Э. Дж. Пирс

Дорогая миссис Бёрд…

Лондон, январь 1941

Глава 1

Объявление в газете

Когда я увидела это объявление в газете, то подумала, что лопну от радости. День выдался хороший, несмотря на то, что Люфтваффе достали всех, не давая прийти на работу вовремя, а еще мне удалось заполучить луковку, что пришлась очень кстати для рагу. Но прочтя объявление, мне прямо-таки хотелось прыгать от счастья.

ВАКАНТНЫЕ ПОЗИЦИИ

МЛАДШАЯ НАБОРЩИЦА

Издательский дом «Лондон Ивнинг Кроникл» ищет внештатную младшую наборщицу. Требования: компетентность, желание и готовность работать, скорость печати 60 слов/мин, или 110/мин. при стенографировании. Срочно. Резюме присылать по адресу: миссис Г. Бёрд, Лонстон Пресс Лимитед, Бродстон-Хаус, Лондон Истерн-Сентрал 4.

Было пятнадцать минут четвертого, и день был одним из тех никудышных январских, когда солнце скрывается еще до того, как окончательно проснется, и даже жилет с кофтой под пальто никак не греют. Сидя на втором этаже 24-го автобуса я смотрела, как выдыхаю стылый пар, когда дышу.

Я возвращалась домой с работы в адвокатской конторе Строумэна с намерением передохнуть перед ночной сменой на телефоне в пожарной части. Все колонки новостей уже были просмотрены, и теперь оставался лишь гороскоп, которому я не верила, но читала так, на всякий случай. Моей лучшей подруге Банти он сулил следующее: «Скоро вы будете при деньгах. Удачу принесет хорек» – многообещающе, а мое «Все когда-то наладится. Удачу принесет треска», – и рядом не стояло.

И вот я увидела его.

Втиснувшееся между джемоварами (опыт работы не требовался) и старшим специалистом по контролю качества на завод спецовок (предпочтение отдается кандидатам с рекомендациями).

Младшая наборщица в Лондон Ивнинг Кроникл.

В жизни таких чудес не видала.

Если и было что-то, чего я хотела больше всего на свете (разумеется, кроме того, чтобы кончилась война и Гитлер умер в мучениях), так это стать журналистом. А если еще точнее, то Военным Корреспондентом.

Последние десять лет, с тех пор, как в двенадцать я выиграла тур по редакции местной газеты за какое-то ужасное стихотворение, я только этим и жила.

Сердце безумно билось, стучалось сквозь жилетку, кофту и пальто, грозилось выскочить прямо на колени к даме на соседнем сиденье. Работать у Строумэна было очень хорошо, и я радовалась тому, что у меня есть это место, но то, чего я хотела на самом деле – научиться быть репортером. Тем, у кого всегда блокнот под рукой, кто готов вынюхивать Политические Интриги, пулять Заковыристыми Вопросами в членов правительства, а лучше всего было бы успеть на последний борт, что улетает в далекую страну, и слать оттуда Репортажи с Места Военных Событий.

В школе учителя твердили мне, чтобы я остыла, не питая надежд, несмотря на то, что английский мне давался лучше всего. Мне так и не дали опубликовать в школьной газете открытое письмо по вопросам внешней политики премьер-министру.

Никакого воодушевления.

С тех пор я так и не отступилась от подобных мыслей, но найти работу, почти не имея опыта таковой, оказалось непросто, особенно потому, что я хотела попасть не куда-нибудь, а в газету на Флит-Стрит.

И вот мне повезло.

Я вновь проштудировала объявление, оценивая свои шансы.

Компетентность

Это про меня, хотя и непонятно, в чем она должна состоять. Неважно.

Желание работать

Я чуть не завопила на весь автобус.

Готовность работать

Если понадобится, я готова спать хоть на полу у них в офисе.

Скорей бы им написать!

Я нажала кнопку звонка, чтобы сойти на следующей, прозвучало веселое «дзинь», и автобус замедлил ход. Взяла сумочку с луковкой, сунула газету подмышку и, забыв на сиденье перчатку, поспешила вниз по лестнице.

«Спасибо», – крикнула я кондукторше, спрыгивая с задней подножки и едва не сбив ее с ног.

Автобус еще тормозил у аптеки «Бутс», продолжавшей работать, несмотря на выбитые на той неделе стекла, и его инерция меня подтолкнула. Приземлившись на останки тротуара, я понеслась домой.

Досталось не только аптеке. Нелегкие дни настали для всей улицы. От продуктовой лавки осталось только полстены и мусор, четыре квартиры по соседству разнесло полностью, а на месте магазинчика пряжи мистера Парсона зияла воронка. Пимлико все еще держался, но не без потерь.

Перепрыгивая воронки снарядов, словно барьеры, я пересекла улицу, по пути поздоровавшись с продавцом газет Боуном («Мне бы с такой фамилией мясником работать!»), перекладывавшего товар у своего киоска. На нем уже была его форма патрульного, и он дул на свои замерзшие пальцы.

– День добрый, Эмми, – отвечал он, на миг перестав дуть. – Читали утреннюю? На первой такая фотография Ее Величества.

Улыбка его была очень ясной. Самый жизнерадостный человек из всех, кого я знала. Неважно, насколько дурными были новости – он всегда подмечал что-то хорошее.

– Бегите-бегите, я же вижу, что вы торопитесь.

В другое время я бы задержалась, чтобы поболтать о том, каким выдался день. Мистер Боун иногда давал мне свежий выпуск «Пикчер Пост», если кто-то забывал забрать свой заказ, даже если должен был отправить его обратно издателю, но сегодня мне просто необходимо было попасть домой.

– На второй странице, мистер Боун, – благодарно ответствовала я, устремляясь прочь. – В «Кроникл» нужна младшая наборщица. Думаю, это то, что надо!

Мистер Боун всячески поддерживал меня в мечтах стать Военным Корреспондентом, хоть и переживал за то, что меня тянуло во вражеский тыл, и сейчас он расплылся в улыбке, торжественно потрясая вечерней газетой.

– Так держать, Эмми! – воскликнул он. – Удачи вам. Приберегу для вас сегодняшний «Таймс».

Я поблагодарила его, помахав свободной рукой, и помчалась к своей цели. Еще несколько минут, затем сразу направо, минуя двух престарелых дам, проявлявших неподдельный интерес к Уолтеру, продавцу печеного картофеля («Вы только взгляните, какие картохи, леди!»), в основном, потому, что могли согреться, мимо чайной – и я дома.

Моя лучшая подруга Банти и я жили в квартирке под крышей дома ее бабушки, пятого от начала улицы. Случись бомбежка, и нам пришлось бы сломя голову бежать в укрытие в сад к Андерсону, но нас это мало беспокоило, ведь за жилье мы не платили.

Распахнув дверь, промчавшись по мозаичному полу прихожей, я взлетела по лестнице.

– Банти! – кричала я в надежде, что она услышит меня тремя этажами выше. – Ты не поверишь. У меня преотличные новости!

Когда я добралась до самого верха, из спальни явилась Банти. Она работала в Министерстве Обороны в ночную смену, и, облачившись в халат, терла заспанные глаза.

– Мы что, войну выиграли? – зевнула она. – В Министерстве ничего такого не говорили.

– Всему свое время, – решительно заявила я. – Нет еще, но новости ничуть не хуже.

Я сунула ей газету.

– Что, джем варить будешь?

– Да нет же, тупица. Ниже читай.

Банти, ухмыляясь, пробежала глазами страницу.

– А-А-А-А, – закричала она. Всегда поддержит. – ВОТ ОНО, ЭММИ. ВОТ ТЕБЕ И РАБОТА!

Я яростно кивала.

– Ты правда так считаешь? Меня же возьмут, да? Да? – тараторила я.

– Ну конечно. Ты с этим лучше всех справишься!

Банти, моя самая верная подруга на целом свете. Кроме того, очень деловая, и всегда дает волю чувствам. Как вот сейчас – сразу за дело.

– Значит так, напишешь им сегодня. Очередь займешь первой. Мистер Строумэн же даст тебе рекомендации, так? И капитан Дэвис на станции. Возьмешь мои лучшие туфли, потом вернешь. Уверена, тебя уже ждут репортажи с места событий.

Мы направились в гостиную, где на кофейном столике у кресла опасно балансировали две горы журналов и три кучи газетных вырезок.

– Не знаю, Бантс, – мне вдруг стало не по себе. – Мне кажется, у них там очень высокие требования, даже для младшего наборщика. Может, порепетируем?

Порывшись в сумочке, я извлекла блокнот, всегда лежавший там На Всякий Случай, пролистала до конца, где большими красными буквами было выведено «ПРИЛОЖЕНИЕ», и отдала Банти, с суровым видом устроившейся на диване.

– Садись вон туда, – она указала на самый неудобный стул во всей комнате. – Сделай вид, будто насторожилась. Итак… Я СТРАШНЫЙ ИЗДАТЕЛЬ, ВЕДУ СОБЕСЕДОВАНИЕ. МИНИСТР ИНОСТРАННЫХ ДЕЛ? – с нажимом продолжала она.

– Клемент Этли, – я расстегнула пальто. – Давай потруднее.

Сидя на жестком стуле, я скрестила ноги, затем сдвинула колени, рассудив, что на собеседовании слишком уж расслабленной выглядеть не стоит.

– ЛОРД-ПРЕДСЕДАТЕЛЬ СОВЕТА? – гаркнула Банти, глядя в блокнот, затем смягчилась, снова став прежней. – Тебе подсказать?

– Нет.

– Ладно. – Бантс театрально глядела в окно.

– НИКАКИХ ПОДСКАЗОК, – крикнула я. – Сэр Джон Андерсон.

Банти приняла невинный вид.

– Ты на убежище смотрела, – раздраженно бросила я. – Не подсказывай.

– Прости. Люблю загадки. Давай полегче: министр продовольствия?

– Лорд Вултон, – сказала я, рисуясь.

– ТЕФТЕЛИ ИЗ ПАСТЕРНАКА! – вскричали мы разом, и тут же прыснули. Терпеть не могу пастернак.

– Я тут подумала, – протянула я.

– О чем? – подняла взгляд Банти.

– Как думаешь, что скажет Эдмунд? Мне кажется, он не очень-то обрадуется.

Банти закатила глаза.

– Да его удар хватит, – ответила она.

Мы с Эдмундом были помолвлены. Сейчас он совершал подвиги на фронте. Встречаться мы стали, когда началась война, но знали друг друга уже очень давно. Он был настоящим мужчиной, но иногда становился настоящим занудой.

– Ладно, – сказала я. – Я напишу ему письмо вечером. Уверена, он не будет против.

– Ты все равно получишь эту работу, – заверила Банти. – Бог мой, а Дингл Фут кто?

– Несомненно, если меня возьмут. Он парламентский секретарь при… ммм…

Я задумалась, скривив лицо.

– Давай же, – подначивала Банти. – Ты сможешь.

– При министре военной экономики, – поспешно выпалила я.

Банти рассмеялась, и я вместе с ней.

– Хорошо получилось, – заметила она. – Готова поспорить, что тебя возьмут.

– Представляешь? – я уже видела, как рассекаю по Лондону в такси в поисках сенсаций. – Карьера журналиста!

– Для тебя в самый раз. – Банти всегда поддерживала любые новые начинания. – Как думаешь, станешь военным корреспондентом?

– Надеюсь, получится. – Я была рада ее поддержке, ведь я действительно хотела этого. – Буду носить брюки, а когда выиграем войну, накоплю на собственный автомобиль, и мы с Эдмундом снимем квартиру в Вестминстере, наверное, закурю, станем с ним ходить по вечерам в театр или болтать в Кафе де Пари.

Банти воодушевилась.

– Жду не дождусь, – проговорила она так, будто уже через неделю все это должно было случиться. – Если Уильям не сделает мне предложение, придется попробовать себя в политике.

– Бантс, это же чудесно, – впечатлилась я такой перспективе, даже несмотря на то, что все, что откладывала с зарплаты на почте, поставила бы на их свадьбу. – Не думала, что ты таким интересуешься.

– Не то, чтобы очень, во всяком случае, пока. Но я уверена, что многие члены парламента пожелают уйти на покой после того, как мы победим, да и на радио попасть всегда хотелось.

– Идея хорошая. И уважать тебя будут за министерскую работу.

– Ни слова об этом не скажу.

– Ну конечно.

Внезапно все предстало в лучшем свете. Я буду журналисткой, а Банти попадет на БиБиСи.

– Вот только, – добавила я, – военным корреспондентом меня пока никто не возьмет.

До сего дня мой опыт в журналистике состоял из трех статей, писанных в «Литтл Уитфилд Газетт» на летних каникулах. Хоть я в целом и была оптимисткой, в Берлин попасть мне с этим не светило.

Стоит и вправду порепетировать. Это так взволновало меня, что не осталось и мысли об усталости.

– Итак, – поднялась я. – Подам заявление, затем пойду на станцию, попробую повидаться с капитаном Дэвисом. Не знаю, как работа телефонисткой поможет мне устроиться в «Ивнинг Кроникл», но это не помешает.

– Ерунда, – парировала Банти. – Самое то. Если ты можешь отвечать на звонки, пока Гитлер нас тут пытается взорвать, то уж точно блеснешь, когда будешь журналисткой на линии огня.

Она вновь взялась за газету.

– Давай-ка за дело, – поторопила она, передав ее мне. – Написано же: «срочно».

– О, Господи, – в легком изумлении воскликнула я, приняв газету из ее рук. – Поверить не могу, что это действительно может случиться.

Затем достала из сумки свою лучшую перьевую ручку и принялась за дело.

Дорогая миссис Бёрд,

Согласно объявления, данного вами в сегодняшней газете, прошу рассмотреть меня в качестве кандидата на должность младшей наборщицы…

Глава 2

Мистер Коллинз, редактор журнала

Неделя минула с тех пор, как я увидела то объявление, и теперь я ждала новостей, словно одержимая. Сегодня же я изо всех сил пыталась успокоиться.

На мне был строгий однобортный голубой саржевый костюм, мои лучшие туфли и черная шляпка набок, которую мне одолжила Банти. Я надеялась, что выгляжу представительно и готовой ко всему. Так, словно способна мгновенно оценить обстановку и добыть сенсационный материал, не подавая вида, что мое сердце вот-вот выскочит из груди.

Я направлялась в «Лондон Ивнинг Кроникл» на собеседование.

Не припомню такого холода на Новый Год, и можно было бы обойтись без него, но кое-кто говорил, что это отпугнет Люфтваффе, а значит, это хорошо. Если мороз – это все, что нужно, чтобы упал вражеский боевой дух, значит, недолго нам с ними воевать. Сегодня жизнь в Лондоне текла под низким, мрачным серым небом, похожим на свитер школьника-великана, который тот раскинул над Вест-Эндом.

Я взяла отгул на работе, и хотя дорога должна была занять не более часа, по пути пришлось проехаться на двух автобусах, чтобы не окоченеть на стылом ветру. Налетов не было, но даже если бы и были, я бы не отступила. Ни один гнилой фриц не посмеет стоять на моем пути в такой день.

Прибыв гораздо раньше назначенного времени, я стояла перед Бродстоун-Хаус, взволнованно глядя снизу вверх на огромное здание в стиле ар-деко.

Неужели я буду работать здесь?

Голова кружилась от этой мысли.

Задрав голову, придерживая шляпку Банти одной рукой, другой сжимая сумочку, я чуть не потеряла равновесие, когда за моей спиной кто-то раздраженно выпалил:

– Побыстрее можно? Дайте пройти!

Я обернулась на голос дамы внушительных размеров в шляпе, напоминавшей мужскую. Короткое фазанье перо придавало ей сельский колорит, птичья лапка вместе с кроличьей в виде броши сплелись на отвороте ее пальто. Она напомнила мне тетушку Тини, что уже в три года впервые поохотилась на куропаток и с тех пор постоянно подстреливала все, что садилось на изгородь.

– Извините, я просто…

Дама скорчила кислую мину и пронеслась мимо, от нее здорово несло карболовым мылом.

– …загляделась.

Взглянув, как она несется вверх по ступеням, я почувствовала себя школьницей. Вот-вот раздастся звонок на урок физкультуры.

Я встряхнулась. Я здесь из-за работы, связанной с Серьезными Новостями и Жизненно Важной Информацией, а значит, надо собраться и идти вперед.

Сделав глубокий вдох, я в сотый раз посмотрела, который час, затем поднялась по широким мраморным ступеням навстречу вращающейся двери.

Внутри тоже было холодно, сияющий облицовкой холл внушал почтение. На стенах громоздились портреты угрюмых мужчин. Двухсотлетние издатели надменно смотрели с холстов на девушку в чужой шляпке, мечтавшую стать корреспонденткой. В любой миг кто-то из них мог презрительно фыркнуть.

Пытаясь не поскользнуться на отполированном полу, я проследовала к столу из красного дерева.

– Доброе утро. Я Эммелина Лейк, у меня назначено собеседование с миссис Бёрд.

Назвавшись именем, что мне дали при крещении, я надеялась прозвучать современно.

Девушка за столом одарила меня приветственной улыбкой.

– Вам на пятый этаж, мисс Лейк. На лифте подниметесь на третий, затем по коридору налево, два пролета вверх по лестнице и прямо через двойную дверь. Пройти можно без вызова.

– Спасибо, – улыбнулась я в ответ в надежде, что все в этом здании столь же милы.

– Пятый этаж, – повторила она. – Желаю вам удачи!

Меня подбодрила ее любезность, о конфузе с дамой на лестнице я почти забыла, и я присоединилась к двум среднего возраста джентльменам в длинных пальто, ожидавшим лифт в споре по поводу речи премьер-министра во вчерашнем вечернем эфире. Один, кипя, разглагольствовал о действиях союзных войск в Африке, размахивая руками и едва не уронив сигаретный пепел на своего товарища. Тот не слушал его, но время от времени сосредоточенно восклицал: «Ха!»

Я прислушалась, так как медная стрелка над дверью все еще указывала на четвертый этаж, и спор продолжался.

– Глупейший ход. У них нет шансов. Селасси вообще не понимает, что делает.

– Полный бред. Ты несешь какую-то чушь.

– Ха! Ставлю пять шиллингов на то, что ты не прав.

– Стыдно будет у тебя их брать.

Я так и уставилась на них, и тот, что с сигаретой, посмотрел на меня:

– А вы что скажете, куколка? Эритрее конец? Стоит нам вообще о ней беспокоиться?

Бог мой, меня спросили о политике. А я даже еще не прошла собеседование.

– Ну, – ответила я, чувствуя, что вполне готова, – я не уверена полностью, но если господин Черчилль полагает, что это хорошая идея, то я считаю, что стоило бы атаковать их с суданской территории.

Мужчина чуть не подавился сигаретой. Его приятель на миг замялся, а затем загоготал:

– Так-то, Генри! Они вовсе не такие глупые, какими кажутся.

– Каждый может повторить то, что слышал на радио, – усмехнулся второй.

– Я прочла об этом в «Таймс», – возразила я, и это было правдой. Ответа не последовало, но спор возобновился, едва подали лифт.

Я зашла за ними в кабину, вежливо попросив лифтера подняться на третий этаж. Затем подняла взгляд и почувствовала, как меня обдало волной высокомерия. Да уж, путь к должности военной корреспондентки легким не будет. Неудивительно. Мама всегда говорила, что «если у тебя грудь отросла, то мужчины держат тебя за дурочку». А еще, что самое разумное – притворяться таковой и затем однажды доказать, что это неправда.

Я любила маму, особенно когда она говорила что-то вроде «грудь отросла» прилюдно, а отец закатывал глаза, хватаясь за сердце для пущего эффекта.

Мысль о родителях придала мне сил, и, доехав до третьего этажа, я покинула лифт, направившись вверх по лестнице. На мгновение я задержалась в пролете, чтобы припудрить носик и спрятать шальной локон за ухом, а затем помедлила перед двойной дверью, что вела на собеседование к миссис Бёрд.

Глубокий вдох, плечи назад. Ну, держись.

Толкнув дверь, я оказалась в темном, узком коридоре, разительно отличавшемся от модного вестибюля с высокомерно глядящими портретами внизу. Как меня и предупреждали, секретаря здесь не было, и я не понимала, куда идти дальше – передо мной была вереница дверей, все, кроме двух, были закрыты, и кроме стука клавиш оттуда не доносилось ни звука. Я ошиблась, представив, что здесь меня ждет бурлящий зал с людьми вроде тех шишек у лифта. Быть может, все были на выезде, а может, я ошиблась днем?

Сжимая сумочку, я заметила полуоткрытую дверь справа и подумала, не прозвучит ли осторожное «здравствуйте, есть здесь кто-нибудь?» чересчур прямолинейно.

Отбросив эту мысль, я решила постучаться в одну из дверей. Уж если я получу эту должность, мне, может быть, придется звонить в Америку и просить, чтобы соединили с Белым Домом. Слабонервным здесь не место.

На двери справа красовалась табличка с аккуратно выведенным «Мисс Найтон». На стене рядом висел модный плакат в рамке, на котором женщина радостно наступала в лужу. Не знаю, как это было связано с Важными Событиями в Мире, но каждому свое. На стене напротив был похожий плакат, но на нем была смеявшаяся над котенком женщина в летнем платье.

Я нахмурилась. Животных я любила, но что в подобном заведении делают эти картинки в Столь Тяжкие Дни? Здесь был бы впору королевский портрет или кого-то из военных министров.

Все же это могло означать, что здесь работают веселые люди, и это слегка приободрило меня.

Веселые или нет, но тишина стояла необычайная.

– МИСС НАЙТОН!

Так.

Крик принадлежал мужчине и доносился из второй приоткрытой двери чуть дальше по коридору.

– МИСС НАЙТОН! О, Боже мой! Куда, черт побери, она делась? Я как со стенкой говорю. НЕВАЖНО, Я САМ СПРАВЛЮСЬ!

Раздался грохот, затем треск.

– Бог мой… Идиот.

– Эй! – воскликнула я, направляясь к источнику шума. – С вами все в порядке? Могу я помочь?

– Разумеется, я в порядке. Кэтлин, это ты? Подожди.

Послышалось шарканье, и вдруг в коридор вывалился худощавый джентльмен сорока с небольшим лет. На нем были приличные твидовые брюки и жилет, но приличия на этом кончались – рукава рубашки были закатаны, каштановые волосы были нестрижены, и все руки были в чернилах.

Он, должно быть, журналист. Как захватывающе! Даже несмотря на столь убийственный вид.

