посмотреть, как Колючка устроилась, пришла ли в себя.

И не могу оторвать взгляд от тонкой фигуры, затянутой в бирюзовую ткань рубашки. Рыжие волосы аккуратно заплетены в сложную косу, перехвачены полупрозрачной лентой, и вся она, до последней черточки и движения — охренеть какая красивая в этот момент.

Ши поворачивается к ворону, поправляет ворот, и я вижу, как она морщится, когда двигает рукой слишком резко.

Эльза не подвела: подобрала вещички безупречно, а у меня в горле — выжженная пустыня и больно дышать из-за невидимой когтистой лапы, сдавившей грудь.

Я чувствовал себя долбаным подростком: подсматриваю за женщиной, малодушно скрываюсь среди стали и камня города и даже не могу найти в себе смелости навестить ее.

Боюсь, что еще один поцелуй — и я сорвусь. Наброшусь на нее прямо в коридоре, сорву одежду и возьму все, что хочу. Всю ее: до самого последнего вздоха и крика. Оставлю на ней отметки собственного безумия и знак ворона, что навсегда свяжет нас.

До самой смерти.

Даже возможное безумие не пугает меня так сильно, как эта связь, но один только взгляд на Ши — такую трогательно-смущенную, растерянную и мягкую — срывает мне голову окончательно. «Кукушка» улетает в теплые края от одного только звука ее голоса: спокойного и тихого, бархатно-мягкого.

Она не боится, разве ты не видишь?

— Твой хозяин совсем нас забросил, — говорит Ши.

Ворон каркает в ответ и ластится к протянутой руке.

— Наверное, я что-то сделала не так, да?

Девчонка кривит губы, будто съела что-то кислое, а серые глаза темнеют до черноты.

Нет, все совсем не так!

— Прости, что я тяну так долго, — шепчу одними губами, но знаю, что Ши и так не услышит.

В ухе мягко вибрирует сциловая капля-наушник, и я невольно вздрагиваю, потому что связаться со мной может только Бардо и Ши.

— Слышал, что кулганцы тебе заплатили, — Бардо тихо смеется. — А ты боялся не успеть.

— Ты не поверишь, но мне даже дали дружеский кулганский совет, но я боюсь им не воспользоваться.

— Если это совет взять у них новое задание, то лучше откажись сейчас. У гильдии есть хорошая работа.

Прикрываю глаза и собираюсь с духом. Откашливаюсь, чтобы голос не дрожал от волнения.

— Ты и Ши привлечешь?

— Есть возражения?

— Она опытный боец, гильдия ее с руками оторвать должна.

— Это не ответ на мой вопрос.

— Нет, — отвечаю твердо. — Никаких возражений, но я все еще с ней не поговорил.

— О выборе ворона? — Бардо издает короткий смешок. Конечно, ему-то смешно! — у тебя будет прекрасная возможность поговорить на «Зорянке». Могу вам даже отдельную каюту организовать.

Едва успеваю отскочить в сторону, когда мимо проносится транспортная капсула. Воздух разрезает протяжный писк предупреждающего сигнала, а из окна летят всевозможные проклятья.

— Сейчас расплачусь от счастья.

— Я не хочу, чтобы мой лучший друг через несколько недель начал пускать слюни и кидаться на людей. Так что сожми, наконец, яйца в кулаке, и действуй решительно. Кста-а-ти, — тянет он и я чую приближении неизбежного, — Ши сегодня встречается с магистром. Ты же помнишь, как он на женщин реагирует. Я бы, на твоем месте, одну ее не отпустил.

Стискиваю зубы до хруста, а перед глазами расплываются багровые пятна.

— Ты же не отправишь ее одну?!

— Я обещал ему привести нового гильдийца — и я приведу, но мне еще корабль к отлету готовить. Если ты сможешь поручиться за Ши перед магистром, то это добавит девчонке шансов. Магистр твое мнение уважает. И одну ее не оставишь. Двух зайцев убьешь!

— Какая же ты сука.

— Всегда рад помочь!

Друг отключается, а я закусываю губу и выискиваю взглядом здание гильдии.

Еще рано. Я как раз опережу Ши и поговорю с магистром до того, как он протянет к ней свои жадные лапы.

***

Если вы видите Фэда впервые, то не заметите подвоха.

Хорош собой и предельно обходителен — это первое, что придет в голову, когда начинаешь оценивать глазами.

Потом начинаешь думать, что он умен.

А еще через несколько минут не можешь отделаться от мысли, что перед тобой — ядовитая змея, что вцепится в кишки и не отпустит, пока ты не испустишь последний вздох.

Он мог очаровывать одним только взглядом, жестом или таинственной полуулыбкой, обещавшей ответы на все возможные вопросы.

Но я знаю, что под этой тонкой блестящей кожицей притаился расчетливый и хитрый делец, убийца и манипулятор.

В свои пятьдесят два он держит в железном кулаке настоящую армию пилотов, готовую выполнять любое поручение. Каждый в гильдии проходит через магистра, каждый ему чем-то обязан, каждый мог бы отдать за него жизнь.

И они исполнят любой каприз за ваши деньги.

Впрочем, Фэд был щепетилен в некоторых вопросах — он никогда не занимался работорговлей и наркотиками.

— Ши, если я правильно понял? — от сладкой улыбки магистра можно было заработать диабет.

Мужчина указал на кресло в углу кабинета и бросил на меня заинтересованный взгляд.

Я остался стоять у двери, уперевшись спиной в стену.

Здесь было неуютно и зябко. Сама атмосфера личных «покоев» давила на плечи, пригибала к земле. Света было совсем мало — две крохотный сциловые лампы у выхода и одна на столе. Ты словно угодил в параллельную реальность, не созданную для тебя.

Все здесь было тонким, невесомым, как паутина. Кресла из прозрачного стеклопласта с мягкими сидушками, рабочий стол из белого дерева, украшенный витиеватой резьбой.

Все вокруг было призвано уравновесить и смягчить ощущение давления, исходящее от самого хозяина ажурного мирка.

Сам Фэд предпочитал темные цвета, будто хотел резко выделиться на общем фоне.

Даже его глаза были темного, шоколадного оттенка, а в зрачках при взгляде на Ши медленно разгорались угли неподдельного интереса.

Запустив пятерню в гриву черных волос, он отбросил назад непокорные пряди, скрестил руки на груди и присел на краешек стола.

— Итак. Бардо связался со мной и сказал, что вы, Ши, можете хорошо послужить гильдии, — быстрый взгляд в мою сторону. — А Герант может за вас поручиться.

Тонкие губы растянулись в усмешке.

— Я знаком с вашим прошлым хозяином, да примет Саджа его душу.

Ши заметно вздрагивает и опускает взгляд. Сейчас она выглядит такой беззащитной, что сердце в груди каменеет.

— Первый клинок — это почетно. Это признание силы и умений, но я — человек деловой. Мне нужны доказательства. Проверка на практике.

Фэд вскидывает подбородок, его черты заостряются, как у хищного зверя. Я вижу вокруг него красноватое свечение и разноцветные вспышки, а ворон в груди топорщит перья и угрожающе щелкает клювом.

— Задание будет простое. «Зорянке» поручено забрать груз из колонии Гулан-Дэ. Путь долгий, но работенка — простая. Сможете все сделать тихо и без происшествий — и я лично вручу тебе знак Звездной гильдии. Будет тебе и работа, и крыша над головой.

— Что нужно забрать?

Красные всполохи усиливаются, я вижу, как у ног Фэда крутится мохнатый зверек и раздраженно пищит, тыча лапой в мою сторону.

— Груз засекречен. Мне стоит говорить, что вскрывать его — строго запрещено?

— Не слишком ли опрометчиво отправлять за неизвестно чем новичка?

— Сомневаешься в ее умениях?

— Я этого не сказал.

— Но имел в виду, — Фэд изогнул смоляную бровь и перевел взгляд на Ши, — вам так не кажется?

— Герант видел меня в деле, — спокойно отвечает девчонка, откинувшись на спинку кресла, — он не поставит под сомнение мои навыки.

Уверенность в ее голосе пробирает меня до самых костей. Это какое-то безусловное, безоговорочное доверие, от которого подкашиваются ноги.

Лицо Фэда неуловимо меняется, в глазах мелькает искреннее удивление. Он склоняет голову на бок и рассматривает Колючку так пристально, что я готов схватить ее в охапку и бежать без оглядки.

— Тогда задание не составит труда! — говорит он. — У Бардо есть вся необходимая информация, контакты связного, карта местности, описание груза. Я так понимаю, что ты, Герант, тоже в деле?

— Есть возражения?

— Никаких, — Фэд пожимает плечами, — только помни, что у тебя прав трогать груз еще меньше, чем у твоего друга. Нарушишь приказ — и я тебя выпотрошу прямо на центральной площади города.

К горлу подкатывает кислое раздражение, а зверек у ног Фэда насмешливо пищит и корчит мне рожи.

— Свободны! — гаркнул магистр. — Можете проваливать к едрени матери. Бардо предупредит вас о дате вылета.

Когда Ши вышла из кабинета, голос Фэда прибил меня к месту раскаленными гвоздями:

— Сладкая тебе попалась малышка, Ворон, — магистр выразительно облизнулся, будто пробовал на вкус конфету. — Я буду рад с ней развлечься. Чуть позже.

Волосы на затылке становятся дыбом от одного только взгляда на эту нахальную, самоуверенную рожу.

— Я буду рад, когда мой кулак развлечется с твоим лицом.

— Угрозы? Мне? Ай-яй-яй! — Фэд качает пальцем перед моим носом и широко улыбается. — На ней нет твоего знака, а значит малышка ничейная.

Мы с ним одного роста, разделены лишь несколькими дюймами раскаленного воздуха, и от хищной ухмылки внутри закипает, скручивается тугими узлами ярость.

— Она — моя женщина. Попробуй оспорить выбор ворона, и безумие тебе гарантировано, усек? Даже руки пачкать не придется.

— Я в эти старые сказки о наказании душ не верю, так и знай, — голос Фэда проседает, всего на мгновение, но я замечаю. В нем теперь куда больше холодной угрозы, а вся насмешливость испарилась.

— Я слышу, как у тебя голосок дрожит, магистр, — тяну последнее слово и смотрю вниз, где беснуется енот, — и тварюшку свою боевую в узде держи, а то он от возмущения ковер тебе испортит.

Поворачиваюсь и выхожу в коридор. Выдыхаю, только когда дверь за спиной плотно закрывается, но все еще чувствую пристальный взгляд магистра даже через стеклопласт. Он будто прожигает мне затылок.

Стоит только сделать шаг, как я сталкиваюсь взглядом с Ши, что подпирает плечом стену всего в футе от кабинета.

— Твоя женщина?

Она вопросительно изгибает бровь, а я думаю, что, наверное, сама Саджа пытается подсказать тупому мне, что вот оно — время для разговора.

Шиповник

Я совру, если скажу, что мне совсем не страшно.

Еще как страшно! Непривычно, странно, непонятно. Раньше я боялась не вернуться домой, потерять человека в дозоре, не уследить, не успеть, не спасти. Миллионы разных «не» разной степени тяжести. Но ни одно из них не касалось чувств.

В моем мире их не было. Разве что радость и облегчение: наступал рассвет, и дозор его встречал без потерь. Это настоящее чудо.

Сейчас же я в незнакомом море, над головой неизвестные мне звезды, и я вообще не умею управлять кораблем. Могу только глазеть по сторонам и ждать, когда очередной шторм расколет посудину моего разума и разбросает его щепками по темноте.

Внутри непривычно тянет и горит, жжется крохотный уголек, и каждое новое слово двоедушника только раздувает его сильнее, оставляя на коже невидимые отметины.

Зал вокруг переполнен людьми, но Герант урвал стол в самом углу, где над головой — только сциловая желтоватая лампа, а на стенах пляшут причудливые тени.

Местечко называлось «Голубятней» — двухэтажный дом, сложенный из искусственных брусьев, прижался к зданию Звездной гильдии с другой стороны от площади, как раз у самой границы торгового квартала.

Сюда частенько захаживали пилоты: обменяться новостями и услугами, а иногда и просто сыграть в голографические карты.

Внутри — искусственные деревянные столы, стулья с высокими спинками, у противоположной от двери стены жаркой охрой потрескивает очаг, к потолку летит искристый смех и чья-то безудержная ругань. Галдеж не утихет ни на секунду, а кто-то даже показывет фокусы со своим зверем. Двоедушники в этом городе не редкость.

Воздух так упоительно пахнет гвоздикой, крепкой шанарской настойкой, жареным мясом и перцем, что почти невозможно вздохнуть.

От такого количества народа становится зябко, но Герант сжимает мои пальцы в руке и уверенно подводит к столу. Рядом, будто из-под земли, сразу вырастает юркая кареглазая девчонка и записывает заказ, из которого я понимаю аж целый ничего. Она лихо подмигивает двоедушнику, разворачивается на пятках и бежит к кухне, а я невольно всматриваюсь в лицо Геранта, пытаясь уловить там тень хоть какого-то интереса, но он смотрит только на меня.

Садится напротив, впивается пристальным взглядом и, сложив ладони, будто в молитве, прикладывает их ко рту. Думает о чем-то, ни слова не говорит.

Секунда. Вторая.

Невыносимая третья.

Я невольно ерзаю и пытаюсь отвернуться, но получается паршиво. Барахтаюсь только, как рыба на крючке, не могу соскочить. Желтые глаза примораживают меня к сидушке, внимательно изучают, выворачивают наизнанку, перетряхивают все мысли и царапают не хуже раскаленных колючек.

Утыкаюсь взглядом в стол. Вывожу пальцем узоры на гладкой поверхности, черчу круги и спирали, постукиваю ногтем по каждой новой завитушке и вздрагиваю, когда Герант ловит мою ладонь и подносит к губам.

Все еще ничего не говорит, только слабая ухмылка ломает его губы, а на дне зрачков плещется искрящаяся красным чернота.

— Ты хотел поговорить, — сглатываю, а он только шире улыбается, и меня пробирает крупная дрожь при виде острых крупных клыков.

— Давно надо было, — кончики пальцев очерчивают его рот, я чувствую, как теплое дыхание ласкает кожу. — Я — трус, Ши.

— Чего это вдруг?

Желтая глубина темнеет, вспыхивает в свете лампы.

— Потому что не могу сказать женщине, что хочу ее.

— Будь я на твоем месте, то никогда бы не смогла это сказать.

Ухожу от ответа, от очевидного признания. Я верчусь ужом в отчаянной попытке свести все к простой шутке, но не выходит. Его глаза не дают мне отвернуться, некуда бежать, не отвертеться от сказанных слов.

И, где-то под толстой коркой из страха и сомнений, совсем уж не к месту вспыхивает огонек облегчения. Давлю улыбку, сжимаю губы, чтобы ничем не выдать охватившее меня смятение.

Он не приходил не потому, что я ему противна. Вовсе нет.

Кареглазая девчонка ставит на стол бутылку темно-зеленого стекла, два стакана и фрукты, а я вздрагиваю от неожиданности и отнимаю руку. Прячу ее под стол, стискиваю ткань штанов так, что вот-вот услышу треск.

— Ты же, вроде как, меня не боишься, — тянет Герант и разливает пряный напиток. Золотистый, густой, остро пахнущий барбарисом и мятой.

— Решил меня споить?

— А если я отвечу «да»? — видимо выражение моего лица было таким ошарашенным, что Герант тихо рассмеялся. — Это виранское вино. Самое легкое, что здесь есть. Я не поклонник крепкого алкоголя.

Осторожно тянусь к стакану, принюхиваюсь и от одной только сладости голову ведет, а в теле разливается приятная истома. Когда я пила в последний раз? Лет пять назад, не меньше. Север ввел сухой закон: никакого алкоголя, особенно среди дозорных. Каждому следовало быть готовым к бою, в любой момент.

И я совсем не знаю, что могу натворить, если выпью…

А меня это вообще волнует?

Шальная мысль пронеслась в сознании раскаленной кометой, разметав огненным хвостом все мысли и сомнения.

От первого глотка во рту становится нестерпимо сладко, даже приторно, а потом приходит кисловатое послевкусие, сдавливает корень языка и скатывается по пищеводу обжигающей волной.

Жар растекается крохотными пузырьками от макушки до самых пальцев ног, а по ладоням рассыпаются приятные холодные колючки, точно зачерпнул пригоршню рыхлого снега.

Мир будто расцвечивается яркими красками. Невидимый художник брызгает на холст густые пятна охры и зелени.

— Что ты знаешь о «выборе зверя», Ши?

Его голос ласкает кожу, и я прикрываю глаза от удовольствия, аккуратно ставлю стакан на стол и ловлю взгляд Геранта — уже совсем не такой страшный, как минуту назад.

— Двоедушники с нами не откровенничали, — не знаю, почему меня тянет оправдаться. — Мы обсуждали что-то нейтральное, чтобы очистить головы от проблем. А выбор, как я понимаю — тема личная. Интимная.

— Так и есть, — Герант кивает и отпивает немного вина. Всего полглотка. — Если в двух словах, то душа зверя, по каким-то своим неведомым критериям, может выбрать двоедушнику партнера. Как он это делает — неясно, но выбор может произойти в любой момент. Встретил ты человека и — бах! — зверь указывает на него.

— И человек не может противостоять?

Мужчина пожимает плечами.

— В теории. Кому-то даже удавалось, но исключения только подтверждают правило. Выбор нельзя оспорить. Это сведет тебя с ума. — Герант выразительно покрутил пальцем у виска и как-то совсем уж натянуто улыбнулся.

Я знаю, куда дует ветер этого разговора, но оттягиваю момент.

Неосознанно. Просто из-за внутреннего упрямства и колючего страха перед неизвестным.

Двоедушник откашливается, и я с кристальной четкостью понимаю, что ему так же тяжело, как и мне.

Нет…

Во сто крат тяжелее.

Я вижу это по упрямой складке на лбу, по закушенной губе, по нервному постукиванию пальцев. По тихой, затаенной мольбе во взгляде, по словам, что вот-вот должны сорваться, упасть камнями на стол, прокатится по нему и удариться об меня.

— Ворону ты очень нравишься…

Говорит и отпивает снова, ставит стакан на стол, потом подвигает его на середину и с легким звоном ударяет об бутылку.

— Но ведь…это не твой личный выбор, — слова даются тяжело, я будто выталкиваю их сквозь влажную вату. — Это его чувства.

— Так и было…вначале. Я хотел противостоять, видит Саджа, у меня есть на то причины. Мои личные тараканы, которым я много лет не могу дать бой, но…

Он чуть наклоняется вперед, а я впиваюсь свободной рукой в краешек стула, будто это может удержать мир от вращения, а мое сознание от полного коллапса.

— Ты мне очень нравишься.

Герант

Признать не так уж и сложно — слова сами слетают с языка, а с души срывается в темную пропасть неподъемный груз. Даже дышать становится легче, а под кожей сплетаются тонкой сеткой горячие узелки облегчения. Ворон внутри довольно ворчит и расправляет крылья, но праздновать рано.

Потому что я плохо знаю Ши.

И вижу, как ее глаза расширяются от удивления, а рот приоткрывается и остается в таком положении несколько долгих минут.

Стоит мне выдохнуть и немного успокоиться, как на смену удивлению приходит недоверие. Зыбкая тень корежит черты, губы сжимаются, превращаясь в тонкую нить. Рука тянется к волосам и заправляет за ухо медную прядь.

Колючая, неуверенная и трогательная, но только когда дело касается ее лично.

Тела, внешности, переживаний.

В кабинете Фэда она ни секунды не сомневалась, что я не оспорю ее боевые навыки. Твою мать, конечно! Посмел бы я что-то вякнуть о ее подготовке. Тут просто не с чем было спорить.

Но сейчас я влезал на запретную территорию сокровенного и тайного.

— Разве такое может быть? — смуглые пальцы нервно подрагивают, а слова ломаются, оседают невидимой пылью на стол.

Ши тянется к стакану и осушает его одним глотком. Морщится, отставляет в сторону и жестом просит повторить.

— А почему нет?

— Я не человек, — слова вылетают резко, врезаются в меня испуганными птицами, а Ши сцепляет пальцы в замок и опускает голову, чтобы не смотреть на меня.

— Ты вытащила с планеты одного самоуверенного идиота и слепую девочку, — ставлю перед ней стакан и думаю, что не стоит налегать на вино, но сумрачный взгляд из-под сведенных бровей и дрожащий острый подбородок говорят яснее любых слов. И если она решит, что сегодня отпустит мертвых, поддастся скорби и расставит все точки над утраченным прошлым, то я сделаю что угодно, чтобы этот путь облегчить. — Не должна была, но вытащила.

— Это стоило мне дома и звания.

В голосе — ни капли злости или разочарования, только сухой вывод.

— Сожалеешь?

Серые глаза обжигают, бьют по нервам раскаленной плетью.

— Нет, — золотистая жидкость касается губ, и Ши делает жадный глоток. — Никогда.

— Тогда ты точно человечнее многих моих знакомых.

— Это лишь слова, — она раздраженно отмахивается. — Посмотри вокруг. На все этих людей. Они смеются, играют, шутят, ругаются. Ведут себя свободно, — Ши наклоняется ко мне, и нос щекочет умопомрачительный аромат ягод и вина. — Думаешь, они вели бы себя так, зная, что рядом сидит такое отродье?

— Кто внушил тебе эту несусветную чушь?

— Даже не знаю, — вызывающая улыбка настолько сильно меняет ее лицо, что я чуть не давлюсь своим напитком. — Как насчет детства, проведенного в трущобах? Где тебя могли закопать заживо просто для развлечения. Или трахнуть в уголке, жестко, разрывая внутренности, а ты даже не мог пожаловаться, потому что уже утром кормил бы крыс в канаве.

— Здесь совсем другие законы.

— Эти законы не вернут мне крылья, — она со звоном ставит пустой стакан на стол. — Они не сотрут шрамы с моей спины и рук. Ты не подумай, я не цепляюсь за жалость к себе. Я готова принять новый мир, но не распахну ему объятья — вот так сразу. Кому, как не тебе, это понять, вольный.

— Хочешь интересную новость?

Она недоверчиво косится на меня и подталкивает стакан к бутылке. В моей крови уже плещется сладкий дурман и жар — и я не отказываю.

— Бардо попросил Фэда об услуге, и тот не отказал. Разузнал, как прошло собрание Совета.

Ши вся обращается в слух и даже невольно касается моей руки, отчего по коже бегут мурашки.

— Бурю вышибли с треском.

Она удивленно моргает, пытаясь осмыслить услышанное. Откидывается на спинку кресла и давится смехом, будто я только что рассказал лучшую в мире шутку.

— Ох, Саджа, вот это фокус! — выдыхает она, утирая выступившие слезы. — Как же так?!

— Да все просто! Как Бардо и говорил, Буря — ничтожество без планеты, реальной силы и власти. Он — беженец, лишившийся всего. Не видать ему место в Совете. Осталось только поместье, деньги его отца и…все на этом. Может быть кто-то захочет его попользовать в личных целях, пообещав выгоду, но сомневаюсь.