Журналист, не представившийся, но увидевший, что я вовсе не мисс Найтон, отбросил прядь волос с лица, перепачкав чернилами лоб. Я сделала вид, что ничего не заметила.

– Как у вас дела? – громко спросила я. Всегда говорю громко, когда нервничаю. – Я Эммелина Лейк. У меня собеседование с миссис Бёрд.

– Господи. – Он встревоженно посмотрел на меня. – Что, уже?

Я энергично улыбалась, надеясь, что улыбка выходит интеллигентной. По меньшей мере, он, кажется, знал, что я должна была явиться.

– Мне назначено в два, – я попыталась помочь ему вспомнить.

– Что ж, боюсь, ее сейчас нет. Ее никогда нет на месте, что хорошо. И на том спасибо. Сочувствую тем, в чью пользу она занимается благотворительностью, бедным или кому там еще, но говорю, как есть.

Он замолчал. Мое сердце ушло в пятки. Я как безумная читала все газеты со дня, когда увидела то объявление, и мною владело лишь одно – Повестка Дня.

– Вот как, – ответила я, пытаясь оставаться невозмутимой.

– Значит, вы на собеседование, мисс…

– Лейк. Да. Что, если я подожду? – Я оглядела коридор в поисках места, где можно было присесть, но он был пуст.

– Не беспокойтесь об этом, – беззлобно ответил он. – Боюсь, собеседование придется провести мне.

Боже мой.

– Но у меня все руки в этих проклятых чернилах!

Я решила не говорить ему, что и лицо тоже, чтобы не провоцировать на новые ругательства, но, порывшись в сумочке, извлекла оттуда платок. Это был рождественский подарок от моей сестры Фейт с вышитым цветком и моими инициалами. Для мужчины не очень подходит, но в исключительных случаях сгодится.

– Благодарю. Вы предотвратили катастрофу. – Он принялся уничтожать плод труда Фейт. – Так-то лучше. Что ж, пройдемте.

Я проследовала за ним, взглянув на табличку на двери:

Мистер Коллинз, редактор журнала

– Осторожнее, они тут повсюду, – предупредил меня человек, от которого зависела моя карьера, и я вошла в кабинет. Подобного беспорядка мне видеть еще не доводилось.

Мистер Коллинз втиснулся на свое место за столом, заваленным книгами и газетами, здесь же стояла переполненная пепельница и перевернутая чернильница. Драматизм обстановке придавала единственная лампа-англепуаз на кронштейне, выглядевшая так, как будто ее привезли с закрытого завода медицинского оборудования.

На полу у его стола я заметила бледно-голубую промокашку и, наклонившись, подала ее ему так, словно это были мои рекомендации.

– Да, да, это то, что нужно. – Он слегка промокнул чернила, и вид у него был удрученный.

Через несколько мгновений, пока я осматривалась, размышляя, всем ли журналистам свойственно использовать полупустую бутыль с бренди как подпорку для книг, он тяжко вздохнул, махнув рукой на весь бардак, и посмотрел на меня.

– Итак, – начал он. – Покончим с этим. Что ж, мисс Эммелина Лейк, прибывшая аккурат к двум часам на собеседование к миссис Бёрд, владелица маленького, но столь полезного платочка…

Невзирая на всю нескладность, редактор ничего не упустил.

– Скажите мне, – продолжал он. – Что, во имя всего святого, могло сподвигнуть вас устроиться на работу сюда?

Я не думала, что собеседование начнется подобным образом.

Я вспомнила, как мы с Банти репетировали дома.

– Я усердно работаю, печатаю шестьдесят пять слов в минуту, а стенографирую со скоростью сто двадцать пять…

Мистер Коллинз подавил зевок, слегка сбивший меня с толку, но я не останавливалась.

– В моих рекомендательных письмах сказано, что я очень способная и…

Он прикрыл глаза. Определенно, это казалось ему скучным. Я попыталась придать себе еще немного важности.

– Я работала в адвокатской конторе последние два года, так что…

– Об этом не беспокойтесь, – прервал он меня. – Давайте к делу.

Я собралась, готовая к вопросам о действующих членах правительства.

– Вас легко напугать?

Потрясающе. Он перешел прямо к делу. Я вообразила, как во время налета разъезжаю по Лондону и беру интервью у горожан.

– Не думаю, – ответила я, считая, что он сочтет меня невероятно храброй (признаться, это я еще не проверяла).

– Хмм. Увидим. Под диктовку хорошо пишете?

Или, как тень, следую за Главным Корреспондентом, ловлю каждое его слово, пока мы добываем сведения Государственной Важности.

– Несомненно. Сто двадцать пять…

– …слов в минуту, да, вы уже говорили об этом.

Учитывая, что он занимал руководящий пост, казалось, что мистер Коллинз очень удивлен. Я рассудила, что, если бы я была главным редактором, стремящимся перегнать время в борьбе с безжалостным дедлайном, проводить собеседования на должность младших сотрудников было бы скучно. Неудивительно, что в его кабинете был такой бардак. Нелегко было бы следить за всем, особенно если мисс Найтон столь ненадежна.

Должно быть, он очень устал.

Мысли роились в моей голове. Быть может, это работа для меня? Помогать мистеру Коллинзу сдавать все в срок. Печатать то, что надиктовывают Осведомители, которых он заставляет добывать важнейшие сведения. Напоминать, что в десять у него встреча с секретарем Парламента. Разумеется, неофициально.

– А это, в свою очередь, означает, что вы справитесь со сварливой старухой… в сущности, настоящей старой калошей?

С кем?

Я случайно потеряла нить разговора.

Не понимаю, какое отношение старые калоши имели к «Ивнинг Кроникл», но я не расслышала начало вопроса и должна была оправдаться. Я вспомнила свою бабушку, которая, по словам отца, ни разу не улыбнулась с прошлой войны.

– О да, – заверила я его. – Я отлично умею ладить со старыми… эмм… с подобными дамами.

Мистер Коллинз повел бровью, почти улыбнувшись, но передумал, выудив портсигар из кармана жилета.

– Что ж, – резюмировал он. – Вероятно, вы нам подходите.

Опершись на локоть, он прикурил, сделал длинную затяжку и ухмыльнулся.

– Слушайте, мисс Лейк. Вы очень милы.

Я старалась ничем не выдать своего восторга.

– Вы точно уверены? Прошлый кандидат продержался неделю. Позапрошлый – до перерыва на чай. Примите во внимание, отчасти это было из-за меня. – Он помедлил. – Мне говорят, что я постоянно кричу, – пояснил он.

– Уверена, это не так – солгала я, вспомнив, как он звал на помощь мисс Найтон. Да и слово…

– Ммм?

– …не обух, головы не разобьет, – закончила я.

Мистер Коллинз вновь посмотрел на меня, и я чувствовала, что он о чем-то сознательно умалчивает. Наконец он кивнул, сжав губы.

– Думаю, вы подойдете, – заключил он. – Полагаю, что справитесь. Когда сможете начать?

Если я все поняла правильно, сегодня был лучший день в моей жизни.

– Боже… – у меня не очень-то получалось выглядеть невозмутимой, как было задумано. Я попыталась еще раз.

– Благодарю вас, сэр. Большое спасибо. Мне нужно будет отработать две недели на старом месте, если вы не возражаете.

На лице его мелькнула тень улыбки.

– Ничуть, уверяю вас. Но не знаю, будете ли вы столь же благодарны, когда начнете работать здесь.

«Ставлю что угодно, что да», – думала я тогда, но как почти официально зачисленная в штат сотрудница газеты, оставалась невозмутимой. Мистер Коллинз был чудаковатым, и я была уверена, что его предостережения – просто часть образа.

– Спасибо вам, мистер Коллинз, – мы обменялись рукопожатием. – Обещаю, что не подведу вас.

Глава 3

Искренне ваша, миссис Г. Бёрд

Оглядываясь назад, я понимаю, что совершила ошибку, не задав мистеру Коллинзу ни единого вопроса о характере предстоящей работы.

Но вспоминая его поиски мисс Найтон, и вопросы о старых калошах, и чувства, владевшие мной, впервые попавшей в офис редактора, неудивительно, что я попросту забыла это сделать. Вот почему, когда через две недели я в волнении явилась на новое место работы в новом коричневом клетчатом костюме, перешитом из старого сестриного, вооруженная любимой перьевой ручкой, тремя новенькими карандашами и запасным платочком в сумочке, я слегка растерялась.

В Лонстон-Пресс я прибыла минута в минуту, а в руке моей было чудеснейшее письмо во всем свете.

Лонстон Пресс Лимитед,

Бродстон-Хаус,

Лондон, Истерн-Сентрал 4.

Среда, 8 января 1941 года

Дорогая миссис Лейк,

Согласно результатов вашего собеседования у мистера Коллинза, я подтверждаю ваше назначение на должность младшей наборщицы. К работе вы приступите в понедельник, 20 января 1941 года.

Ваш рабочий день будет длиться ежедневно с девяти часов утра до часу дня. В него входит десятиминутный перерыв на чай, но не перерыв на ланч.

Ваша заработная плата составит восемнадцать шиллингов девять пенсов в неделю. Ежегодный оплачиваемый отпуск составляет двенадцать дней.

В день, когда вы выходите на работу, я, миссис Бёрд, буду ждать вас ровно в девять в своем офисе.

Искренне ваша,

и. о. редактора,

Миссис Г. Бёрд.

И.о. редактора! Я и подумать не могла, что миссис Бёрд занимает столь важный пост и что я буду работать с ней. Более того, редактор – леди! Я была крайне впечатлена.

Да, пусть большую часть мужчин призвали на фронт, но отдать столь важный пост женщине? Прогрессивно. Написав Эдмунду о своей новой должности, я ожидала, что он издевательски отнесется к редактору-женщине, но он, к моему удивлению, не проявил к ней никакого интереса, не говоря уж о насмешках.

На этот раз, прибыв в Бродстон-Хаус, я больше была взволнована, нежели нервничала. Взбежала бы по лестнице вприпрыжку, если бы позволили туфли – но разумнее было воспользоваться лифтом в попытке явиться триумфально и с фанфарами.

Как младшая наборщица, я начинала с самых низов, но ничуть не смущалась. В моем воображении возникали картины приятельства с газетчиками-весельчаками, обсуждения текущих событий с перерывом на тяжкий труд сумасшедшей печати и молниеносной стенографии, чтобы сдать номер в срок. Быть может, со временем представится возможность предложить свою идею для раздела новостей или подменить кого-то, кто так некстати заболел, на месте ужасного преступления или опустошительной бомбардировки. Я поклялась всегда носить блокнот с собой на всякий случай.

Во всеоружии я прибыла на пятый этаж, готовая к отправке туда, где было не так тесно и темно, туда, где в своем офисе ждала меня миссис Бёрд. Я бы смогла работать и в каморке уборщицы, но готова поспорить, что исполняющая обязанности редактора должна была иметь большой офис с большим столом.

Утром понедельника здесь, наверное, кипела работа, так как на прошлой неделе не прекращались бомбежки и мрачных новостей было без счета. Я старалась не думать о том, что мне придется писать о подобных вещах. Это было наименьшее из того, что я могла сделать.

Оставив в стороне подобные мысли, я с радостью услышала, как стучат клавиши машинки в кабинете мисс Найтон. Она печатала очень быстро.

Рискуя помешать ее важнейшей работе, я постучала в дверь, извиняясь, заглянула внутрь.

– Здравствуйте, – раздалось в крохотной комнатке. – Прошу прощения за беспокойство, я новая младшая наборщица. Не подскажете, на каком этаже я могу найти миссис Бёрд?

Мисс Найтон, моя веснушчатая ровесница с прекрасными зелеными глазами и ужасной прической, окинула меня бесцветным взглядом.

– Этаже?

– Да, на каком этаже ее офис?

– Ну-у… – протянула она, словно вопрос ставил ее в тупик, – на этом.

Мисс Найтон, как мне казалось, была слишком молода для подобных шуток, но я, будучи новенькой, поблагодарила ее. Не стоит выбиваться из коллектива, если хочешь найти поддержку.

– Дверь напротив, – добавила она, – та, что без таблички. Отвалилась на прошлой неделе, ее никто так и не починил… – Последние слова она проговорила шепотом, как будто речь шла о тяжком преступлении.

Она громко ойкнула, едва не подскочив на стуле – в коридоре резко хлопнула дверь, и она принялась за работу еще усерднее прежнего. Намек был ясен, и я, устремившись на выход, налетела прямо на новоприбывшую.

– Бог мой, – пробормотала я, отступив назад и оглядев мрачную фигуру. – Мне так жаль.

– Мне тоже, – процедила та. – Вы мне на ногу наступили.

Я посмотрела на отполированный до блеска сапожок, на котором красовался отпечаток моей подошвы, стараясь не терять лицо. Я узнала ее мгновенно, ту самую леди на лестнице, на которую наткнулась в день собеседования. На ней была все та же шляпка с пером, и лицо ее сейчас напоминало Черчилля с обложек тех дней, когда Гитлер дал ему прикурить.

Она тоже узнала меня, и мой оптимизм почти растаял.

Нервы у меня крепкие, но в тот миг я была на грани истерики. Я вновь взглянула на ее сапожок в ожидании скандала.

– Мне действительно очень жаль, – пролепетала я. – Я – Эммелина Лейк, у меня назначена встреча с миссис Бёрд.

Отбросив всяческую осторожность, я ослепительно улыбнулась. Со стороны, должно быть, я выглядела полной идиоткой.

– Миссис Бёрд – это я, – провозгласила дама.

– Приятно познакомиться! – просияв, вскричала я, в попытке выразить удивление, взволнованность и безмерное уважение одновременно.

Миссис Бёрд уставилась на меня так, словно я свалилась с луны. Она была внушительной дамой лет шестидесяти, с длинной головой, мощной квадратной челюстью и волнистыми седыми волосами. Она походила на королеву Викторию в последние годы жизни, но черты лица ее были более жестокими. Трудно было не бояться такой женщины.

– Итак, мисс Лейк, вы всегда заводите знакомства, сбивая людей с ног? Ждите здесь, – бросила она прежде, чем я ответила. – В этом пальто чересчур жарко.

С необычайной для ее габаритов и возраста проворностью она развернулась на каблуках, направившись в офис напротив и закрыв за собой дверь.

Я стояла в холодном коридоре, и мое сердце трепетало. Этот день должен был стать началом моей блистательной карьеры. Пока же все походило на нелепую ошибку.

Спустя какое-то время раздалось громогласное «Можете войти» – обладательница подобного голоса явно считала мегафоны признаком слабости.

В офисе издателя мне бывать еще не приходилось. Я ожидала, что он будет походить на холл внизу: увешан портретами покойных издателей, с большим столом из красного дерева и внушительным шкафом с серебряными подносами и хрустальными графинами для чествования отличившихся на новостном поприще журналистов.

Задрав подбородок, я сделала вид, что все вокруг меня ничуть не удивляет.

Но дивиться было чему. Кабинет был почти таким же, как у мистера Колинза, за исключением того, что здесь было окно и не было такого бардака, и миссис Бёрд восседала не в огромном кожаном кресле за таким же столом, а за вполне обыкновенным, сделанным не из леса, что сплавляют по Амазонке.

Окно занимало половину задней стены и было открыто наполовину, невзирая на январь, и внутрь врывался холодный ветер. Миссис Бёрд это ничуть не беспокоило. Она уже избавилась от шляпы и пальто, взгромоздив их на вешалку в углу.

Помимо несгораемого шкафа для бумаг и двух секретарских стеллажей, в комнате не было ничего лишнего – необычайная строгость для той, что стояла у руля подобной газеты. Стол почти что пустовал, за исключением чернильницы с зеленым кожаным кантом, телефона и большой рамки с фотографией миссис Бёрд у живописного озера, где ее, одетую в свитер из плотной шерсти и кожаные перчатки, окружали охотничьи собаки, глядевшие на нее с тупой покорностью.

– А, – заметила миссис Бёрд. – Мои мальчики. С пудингом вместо мозгов.

На ее лице читалось, что она голыми руками удавит любого, кто посмеет к ним притронуться.

– Совершенно безмозглые, – добавила она. Грудь ее горделиво вздымалась.

– И все ваши, миссис Бёрд? – я прощупывала почву.

– Все мои, – отвечала она. – Дам вам совет, мисс Лейк. – Она угрожающе подалась вперед. – Собаки как дети. Шумные, поддаются дрессировке и пахнут так, что гостя в дом не введешь. – Она поморщилась. – У меня их восемь.

Я вновь взглянула на фотографию.

– Собак, – уточнила миссис Бёрд. – Что касается детей – хватит четверых. Больше только у католиков и рабочих.

Я кивнула, не зная, что ответить. Миссис Бёрд не останавливалась:

– В Германии, разумеется, моих мальчиков бы уже давно не стало. Двадцать один дюйм в холке. Чуть выше – и всех бы убили, ведь они не немецкие овчарки. – Она бахнула кулаком по столу.

– Это ужасно, – я вспомнила Брайана, немецкого дога моей тетушки Тины, любимца всей нашей семьи. Интересно, смог бы он научиться ползать?

– Нацисты такие, да. – Миссис Бёрд выглядела угрожающе.

Я вновь кивнула. Фюрер еще не знал, с кем ему придется иметь дело.

– Так, – миссис Бёрд прокашлялась. – Хватит болтовни. Миссис Лейк, вы уже работали в журналах?

Назвать «Литтл Уитфилд Газетт» журналом было бы чересчур.

– Не совсем так, – ответила я. – Но работать в редакции газеты хотела всегда. Надеюсь однажды стать военной корреспонденткой.

Карты на стол – я почувствовала, что очень осмелела.

– Новости, значит?

Весь Лондон последние несколько месяцев жил под огнем вражеских орудий, и я слегка опешила. Я решила, что миссис Бёрд склонна преуменьшать важность происходящего.

– Ведь идет война…

– Война? О войне здесь речи нет. Вы же знаете, что должны печатать письма?

– Письма?

Я смутилась.

– Мистер Коллинз сказал вам, в чем будет заключаться ваша работа? – Ее указательный палец раздраженно барабанил по столу.

Я задумалась. Ведь я не спросила его об этом. Я вообще ни о чем его не спрашивала.

– Печатать письма, – я подумала вслух, вместо ответа на ее вопрос.

– Верно. И все остальное, что я сочту необходимым.

– Печатать, – повторила я.

Миссис Бёрд посмотрела на меня так, словно я была идиоткой, и я подумала, что она, может быть, не так уж далека от истины.

– И все? Я не буду, эмм, помогать репортерам?

В комнату ворвался ледяной порыв ветра, придав происходящему оттенок театральности.

– Что за чушь? – гавкнула миссис Бёрд. – Вы – младшая наборщица! По-моему, все предельно ясно, мисс Лейк.

Я попыталась сосредоточиться. Что-то было не так. Я ничего не имела против того, чтобы много печатать, наоборот, я ожидала подобного. Стенографировать. Помогать репортерам. Учиться у них.

Я глубоко вздохнула. Нельзя подвести мистера Коллинза в первый же день. Ему я была обязана своим новым местом работы. Так или иначе, он все же перечислил мои обязанности. Просто я его не слушала.

Я собралась. Ничего, что работа не такая захватывающая, как мне виделось. Все же я в «Лондон Ивнинг Кроникл». Среди журналистов. Пусть потребуется время, я просто буду работать так усердно, как смогу.

– Да, миссис Бёрд, – я пыталась выглядеть воодушевленной. – Нет. Да. Конечно.

Чувствовала я себя совершенно иначе.

Миссис Бёрд по-прежнему барабанила по столу пальцами.

– Хмм, – протянула она в совершенной уверенности, что мистер Коллинз нанял дурочку. – Увидим, как вы справитесь. Мисс Найтон всему вас научит. Сегодня вы должны подписать соглашение о конфиденциальности и неразглашении. Ни слова о том, что в письмах, не покинет этот офис. Если там будет что-то из ряда вон выходящее, оно немедленно отправится в корзину для бумаг. Вам все ясно?

– Так точно, – выдавила я, так как не ясно было ничего. «Конфиденциальность» и «из ряда вон», впрочем, звучали волнующе. О войне здесь, может быть, и не писали, но о важных новостях иного рода – определенно.

– Хорошо. Если у меня для вас ничего не будет, станете помогать мистеру Коллинзу. Мисс Найтон подскажет, если что. – Миссис Бёрд посуровела. – Я очень занятой человек, и у меня есть иные обязанности, – мрачно прибавила она.

– Разумеется, – почтительно согласилась я. – Благодарю вас.

Она взглянула на часы.

– Опаздываю. Всего хорошего, мисс Лейк.

Я чуть было не сделала книксен, но вовремя вспомнила, что миссис Бёрд не моя директриса, и вышла в коридор, шагая, как паралитик. Она проводила меня глазами, пребывая в полной уверенности, что меня подослал кто-то из правительства.

Все получилось немного не так, как я надеялась. И все же…

Соглашение о конфиденциальности. Ни слова вне офиса. Увидим, как вы справитесь.

Это был лучший день в моей жизни.

– Меня зовут Кэтлин, – скромно представилась мисс Найтон, когда я зашла в ее крошечный кабинет. – Надеюсь, мы подружимся.

Кэтлин была дружелюбной и энергичной, хоть и говорила полушепотом. Было трудно представить, как она может совладать с громогласной миссис Бёрд. Ее рыжие кудри прыгали, как пружинки, когда она говорила, топорщась, будто она сунула пальцы в розетку.

– Спасибо, я тоже. Пожалуйста, зовите меня Эмми. У вас чудный свитер.

– Связала на выходных, – зарделась она, нервно посмотрев на дверь. – Миссис Бёрд не у себя? Она болтовни не переносит. – Кэтлин забеспокоилась. – Когда кто-то увольняется, я работаю за него и поэтому могу всему вас научить. Вон тот стол ваш.

Потрепанный дубовый стол Кэтрин стоял напротив двери, а мой был втиснут аккурат за ней. У каждого стола ютился высокий деревянный стеллаж с ящиками для документов, и на рабочее место приходилось буквально втискиваться. На стеллаже Кэтлин стоял цветочный горшок, почти закрывавший мне доску с календарем, где каждый четверг был обведен в кружок, вырезками из журналов про вязание и списком имен с телефонными номерами. У каждого стола было по три ящика, и на каждом стояла пишущая машинка. Моя была огромной, старинной, зеленого цвета, с золотыми буквами «Корона» на крышке. На ней было всего три ряда клавиш, и казалось, что нужен таран, чтобы с ней справляться. Я была уверена, что она повидала Первую мировую, а потому была надежной. Я села за стол, достав карандаши.

– Кэтлин, а какие статьи пишет миссис Бёрд?

Кэтлин смутилась.

– Статьи? – переспросила она. – Это же миссис Бёрд, – добавила она, как будто я ждала за дверью, пока всем раздавали мозги.

– Ну-у, – я попыталась придать тону небрежность, не сойдя при этом за дурочку, – она говорила, ни слова вне офиса, – и продолжала, чуть тише: – Она работает на разведку?

Кэтлин определенно привыкла к тому, что ей задают подобные вопросы. Ее лицо оставалось непроницаемым.

– Прошу прощения?

Прическа у нее забавная, но девочка – настоящий профессионал. Вуаль секретности не спадала.

– Конечно, – рассудила я, с нежностью думая о своей новой должности. – Не стоит нам говорить о подобных вещах. У стен есть уши, даже здесь.

Кэтлин поморщилась, вздернув носик. Она выглядела так, словно считала что-то в уме. Я не была против секретности, но если так будет продолжаться, никакого разговора не выйдет.

– Я поняла, – ответила она в конце концов. – Боже мой. Я поняла, почему взяли именно вас. Вы умеете хранить тайны.

Я почувствовала, что краснею от ее похвалы.

– Ну да, стараюсь, – героически подтвердила я.

– Соглашение вам все равно придется подписать. – Она порылась в ящике. – Вот, возьмите.

Я, ……………………………………… [фамилия, имя], сотрудница Лонстон Пресс Лимитед, обязываюсь хранить в строжайшей тайне все сведения, содержащиеся в письмах от читательниц журнала «Женский День». Я не стану воспроизводить ни их содержание, ни ответы на них ни в устной, ни в письменной форме за пределами Лонстон Пресс Лимитед или сообщать эти сведения кому-то, кроме постоянных сотрудников журнала «Женский День».

Подписано:

Эммелина Лейк (понедельник, 20 января 1941 года)

[фамилия, имя, дата]

Кажется, Кэтлин дала мне не то соглашение. Как нелепо.

– Извините, но здесь, кажется, что-то про какой-то «Женский День»?

– Ну да. – Она ободряюще улыбнулась. – Так и есть. Об этом говорить не запрещено. Ничего сверхсекретного, но не стоит никому болтать о том, что нам пишут. Миссис Бёрд за этим строго следит. – Она помедлила. – Разумеется, иногда пишут о чем-то очень личном, вы же понимаете.

Я улыбнулась ей в ответ, не поняв ничего.

Кэтлин приняла мое молчание за знак согласия.

– Не волнуйтесь, Эмми, – приободрила она меня. – Миссис Бёрд не отвечает на всякие пошлости, и вам будет совсем не тяжело.

Я посмотрела на полку справа от Кэтлин. Она была забита периодикой. Меня осенило: одна из нас крупно ошибалась.

– Кэтлин, а чем на самом деле занимается миссис Бёрд?

Кэтлин, смеясь, вытащила с полки один из журналов.

– Вы, конечно же, слышали про «Генриетта Бёрд поможет»? Она ведет колонку в «Женском Дне»… ОНА ЕЕ ВСЕГДА ВЕЛА. Вот, на предпоследней странице.

Она подала мне журнал.

– Мне жаль, но женских журналов я не читаю. А какая здесь связь с «Ивнинг Кроникл»?

Кэтлин вновь рассмеялась, но осеклась, вздохнув.

– О нет. Вы же не думали, что будете работать в «Ивнинг Кроникл»? Боже, да неужели?

– Но ведь это и есть «Ивнинг Кроникл», – парировала я в надежде.

– Нет. Они там, внизу, где побогаче. Мы тоже принадлежим Лонстон, но никто из них даже не разговаривает с нами. Мы что-то вроде паршивой овцы.

При подобном отношении она выглядела слишком оптимистичной.

– Ой, это же я набирала то объявление. Там про это ничего не было сказано, ведь так?

Я взглянула на обложку журнала. Пышнее пунша, уродливым, старомодным шрифтом там красовалось следующее:

ЖЕНСКИЙ ДЕНЬ

Для современной леди

Свяжите себе прелестные салфетки для туалетного столика!

Схема вышивки прилагается.

Под заголовком было изображение чего-то кружевного. Оставшуюся часть обложки занимала фотография женщины с непропорционально большим ребенком на руках и подписью, гласившей: «Сестра МакКлей советует: «Откройте окно, пусть младенец дышит»!

Для середины января совет так себе, но я в подобных делах не эксперт. Я попыталась осознать случившееся.

– Миссис Бёрд больше двадцати лет вела колонку советов в «Женском Дне», – терпеливо объясняла Кэтлин. – Самый Любимый Редактор по версии читателей. Вернулась из увольнения, когда при бомбежке погиб мистер Харрисон. Он был нашим редактором.

Я неотрывно глядела на гигантского ребенка.

– Эмми, – продолжала Кэтлин тоном, которым говорят с теми, кто слегка не в себе. – Вы должны будете печатать письма для колонки советов.

Я кивнула, не в силах что-либо сказать. Кэтлин ждала, пока я переварю информацию.

Наконец, я изобразила подобие улыбки, означавшей, что все тип-топ.

Но все было совсем иначе. Мой дух входил в крутое пике.

Кэтлин предложила мне осмотреться, и я попыталась собраться с мыслями. Это даже близко не походило на первый шаг журналистской карьеры. Я была в миллионе миль от репортеров и звонков в Белый Дом.

Я устроилась на работу совсем не туда.

Глава 4

Миссис Бёрд поможет

Кэтлин провела что-то вроде «тура свистка» по этажу «Женского Дня», и я следовала за ней по унылому коридору из кабинета в кабинет, лихорадочно размышляя. Какой тупицей нужно быть, чтобы оставить надежное место в юридической конторе ради того, чтобы перепечатывать дурацкие письма в женском журнале? Да еще в таком, который, если верить моей новой сотруднице, находился на последнем издыхании.

– Когда у нас работало больше журналистов, все сидели вот здесь, а сейчас тут пусто.

Проходя мимо офиса мистера Коллинза, по ее словам, запертого, Кэтлин открыла следующую дверь справа.

– У машинисток был свой кабинет дальше по коридору. А теперь остались только мы.

Я заглянула в бывший офис журналистов, длинный, узкий, с двумя рядами пустующих столов, стоявших друг напротив друга, будто готовых к борьбе. Стол у самой двери был завален коробками, что противоречило всяческим правилам пожарной безопасности, но остальные были совершенно голыми – ни машинок, ни чернильниц, ни бумаги. На досках вдоль стен все еще висели газетные вырезки, следы некогда бурлившей в этом улье жизни. Некоторые из них уже пожелтели, и загибались по краям, и в комнате стоял странный запах – затхлая смесь ароматов табака и сэндвичей с сыром и огурцами.

– Давно здесь так пусто?

Кэтлин скрестила руки на груди, задумавшись.

– Очень. Все, кто остался, объединились, новых сотрудников не берут. Мистер Коллинз пишет статьи, и еще кое-кто со стороны по найму. Так дешевле. Пойдемте, познакомимся с остальными.

Она зашагала обратно по коридору. Я взглянула на часы. Двадцать минут десятого, а мистера Коллинза все еще нет. Словно я попала в музей, закрытый на ночь.

– Эта сторона коридора наша. Напротив отдел рекламы. То есть мистер Ньютон. – Кэтлин понизила голос, проходя мимо очередной двери. – Работы у него немного. А вот тут художники. Они отвечают за иллюстрации и выкройки платьев. – Она постучала в дверь и вошла, не дожидаясь ответа.

– Доброе утро, мистер Брэнд. Как ваши дела? Вот наша новая наборщица, мисс Лейк.

Вслед за ней я вошла в кабинет, который был таким же унылым, как и остальные, но где хоть что-то происходило. Пожилой мужчина в очках с толстой черепаховой оправой и густо набриолиненными волосами работал над драматической сценой: мужчина в форме моряка держал на руках женщину в обмороке.

– Как ваши дела? Еще вчера мы смеялись.

Необычное приветствие, но он определенно Личность Творческая.

– Здравствуйте. Простите, но… вы смеялись?..

– Еще вчера. Это история, над которой я сейчас работаю. Пойдет в следующий номер на тематическую.

– Ясно, – я сделала вид, что в курсе. – Очень милая.

Мистер Брэнд просиял.

– А это миссис Махоуни. – Кэтлин представила мне женщину средних лет, и она помахала мне из-за кипы ватманов.

– Здравствуйте, мисс Лейк. Я занимаюсь производством. Я очень добрая, но прошу сдавать все в срок.

Я поздоровалась, и она проводила меня ободряющей улыбкой, когда я и Кэтлин покидали кабинет.

Помимо миссис Бёрд, так напугавшей меня, все остальные казались вполне дружелюбными. Я пыталась подбодрить себя, но выходило не очень. Правда была горькой, все это было совершенно не тем, о чем я мечтала. Не надо было писать об этом Эдмунду, он теперь подумает, что я круглая дура. И Банти тоже. И девчонки с пожарной части. Так мне и надо. Вообразила себе головокружительную карьеру.

Я сама во всем виновата. Что ж, придется с этим смириться.

– Давай-ка, Лейк, – пробормотала я себе под нос, – соберись уже.

Мы вернулись в наш маленький офис, и Кэтлин принялась объяснять мне, как работает система внутренней связи, а я пыталась делать вид, что мне интересно. После краткого знакомства с вокальными данными миссис Бёрд я не видела нужды в подобной системе.

– Всегда начинай с проверки почты, затем клади письма на стол миссис Бёрд. И только подходящие, ничего лишнего, – с самым серьезным видом сказала она.

Я взглянула на оставленный открытым номер на столе. Рядом с фотографией, сделанной примерно в 1915-м, на которой миссис Бёрд выглядела готовой затеять драку, стояло краткое пояснение.

Миссис Генриетта Бёрд поможет вам

Любую проблему можно решить, призвав на помощь здравый рассудок и волю.

Миссис Бёрд ответит на волнующие вас вопросы. Пришлите конверт со штемпелем и обратным адресом, если хотите, чтобы вам ответили анонимно. Примите во внимание, что почтовый ящик миссис Бёрд всегда полон и ответ может прийти не сразу.

Я вспомнила Банти, печатавшую военные депеши в министерстве обороны. Да уж, с вот этим вот не сравнить. На странице для писем разыгралась битва леди с собственными опухшими коленями.

– Уверена, что найду чем заняться, – я старалась радоваться. – А насколько большой почтовый ящик миссис Бёрд?

– Не очень.

– А почему написано, что он всегда полон?

– Потому, что все так пишут. Нам мало кто пишет. Нас мало кто читает.

– Господи, – я читала письмо от читательницы под псевдонимом «Застенчивая», стеснявшейся своих толстых рук. Ответ миссис Бёрд был краток:

«Представьте, что это крылья самолета, и машите ими над головой что есть силы».

Мне стало очень тоскливо. Всего в двадцати милях от Британии была Европа, раздираемая войной, а здесь – «Женский День», который никто не читал, и толстые руки. Я-то думала, что буду печатать про Муссолини.

– И самое главное, – все так же серьезно продолжала Кэтлин, – миссис Бёрд не станет отвечать на неприличные письма. Как только увидишь что-то подобное, сразу же избавься от него.

Она принялась копаться в ящике, а я читала письмо от девочки с проблемными деснами. Миссис Бёрд отвечала, что той придется завязать со сладостями. Не очень-то дружелюбный ответ.

– Если кто-то присылает подобное письмо, его режут на кусочки, а конверт со штемпелем отправляется в коробку Добрых Дел. Кэтлин указала на большую картонную коробку с надписью «ШТЕМПЕЛИ» и возобновила раскопки.

Я взяла еще одно письмо от леди, взявшей на попечение трех эвакуированных сирот, обеспокоенной тем, что эти весьма милые дети научили ругаться ее собственных. Неудивительно, что миссис Бёрд совершенно не переносила бранных слов, и ответила в том же духе.

Интересно, какая участь ожидала меня.

Дорогая миссис Бёрд,

Я случайно устроилась не на ту работу, потому что во время собеседования толком ничего не слушала.

Сейчас я должна работать в погибающей газетенке, набирая письма для леди, голос которой способен проникать сквозь стены.

Я на самом деле такая глупая? Пожалуйста, посоветуйте, что мне теперь делать?

Ваша

Обычно не столь безмозглая.

И тут же представила ответ:

Дорогая Безмозглая,

Во всем виноваты исключительно вы. Не будьте тряпкой, живите дальше.

Ваша

Генриетта Бёрд.

– Эврика! – воскликнула Кэтлин, протягивая мне лист бумаги, озаглавленный ПРАВИЛА МИССИС БЕРД. На листе стояла красная печать «СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО».

Темы писем, которые не будут опубликованы, и на которые миссис Бёрд не станет отвечать

Супружеские отношения, отношения до свадьбы, внебрачные связи, физическая близость, незаконная деятельность, вопросы о политике, вопросы о религии, вопросы о религиозных убеждениях (исключая вопросы о религиозных собраниях и службах), вопросы о войне (исключая касающиеся нормирования провианта, добровольной службы, клубов и практической стороны дела), кулинарии.

– Кулинарии?

Если я не упустила ничего из вполне безобидных школьных уроков по домоводству, то на фоне внебрачных связей и незаконной деятельности она казалась весьма скучным занятием.

– Пересылайте их миссис Крофт, – посоветовала Кэтлин, – ответственной за «Горшочек на плите». Как раз о продуктовых нормах. – Вот, смотрите, – она дала мне небольшую пачку писем. – Осторожнее, некоторые из них могут вас шокировать. – Кэтлин прикусила губу. – Обычно стараются нанять кого-то постарше, замужем, чтобы печатать такое. А вы на вид еще моложе меня.

– Мне почти двадцать три, – я надеялась, что это прозвучит убедительно.

Кэтлин с ухмылкой попросила меня спрашивать ее обо всем, в чем я не уверена.

Я вернулась к списку с несвойственным леди энтузиазмом. Не будучи из тех, кто бросает обществу вызов, иметь подобный перечень непристойностей было весьма забавно.

Список слов и выражений, письма с которыми не будут опубликованы. Авторы писем останутся без ответа миссис Бёрд.

За дальнейшими комментариями обращайтесь к книге «От девичества к замужеству: полезные советы врача» (1921)

А – В

Азарт, амурные дела, белье, Берлин, будуар, влюбленность, вожделение…

У миссис Бёрд были свои представления о порочном, Содом и Гоморра могли спать спокойно. До свадьбы нельзя было заходить слишком далеко. Увлекаться кем-то значило навлечь на себя неприятности, а уж если это случалось, то винить стоило лишь себя одну.

Фактически даже самые невинные намеки на какие бы то ни было отношения приводили к тому, что миссис Бёрд, которая ответит на волнующие вас вопросы, не ответит вам никогда.

Почтовому голубю подрезали крылья, и я решительно взялась за остальные письма.

Некоторые были писаны чернилами, внизу стояли подлинные имя и фамилия, а другие – карандашом, без подписи или с псевдонимом вроде «Обеспокоенная невеста» или «Девушка моряка». К иным прилагался конверт в надежде на обратное письмо. И почти все были от женщин, за исключением одного или двух от мужей, писавших о своих женах.

Я была уверена, что нашла что-то стоящее, открыв письмо от некой Джоан, чей таблетированный кальций не справился с отморожением. «Мне так тяжело ходить», – писала она. Будучи уверенной, что это не противоречит правилам, я воспряла духом. Некая миссис Диттон, полная оптимизма, писала следующее: «Моя дочь сдала экзамен по оказанию первой помощи, стоит ли ей идти на фронт медсестрой?» Надеясь, что это касается добровольной службы, я положила это письмо к письму Джоан.

Чем больше я читала, тем сложнее становилось найти подходящее письмо. Одна читательница влюбилась в разведенного мужчину («развод» числился в разделе Р – Т), другой нравился молодой человек, но кто-то сказал ей, что его «ухаживания возмутительны». Все они попадали в список непристойных.

С другими же все обстояло туманно.

Дорогая миссис Бёрд,

Мне пятнадцать. Подружки говорят, что их мальчики целуют их на прощание. Стоит ли мне отказывать? Есть ли разница в поцелуях до и после замужества? Я боюсь, что если позволю мальчикам себя целовать, то буду выглядеть легко доступной.

Ваша

Застенчивая девушка.

Для пятнадцати лет вполне пристойный вопрос. Я поискала соответствующий раздел в списке миссис Бёрд. Разумеется, о Поцелуях и о том, как Правильно Целоваться, и речи быть не могло. Очень жаль, но придется проигнорировать просьбу застенчивой девушки. Не в силах выбросить письмо, я отложила его в ящик.

Все больше писем отправлялись в утиль, и я принялась читать их вслух, в надежде, что Кэтлин меня поправит.

– Дорогая миссис Бёрд, муж говорит мне, что я бесчувственна и холодна, – начала я.

– О нет, – возразила та прежде, чем я добралась до сути.

Я отложила письмо, взяла другое.

– Дорогая миссис Бёрд, я собираюсь выйти замуж, когда мой жених вернется со службы…

Кэтлин, кажется, заинтересовалась.

– И я, кажется, совсем ничего не знаю о Замужестве.

– Слово «замужество» написано заглавными буквами, – подчеркнула я, а Кэтлин уставилась в пустоту, словно задумалась о чем-то.

– Уверена, что это не подойдет, – ответила она.

– Особенно о его интимной стороне… – подсказала я.

– О, Господи, нет, – вздохнула Кэтлин, бросив взгляд на дверь, словно разъяренная миссис Бёрд вот-вот ворвется в кабинет. – Никакой интимности.

– Простите, – извинилась я. – А как насчет вот этого?

Дорогая миссис Бёрд,

Посоветуйте, как сделать вкус подливки более…

– О, это по части миссис Крофт, не так ли? – Я перебирала оставшиеся письма.

– Что в горшочке на плите, – облегченно пролепетала Кэтлин.

Я раскрыла письмо, написанное изящным почерком, озаглавленное «Угасающие отношения» от леди, представившейся как Разочарованная.

Муж ее был человеком достойным, но когда дело касалось постели, он не проявлял к ней почти никакого интереса. Все подробности были изложены в весьма деликатной манере, и я подумала, что у нас есть шанс.

– Ну конечно же нет, – отрезала Кэтлин, заправляя беглый локон-пружинку обратно в пучок. – Здесь же написано «отношения». А миссис Бёрд этого терпеть не может.

– Они же муж и жена, – возразила я.

– Не в этом дело.

– Она ему не интересна.

– Эммелина.

– А это совсем невесело.

– Постой, – оборвала меня Кэтлин, и другой локон вырвался на свободу. – Не надо подробностей. Чтение надо было прекратить после третьей строчки.

– Я и прекратила, – соврала я.

– Вы уверены?

– Ну, может, не после третьей. Но здесь что-то нечисто. Они уже год как женаты, а она еще не видела его без пижамы.

– Эммелина! – Кэтлин покраснела, и я решила не упоминать, что было дальше, так как боялась спровоцировать скандал. – Послушай. Не нужно читать ничего из отмеченного миссис Бёрд. Ты еще слишком молода.

Она с озабоченным видом поднялась.

Мне не хотелось выглядеть нелепо во второй раз за день, и я снова извинилась, сказав, что хорошенько это запомню.

Но я чувствовала, что все должно быть иначе. И с этой разочарованной леди, и с застенчивой девушкой, и всеми остальными, чьи письма забраковывались.

Меня поразила смелость тех, кто писал нам письма, и их откровенность. Миссис Бёрд была всего лишь незнакомкой из журнала, но с ней делились самыми сокровенными переживаниями. Кто-то из пишущих действительно нуждался в совете, а она попросту игнорировала их. Можно же было хотя бы ответить на письмо, даже если оно и не печаталось в журнале?

Я вскрыла последний конверт. Почерк был со слабым нажимом, но очень аккуратным – очевидно, автор трудился над письмом целую вечность.

Дарагая миссис Бёрд

Мне семнадцать и я люблю молодого человека который добрый и хароший и говорит мне что тоже меня любит. Он со мной гуляет и водит на танцы и я хочу отблагодарить его за это хоть и знаю что так поступать очень плохо. Моя падруга Винни хочет делать со своим молодым человеком то же самое и мы с ней очень переживаим и Винни очень боится что ее папа все узнает. Помогите, пожалуйста. Мы не хотим расставаться с мальчиками. Я приложила конверт со штемпилем и заказ на выкройку для пальто чтобы мама не узнала что я вам пишу.

Искренне ваша,

Запутавшаяся.

Кэтлин проверяла развертку с выкройками для весенних платьев, и я перечитала письмо Запутавшейся. Я сочувствовала всем, чьи письма попали мне в руки, но ее беда тронула меня больше остальных. Она и ее парень плавали в опасных водах.

Конечно же, я поговорила с Банти, в ночном саду возле убежища, и мы сидели и болтали об Уильяме и Эдмунде, как и делают лучшие подруги. Банти была без ума от Билла, а Эдмунд, хоть и скептически относился к моим карьерным планам, всегда был добр ко мне и поддерживал меня. И ему так шла униформа!

Должно быть, я звучала прямо как та запутавшаяся бедняжка.

Мы уже знали, где лежала граница, которую нам не переступить, хотим того или нет. Наверное, «оставаться неприступной» звучит ужасно провинциально, даже если бы не было войны. Но мы с Бантс уже знали, какие потери можно понести на любовном фронте, и это было совсем не весело.

Я села за свой стол, делая вид, что перечитываю письмо Запутавшейся, но мысли мои были далеко.

Всю школу, до самого выпуска, я и Банти были в банде. Она, я, Оливия и Китти. Наша четверка всегда была неразлучна: мы были в одних и тех же кружках, одних командах, влюблялись в одних и тех же актеров, вместе рисовались перед мальчишками. Ничего особенного, так делают все лучшие подруги.

Но когда нам стукнуло шестнадцать и мы сдали выпускные экзамены, Китти стала встречаться с парнем, который был старше. Его звали Дуг, и ему было двадцать. Китти говорила, что он очень взрослый и считает нас всех еще детьми, что, вероятно, было правдой. Так или иначе, пока мы сходили с ума по Гэри Куперу и Эрролу Флинну, Китти взяла и влюбилась в Дуга. Сказала нам, что он ее тоже любит. А затем забеременела.