— Он будет мстить, — тянет Ши. — Буря злопамятен.

— Да за что?

Она пожимает плечами и подпирает подбородок кулаком.

— За все. За то, что оказался здесь, за то, что брошен. Буре не нужны конкретные причины — только объект для мести.

— Он к тебе не прикоснется, — заявляю уверенно, а губы Ши изгибаются в слабой улыбке.

Да! Улыбайся. Открывайся мне. Я хочу видеть все, что ты можешь показать.

Это странная жажда. Старый голод по живому общению, будто я сто лет ни с кем не разговаривал, а тут — дорвался.

— Я могу о себе позаботиться, Герант.

Глоток. Запах сладости и горечи только усиливается, отчего ворон внутри все беспокойнее, неуправляемее — я едва могу держать его в узде.

Фэд прав. Пока на девчонке нет моей метки, она — ничейная. Значит, я все еще не выполнил волю своего зверя и могу вступить с ним в конфликт в любой момент.

Я не могу ее принудить. Это просто неправильно. Безумно.

Бесчеловечно.

Будь моя воля — я бы дал Ши столько времени, сколько она захочет. Позволил разобраться в себе, взял бы эту крепость лаской.

Ворон кричит, а у меня закладывает уши, каждый нерв натянут до предела, вибрирует, звенит, как струна. Дергаю плечом и на мгновение прикрываю глаза, пытаюсь восстановить сбившееся дыхание. В крови уже достаточно губительного дурмана, но я сопротивляюсь из последних сил.

А Ши поднимает стакан и салютует куда-то в потолок.

— Подари Северу новый свет, Справедливая Саджа.

Просьба о перерождении души. Древняя, как небо над головой. Девчонка улыбается широко и свободно, стряхивая с себя шелуху прошлого, а меня пронзает укол бессмысленной ревности.

Просила бы она за меня? Вспомнила бы обо мне, не вернись я с поля боя?

Мрачные мысли быстро выветриваются, когда я слышу ее смех, а из Ши, как из сундучка с сокровищами, сыплются истории о доме: о прислуге, о дозорах, о праздниках изобилия, о храме Саджи, садах Севера, о весеннем цветении, зимних метелях, лютых морозах, бесконечных лесах.

О том времени, когда она только училась держать клинок в руках, как иногда плакала от бессилия, как снова и снова доказывала свои способности и как Север устроил ей праздник в день рождения. Настоящий, самый лучший. Первый за столько прожитых лет.

— Пусть ты родишься сегодня заново, — говорит она, заливаясь румянцем от выпитого вина.

Прекрасная. До одури безупречная.

Я не произношу ни слова. Впитываю, втягиваю всю ее, пропитываюсь ее запахом, сохраняю в памяти крупицы воспоминаний.

Она открывает мне и страхи. И ужасы бесконечной войны, противостояния людей со всеми, кто был на них не похож. Говорит о набегах камкери, о матери, не выдержавшей гнета.

— Она предпочла уйти. Добровольно, — Ши ведет плечом и делает новый глоток. — Мне было десять. И если с ней было тяжело, то без нее — совсем невыносимо.

Украдкой смахивает слезы, закусывает губу. Плачет тихо, без единого всхлипа, а я стираю пальцами слезы с ее щек и не обращаю внимания на взгляды окружающих.

Иногда выплакаться — лучшее из лекарств.

Когда мы выходим из «Голубятни» — уже глубокая ночь. Ши хоть и пытается держаться уверенно, но все равно опирается на протянутую руку, потому что собственное тело подводит.

Она напевает какую-то детскую песенку всю дорогу до гостиницы, даже в вагоне монорельса. А возле стойки регистрации останавливается и смотрит на меня как-то странно, будто впервые видит. В расширенных зрачках — огонь и мрак, просто сумасшедшая смесь.

— Мне с Эльзой нужно поговорить, — отводит взгляд и нервно теребит рукав рубашки. — Не жди, я до комнаты сама дойду.

— Уверена?

Она подходит вплотную, становится на цыпочки и касается губами моей щеки.

Меня натурально потряхивает от жажды сжать ее в объятьях и утащить к себе, запереться, отключить связь и не выпускать из койки несколько дней. Желание настолько сильное, что приходится сжать руки в кулаки и не дышать, пока она так близко.

— Уверена. Все будет хорошо.

Будто себя пытается убедить.

Отступаю назад, отворачиваюсь, позволяю ей ускользнуть, испариться, и уношу с собой только аромат шалфея.

***

Упираюсь лбом в стенку душевой кабинки — не замечаю ни холодной воды, ни настырных капель, то и дело попадающих в глаза. Хочу успокоиться, вытряхнуть из себя дикий огонь, пустивший глубокие корни в тело.

Возбужден настолько, что хоть гвозди заколачивай. Стоит только прикрыть глаза — как перед глазами ее лицо, улыбка, каждый изгиб. У меня прекрасная фантазия, я знаю, какая она под всеми этими тряпками.

Каждое прикосновение — мука. Нестерпимая, убийственная, яростная. Сорваться бы с места, пойти в комнату Ши и смять все барьеры.

Ты должен быть терпелив. Нежен! Разве не об этом тебе Бардо говорил?

Сигнал вызова прорезает загустевший воздух, вышибает меня из размышлений. Тянусь к полотенцу и оборачиваю вокруг бедер, кляну всех на свете за то, что шляются по коридорам ночами, и уже готов навалять незваному гостю, когда рука касается панели замка.

Первое, что вижу — распущенные медные кудри и грозовые глаза.

Ши делает всего один шаг вперед — плавный, тягучий, как в танце, название которого я давно забыл. И, пока я не успеваю сказать ни слова, обвивает меня руками.

Умоляет взглядом, приоткрывает влажные губы и тянется…тянется ко мне…

Остатки здравого смысла гаснут с первым же жарким касанием, а мир тонет, захлебывается в мутно-алой пелене. Она осыпает мое лицо невесомыми поцелуями, шепчет так тихо, что приходится прислушаться.

— Не отталкивай… — простая просьба, но она выкручивает мне мускулы, рвет самоконтроль и разбрасывает его ошметки по углам.

Крыша уже не просто едет — она несется с грохотом навстречу пропасти — а я сминаю тонкое тело, впечатываю в грудь и ловлю тихий сладкий стон. Набрасываюсь на приоткрытый рот и прикусываю нижнюю губу до солоноватой горечи.

Дурею от ее невозможного запаха, подхватываю под бедра и позволяю обвить себя ногами.

Тонкие пальчики скользят по шее, по изгибу плеч и дальше, по спине, ногти впиваются в кожу разгоняя по венам густую раскаленную кровь.

Ши отчаянно раздаривает ласку, прижимается теснее и даже не вскрикивает, когда я рву ее рубашку и остервенело стаскиваю ткань, обнажая грудь. Залипаю, не могу отвести взгляд от аккуратных полукружий, упрятанных в плен ажурного белья.

Смотрю в серые глаза и с наслаждением провожу языком по напрягшемуся соску. Прямо так, через преграду. Прихватываю вершинку зубами, сдавливаю до слабого всхлипа и тихо рычу, когда дрожащие пальцы вплетаются в волосы и тянут ближе, предлагают взять больше.

Я возьму все, Колючка. Все, что захочешь.

Бросаю ее на постель, тону в помутневшем взгляде.

Меня уже не спасти, я безудержно пьян, разбит и уничтожен.

Нас не вытащить из этой раскаленной бездны.

Стаскиваю с Ши штаны в два рывка, а через секунду к тряпкам присоединяется и белье.

Девчонка тянет руки, но я не позволяю себя обнять. Рывком переворачиваю ее на живот и покрываю дрожащую спину рваными голодными поцелуями. Не оставляю без внимания ни единого кусочка смуглой кожи, касаюсь языком шрамов, а Ши будто током прошибает, и крупная дрожь катится по телу восхитительной волной. Прикусываю плечи, почти впиваюсь зубами в загривок, не могу устоять, втягиваю носом сладость ее тела, хочу все. Немедленно!

Рывок. Мы лицом к лицу.

С искусанных губ срываются судорожные вздохи, на лбу поблескивают капли испарины.

Она совершенна сейчас. Идеальна.

— Герант…я…

Запечатываю слова новым поцелуем, выпиваю тихие стоны и скольжу руками по разведенным бедрам, к горячей сердцевине — влажной, готовой принять меня.

Первое движение — настоящий полет в бушующую бездну с высокой скалы. Не могу сдержать стон, зажмуриваюсь, потому что в ней невыносимо хорошо. Тесно, обжигающе-горячо! До боли, до разноцветных кругов перед глазами.

Жар обволакивает меня, срывает тормоза, крошит все запреты, а я слышу тихий смех Ши.

Умопомрачительно сладкий, как и вся она.

И она подается навстречу. Резко, даже слишком.

Впивается ногтями в грудь, оставляет кровавый след, а из моего горла вырывает рык. Я не отказываю себе в удовольствии — врываюсь в ее тело на полном ходу, безжалостно. Наклоняюсь вперед и поддеваю языком сосок, чувствую, как стройные ноги сжимают меня в стальном капкане.

Подминаю девчонку под себя, вырываю стон за стоном, а когда с губ срывается мое имя — дурею, несусь вперед, будто тысячу лет сексом не занимался, и зову ворона.

Зеленоватая дымка укутывает нас, расплывается по комнате, а крохотный изумрудный огонек — моя вторая душа, моя суть — бьет в Ши, заставляя ее выгнуться дугой, содрогнуться и замереть всего в шаге от оглушительного оргазма.

Тонкие линии призрачных крыльев раскрываются за ее спиной, впечатываются в кожу, выписывают узор на изломах плеч и ниже, до самых ключиц, скользят к месту соединения тел и скручиваются огненным жгутом.

Бьют по нервам, опаляют поясницу и взрываются охряными всполохами.

Ворвавшись в Ши в последний раз, я цепенею от убийственного восторга и наблюдаю, как под моими руками содрогается влажное тело, покрытое тонким узором.

Меткой моего зверя.

Шиповник

Будь у меня возможность телепортироваться — я бы так и сделала.

Наспех отмокаю в душе, прикусываю губу от каждого резкого движения, потому что в затылке хлопают и разлетаются острой болью последствия вчерашнего.

В аптечке нахожу детокс и делаю укол, а через три минуты — второй. Для верности.

Торопливо натягиваю новую рубашку и штаны. Слава Садже — Эльза позаботилась о запасных комплектах одежды!

Нужно уходить! Немедленно.

Стоило мне только вернуться в номер, как Бардо вышел на связь и попросил явиться в космопорт для подготовки к отлету. Не хотелось его подвести, и Фэд, от одной мысли о котором по спине катился холодный пот, не простит новичку оплошности. Я сама не прощала, когда через мои руки проходили молодые дозорные.

Первое задание — самое показательное. К н и г о е д . нет

Я получу эту работу, даже если придется вырывать ее зубами!

Но основная причина поспешного бегства все еще спит за стеной. О, я надеюсь, что Герант все еще спит! Замираю и прислушиваюсь к каждому шороху, а в голове мысли разбегаются испуганными тараканами и пищат, что так поступать нельзя. Можно задержаться, попытаться оправдаться, что-то сказать, но не могу себя заставить.

Страшно. Невыносимо страшно и душно от одной только мысли, что в глазах двоедушника я увижу не симпатию, а отвращение.

Дурочка. Ты что, забыла, как он вчера на тебя смотрел?

— Не забыла, — бормочу тихо и рефлекторно касаюсь краешка узора, спрятанного под бирюзовой тканью. Крылья ворона раскинулись точно там, где были шрамы от операции, протянулись черными линиями на плечи и грудь, острым клином шли по животу вниз.

Плотно зашнуровываю рубашку, натягиваю сапоги и вылетаю из комнаты. Кошусь на соседний номер, прислушиваюсь снова, но в коридоре стоит такая тишина, что ее можно на хлеб намазывать.

Несколько бесконечных мгновений сжимаю ключ-карту в кулаке и думаю о своем утреннем решении. Глупом и недальновидном.

Идти мне некуда, а менять гостиницу — бессмысленно и дорого. Первый порыв так и остается порывом, потому что я не решаюсь подойти к стойке регистрации: проскальзываю мимо и даже не здороваюсь с Эльзой, но чувствую ее насмешливый лукавый взгляд. Девчонка хоть и кажется наивной хохотушкой-свистушкой, но на деле — куда умнее и проницательнее, чем можно заметить при первом знакомстве.

На улице в лицо бьет прохладный воздух, а над головой тугими клубками собираются дождевые, темные тучи.

Набираю на браслете команду навигации и приказываю проложить кратчайший путь к космопорту.

***

В монорельсе поддерживается постоянная температура, но людей слишком много, чтобы сделать глубокий вдох. Запахи смешиваются и врываются в нос буйным коктейлем, отчего кружится голова и хочется поскорее оказаться на свежем воздухе. Никогда не думала, что буду скучать по безлюдной хищной планете и местной жаре, но там хотя бы не сносило с ног убойной синтетической сладостью духов, густо сдобренной потом и запахом чистящих средств.

Когда в ухе раздается знакомое жужжание, я напрягаюсь всем телом и пытаюсь угадать, кто звонит. Если это Герант, то мне определенно не хочется обсуждать свое постыдное бегство прямо сейчас.

— Была не была, — говорю под нос и принимаю звонок.

— Ши, перенаправь свой навигатор к моему дому. Запиши адрес.

Он диктует так быстро, что я едва успеваю набрать данные на браслете и просчитать маршрут, а капитан отключается, оставляя меня в полном недоумении.

И какого хрена это было?

Выходить приходится на следующей станции, пробираясь к двери по головам, но когда тяжелые створки расходятся в стороны, а я чуть не вываливаюсь на влажный асфальт, то в душе только благодарность и облегчение. Что ни говори, а монорельсы хороши в середине дня, когда никому никуда не нужно спешить.

Большая часть домов в этой части города походили на «Голубятню»: искусственные брусья, два, максимум три, этажа, увитых плющом. Он уже успел покраснеть, отчего стены казались облитыми заходящим солнцем.

Или кровью…

Отбрасываю жуткую мысль и двигаюсь по стеклопластовой дороге вглубь квартала, следуя указаниям навигатора. Мимо с тихим гудением катятся механические уборщики. Кубические машины жадно слизывают с серого покрытия палую листву и прочий мусор.

На нос падает первая дождевая капля, мягко скатывается по щеке, а я ускорила шаг, чтобы не добраться до Бардо в самый разгар ливня.

Через десять минут остановилась у двухэтажного дома и сверилась с навигатором. То самое место, если, конечно, я верно расслышала адрес. Не хотелось думать, что я могла упустить что-то важное и выйти на другой станции.

Высокий забор казался сплошным — ни двери, ни шва, ни панели звонка. Высотой ярда три, не меньше, так что просто заглянуть за него — та еще задачка.

Но не успела я вызвать Бардо, как в сторону тихо отъезжает целая секция, открывая вымощенную желтоватым камнем дорожку, ведущую прямо к входной двери.

Навстречу мне выходит высокая черноволосая женщина в простой хлопковой рубашке и шароварах, подвязанных красным поясом. Она приветливо улыбается, а я замечаю совершенно сумасшедший цвет ее глаза — настоящее плавленое серебро, ни дать, ни взять.

На вид ей едва ли больше тридцати пяти, но в волосах тут и там я замечаю мазки седины. И она их не прячет, а наоборот — собрала волосы в высокий пучок, будто представляет миру вокруг свидетельства своих переживаний.

И от ее широкой улыбки на щеках появляются ямочки, а в глазах пляшут золотистые искры.

Не могу не отметить, что руки у женщины крепкие и сильные, привычные к труду, довольно широкие плечи, а ноги пружинят при каждом шаге, как в танце.

Или в битве. Будто она стоит напротив с клинком в руке.

— Ши, да? — незнакомка немного тянет слова, отчего они перекатываются мягкой волной на самом кончике языка, — я — Аврора Корска. Бардо о тебе предупредил, проходи внутрь.

***

Дом встретил меня теплом и запахом выпечки. Мимо пронеслись два темноволосых вихря, что-то крича друг другу, толкаясь и хватая подолы длинных рубашек.

— Элида! Арон! А ну марш в свою комнату! — громыхнула Аврора, и детишки мигом притихли, придавленные к земле командным голосом матери и ее суровым взглядом.

Ребятня прошмыгнула на второй этаж, одаривая меня любопытными взглядами. Девчонка — точная копия отца, унаследовавшая от матери только цвет глаз. Широкие скулы, высокий лоб, а во взгляде — уверенность, какой никогда не ждешь от такой крохи. А вот мальчик был куда больше похож на мать.

Я будто смотрела на уменьшенные копии капитана и его жены.

Аврора мягко коснулась моего плеча и провела на кухню. У квадратного острова в центре на высокой табуретке сидела Вира и беззаботно болтала ногами, сжимая в руках дымящуюся чашку. Девчонка напевала незатейливую песенку, но повернулась на звук шагов и безупречно определила, где я стою.

— Здравствуй, Ши, — она улыбнулась во весь рот и осторожно соскользнула вниз, чтобы уже через мгновение обвить руками мой пояс и уткнуться носом в живот, — я скучала. Бардо подумал, что ты захочешь узнать, как я устроилась.

Поглаживаю ее по голове, пропускаю сквозь пальцы шелк волос, и даже не верится, что всего несколько дней назад эту девочку чуть не сожрали, Саджа знает, где и кто. Сейчас она выглядит почти счастливой, а меня переполняет благодарность к капитану, который и правда взял ребенка в свой дом. Мог ведь не сдержать обещание, но сдержал.

— Присаживайся, — Аврора указала на свободный стул и принялась колдовать у плиты, — Бардо сразу собирался в космопорт, но его срочно вызвали в гильдию, к Фэду. Последние распоряжения перед отлетом. Мой брат может быть очень приставуч, когда дело касается работы.

— Фэд — ваш брат?

Я что, окружена родственниками и друзьями друг друга? Так вообще бывает?

И совершенно не верилось, что эта открытая, сильная, смешливая женщина может быть сестрой мрачного и «тяжелого» магистра, от одного только взгляда которого хочется под землю провалиться.

— Старший, — Аврора кивает и ставит передо мной чашку с чаем. В воздухе разливается аромат черники и меда, а я осторожно делаю первый глоток и жмурюсь от приятной сладости. — Смотрю, ты уже успела пасть жертвой его обаяния.

— Не то слово. Едва ноги унесла.

Аврора смеется, откидывает голову назад, отчего из пучка выбивается угольная прядь. Ее реакция такая естественная и открытая, что я невольно теряюсь.

— Он просто большой манипулятор! Ты это поймешь со временем. Любое его действие или бездействие направлено на достижение целей.

Послышалось шипение входной двери и сдавленная ругань, а через секунду в кухне показался Бардо — взъерошенный, расстроенный и злой.

— Ненавижу его, — он запускает руку в волосы и откидывает их назад. Ловит мой взгляд и слабо улыбается, будто пытается сгладить неловкость. — Без происшествий добралась? Допивай и собирайся, нам сегодня вылетать. Оружие, кстати, все еще на «Зорянке», я о нем позаботился.

— Надолго летите? — Аврора стряхивает с плеча мужа невидимую пылинку, а я отмечаю, как смягчаются ее черты в его присутствии. Сестра Фэда! Просто с ума сойти, как могут быть непохожи близкие родственники. Оттого замужество такой женщины с одним из гильдейских капитанов кажется мне почти что сказкой.

Невероятной сказкой.

Не представляю, как они вообще могли друг друга встретить и сплестись в такой прочный клубок, создать семью. Разве такие противоположности притягиваются?

— Ты готова, Ши? Нам пора.

Вздрагиваю и быстро допиваю остывший чай, а Аврора цыкает и качает головой, недовольно поглядывая на мужа.

— Ты еще вернешься? — Вира хватает меня за руку и тянется тонкими пальцами к лицу. Поглаживает нос и щеки, будто пытается запомнить каждый изгиб.

— Конечно, — мягко сжимаю дрожащую ладошку и прижимаю ее к груди, — ты не успеешь соскучиться.

— Поднимайся на борт и жди меня. Твоя каюта — первая справа, там я твои игрушки оставил, — командует Бардо и оставляет меня один на один с «Зорянкой».

Начинка у таких кораблей стандартная: жилой отсек точно в центре, грузовой — в хвосте, нижняя техническая палуба, мостик, а на втором ярусе — навигаторий, оружейная, и небольшой пищевой блок.

Стоит мне немного пройти вперед, как отсек погружается в полумрак, а уши режет писк механизма блокировки дверей.

— И далеко ты собралась бежать, Ши? — звучит за спиной знакомый голос.

Герант

Она растеряна, отступает назад и нервно облизывает пересохшие губы, а я совершенно дурею, злюсь и просто не могу понять, почему все так резко поменялось.

Хотя нет, я все прекрасно понимаю. Чувства обострены до предела, а метка на ее спине тянет ко мне невидимые нити, которые Ши просто не видит.

Пока что. Когда связь полностью сформируется, мы разделим и эту способность тоже.

Ворон в груди бесится, вырывается из-под контроля и устраивается на моем плече. Смотрит на девчонку, недовольно ершится и будто спрашивает: что происходит, и почему выбранный партнер пытается сопротивляться его решению?

Блять, зачем было сбегать? Совместная ночь стала таким потрясением, что Ши напрочь забыла о моем участии в этой миссии?

Стала, дубина! Ты посмотри на нее! Дрожит, в глаза не смотрит, обдумывает, что сказать.

Но будь я проклят, если позволю ей зажаться и закрыться.

Шаг вперед. Крохотный, чтобы не спугнуть окончательно. Ворон каркает и растворяется в зеленой дымке, но не исчезает полностью — вертится поблизости, вплетается в волосы Ши и касается рук. Ластится, как кошка, вот-вот начнет в глаза заглядывать.

Она отступает снова, упирается спиной в переборку, которую я тоже предусмотрительно закрываю. Бежать некуда, а Бардо дал мне достаточно времени, чтобы хотя бы поговорить.

Да, разговор — это хорошо. Стоит начать хотя бы с него.

— Герант, я…

— Что?

— Может быть, сделаем вид, что ничего не было? Мы выпили, оба были не в себе…

— Я был трезв, Ши.

Девчонка сглатывает и отворачивается.

— Ладно. Я была не в себе. Это все ошибка…

Я натурально немею от такого заявления. В груди болезненно щелкает и скрипит, крохотные невидимые шестеренки поворачиваются, разрывая мне сердце острыми краями.

— Ошибка? — подхожу ближе, протягиваю руку, потому что если не коснусь ее немедленно, то слечу с катушек. Ладонь ложится на побледневшую щеку, большой палец скользит по нижней губе, а дыхание девчонки сбивается, вырывается толчками, и я чувствую жар, текущий по ее спине.

Метка проникла глубоко.

Глубже, чем я мог надеяться.

Обычно на установку связи уходят месяцы, даже годы, но с Ши все летит кувырком, переворачивается с ног на голову.

Странная, непонятная, ранимая. Куда же ты собиралась уйти? Уже слишком поздно, Ши, ты понимаешь? Ты кровью в этом контракте расписалась.