Едва лишь Дуг узнал об этом, как тут же испарился.

Я прикусила губу, перечитывая письмо Запутавшейся. Кэтлин права, я слишком молода. Но это не означает, что всю жизнь я просидела в пещере.

Китти отправили в Шотландию, к тетке, которую она совсем не знала. Нам запретили с ней видеться, и она осталась одна. Китти отчаянно хотела оставить ребенка, но через четыре дня после того, как у нее родился сын, его забрали. Я заставила Банти пойти со мной к родителям Китти, чтобы переубедить их. Но те были непреклонны, и ответом нам было лишь категоричное, злое «нет».

Китти назвала сына Питером. Сейчас ему должно было исполниться шесть.

Опершись локтями на стол, я уронила голову на руки, забыв, что я на новом месте и мне стоило бы произвести благоприятное впечатление.

– Вы в порядке, Эммелин?

Из-за стола выглянуло дружелюбное лицо Кэтлин.

– Не волнуйтесь. Вы со всем справитесь.

– Ну конечно, – ответила я мгновенно, – просто кое-что для меня в новинку.

Кэтлин участливо взглянула на меня.

– Что, опять что-то ужасное? – спросила она, посмотрев на конверт с обратным адресом Запутавшейся. – Хотите, я сама брошу его в ящик?

– Нет-нет, – спохватилась я. – Это от девушки, которая Переживает За Котика. Думаю, миссис Бёрд это понравится.

Кэтлин на миг усомнилась, но затем улыбнулась, искренне похвалив меня.

– Вы молодец. Но животные тоже не годятся. – Она помедлила. – Эмми, я знаю, жестоко так поступать, но миссис Бёрд говорит, что если люди ввязываются во всякие глупости, то сами виноваты.

Я не считала, что Запутавшаяся должна винить себя. Она просто верила в то, что ее кто-то любит. Вся разница между этой девочкой и мной в том, что история Китти послужила мне примером и Эдмунд не обольщал меня так, как ее – Дуг. Если ей никто не поможет, с ней случится то же, что и с Китти.

– Несомненно, Кэтлин. – Я положила конверт и письмо в свой ящик.

Я не оставлю в беде эту девочку и ее парня.

Если ей не ответит миссис Бёрд, то ей отвечу я.

Глава 5

Дорогая Запутавшаяся

К среде я уже поняла, что и как, и старалась изо всех сил. Банти утешала меня, как могла, когда я рассказала ей о том, что я работаю не в «Ивнинг Кроникл», а в «Женском Дне» и для нее что то, что это звучит одинаково здорово. Я написала Эдмунду, изрядно приукрасив историю, в надежде, что он отнесется к случившемуся с юмором. Девочки с пожарной части были потрясены и твердили, что это может стать началом чего-то великого.

Я с нетерпением ждала писем от читательниц, полная оптимизма в ожидании их вопросов, чего-то интересного и приемлемого для печати, не чувствуя никакой паники. Не так уж много мне попалось писем, авторам которых можно было бы посоветовать вступить в клуб блюстителей морали.

Письмо Запутавшейся все еще лежало у меня в ящике. Я все обдумывала свой ответ, в надежде улучить момент, когда незаметно смогу его напечатать. Я ужасно хотела помочь ей, но шанс того, что узнает миссис Бёрд, страшил меня.

Часть работы мистера Коллинза Кэтлин переложила на меня, предпочитая набирать схемы вышивки и советы миссис Бёрд касательно красоты, почти всегда сводившиеся к отсутствию макияжа и нанесению на лицо какой-либо отпугивающей смеси. Мистер Коллинз занимался статьями, беллетристикой, и хоть это и не шло в сравнение с новостями о Королевских Военно-Воздушных Силах, сражавшихся с вражескими бомбардировщиками близ Тобрука, это было лучше правовой документации в юридической конторе.

Миссис Бёрд большую часть дня проводила вне офиса, так как была занята огромной кучей Добрых Дел, и когда она покидала кабинет, из коридора слышался могучий рык, возвещавший о пункте назначения и времени ее возврата. От ее громогласного «В МЕТРО К ВОЛОНТЕРСКОМУ ПРИЮТУ!!! ВЕРНУСЬ В ТРИ ПЯТНАДЦАТЬ!!!» мы подскакивали на стульях. Звучала эта стенография примерно так же, как уличные сумасшедшие, что орут на мусорные баки.

В среду, почти в десять, в коридоре что-то стукнуло, затем что-то покатили.

– Это Кларенс, – сказала Кэтлин, и тонкий голосок пропищал: «Доставка почты!», а ему вторил глубокий бас. Чуть дрогнув, первый голос пискнул: «Для Мисс Найтон».

– Входи, Кларенс, – тихо позвала она.

– Вхожу, – послышался испуганный баритон.

Кларенс был самым усердным и самым застенчивым разносчиком почты во всем издательстве. Ему было четырнадцать, а росту в нем уже было пять футов десять дюймов, его кожа уже причиняла ему страдания, и несколько раз за день он разносил почту. Неподдельный интерес к событиям войны мешался в нем с полным параличом, разбивавшем его при виде Кэтлин, в которую он был безнадежно влюблен.

Если она хотя бы взглянула на него, Кларенс лишился бы дара речи, и все, что собирался сказать ей, он выложил мне.

– Доброе утро, мисс Лейк, – он охватил три октавы. – Мисс Лейк, – повторил он, доказывая, что все еще способен говорить. Вчера у него получилось хуже, и сегодняшний прогресс поражал.

– Доброе утро, Кларенс, – приветствовала его я.

Кларенс, набравшись духу после приветствий, пустился с места в карьер.

– Мисс Найтон, – триумфально возгласил он, хоть и прозвучало это так, словно он пытался заговорить с летучей мышью.

– Привет, Кларенс, – тепло ответила Кэтлин. Кларенс смешался, готовый умереть на месте.

– Посылка для мисс Лейк, – сказал он, оставаясь в том же регистре, и, повернувшись к Кэтлин спиной, добавил:

– В Италии плохи дела, – как будто между посылкой и этим была какая-то связь. – Наши никак не справятся с венграми.

– Уверена, что они скоро прорвутся, – ободрила его я. – Не унывай.

– Не задерживайся, Кларенс, – беззлобно напомнила ему Кэтлин. – Не то нарвешься на миссис Бёрд.

Кларенс храбро посмотрел в ее сторону, но был сражен увиденным, и, помахав рукой, как мальчуган на ярмарочной карусели (теперь будет из-за этого терзаться), исчез до следующего раунда.

Я немедленно принялась разбирать почту. Первое же письмо касалось военных сберегательных марок, что было хорошо и приемлемо. Второе прислала леди, мучимая зобом. Нелегко было читать его, хоть я и хотела когда-то стать ветеринаром. Я дважды сверила его со Списком и решила, что оно подойдет, если опустить некоторые подробности. Все шло вполне неплохо.

Сразу затем было письмо от леди, желавшей развестись, от которого я избавилась без особой охоты. Все закончилось на открытке, на которой размашистым почерком торопливо было написано следующее:

Дорогая миссис Бёрд!

Знаете ли вы какие-либо упражнения для укрепления голеней? Сейчас я ношу сапоги на меху, иногда посещая мероприятия в вечернем платье, но летом мне мучительно больно. Прошу вашего совета.

Ваши

Несчастные Ножки

Мне было жаль эти ножки – жизнь и без того трудна, чтобы отказывать себе в том, чтобы носить короткие платья, но благодаря ей я вышла из положения, набрав достаточно материала для выпуска.

Положив все письма в картонную папку для миссис Бёрд, я протиснулась в коридор мимо стола Кэтлин. Там, как всегда, было пусто и пахло вареной капустой и мылом. Не самый приятный запах. Наверное, что-то с отоплением.

Миссис Бёрд была на собрании, посвященном Эвакуации Кошек, и папку я оставила на ее столе, затем наведалась в отдел искусств, чтобы сообщить миссис Махоуни, что сдам работу в срок. Она объясняла мистеру Брэнду, как легко приготовить пикантные колбаски, и я с радостью присоединилась к беседе. Они нравились мне и было грустно оттого, что все мы не сидели вместе в старом офисе – было бы намного веселее работать так, а не прятаться по норам.

Миссис Махоуни попросила меня поторопить мистера Коллинза с его колонкой кинообзоров, и я с сожалением покинула их, направившись в его кабинет. Я постучалась.

Я все еще помнила о его странностях, но сегодня, вместо того, чтобы уйти в себя, он пребывал в радостном расположении духа.

– Это вы, миссис Лейк? – спросил он, не поднимая головы. – Входите.

Работал он в полумраке среди полного хаоса, и это, как я быстро поняла, его вполне устраивало. Я уже привыкла к его рукописям, беспорядочным, скомканным, иногда порванным надвое и склеенным вновь. На одной из них он гигантскими буквами вывел разочарованное «НЕТ», а ниже начал писать заново. Было заметно, что он до последнего не избавляется даже от безнадежного старья. Несмотря на налет циничности, я думала, что его работа ему нравится.

– Ну что, как устроились? Генриетта хорошо себя ведет?

В первый раз я услышала, как кто-то называл миссис Бёрд по имени. Это звучало настолько радикально, что я чуть не расхохоталась.

– Все очень милы, – ответила я, что было почти на три четверти правдой. – Я читаю письма, которые нам приходят.

– Ясно, – сказал Коллинз. – Мисс Найтон сообщила мне, что подобрать подходящий материал непросто.

Я кивнула. Знал ли он о тех письмах, на которые никто не отвечал? Может быть, нет? Может, если я скажу ему, он мне поможет?

– Ммм, – пробормотал он, – для меня это все равно, что греческий, ничего в этом не понимаю.

Мое сердце упало. Я смотрела на книжные полки, пытаясь придумать, как лучше сказать ему об этом. Бутылка бренди все еще была на месте.

– Мне жаль людей, – решилась я. – Стыдно ничего для них не делать.

Мистер Коллинз ухмыльнулся, поскреб подбородок. Кажется, небритый.

– Я чувствовал, что в вас что-то есть, – он ни о чем меня не спросил. Какой провал. – Продолжайте в том же духе, у вас все получится.

Этот туманный намек был не слишком-то полезным, и я чувствовала, что его лимит на болтовню исчерпан. Однако, передав ему просьбу миссис Махоуни и вернувшись за свой стол, я немного приободрилась. Услышать от него «у вас все получится» было сродни похвале.

Странно, что я вообще придавала значение похвале от циничного любителя бренди средних лет, работать в «Женском Дне» которому нравилось еще меньше, чем мне, но так и было. Мистер Коллинз мог закатить глаза, сделать вид, что ему плевать на все эти истории в письмах, но он не мог подвести тех, кто читал журнал. Отважными, смелыми были герои и героини этих историй, всегда со счастливым концом. И это было лучше и больше того, что делала миссис Бёрд.

Кэтлин оставила на моем столе записку, гласившую, что она отлучилась по поручению миссис Бёрд, и я уселась в одиночестве, грызя карандашик в мыслях о мистере Коллинзе и миссис Бёрд. Я знала, на кого хочу походить. Кто по-настоящему понимал женщин, выписывавших этот дрянной журнальчик.

И я решилась.

Сердце мое билось чаще обычного, и я, скормив лист бумаги машинке и прикидывая, насколько быстро я смогу печатать, вытащила из ящика письмо Запутавшейся. И, чуть помедлив, вслед за ним и письмо Застенчивой Девушки.

Если бы меня застигли за этим занятием, суровая кара была бы неминуема. Так что я должна была попытаться помочь обеим.

Я вновь перечитала письма, закусив губу, пытаясь представить, как выглядит та добрая и опытная советчица, которой пишут в трудный час, и ответить им кратко, в стиле миссис Бёрд. И принялась печатать.

Среда, 22 января 1941 года

Дорогая Запутавшаяся,

Благодарю вас за ваше письмо. Не стоит так переживать, я уверена, что могу помочь вам…

Глава 6

Не все люди добропорядочные

Я уверяла себя, что нет ничего плохого в том, чтобы ответить лишь на два письма, и все равно ужасно боялась. Едва начав печатать ответ, я подумала, что стоило бы показать их миссис Бёрд и попытаться воззвать к ее лучшей стороне или попросить мистера Коллинза поговорить с ней. Но судя по ее Списку и грозным речам обо всем Неприемлемом, не говоря уже об ужасе, овладевшем Кэтлин, стоило мне лишь прочесть некоторые из писем, я понимала, что буду вынуждена играть на совершенно чужом поле. Не самая лучшая затея. Придется собраться с духом и потерпеть.

Печатать ответы на письма было совсем не трудно, если не считать предупредительный окрик мистера Коллинза, удалявшегося на обед из-за двери, от которого со мной едва не случилась истерика. Я работала быстро, отвечая так, как обратилась бы к Банти или Оливии, или одной из своих юных кузин, но в стиле, присущем миссис Бёрд.

Когда вернулась Кэтлин, письма уже надежно лежали в конвертах, вложенных в библиотечную книгу на дне моей сумки. Если бы не подпись Ваша миссис Г. Бёрд, это были бы просто письма к подруге.

Но все было не так.

Я подделала ее подпись.

Использовала фирменную бумагу.

Написала их в свое рабочее время.

Так что ничего общего с письмами к подруге у них не было.

Разыграв сценку с необходимостью срочно отлучиться, я едва смела смотреть Кэтлин в глаза.

– ОЙ, А МНЕ ЧТО, УЖЕ ПОРА? Я ТАК ОПАЗДЫВАЮ, МНЕ НАДО БЕЖАТЬ, ДО ЗАВТРА, ПОКА! – выпалила я единым духом.

И я помчалась прочь, с пальто и шляпкой наперевес, пока она не заметила мои щеки, пунцовые от стыда.

Казалось, я никогда не покину здания. Я стояла в лифте и обливалась потом, так как он делал остановку на каждом этаже, затем, полукрадучись, пробралась через холл, каждое мгновение ожидая, что мне на плечо ляжет тяжелая рука и меня немедленно арестуют.

Едва оказавшись на промозглой улице, под снегом и дождем, я поспешила избавиться от улик, опустив их в почтовый ящик, затем вскочила не в тот автобус, который привез меня совершенно не туда, куда нужно.

Нет уж, больше никогда.

Я сделала ужасную ошибку. Выдавать себя за миссис Бёрд! Похоже, я совершенно тронулась.

Интересно, что мне на это скажет Банти. Наверное, что у меня мозгов ни на унцию, и стоит кому-то узнать об этом, как меня тут же уволят. И ведь она будет права. Я надеялась, что сумею помочь тем, кому предназначались мои письма, и от этого мне немного полегчало. Но делать все вот так было невыносимо, и в другой раз мне действительно стоило бы попросить помощи у миссис Бёрд.

До конца недели в «Женском Дне» я работала, как сумасшедшая, стараясь изо всех сил. Все еще горек был вкус той пилюли, что я проглотила, когда устраивалась сюда, но за мной оставалось место в пожарной части, и я считала, что все не так уж плохо. Я следила за всеми новостями в газетах, стараясь быть на острие политики, если вдруг подвернется малейший шанс для перевода в «Ивнинг Кроникл».

Пытаясь произвести наилучшее впечатление, я печатала письма для миссис Бёрд с удвоенной скоростью, отредактировала две рукописи для мистера Коллинза на своей древней машинке, бралась за любую работу, которой брезговала Кэтлин или кто-либо еще. Все шло, как по маслу, и когда миссис Махоуни назвала меня сокровищем, жизнь в «Женском Дне» для меня заиграла новыми красками.

А на второй неделе работы все пошло наперекосяк.

Я честно пыталась искоренять сорняки писем, неугодных миссис Бёрд, но скудный ручеек писем и слишком низкая планка Неприемлемого едва позволяли набрать материал на страницу. Я с надеждой вскрывала каждый конверт, воодушевляясь при виде первой невинной строки, за которой сразу же всплывало разрушительное «перестал заниматься со мной любовью» или «и теперь я жду ребенка». Несмотря на убежденность миссис Бёрд в том, что здоровый взгляд на жизнь и небольшая прогулка способны решить любые проблемы, бедам большинства читательниц «Женского Дня» свежий воздух бы не помог.

Впрочем, сдаваться я и не думала. Я пыталась, даже если ничего не получалось.

В понедельник миссис Бёрд громко отчитала меня за предложение напечатать письмо от леди, муж которой завел интрижку.

– Мисс Лейк, вы что, с ума сошли?

Через два дня я вновь пошла на риск: девушка не знала, что ей делать в первую брачную ночь. За этим последовал решительный ответ:

– Разрешите поинтересоваться, мисс Лейк, есть ли в моем списке слово «удовольствие»?

Странно, но случайно мне повезло с вопросом о миссис Битон: существовала ли она на самом деле и правда ли умерла молодой («Разумеется, мисс Лейк, ей было двадцать девять»), и письмо от читательницы из Канады, которой было там очень одиноко («Не стоит быть мрачной, мисс Лейк, пусть соберется с духом»), тоже пришлось кстати, но старательно нарезая полосками проблемы наших читательниц, я не могла избавиться от мысли, что мы не очень-то им помогаем.

– Честно говоря, Кэтлин, – обратилась я к ней однажды утром, когда писем для миссис Бёрд почти не оказалось, – если мы так поступаем с письмами, неудивительно, что их приходит так мало.

– Но кто-то же пишет, – возразила Кэтлин, поглощенная техникой двойного вязания.

– Их могло бы быть больше. Смотри: другие еженедельники полны советов для тех, кому изменяет муж, или тех, кто хочет завести ребенка, или тех, кто не хочет иметь детей, или что делать, если твой жених на фронте уже целый год, а ты не знаешь, вернется ли он оттуда живым. – Я вспомнила Эдмунда. – Вот что волнует людей, а не июньское нашествие муравьев. Кому это вообще надо?

Кэтлин обеспокоенно посмотрела на дверь.

– Господи, Кэтлин, да нет ее там, – резко бросила я. Прошлой ночью город снова бомбили, и смена в пожарной части выдалась особенно длинной. Как и весь Лондон, я спала урывками и вымоталась.

– Нам надо помогать таким, как вот эта леди, – и я зачитала письмо от леди, подписавшейся псевдонимом В тупике.

Дорогая миссис Бёрд,

Я очень люблю своего жениха, но он внезапно охладел ко мне. Он говорит, что любит меня, но говорит бесстрастно.

– Эммелина, – прошептала побледневшая Кэтлин, – не надо.

Я продолжила:

Стоит ли мне выходить за него замуж в надежде, что все изменится?

Я посмотрела на Кэтлин, и это было нечестно, так как претензии были не к ней.

– Почему миссис Бёрд ей не поможет? Эта девушка станет несчастной, если он действительно ее не любит. А нам всего лишь стоит сказать ей, что на нем свет клином не сошелся. Или вот, вот это. – Я достала из ящика очередное печальное письмо, которое не в силах была уничтожить.

Дорогая миссис Бёрд!

Я – мать троих детей, мой муж погиб еще до войны. У меня не так много друзей, и я сблизилась с квартировавшим у нас солдатом. К своему ужасу, я забеременела от него. Я написала ему, но он мне не ответил. Я в отчаянии. Пожалуйста, скажите, что мне делать?

– Эммелина, прекрати немедленно! – зашипела Кэтлин. – Ты же знаешь, что миссис Бёрд подобного терпеть не может!

– Подобного? – я вспомнила Китти и ее сына. – Боже мой, Кэтлин, да это могло случиться с тобой или мной! Это же живые люди! Вот, послушай:

Дорогая миссис Бёрд,

Когда детей эвакуировали из Лондона, я не могла смириться с тем, что моего мальчика заберут. Два месяца назад в наш дом попала бомба, и теперь он останется инвалидом на всю жизнь.

Я осеклась. Нелегко было довести меня до слез, но слова застревали в горле. Днем раньше я показала это письмо миссис Бёрд, на что та ответила, что не станет отвечать той, которая виновата во всем сама. От подобного ответа мне стало не по себе.

– Кэтлин, так в чем же смысл такой страницы в «Женском Дне», если мы никому не помогаем?

Этот вопрос предназначался не ей, а миссис Бёрд.

Кэтлин была хорошей девушкой, и понимала, что я на грани.

– Эмми, послушай, – тихо ответила она. – Я знаю, что все это ужасно печально. Мне тоже иногда грустно. Но с этим ничего не поделать. Если миссис Бёрд сказала, что не потерпит ни слова о… ну… о беременности, то так и будет. – Пружинки на ее голове согласно качнулись. – Даже если нам это не нравится.

Я отвернулась. Папа смеялся надо мной, говорил, что «вас, барышня, стоило бы назвать Капитаном Настойчивостью», а я всегда считала, что не стоит бросать тех, кто в беде. А в «Женском Дне» моя задача заключалась в том, чтобы делать все ровно наоборот.

Я залезла под стол, чтобы поднять упавший конверт.

– Если бы я забеременела, – обратилась я к темному дощатому полу, – хотелось бы верить, что мы сможем помочь.

Кэтлин ничего не сказала, хотя я слышала, как скрипнул ее стул – должно быть, она встала. Мне ответил другой, холодный голос:

– Так возможно ли это, мисс Лейк?

Бомм! Часы за столом Кэтлин пробили одиннадцать, что означало одно: миссис Бёрд вернулась в редакцию после того, как разобралась с пьянчугой, которого сбили на другой стороне улицы.

Бомм!

Я оставалась под столом, а часы все били и били, и от этого было еще хуже. Хотелось бы мне остаться там, пока не они пробьют все одиннадцать раз.

– Мисс Лейк?

Да, не самая лучшая идея.

– Да, миссис Бёрд? – я вылезла из-под стола, заметив, что Кэтлин побледнела, прямо как леди, которую я увидела убегающей с выставки доктора Криппена в музее Мадам Тюссо.

– Полагаю, мисс Лейк, – спокойно проговорила миссис Бёрд, несмотря на то, что стала свидетельницей вопиюще безнравственного, – это всего лишь ваши предположения?

– Конечно, Бог мой, разумеется! – Все, теперь мне точно конец. – Кэтлин и я просто обсуждали одно из писем.

Кэтлин побелела еще сильнее, и я вспомнила, что обсуждение писем строго запрещено.

– Понимаю, – протянула миссис Бёрд с совершенно противоположным видом.

Я вытянулась, так как должна была встать, еще когда вошла миссис Бёрд и еще потому, что была уверена, что сейчас свершится возмездие.

– То есть обсуждения не состоялось, – я поспешно перешла в отступление. – Говорила я, а Кэтлин пришлось слушать.

Я надеялась, что кара минует хотя бы ее.

– И что же вы сказали, мисс Лейк? – ледяным тоном поинтересовалась миссис Бёрд, выглядевшая так, словно ее вот-вот хватит удар. На ней было древнее, огромное пальто на меху, придававшее ей сходство с медведем, упустившим особо жирную форель. – Я не знала, что младшей наборщице вообще позволяется что-то говорить, – плевался медведь.

Я собралась с духом. Здесь, в редакции, я чуть больше недели. Всего второе место работы. Сейчас меня уволят.

Но если подумать, потеря работы не так уж страшна – мне ничего не останется, кроме как пойти на фронт, хоть мама и папа будут сходить с ума. Наберусь там опыта, и может даже, в будущем это поможет мне устроиться на должность военной корреспондентки.

Можно пойти в женские вспомогательные военно-воздушные силы. Отличная идея. Научусь укладывать парашюты, пойду в эскадрилью моего брата Джека, буду следить за его парашютом. Или во вспомогательные органы воздушного транспорта, вторым пилотом, даже если по правилам мне нельзя будет ни в кого стрелять. Жаль, конечно.

Пока миссис Бёрд продолжала меня отчитывать, я немного пришла в себя и думала дальше. Может, остаться у пожарных, пройти курс водительской подготовки и работать в выездной бригаде? Тогда я смогу остаться с Банти в Лондоне, будет весело – с Уильямом и друзьями будем ходить в кино, на танцы и все такое, и ничего не изменится. Можно и Кэтлин позвать.

Все будет замечательно, как ни посмотри.

– И я считаю, что читательница «Женского Дня» не желает портить себе день подобными вещами, а вы?

Миссис Бёрд закончила свою речь. Вышло зрелищно.

– Да, – твердо ответила я, – конечно, не желает.

Я приготовилась уйти, но, как оказалось, это был лишь антракт. Миссис Бёрд по-прежнему стояла в дверях.

– Мисс Лейк, – продолжала она, и ее ноздри угрожающе затрепетали.

– Вы наивны и юны, – гремела она, словно клеймила преступницу. – Вам еще предстоит узнать, что НЕ ВСЕ ЛЮДИ ДОБРОПОРЯДОЧНЫЕ.

Она выглядела угрожающе, заложив руки за спину, словно военный инспектор перед отрядом.

– Особенно вот эти, – она кивнула в сторону писем, в беспорядке лежавших на моем столе.

Лекция продолжалась.

– Интрижки… теряют голову… дети… НЕПОЗВОЛИТЕЛЬНО! – громыхала миссис Бёрд, делая паузы для осознания чудовищности всего перечисленного. – НЕРВЫ, мисс Лейк, подумать только!

Весь ее вид выражал отношение к подобным людям, как к врагам государства.

– Эти женщины развлекаются, пока мужчины сражаются за будущее свободного мира! Я не считаю, что они заслуживают помощи, А ВЫ?

Не очень-то ее речи вязались с тем, о чем я читала, но спорить с миссис Бёрд было бессмысленно. Я просто младшая наборщица на временной основе, и о такой работе не очень-то и мечтала.

Какое мне вообще дело до этой ее чертовой колонки?

Миссис Бёрд набирала обороты, второй акт пантомимы был в самом разгаре, и вдруг я поняла, что мне не все равно. Более того, я переживала за тех женщин, которые писали в этот старомодный, богом забытый журнальчик. Миссис Бёрд приходило так мало писем, что она могла бы ответить на каждое из них. Вместо этого она нанимала ничтожеств вроде меня, чтобы те избавлялись от неугодных писем, пока она разъезжала по своим совещаниям. Жить под постоянной угрозой бомбежек, да еще с такой вот миссис Бёрд, с ее резонерством и надменной стойкостью? Нет уж, увольте.

Если ей не было дела до тех, кто отважился написать нам, оставалась лишь я.

Ошибкой было прийти сюда, но попробовать стоило. Я хотела остаться лишь потому, что этим людям нужна была помощь. Я понимала, что это капля в море и что на самом деле хотела совсем иного – быть военной корреспонденткой, или пилотом, или курьером, но за всеми, кто был в первых рядах, крылись другие люди, безгласные, о которых никто не знал, и которым тоже приходилось нелегко. Нам всем следовало бы мужаться и быть стойкими, чтобы старый хрыч Адольф не надеялся на победу, но некоторым из нас нужно было просто протянуть руку.

Я не хотела уходить.

Пришло время вкусить плодов смирения.

– Конечно, я согласна с вами, миссис Бёрд, – бодро ответила я. – Приношу свои извинения. Боюсь, я еще не совсем хорошо освоилась на новом месте.

Прикинуться дурочкой было разумнее всего.

– Теперь я намного лучше все поняла. Простите, пожалуйста. Я так медленно схватываю! Но вам не придется повторять все это еще раз. Могу ли я показать вам письмо от леди, которая не в восторге от Франции?

Миссис Бёрд яростно выхватила у меня письмо, но мгновение спустя остыла. На лице ее явно читалось, что воспитанием моим занимались самые непотребные из проституток, но она процедила, что отныне я должна выбирать себе достойный моральный ориентир и не тратить ее время.

– Этих писем я видеть не желаю, – она указала на те, что лежали на моем столе. – Я не стану их читать, я не стану отвечать на них. Они неприемлемы.

С этими словами она схватила несколько писем, скомкала их и швырнула в корзину.

Наконец, словно галеон, обошедший Армаду с фланга, невзирая на не самый лучший день, она удалилась из кабинета настолько величественно, насколько позволяли ее размеры.

Мы с Кэтлин сидели в тишине, пока не хлопнула дверь в кабинете миссис Бёрд.

– Боже правый, – восторг пьянил меня.

– Ну ты даешь, – прошептала Кэтлин, чьи глаза таращились на меня, огромные, словно две тарелки.

– Как думаешь, между нами ничья? – хихикнула я, ведь меня не уволили.

– Думала, что нас ждет взбучка, – пробормотала Кэтлин. – Спасибо, что прикрыла меня.

– Так ты же ни в чем не виновата. Наоборот, ты пыталась закрыть мне рот. Прости, что втянула тебя во все это. Больше ни слова об этих дурацких письмах.

– Идет, – заверила Кэтлин. – Знаешь, а мне даже понравилось. Пойду к почтальонам, – облегченно вздохнула она и направилась к выходу – видимо, ее тошнило.

Едва лишь она ушла, я откинулась на стуле и глубоко вздохнула.

«Этих писем я видеть не желаю. Я не стану их читать, я не стану отвечать на них».

Все было предельно ясно. Я займусь этим. Буду строго следовать инструкции миссис Бёрд.

Если она не желает на них отвечать, что ж, я сама отвечу.

Я взяла кипу бумаг мистера Коллинза и разложила их на столе таким образом, чтобы Кэтлин не видела, чем я занимаюсь. Выудив из корзины для бумаг письма, выброшенные миссис Бёрд, я вновь их перечитала.

Я не знала, чем я могу им помочь. Одно дело писать девушке, своей сверстнице, как вести себя с парнем. Но здесь все было намного сложнее.

Следовало понять, как бы ответил на подобный вопрос опытный автор, чтобы не случилось беды. Если я не знала, как ответить, были и иные журналы, другие авторы. Передирать все у них я не собиралась, но поучиться у них все же стоило. Я чувствовала, что проще всего мне будет отвечать на письма моих сверстниц, поэтому решила, что если не смогу помочь остальным, то займусь ими.

Когда Кэтлин вернулась вместе с чайной леди, миссис Басселл, опоздавшей, а потому взволнованной, я была словно наэлектризована. В моей корзине покоилось достаточно порванных конвертов, и в спасительной тьме на дне сумочки еще три ждали своего часа. Я намеревалась скупить все женские журналы по пути домой и попросить Банти и девочек из пожарной части одолжить мне свои. Если повезет, переделаю советы по образцу, а письма с ответами положу в почтовый ящик на улице. Тогда совпадут адреса. А если кто-то решит поблагодарить миссис Бёрд и напишет снова – что ж, все письма проходят через мои руки, и миссис Бёрд их просто не увидит.

Ей необязательно знать обо всем этом.

Это был шпионаж высшей пробы, и меня бы стошнило, если бы не миссис Басселл с ее привычными наущениями об опасностях, которые таил утренний чай с печеньем.

– Вот стукнет вам сорок, – вещала она, – увидите, как на полпути переменитесь и все уйдет в бедра.

Я достойно встретила эти ужасные новости, проявив неподдельный интерес к печенью. Сегодня оно было самым обыкновенным, и через минуту я уже вновь сидела за печатной машинкой с чашкой чая и слегка надломленным печеньем.

После всего, что случилось этим утром, у меня словно выросли крылья. Кэтлин торжествовала – она обнаружила, что для миссис Бёрд пришла очередная посылка.

– Как хорошо, что я ее отследила, – щебетала она, пока миссис Басселл удалялась, неся ожирение другим отделам, – там будет столько новых узоров и схем! Миссис Бёрд была бы вне себя от ярости, если бы посылка затерялась. После всего, что сегодня случилось, сидим тише воды ниже травы, так будет лучше для нас обеих.

Я визгливо захохотала в ответ, что было мне несвойственно. Невероятное избавление и мой хитрый план просто опьяняли.

– Да уж, – взревела я с набитым ртом, – а вдруг не будет?

Кэтлин шикнула, приложив палец к губам.

Я вернулась к бумагам мистера Коллинза.

Витающая в Облаках. Новые главы нашего романтического приключения!

Клара, глупышка, гордячка, – печатала я, следя за его строкой. – Как много всего ожидало ее за прутьями золоченой клетки! Если бы только она открыла глаза, то увидела бы, сколь сильное чувство владеет юным капитаном…

Я продиралась сквозь глупые строчки, приближаясь к накалу страстей. Ведь я всего лишь машинистка, младшая наборщица, которая должна усердно трудиться.

А в моей сумке с надеждой ждали письма.

Глава 7

Не обижайся! Эдмунд

Я шла на риск, но чувство долга перед читателями было сильнее. Все пытались делать вид, что тяготам и невзгодам войны их не сломить, но проблемы в личной жизни никогда не решались сами собой. Когда привычная жизнь летит кувырком, когда разлучены влюбленные, семьи и не знаешь, что будет дальше, все еще хуже.

Понятно, что опыта в подобных делах у меня не было, но попробовать стоило. Терзалась я лишь оттого, что еще не сказала ни слова Банти.

От моей лучшей подруги я не скрывала ничего. Нельзя дружить с кем-то всю жизнь и что-то утаивать. Я переживала потому, что она могла забраковать мой план, но если постараться и объяснить ей все как следует, она, конечно же, все поймет.

Когда кончился мой рабочий день в «Женском Дне», я вернулась домой, пряча в сумке пачку запретных писем, а подмышкой у меня была кипа журналов от мистера Боуна. Я чувствовала себя воровкой, контрабандисткой. Работа в должности младшей наборщицы принимала захватывающий оборот.

Снег так и валил, и я долго оттаптывалась на коврике в прихожей бабушки Банти, сбивая его с ботиков. Когда поднимусь наверх, надо будет набить их газетами и просушить. Топая наверх, на третий этаж, я крикнула: «Привет, Банти», но она не ответила. Наверное, спала после ночной смены, и я зашла в квартиру, затем в гостиную, чтобы взять газету.

Банти не спала. Она стояла у камина. Странно, что она со мной не поздоровалась.

– Мне так жаль, Эмми, – я еще не успела снять шляпку, а она уже протянула мне конверт. На ней был ее второй, твидовый костюм, в котором она выглядела безупречно, и вид у нее был встревоженный.

Телеграмма для меня.

Все их ненавидят. Конечно, о чем еще можно подумать?

Эдмунд.

Я побледнела. Взглянула на Банти, на конверт. Глубоко вдохнула.

Банти стояла надо мной, пока я открывала конверт и читала эти пять строчек.

Случилось не то, чего я боялась.

Эдмунд был в полном порядке, но что мне теперь делать – вопрос хороший. Просто замечательно, что его не подстрелил какой-нибудь фриц, но вот остальное…

– Мне очень жаль, – повторила Банти. – Держи платок.

Она протянула мне свой платочек, аккуратный, чистенький, с лимонной каймой.

– Спасибо, не надо, – даже в столь трудной ситуации я оставалась вежливой.

– Прими мои соболезнования, – сокрушалась Банти. – Садись. Нет, лучше я сяду. Бедный, дорогой Эдмунд, бедняжка.

«Хм-м», – подумала я.

Банти выключила радио, напевавшее какой-то веселый мотив. Как и все остальные, она знала, что нынешние телеграммы не сулят абсолютно ничего хорошего.

– Он храбро сражался? – она надеялась узнать о подробностях его возможной гибели. Банти в любой беде держится молодцом, но терпением никогда не славилась.

– Нет, я бы так не сказала, – проговорила я. – Знаешь, Бантс, он ушел от меня к какой-то медсестре.

– Чего? – Брови Банти заплясали. – Я-то думала, что он погиб!

Я отдала ей телеграмму, пытаясь подобрать нужные слова. Банти прочитала ее и слегка оживилась.

– Зачем он вообще прислал тебе телеграмму, если он в полном порядке?

Я уставилась на нее, раскрыв рот. Со стороны я, должно быть, выглядела глупо, но не могла ничего сказать в ответ.

Моя лучшая подруга спрятала платочек в рукав, как неуместное напоминание о ложной тревоге.

– Телеграмма? – Она почти что визжала. – Прислал телеграмму, а с ним НИЧЕГО НЕ СЛУЧИЛОСЬ?

Теперь она принялась громко читать ее вслух – не самый лучший вариант на пути к припадку гнева.

«…полюбил Венди. Субботу поженимся. Не обижайся. Всего хорошего. Эдмунд. P.S…»

Банти остановилась, подняв глаза.

– Эмми, да он же тебе изменил. КАКАЯ ЖЕ ОН СВИНЬЯ.

Она всегда умела называть вещи своими именами.

За какие-то две минуты Банти сменила настроение с траурного на боевое. Я отобрала у нее телеграмму, пока она не порвала ее на мелкие кусочки, и положила на каминную полку. Теперь она была похожа на запоздалое приглашение на очень важное мероприятие. В случае с Венди, полагаю, так и было.

Я попыталась собраться с мыслями. С моим женихом все было в порядке. Отличные новости. Плохо, правда, что он меня бросил.

Кажется, меня снова затошнило.

– Ну, что ж, Бантс, – собралась я. – Надо радоваться, что у него все в порядке.

Банти зло глядела на меня исподлобья, хоть никогда и не была злюкой.

– И что он живой, а не мертвый, – продолжала я.

– Ну да. Конечно. – Банти вяло кивнула.

– В самом деле, ЗАМЕЧАТЕЛЬНО, что он жив, – я почти что радовалась. – Очень хорошие новости.

Подходящие слова.

– Да, да. – Банти легко встала на мою сторону, а затем столь же легко переметнулась во вражеский лагерь. – Хорошие, да не очень-то.

Она была права. Не хотелось плакать, но Эдмунд поступил так подло.

– А ты ему только что жилетку отправила, – из уст Банти это прозвучало так, словно я построила для него танк.

Снова в точку. Я могла сшить что угодно, но вязала из рук вон плохо и над этой жилеткой просидела целую вечность.

– Может, он ее так и не получил, – Эдмунд же сражался против нацистов, а значит, его нельзя было судить так строго.

Но он меня бросил! Мне стало дурно. Телеграмма делала свое дело.

– Я налью тебе чего-нибудь, – Банти взяла быка за рога. Мы и в лучшие времена почти не пили, но в такой день, как сегодня, можно начинать.

Она откинула крышку бара в виде глобуса. Он был огромный, невероятно безвкусный, но бабушка Банти, будучи хозяйкой дома, сочла, что он вполне современный. Мы с Банти сошлись на том, что, если Лондон захватят немцы и будут ломиться к нам в дом, мы сбросим его на них с лестницы. Вся территория Британской Империи на нем была выкрашена в смелый оранжевый цвет, это должно здорово их разозлить.

– Виски с содовой подойдет, – Банти очень любила американское кино.

– Спасибо. – Я не пила ни виски, ни содовую, но это было очень мило.

– Льда нет, – прибавила она так, будто это было второй из сегодняшних бед.

Я хотела было сказать, что да, конечно, у нас его нет, мы же в западном Лондоне, а не в Калифорнии, но это было бы нечестно. Хватит с нее плохих новостей.

– Налей уж тогда и себе, – предложила я, на что Банти охотно согласилась.

Было двадцать минут четвертого, и пить виски в столь ранний час было как-то волнительно. Наверное, так делала Бетт Дэвис. Почему это должно было случиться вот так, когда пришел конец нашей с Эдмундом помолвке? Я не хотела истерик, но мне было больно – словно кто-то влепил мне пощечину. Очень больно.

Я взяла бокал. Готова поспорить, Бетт Дэвис не страдала бы. Вряд ли она вообще вышла бы за такого, как Эдмунд. Он бы показался ей чересчур скучным. Если быть совсем честной, мне он тоже казался немного скучным, а я была просто девчонкой из Гемпшира, а не кинозвездой. Были у Эдмунда и другие недостатки, например, иногда он бывал невыносимо напыщенным. Он высмеял меня, когда я сказала ему, что хочу стать военной корреспонденткой.

Когда я вспомнила об этом, идея не выходить за него замуж начала казаться не столь уж плохой. Слегка взбодрившись, я понюхала виски. Банти подняла бокал, и я тоже.

А потом мы, как говорится, хорошенько отхлебнули.

Мы посмотрели друг на друга, чувствуя, как внутри все жжет огнем, и принялись кашлять. Брошена, а теперь еще и отравлена. Последние несколько минут выдались крайне насыщенными.

Чуть позже я вытерла слезы, пытаясь прийти в себя.

– А что бы сделала Бетт Дэвис на моем месте?

– Пристрелила его и подалась в бега, – прохрипела Банти, сидевшая на диване рядом и разглаживавшая юбку. – Эм, честно, жилетка выглядела так, будто ее вязал обезумевший маньяк, может, это его и спугнуло, но так с тобой поступать – уж это ни в какие ворота не лезет.

– Точно, – согласилась я, так как теперь мы знали, что жених мой жив-здоров и даже бодр и весел, и от этого его поступок был еще ужаснее.

Правда была в том, что я любила Эдмунда, хоть отец и говорил, что он родился идиотом. Он был добрым малым, и я знала его с самого детства, и когда его призвали на службу, я согласилась с ним встречаться. И когда его отправили на фронт, он спросил, выйду ли я за него замуж, и я патриотически согласилась. Не то чтобы я с ума сходила от любви к нему, но он был очень мил, да к тому же отправлялся на бой за мир во всем мире.

Мы сидели вот так, в унылой зимней гостиной, и я подумывала, а не сделать ли еще глоточек. Пожар внутри уже погас, стало совсем неплохо, и, кажется, я настроилась на философский лад.

Я взглянула на телеграмму на камине.

– Интересно, какая она, эта Венди.

– Готова поспорить, та еще уродина, – верная мне Банти для выводов не нуждалась в доказательствах.

Мы помолчали немного, размышляя о грандиозности случившегося.

– Я всем об этом расскажу.

Прозвучало не очень убедительно.

– Маме и отцу, и бабушке, и преподобному Уиффлу.

Преподобный Уиффл был нашим приходским священником. Он страдал подагрой и косил на один глаз, но беседы с ним были приятны, если поймешь, в какой смотреть. По меньшей мере, он бы счел нашу с Эдмундом размолвку странной.

На самом деле, когда все об этом узнают, будет еще печальнее.

Отец скажет, что «этот мальчишка – первейший дурак в целом свете», а мама вмешается со своим «Альфред, ругань делу не поможет, но Эдмунд действительно поступил очень глупо».

Нет, это уж слишком.

– Банти, я останусь старой девой.

Я была на грани отчаяния.

– Перестань, у тебя еще все впереди, – возразила Банти.

– Нет, поезд уже ушел. – Нужно привыкать к новой жизни, нужно быть сильной. – Нытиков никто не любит, но снова через это пройти мне бы не хотелось. Хватит с меня всех этих помолвок. Сосредоточусь на карьере.

– Тем лучше для тебя! – Банти беспечно умолчала о моем провале с новой работой. – Кому сдался этот паршивый Эдмунд?

Она продолжала налегать на виски.

– Прости, но, – она хватала ртом воздух, – я, кажется, задыхаюсь!

Я похлопала ее по спине – безрезультатно. Включила радио в надежде, что поможет. Банти чуть слышно всхлипывала, из-за телеграммы или оттого, что готова была вот-вот отключиться.

Идти на смену в пожарную часть было еще рано, но, покончив с виски, я пошла в свою комнату, чтобы переодеться и подвести итоги. На самом деле я чувствовала себя прескверно. Даже если Эдмунд поступил так гадко, все равно он когда-то меня любил. Я думала, что он меня любит. Раз ты помолвлена, значит, тебя кто-то любит, разве нет?

Но его любовь к Венди оказалась сильнее.

Я сидела на кровати, смотрела на кучу журналов, которые притащила домой, думая, что переоценила себя. Как я вообще могу давать советы читательницам «Женского Дня»? Даже своего жениха удержать не смогла.

Я совершенно не подходила для этого. И все же, я знала, каково им. Могла проявить сочувствие, дать понять, что они не одиноки в своих бедах.

Я не собиралась сидеть вот так, продолжая убиваться. Да, Эдмунд ушел от меня, и это было ужасно, но он был жив и, как следовало из телеграммы, счастлив, так что пусть все так и останется, а я буду жить дальше. Дела у многих шли гораздо хуже моего, и, как всегда говорила мама, бабушка не для того полжизни провела, приковывая себя к ограде, чтобы женщины сегодня мыкались, пока их кто-нибудь не подберет.

Вот именно.

– Ну что же, вперед! – скомандовала я.

Я отставила в сторону бокал, достала из сумки письма, ручку и блокнот и раскрыла один из журналов на странице «Нам пишут», делая заметки на чистом листе.

Сразу становилось ясно, почему эти журналы популярнее нашего. Советы в них были полезными, чувствовалось неподдельное участие в ответах на те вопросы, что миссис Бёрд сочла бы неприемлемыми. Не было ни стеснения, ни заискивания, и во всех этих журналах звучало одно и то же. Женщины, потерявшие голову от любви, а затем пожалевшие об этом, и те, кто боялся за своих детей. Те, кто устал от родительского гнета. Были и просто невероятно глупые, но все эти письма печатали. И даже обещали присылать им ответы на те вопросы, про которые в журнале не напишешь.