Я чуть не рехнулся в гостинице. Сразу же связался с другом, и, путаясь в объяснениях, изложил суть. Ши звонить даже не пытался — она бы сразу закрылась и отстранилась, убежала в свою «я не могу нравиться» нору.

Бардо только тяжело вздыхал и говорил, что я окончательно разучился обращаться с женщинами. Разумеется, он прав! Я даже не собирался начинать учиться, но эти несколько дней меня наизнанку вывернули, все мысли перетряхнули, перетасовали, как карты в колоде.

И вот теперь мы лицом к лицу, а я по гроб жизни должен всем и каждому за то, что прикрывают мою жопу и помогают исправлять ошибки.

— Кто пришел ко мне, и набросился как дикая кошка? Ши, ты же прекрасно понимала, что делаешь. Разве нет?

Между нами — пара-тройка дюймов, а воздух вокруг вот-вот закипит от напряжения.

— Не отталкивай, — шепчу ей на ухо и прихватываю зубами мочку. — Не твои слова?

— Я…

Она пытается отстраниться, но я сжимаю ее затылок и фиксирую голову. Не отвернется!

Краешком сознания понимаю, что могу получить по яйцам в любой момент. Все-таки я тут не бездомного котенка пытаюсь приручить — могу и огрести, если буду давить слишком сильно.

— И ты хочешь все это забыть? — голос звучит холоднее, чем мне хочется, но в голове полный кавардак и я не могу сдержаться. — Жалеешь, да?

В серой глубине закручиваются настоящие торнадо, а я жадно запоминаю каждую ее черточку, каждый изгиб. Упрямую морщинку между бровей, медный завиток, прилипший к влажному лбу.

— Нет, — слово тихое, едва уловимое, но ворон над моей головой чуть не издает победный клич. — А ты?

Хоть она и пытается показать уверенность, но голосок-то дрожит, в нем полно сомнений!

Так вот в чем дело.

Думает, что повела себя развязно, и я разочарован? Презираю ее? Буду смотреть с отвращением, когда до меня дойдет, что она — полукровка? Все еще ждет удара в спину, насмешек, презрения. Дурилка. Разве я не говорил, что мне все равно?

Да я, твою мать, никогда не был так счастлив, как вчера ночью!

Руки живут своей жизнью, и, все еще удерживая девчонку за шею, я вытаскиваю ее рубашку из штанов. Касаюсь раскаленной кожи под ней, веду пальцем по черной линии знака, нахожу его безошибочно. Метка пульсирует, тянется ко мне, толкается в ладонь, а Ши шипит и льнет к руке сама.

Непривычное чувство, правда? Когда тебя может возбудить всего одна невинная ласка. Ты лужей растечешься, если я сейчас просто прикушу кожу на твоей шее.

Ты привыкнешь, Колючка. Я обещаю.

Рука ныряет ей под спину, туда, где на месте шрамов проступили черные линии крыльев, и Ши вскрикивает и закусывает кулак, чтобы заглушить голос.

Не самое лучшее время и место для ласк — Бардо вот-вот вернется, но я не могу отказать себе в удовольствии — впиваюсь в припухшие губы поцелуем, а Ши, к моему восторгу, отвечает. Неловко и зажато, но отвечает, а через мгновение выгибается, как от удара молнии, и упирается затылком в прохладную стену отсека.

Ее глаза темные, как грозовое небо над городом, а в уголках застыли крохотные бусинки слез.

— Что ты со мной делаешь, вольный?

Утыкаюсь лбом в ее лоб и опираюсь руками по бокам от девчонки. Запираю ее в клетку.

— Я же сказал, — узкие ладони касаются моей груди, замирают прямо над сердцем, обжигают даже сквозь ткань, — ты мне нравишься. И это не пустые слова, Ши. Не сбегай больше, хорошо?

Шиповник

Пристегнув к поясу клинок и револьвер, я почувствовала себя увереннее, будто вернула утраченное равновесие. Бардо сам рассчитывал прыжок, с усмешкой сообщив, что навигатор все-таки написал заявление на перевод.

Глядя на то, как он проводит расчеты и разговаривает с бортовым компьютером, я подумала, что навигатор ему только мешал. Не исключено, что капитан от них намеренно избавлялся, чтобы не путались под ногами. Хорошо хоть в космос не выбрасывал, а позволял уйти по-тихому, когда начинало пахнуть жареными приключениями.

— Навигаторы — такие ранимые ребята, — ворчит он, вводя последние данные для выхода в подпространство, а я только сейчас понимаю, что на Бардо нет венца и все мои мысли — открытая книга, — совсем изнежились за последние годы.

— Они просто не привыкли летать с риском для жизни, — парирует Герант. — Ну знаешь, хотят целыми домой вернуться.

— Ты, кстати, мог бы работать у меня навигатором, — Бардо скалит зубы в широкой улыбке, — я-то знаю, что ты умеешь.

— И видеть тебя каждый день? — вольный вальяжно разваливается в кресле второго пилота. — Гильдия мне за это не доплатит.

Кашляю в кулак, привлекая внимание капитана.

— Так какое у нас задание? Приказы магистра были слишком расплывчаты.

— Собственно, мне он никаких точных указаний не дал, — Бардо мрачнее и хмурится. Веселость слетает с него, как пожелтевшая листва с дерева. — Мы летим на Гулан-Дэ в созвездии Жертвенник. Это старая горнодобывающая колония.

— Не нравится мне твой тон, Бардо.

— Да место не из приятных, — капитан упирается руками в панель навигации и смотрит на меня в упор, что-то обдумывает. — Душно там, Ши. Как в могильнике. Вся планета — одно долбаное кладбище.

— Подробности?

Герант откинулся в кресле и заложил руки за голову. Переглянувшись с капитаном, он заговорил:

— Раньше движки работали на смеси сцилового топлива и берлиды. Это уникальный минерал, который можно найти только на одной планете.

— На Гулан-Дэ?

— Именно, — кивает вольный. — Поговаривали, что берлида — медленный яд, что она травит шахтеров, но регулярные осмотры этого не подтвердили. А потом работники самых глубоких шахт начали жаловаться на слабость и головные боли. Потом пришли температура и галлюцинации, а за ними — чернильные пятна, которые медленно покрывали все тело. Они ширились, не оставляли чистым ни одного участка кожи. Через десять дней чернота захватывала все и человек не мог подняться с постели. Не мог есть и пить, справлять нужду.

Герант прикрыл глаза, будто сам там был и пытался вспомнить подробности.

— Еще через пять дней человек каменел. Буквально. Превращался в эдакую берлидовую статую, но все еще был жив.

Вздрагиваю, представив себе эту картину.

Разум, запертый в камне: без возможности позвать на помощь, пошевелиться, сказать что-то. Участь, что хуже смерти.

— От одного несчастного откололи кусочек и вынесли вердикт — чистая берлида! И только после людям в голову пришла жутка мысль. Догадываешься какая?

Секунду теряюсь в догадках, а потом накрывает осознание. И от него становится так тошно, что я чувствую, как кровь отливает от щек, а по спине катится холодный пот.

— Они копались в…чьих-то останках.

— Вся планета — чьи-то останки, пораженные болезнью.

— Вселенная, вообще, место жуткое, — Бардо устраивается в кресле пилота и кивком указывает мне на место за ним, — вспомнить хотя бы форфору! Дрянь выкосила четыре звездных системы за несколько лет. Ее так и не научились лечить, и принцип очень похож на влияние берлиды. Обращение в камень, мучительная смерть. Только треть человеческих колоний по-настоящему пригодны для жизни. Все остальное — как игра в рулетку. Повезет или нет. Сожрет тебя какой-нибудь долбаный кракен или ты спокойно вернешься в порт.

— Мне кажется, что на всех планетах так, — пристегиваюсь широкими ремнями и искоса поглядываю на Геранта. Он совершенно спокоен, будто нам предстоит веселая прогулка и не более.

Эта уверенность разливается в воздухе и позволяет вздохнуть чуточку увереннее.

Это странное и непривычное чувство «каменной стены», которая не отгораживает тебя от мира, а просто позволяет постоять за ней и прийти в себя, собраться с духом и ринуться в бой. Точна спокойствия, крепость в бушующем океане бесконечных проблем, твердыня, что не сдвинется с места, пока ты не будешь готов.

Широкая ладонь покоится на сложенном дробовике, а в желтых глазах я вижу отражение спящего внутри ворона. Он одобрительно каркает и забавно топорщит перья.

— Когда-нибудь надо будет показать тебе по-настоящему райские миры, — говорит Герант и подмигивает мне.

Прыжок проходит безупречно. Мы вспарываем пространство, как нож — масло, застываем на орбите Гулан-Дэ и передаем сообщение о задании гильдии. Как сказал Бардо — нас должен встретить представитель экспедиции, собранной на планете еще три года назад для особого задания: когда берлидовая пыль улеглась, а всех незараженных переправили в другие колонии, то Совет решил продолжить раскопки, но уже не для добычи зловещего минерала, а ради древнего города, обнаруженного шахтерами как раз перед началом эпидемии.

Все, что появляется за секунду до катастрофы, всегда кажется мне подозрительным. Таких совпадений просто не бывает — я в них не верю — так что даже без намеков Бардо подвязала «каменную» болезнь к древним развалинам. И то, что мы должны были оттуда забрать — заранее вызывало подозрение и миллион вопросов.

— У меня дурное предчувствие, — Герант озвучивает мои мысли. — Зачем Фэду что-то отсюда? Сумасшествие!

— Не ему, — отвечает Бардо, не отрывая взгляд от приборной панели. — Приказ пришел от кого-то из Совета. Через посредника, так что имени не знаю.

— А мне только кулганец посоветовал не брать от Совета никаких заданий, — Герант тяжело вздыхает и упирается затылком в подголовник.

— И ты им пренебрег? Вот это жажда приключений! — смеется капитан.

Вольный скалится и отмахивается от друга, как от надоедливой мошки.

— Пошел ты.

Когда Бардо получает разрешение на посадку, я как раз рассматриваю поверхность планеты. Терракотово-рыжую, покрытую чернильно-синими подпалинами, где берлида подступала к самой поверхности.

Сравнение с растерзанным гниющим телом приходит не сразу. Только когда мы снижаемся достаточно, чтобы рассмотреть котлованы и разломы — результаты работы буровых установок и шахтерских поселений.

Мне кажется, что планета дышит: от малейшего колебания ветра поверхность идет волнами, ворочается, беспокоится и тяжело вздыхает, а из мрака сотен тысяч кратеров что-то следит за кораблем, выжидает, щелкает челюстями в надежде ухватить кусок посочнее.

Чувства опасности и ужаса накатывают с такой силой, что я невольно впиваюсь пальцами в подлокотники и бормочу под нос молитву Садже.

А когда корабль касается взлетной площадки, я едва могу глотать, потому что наваждение не уходит, а только обостряется, растекается по венам холодной гнилью.

Стоит только подняться, как Бардо хватает меня за руку и сжимает с так крепко, что вот-вот треснут кости.

— Из корабля не выходим, — шипит он, а в лице — ни единой кровинки.

— Почему?

— Потому что мы под прицелом, Ши.

Герант

Когда ты — вольный стрелок, то учишься определять, что дело — труба, буквально с первого взгляда. И сейчас это чувство накатывает волнами, душит и медленно проникает в кровоток, растекаясь по телу кислотой.

Бардо достает из-под кресла два молочно-белых сциловых клинка и крепит на пояс. Никогда не видел у него пушки, даже привык к этому, а вот Ши выглядит удивленной и вопросительно изгибает бровь.

— Не люблю я эти бахалки-стрелялки, — ворчит Бардо и криво усмехается. Хлопает Ши по плечу, пытается казаться спокойным, но я по лицу вижу, что друг слишком уж взволнован и возбужден. — Обузой не буду, можешь не сомневаться. Оружие держите под рукой, но не на виду. Нас встретили пушками. Никакого чая с печеньем не предложат, зуб даю.

Он склоняется над панелью и набирает короткое сообщение.

Для Фэда. Магистр должен быть в курсе, что корабль успешно приземлился.

Но я думаю, что Бардо перестраховывается. На всякий случай. Наверняка глава гильдии узнает о «теплом» приеме.

При всем своем деланом безразличии Фэд не бросает пилотов.

— Может, они всех гостей так встречают, — предполагает Ши.

— Не исключено.

По лицу вижу, что Бардо в это не верит. Проверяю дробовик и бросаю взгляд на две готовых к бою пушки, направленных точно в кабину «Зорянки». На боку стволов мерцают красные огоньки заряда и мне совсем не хочется проверять, насколько мощным может быть плевок из оружия такого калибра.

***

Из корабля мы даже не выходим — выплываем.

Медленно и осторожно, будто каждый шаг может грозить взрывом. И, как ни странно, нас встречают. Высокий худощавый мужчина дергано выступает вперед, и кажется, что его ноги вообще не касаются красноватого камня, которым вымощена вся площадка.

Незнакомец едва заметно вздрагивает и кривит тонкие губы, а в водянистых голубых глазах проступает такая невыносимая мука, что я невольно ежусь. Он похож на марионетку, что вынуждена ступать по лезвиям босыми ногами.

За мужчиной топчется такая же высокая женщина и картинно заламывает руки. Худое вытянутое лицо не выражает абсолютно ничего, а темные волосы с такой силой стянуты на затылке, что кожа вот-вот должна лопнуть, обнажая кости. Только глаза у этой безэмоциональной куклы кажутся живыми. Темные, с красноватыми отблесками, будто там, в глубине зрачков, тлеют угли не угасшего костра.

— Корэкс Варго, — представляется мужчина и протягивает руку Бардо. Тот отвечает на рукопожатие, но без видимой охоты. Сжимает ладонь всего мгновение, прежде чем отступить назад. — Прошу прощения за такой прием, но мы должны соблюдать меры безопасности. Защита раскопок — наша основная задача.

— Защита от кого? — друг удивленно вскидывает бровь и бросает на меня предостерегающий взгляд. Приказывает держаться позади, и я вижу, как напрягается спутница Корэкса. Подбирается вся и закладывает руки за спину. Оружие нащупывает? — В этом секторе никого не бывает. Даже камкери в свое время обошли Гулан-Дэ.

— Ваши данные устарели, капитан, — Корэкс поджимает губы и вытягивается в полный рост. Саджа меня забери! Эта «жердь» выше нас чуть ли не на голову, если не больше. Из-за хрупкого телосложения опасным мужчина не кажется, но я сразу отметил пистолет у него на поясе. — камкери проявляют большой интерес к этой планете. Уже давно. Впрочем, это не имеет отношения к цели вашего визита. Не так ли?

— Абсолютно! — Бардо широко улыбается и разводит руки в стороны, — мне плевать, чем вы тут занимаетесь. Мое дело — забрать груз и оставить вас копаться в этом проклятом песке.

Корэкс растягивает губы в слабом подобии улыбки.

— Следуйте за мной, капитан.

***

Большинство шахтерских городов строят на поверхности, спуская вниз лифты и грузовые платформы. На Гулан-Дэ все было не по-человечески: слишком уж часто погода здесь преподносит сюрпризы.

Мощные ураганы могли без особых усилий поднять в воздух несколько жилых блоков и швырнуть их прочь, песчаные бури проносились над поверхностью, срывая мясо с костей и кроша оборудование в пыль. После первого же происшествия колонию перенесли под землю, потратив на это Саджа знает сколько времени и ресурсов.

Кто-то говорит, что сама природа против разорения мертвой планеты.

Могильник стоило оставить в покое, но разве это имело значение, когда несколько унций берлиды стоили целое состояние?

Теперь я смотрю на последствия и к горлу подкатывает удушливый комок тошноты, а Ши неосознанно держится поближе и осматривается по сторонам со смешанным выражением ужаса и непонимания.

Нас встретило искусственное желтоватое освещение, очищенный воздух, пахнущий какой-то ядреной химией. И вереница чернильно-черных статуй у самого входа в жилые сектора.

Здесь были мужчины и женщины всех возрастов. Попадались даже статуи детей.

Первая мысль — искусная работа из берлиды, эдакая извращенная насмешка над всеми теми, кто погиб здесь, но стоило только остановиться у одной такой скульптуры, как по спине пробегала дрожь, а внутренности леденели.

В нескольких местах камень треснул, обнажив вполне себе человеческие белые кости. Маленький мальчик стоял у самой дороги, сверкая ребрами, раскинув руки в стороны, точно приветствовал гостей.

— Саджа всемогущая… — пробормотала Ши, прикрывая рот ладонью.

— Странные у вас понятия об искусстве, — я пытаюсь отвести взгляд, но куда ни посмотри — постоянно наталкиваешься на статуи. Спокойные лица. И у всех открытые глаза.

Десятки и десятки молчаливых наблюдателей, навеки закованных в каменные панцири.

— Люди должны помнить, — сопровождавшая Корэкса женщина впервые открыла рот, и голос у нее оказался — как наждачная бумага. Из-под сведенных бровей полыхнули черные глаза, и дурное предчувствие во всю всколыхнулось под ребрами. Ворон беспокойно заерзал, раздулся от злости и недобро каркал где-то на краешке сознания.

— Вереница трупов — такое себе напоминание. Даже вымости вы дорогу могильными камнями — смотрелось бы не так дико.

— Вы рассуждаете не как местный житель, — женщина позволила себе улыбку, от которой кожа на бледном лице натянулась еще сильнее. — Пришельцам не понять, как важно помнить об опасностях Гулан-Дэ.

Я бросаю быстрый взгляд на Ши, а она не может оторваться от одной из статуй.

И чувствую кожей, как в ней медленно закипает злость, как бурлит под кожей неприятие, отторжение и отвращение к увиденному. Девчонка заводится с пол-оборота, как потревоженный хищный зверь, но не произносит ни слова, почти не меняется в лице. Она знает, зачем прилетела сюда и как себя вести не стоит.

Мы спускаемся все ниже, минуем ярус за ярусом, а воздух вокруг густеет и липнет к коже. Я не вижу рабочих, не слышу голосов и все больше нервничаю, потому что, судя по рассказам Бардо, здесь должны копаться исследователи. И если это так, то где они все?

Когда перед нами открывается обширный зал с внушительной дырой в полу, я чувствую подкатившую к вискам пульсирующую тяжесть.

Она не имеет ничего общего со страхом.

Это животное ощущение опасности, когда все инстинкты вопят о том, что пора делать ноги.

Площади здесь не больше сотни квадратных ярдов, но из-за темноты — всего четыре сциловых фонаря по периметру и ни малейшего намека на потолок — помещение кажется необъятным.

— Мы прилетели за грузом, а не рассматривать местные колодцы, — Бардо кажется беззаботным, но это все напускное. Под тонкой скорлупкой из безразличия он — сжатая пружина, что готова выстрелить в любой момент.

— И вы получите то, за чем прилетели, — Корэкс стоит так, что я вижу только профиль, а тело укрыто глубокой тенью. — В полной мере.

Спиной чувствую, что в комнату заходит кто-то еще, даже успеваю обернуться, прежде чем тонкая иголка транквилизатора безошибочно попадает в шею и подкашивает ноги, накрывает сознание черным непроницаемым куполом.

Удар и звон. Грохот выстрела и тихий вскрик. Что-то звенит в стороне, будто сциловый клинок воткнулся в камень.

— Не убивать! — голос Корэкса искажается и смазывается. — Нам нужна вся чистая кровь, какую только можно достать!

— С полукровкой что делать?

— В силовые путы ее и ко мне в лабораторию. Она все равно бесполезна для ключа, он ее не примет. Корабль оставьте, где стоит! Если кто-то явится их спасать, то все должно выглядеть естественно.

С трудом разлепляю глаза, но не могу пошевелиться. Оцепенение медленно скручивает мускулы, сдавливает горло холодной когтистой лапой. Взгляд цепляется за Ши, а в груди растекается болезненная стужа, раздирает меня острыми колючками.

Под боком девчонки медленно растекается темное пятно.

Шиповник

Не знаю, сколько времени прошло. Несколько часов?

Несколько дней?

Рану на боку быстро подлатали и обработали. Никакого регенгеля — только простейший антисептик, холодная игла и нить. Хорошо хоть закрыли повязкой после штопки.

Все это я определяю «наощупь», потому что глаза предусмотрительно завязали, и, хотя я меньше всего хочу поддаться панике, но удушливые разрушительные волны становятся все сильнее с каждой бесконечной секундой.

О Бардо и Геранте никто не говорит. Кто-то приходит иногда и дает глоток воды, что-то колет в руку, меняет повязку и уходит.

И все это в гробовом молчании.

Первая же попытка задать вопрос заканчивается хлесткой пощечиной и разбитыми губами. Попытки освободиться приводят только к счесанным до крови запястьям и щиколоткам. Силовые путы впиваются в живот, и кажется, что они вот-вот перережут меня пополам.

Когда ожидание становится невыносимым, а я готова выть от бессилия — повязку снимают. Дают вдохнуть поглубже и осмотреться, в полной мере осознать безнадежность ситуации.

Комнатка крохотная, едва ли больше двадцати квадратных ярдов, заставленная невысокими стеклопластовыми серыми столами, на которых в изобилии громоздились склянки всех форм и размеров. Тут тебе и кубики, и сферы, и пирамиды. В некоторых булькали разноцветные жидкости, другие под завязку забиты каким-то красноватым порошком. С левой стороны громоздятся коробки с, Саджа меня разорви, бумагой.

Обычной такой, сероватой бумагой!

Даже у нас дома давно пользовались инфо-планшетами, а колония точно не считалась самой развитой в галактике.

— Удивлена?

Фокусирую взгляд на стоящем передо мной человеке.

Корэкс. Едко ухмыляется и смотрит так жадно, будто сто лет пленников не видел.

Саджа свидетель, я убью тебя лично, подлая тварь.

Голова тяжелая, а сознание то и дело норовит рассыпаться трухой и осесть на пол. Невыносимо хочется жрать, спать и оказаться подальше от этой долбаной планеты.

И до острой тошноты давит потребность выяснить, живы ли друзья.

Что они сделали с Бардо?

И где Герант?

Внутри щелкает и крутит, распирает во все стороны бессмысленная ярость. Она не позволит мне вырваться, ничем не поможет, но остановить бурлящий горький шквал нет ни сил, ни желания.

Я бы почувствовала, если бы с ним что-то случилось? Я бы узнала о его смерти?

А если я осталась одна?

Дергаюсь, отчего путы только сильнее врезаются в ткань и кожу и шире становится ухмылка врага.

— Вы — особый гость, — тянет Корэкс, а от его голоса веет гнилью и могильным холодом. — Я никогда не думал, что заполучу полукровку.

— Для чего? — вместо жесткого вопроса — глухой хрип. В глотке сухо, как в пустыне, а некто с водой уже давно не приходил.

— Поговаривают, что камкери невосприимчивы к внушению, — он делает шаг в сторону, открыв мне стол за его спиной и черно-синий куб: фут на фут, испещренный ядовито-красными прожилками. Камень пульсировал и искрился, как живой. По шероховатой поверхности прокатывались мелкие волны.

Так подрагивает человеческая кожа, когда под ней бьется сердце.