Все они занимались тем, что помогали людям. Делали свое дело.

Я взглянула на кучку писем, лежавшую передо мной. Какой ничтожной была она в сравнении с тысячной аудиторией больших журналов! Вдруг миссис Бёрд изменит свое мнение, увидев, что можно все делать по-другому? И тут же я вспомнила, как она меня распекала. Я не стану их читать, я не стану отвечать на них. Нет, не стоило и надеяться на такую перемену.

Я открыла письмо девушки, жених которой охладел к ней. Он говорит, что любит меня, но в нем нет страсти. Неужели Эдмунд чувствовал то же самое? А я, если быть честной с самой собой, что чувствовала я? Внезапно я поняла, что радуюсь тому, что мы с ним не поженимся. Если бы он не встретил Венди, мы бы продолжали жить во лжи. Какой ужас! Лучше уж быть одной. Сделаю карьеру, а может, найду себе другого. Буду делать, что захочу.

Я решила ответить Запутавшейся и предложить ей план действий, но не обнаружила ни обратного адреса, ни конверта. Момент триумфа был подпорчен. Я понимала ее, знала, как ей помочь, но как написать ей? Ничего не вышло.

Разозлившись, я кинула письмо обратно. День выдался просто чудовищный. Телеграмма от Эдмунда, взбучка от миссис Бёрд, препятствия на каждом шагу. Я устала от того, что кто-то другой диктовал мне, как я должна поступать.

Паршивый день и бокал виски взвинтили меня. С чего бы мне не помогать Запутавшейся? И любой другой из девушек, что читали «Женский День»? Миссис Бёрд было на них плевать. Она даже не читала половину публикуемых номеров.

И не заметила бы, если бы в печать просочилось письмецо-другое.

А что, если получится?

Риск был велик. Безумно велик.

Самое время попробовать.

Глава 8

Запах ломтиков ананаса

Одним из преимуществ расставания с Эдмундом было то, что мое нелепое устройство на работу в женский еженедельный журнал могло пройти незамеченным для моей семьи. Когда я сообщила им, что нашей помолвке конец, родители предложили провести выходные дома, а устоять перед такой редкостью, как чай с пудингом из патоки, было невозможно. И еще Джек наконец-то получил отпуск, а это означало, что всего через неделю после того, как я стала свободной карьеристкой, Банти и я будем пробираться через сугробы к дому моего детства в Литл-Уитфилде.

Хоть я и опасалась праведного гнева родителей, готового излиться на Эдмунда, они были правы. Было бы здорово выбраться из Лондона. Авианалетов там почти что не было, разве что на поле разорвется бомба-другая, когда вражеский пилот безнадежно сбивался с курса, а мысли о том, что две ночи я проведу в теплой, уютной кровати, а не полусонной спускаться ночевать в убежище или носить каску в пожарной части, грели меня сильнее, чем мечты о неделе в Монте-Карло.

Всю последнюю неделю на работе я была «сущей праведницей», по словам миссис Бёрд, подбирая для нее безупречные письма, к которым она бы ни за что не смогла придраться. Я отправила четыре ответа читательницам и даже протащила в журнал коротенький ответ Запутавшейся. Правда, без помощи выпивки я бы вряд ли справилась.

Банти ничего обо всем этом не знала. Мне было трудно такое держать в тайне от своей лучшей подруги, но она была так поглощена моим расставанием с Эдмундом, что решила бы, что я слегка повредилась рассудком. Честно говоря, даже если бы я убедила ее в том, что тайком отвечать на неприемлемые письма без ведома миссис Бёрд вполне нормально, я все равно зашла слишком далеко. Я играла в опасную игру и предпочитала никому не раскрываться.

В субботу утром мы с Банти сели в поезд, отправлявшийся с Ватерлоо, полный солдат, возвращавшихся в казармы или покидавших их и тех, кто тоже отправлялся к родным на выходные. Много военных ехало в Веймут, и Банти усмотрела в этом идеальную перспективу для замены Эдмунду, хотела я того или нет. Втиснувшись в забитое купе, мы весело скоротали путь до Гемпшира в компании очень любезных офицеров, уступивших нам свои места и подаривших плитку шоколада, пару сигарет, хоть мы и не курили, и три адреса, куда мы с Банти просто обязаны были написать.

Снег тихо падал, пока мы шли со станции Литтл-Уитфилд. Близилась буря родственных чувств, и Банти как нельзя лучше подбадривала меня.

– Все не так уж и плохо: теперь тебя не застрелят на фронте при исполнении репортерского долга, а могли бы, попади ты в «Ивнинг Кроникл».

– Хмм, не думаю, что они будут интересоваться тем, как дела на работе. Им не терпится перемыть косточки Эдмунду. Нам придется здорово потрудиться, чтобы их уболтать, а не то из его кишок сделают занавески.

– Звучит неплохо, – рассмеялась Банти, эффектно разбив галошей ком снега.

Прямо перед Викарадж Хилл мы свернули налево, затем на главную дорогу, с радостью увидев там же, где и всегда, высокие, могучие дубы под тяжкой ношей. В детстве с Джеком и Банти мы играли в салки под сенью этих деревьев: мчались, словно ветер, чтобы дотронуться до коры, крикнув «Я в домике!».

Когда налеты были особенно яростными, я закрывала глаза и вспоминала эти дубы, спокойные, недвижные, такие надежные. Пока они стояли там, с нами не могло случиться ничего плохого.

Свернув на Глеб-Лейн, мы увидели Пеннифилд-Хаус. Этот маленький георгианский домик окружали плакучие ивы, а его окна были сделаны так, что, казалось, весь он был построен по проекту ребенка. Я каждый раз смотрела на него с любовью. Сегодня, впрочем, меня прервал здоровый снежок, попавший в голову и сбивший мой берет. Я затарахтела, как старый отцовский автомобиль.

– Джек Лейк! – закричала я. Кто еще мог это сделать? – Джек Лейк, если ты думаешь, что это…

Мой брат вновь запустил в меня снежок, попав прямо в лицо.

– Эмми, он сбоку у ворот! – крикнула Банти, невозмутимо готовя снаряды, бросив свой чемодан. – Сейчас я его…

– Это вряд ли, старушка, – и новый снаряд просвистел возле уха Банти.

– Мазила! – взревела я, наклоняясь за снегом. – Это ты-то пилот? Тебе не на истребителе надо летать, а податься в герл-скауты!

Джек разрядил в меня обойму снарядов, каждый из которых нашел цель.

– Леди, я пытаюсь дать вам шанс! – дразнился он.

Снег попал мне за шиворот, а перчатки совсем промокли.

– Ах ты, поросенок мелкий! – крикнула я в ответ.

Это прозвучало так безнадежно, что Джек покатился со смеху. В нем было пять футов одиннадцать дюймов, во мне всего пять и четыре.

– Как мы попадем внутрь? – шепнула Банти, которой тоже прилетело прямо в лицо: сейчас она была похожа на фонарь Белиши. – Он, должно быть, устроил засаду у черного хода.

Я фыркнула. Конечно, устроил. Как прекрасно: Европа, раздираемая войной, развязанной безумцем, Британия, сражавшаяся за свободный мир, и мы втроем, словно дети, играем в снежки. Казалось, что ничего не изменилось с тех пор, когда все было просто и мама с папой могли защитить нас от всего, что бы ни случилось.

– Нам остается одно, Бантс, – прошептала я в ответ. – Шарфы к бою, идем на таран.

Мы спрятали лица за промокшими шарфами. Банти натянула шляпку, а я оставила свой берет валяться посреди дороги.

Миссия была невыполнима, но мы были непреклонны и выиграли десять ярдов, бомбардируя моего братца снежками. В своей шинели и кожаных перчатках на расстоянии он был неуязвим, но мы подобрались ближе, и теперь он смеялся, глотая снег.

Он дрался, как лев, держа нас на расстоянии вытянутой руки, а мы порхали вокруг, как беспомощные птенчики.

Мы визжали, кричали и смеялись.

– Дети! Вы же простудитесь!

На пороге стояла мама, и едва услышав ее голос, мы сразу прекратили возню.

Опрятная, как всегда, спокойная, в бледно-голубом кардигане с ленточками и плиссированной твидовой юбке, мама качала головой, улыбаясь.

– Вы невыносимы. Я плохо вас воспитывала. Джек, иди и принеси Эмми ее беретку. Эммелина, хватит к нему приставать. Банти, иди-ка сюда, дай на тебя взглянуть. Ну же, быстрее!

Мы подчинились приказу, подобрали шляпы, чемоданы, сумки, брошенные в пылу битвы. Мама крепко поцеловала Банти, добавив, что та просто красавица, Джек криво нацепил мне берет на голову, а затем крепко обнял.

– Рад тебя видеть, сестренка. Жаль, что так случилось. Он просто болван. Как ты?

– Все в порядке, – я была тронута.

– Всему виной та жилетка, да? Мама говорила: непонятно, то ли это жилет, то ли штормовка. Неважно, главное, что ты скоро пробьешься в «Таймс».

Он улыбался, его голубые глаза блестели, а уши покраснели от холода. Сейчас ему можно было дать лет десять. Прежде чем я нашлась, что ответить, шутки кончились.

– Хочешь, я его найду и набью ему морду?

– Спасибо, не стоит. Так даже лучше. – Я покачала головой.

– Что, старой девой ходить? Ты серьезно? – Он явно не мог с этим смириться. – Что ж, как знаешь. Не переживай, у меня есть знакомые ребята. Джоко Карлайл, например. Хотя нет, он же только что обручился. Или Чейзер, он тоже парень что надо…

Он чуть подумал, заключив:

– Нет, Чейзер бабник. – Повел бровями, встряхнулся. – Надо будет об этом подумать, Эм.

Я кивнула, сделав вид, что согласна. Так было проще, чем убеждать его в том, что мне и одной неплохо.

– Пойдемте в дом. Я чувствую, как пахнет ананасом.

Моего предложения оказалось достаточно, чтобы отвлечь Джека от мыслей о моей помолвке с половиной его эскадрильи, и мы направились в прихожую. Мама помогла Банти снять пальто, спросив у нее странным голосом:

– Разве не чудесно, что у Эмми теперь все хорошо?

Банти, конечно, поняла, что на самом деле это означало: «Не надо мне врать, ее сердце разбито».

Я покашляла. Мама обернулась, накинув на руку пальто, обхватила мое лицо ладонями и широко улыбнулась.

– Дорогая моя, ты выглядишь замечательно!

Я догадывалась, что за этим скрывалось: «Я убью Эдмунда Джонса голыми руками».

– Спасибо, мамочка, у меня все нормально.

– Нет, правда!

– Правда.

– Вот и славно!

– Конечно!

Мама немного помолчала. Так можно было стоять довольно долго.

А потом притянула меня к себе, обняв с такой силой, как будто никогда больше не отпустит.

– Все мужчины – просто идиоты, доченька, – шепнула она. В ее голосе прозвучал гнев, но затем она смягчилась. – Разумеется, кроме твоего отца. Но остальные идиоты.

Я едва могла дышать. Если вся семья будет так меня обнимать, мне точно сломают пару ребер.

– Джек тоже хороший, – выдохнула я. – И дядя Грегори тоже, так что нет, не все…

Мама стиснула меня еще крепче.

– Конечно, девочка моя. Ты права. Не все. Молодец.

– Что, мама опять за свое? Все идиоты?

В прихожей появился отец.

– Здравствуй, Банти, как ты? – он поцеловал ее, и мама наконец отпустила меня. – На тебе все министерство держится? Не забывай исправлять ошибки за Черчиллем. Немцы сущие педанты, если дело касается грамматики.

Банти знала моего отца почти всю жизнь. Заверив его в том, что у мистера Черчилля с грамматикой никаких проблем, она опустила тот факт, что ни разу не видела его в министерстве и совершенно его не знала.

– У стен есть уши, доктор Лейк, – многозначно добавила она, и это возымело эффект.

– Твой отец гордился бы тобой, – сказал папа, и Банти сделала довольное лицо, как всегда, когда он упоминал ее родителей, которых она совсем не помнила.

Настал мой черед.

– Привет, папа, – поздоровалась я, и он поцеловал меня, затем нахмурился из-под очков.

– Никогда он мне не нравился. Первосортный негодяй. Мама твоя, конечно же, волнуется, но я убедил ее, что убиваться ни к чему – теперь у нас не будет дебильных внуков.

Он подмигнул мне.

– Думаю, это ее взбодрило.

– Спасибо, пап. – Таких длинных речей от отца я еще не слышала, а он сердечно пожал мне руку, добавил: «Хорошо сделано, цыпленок», хотя я ничего такого не делала. Я сняла пальто и шарф, повесив их на высокую викторианскую вешалку, доставшуюся нам от дедушки с бабушкой, и прошла за отцом в гостиную.

Я слышала, как он ворчал себе под нос: «Ужасно. Просто ужасно, пущу его кишки на занавески».

На обед был потрясающий пастуший пирог, за которым последовали ломтики ананаса, тщательно сдобренные заварным кремом, после чего меня принялись допрашивать родители, а Джек не давал мне покоя с «Женским Днем». Когда я наконец убедила всех в том, что все в редакции очень милы и здание не рухнет нам на головы, все согласились, что я нашла очень хорошее место и проложу себе путь к достойной карьере, а мама особенно обрадовалась тому, что наше здание представляло наименьший интерес для Люфтваффе во всем Лондоне.

– Прекрасно, что «Женский День» помогает читательницам, – отметила мама, словно я отдавала полкроны каждому бездомному. – Может у вас, девочки, и получится чего-то добиться среди всей этой нелепицы.

«Всей этой нелепицей» мама упорно называла войну, будто это и не война, а скандал из-за пудинга. Несмотря на это, мои родители смотрели на вещи вполне современно. Папа согласился с мамой.

– Эмми, ты продолжаешь род великолепных женщин. – Он улыбался, но говорил серьезно.

– Мама, а как там бабушка? – поинтересовался Джек.

Родители переглянулись.

– Совсем спятила, – заключил Джек.

– Рехнулась, – сказала я одновременно с ним.

– Дети, ну перестаньте, – беззлобно сказала мама.

– Банти, а ты что скажешь? – спросил папа. – Давай, не стесняйся.

– Хм. У нее все так же не все дома, доктор Лейк? – осторожничала Банти, неуверенно поглядывая на маму.

Папа захохотал.

– Да, точнее и не скажешь. Да поможет Бог добрым гражданам Эксетера. Уверен, они вздохнут спокойно, только когда война кончится и она вернется домой.

Мама обвела всех взглядом.

– Джек, вы с Банти уберете со стола, а я с Эмми пройдусь до поселка – верну книгу в библиотеку. – Она посмотрела на часы. – В два она закроется.

Банти сосредоточенно принялась за уборку тарелок, так как избегала смотреть мне в глаза. Мы с ней поспорили, что мама захочет поговорить со мной об Эдмунде, и теперь она была должна мне три пенса.

Мама вывела меня из столовой и надела на меня пальто, как будто мне снова было три годика. Вскоре мы с ней под ручку уже шли к библиотеке по заснеженной дороге, но никакой книги у мамы с собой не было.

Она весело болтала, делясь со мной местными новостями, изо всех сил стараясь усыпить мою бдительность. На перекрестке у пруда она спохватилась:

– Забыла книгу.

Затем остановилась посреди дороги, подбоченясь и в целом немного переигрывая.

– Что же, может, просто погуляем немного? – Вопрос был риторическим, и я кивнула, а мама вновь взяла меня под руку. Снег кружился над нами, мы шли по главной улице, и мама прижалась ко мне.

– Давай кое о чем поговорим.

Было жутко холодно, а ведь еще даже не стукнуло два, и казалось, что скоро стемнеет. Хотелось побыстрее с этим покончить.

– Мам, я в порядке. Правда. Пусть Эдмунд делает, что хочет.

Непохоже, что маму это убедило.

– Да, дорогая. Я за тебя рада. А как дела у Банти? Миссис Тэвисток пригласила меня в гости, будет, что ей рассказать.

Миссис Тэвисток – бабушка Банти. Помимо дома в Лондоне, у нее было небольшое поместье, где, как и во время Первой мировой войны, она открыла эвакогоспиталь. Банти обожала свою бабушку, как и я свою, но у нее, в отличие от меня, родных больше не было.

– У Банти все очень хорошо, – я говорила истинную правду.

– Хорошо. А как у нее дела на работе?

– Работа кипит, сплошные государственные тайны.

– Ну конечно. А Уильям? Как у него дела? Как думаешь, они поженятся?

– Надеюсь, что да, – я осторожно обогнула наледь на тротуаре.

– Как им обоим повезло, что его не отправили куда-то далеко! – с чувством произнесла мама. Сыновья всех ее подруг были где-то далеко, за морями.

– Не думаю, что Уильям от этого в восторге, – ответила я. – Его же сначала вообще не хотели брать из-за слуха.

Мама плотнее закуталась в шарф. Мы приближались к «Лису в чаще» на восточной стороне Грин-Стрит.

– Мне кажется, будет здорово, если они поженятся, – продолжала мама. – Миссис Тэвисток будет рада, если ее дочь остепенится. Уильям всегда мне нравился, а тебе?

– Да, он хороший.

– Но у него такая опасная работа…

Я понимала, к чему она клонит.

– Мама, сейчас любая работа опасна.

Остановившись, она взяла меня за руки.

– Дорогая, мы так рады, что у тебя там, в Лондоне, все получается, но пожалуйста, будь осторожна. Уильям же присмотрит за Банти?

– Мам, Банти и сама неплохо справляется.

Она улыбалась, чувствуя, что я заглотила наживку.

– Знаю. Я только не знаю, что будет с миссис Тэвисток, если что-то случится. Или с нами. Не хотелось бы ничего такого. Мы все тебя безумно любим.

Мама вела разговор в нужном ей направлении. О, этот дух Дюнкерка! Быть бы ей француженкой.

Она повела меня дальше, глядя на меня своими голубыми, как у Джека, глазами, пытаясь скрыть волнение, сквозившее в них.

– У нас все будет хорошо, – заверила я. – Но не припутывай сюда Уильяма. Он очень храбрый, и если он хочет спасать людей из горящих зданий, это его дело.

Вышло не очень. Получалось, что он человек безрассудный. Я пошла на попятную:

– Конечно, он очень осторожен.

Не сработало. Мама надула губы, затем задумчиво проговорила:

– Я тебе верю, Эмми. Мы все любим Уильяма. Знаем его с самого детства, и миссис Тэвисток тоже. Знаю, как сильно он хотел попасть на фронт, и как был разочарован отказом. Просто передай ему, чтобы поберег себя. Очень прошу тебя, Эмми.

Я закатила глаза, как девчонка.

– Берегите друг друга. У миссис Тэвисток неважное здоровье. Да и я уже далеко не так молода, как кажется.

Она искоса посмотрела на меня, и мы рассмеялись.

– Сменим-ка тему, – сказала мама, зная, что я ее услышала. – Ты же знаешь, что когда-нибудь встретишь кого-то особенного?

Я ответила заготовленной речью о Старой Деве-Карьеристке, но особого успеха не добилась.

– Какие глупости, – прервала меня мама. – Одно другому не мешает. Когда со всей этой нелепицей будет покончено, ты с Банти и с друзьями будете делать все, что захотите, и всего добьетесь. А иначе зачем вообще воевать с этим сумасшедшим?

Она задрала подбородок так, словно говорила с полицейским, как во времена своей бурной богемной юности.

– Слушай, Эмми, не сдавайся на первом же барьере. Что еще за упадническое настроение?

Я была побеждена.

– А теперь расскажи еще о своей новой работе. Что за письма ты там печатаешь?

Глава 9

Уильям и Гарольд

– Думаешь, ты начинаешь нравиться миссис Бёрд?

Банти, как всегда, сеяла зерна оптимизма, запустив коркой хлеба прямо в утку, от которой та отскочила и шлепнулась в озеро. Пухлая птица храбро кинулась к ней, чтобы спасти свой заветный обед.

Дни пролетали на сменах в пожарной части и работе в редакции, где я по-прежнему тайно отвечала на письма.

И одно из них напечатали в журнале без ее ведома.

Каждый раз при воспоминании об этом у меня пересыхало во рту.

Я постоянно старалась быть идеальной помощницей для миссис Бёрд, продолжая отвечать читательницам, чтобы она ни о чем не узнала. Пока все шло без сучка-задоринки, и я почти забыла о том, что это не входило в мои обязанности и вообще-то мне не следует этим заниматься. Миссис Бёрд как никогда была занята своей благотворительностью и часто уезжала домой для решения Проблем, Не Терпящих Отлагательств («Тупая корова рожает в канаве. Ни единого ветеринара на целую милю вокруг. Помрет, наверное. Вернусь утром!»), так что, не считая всеобщих собраний по утрам, когда она инструктировала всех и каждого, а я все это записывала, мы были предоставлены сами себе.

Как-то даже произошел небольшой инцидент: один из рекламодателей не прислал нам заявку вовремя, и в последнюю минуту вместо дезодоранта «Запаха нет» пришлось впихивать бобы фирмы «Байл», что до полусмерти напугало мистера Ньютона из отдела рекламы. Мистер Коллинз, впрочем, был само спокойствие, предупредив всех, что о случившемся распространяться не стоит.

И он был прав – миссис Бёрд ничего не заметила.

Теперь я была абсолютно уверена в том, что она вообще не читает собственный журнал.

Как только я удостоверилась в этом, то подсунула письмо. Запутавшейся к тем, которые отправлялись в печать на этой неделе. Я немного изменила его, чтобы не узнала Кэтлин, и выкинула слово «страстный», чтобы не попасться. Но основная мысль – об опасности быть брошенной – никуда не делась, и я надеялась, что это поможет девушке. Если же моему плану суждено провалиться, скажу, что миссис Бёрд просто забыла, что уже просматривала это письмо. Полная чушь, конечно, но лучше, чем ничего. Я была уверена, что мне за это ничего не будет.

Совершенно уверена.