Во рту неприятно защипало, будто кто-то дал глотнуть соленой воды, а виски сдавило с такой силой, что я невольно вскрикнула.

— Чувствуете, да?!

В голосе Корэкса такое восхищение и благоговение, что кажется — он вот-вот запрыгает на одной ножке и пустится в пляс. Потирая руки, он пристально рассматривает мое лицо, заглядывает в глаза, а через секунду жестко фиксирует голову силовым обручем, не позволяя отвести взгляд от странного камня.

Тонкие губы превращаются в нитки, растягиваются в безумной улыбке, а в глазах — ни капли сострадания, ни единой крупицы здорового рассудка. Там мрак и могильная плесень, ничего больше.

— Не переживайте, — шепчет он, касаясь губами моего уха. — Когда эта штука с вами закончит, вы даже не вспомните своего имени. Страна безудержных кошмаров станет вашим родным домом, единственным пристанищем, а потом…

Он щелкает пальцами прямо перед моим лицо и отступает в сторону.

— Мы запишем все, что вы скажете, а потом вскроем и исследуем. Разве не волнительно?!

— Я убью тебя, сука. Это тоже запиши.

Корэкс презрительно морщится и отмахивается от моих слов, как от надоедливого насекомого.

— Да-да, конечно, — бормочет раздраженно и придвигает стол ближе, чтобы между мной и жуткой каменюкой осталось не больше фута. — Наслаждайтесь. Ни в чем себе не отказывайте, а я пока займусь вашими спутниками.

Значит, они живы. Саджа, только не дай им сгинуть!

Не дай им…

Мысль ломается и крошится, никак не могу ее додумать. Куб притягивает взгляд, распускает в стороны сиреневатое свечение, наполняет воздух сладковатой вонью гнилых фруктов. Чувствует, что перед ним — свежая жертва. Трещинки и разломы мягко пульсируют, выпускают наружу вместе со светом тонкие усики-щупальца.

Прежде чем эта дрянь касается головы я успеваю подумать, что эта гадина слишком уж разумна.

И о каком внушении идет речь?

Оно будет копаться…во мне?

В моих мыслях и чувствах?

Нет!

Рывок, путы сдавливают так, что не вдохнуть, а куб уже оплел меня от макушки до шеи. Пробрался под кожу, выдохнул в лицо удушливый дурман.

Нет…

Мир мигает, растворяется в бурном потоке чужеродных видений, тонет в черной горькой патоке образов, что совершенно не принадлежат мне.

И гаснет без предупреждения.

Раз.

И меня не стало.

Герант

— Приковать их к постаменту, — помощница Корэкса отдает распоряжение властным, пронзительным голосом, от которого внутренности сворачиваются колючими клубками. Мы так и не узнали ее имени, но плевать. Все, чего мне хочется — распять безымянную суку и пустить ей в голову заряд огненно-красной сциловой дроби.

Чувство беспомощности — самое отвратительное, что со мной случалось за долгие годы. Вокруг — толпа долбаных фанатиков, в голове туман, во рту нагадила стая диких кошек, а в дальнем закутке билась только одна мысль: где Ши?

Если бы она умерла, я бы почувствовал…

Наверняка бы почувствовал!

Саджа мне свидетель, ублюдкам пора начинать читать их молитвы…

Умоляюще смотрю на Бардо, но на голове друга поблескивает черный «венец тишины». Его забрали с корабля и водрузили на голову Бардо до того, как он пришел в себя, и теперь оставалось только догадываться, что случилось с моей Колючкой.

Женщина поворачивается медленно, будто движется сквозь толщу воды. Не улыбка, а хищный оскал, глаза превратились в щелки, а за веерами темных ресниц мерцали красные огоньки и вспышки.

Во взгляде — ни капли жалости, только какое-то странное отрешенное благоговение. Грудь, обтянутая плотной черной тканью, ходит ходуном. Женщина жадно глотает вязкий, влажный воздух, дрожит и всхлипывает, будто нечто невидимое ласкает худощавое тело тысячами пальцев.

Чем только ширяются эти сумасшедшие? Дурь-то забористая.

Нас выталкивают вперед, к небольшому возвышению, у которого лежат две пары цепей, не больше шести футов в длину, увенчанные широкими ободками сциловых наручников.

На первый взгляд нет в этом возвышении ничего необычного. Каменюка и каменюка: прямоугольная, невысокая, едва ли мне до середины бедра.

Темно-бордовая, искрящаяся, полупрозрачная, но совершенно не вызывающая ничего необычного. Ни единого движения под кожей, никакого вопля даже на самом дальнем краешке сознания.

Ворон даже в ее сторону не смотрел, о чем может идти речь?

Если древний город, на задворки которого нас притащили, пробуждал где-то внутри самые гадкие подозрения, замешанные на горьковатом отвращении, то постамент выглядел, как основание какого-то памятника, давно снесенного первыми жителями планеты.

Взгляд скользит по гладкой поверхности, выхватывает узоры и надписи на незнакомом мне языке. Это абсолютно точно не общее наречие и не его производные, не кулганский, не аркелонский и не хадах-ти.

Будь тот кулганец здесь — наверняка бы определил, что тут написано.

Чувствую, что это важно.

То, что может рассказать этот камень — жизненно необходимо, потому рассматриваю поверхность жадно, пытаюсь запомнить каждую черточку, впадинку, излом странного светящегося узора, точки, тире и завитки.

Бардо как-то странно вздрагивает, и указывает подбородком на неизвестный предмет похожий на наконечник копья.

Он почти сливается по цвету с постаментом, но все равно выделяется двумя-тремя чернильными пятнами, расплывшимися на сверкающем острие.

Новый толчок в спину и удар под колени. Шиплю от боли и дергаюсь, но силовые веревки держат крепко, не вырваться. На запястьях защелкиваются сциловые наручники, тихо звякают цепи. Я чувствую присутствие женщины за спиной, кожей ощущая жар ее тела. Два тюремщика стоят в стороне, позволяя своей госпоже творить все, что вздумается.

В горло упирается что-то острое.

Я слышу едва различимое шуршание, когда клинок протыкает кожу и замирает, подвесив меня в считаных дюймах от смерти. Рана защипала, по коже вниз текут тяжелые вязкие капли. Воротник рубашки мокнет, а затылок прошивают тысячи раскаленных иголок. Сглатываю с трудом и пытаюсь даже не дышать лишний раз.

— Ваши наручники — чистейший сцил и берлида, — шершавый горячий язык проходится по горлу, собирая кровь. — Их прочность так высока, что без ключа вам остается только отгрызть себе руки.

Ворон в груди дергается от отвращения, но я приказываю ему сидеть смирно.

Пока еще не время.

Бабы, если дать им ощутить собственную власть, становятся полезно-болтливыми. Особенно такие. Только слепой бы не заметил, что безымянной помощнице тесно в тени своего господина. Хочется показать себя главной, хозяйкой положения. Чем она сейчас активно и занимается, оставляя новые шрамы на моем горле.

Она не откажет себе в удовольствии покрасоваться.

А я очень-очень хочу знать, где Ши.

— Если вам нужна наша кровь, — выдыхаю сквозь стиснутые зубы, а лезвие смещается в сторону и упирается в выемку над ключицами, — то перерезали бы нам глотки еще на взлетной площадке.

— Вас надо было проверить, — парирует женщина и чуть ведет запястьем, вырывая из меня судорожный, болезненный вздох. — Вас сканировали всю дорогу до жилых кварталов. Нам нужна только чистая, неиспорченная кровь. Жаль, девке не повезло, — голос падает до тихого шепота. — Корэкс от нее живого места не оставит.

— Зачем ему полукровка? — облизываю пересохшие губы. — Они же отбросы, едва ли сгодятся для чего-то кроме постельных развлечений!

— Камкери — очень интересный народ, — женщина отстраняется, а я чуть поворачиваю голову и замечаю взгляд Бардо, полный вопросов и недоумения.

Подожди еще немного, дружище. Я должен знать!

— Когда Корэкс с ней закончит, она не вспомнит даже своего имени! — продолжает распинаться наша тюремщица. — Сейчас девка, наверное, видит самые жуткие во вселенной кошмары.

Громкий хлопок на мгновение меня оглушает.

А когда перед глазами перестают расплываться зеленые и красные круги, я вижу у своих ног искалеченное тело безымянной помощницы. Точно в центре лица дымится внушительная дыра, а в воздухе медленно растекается запах паленой плоти.

Еще два выстрела, в которых я безошибочно узнаю стандартное оружие Звездной гильдии, глухие удары падающих тел, и рядом раздается ехидный писк.

Бардо издает короткий смешок, когда упитанный енот подкатывается к его ногам.

— Быстро ты.

Щелкают оковы, и я с удовольствием растираю запястья, поворачиваюсь к Фэду и вижу на лице магистра какое-то совсем незнакомое мне чувство. Мужчина рассматривает меня пристальнее обычного, даже принюхивается как животное, а я только сейчас понимаю, что он видит нитки связи, тянущиеся от меня к Ши. Тонкие губы кривятся в улыбке, а карие глаза вспыхивают каким-то мрачным, торжествующим весельем.

Будто он может вздохнуть с облегчением.

Снова не я.

Вот что читалось в его взгляде, отчего я на секунду даже подвисаю и не могу собраться с мыслями.

— Где твоя пара? — бросает магистр.

— Не знаю, — отвечаю честно и не хочу завязывать грызню прямо сейчас. Фэд задолжал нам всем объяснение, как минимум.

— Тогда используй ворона и найди ее, пульсар тебе в зад! — рявкает мужчина и помогает Бардо подняться. Срывает с его головы «венец» и гадливо отбрасывает ободок в сторону, будто ухватил ядовитую змею.

У входа маячат трое его приближенных: проверенные бойцы, вышколенные Фэдом лично, а среди них я, к своему изумлению, замечаю долговязую девчонку.

Она ловит мой взгляд и хмурится как-то затравленно, а вот на магистра смотрит с таким обожанием, что у меня дрожь по спине идет.

А в самой сердцевине ее нутра я вижу слабый золотистый огонек второй души.

Слишком много двоедушников на одну долбаную пещеру.

Чудеса, да и только!

Зову ворона, а когда комок перьев взгромождается мне на плечо, енот Фэда что-то хрипло тявкает и укатывается под ноги хозяина.

— Давай искать Колючку, дружище, — бормочу тихо, а ворон склоняет голову на бок и громко каркает, — покажи мне нужную дорогу.

Пока ворон прислушивается к связи Ши, Бардо осматривает тела охранников и сумасшедшей тюремщицы. Но больше всего его интересует постамент и лежащий на нем предмет.

Фэд щелкает пальцами, и девчонка из сопровождения подбегает к магистру с черным непроницаемым контейнером.

— Упакуй, — бросает он сухой приказ, но девочка мешкает, за что получает от магистра увесистую затрещину. Тихо вскрикивает и отскакивает в сторону, как ужаленная, — я личным помощникам команды дважды не отдаю, черепаха столетняя!

— Как вы так легко пробились? — вопрос Бардо заставляет магистра отвлечься от несчастной.

Фэд устало пожимает плечами и убирает пистолет в кобуру.

— Нам и не пришлось. В городе никого нет.

— В смысле?

— Тебе что, наркотиком мозги высушили, капитан? В прямом! Мы на пути сюда не встретили ни души!

Ворон пронзительно кричит и срывается с плеча, несется вперед к двери и пролетает со скоростью пули над головами бойцов. Я уже не слышу ни окрика Фэда, ни слов Бардо — бегу следом за птицей и молюсь всем известным богам, чтобы найти Ши вовремя.

Шиповник

Стоит только открыть глаза, как под веки врывается раскаленное солнце. Зажмуриваюсь, скручиваюсь в тугой комок и прикрываю голову руками, будто и правда могу защититься от тяжелых молотов невыносимой жавры. Тело колотится в ознобе так, что зуб на зуб не попадает, а под пальцами чувствуется корка, похожая на засохшую кровь или грязь.

Замираю, руки скользят вниз и не находят привычной одежды. Тело закутано в какие-то лохмотья, пропахшие плесенью, кровью и подгнившей водой.

Едва касаюсь волос, и из груди вырывается сдавленный стон. Я не обрезала их с того самого момента, как Север купил меня, а сейчас пряди короткие, растрепанные и слипшиеся.

Осторожно приоткрываю глаза и вижу пыльную дорогу, усеянную мелкими камушками и сциловым крошевом. Я валяюсь посреди улицы, уткнувшись носом в липкую грязь, а сверху придавливает жар, мешая собраться с мыслями.

Упираюсь в землю и медленно поднимаюсь, преодолевая дрожь и жгучие вспышки боли в спине. Даже не морщусь, когда острые камешки протыкают кожу на ладонях. Темные тяжелые капли оставляют на земле крохотные маковые пятна, а из горла рвется сдавленный стон вперемешку с болезненным хрипом.

Вместо штанов и рубашки на мне короткое подобие платья из грубой коричнево-серой ткани. На руках нет следов от пут, в теле не чувствуется привычной силы, будто я снова вернулась в прошлое, во времена жизни в трущобах.

В трущобах…

С трудом сглатываю застрявший в горле сухой комок и осматриваюсь по сторонам. Приземистые одноэтажные дома мне хорошо знакомы. Сложенные из грязно-серого камня и стеклопластовых панелей. Темные, затхлые клоповники, где светло бывает только на восходе и закате — когда солнце заглядывает в крохотные окошки-бойницы.

Пыльные дороги и узкие переулки, на стенах трещины выписывают замысловатую вязь. Тут и там растянуты синтетические нитки, на которых хлопает влажное белье и одежда. У стен составлены глубокие тазы и кувшины.

В них набирают дождевую воду, когда есть возможность. Стирка и мытье — праздник, и мы могли устроить его едва ли чаще, чем раз в месяц.

Момент узнавания сменяется подкатившим ужасом, любая разумная мысль тонет в вязкой черной каше из паники и неверия.

— Это все не настоящее. Не настоящее!

Губы еще шевелятся, выталкивая проклятья и стоны, когда справа, из переулка, выходят двое в знакомой форме дозорных. Они смеются и переругиваются, а потом замечают меня. Замирают, но всего на мгновение, чтобы оценить обстановку и осмотреться по сторонам.

Проверить, есть ли кто поблизости и придут ли мне на выручку.

В животе все скручивается от отвращения, и я срываюсь с места, не обращая внимание на гневные крики за спиной.

— Стой, мелкая шлюха! — слова впечатываются в лопатки, как раскаленные камни, а я уже ныряю в первый попавшийся переулок. В голове гремит мысль, что оружия под рукой нет, а эти двое — с пистолетами и клинками. Если не спрятаться, то кто-то обязательно всадит в меня пулю, а уж потом использует, как захочет.

В таких домах иногда были подвальные окна, точно на уровне земли — замаскированные листами стеклопласта и камнем. Тайные ходы, иногда расположенные в двух или трех местах, чтобы беглец мог нырнуть внутрь и выбраться с другой стороны. Трущобы было сплочены в едином порыве — не дать дозорным себя убить или искалечить.

Шарю взглядом по сторонам, высматриваю знакомые крохотные знаки, которые научилась находить, еще будучи сопливой маленькой девочкой. И мне сказочно везет, потому что на стене дома впереди я замечаю отметки, кричащие в лицо каждого, кто умел их читать: «убежище здесь».

Скольжу по острым камешкам и пыли, падаю на живот у чуть отогнутого в сторону стеклопластового листа и вваливаюсь внутрь, в сухой и прохладный полумрак. Лист становится на место в считаные мгновения, и грохот сапог преследователей проносится мимо, даже не задержавшись у укрытия.

Прикрываю глаза и медленно вдыхаю горьковатый воздух — нужно всего несколько секунд, чтобы привыкнуть к темноте. Те, кто живет в трущобах, всегда привыкают быстро. Ко всему.

Голод или зной, мрак или яркий свет — адаптация происходит почти мгновенно, иначе впереди ждет только смерть.

Приспосабливайся или сдохни — простой закон.

Поднимаюсь на ноги и упираюсь макушкой в потолок, отчего приходится чуть согнуться, а руки выставить перед собой, чтобы ощупывать размытые силуэты предметов. Шкаф, приземистый грубый стол, какие-то коробки, сваленные в кучу у стены и первые ступеньки лестницы, ведущей в дом.

Туда нельзя! Если дозорные решат заглянуть и найдут меня, то все семейство казнят за укрывательство. Осталось надеяться, что подвал сквозной и где-то в другой стене есть еще один секретный лаз.

Глухой отдаленный щелчок заставил меня вздрогнуть.

Шум и грохот, что-то падает буквально рядом с домом, кто-то кричит — надрывно, протяжно — зовет на помощь.

Я этот голос знаю…

Шарю вокруг в поисках хоть какого-то оружия, а когда уже отчаиваюсь, в руку ложится рукоятка клинка. Ощупываю лезвие и раздосадовано цокаю — старый, пахнет кровью и ржавчиной. Не сциловый — стальной, наверняка затупившийся.

— Лучше, чем ничего, — бормочу под нос и возвращаюсь к лазу. Стеклопласт поддается с трудом — эта дверь рассчитана только на вход, а не на выход, но искать другую некогда. С трудом протискиваюсь наружу и встаю в полный рост.

Кричат за углом, всего в десяти ярдах от укрытия.

— Отпустите-е-е! — прислушиваюсь, ловлю знакомые интонации: поблекшие, стершиеся за столько лет, но все еще цепляющие уголки души крохотными крючками-колючками.

— Заткни ты ей пасть, Шайт, больно много сучка верещит!

Крики глохнут, превратившись в тихое мычание, а я прижимаюсь к стене, чтобы заглянуть за угол. Всего на мгновение — нужно оценить обстановку.

Трое.

Трое здоровенных ублюдков, окруживших хрупкую девчонку, заткнули ей рот какой-то тряпкой. Один сидел на жертве верхом и держал руки, второй остервенело скручивал тонкие лодыжки силовыми путами.

Пробегаю взглядом по заплаканному, искаженному лицу и каменею, не в силах отвернуться.

Я ее знаю…

Точно знаю!

Только в прошлый раз, когда ее насиловали, я спряталась в подвале и дрожала от страха. Я ей не помогла…

Рука с такой яростью сжимает нож, что мне кажется — рукоятка вот-вот переломится.

Тело слабое, молодое, хрупкое.

Мой страх пожирает внутренности, точит, разъедает кости, лишает сил. Но даже в юном теле, еще не иссеченном шрамами, не натренированном, не готовом к бою, я — все еще я. И куб не может отобрать у меня знания и опыт.

Эта мразь не отберет мою суть!

Ублюдки за углом не ждали нападения. Конечно, не ждали.

Уже даже портки приспустили, чтобы начать пиршество. Один только успел голову повернуть, когда охотничий нож, не без труда, вошел в подбородок снизу. Пробил мышцы, язык и воткнулся в нёбо, как в расплавленное масло. Разворотил податливую мякоть так, что руки стали влажными от крови врага.

Кажется, что силы рук не хватит, чтобы вырвать оружие из бьющегося в конвульсиях тела, но ненависти много, она переполняет вены и натягивает каждую жилу до опасного состояния. Мышцы переполнены кипящей кровью, а я уже подныриваю под руку второго мудака, чтобы вонзить нож в небольшую прореху в броне.

Я точно знаю, что она там есть, а такие отбросы вряд ли беспокоятся о тугой шнуровке куртки и подгоне защитных пластин. Кто в трущобах может дать им отпор? Зачем напрягаться лишний раз, проверяя экипировку?

Одного удара мало, а третий насильник уже тянется к пистолету. У барабана горит красный огонек и выстрел превратит мою голову в груду раскаленных углей и пережаренных мозгов. Выхватываю пушку из кобуры на поясе раненого дозорного и стреляю первой. Не целясь, почти вслепую.

Красная вспышка прошивает густой воздух и разлетается в стороны раскаленными осколками, оставляя оплавленную дыру в броне. Изо рта мужчины вылетают хрипы и толчками выплескивается кровь, а через мгновение он падает подрубленным колосом, утыкается носом в землю и затихает.

Раненый еще пытается дергаться, даже хочет повалить меня на землю, но один удар и проворот стали в горле быстро отправляют ублюдка на суд Саджи.

Девчонка на земле скулит и извивается, пытается отползти в сторону.

— Тише. Тише! Я не сделаю тебе больно.

Путы приходится ослаблять медленно и осторожно — их не возьмет ни нож, ни клинок дозорного — и как только падает последняя петля, девушка вытаскивает изо рта кляп и смотрит на меня с подозрением и страхом. Узнает ли?

Конечно, узнает. Глупый вопрос.

Имеет ли это значение?

Ведь в реальном мире ничего не изменилось. Она все еще где-то там, дома, похоронена вот этими руками.

Я сбежала. Струсила и спряталась, не помогла.

Сжимаю дрожащее плечо и мягко улыбаюсь, хочу подарить этой иллюзии хоть каплю своей уверенности. Может быть, это и не обман вовсе. Может, нечто забрасывает меня в иные реальности, где все идет чуточку иначе? И в этом мире, среди миллионов возможностей, я выбрала жизнь, а не страх, несмотря на слабое тело.

— Беги домой, — говорю уверенно и помогаю девушке встать. Подталкиваю ее в спину, хочу, чтобы ушла поскорее, потому что чувствую, как в груди натягивается болезненная струна.

Что-то неумолимо меняется, мир мигает и идет волнами, а над головой раскалывается блекло-голубое небо, трескается точно посередине, как упавшее переспевшее яблоко. Пульсирующая боль прошивает живот и бьет по позвоночнику, выгибает так, что кажется — сейчас я пополам переломлюсь.

— Чего ты хочешь от меня?! — в горле вместо крика стынет мышиный задушенный писк, вокруг — непроницаемая чернота, а трущобы давно смазались и растворились, уступив место новому пейзажу.

Под ногами тонкой красной лентой, в неизвестность, тянется узкая тропинка, не больше фута в ширину. Пронзительное карканье заставляет поднять голову, и я вижу знакомое зеленоватое свечение.

— Разве это возможно?

Шаг. Осторожный второй. Нужно поймать нужный темп, чтобы двигаться быстро. Одежда непривычно тесная и плотная, отчего кожа моментально покрывается потом. Кроме дороги ничего не видно — только темнота вокруг, ни единого всполоха, лишь зеленые росчерки вороньих крыльев впереди. Через секунду срываюсь на бег, чтобы угнаться за вороном, а за спиной что-то шуршит и щелкает, будто сам мрак — живой.

Через сотню шагов мир раскалывается надвое, выбрасывая меня на освещенную солнцем безлюдную площадь.

Место совершенно незнакомое. Не трущобы и не верхний город. Вообще другая планета.

Тихо шелестит листва — красная, осенняя, подожженная заходящим солнцем. В воздухе разливается яблочная терпкость и сладковатая горечь влажной земли, тихо шуршит желтоватый камень под ногами. Гладкий, отполированный сотнями тысяч сапог и непогодой.

У небольшого здания неподалеку на скамейке сидит, ссутулившись, пожилой мужчина. В руке — раскрошенный хлеб, а возле ног собралась стайка птиц. В ухе что-то жужжит, а я нащупываю знакомое устройство связи.

Нажимаю и чуть не вскрикиваю от облегчения, услышав знакомый голос.

Но совершенно чужое имя.

— Анна, ты меня слышишь?

Анна?

Язык немеет во рту, ни слова не сказать, а голос продолжает допытываться, слышу ли я его.

— Анна, не молчи!

— Да! — выдыхаю и прикрываю рот рукой, чтобы не застонать от разрывающего меня дурного предчувствия. — Я…слышу.

— Слава Садже, я уже начал волноваться.

И правда. Его голос никогда не был таким взволнованным, как сейчас.

— Дождись меня, не лезь вперед, хорошо?

Куда «не лезть» я не особо понимаю. Вокруг ничего нет, кроме сферического здания из такого же желтоватого камня, как и площадь, скамейки и бесконечных алых деревьев. Проверяю пояс и нахожу незнакомые клинок и пистолет.

Подхожу к скамейке медленно и осторожно. Не знаю, как отреагирует человек на женщину с оружием. Место спокойное, и не думаю, что тут к такому привыкли, где бы это «тут» не находилось.

Будто подтверждая мои мысли, мужчина заговорил. Удивительно мощный глубокий голос никак не вяжется с хрупким старым телом, а по моей спине бегут холодные мурашки. Пакостное предчувствие возится под ребрами, поднимает голову и тихо шипит.

— Наемники у нас редкость, — слабая улыбка кривит тонкие губы, но в запавших водянисто-синих глазах не мелькает ни единой искорки. Взгляд впивается в лицо, не отвернуться.

— Работа приводит нас в самые разные места.

Это не мои воспоминания. Они не могут быть моими. И страхи это не мои.

Ищу глазами ворона и вижу его на ветке над головой.

Зачем ты меня сюда привел? И как куб может показывать то, что случилось не со мной?

Корэкс обещал мне кошмары, но…

Испытывал ли он прибор на ком-то до этого? Наверняка. Что с ними случилось — неизвестно, но судя по его насмешкам и горящему взгляду — подопытные либо сошли с ума, либо вообще не проснулись.

Для чего существует куб? Показывать те моменты, когда ты проявил малодушие? Когда не успел или не спас? Зачем?

Мучить человека виной. Раздавить его, уничтожить.

Но я спасла девочку в трущобах! Я не дала ей погибнуть, пусть это и был всего лишь плод моего воображения и работа куба.

«Поговаривают, что камкери невосприимчивы к внушению…»

Может, дело в этом? Для меня это очевидный сон. Он недостаточно реален, чтобы пробраться под кожу, оставить ощутимый след.

Но почему я вижу сейчас это место?

И как выбраться из ловушки?

— Присаживайтесь, юная леди, — старик хлопает узкой ладонью по скамейке и чуть сдвигается в сторону, освобождая мне место. — Расскажите, что в мире творится, а то я затворником в Драйкосе уже двадцать лет живу.

Сажусь на самый край, и мужчина протягивает мне горсть хлебных крошек. Глаза — два стылых озера, и мне все больше хочется вскочить и бежать, куда глаза глядят.

— Сейчас всех заботит только угроза от камкери, — с трудом выдавливаю слова и стараюсь не терять собеседника из виду, сижу вполоборота.

— Правда? — он так натурально удивляется, будто вообще никогда ни о чем подобном не слышал. — Мне все казалось, что камкери — это миф такой. Пугалка для детей.

— Эта «пугалка» пожирает целые звездные системы, — бросаю немного хлеба птицам, и они благодарно подлетают ближе, чтобы собрать самые лакомые крошки, — кажется, что они вот-вот захватят все, что мы знаем.

— Сильный пожирает слабого, — мужчина кивает, и кажется, что он мыслями далеко-далеко, — это закон природы, разве нет?

— Камкери не созданы природой! Они просто обезумевшие хищники, в них нет ничего естественного.

— Вы так думаете? Когда-то люди ходили на четвереньках, а потом — бах! — и мы уже космические колонизаторы. Мы выживали с насиженных мест целые расы. Разрывали их планеты, уничтожали миры. Но все называют это «прогрессом», и никто — «варварством». Камкери встали на похожий путь, и люди заволновались, завопили о «неестественности». Двойные стандарты, как они есть, вам не кажется?

— Вы так говорите, пока они не стоят на пороге вашего дома.

— И даже когда встанут, я не запру дверь! — хохочет мужчина, — кто знает, какой дар завоеватели могут предложить побежденным? И раз уж мы заговорили о неестественном, — он доверительно наклоняется ко мне и нос щекочет запах собачьей шерсти и тления. — Среди людей тоже достаточно неестественных тварей. Их вы не уничтожаете, вернее, делаете это не так остервенело.

От этого странного разговора болит голова, а мысли барахтаются в липком вязком сиропе. Я медленно запутываюсь в невидимой паутине чужих слов и не могу найти выход.

— Камкери пришли питаться, — вдруг говорит мужчина, — как и люди пришли до них. Как когда-то до людей приходили юлад-канай, пожиратели звезд, что построили транспортные врата в тысячах звездных систем. И кто-то придет после камкери. Это вечный, неизбежный круг пожирания.

Поднимаюсь на ноги, а голову ведет, мир расплывается перед глазами.

— Вы — милая девушка, — голос мужчины ломается, искажается, будто кто-то его душит. — Но зря вы сюда явились. Я вас, охотников, за версту чую.

От первого удара я уворачиваюсь и чуть не растягиваюсь на земле. Мой собеседник неуловимо меняется: вытягивается на добрых два фута, раздается в плечах, а пальцы теперь увенчаны пятидюймовыми когтями. Губы расходятся в стороны, вспухают, обнажая мощные серповидные клыки, а из багровой глотки вылетает лай вперемешку с воем.

Взмах такой стремительный, что я едва успеваю выставить перед собой клинок. Сила удара подгибает ноги, кажется, что тварь вобьет меня в землю по пояс.

— Анна!

Зверь поворачивается, а красный росчерк выстрела прошивает поросшие жесткой бурой шерстью плечо и бок. Тварь едва ли замечает раны, рвется вперед, победно воет и встречает новый выстрел грудью, но не останавливается, летит над землей, едва касаясь лапами камня.

Валит стрелка, а у меня в горле сохнет, когда я вижу его лицо.

— Герант…

Ни секунды на размышления, ни единого лишнего движения.

Тварь как раз замахивается, когда я запрыгиваю на широкую спину и вгоняю клинок в твердую плоть.

А через мгновение когтистая лапа уже отдирает меня, как клеща, и сдавливает так, что ребра предательски трещат, а в горле булькает теплая кровь.

Рывок — и тело, теперь больше похожее на мешок мышц и костей, встречается с камнем на полном ходу. Почти не чувствую боли, вообще ничего не чувствую — рассудок и мир вокруг заливает багровая воющая тьма, в которой вспыхивают выстрелы и крики.

Это не память Геранта. Он не мог слышать разговор со стариком.

Тогда кто же…?

Протяжное карканье разрезает темноту, и что-то тяжелое опускается на плечо.

Почему ты здесь, ворон? Ты заберешь меня домой? Я хочу домой, правда…даже если я должна умереть для этого.

— Кар!

— Анна! — меня подхватывают, прижимают и баюкают, как ребенка. Я чувствую знакомый аромат — он укутывает меня, успокаивает, а я уже едва различаю голос вольного. Взволнованный, глухой, полный невысказанной боли, — нет-нет-нет, пожалуйста, пожалуйста…

— Отпусти, — шепчу одними губами. — Отпусти — и я к тебе вернусь…

Это все сон. Иллюзия. Порочный круг памяти, единственная цель которого — вечно страдать. Но моя сила в том, что я знаю — все это ненастоящее.

— Ты не можешь удержать меня…

Мои слова уже не для Геранта, а для багрового пятна перед глазами. Куб висит в воздухе, мерцает острыми гранями. Я чувствую его недовольство, даже злость, но под ними пробивались робкие ростки понимания.

Мне нечего делать в тюрьме, которая меня не пугает.

Он не может сломать того, кто не боится.

Возможно, когда-то давно — вечность назад — после того, как дом рухнул, а Севера не стало, я бы превратилась в безропотную куклу, пленника иллюзий.

Но не сейчас. Никогда больше.

— Поиграли — и хватит. Найди себе другого подопытного.

Мне кажется, что я слышу тяжкий вздох.

И мир окончательно гаснет.

Герант

Ворон тянет меня вперед.

В бесконечность. В другое измерение, где нет ничего кроме щемящей боли, стискивающей сердце когтистой лапой.

Я даже не чувствую пола под ногами, не вижу стен, не замечаю давления низкого потолка. Все расплывается перед глазами, затягивается черным вязким туманом и только крохотный зеленый огонек все еще мерцает вдалеке, не дает сбиться с пути, а нос щекочет запах шалфея: слабый, смазанный, почти растворившийся в пепельном воздухе мертвой планеты.

Все, что я слышу — это гулкий стук крови в висках. Он медленно превращается в слова, в раздирающие меня изнутри крики, в которых я узнаю голос Анны всего за мгновение до ее смерти. Я ведь не могу опоздать, правда? Я бы знал, если бы Ши не стало…

Нет, Саджа, ты не можешь сделать это со мной снова!

Чувство вины поднимается из самой глубины нутра, подкатывает к горлу горько-кислой тошнотой. Я давал себе зарок, что больше никогда из-за меня не погибнут любимые! И что теперь?

Не сберег!

Коридоры узкие и путанные, пыльные, переполненные тяжелым духом смерти и пряностью крови. На полу едва различаю следы сапог и более глубокие полосы там, где проволокли тело. Стискиваю зубы до хруста и срываюсь на бег, едва ли опасаясь, что кто-то может выскочить из-за угла и всадить в меня пулю. Голову откручу и не поморщусь.

Когда вижу перед собой перекошенную, некогда герметичную, дверь, то не останавливаюсь, чтобы проверить замок.

Выхватываю дробовик и вгоняю в панель управления полную пригоршню огненный всполохов, отчего несчастный кусок пластика обугливается и исходит едким дымом, оплавляется и падает на пол тяжелыми вязкими каплями раскаленного стеклопласта.

На полном ходу влетаю в душное влажное помещение и замираю у самого порога, чтобы осмотреться, а когда взгляд натыкается на связанную Ши и стоящего напротив нее Корэкса, то мысли из головы вылетают начисто.

Дыхание со свистом вырывается изо рта, когда мужчина оборачивается и встречает меня блаженной улыбкой отбитого наглухо психопата. Разводит руки в стороны, будто предлагает полюбоваться на результаты своей работы, даже отходит чуть-чуть, чтобы я в полной мере оценил вид черных жгутиков-щупалец, обвивших мою девочку.

И она чувствует мое присутствие, даже голову немного поворачивает, а с бескровных губ срывается тихий болезненный стон.

Даже не соображаю, как оказываюсь рядом с Корэксом и одним точным ударом валю его на землю. Мгновение, и я сижу на ублюдке и методично впечатываю кулак в ухмыляющуюся рожу, мечтая стереть эту дикую противоестественную гримасу.

Слышу хруст, и на пол веером брызжет кровь, в костяшки впиваются обломки костей, а перед глазами — только красное непроницаемое марево из ярости и ненависти. Не могу остановится, рвусь на части от дикого, звериного гнева, что готов испепелить мои вены.

Прихожу в себя, только когда кто-то кричит над самым ухом, а шея оказывается в стальном захвате. Хриплю, потому что чужая рука передавливает горло, тянет вверх, заставляет подняться на ноги и запрокинуть голову. В нос бьет знакомый запах мяты и черного перца, а за спиной раздается холодное шипение Фэда.

— Остановись, идиот! Только он может знать, как ее вернуть!

Пытаюсь ответить, но магистр сжимает сильнее, безжалостно, а мне не остается ничего, как поднять руки и подчиниться.

— Флоренс! — Фэд отталкивает меня к стене и пристально рассматривает из-под полуопущенных век. В почерневшей глубине глаз вспыхивают молнии, обещающие мне мучительную агонию, если я сейчас же не возьму себя в руки.

Девчонка буквально материализуется за его спиной и без лишних слов достает из-за пояса небольшую походную аптечку. Две молниеносные манипуляции — и Корэкс с хрипом отключается, после чего методично и быстро связывается.

Я же подхожу к столу и разглядываю куб, слабо мерцающий в желтоватом свете ламп. Внутри поднимается какая-то непреодолимая гадливость. Будто я смотрю на паразита, готового в любой момент вцепиться в теплую живую плоть. Этим он и занят.

Ублюдок прилип к Ши, как пиявка!

— Я помогу, — слышу рядом, но даже не поворачиваюсь. Все мое внимание приковано к девушке.

Двигаюсь по инерции, выполняю команды, освобождаю Ши от силовых пут. Я выпотрошен, уничтожен и ослаблен. Последняя вспышка отняла силы и возможность трезво мыслить, а на смену гневу пришел знакомый привкус вины и досады.

Если она погибнет, то это будет на моей совести.

Зачем набросился на мудака? Почему не допросил прежде, чем выбивать у него зубы и мозги?!

Идиот!

Самобичеванию нет конца, а Флоренс тем временем аккуратно снимает куб со стола и кивком указывает на дверь.

Правильно. Нужно вернуться на корабль.

Фэд поглядывает на свою помощницу и что-то набирает на прикрепленном к запястью коммуникаторе.

— На Гулан-Дэ требуется группа опустошителей. Да, мой приказ! Отец, мне не нужно говорить об ответственности! Кто-то из Совета затребовал груз, который чуть не стоил мне хорошей команды, — губы Фэда сжимаются в тонкую нитку, голос бьет по нервам ледяными осколками, а Флоренс передо мной вздрагивает так сильно, что я вижу идущую по ее спине вибрацию, — я не знаю, сколько крыс осталось на этом зараженном куске камня, но я вычищу его до самого основания. _Читай на Книгоед.нет_ Я прошу твоего разрешения, потому что таков порядок, но могу договориться самостоятельно, не как Фэд-магистр, а как твой сын — Фэд дел Тирен!

Возымела ли действие его угроза — я уже не слушаю. Коридор сдавливает меня со всех сторон, обрушивается на голову низким потолком и все, на чем сконцентрировано мое внимание — слабые удары сердца Ши под моей ладонью.

Отсек регенерации.

Ши здесь — слишком частый гость, отчего в копилку дурных мыслей падает еще одна звонкая невидимая монета.

Где-то в соседней комнате Фэд занимается Корэксом лично, и, судя по протяжным всхлипам, ублюдок близок к последней черте.

Бардо тоже в долгу не остается. Полчаса назад он покинул отсек, оставив магистра и его жертву один на один. Друга потряхивало от гнева. Он хорошенько влез в сознание психопата, хотел вытащить признание, но вместо мозгов у Корэкса нашлась только мешанина разрозненных образов. Впрочем, без подарка Бардо ублюдка не оставил. На полную катушку включил все самые жуткие образы, какие только способен внушить человеку.

К концу Корэкс уже просто визжал на одной ноте и оставил под собой внушительную лужу. Бормотал, что человек сам может покинуть куб, если окажется «достоин».

Усевшись у открытой капсулы, я рассматривал, как лицо Ши искажается то ли от боли, то ли от удивления, то ли от страха.

Иногда она вздрагивает, даже поднимает руку, будто хочет до чего-то дотянуться. Тонкие пальцы хватают воздух, и ладонь безвольно падает на живот, чтобы до судороги в мышцах сжать промокшую от пота рубашку.

Я не сразу понимаю, что цепляюсь за собственные волосы и мну их в кулаках. Мне невыносимо смотреть на ее муки, невыносимо не знать, какие кошмары копошатся сейчас в ее голове, как клубок червей.

Я могу только беспомощно ждать, отчего хочется выть, рвать обшивку отсека и забраться на потолок.

От тихого шипения двери вздрагиваю и бросаю в сторону входа быстрый затравленный взгляд. Когда вижу Флоренс, то позволяю себе немного расслабиться.

Девчонка Фэда вызывает странное чувство покоя и безопасности, и даже ее напускная нелюдимость не может скрыть переживание и желание помочь. Она молча достает из блока на стене специальные салфетки и два инъектора — Ши мучается от жара и приходится сбивать его лекарствами.

Она протягивает мне упаковку салфеток, чтобы обтереть испарину, а сама опускается на корточки и быстро вкалывает оба препарата. Ее руки не дрожат, а все движения отточены до какого-то жуткого совершенства.

Ворон отделяется от меня зеленоватым облачком, и я вижу, как Флоренс рассматривает его с каким-то жадным глубинным интересом. Она следит, как птица перебирается на плечо Ши и распластывается под ее подбородком, будто укрывает собой от невидимой опасности.

— Ты чувствуешь все, что и она? — вдруг спрашивает девчонка.

— Не сейчас. Куб мешает.

Флоренс кивает, и в отсеке становится так тихо, что можно услышать, как пыль на пол оседает. Мне кажется, что я замечаю горечь в ее взгляде. Болезненную и лихорадочную, как у человека, что впервые столкнулся с отчаяньем, и оно жрет его каждую секунду.

— Мне очень жаль…

— Не нужно! — резко поднимаю руку, вынуждая девчонку замолчать, — рано еще ее хоронить.

— Я не это имела в виду. Если бы мы пришли раньше…

— Никто не знал, что все так обернется, — я беру руку Ши в свою и она мне кажется слишком холодной, — хорошо, что Бардо вообще догадался рассказать Фэду о том,

как нас встретили.

— Магистр почти сразу отдал нам приказ выдвигаться. Волновался сильно.

— Фэд? Волновался?

Я не могу сдержать усмешку, отчего Флоренс краснеет до корней волос, а в глазах вспыхивают настоящие грозы.

— Он искренне ценит своих людей! — в ее голосе столько уверенности, непоколебимой решимости, что я растерянно раскрываю рот, да так и забываю его захлопнуть, — магистр — хороший, необыкновенный человек! Он на все готов, чтобы помочь своим пилотам в беде! Я…

— Ты зря теряешь время.

Девчонка вспыхивает еще сильнее — того и гляди дым из ушей пойдет.

— Не понимаю, о чем ты!

— Фэд любить не умеет, мелочь.

Остроскулое личико вмиг бледнеет, огонь в глазах будто гаснет и мелко дрожит нижняя губа. Флоренс встает в полный рост и медленным отточенным движением стряхивает с плеча невидимые пылинки. Поправляет выбившиеся из пучка черные пряди и идет к двери. Стук ее каблуков кажется мне оглушительным, точно Флоренс гвозди в пол заколачивает.

— Я загляну позже, — чеканит она и выскальзывает в коридор.

Как только дверь за ней закрывается, Ши глубоко вздыхает и сжимает мою руку до легкой боли. Ворон на ее груди нервно ерзает.

— Поиграли — и хватит, — шепчет она тихо, а куб, стоящий в изголовье, слабо вспыхивает и втягивает в каменное нутро черные жгутики.

Шиповник

Меня окружает запах лекарств и тягучая тишина, а кто-то мягко касается щеки чем-то влажным, отчего нос щекочет запах антисептика. Приоткрываю глаза и немного поворачиваю голову следом за нежным прикосновением. Лицо Геранта немного расплывается, а я не могу сдержать вздох облегчения, и в груди сворачивается теплый клубок.

Я так рада видеть двоедушника живым и невредимым, что хочется вскочить и броситься ему на шею, но тело слишком тяжелое, неповоротливое — невозможно даже руку поднять.

Желтые глаза пристально следят за каждым движением, ловят любое изменение, а под горлом свернулось что-то теплое и живое. Стоит только чуть шевельнуться, как ворон поднимает голову и пронзительно каркает, будто оповещая всех вокруг о моем пробуждении.

— Я до смерти перепугался, — Герант хмурится, между густых бровей появляется небольшая складка. Он всклокочен и взволнован настолько, что нервно комкает в руках салфетку, а через мгновение разрывает ее пополам, едва ли замечая, как ткань расходится под пальцами. — Думал, что уже не успею…

— Он ничего не смог мне сделать, — вымучено улыбаюсь и тычу пальцем в погасший куб. — Очень старался, но не вышло. Поможешь мне встать? — тянусь к двоедушнику и чувствую себя маленькой девочкой, которая умоляет взять ее на руки. — Ноги не слушаются.

Он подается вперед и подхватывает меня из капсулы регенерации, прижимает к груди так бережно, что на глаза наворачиваются непрошенные слезы. У этих слез совершенно нет причины, но я не могу остановить горячие капли, скользящие по щекам и капающие вниз, на рубашку.

Я оплакиваю его потерю, которую сам Герант оплакал много лет назад. Оплакиваю его разрушенную жизнь, его боль и гнев, страх и стыд, его вечные сомнения.

«Нет-нет-нет, пожалуйста, пожалуйста…»

Его шепот звенит во мне, как может звенеть натянутая струна. В моем сне он так отчаянно просит Анну остаться. Не оставлять его, не уходить.

Точно так же, как я мысленно умоляла Севера не бросать меня, но у Саджи на все есть свое мнение. Богиня справедливости никого не забирает без причины. И, возможно, она отнимает дорогих людей, чтобы нас самих поставить на одну тропу, где мы, в итоге, и встретились.

Эгоистичная мысль? Возможно.

Но хочется верить, что никто не страдает без веской причины.

Герант отстраняется и озадаченно вскидывает брови, когда замечает блестящие дорожки на моих щеках. Удивление быстро сменяется волнением, и двоедушник полон решимости снова уложить меня в капсулу. Думает, что делает мне больно.

Я же внезапно понимаю, что читаю мужчину, как открытую книгу. Вижу его эмоции еще до того, как они отражаются на лице. Чувства пульсируют под его кожей разноцветными нитями, играют всполохами на тугих мышцах, перекатываются разноцветными волнами под самой поверхностью, и я рассматриваю двоедушника во все глаза, потому что в жизни не видела ничего более странного и великолепного. И каждая нить тянется из самой сердцевины, из глубины души, где всегда спит его ворон.

— Не надо, — обхватываю его плечи и не даю уложить меня на прежнее место. Утыкаюсь носом в крепкую шею и вдыхаю полной грудью, жадно, будто не виделась с Герантом тысячу лет, а когда его руки касаются метки на спине, мое тело пробирает крупная дрожь. — Со мной все в порядке.

— Но ты плачешь.

— Я рада вернуться в реальный мир, — перебираю пальцами плотные завитки волос на затылке двоедушника и замечаю, как часто-часто бьется жилка под горлом. Мне кажется, что он совершенно не ощущает моего веса, хотя я едва касаюсь пола носками сапог. — В кубе мне совершенно не понравилось.

Нас разделяет всего несколько дюймов, и я преодолеваю их, не задумываясь. Прижимаюсь к теплым губам, ловлю судорожный вздох, и чувствую, как руки двоедушника превращаются в стальной капкан, из которого невозможно сбежать.

И не особо хочется, если честно.

Он отрывается от меня всего на мгновение и хрипло рычит, когда с моих губ срывается тихое:

— Еще…

— Позже, — Герант усмехается и ставит меня на пол. Заботливо поправляет рубашку, заправляет за ухо растрепанные пряди и, будто невзначай, касается припухших губ. — Фэд просил привести тебя, когда очнешься. Намечается серьезный разговор.