График у меня и Банти был свободный, и видеться с ней получалось разве что на выходных. Субботним днем, когда солнце не поленилось выглянуть из-за облаков, мы с ней отправились на прогулку в Гайд-Парк. Банти предложила пройтись вокруг озера Серпентин, потом заглянуть в Кенсингтон, который недавно бомбили, потом выпить чаю и наконец пойти в кино. На душе гадко, когда после налетов видишь дома вровень с землей, сгоревшие церкви, простоявшие сотни лет, но было и чувство торжества – многие памятники, статуи, парки и магазины остались нетронутыми, и в городе все равно кипела жизнь. Мы не собирались сдаваться, хоть и гибли под бомбами Люфтваффе, но их пилотам до сих пор не удалось ни подобраться к Биг Бену, ни спалить Сент-Пол, и это дарило нам надежду.

Банти горела желанием скорее отправиться в путь, поэтому из дома мы вышли, не пообедав, и сейчас жевали хлеб, предназначавшийся уткам. Последнюю обгорелую корочку я бросила лебедю, пока мы шли по тропинке вдоль берега.

– Нравлюсь ли я миссис Бёрд? – эхом откликнулась я, дуя в промерзшие перчатки. Пора было рассказать Банти о моих шпионских играх. Я слегка нервничала, но решила, что подведу к этому наш разговор. – Вряд ли. Скорее, она меня терпит. Она ни к кому не привязана, включая читателей.

Ночью шел снег, и вокруг было свежо и опрятно. В парке было много людей, наслаждавшихся этим чудным зимним днем. Я уступила дорогу пожилому джентльмену, везшему внучку на санках, и увидела молоденькую женщину, толкавшую непомерно большую коляску. Она пыталась пересечь лужайку, не упустив из виду своих шумливых сыновей. Едва ли она была старше нас с Банти, но выглядела совершенно измотанной. Один из мальчишек повалил другого в снег, оба заголосили, и началась драка.

– На неделе пришло письмо от молодой мамы, родившей ребенка от нелюбимого мужчины.

Я это только что придумала сама.

– Только никому ни слова, ладно? – я говорила, прямо как Кэтлин.

– Мамой клянусь. – Банти частенько говорила что-нибудь не к месту. – То есть, можно и так сказать.

Я улыбнулась, добавив:

– Миссис Бёрд ей помогать не станет. Слишком уж узколобая.

– Ага, – Банти смотрела куда-то вдаль. – Ты уже говорила.

– Это несправедливо, – не сдавалась я. – У многих сейчас жизнь не из легких.

– Война же идет, – резонно напомнила Банти.

Вот оно.

– Значит, помощь им все же нужна, – оживилась я. – Разве не так? Разве в этом нет необходимости?

– Пожалуй, так. – Банти все еще смотрела в никуда, играясь с локоном. – Но что ты такого можешь сделать, если миссис Бёрд против?

– Кое-что могу.

Банти повернулась ко мне. Я посмотрела на все еще вопивших детей.

– Эмми? – Теперь Банти говорила серьезно. – Что ты там задумала?

Она слишком давно меня знала.

– Ну… у меня все под контролем.

– Я не это имела в виду, – закрыла глаза Банти.

Вид у нее был такой, что я решила не торопить события.

– Ну, – повторила я, – писала нам одна девушка… точнее, несколько. И они напомнили мне Китти. И с ними может случиться то же самое…

Банти медленно открыла глаза, словно боялась увидеть что-то ужасное.

– И я одной из них написала… – буркнула я.

Банти впилась в меня глазами.

– …от имени миссис Бёрд.

Банти раскрыла рот. Одиноко крякнула утка, будто говоря «Боже мой».

– Эм… – выговорила Банти. – Ты же не… Бог ты мой.

Кажется, еще рано было упоминать о письме, которое напечатали в следующем выпуске.

– Все будет нормально, – заявила я. – Я просто должна была им помочь.

– Нет, не должна. – Банти смотрела на меня, как на полоумную, своими огромными, как в мультиках, голубыми глазами. – Эм, это же такой шанс! Ты так близко к тому, чем всегда хотела заняться. По-твоему, ЭТО НОРМАЛЬНО? Ты же все испортишь. Ох, Эмми…

Вид у нее был недоверчивый. Я пустила в ход отрепетированный аргумент.

– Миссис Бёрд ничего не узнает. Она даже не видит этих писем. Я могу отвечать на них, и она даже не догадается.

Не вышло.

– А если догадается?

– Да нет же. Бантс, ты бы видела эти письма. – Я хотела, чтобы она поняла. – В них такая печаль. В них столько тревоги, волнений – ты же сама сказала, что идет война! И все пытаются как-то выживать, но некоторые в тупике. А их вместе с их проблемами просто выбрасывают в корзину для мусора.

– Эмми, я знаю, сделать это нелегко. Но тебе лучше прекратить. Я серьезно.

Она обернулась, глядя через мое плечо, и я вслед за ней.

– Смотри-ка, это же Уильям?

Я никогда еще не была так рада его видеть.

Банти выглядела совершенно равнодушной, что было странно – она смотрела в ту сторону уже очень давно.

– Не меняй тему, – бросила она. – Эмми, пообещай мне.

– Уильям, – я радовалась поводу сделать вид, что не слышу ее. – Это же он? А кто это с ним?

– Никто, – протянула Банти с разочарованным видом. – Все нормально.

– Точно?

– Не знаю, – отрезала Банти чужим голосом.

– Да что случилось? – я чувствовала какой-то подвох и не сводила с нее глаз.

Она покраснела.

– Ничего не случилось. Так, просто. НЕВАЖНО. Эмми, не вмешивайся. Потом поговорим.

Банти строго оглядела меня, поправила шарф, совсем как мама, и нетерпеливо хмыкнула.

– Так, а теперь будь умницей и улыбайся.

Уильям направлялся в нашу сторону. Рядом с ним шагал просто огромный парень в военной форме, таких здоровяков я еще никогда не видела.

Я подозревала, что Банти слишком уж тщательно готовится к нашей встрече с утками. Она заставила меня сменить шерстяную юбку с заплатой на другую и надеть весенний мохеровый свитер вместо зимнего.

– Кажется, это Гарольд, – повеселела она.

– Не знаю никакого Гарольда. Банти, ты что, все это подстроила?

Уильям приветственно помахал нам, и здоровяк тоже.

– Не совсем, – виновато ответила Банти. – Ну, вообще-то, да. Уильям сказал, что Гарольд просто душка.

– А раньше ты с ним виделась?

– Нет. Но он такой симпатичный и высокий!

Можно было не продолжать. Если бы солнце все же соизволило показаться полностью, он бы заслонил его.

– Они уже близко, – Банти вовсю махала рукой, весьма оживившись. – Улыбайся.

Сама она скалилась, как безумная, и говорила голосом чревовещателя.

Я улыбалась.

– Смейся, если он будет шутить, – на всякий случай посоветовала Банти. – И похлопай ресницами.

Я ничего не ответила, и она строго посмотрела на меня:

– Моргай чаще!

– Слушай, Бантс, – я все еще улыбалась, как умственно отсталая, согласно инструкции. – Все это очень мило с твоей стороны, но я не хочу ни с кем встречаться. Я собираюсь заняться карьерой.

– Никакой благодарности, – посетовала Банти, – ты же все портишь, Гарольд придется очень кстати. Тебе вообще повезло, что такой шанс подвернулся.

В чем-то она была права.

– И готова поспорить, что он просто божественный, – добавила она.

Банти никогда раньше не использовала это слово. Она все так же говорила неестественно тонким, громким голосом и, верно, сошла с ума.

Мальчики сокращали дистанцию, почти догнав нас. Я не успела ничего ей ответить – нас оглушил голос сзади:

– БОЖЕСТВЕННЫЙ? ЭТО ОНА ПРО НАС? ОТЛИЧНО!

Должно быть, это Гарольд. Вот это сирена.

Бежать было поздно. Как сказал бы мистер Боун, газетчик, «распотрошили селедку».

– Привет, Банти, привет, Эм.

Это был Уильям, который мне, конечно же, нравился и говорил, как все нормальные люди. Я обреченно повернулась.

– ПРИВЕТ! – протрубил Гарольд.

– Привет, – еле слышно откликнулась я в надежде, что они не примут это за проявление взволнованности.

– Это Гарольд, – объявил Уильям.

– ЭТО Я, – гаркнул Гарольд.

– Это Эммелина, – представил меня Уильям.

– Приятно познакомиться, – ответила я, – а это Банти.

Ну вот, представились и даже покричали. Не хотелось грубить Тому Самому Гарольду, но я понятия не имела, о чем теперь говорить.

Гарольд, конечно, производил впечатление. Роста в нем было по меньшей мере шесть футов три дюйма, веса стоунов семнадцать, и он вполне мог бы выступать за нашу сборную по регби. Одет он был, пожалуй, в самую большую униформу, которая нашлась во всей британской армии, и широко улыбался.

К нам потянулся ветчинный ломоть размером с ракетку для тенниса, оказавшийся его ладонью.

– ПРЕВОСХОДНО, – проревел он еще громче прежнего. Я решила, что Гарольд очень энергичный.

Он крепко сжал мою руку, и я попыталась ответить тем же, несмотря на опасность вывихнуть руку.

– Мы с Гарольдом вместе учились в колледже, – пояснил Уильям. – Он сейчас служит в инженерных войсках.

В голосе Уильяма слышалась гордость, и я уважала его за это. Призвали всех его друзей, а его самого – нет. Банти постоянно переживала, что он считает себя неудачником, и хотя я горячо убеждала ее в обратном, мы обе знали, что она права.

И вот теперь он старался изо всех сил, чтобы его друг мне понравился. Гарольд был не так уж и плох – парень видный, опрятный и дружелюбный.

– Приятно познакомиться, Гарольд, – услышав это, Банти чуть не грохнулась в обморок от счастья. – Может быть, прогуляемся до Кенсингтона?

Все согласились, что это самая лучшая идея в целом свете. Гарольд слышал, что позавчера ночью там разбомбили книжную лавку, но никто не пострадал, и это было Настоящее Чудо. Уильям добавил, что там в метро кто-то играет на укулеле, развлекая людей, и это было Просто Замечательно. Когда мы покинули парк, хорошего настроения у нас было выше крыши.

Гарольд определенно был хорош, несмотря на то, что от его смеха звенело в ушах. Он даже героически проявил интерес к моей работе в «Женском Дне», и мирился с моим минутным молчанием, когда я не знала, что сказать.

Но от него у меня не дрожали коленки, и хлопать ресницами не хотелось. Весьма вероятно, что и он не хотел встречаться со мной. Все, что я делала – усердно улыбалась и говорила о работе.

– Забавно, что мы наткнулись на вас, – сказала я Уильяму, когда мы миновали «Баркерс», и тут же вспомнила, что у меня вышла вся синяя пряжа. – Пойдете с нами пить чай? – намекая на то, что все уже было спланировано до них.

– Если вы так настаиваете, – ответил Уильям, сама честность. Он очень старался ради любимой Банти. – Я сказал Гарольду, что мы просто прогуляемся, а Банти хотела увидеть, понравитесь ли вы друг другу. Знаешь, он парень что надо. Стольких ребят спас. Очень мужественный.

Я вздохнула. Вечно он об этой мужественности.

– Уильям, я тебе хотела одно пальто показать, – Банти потащила его прочь.

Я и Гарольд посмотрели друг на друга.

– ПРОЙДЕМСЯ? – бахнул он. – БУДЕМ СТОЯТЬ ВОТ ТАК – ЗАМЕРЗНЕМ.

– Хорошо, – ответила я, просто чтобы сказать что-нибудь.

Решено: я могу притвориться умирающей, устроив диверсию, симулировать приступ эпилепсии, упасть на тротуар. Банти вызовет такси, и мы с ней поедем домой. Я посмотрела на тротуар, грязный и мокрый.

Может, лучше начать нести полную околесицу? Кажется, план подходящий.

– Сегодня что, суббота? – пробурчала я.

– Нас обоих подставили, так? – спросил Гарольд шепотом, звучавшим, как голос обычного человека.

Мы вновь взглянули друг на друга. Он сделал горестную мину, и я расхохоталась.

– Прости, – сказал он. – Встретились с Биллом в пабе позавчера, он много говорил о Банти, и предложил собраться всем вместе. Ты от всего этого не в восторге, правда?

– Вовсе нет, – возразила я, забыв ответить какой-нибудь глупостью. Оставался только эпиприступ. – А ты?

– ЭТО ЧУДОВИЩНО, – он прибавил громкость, тоже засмеявшись. – ДА НЕТ, КОНЕЧНО. НЕ ПЕРЕЖИВАЙ, – добавил он, видя, что я боялась показаться грубой.

– Я В ЭТИХ ДЕЛАХ ПОЛНЫЙ ПРОФАН. ЛУЧШЕ УЖ ВЕСЬ ДЕНЬ НА ПЕРЕДОВОЙ. КСТАТИ, Я ГРОМКО КРИЧУ?

– Да, есть немного.

– ИЗВИНИ. КОНТУЗИЛО, ТЕПЕРЬ В УШАХ ЗВЕНИТ. ГОВОРЯТ, ПРОЙДЕТ. У МЕНЯ НА ЭТО ОСТАЛОСЬ ЕЩЕ ДВЕ НЕДЕЛИ ОТПУСКА.

– Ой, прости, пожалуйста, я не знала, – я-то думала, что он просто любитель поорать, и теперь чувствовала стыд.

– Ничего, – он снова заговорил тихо. – Бывает. Снаряды близко рвутся. Мне говорить шепотом или так я похож на маньяка?

Я опять засмеялась. Гарольд был милый. Встречаться с ним – нет, но я была уверена, что и он не согласится, и это устроило бы обоих.

– Слегка похож.

– Слушай, ты сильно обидишься, если я предложу остаться друзьями?

Я была готова его расцеловать. Облегчение было неимоверным.

– ГАРОЛЬД, – закричала я так, что три пешехода в ужасе обернулись. – Я БУДУ ОЧЕНЬ РАДА ОСТАТЬСЯ ДРУЗЬЯМИ! СПАСИБО!

– ЧУДЕСНО, – просияв, протрубил он в ответ.

Мы зашагали назад, к Банти и Уильяму, и я первой принесла им горестную весть о наших с Гарольдом платонических отношениях. Банти стойко приняла удар, Уильям спросил, не желает ли Гарольд пройтись до паба. Они проводили нас до чайной, и я приготовилась ко второй части допроса.

– Идем, Бантс, – мы простились с Биллом и Гарольдом, помахали им. – Я угощаю. Можешь съесть столько булок, сколько хочешь.

– Хорошо, – смилостивилась грозная Банти. – Но меня не подкупить. Я все еще в шоке от вас с Гарольдом.

Я кивнула.

– И хочу знать точно, чем ты занимаешься у себя на работе.

Глава 10

Пожалуйста, зовите меня Чарльз

Вытягивая шеи, пытаясь разглядеть, какие пирожные сегодня были на прилавке чайной, мы встали в конец длинной очереди в ожидании свободных мест. Очередь еле двигалась, а мы, ужасно голодные, раздраженно ворчали, бросая косые взгляды на тех, кто уже занял места за столиками.

– Вон на тех двоих посмотри, – возмущалась Банти. – Заняли столик на четверых и даже ничего не едят.

Посмотрев в ту сторону, куда она свирепо тыкала пальцем, я слегка опешила.

– Быть не может, это же мистер Коллинз! – так как это был не кто иной, как он.

Он сидел к нам лицом, как и всегда, одетый в твидовый костюм, но причесан был тщательнее обычного. Его собеседник в форме сидел к нам спиной, и мистер Коллинз сочувственно кивал ему в ответ, что совершенно меня сразило.

Банти внимательно их оглядела.

– Твой мистер Коллинз? – спросила она, и я совсем некстати покраснела.

– Никакой он не мой, – но больше ничего сказать я не успела, так как он нас заметил. На миг показалось, что он не узнал меня, но он все же приветственно помахал рукой. Сказав что-то своему другу, он, к моему удивлению, жестом пригласил нас к их столику.

Я помахала ему в ответ, почему-то чувствуя себя неловко, а Банти, подливая масла в огонь, захихикала, отметив, что все-таки похоже, что это я Его Мисс Лейк.

– Ну же, – подначивала она. – Он же зовет. Может, подсядем к ним, минуя очередь? А кто это там с ним?

Мужчина в форме обернулся, чтобы посмотреть, кого так настойчиво звал мистер Коллинз. Он был такой же худощавый и темноволосый, но много моложе – ему, вероятно, еще не было тридцати.

Я снова помахала мистеру Коллинзу, и мы с Банти направились к нему.

Оба встали, приветствуя нас.

– Мисс Лейк, – вежливо обратился ко мне Коллинз, – как приятно видеть вас!

– Здравствуйте, мистер Коллинз, это мисс Мэриголд Тэвисток, моя подруга.

– Здравствуйте! – обворожительно прощебетала Банти. – Пожалуйста, зовите меня Банти, меня так все называют.

– Рад познакомиться с вами, Банти, – пожал ей руку мистер Коллинз так церемонно, что я засомневалась, действительно ли это он. – Позвольте представить вам своего брата, капитана Чарльза Мэйхью. Чарльз, это мисс Лейк, моя сотрудница. Я, кажется, уже упоминал, что эта юная леди – достойная конкурентка миссис Бёрд.

Я слегка покраснела при мысли о том, что обо мне кто-то упоминает, и мы обменялись рукопожатиями, а капитан Мэйхью попросил, чтобы мы звали его Чарльзом, а мистер Коллинз добавил, что все его так зовут, и мы все засмеялись. Было удивительно, что у мистера Коллинза есть брат и вообще какая-то жизнь вне офиса. Всегда было ощущение, что он существует лишь для того, чтобы сидеть за столом посреди полного хаоса и писать без остановки.

Мы стояли вот так, обмениваясь приветствиями, не давая прохода официанткам и рискуя нарваться на скандал.

– Леди, – объявил мистер Коллинз, найдя самый безумный выход из положения, – мы жертвуем всеми правилами этикета, ведь мы едва знакомы, а мисс Лейк и я – коллеги, но могу ли я предложить вам присоединиться к нам? Боюсь, что успел столь сильно наскучить моему брату, что он уже готов был выброситься в окно, если бы не появился собеседник помоложе меня. Мы заказали кекс! – заманчиво добавил он.

– О, вы так добры и так любезны! – Банти приняла предложение, отрезав все пути к отступлению.

Такое спонтанное чаепитие могло нанести непоправимый урон любой репутации, но я ужасно проголодалась.

– Благодарю вас, мистер Коллинз, – я была благодарна ему хотя бы за то, что он не сказал «Зовите меня просто Гай», иначе я бы точно умерла со стыда. – Очень мило с вашей стороны.

– Слава богу, – ответил мистер Коллинз. – Мы и так замешкались.

Молниеносно, как пантера, Банти скинула шляпку и уселась рядом с ним, мне же досталось место рядом с капитаном Мэйхью, которого мне было неудобно называть «просто Чарльзом», ведь мы только что познакомились.

– Хочу заметить, – проговорил капитан тихим, приятным голосом, – что мне нисколько не скучно. Впрочем, очень приятно, что вы составили нам компанию, – поспешил заверить он. – Вы, должно быть, были на прогулке?

Мистер Коллинз, утомленный любезностями, замолчал. Чтобы не подвести его и избежать томительной паузы, я решилась вмешаться.

– Да, мы только что с прогулки. Видели магазин, куда попала бомба, а перед этим кормили хлебом уток. Банти попала в одну, – это прозвучало так, словно было сделано нарочно.

– Вообще-то в двух, и я не специально, – объяснила Банти, спасая положение, но вышло еще хуже – можно было подумать, что мы хвастались своей жестокостью.

– Ясно, – безнадежно протянул капитан Мэйхью. – Это, ммм…

– Не такой уж и кровавый спорт, – подхватил мистер Коллинз.

Я решила, что стоит уйти. Так будет проще для всех.

Но Банти не сдавалась, горя желанием спасти нашу беседу.

– Вообще-то, – продолжала она, – это были корочки, не причинившие им вреда. Весь хлеб мы съели по дороге.

Так, теперь мы не только жестокие, но еще и жадные.

– Мы не обедали, – оправдывалась я, готовая вот-вот заплакать.

– Боже правый, – охнул мистер Коллинз, подзывая ближайшую официантку. – Девушка, не могли бы вы поторопиться с нашим заказом? И будьте добры, того же самого для леди. Благодарю вас.

– Я угощаю, – и он посмотрел на Банти, ожидая, что та найдется, что ответить.

– Вы невероятно любезны, – искренне призналась она, ослепительно улыбнувшись. – Эти корочки были такими маленькими.

Я повернулась к капитану Мэйхью с намерением извиниться. Бедняга, должно быть, думал, что его брат решил устроить некий шуточный спектакль.

Но капитан опередил меня, извинившись первым, и я поняла, что он изо всех сил пытался сдержать смех.

– Простите, – он все же потерпел неудачу, захохотав, – но это все равно, что чаепитие с Флэнеганом и Алленом[1]. Разумеется, это выглядит иначе, но… Боже, я вовсе не это имел в виду. – Осекшись, он испуганно замолчал.

– Прошу прощения, – лицо капитана залила краска. – Я всего лишь хотел сказать, что вы меня очень развеселили. Моему батальону здорово досталось, и бедный Гай весь день выслушивал мои сетования.

– Не стоит так волноваться, капитан Мэйхью, – ответила я, про себя отметив его порядочность. – Вы, должно быть, подумали, что мы никогда не выходим из дома.

– Благодарю вас, но все же зовите меня Чарльз, а не то я подумаю, что снова на фронте.

– Хорошо, Чарльз, – расхрабрилась я. – Можете называть меня Эмми. Давайте начнем сначала?

– Давайте, – согласились Чарльз и Банти.

– Стоит ли? – возразил мистер Коллинз. – Не уверен, что смогу достойно выслушать утиную историю снова. Хвала небесам, а вот и официантка!

Он подозвал жестом девушку с подносом, полным съестного, и обвел всех за столом самым выразительным взглядом, на какой был способен.

– А ну-ка, хватит всех этих любезностей. Налетай!

И отсалютовал чайником.

– Леди, я восхищаюсь вами. В первый раз я вижу, что мой брат смеется после того, как вернулся домой. Кто первый будет кресс-салат с горчицей?