Меня передергивает при упоминании имени магистра, но делать нечего.

Невозможно же прятаться в медотсеке вечно.

***

— Что именно мы везем на Заграйт?

Мрачный взгляд Бардо упирается в Фэда, как острие клинка в стену.

Негодование капитана мне хорошо понятно, ведь на свой корабль его не отпускают, приказав расположиться под присмотром магистра. Люди Фэда сами доставят транспорт Бардо на Заграйт, что совершенно его не радует и ясно читается на лице.

Сам магистр, заложив руки за спину, расхаживает по мостику и рассматривает пол с таким интересом, будто там была начертана вся история вселенной.

— Не уверен, — он смотрит на стоящую в стороне девчонку, которая что-то увлеченно набирала на планшете и взгляда Фэда не замечает в упор. — Но у меня есть совершенно безумный план.

— Я заинтригован до глубины души, — хмыкает Бардо.

— На то и расчет, — тонкие губы растягиваются в знакомой усмешке, от которой по спине бежит холодная дрожь. Карие глаза становятся почти черными, из-за чего от мужчины веет чем-то демоническим, нереальным. Даже воздух вокруг него густеет и вибрирует от напряжения. — Я связался с отцом и выторговал нам немного времени, — Фэд морщится и трет переносицу так остервенело, будто хочет добраться до самой сердцевины тревожных мыслей и вырвать их с корнем. — Ненавижу быть ему должным, но любопытство сильнее.

— И куда же мы летим?

— Флоренс!

От рыка магистра девчонка в углу замирает и отрывается от планшета. Ее, кажется, совершенно не задевает тон мужчины. Ни один мускул не дергается на остроскулом лице. Она откидывает со лба прядь темных волос, подходит к навигационной панели в центре мостика и поднимает в воздух голографическое изображение незнакомой мне планеты.

— Мы летим на Кулган, — голос у нее тягучий, ласкающий, точно жидкий шелк смешали с медом. — В Великую библиотеку.

— Что, как в юности будем копаться в пыльных конспектах? — Герант без особого интереса изучает кулганскую планету.

— Именно, — кивает Фэд. — Кулганцы — незаинтересованная сторона. Я не знаю больше существ, которым настолько плевать на власть. Так что есть шанс, что нас не ограбят и не выпотрошат к чертовой матери.

— Ты врешь, — слова срываются с языка прежде, чем я успеваю их обдумать, и тотчас все взгляды обращаются ко мне, — ты знаешь, что мы достали на Гулан-Дэ.

Фэд прищуривается и скрещивает руки на груди. Ни капли смущения, только пристальный изучающий взгляд.

Проверяет, поймаю ли я его на лжи? В конце концов, мне все еще предстоит стать членом гильдии, но время для проверок — совершенно неподходящее.

Впрочем, что я вообще могу знать о методах работы этого странного человека?

— Глаз-алмаз, — он улыбается той улыбкой, какую можно назвать: «молодец, пока что я тебя не убью, ты — забавная обезьянка». — Но я не совсем лгу. Я догадываюсь, что мы нашли, но не уверен на сто процентов. Разница есть.

— И что же?

— Подозреваю, что мы нашли Ключ.

Повисшая на мостике тишина заставила магистра раздраженно закатить глаза.

— Толпа неучей, — ворчит он. — Несколько тысяч лет назад юлад-канай, пожиратели звезд, стали причиной бегства людей с Земли. Расе этой мы в подметки не годились и быстренько свинтили в отдаленные системы, где и затаились, тихонько отстраивая первые крохотные колонии. Благо, что к тому времени мы кое-как освоили подпространство. — Фэд хищно усмехнулся. — Юлад-канай же времени не теряли и буквально за двести лет построили сеть врат, с помощью которой и путешествовали. Они не использовали подпространственные прыжки — предпочитали мгновенные перемещения. На данный момент открыто восемьсот тридцать сем ходов. В самых разных системах во всех уголках галактики. И после того, как юлад-канай перестали существовать, или, что более вероятно, отправились путешествовать дальше, врата ни разу не использовали. Считается, что у нас просто нет ключей, чтобы их открытью. Но до наших дней дожили описания этих самых «ключей».

— Если ты прав, то зачем члену совета эта игрушка?

Фэд разводит руки в стороны всем видом показывая, что правда этого не знает.

— Мое мнение: все это пахнет дерьмом. И большими неприятностями. Но для начала я хочу подтвердить свои догадки. И только кулганцы могут мне в этом помочь.

— Камкери! — голос Флоренс прорезает возникшую тишину. Она указывает на экран сканера, где ярко вспыхивают точки вражеских кораблей.

Фэд оказывается у кресла пилота так быстро, что начинает рябить в глазах. Магистр набирает на панели команду прыжка, но через секунду сдавлено шипит и посылает проклятья в черноту космоса.

— Не успеем уйти! Флоренс — на пушки!

— Подождите, — девушка сжимает тонкими пальцами плечо магистра и указывает на экран, где точки выстраиваются правильным полукругом, но на сближение не идут. И на мостике не срабатывает сигнал тревоги, как обычно бывает при подготовке кораблей к стрельбе. — Они не нападают.

— А мой корабль? — Бардо встает слева от Фэда и пристально наблюдает за происходящим.

Флоренс касается рукой уха, где прячется миниатюрный наушник.

— Никакой подготовки к атаке, — отвечает она через секунду. — Камкери просто…наблюдают.

Магистр все больше хмурится. Он решительно настроен прыгать.

— Сообщи им координаты для перемещения, — бросает он девчонке, — убираемся нахрен, пока твари не передумали.

Герант

Кулган — не самое гостеприимное место для людей. Сухая, изможденная почва, скудная растительность, злое, безжалостное солнце. Дожди — дважды в год, и эти дни давно считались местными праздниками, когда кулганцы могли наполнить водохранилища свежей влагой. Но по большому счету некомфортно в таких условиях может быть только «не кулганцу». Их тела впитывали воду. Как губки. И могли удерживать ее внутри до бесконечности. Грибовидное тело имело строение схожее с установкой по очистке воды.

Кулганцы даже нужду не справляли, как все привычные человеку существа. Отходы жизнедеятельности скапливались в подбрюшных карманах, где очищались и использовались повторно до бесконечности. О понятии «кулганская еда» я не слышал вовсе, так что и это не было для этих грибов-всезнаек проблемой.

Тяжело вздыхаю и пялюсь в потолок. Не могу уснуть, ворочаюсь с боку на бок, замираю каждый раз, как оживает внутренняя связь корабля, и жду, когда Фэд даст команду о посадке. Меня разрывает от неопределенности и волнения, мускулы гудят от напряжения, точно я несколько дней бежал без передышек. Стоит только подумать о камкери, как внутри все переворачивается от ужаса и отвращения. Корабли камкери не считаются чем-то невероятным, но вооружены они не хуже гильдии, а иногда даже лучше.

— Почему они отпустили нас? — секунда, и я уже на ногах, расхаживаю из угла в угол, как загнанный зверь. — Почему не открыли огонь? Могли ведь, мать его, в этом нет сомнений! Побоялись?

Волны чистейшего адреналина омывают рассудок, готовясь поджечь мне внутренности при первых же признаках опасности. Весь план Фэда — одно большое недоразумение крепко замешенное на невероятной удаче.

Кулганцы не любят гостей до тошноты. И еще больше не любят, когда всякие человечишки трогают потными ручонками их бесценные фолианты. Фэд сейчас пытался провернуть большую авантюру — поиграть на любви кулганцев к тайнам.

Магистр прав: нет больше существ, которым было бы плевать на власть так же сильно, как этой странной расе. Они бы не стали отбирать ключ ради личной выгоды. На что им было не плевать, так это знания. И чем экзотичнее знание, тем лучше.

А что может быть экзотичнее устройства, которое предположительно управляло древней системой пространственных врат и питается кровью?

Но пока Фэд играл в грибного соблазнителя, вся остальная команда замерла в ожидании. И сколько оно еще продлится — неизвестно.

Прикрываю глаза и давлю желание пойти к Ши. Оно проходит по позвоночнику раскаленной волной, причиняет боль. Мне физически необходимо к ней прикоснуться, но куда важнее, чтобы девчонка была в полном порядке после пробуждения.

Воспоминания о том, как она доверчиво льнет к рукам и просит «еще» превращают доспехи самоконтроля в изношенные лохмотья, но я цепляюсь за них из последних сил. Ничего со мной не случится, если она проведет немного времени в отсеке регенерации.

Для перестраховки.

Ворон недовольно завозился внутри и, вырвавшись из груди зеленым вихрем, устроился на спинке кровати. Желтые глаза горят неодобрительно, но я только отмахиваюсь.

— Что ты понимаешь? — ворчу в потолок и прикрываю глаза, — пусть отдыхает.

— Кар! — звук получился таким громким, что мне кажется, весь корабль услышал.

— Клюв захлопни. Зла ей что ли желаешь?

Ворон склонил голову на бок и совсем по-человечески тяжело вздохнул.

От тихого писка дверного замка птица подскакивает в воздух и врезается в меня с такой силой, что перехватывает дыхание. Потерев грудь, я сдавленно сыплю проклятьями в сторону неугомонного ворона и замираю всего в шаге от выхода.

— Кого еще нелегкая принесла? — набираю код разблокировки, а вторую руку держу на дробовике. Привычка. Ничего не могу с этим сделать, даже если знаю, что вокруг нет врагов.

На пороге с ноги на ногу переминается Ши. Стоит только ее вспомнить, как вот вам, пожалуйста.

— Ты почему не в капсуле?

Пытаюсь говорить строго, но на самом деле я до колик в животе рад ее видеть. Только бы не начать дебильно улыбаться.

— Не могу я там, — она передергивает плечами и ежится, — боюсь заснуть и снова…

Я без лишних слов отхожу в сторону и позволяю ей войти. Каюты здесь достаточно просторные для одного, но для двоих места маловато. Не к месту мелькает мысль, что койка слишком узкая и, если спать на ней вдвоем…

Ты не будешь с ней спать, дубина! Ты отправишь ее в медблок!

Ворон ворочается под ребрами, и я физически ощущаю его возмущение. Кончики пальцев покалывает от желания прикоснуться к загорелой коже, запутаться в медных локонах, знакомый родной запах просто выбивает почву из-под ног, и я разрываюсь надвое между беспокойством о ее состоянии и желанием разорвать в клочья опостылевшую рубашку, чтобы добраться до тела, коснуться меток.

— Ши…

— Закрой дверь, пожалуйста.

Она располагается в небольшом кресле у стены, кажется такой беззащитной и трогательной, что я, не раздумывая, выполняю тихую просьбу. Писк замка еще как-то проникает в затуманенный рассудок, а вот несколько шагов по комнате в памяти совершенно не откладываются, и через мгновение я уже слушаю ее тихий шепот, сидя на полу и положив голову на острые девчоночьи колени. Тонкие пальцы гладят мои волосы, перебирают завитки на затылке. Это настолько приятно, что хочется зажмуриться.

— Спасибо, — вдруг говорит Ши.

— За что?

— Ты пришел за мной.

— Разве могло быть иначе?

— Ключ был в ваших руках. Миссия выполнена. Вы спокойно могли улететь, ведь потери неизбежны, а миссия важнее одного человека.

— Фэд не бросает своих людей.

— Никогда?

— Никогда.

Поднимаю голову и ловлю ее взгляд. В нем много всего намешано. Странная тоска и боль, благодарность, жажда и непонятное мне сожаление. Чуть подрагивают губы, будто девчонка вот-вот заплачет.

— И я дорогих и любимых людей не бросаю, Ши. Я вообще никого не привык бросать в беде. Ясно тебе?

Она всхлипывает и трет щеку тыльной стороной ладони, прячет слезы, отворачивается, замыкается в себе. Мне кажется, что она готова вскочить и дать деру, но я перехватываю ее руки и отвожу от лица. Тяну на себя и заставляю положить горячие ладони мне на плечи. Рубашка совсем не спасает от обжигающей силы ее прикосновений.

Даю себе волю и пробираюсь под одежду, ощущаю пальцами слабую пульсацию меток, а Ши подается навстречу, выгибается и ластится, как кошка, тянется следом за руками, пытается поймать каждую крупицу ускользающей ласки.

Безумие. Абсолютное безумие!

Я совершенно на этой женщине помешан и жадно наблюдаю, как меняется ее лицо от каждого прикосновения, как темнеют серые глаза и приоткрывается чувственный рот, когда перестает хватать воздуха.

— Поцелуй… — слово вылетает, как пуля и разбивает вдребезги все мои убеждения.

В первый раз все смазалось, стерлось и перекрутилось. Мы едва ли могли насладиться прикосновениями, а сейчас я натурально млею от того, какие мягкие у нее губы, как дрожат руки, стоит только коснуться языком припухшей нижней губы. Она отвечает неловко, зажато, комкает рубашку с такой силой, что царапает меня даже через ткань.

Исступленно сцеловываю рваные вдохи, вытягиваю девчонку из кресла и меняюсь с ней местами. Тесновато, но Ши умещается на моих коленях идеально, будто создана, чтобы сидеть вот так. Ее ноги с силой сжимают мои бедра, а проворные пальцы уже хозяйничают под рубашкой, тянут в стороны. Ткань трещит, брызгами разлетаются горошины-пуговицы.

Обнимаю ее за талию и заставляю приподняться, чтобы избавить от штанов и белья. С досадой думаю, что совсем не таким должен быть второй раз этой отважной девочки-женщины, но она так смотрит и так кусает губы, что терпение лопается, как мыльный пузырь.

Наши поцелуи больше похожи на укусы диких зверей, мы терзаем друг друга до горькой крови на языках, до изнеможения и крупных бисерин пота, а когда Ши добирается до пряжки ремня, я рычу и толкаюсь навстречу ее неловкой ласке, как оголодавший, не в силах сдержать крупную дрожь.

Она уже готова, горит изнутри, сжимается до сладкой судороги, когда я проникаю внутрь двумя пальцами. Хочу подготовить ее, заласкать до изнеможения, не выпускать из постели сутками, но сейчас мы слишком истосковались по банальной близости, чтобы думать о долгих прелюдиях.

Она отбрасывает мою руку и приподнимается выше, устраивается удобнее и опускается вниз резко, без нежностей, будто хочет забыться, раствориться в подступающей волне искрящегося жара. Жаркое тело обволакивает меня, кровь вскипает в венах, несется испепеляющим потоком и бьет в голову раскаленной кувалдой.

Первый толчок выжимает из нее сдавленный крик.

Ши прикусывает костяшку указательного пальца и смотрит на меня из-под полуопущенных век, прячет горящий взгляд за веером ресниц. Стискиваю ладонями ее ягодицы и погружаюсь до упора, подкидываю бедра, а через секунду поднимаю девчонку, чтобы ворваться в гостеприимное тело снова.

Еще раз, до крика, до невыносимой сладости.

Горячая, отзывчивая.

Моя девочка.

Она запрокидывает голову, откидывается назад, в колыбель моих рук, позволяя брать себя так, как мне хочется, и я не отказываю себе в удовольствии. Испарина блестит на ее шее, грудь покачивается в такт каждому резкому толчку, а водопад раскаленной меди почти касается пола.

Срываюсь с цепи обезумевшим зверем, вколачиваюсь в нее, тяну на себя за стройные крепкие бедра, ловлю каждый протяжный стон и вскрик, прижимаю теснее и обхватываю губами горошину соска. Стоит только прикусить нежную плоть, как Ши изгибается ивовой ветвью и протяжно стонет, оставляет на моих плечах и руках глубокие царапины, а через мгновение я догоняю ее, судорожно толкаюсь в жаркое тело, наполняю до предела и давлюсь хрипом.

Тишину комнаты нарушает только наше рваное дыхание — одно на двоих и тихое невнятное бормотание Ши, когда она поднимается и упирается влажным лбом в мой лоб. Последние отголоски удовольствия пробегают по ее телу крупной дрожью, а руки смело оглаживают мои плечи и грудь, будто Ши хочет запомнить каждый изгиб и впадинку.

Втягиваю носом ее безупречный аромат и понимаю, что готов к новому заходу. Ши слабо ерзает, будто устраивается удобнее и сжимает меня с такой силой, что я прикусываю пульсирующую жилку на ее шее.

О, да, она готова! И такая же жадная до ласки, как и я.

Мы сталкиваемся взглядами и замираем на несколько секунд. Мне даже кажется, что Ши сейчас покраснеет и попросит отпустить, но она подается вперед и доверчиво кладет голову мне на плечо.

— Сегодня я сплю здесь, — бормочет тихонько, — не спорь.

Я и не собирался, детка.

Шиповник

Герант дает мне всего один совет: на кулганцев не пялиться. Не любят они этого человеческого «обычая» — рассматривать диковинку во все глаза, а иногда вообще принимают такое отношение за худшее из оскорблений. Но будь я проклята, если могу отвести взгляд от странных существ, похожих на грибы.

Все на этой планете кажется мне диковинным и достойным пристального внимания. Весь город кулганцев, весь их мир — колоссальная библиотека, в стенах которой они двигаются на гравитационных платформах. Перелетают от одного стеллажа к другому, теряются в бесконечных комнатах, где потолки прячутся в густом мраке, а воздух так одуряюще пахнет настоящей бумагой, хвоей и терпкой облепихой.

Книжные полки из темного, почти черного дерева кажутся бесконечными. Залы, освещенные сциловыми лампами, похожи на лабиринты из узких и широких переходов, балконов, приставных лесенок, платформ и каменных лестниц, которые выглядят древнее самой библиотеки.

Массивный кулганец, облаченный в тусклый бордовый балахон, невозмутимо управляет транспортной платформой.

Я стараюсь держаться подальше от края, придвигаюсь к Геранту и невольно касаюсь рукояти клинка.

Оружие оставляют при нас, что вызывает волну новых вопросов, но я стискиваю зубы и держу язык при себе.

Не ввязывайся в конфликт. Не спрашивай. Хороший воин должен узнать все, что нужно, наблюдая. Лишняя болтовня только лишает тебя концентрации.

Давлю нервный смешок и пытаюсь держаться за спиной двоедушника. Не хватало еще, чтобы из-за моего любопытства и невежества нас выпроводили с планеты к такой-то матери. И хмурый взгляд Фэда, который он то и дело бросает на меня не предвещает ничего хорошего.

Облажаюсь, и магистр сожрет меня живьем.

Платформа останавливается у небольшого балкона. Массивная дверь с вставками из разноцветного стекла ведет вглубь кабинета, и даже отсюда я чувствую густой пыльный дух и пряный запах старой кожи.

— Проходите, — гудит кулганец, и по его тону невозможно понять, взволнован он, злится или думает о том, как отправится на обед через пять минут. Что ни говори, а из этих грибов вышли бы хорошие шпионы. Кто вообще что-то сможет понять по их мимике или голосу?

Фэд идет первым. Голова высоко поднята, в каждом движении — звериная грация и уверенность в собственной силе, будто сами кулганцы — его гости. Черный строгий костюм немного прибился пылью, но никто не посмеет возразить, что таким — уставшим и разозленным — Фэд выглядит еще опаснее. Флоренс, его маленькая тень, идет за магистром шаг в шаг. Бардо с Герантом держатся немного в стороне, и я вижу, как капитан нервно оглаживает клинок и что-то втолковывает двоедушнику.

Я же вхожу в кабинет последней и стараюсь запомнить все, на что натолкнется взгляд.

Помещение точно используют для встреч с чужаками.

Здесь есть стол и кресла, которые кулганцам без надобности. Вдоль стен протянулись такие же книжные полки, как и снаружи. То же самое темное дерево, запах древних переплетов. Из некоторых томиков торчат разноцветные закладки. Так странно видеть, что кто-то все еще работает с настоящей бумагой. Вообще невероятно видеть такое количество настоящих книг в одном месте. Человечество давно перешло на инфопланшеты и стеклопластовые пластины, которые почти невозможно уничтожить, в то время как кулганцы бережно хранили настоящее сокровище.

— Присаживайтесь, — голос встретившего их кулганца выше, чем у их провожатого. Он весь выглядит иначе. Балахон из ярко-желтой ткани, испещренный непонятными символами и нашивками, а грибную «шляпку» украшают замысловатые рисунки-татуировки.

Женщина?

Предложением присесть никто не пользуется, а Фэд мягко подталкивает Флоренс вперед. Девушка на секунду теряется, но магистр что-то тихо говорит. Почти шепчет, склонившись к ее уху, и она шагает вперед, к столу. Крепко держит в руках невысокий черный бокс, аккуратно ставит его на стол и снимает блокировку, чтобы поднять крышку.

Кулганец смотрит на эти манипуляции без видимого интереса, а когда из бокса появляется Ключ, то черные глазки чуть-чуть округляются и мне кажется, что они вот-вот вывалятся на пол.

— Вы не обманули, — гудит он и подается вперед, чтобы лучше рассмотреть артефакт. — Он не накормлен. Мы чувствуем его голод.

— Я хочу знать, что это, — Фэд подходит к столу неслышно, как большой кот, становится рядом с Флоренс, и я отмечаю, что он намеренно или случайно отгораживает ее от кулганца, чей взгляд плавно скользил по Ключу, боксу, а затем и девушке.

— Вы знаете.

— Не все. Мне нужны подробности.

— Мы хотим исследовать.

Кулганец чуть отклоняется в сторону и вперивает взгляд в магистра, а тот скрещивает руки на груди и отвечает широкой улыбкой.

— Если это на самом деле то, что я думаю, то мы оставим Ключ у вас.

Гриб бормочет что-то неразборчивое и раскачивается в своей силовой подвеске, точно собирается радостно станцевать.

— Сделка?

— Сделка, — кивает Фэд. — С условием, что никто больше не получит доступ к этому артефакту.

— Мы гарантируем и сможем изолировать его, чтобы Ключ больше не «пел».

— Не пел?

— Присаживайтесь, — повторяет гриб свое безэмоциональное предложение, — ваши ноги не выдержат такой долгий разговор.

Герант

— Пожиратели звезд создали пространственные врата, — гудит кулганец, — их корабли были слишком велики для подпространства. Они рвали его.

— А врата позволяли им пройти из одной точки в другую мгновенно, — Бардо проигнорировал предложение сесть и теперь упрямо подпирал стену за спиной Ши.

— Верно, — в голосе кулганца скользит нечто, отдаленно напоминающее удовлетворение, будто правильный ответ для него слаще музыки. — Пожиратели не хотели калечить вселенную. Они могли подстроиться под ее законы.

— Как именно работают эти врата?

Флоренс вся обращается в слух, от нетерпения постукивает по полу носками сапог и замирает только под пристальным взглядом Фэда.

— Простите, — бормочет она смущенно и утыкается взглядом в стол.

Магистр выглядит так, будто мысленно приколачивает девчонку к полу, отчего та только сильнее съеживается и втягивает голову в плечи. Кажется даже, что он недоволен своей помощницей не из-за какого-то серьезного промаха, а просто по инерции. И зыркает из вредности и упрямства, а не от злости.

Что между ними творится?

— Не гневайся, Палач, — от этих слов Фэд вздрагивает всем телом, будто его ударили наотмашь. Лицо каменеет, превращаясь в непроницаемую маску, а губы сжимаются в тонкую нить. — Тот, кто ищет знаний ради знаний — достоин ответа. Тем более вопрос правильный.

Флоренс вскидывает голову и пытается зацепить его взгляд, но Фэд отступает назад, в тень.

Я впервые вижу подобное бегство в его исполнении. Ни насмешливой улыбки, ни лукавого блеска в карих глазах. Только боль и гнев, что окрасил щеки бледным румянцем.

— Две точки пространства и времени сливались в одну, позволяя кораблям прыгать из конца в конец галактики в считаные мгновения. Пожиратели строили врата повсюду, в тысячах систем, но уцелела только часть. И у врат было множество ключей, а один главенствовал над всеми.

— Мастер-ключ?

— Человеческое определение, — кулганец смещается так, чтобы все могли видеть скрытую до этого картину. Я не берусь рассуждать, из чего сделано полотно, но могу сказать точно — картина древняя. Возможно, такая же древняя, как и Великая библиотека. И хоть я всегда был равнодушен к таким вещам, но при одном только взгляде на полотно мне стало холодно, точно кто-то поигрался с системой кондиционирования. — Пожиратели называли его «ликоро юда». Тысячезвездный ключ. Или, как иногда зовем его мы…

— Пронзающий небо, — проговорил Фэд из своего теневого убежища. В тишине кабинета его голос походит на холодный шелк, скользящий по коже. Тяжело сглотнув, я смотрю на Ши и понимаю, что она чувствует все то же самое.

Зловещий морок, сгущающийся над нашими головами.

Какое-то смутное, неотвратимое бедствие, что клубится черным облаком, заслоняя собой будущее. Оно вот-вот должно накрыть каждого, кто посмел прилететь сюда.

Ворон внутри взволнованно ерзает, не может найти себе места и недовольно каркает, хочет вырваться на волю, но я не даю.

— Верно, — кулганец ничего не замечает и довольно раскачивается в своей силовой подвеске. — Он один открывает все существующие двери. Он — регалия давно ушедшего правителя Пожирателей. Была ли она утеряна? Или король оставил ее здесь сам? Неизвестно. Мы не знаем всех ответов.

— Камкери встретили нас на пути к библиотеке, — голос Ши звенит от напряжения. Тонкие пальцы сцеплены в замок и лежат на гладкой поверхности стола. Внешнее спокойствие — наносная шелуха, не более. Я вижу, чувствую всем телом, как тяжело ей сдерживать нервную дрожь. — Но не напали.

— Ключ почувствовали, — качнул шляпкой кулганец, — он хрупкий, сломается легко. Камкери нуждаются в Ключе, жаждут его заполучить.

— Этого допускать нельзя! — взволнованно заговорила Флоренс. — Очевидно же, зачем он им! Хотят добраться до всех тех планет, что еще не тронуты их заразой.

Девчонка стискивает зубы и смотрит на артефакт с такой ненавистью, что Ключ должен загореться на месте.

— Не по своей воле камкери потрошат другие миры.

В комнате повисает вязкая тишина. Флоренс открывает рот и тотчас его захлопывает, не в силах подобрать нужных слов. У всех на языке верится очевидный вопрос.

Он неоновыми буквами проступает в воздухе, вгрызается в сознание, жужжит в висках.

— Болезнь помутила сознание камкери, — кулганец чуть наклоняется вперед и прикрывает глаза, будто пытается выразить сожаление, — мы еще помним. Мы знаем, какими они были до того, как «бич» исковеркал их тела и рассудок. Изобретатели и исследователи, любопытные дети. Невыразимая потеря для вселенной. Болезнь лишила их многого, но, что страшнее всего — она сделала камкери уязвимыми. Кто-то дал им первый ключ от врат на их планете. И знания, куда идти дальше.

— Кто-то? — переспрашивает Бардо, — камкери всегда нападали на людей без поддержки. Своими силами.

— Чужое влияние очевидно. Камкери с радостью делились своими знаниями, но никогда не упоминали о ключе. Врата были не активны вплоть до полного уничтожения Абракша — их материнской планеты — болезнью, а к тому моменту разум камкери уже был исковеркан безумием. Ключ им в руки вложил кто-то другой. Третья сила.

— И вы не знаете, кто это.

— Не знаем. Но знаем, зачем оно посылает камкери в другие миры.

Фэд отлепляется от стены и шагает вперед, встречается взглядом с кулганцем и застывает в привычной позе: со скрещенными на груди руками.

— Зачем же?

— «Бич» не просто заражает планеты. Он их трансформирует в питательную среду. Кто бы ни дал камкери первый Ключ, а сделал он это с одной целью, — кулганец чуть-чуть поднимается в своей подвеске, и его глаза оказываются на одном уровне с глазами магистра. — Чтобы питаться.

Шиповник

Я погружаюсь в вязкий кисель. Перед глазами всплывают картины родного дома, куда я никогда не смогу вернуться. Уничтоженного прошлого, где теперь нет ничего, кроме красноватой пухлой массы. «Бич» не оставляет после себя ничего, кроме губки из тел.

Страшно даже не то, что камкери расползаются, как тараканы, разносят неведомую заразу и уничтожают все на своем пути. Так или иначе, а многие поступают так же: когда захватывают новые территории — нуждаются в пище, минералах, оружии и власти.

Любую расу можно уничтожить. Найти гнездо и вырвать корень проблемы.

Что останется от Заграйта, если вырвать с корнем Совет?

Сколько систем сгинут в неизвестности, когда единственный объединявший их узел поглотит хаос?

Рано или поздно «гнездо» камкери найдут и уничтожат, ведь безумие однажды должно подвести, сбить их с пути и привести к краху.

Куда сложнее сражаться с врагом, что остается в тени: незримый и безмолвный. С тенью, которая дает указания, открывает пути и поддерживает жажду уничтожать.

Что можно пообещать безумному народу в обмен на его помощь?

Власть? Исцеление? Новый дом?

Всю галактику? Или, возможно, неприкосновенность?

Или, может быть, и не было никаких обещаний. Неведомый враг и стал причиной, по которой великий народ исследователей превратился в свору бешеных падальщиков, готовых рвать на куски звезды и осквернять целые системы.

И как давно это чудовище — или чудовища — ждал?

Сколько он готовился к тому, чтобы начать кровавую жатву ради пропитания?

Кулганец еще что-то говорит, но я почти не различаю слова. Клубок вопросов нарастает, как снежный ком, я нуждаюсь в дополнительных объяснениях, в целостной картине.

Только одна мысль крутится и крутится, повторяется из раза в раз и не дает покоя. И если я сейчас же ее не озвучу, то сойду с ума.

— Фэд? — магистр смотрит на меня с раздражением, и я искренне жалею, что не могу передать ему свои подозрения мысленно, не подбирать слов, чтобы все объяснить. — Заказ ведь пришел от кого-то из Совета? Зачем кому-то там нужен универсальный ключ, который камкери так хотят найти?

Фэд хмурится, отчего карие глаза почти чернеют, превращаясь в остывшие угли, и я понимаю, что его одолевают точно такие же вопросы, как и меня. И все в этой комнате думают об одном и том же.

Даже Бардо выглядел удивительно собранным и мрачным. Готовым к худшему.

— Приказ приходит через Посредника, — медленно отвечает магистр, — гильдия никогда не имеет дело напрямую с Советом. Этот закон такой же древний, как и я сам, — мужчина кисло усмехается и кладет руки на стол. Пальцы пробегают по резной поверхности, вычерчивают хаотичные зигзаги.

Он о чем-то крепко думает, но мыслями делиться не торопится.

Напротив нетерпеливо ерзает Флоренс и только открывает рот, чтобы заговорить, как магистр поднимает руку и приказывает молчать.

— Зачем? — он перекатывает вопрос на языке, как лакомство. — У меня есть два предположения. Благородное и не очень? Какое озвучить первым?

— Давай начнем с плохих новостей, — Герант смотрит на мужчину исподлобья, с вызовом.

Ладонь двоедушника оглаживает сложенный дробовик, будто он ожидает нападения. Я вижу, как нервно бьется жилка на крепкой шее, как едва заметные капельки пота поблескивают на висках.

Он думает, что все случившееся — дело рук Фэда?

Но я не чувствую в нем лжи. Дозорных таким вещам обучают, Север всегда выступал за подобную подготовку. Скорее уж Фэд просто перережет горло врагу, чем будет играть в игры.

Но магистр слишком крепко связан с Советом. Любые подозрения имеют место быть.

Он улавливает настроение двоедушника безупречно, отступает на шаг назад и касается клинка. Такого же черного, как и его глаза.

— Я тебе не враг, — цедит сквозь стиснутые зубы, — не пытайся откусить кусок, который не в силах проглотить, вольный.

— Это твое решение лететь на Кулган, — говорит Бардо, — хоть ты и спас нас на Гулан-Дэ, откуда нам знать, что ты сам не замешан в делах Совета?

— Потому что если бы я хотел вас прикончить и забрать Ключ, то сразу бы отправился на Заграйт, а не прилетел сюда слушать древние сказочки о Пожирателях!

— Ты посылаешь нас в задницу галактики, а потом являешься весь такой в белом, спаситель хренов, чтобы лично контролировать ситуацию? Что, шлюхи на Заграйте закончились, что ты решил подышать свежим воздухом лично?

— Для меня большая часть спасать ваши бесполезные жопы.

— Магистр не бросает своих людей! — Флоренс внезапно вскакивает со своего места и вся ее хрупкость и смущение осыпаются на пол призрачной пылью. На нас смотрит уже не зашуганная девчонка, а разъяренная тигрица. Черные волосы змеями струятся по спине, а губы кривятся от злости и негодования. — Если ты не забыл, пилот, то правила гильдии требуют личного присутствия магистра в случае чрезвычайно ситуации!

— Хватит! — опускаю кулак на стол с таким грохотом, что все замолкают. — Мы прилетели сюда за знаниями, а не ради грызни. У нас нет времени на споры!

Фэд глубоко вдыхает и демонстративно отводит руку от оружия.

— «Хорошая» версия, что Совет Заграйта готовится к эвакуации. На планете есть транспортные врата Пожирателей. С универсальным Ключом открыть их не составит труда. И кулганцы могут нам в этом помочь. Я ведь прав?

Гриб раскачивается из стороны в сторону и одобрительно гудит.

— «Плохая» же версия в том, что…

Магистр сжимает пальцами переносицу и ведет рукой по волосам. На короткое мгновение из-под маски абсолютной уверенности проступает совершенно другое лицо.

Уставшее, бледное, отмеченное печатью тысячи горестей.

Мне не нужно ничего слышать, я знаю, что он не верит в «хороший» исход. Для этого существует миллион причин, о которых никто из нас никогда не узнает.

— Кто-то из Совета или вся эта дружная шайка повязаны с камкери и хотят передать Ключ им.

Из горла Бардо вырывается нервный смешок.

— Это же безумие! Ты себя слышишь?

— Я прекрасно себя слышу! — Фэд складывает ладони вместе, будто в молитве, и прикрывает глаза. — Давайте на секунду представим, что так и есть. Я даже допускаю мысль, что это может быть кто-то один. Я могу предположить, что этот человек безумен или даже, каким-то невероятным образом, заменен камкери.

— Фантастика, — бормочет Герант. — Заменен? Двойником? Насколько я знаю, каждый член Совета проходит медицинское обследование каждые три месяца. Чай там не молодые дядьки заседают — нужен уход и поддержка. Думаешь, что никто бы не заметил?

— Подкуп, — Фэд принялся загибать пальцы. — Шантаж. Убийство. Я сам этим занимался, Герант. «Палач», да? Кулганец очень верно вспомнил, как меня когда-то называли.

— Хорошо. Допустим, что эта невероятная теория — правда. Камкери принялись хозяйничать на окраинах галактики сколько? Лет восемьдесят назад? Поняли, что дело идет слишком медленно, незримый хозяин подгоняет, а толку — ноль. И решили внедрить в Совет своего «человека», чтобы ускорить процесс? И ни одна живая душа ничего не заподозрила?

— Никто в этой комнате не имеет дел с внутренней кухней Совета. Откуда ты знаешь, сколько убийств бело совершено «внутри» системы за последний год? Или хотя бы месяц?

— Это все белыми нитками шито, — отмахивается Герант, — никаких доказательств!

— Можем поспорить, что все сказанное — не моя больная фантазия.

— Хорошо, — я откидываюсь на спинку стула и не отвожу от магистра пристального взгляда. — Если все это правда, что ты предлагаешь?

— Кулганцы смогут заглушить Ключ. Чтобы он не…«пел». Так?

— Верно, — отвечает гриб. — Никто не сможет услышать его.

Фэд начинает расхаживать из угла в угол комнаты, отчего та кажется еще теснее.

— Хорошо! Вернемся на Заграйт. Сообщим Посреднику, что задание провалилось. Камкери не используют подпространство, но перехватить координаты прыжка, если знать как — не такая уж и сложная задача. Они узнают, куда мы отправились. Если хоть кто-то в Совете с ними связан…

— Предлагаешь изображать наживку?

— Есть другой план, как вытащить тварь на свет?

— Если эта тварь вообще существует, — парирую я.

Фэд только собирается открыть рот, чтобы продолжить спор, как в комнату вплывает еще один кулганец. Он что-то бормочет и булькает — ничего не разобрать.

Они оба смотрят на нас своими черными глазками, и я с трудом сглатываю кислую слюну.

Что-то случилось…

— Корабль Совета просит разрешения на посадку.

— Как интересно, — тянет Фэд. — Откуда же они могли узнать?

Фэд

Пульсация в висках не стихает ни на секунду. Я чувствую себя переполненной раскаленным сцилом бочкой, что может взорваться от любого неосторожного движения, и шум транспортной платформы только усиливает постукивание в черепе. Вокруг царит невыносимая духота, и едкий сладковатый цветочный запах врывается в ноздри.

Енот прячется в моем нутре и взволнованно вертит головой. Не выносит этот комок шерсти темноту и громкие звуки — сразу поджимает короткий хвост и прячется. Хрен с ним, потерпит. Не до него сейчас, совершенно.

Перебираю в голове имена членов Совета, прокручиваю мысленно их образы, верчу так и эдак, выуживаю из памяти самые гадкие, непристойные и темные куски биографии этого сборища властных стариков. Я помню все, что когда-либо увидел и услышал — о чем частенько жалею — но отец не перестает восхищаться модификацией памяти, что я пережил в восемь лет.

Кто мог пасть жертвой камкери?

Лорзэ? Старый лис всегда отличался богатой фантазией и обширными связями. В последнее время его в Совете не видно и не слышно: ушел в тень и оттуда дергает за ниточки, что на него непохоже. Лорзэ получает истинное наслаждение, наблюдая за грызней в Совете.

Исправно проходит обследования, в свои сто тридцать четыре года еще способен на подвиги.

Но Лорзэ — романтик. В душе он — отчаянный пират и путешественник. Старик скорее встретит смерть с клинком в руке, чем прячась среди звезд, как последняя крыса.

Альдегир?

От одного только воспоминания передергивает. Отбитый наглухо маньяк, что исправно заведует Пыточной вот уже тридцать лет. Дознаватель до мозга костей. Его лучшие друзья — скальпель, щипцы и раскаленный сцил. Альдегир, нарушая все правила, не пользуется услугами Посредника. Это ниже его достоинства.

Перебираю имя за именем. А в голове настойчиво колотится мысль об отце.

Мне стоит подозревать его в первую очередь, но что-то в душе противится, а енот злобно ворчит и забивается в самый дальний угол нутра. Любит старика.

В этом мы с ним совсем не похожи.

Мы подходим к транспортной платформе, и я замираю на самом краю, над пропастью. Это место впитывается в меня, въедается под кожу, и где-то на задворках памяти откладываются и сухой воздух, и сладковатый запах, и узор крохотных трещин под сапогами.

— Чей именно это корабль? — кулганцы помогают всем устроиться на транспортной платформе и уже через минуту мы вспарываем густой библиотечный воздух и несемся по извилистым коридорам в неизвестность.

Я замираю у высоких перил, плавно покачиваюсь, когда платформа вписывается в повороты и выкручивает зигзаги. Спина настолько напряжена, что кажется мне куском камня. Сзади медленно подкрадывается Флоренс и замирает у правого плеча, так близко, что я чувствую запах ее духов.

«Ирисы и лимонник», — услужливо подсказывает память.

Иди-ка ты нахер, долбаная модификация.

Отключить бы тебя…

Закатываю глаза и чуть отхожу в сторону, а Флоренс упрямо тянется за мной и занимает место ровно там же, где и до этого. Вечно ей нужно тереться поблизости!

Несносная птица.

Склоняюсь к ее уху. Приходится, потому что из-за шума движков нужно орать на всю платформу, а у меня нет никакого желания напрягать голос, особенно сейчас.

Флоренс ниже меня на полторы головы, она цепляется руками за поручни, потому что чувствует, как расстояние между нами неумолимо сокращается, нервно облизывает губы и сжимается, как взведенная пружина.

— Два шага назад, Флоренс, — шиплю сквозь стиснутые зубы, а девчонка резко бледнеет. — Я не буду повторять.

Она выполняет приказ безупречно.

Только красные пятна на бледных щеках выдают бурю, бушующую под этой хрупкой оболочкой из смирения.

У нас уговор, Канарейка. Не говори, что я тебя не предупреждал.

— С Саджей ты такую же сделку заключишь?

Голос сестры в моей голове звучит насмешливо. Память услужливо воспроизводит его, вплоть до мельчайших оттенков и интонаций, как если бы Аврора объявилась передо мной.

Стоит, скрестив руки на груди, смотрит, как на нашкодившего ребенка. С ней я частенько забываю, кто первый родился.

Раздраженно морщусь и хочу отмахнуться, но голос настойчиво пробирается под кожу, ввинчивается в уши и кроваво-красной пылью оседает в нутре:

— Ты играешь с судьбой в опасные игры.

— Я Саджу ни о чем не просил.

— Ты лжец, Фэд. Саджа всегда дает нам то, чего мы заслуживаем, а ты отталкиваешь ее дар.

— Потому что он мне не нужен.

— Когда богиня отнимет свой подарок — ты будешь жалеть!

Ах, Аврора, яростная поборница всего, что связано с двоедушниками. Никто бы не смог поспорить — она желала мне счастья. Но уже слишком поздно. Подарок Саджи откровенно запоздал, а мальчик, мечтавший не быть один — вырос.

— Жду не дождусь, когда же это случится.

Голос замолкает, мир возвращается в привычную форму. Я понимаю, что прошла всего секунда или две, а мимо все еще проносятся стеллажи библиотеки. Флоренс послушно держит дистанцию, но я вижу, как подрагивают ее плечи.

Или может это просто иллюзия из-за вибрации платформы?

Кулганец не отвечает на вопрос, и я уже хочу повторить, как гриб чуть поворачивается и смотриn в упор своими черными глазками.

— Это боевое судно класса «Потрошитель», — тянет он. — Наши сканеры показывают, что на борту не меньше десятка человек.

— Они готовятся к нападению, — Бардо цепляется за поручни и напряженно всматривается в темноту. Единственный островок света — сама платформа, а вокруг нее — непроницаемый клубящийся мрак. Чувство тревоги накрывает всех плотным покрывалом, время растягивается, как жевательная резинка и за гулом движков слышно, как проверяются пушки и клинки.

— Я сразу предупреждаю, — повышаю голос, отчего он перекатывается в воздухе грозовыми раскатами, — если вступим в бой, то предстанем перед Советом, как преступники.

Из груди Геранта вырывается сдавленный смешок. Вольный вообще выглядит слишком расслабленным, хотя обычно рвет и мечет, если что-то идет не по плану.

— Мы стали преступниками, как только прилетели сюда, не выполнив приказ Посредника, — он поймал мой взгляд и ответил широкой улыбкой, почти оскалом. — Или в тот момент, когда ты сообщил нам, что именно за груз мы везем. И если все, что ты там в кабинете наговорил — правда, то прилетели эти ребята за Ключом. И нам никак нельзя его отдавать.

— Ключ нужно уничтожить, — вдруг выдает Ши, и все взгляды устремляются к ней.

Очаровательно. Но кулганцы скорее глотки нам перегрызут, чем позволят разломать такое сокровище.

— Нет, — гриб взволнованно раскачивается в своей подвеске. Вот-вот начнет театрально вздыхать и заламывать руки. — Договоренность была иной. Мы можем изучать Ключ. Заставить его замолчать. Спрятать его. Никто никогда не найдет.

— Откуда такая уверенность? — Ши упрямо вскидывает подбородок, несколько огненных прядей взлетают вверх, как языки пламени, а в серых глазах читается такая отчаянная решимость, что я понимаю: девчонка будет настаивать до хрипоты. — Если магистр прав и кто-то в Совете работает на камкери, то они уже растрезвонили, где мы есть. Это вопрос времени, когда к вам придут за Ключом. Не сейчас, так через несколько недель или месяцев!

— Кулган богат естественными туннелями. Ключ будет спрятан.

— Кулган разберут по камешкам, как только станет ясно, где искать!

— Не смогут, — Флоренс заправляет за ухо темную прядь и смотрит на Ши исподлобья, будто оценивает. — Соглашения о ненападении. Торговля знаниями и технологиями прочно завязана на этой планете, а расшифровать большую часть данных могут только хозяева.

— Ой, я вас прошу! Кто будет соблюдать соглашения, когда выяснится, что кулганцы укрывали преступников? Какое вообще будет иметь значение Кулган, если Ключ попадет в лапы камкери? Достаточно просто наплевать на все и забрать его силой, — девчонка сжимает руки в кулаки. — И отдать чудовищам.

— Ключ может быть полезен, — гудит гриб. — Он может переломить ход войны. Открыть врата к миру камкери, дать людям возможность вырвать врага с корнем. Камкери — саранча. Их не остановит уничтожение Ключа. Пусть и медленно, но они будут продвигаться по галактике, трансформируя одну планету за другой.

— Это можно сделать и через подпространство.

— Если известны координаты выхода, а людям они неизвестны. Мир камкери давно стал страшной сказкой. Мифом, как вы говорите. Его местоположение утрачено, а Ключ может подсказать путь. Нужно только заставить его говорить.

У Ши явно заканчиваются аргументы, но ее идея с уничтожением откликается в душе приятным теплом «правильности». Ключ действительно стоит уничтожить.

Но кулганец дело говорит. Невозможно оставить за спиной такую силу, как камкери. Жить и ждать, что однажды они найдут способ добраться до Заграйта. До самых дальних границ галактики.

Думать о том, что голодное нечто вот-вот начнет проглатывать один мир за другим.

— Корабль получил от нас разрешение на посадку, — сообщает кулганец.

— Это наш шанс выбить информацию, — проверяю пистолет и то, как клинок ложится в ладонь. Черное лезвие тускло поблескивает в свете транспортной платформы, по поверхности бежит вязь из маково-красных зигзагов. — Если на борту боевой отряд, то это десять-двенадцать вооруженных человек. Посредник не упустит возможности присутствовать лично, но не стоит радоваться заранее. Он хорошо подготовлен, серьезно вооружен и вышибет мозги любому, кто окажется в поле зрения и решится напасть. Можете прикончить всех, кроме него, чтобы не путались под ногами.

Показываю им фотографию Посредника, сохраненную в инфобраслете. Над рукой повисает голографическое изображение, чуть дерганое и помигивающее, но достаточно четкое.

Совершенно безликий мужик. Высокий, худощавый, сероглазый, без интересных черт. Такой пройдет мимо вас по улице и не оставит в памяти ничего, кроме размытой тени. И вы никогда не узнаете, что он — ключевое звено, связывавшее Совет с наемниками, убийцами и звездной гильдией. Посредники не набирались из обычных людей — их выращивают и модифицируют. Избавляют от возможности чувствовать боль, нужды в пище и воде, делают преданными хозяину, но у любого механизма, созданного в пробирке или собранного из металла и сцила, есть уязвимые места.

Только бы добраться до него.

Когда транспортная платформа останавливается, мы оказываемся в широком коридоре, где не видно ни одной книги. Гладкие стены тянутся в темноту над головой, поблескивают золотистой глазурью и притягивают взгляд мелкими узорами, покрывающими их от пола до бесконечности.

Кулганское письмо. Это коридор исторической хроники, где грибочки записывают историю своей расы и Кулгана.

Кулганец подводит нас к тяжелой угольно-черной двери и ждет, пока сканер определит, что он не враг и может пройти внутрь.

Там оказывается просторное помещение с такими же золотистыми стенами, что и в коридоре. По периметру установлены голографические экраны, оборудование для управления погрузчиками и грузовыми воротами. За стеклом впереди хорошо видны посадочная площадка и темное пятно боевого корабля. Ламп внутри достаточно — все, как на ладони, но из-за защитных полей корабль расплывается и колеблется, как тень на поверхности воды. Еще три кулганца поворачиваются к нам и тотчас возвращаются к своим делам, стоит только нашему провожатому что-то низко прогудеть.

— К площадке подходят еще два коридора, — говорит он. — Я открою для вас проходы и закрою их за вами. Мы не можем рисковать своей безопасностью.

— Меня это устраивает, — клинок оказывается в моей руке. Пистолет я доставать не спешу. — Бардо! Идешь со мной. Герант, Ши и Флоренс обойдут с другой стороны.

— Но, магистр! — Флоренс не может сдержать возмущение, но затихает и опускает взгляд, когда я нависаю над ней, вытянувшись в полный рост.

— Ты идешь с Герантом и Ши. Выполняй!

— Слушаюсь, — цедит она и достает пистолет.

— Минуточку…

Ши замирает у одного из экранов и впивается в изображение. Я вижу, как она бледнеет, стискивает зубы и тяжело выдыхает. Эмоций на лице девчонки слишком много, чтобы выделить что-то одно.

— Буря! — рявкает Ши и едва сдерживается, чтобы не пальнуть прямо в голограмму.

Буря

Отчаянье — худший из грехов. Оно делает нас слабыми и уязвимыми, податливыми, как пластилин. Мы теряем ориентиры и сомневаемся в собственных силах, чем ставим под сомнение выбор Саджи.

Богиня справедливости никогда не дает невыносимых испытаний.

Отец всегда так говорит.

Говорил…

В горле сухо и солоно, а в крови юркими пузырьками растекается вязкий раскаленный адреналин. Меня корежит от желания вырваться из стального нутра «Потрошителя» и броситься в бой.

Найти Ши, ведь я знаю, что эта камкеритская шлюха здесь, на Кулгане.

Подлая, мерзкая тварь! Когда отец только привел ее в дом, я знал, чувствовал, что сучке нельзя доверять. Большие серые глаза смотрели на меня снизу-вверх, а я молча кипел, сжимал и разжимал кулаки, слушал, смотрел, как отец показывает ей дом.

Будто она одна из нас, а не выблядок, рожденный от противоестественного союза с врагом!

Таких стоило топить после первого же крика, а еще лучше — вырезать из утробы и сжигать на костре. Порченая, дурная кровь! И она одним своим присутствием пачкала наш дом, оставляла на пестрых подушках свой запах, везде отсвечивала кровавой шевелюрой.

Втерлась в доверие, пробралась в личную охрану отца.

Пробралась бы и в его койку, но Глава оказался умнее.

Я верил, что морок рано или поздно спадет. Не может же взрослый, разумный человек быть настолько ослепленным этой замухрышкой!

Разве ты не видел, отец?! Не замечал, что стал мягкой глиной в грязных пальцах прирожденной лгуньи, мечтавшей занять место подле тебя?

Слава Садже, что сука не понесла ребенка, но я видел, какими глазами она смотрела на тебя, отец.

Голодными. Полными жажды.

Слепой старый дурак. Саджа избавила тебя от позора — она действительно справедлива. И какая горькая ирония, что именно болезнь камкери подкосила самого ярого их защитника.

И что же в итоге?

Все оказалось до банальности просто! Сука сразу же бросила меня, чтобы примкнуть к такой же шайке преступников и выродков! Двоедушник и убогий пилотишка ей оказались важнее прямых приказов. Какая-то слепая девка заставила ее пойти против меня, ее хозяина!

И это та самая хваленая преданность, которой шлюшка так гордилась? Это то самое желание служить семье отца до самой смерти? Где она была, когда меня выкинули из Совета, как паршивую собаку?! Где она была, когда мир вокруг медленно разрушался?!

Начала новую жизнь…

Устроилась в гильдию и в ус не дула! Даже не удосужилась выяснить, как там поживает сын ее любимого хозяина!

Если бы не Посредник и его заманчивое предложение…

Разминаю затекшую шею, пытаюсь угомонить колотящееся сердце, но оно то и дело пропускает удары, а перед глазами мелькают картинки изувеченного тела бывшей подчиненной отца.

Я буду рвать ее, пока Ши не охрипнет от крика. Душить, пока серые глаза не поблекнут, пока краска не сойдет с ее лица.

Подожду немного и буду рвать снова, пока сука не подохнет в корчах.

Раз она так любила отца, то я воссоединю их в чертогах Саджи.

Когда корабль опускается на круглую площадку в закрытом ангаре, я уже чувствую, что ловушка вот-вот захлопнется. Во взгляде Посредника я читаю понимание. Этот странный человек, как никто другой, в курсе, что ни магистр, ни ублюдский двоедушник не сдадутся без боя. Когда они не вернулись на Заграйт в положенное время, он без колебаний вынес приговор.

Они ослушались, пожелали разгадать секрет, не предназначенный для чужаков, а значит пошли против всего Совета.

Когда Посредник приказывает вам прыгнуть, то вы не спрашиваете зачем, вы уточняете, как высоко.

Его воля — это воля Совета. И чем ближе я буду к нему — тем лучше. Все эти напыщенные старики, не пожелавшие принимать меня, еще расплатятся за такую ошибку. Когда камкери придут собирать свою кровавую дань, я буду в безопасности, буду наблюдать, как они мучаются и молят о спасении!

Посредник раздает последние приказы, а мне не терпится рвануть в бой. Я готов, как никогда, едва могу дышать из-за распирающего горла ликования. Внутренности горят огнем, плавятся под кожей и бросают меня в настоящий ад, откуда может вывести только кровь врага на моем лице.

Когда трап опускается, мы оказываемся в кромешной темноте — осязаемой и липкой, как патока.

Я слышу шаги. Не топот боевого отряда, который ничего не боится, давно вооружен «ночными» очками и организованно покидает корабль, а тихое, крадущееся скольжение мягких сапог.

Касаюсь виска, и тонкая плена растягивается перед лицом, позволяя рассмотреть очертания ближайших предметов. Чуть-чуть подкрутить — и вот уже ангар виден, как на ладони. Серебристо-серый, будто облитый лунным светом. Вокруг громоздятся стеклопластовые ящики, высокие контейнеры, крохотные черные боксы, в которых обычно перевозят древние кулганские книги.

Наверняка трусоватые кулганцы спрячутся за стальными дверями, но против сциловой взрывчатки не устояла еще ни одна преграда. Их подземный улей вскроют и выпотрошат до основания. Укрывательство преступников, нарушивших условия соглашения с Советом, развязывает Посреднику руки.

Осталось только выжечь этот грибник и найти Ключ.

Я не успеваю как следует осмотреться — внимание привлекает зыбкая черная тень, скользящая точно по направлению к кораблю. Прищуриваюсь, подкручиваю «очки», чтобы лучше рассмотреть того идиота, что решил выйти на бой против целого отряда с пушками, и чуть не роняю челюсть. Когда вижу, что передо мной Фэд, магистр гильдии.

Псих даже не пытается прятаться, идет вперед, с оружием в руке и такой усмешкой на губах, что вдоль позвоночника ползет противный липкий холодок.

Он выше, чем я представлял, шире в плечах, мощнее. Черные волосы небрежно взъерошены и прикрывают глаза. Рука держит клинок так, будто магистр с ним родился, острие едва заметно покачивается из стороны в сторону, выписывает в воздухе затейливые зигзаги.

И взгляд магистра останавливается на мне. Бьет в живот и скручивает внутренности горячими узлами. Я будто смотрю в глаза разъяренного животного, пришедшего разорвать мне горло, тяжело сглатываю и понимаю, что не могу пошевелиться.

Наваждение какое-то!

Один из бойцов отряда поднимает винтовку, что-то кричит, но я не разбираю слов. Поворачиваюсь, чтобы отдать приказ стрелять, но ослепительная красная вспышка бьет по глазам и заставляет подавиться криком, а когда зрение возвращается, то я вижу, как парень с винтовкой оседает на пол дымящейся кучей мяса и пластика.

Бойцы укрывается за ближайшими контейнерами, по личной связи отдаются быстрые приказы. Готовятся две самонаводящиеся бомбы, способные разворотить к хренам любые двери, какие только кулганцы захотят поставить на нашем пути.

Фэд пропадает из поля зрения: просто испаряется, как какой-нибудь призрак. Не провалился же он сквозь пол, в самом деле! Отвлек людей, всего на мгновение, а уже один труп. Нужно быстрее пробраться внутрь и найти Ключ, пока этот больной ублюдок не выкинул что-то такое же безумное.

Укрывшись в стороне от отряда, я пытаюсь слиться с окружением, но смысла в этом ноль, если Ши и ее свора обзавелись ночным видением. Обшариваю взглядом каждый доступный уголок, но ничего не вижу. Будто все замерло, затихло перед новым ударом.

Именно я первым коснусь Ключа!

Я преподнесу его Посреднику, а не кто-то из его безликих болванчиков.

Вижу в сотне футов впереди дверь. Наверняка она заблокирована, как и другая, но не зря же я прихватил с корабля парочку бомб. Пока отряд будет отвлекать на себя врагов, я расчищу путь!

Но стоит только сделать шаг из укрытия, как за спиной громыхает взрыв и воздух рвут крики и отрывистые команды. Кидаю взгляд назад всего на мгновение, чтобы оценить обстановку, а когда поворачиваюсь к двери, в лицо мне уже летит знакомый кулак. Только чудом избегаю удара, пригибаюсь и откатываюсь в сторону.

В дюйме от головы в пол врезается сциловое острие. Бью наотмашь, вслепую и вскакиваю на ноги, чтобы встретить камкеритскую суку лицом к лицу.

Ши теперь совсем другая.

Разъяренная кошка. В глазах — ни капли жалости. Шаги плавные, скользящие, будто тварь ступает по воде.

Выпад — стремительный и хлесткий — клинок царапает броню на плече, высекает искры. Тонкие губы растягиваются в хищном оскале, а черты лица заостряются так сильно, что сейчас Ши как никогда похожа на своего камкеритского отца. Безумная дикарка, готовая проливать кровь.

— Север в могиле переворачивается, Буря, — шипит она сквозь сжатые зубы. — Что ты делаешь? Ты совершенно не понимаешь, к чему приведут планы Совета?

— О, я прекрасно понимаю, маленькая сука! — описываю широкую дугу, бью размашисто, с ненавистью, вкладываюсь в каждый удар так, что Ши дрожит, пытаясь отразить клинок. — Это ты забыла, где твое место!

Взмах, и лезвие рассекает куртку и узкое запястье, но девка даже не вскрикивает и клинок не опускает. Пружинит на чуть согнутых ногах, не отводит взгляд, прожигает в броне невидимые дыры.

Почему она не кричит? Разве ей не больно? Я буду кромсать ее, пока из горла не начнут литься вой и мольбы!

Но вначале — найду Ключ.

Выхватываю из сумки на поясе два крошечных красных шарика, сжимаю, что есть сил, пока они не начинают светиться, и швыряю в сторону двери.

Ши рвется ко мне, метит в горло, но я уворачиваюсь и прижимаюсь к земле, когда громкий хлопок взрыва прокатывается над головой. Скрежет металла болезненно бьет по ушам.

Девка чуть шатается, теряет равновесие всего на секунду, но этого достаточно, чтобы подсечь ее и повалить на землю. Мой клинок в дюйме от ее горла, сладость победы бьет в голову.

— Вот и все!

Лезвие вжимается в горло, тяжелая красная капля стекает вниз, за ворот куртки, а Ши хрипит и тянется к оброненному оружию.

Слишком поздно, сука!

Резкая боль в боку рассекает мир пополам и топит его в красном болезненном мареве. Из горла рвется сдавленный вой, и я заваливаюсь в сторону, с трудом поднимаюсь на ноги и вижу вторую девчонку, которую раньше не заметил.

Зажимая широкий порез, несусь к двери, на ходу вытаскивая еще один красный шарик.

Он взорвется за спиной ровно через три секунды, даст мне фору.

Фора! Это все, что нужно.

***

Центр наблюдения в дыму, но я быстро нахожу одного из кулганцев, что все еще в сознании.

— Отведи меня к Ключу! — рявкаю так, что горло сводит судорогой. — Немедленно!

— Мы отказываемся…

Один крошечный укол, и кулганец заходится дрожью и ревет от боли. Трясется в своей силовой подвеске и тянется к поврежденному глазу, но я быстро пресекаю все попытки коснуться раны и покачиваю острие так, чтобы гриб не терял его из виду.

— Веди сейчас! Или я оставлю тебя слепым и глухим, а потом выпотрошу.

Кулганец что-то булькает и судорожно изгибается в моих руках, мягкое тело идет волнами, шкура под шляпкой вспучивается и стремительно наливается чернильной синевой.

Его тело обмякает всего за мгновение, а я тупо смотрю в одну точку и не могу понять, что происходит.

Он убил себя? Вот так просто?

Нет времени выяснять!

Выход из комнаты всего один, ведущий в длинный, плохо освещенный коридор, а дальше тупик и транспортные платформы. Выбираю ближайшую и набираю команду активации. Дома мы пользуемся…пользовались такими же механизмами, купленными отцом у кулганцев, так что я помню, что и куда нажимать даже без знания языка. Выбираю последний маршрут.

Пальцем в небо, но времени мало, а грибочки, судя по всему, скорее примут смерть, чем будут отвечать на вопросы.

Когда платформа поднимается вверх, я слышу окрик, но не оборачиваюсь. Даже если мир рухнет в пропасть, моя единственная цель — найти Ключ.

Шиповник

Флоренс увязалась за мной следом, и я, признаться честно, благодарна. Встреча с Бурей подкосила ноги и выбила из колеи, обрушила на плечи груз вины и ответственности.

Это все я.

Не уследила.

Север доверил мне сына, а я отвернулась. Занялась собой, хотела начать новую жизнь, а ведь ему, возможно, была нужна моя поддержка.

Внутренний голос было со мной категорически не согласен. Он зудел где-то там, в дальнем уголке черепной коробки, и тихо хихикал:

— Но ведь он сам дал тебе вольную. Ты не могла даже близко подойти к особняку! Приказ стрелять на поражение, разве забыла? Он — избалованный мальчишка, которого ты постоянно вытаскивала из неприятностей. Не обманывайся. Каждый на том месте, которое выбрал сам. И Буря выбрал предательство! Себя, своего долга, как человека, своего отца, своих людей.

— Его могли заставить. Шантаж или обман. Или угрозы.

— Ты сама в это не веришь.

Флоренс шагает быстро и бесшумно, как кошка. Замирает только у платформ, отмечает, что одной нет, но не останавливается, а ищет взглядом панель управления и что-то быстро на ней набирает. Неужели запомнила действия кулганца?

Мысли в голове тяжелые и горячие, они сталкиваются друг с другом, звенят, шуршат и кричат наперебой, пытаясь привлечь мое внимание.

Стоило бы подождать Геранта и остальных, но понимаю, что Буря — мое личное дело и ответственность.

И я должна принять последствия, как сделал бы Север на моем месте.

— Пойдем, Ши!

Ишь ты, какая грозная! Совсем не тот нежный цветочек, что теряется от каждого взгляда магистра и трусливо прячет голову в плечи. Щеки порозовели, в глазах огонь, а в каждом движении — беспокойный порыв. Она вскакивает на платформу стремительно, сжимает поручни с такой силой, что белеют костяшки, и мы рвемся в темноту, вдоль бесконечных книжных полок.

Сердце колотится о ребра, хочет вырваться из костяной клетки, и мне приходится вдохнуть поглубже, чтобы успокоить расшатанные нервы. В голове полнейший кавардак, и единственная точка опоры — револьвер на поясе и клинок в руке.

Что, если мы опоздаем?

Нет, нельзя об этом думать сейчас! Страх убивает, он — отец всех сомнений и слабостей. Моя рука должна быть твердой, когда я столкнусь с врагом лицом к лицу.

— Ты хорошо его знаешь? — вдруг спрашивает Флоренс.

— Я была капитаном личной охраны его отца.

— Почти что семейные разборки, — девчонка невесело усмехается, а в глубине зрачков клубится плотный мрак и сотня вопросов.

— Можно и так сказать, — смотрю на нее сверху вниз, — если прижмешь его, то не убивай. Это мое дело.

— Как скажешь, — Флоренс пожимает плечами и прищуривается, что-то рассматривая впереди. — Но если он начнет палить, то я пристрелю его без размышлений.

У нее даже голос изменился. Стал чуть ниже и глубже, чем тогда в кабинете: из него пропала девчачья ломкость и высота, а на поверхности показались уверенность и колючий холод.

Я — чужак. Флоренс не доверяет мне, а после слов о «семейных разборках» может даже подозревать в сговоре.

Она пошла за мной не из желания помочь! Вот оно что.

Стоит девчонке почувствовать хотя бы малейший намек на ложь, как я останусь лежать посреди коридора с пулей в затылке.

Осознание бьет меня по лицу раскаленной тяжелой ладонью, и я не могу сдержать кривую усмешку.

Достойного напарника Фэд воспитывает. Под стать себе.

Платформа дергается и замирает на месте, аккурат у коридора, ведущего в кабинет. Я все еще надеюсь, что после нашего ухода Ключ перенесли и спрятали, но тихий истеричный смех, доносящийся из-за двери, говорит об обратном. Жестом указываю на панель справа и отстегиваю револьвер, взвожу курок, и щелчок в тишине кажется оглушительным.

Мне нужна всего пара секунд, не больше. Возможность вскинуть руку и нажать на спусковой крючок.

Облизываю пересохшие губы и киваю, когда Флоренс заносит ладонь, чтобы ударить по стеклопластовому прямоугольнику.

За дверью что-то грохочет, а через мгновение я слышу знакомый писк.

— Назад!

Флоренс слишком близко — не успевает среагировать. Дверь мнется и раскрывается, как цветок, разлетается в стороны острыми осколками, вспарывает рубашку и жилет, обдает лицо колючими раскаленными брызгами. Отлетаю назад и прикладываюсь со всей дури об поручни платформы.

Мне кажется, что они гнутся от натуги, а ребра трещат и хрустят, выбивая из горла болезненный вопль. Падаю плашмя, лицом вниз, хватаю губами раскаленный воздух, а когда пытаюсь приподняться, то что-то тяжелое давит на шею, пригибая к земле. Я почти впечатываюсь в пол, без малейшей возможности пошевелиться и при этом не лишиться головы.

— Зря ты не носишь броню, Ши, — голос Бури искаженный и охрипший. Он надсадно кашляет, но крепко стоит на ногах.

Щелчок.

Курок на его револьвере взведен.

Краем глаза я вижу рядом Флоренс. Неподвижную и обмякшую.

— Как думаешь, три пули достаточно, чтобы убить такую мелкую сучку?

— Не…смей…

— Или что?

Он переворачивает меня рывком, отбрасывает в сторону клинок и огнестрел и фиксирует мои руки над головой. Буря тяжелый, а в голове все еще гудит от взрыва. Мир перед глазами отчаянно вращается, перекручивается и сжимается до состояния взведенной пружины.

— Открой-ка рот, шлюха, — шипит Буря.

Дуло револьвера смотрит точно мне в лицо. Я чувствую запах сциловой смазки и стали: он оседает на языке вместе с пылью и гарью.

Подчиняюсь приказу, а Буря чуть не вышибает мне стволом револьвера зубы, проталкивая его глубоко в горло. Давлюсь кашлем, отчего боль в ребрах прошивает меня до самой поясницы и скручивает в тугой узел, выжимает злые слезы и глухие проклятья.

— А Ключик-то у меня, — свободной рукой Буря машет перед моими глазами артефактом. Его взгляд наливается каким-то хищным, диким блеском, и острие Ключа упирается мне в шею. Надавливает сильнее, прорывая преграду кожи, обмакивает наконечник в теплую кровь. Ничего не чувствую и почти ничего не вижу, все тело — обломок камня, покрытый сеткой мелких трещин.

Артефакт весь в крови, и мне кажется, что я слышу его голос.

Далекий, неразборчивый шепот.

Он похож на легкое шуршание листвы под ногами, когда прогуливаешься осенью по забытым тропинкам.

Так мог бы разговаривать лес, если бы знал человеческий язык.

Враг…

Враг нашел нас…

Что-то тяжелое и холодное капает на щеку, а лицо Бури неуловимо меняется. Он смотрит на артефакт, как на ядовитую змею, но не в силах разжать пальцы и отбросить его прочь. Ключ медленно покрывается непроницаемой чернотой, которая собирается и стекает вниз, по запястью Бури и дальше. Чернота булькает, оплетает наши тела, мешает отлепиться друг от друга. Тонкие усики-щупальца пеленают и лежащую рядом Флоренс.

Хочу кричать, выть от ужаса и биться, как в последний раз, но странный, шелестящий голос настойчиво врывается в голову и крошит мысли в пыль, мешает сосредоточиться.

Враг нашел нас…

Мне кажется, что я проваливаюсь в яму без дна, тону и не могу нащупать опору. Бури уже не видно, он весь оплетен чернотой и даже не шевелится.

Парализованный.

Уничтоженный страхом.

Когда мрак подбирается к глазам и ушам, мне кажется, что я слышу вдалеке чей-то крик. Будто кто-то зовет меня по имени и просит не уходить, но шелест сильнее.

Нет вокруг ничего, кроме тьмы.

И она с радостью принимает нас.

Content

Саверен Рэйв Шиповник и Ворон