Лед растаял, голодная смерть отступила, и мы с Банти взяли себя в руки, перестав нести всякий вздор. Все же было странно вот так запросто общаться с мистером Коллинзом, и я все ждала, что он вот-вот крикнет: «ЧЕРНИЛЬНИЦУ, МИСС ЛЕЙК», но мы могли погибнуть под снарядами если не сегодня, то завтра, и попробовать стоило. Капитан Мэйхью был не так шумлив, как его старший брат, и, казалось, немного стеснялся, но поддерживал беседу, ведь общаться с теми, о ком совершенно ничего не знаешь, довольно весело. Предметом нашего разговора, в основном, служили авианалеты («Подруга моей тетушки, Гвинет, лишилась дома, но сумела спасти свою кошку!»), что позволяло избегать неудобных тем.

– Надолго вы в Лондоне, Чарльз? – спросила Банти.

– Еще несколько дней. Если мой брат столько выдержит.

– А ты не помрешь от скуки? – участливо спросил мистер Коллинз.

– Гай, – тепло отозвался Чарльз. – Тебе всего сорок шесть. Это тебе не мраморы Элгина[2]. Леди, прошу вас, не обращайте на него внимания. – Он сделал глоток чая и поднял брови, как и брат, но стрельнув глазами в мою сторону. Я улыбнулась. Он был очень мил.

– Вы ходите в кино? – внезапно вмешалась Банти.

Я посмотрела на нее с тревогой.

– Просто мы после чайной собирались в кино, там идет «Знак Зорро», не хотите ли с нами? Мы будем рады, если вы оба пойдете, – заверила она, глядя на мистера Коллинза, и это было неправдой.

Чарльз рассмеялся.

– Спасибо, Банти, очень приятно. Мне не стоит портить вам вечер? Или не стоит бросать своего брата?

На это Банти без особой радости ответила «Конечно, нет», а мистер Коллинз, в свою очередь, поблагодарил за приглашение, выглядя довольным.

– Что ж, решено, – нахмурившись, отчеканил мистер Коллинз. – Нынешняя ночь может выдаться не из легких.

– Ничего страшного, – засобиралась я. – Мы знаем расположение всех убежищ по пути домой.

– Должен признаться, отваги вам не занимать, – сказал Чарльз. – Мне здесь тревожнее, чем на фронте.

– Мой брат твердит о том же, – ответила я. – Но какая разница, сидеть на месте или двигаться, если все равно ты – мишень?

– Мисс Лейк, – вздохнул мистер Коллинз. – Даже если вам нравится быть движущейся мишенью, мне будет спокойнее, если Чарльз будет рядом с вами. Я буду очень расстроен, если вы погибнете. Я здесь все улажу. Берегите себя. – Он по-европейски взмахнул рукой, прощаясь с нами, и мы расстались.

Все освещение выключили, и на улице стояла кромешная тьма, но у всех нас были фонари, а мы с Банти надели белые шарфы, чтобы нас не задавил автобус. Чарльз настоял на том, чтобы мы сошли с тротуара.

– Благородство – это, конечно, неплохо, – проворчала я в свой шарф, пробираясь по мостовой, – но если вас собьют, армия понесет большие потери.

– Не собьют, – мягко возразил Чарльз. – Ваша работа ничуть не хуже моей, и если собьют вас, будет еще печальнее.

– Я всего лишь машинистка, – откликнулась я, на что Чарльз возразил «Вовсе нет», а Банти сурово посмотрела на меня, напоминая, что не забыла наш с ней прошлый разговор.

Какое-то время мы шли в полной тишине, и я уже не в первый раз за этот день пожалела, что на мне не теплый аранский свитер – холод стоял невыносимый. Погода в последние пару недель была дрянная, но сегодня небо было ясное. Мистер Коллинз был прав: еще немного, и у фрицев работы будет невпроворот.

Старики и дети были дома еще до заката, и автобус был полон молодежи, весело болтавшей, предвкушающей приятный субботний вечер. Девушки, весь день простоявшие за прилавками, накрасили губы, надели туфли и теперь говорили о мальчиках и танцах, а мальчики в форме говорили о девчонках и войне. Автобус осторожно полз вокруг Гайд-Парка, Банти спрашивала Чарльза о том, как обстоят дела на фронте, а я смотрела в темноту за окном.

Когда мы прибыли в «Одеон» и разыскали свои места, Банти громко объявила, что удаляется в уборную, и пропала на целую вечность. Мы же с Чарльзом смотрели новости, звучавшие довольно живо. Показывали девушек-водителей из Женских вспомогательных войск, в фуражках и теплых шинелях, настоящих умниц. В первых рядах одобрительно загудели, и кто-то крикнул: «Тебя показывают, Мэвис», на что женский голос ответил: «Нет, Винсент, я не такая толстая», и по всему залу пронесся смех.

Я чувствовала себя неловко, особенно рядом с Чарльзом в форме. Девочки на экране откидывали капоты грузовиков, копались в моторах. Они несли свою тяжкую ношу. Я шепнула Чарльзу, что стану мотокурьером, если получится записаться на курсы вождения.

– Хорошо, если выйдет, это захватывающая работа, – шепнул он в ответ.

– Правда? Мне бы только научиться водить, а остальному я научусь. Но думаю, с этим придется подождать.

– Могу вас научить, если вы так хотите. Конечно, если вы не против старых мотоциклов, как мой.

– Не против, спасибо! – взволнованно поблагодарила его я.

В этот момент вернулась Банти.

– Все в порядке? – тихо спросила я ее.

– Конечно, – ответила Банти, как будто совершенно нормальным было проторчать в туалете целых двадцать минут.

– Чарльз научит меня водить мотоцикл.

– Ага, – Банти пришла в такой восторг, словно он собирался улететь со мной на Луну.

Я посмотрела на нее. Банти уставилась на экран, где Макс Миллер развлекал монахинь в столовой. Он был на пике своей формы, потому что улыбка едва помещалась на ее лице.

– Правда, кто бы мог подумать? – пробормотала она себе под нос.

На середине сеанса объявили воздушную тревогу. Мы с Банти были рады остаться, так как это случилось во время захватывающей сцены. Когда фильм кончился, сигнала отбоя еще не прозвучало.

Банти вновь направилась в уборную.

– До свидания, Чарльз, – они обменялись рукопожатиями, – надеюсь, мы увидимся снова. Эмми, попрощайся с Чарльзом и дождись меня, – приказала она и скрылась за толстухой в шубе.

Хотя фильмы всегда крутили на громкости выше обычной, даже Знаку Зорро не под силу было заглушить разрывы бомб. Покинув зрительный зал, мы с Чарльзом были вынуждены кричать, чтобы услышать друг друга.

– Вы же не собираетесь дожидаться автобуса? – прокричал Чарльз.

– Мы всегда так делаем, не беспокойтесь, – крикнула я в ответ, как вдруг что-то пронзительно засвистело. Все в фойе замерли, а затем здание содрогнулось от ужасного взрыва. – Вот так долбануло, – зачем-то добавила я.

– Значит, так, – снова крикнул Чарльз, – не хочу показаться занудой, но даже если вы привыкли вытаскивать на улицу кресла, чтобы взглянуть на город под вражеским огнем, сейчас я поймаю такси.

Он все так же улыбался и был безупречно вежлив, и я, вместо того, чтобы спорить с ним, сочла за благо прикусить язык. Даже не будь он голубоглазым, тихим очаровашкой, Чарльз все равно оставался бы мужчиной, который не растеряется.

Свист послышался снова, более низкий – снаряд падал дальше, попав в здание неподалеку. Все стекла на фасаде были закрыты щитами, и нам ничего не угрожало, но Чарльз встал между мной и вероятным направлением взрывной волны.

– Кроме того, – продолжал он, невзирая на шум, – мне нужно вернуться на Шарлотт-Стрит, и в такую темень я ни за что не найду дороги, если перед тем не побуду еще немного в вашей компании. Не стоит ли нам проведать Банти?

Она опять пропала.

– Хорошая идея, – и я взяла его под руку, лавируя между людьми, толпившимися у касс. – Она ни за что на свете не даст фрицам подорвать себя в туалете.

Чарльз покосился на меня, вздернув бровь. Мы так и покатились со смеху.

– О боже, – я покраснела до корней волос, – обычно я не такая глупая.

– Вы наименее глупы из всех, кого я знаю, – парировал Чарльз. – Глядите, вот и она.

Банти слонялась у прилавка с напитками, словно пряталась от кого-то в тот момент, когда разумнее всего было отправиться домой.

– Мы с тобой поедем на такси, – окликнула я ее, – иначе Чарльз выйдет из себя.

– Еще как, – улыбнулся тот. – Ждите меня здесь, я поищу свободное.

Выудив военный фонарик из бездонного кармана шинели, Чарльз бодро прошагал к выходу. Я точно знала, что он знает, как вернуться домой к брату, а также весь Лондон, как свои пять пальцев.

– Нет, скажи, правда он замечательный? – повернулась ко мне Банти.

Снаружи вновь послышался взрыв.

– Банти, у тебя что, живот подвело?

Банти ошарашенно уставилась на меня.

– Что ты так долго делала в туалете? – прошептала я.

– Хорошо я придумала, да? – Банти была довольна собой.

Теперь был мой черед так же смотреть на нее.

– Дурочка, я же даю вам шанс остаться вдвоем, – застонала Банти. – Он симпатичный, и ты ему нравишься.

– Ну хватит глупостей, скажешь тоже! – воспротивилась я.

– Нет, не хватит. Я же вижу, что все взаимно. Я пыталась подтолкнуть его к тому, чтобы он позвал тебя на свидание.

– Банти…

– Слушай! – заговорщически подмигнула она. – Как доедем до бабушки, я со всех ног помчусь домой, скажу, что мне нездоровится. Ты побежишь вдогонку, но перед этим извинишься перед ним, сказав, что жалеешь, что так вышло.

Я насупилась.

– Он ответит, что должен снова увидеться с тобой во что бы то ни стало, а ты стрельнешь глазками, скажешь ему, что должна бежать – вдруг со мной что-то случится, – он оценит такую заботу, и спросишь, не нужен ли ему твой номер.

– Ох, Бантс, так же никто никогда не делает. Ты фильмов своих обсмотрелась?

– И что с того? Там же столько всякой романтики! Вот увидишь, все пройдет, как по маслу. Я уже и думать забыла о бедном Гарольде, а ты?

– А я не забыла, что мы с ним просто друзья, – сухо напомнила я.

– Чарльз! – Банти звала его, как дева на скале среди бушующих волн.

Она потащила меня ко входу, где появился Чарльз. Его уши пылали. Банти бесстыдно схватила его за руку.

– Огромное спасибо, вы так нас выручили! – горячо благодарила она. – Видите ли, мне немного нездоровится.

Глава 11

Неспокойная ночь

Ужасная Мнимая Болезнь Банти была побеждена, и теперь я шла вниз по Люпус-Стрит в теплой шинели вспомогательной пожарной службы с авоськой наперевес, в которой лежали сэндвичи на ужин. Вторую ночь подряд было ясно, и все уголки Лондона были как на ладони под предательским светом луны. Но мысли иного рода роились в моей голове на пути к пожарной части.

Мной, как говорят артисты, владела буря чувств. Суббота выдалась превосходной. Я умудрилась сохранять спокойствие, когда Банти пулей вылетела из такси, а Чарльз сказал: «Господи, какой чудесный был вечер, не встретиться ли нам снова, когда поправится Банти?», а я ответила: «Банти очень понравился фильм», а Чарльз заметил, что Банти очень мила, пожелав ей скорее поправиться, и предложил мне сходить с ним куда-нибудь вдвоем.

И я дала ему свой номер, и мы попрощались, долго жали друг другу руки, дольше, чем было нужно, и все вышло как нельзя лучше.

Банти была вне себя от счастья, но это лишь отсрочило кару – на следующий день она задала мне трепку за те самые письма. Она считала, что я совершенно не в своем уме, и заставила пообещать, что отвечать на них я не стану. Конечно, она не была бесчувственной и переживала за наших читательниц, но она больше беспокоилась обо мне и заставила пообещать, что я больше не буду отвечать на письма. Я была вынуждена согласиться на это, так как не хотела ссоры, но обещала, держа пальцы крестиком, и у меня было чувство, что она это заметила.

Чарльз вскружил мне голову, и я была порядком взволнована. Завтра в наш офис доставят свежий выпуск «Женского Дня», где будет то самое письмо в колонке «Генриетта Поможет».

Писать читательницам – одно дело, тайно печатать письмо в журнале – совсем другое. Я была уверена, что никто ничего не заметит, но все равно очень нервничала.

Лучше не думать об этом. Ночной налет был куда страшнее.

Во вспомогательные пожарные войска я вступила в прошлом году, когда стало ясно, что в Лондоне скоро будет жарко. У Джека уже тогда было немало боевых вылетов, и я знала, что пришло и мое время внести свой вклад в борьбу с врагом. Уильям тогда предложил мне устроиться телефонисткой в пожарную часть на Чарлвуд-Стрит, и такая работа подходила как нельзя лучше. Я брала три ночных смены в неделю помимо основной работы. Сперва прошла собеседование у капитана Дэвиса, затем, во избежание всяческих неприятных неожиданностей, медосмотр, и вот я здесь – горжусь голубой флотской униформой с иголочки, с блестящими пуговицами, крепкими черными туфельками и фуражкой со знаком ВПС.

Родители, уже и так переживавшие из-за того, что мы с Банти остались в Лондоне, немного успокоились благодаря тому, что дорога домой занимала пять минут, и случись чего, я оказалась бы среди настоящих спецов. А через две недели после того, как я попала туда, немцы взялись за Лондон. Я чувствовала, что приношу пользу, и была невероятно довольна собой.

Пожарная часть была через три улицы от нашей квартиры, и дорогу туда я сумела бы найти с закрытыми глазами. Сейчас, когда стало совсем несладко, по улице я передвигалась исключительно бегом. Конечно, без какой-либо паники, но даже мистер Черчилль рассудил бы, что медлить под вражеским огнем совершенно неразумно.

Обогнув воронку на тротуаре, я пересекла улицу, поздоровавшись с мистером Боуном, который закрывал свой киоск. На нем снова была форма патрульного. Он обернулся, дуя на замерзшие руки.

– Добрый вечер, мистер Боун. Вы без перчаток? Руки же отморозите.

– Добрый, Эмми. Балбес газетчик, мальчишка, мне их не вернул. Как дела у твоего брата? Все еще дает фрицам прикурить?

– Пытается, мистер Боун, – скромничала я.

– Хороший он парень, – улыбнулся тот.

Я спросила, как поживает его жена. Герберт, их единственный сын, был стрелком. Его самолет сбили над проливом, а тело так и не нашли. Я старалась не вспоминать день, когда им пришло извещение. Мистер Боун тогда все возился со своими газетами, пряча лицо, а его жена тихо стояла у кассы, как и всегда, только по щекам ее лились слезы, а в глазах читалось, что всему пришел конец. Берт был их единственным сыном.

– Не возвращайтесь домой, пока все не стихнет, хорошо? – попросил мистер Боун.

Я пообещала, что так и сделаю, на что он ответил, что знает, что я все равно держу пальцы крестиком за спиной – и это было правдой. Они с женой переживали за нас с Банти, особенно сейчас, когда у них больше никого не осталось.

Помахав ему на прощание, я скрылась за углом, свернув на Беллами-стрит, миновав магазин велосипедов, на месте которого сейчас была огромная воронка.

Уильям почти всегда дежурил ночами, так было и сегодня. Недавно его повысили до мичмана вахты Б, и он изо всех сил старался оправдать доверие. Из-за слуха его не взяли в армию, и он вступил в ряды пожарных. Его отчаянная храбрость пугала меня. Разумеется, пожарный должен быть смелым, уж такая у них работа, но я не хотела, чтобы Банти потеряла его до того, как кончится все это безумие.

Я торопилась. Тельма и Джоан уже должны были быть на станции – они работали на вахте Б на полную ставку, а я и Малышка Мэри были волонтерами. Сидя за столом, мы болтали, делая вид, что все идет, как всегда, но стоило завыть сирене – и мы уже были у аппаратов, отвечая на звонки тех, в чей дом попала бомба, или принимая вызов с горящего склада боеприпасов, разнесшего пол-улицы, – и так до самого утра. Я и Мэри брали по три ночных смены в неделю, но иногда выходило четыре или пять.

Конечно, с тем, что делал Уильям и его ребята, это не сравнить. Если в западном Лондоне все было тихо, можно было поставить последний пенни на то, что в доках изнемогают в ожидании спасательных бригад. Мы с ним виделись в начале смены, но крайне редко он возвращался до того, как я уходила с работы – в шесть утра, а если такое и случалось, он был весь взмокший, изможденный, и мыслями где-то далеко. Возвращаясь домой, я всегда говорила Банти, что у него все отлично.

На смену я успела как раз вовремя, зайдя через дверь с торца, миновав двоих вахтенных, возившихся с помпой на трейлере, пострадавшем на прошлой неделе, когда на него обрушилась стена.

– Доброе утро, мальчики, – хотя уже наступил день.

– Добрый вечер, ангелочек, – отозвалась пара ног из-под помпы. – Спасибо, что навестила. Жуть как в горле пересохло.

– Сейчас поставлю чайник, Фред, – ответила я ногам, разматывая шарф. – Чай будешь, Рой?

– Спасибо, ты просто чудо, – устало пропыхтел Рой. – ПО ЧАСОВОЙ КРУТИ, ФРЕД! Меня же расплющит!

Я пробралась мимо сломанного трейлера, поднявшись по крутой лестнице в аппаратную, где уже болтали девочки. Тельма оттянула пояс форменной юбки, демонстрируя талию.

– Глядите, вот что значит никакого сыра. Если еще и конфеты будут по карточкам выдавать, брошу все это и стану моделью. – Улыбаясь до ушей, Тельма, конечно же, пошутила.

– Привет, девочки. Потрясающе выглядишь, Тел, – подбодрила я ее. Я-то знала, что Тельма почти ничего не ест, все оставляя детям. – Что тут у вас происходит? – Я сняла пальто и шляпку.

– Старина Адольф не дремлет, – помрачнела Джоан. – Налет в любую минуту.

– Тогда выпьем-ка чаю и поговорим, пока есть возможность, – заключила Тельма. – Как вчера погуляла, Эмми? Встретилась с кем-нибудь?

Я была абсолютно уверена, что все это заговор. Как только Эдмунд порвал со мной, все девочки безжалостно и без спросу искали кого-то на замену. Не то чтобы я возражала – это хороший повод для пустяковой болтовни. В те ночи, когда все было спокойно, нам разрешалось спать в комнате волонтеров, где мы пили какао, усевшись на койках, и несли всякую чушь. А когда город бомбили, улучив свободную минутку, мы все равно несли чушь – это помогало нам отвлечься. Тема «поиск нового мужа для Эмми» подходила идеально.

– Да, встретилась с одним мальчиком. Высокий, зовут его Гарольд.

Все трое одновременно воскликнули «Ух ты!» и «Здорово!», вышло вполне непринужденно.

– Но парень не в моем вкусе. – Я разбила их надежды, о Чарльзе же решила не упоминать, так как мы едва познакомились, и не хотелось, чтобы половина второй смены сходила с ума.

– Неужели все было так плохо? – Джоан считала отношения пустой тратой времени. Или ей самой попадались только такие. Она похлопала меня по плечу:

– Не бери в голову.

– Ты еще очень молода, – девятнадцатилетняя Мэри уже считала меня реликтом.

– Кто-нибудь да найдется, – заверила Тельма.

– Эй, где обещанный чай? – раздался крик внизу.

– Не теряй надежды, Эмми, – тихо проговорила Джоан с самым мрачным видом.

Я всего лишь была незамужней, а не калекой, но, как всегда, это мало кого волновало.

Джоан и Мэри поспешили налить чаю, а мы с Тельмой, как обычно, принялись готовиться к смене. Уильям заглянул поздороваться, но на лице его читалось желание как можно скорее вернуться в бригаду, и он незаметно удалился. Зашла речь о работе, и меня вновь посетила мысль о попавшем в журнал письме.

Тельма обожала читать журналы и посчитала, что я просто скромничаю, говоря, что в «Женском Дне» модного ни на полпенса. Она стала покупать и его.

– На прошлой неделе в «Горшочке на плите» был рецепт рагу с мозгами ягненка. Я до сих пор чувствую его аромат, – пропела Тельма, и мы рассмеялись. – Дети наелись досыта. Как там дела с этими письмами? Что-нибудь интересное попалось?

Она улыбнулась, так как привыкла, что я все время отнекиваюсь, но у меня заурчало в животе, и вовсе не из-за рагу с мозгами. Про аферу с письмами Тельма ничего не знала, хотя могла бы дать полезный совет. Ей было уже за тридцать, и у нее было трое детей, так что на роль советчицы для девушек она подходила намного лучше меня.

– Мне нельзя об этом рассказывать, но…

Сверкнув глазами, Тельма взяла стул и уселась рядом.

– Так, ничего особенного. – Я соврала, думая о письме девушки, которое так и не смогла выбросить.

Дорогая миссис Бёрд,

Мне семнадцать, и у меня ужасно строгие родители. Мы живем рядом с военной базой, и все, кто там служит, такие милые!

Я подружилась с одним солдатом, ему двадцать два. Мы просто друзья, но родители запрещают мне общаться с военными и грозятся запереть меня дома. Я уже ходила с ним в кино, но они об этом не знают. Все мои подруги гуляют с мальчиками, и я не хочу его потерять. Пожалуйста, скажите, как мне быть?

Измученная

Халл.

Я знала, что миссис Бёрд не отпустит ей грехи, но пожалела Измученную.

Джоан и Мэри, болтая и смеясь, заваривали чай в волонтерской. Мальчики были внизу, капитан Дэвис – у себя в кабинете. Я наклонилась к Тельме, заговорщически прошептав:

– Тел, какой совет можно дать девушке семнадцати лет, встречающейся с двадцатидвухлетним солдатом? Представь, что это твоя Маргарет.

Ее дочери было всего девять, но я выложила все, как есть.

Тельма прищурилась.

– Запереться в своей комнате, пока не кончится война, – мягко проговорила она.

Я кивнула, поступив бы таким же образом.

– Можно сказать ей об этом как-то помягче? – поинтересовалась я, добавив, будто невзначай: – Просто интересно. Миссис Бёрд еще не видела письмо.

Тельма откинулась на стуле и хохотнула.

– Семнадцать лет, окружена солдатами. Так я познакомилась с Артуром, когда он служил. Глаз не отвести. На месте матери я бы держала ухо востро, но если запереть дверь, дочь выскочит в окно.

Поразмыслив немного, она приняла вызов:

– Пусть надоумит мать пригласить одного-двух ее друзей на семейное чаепитие, под ее строгим надзором и все такое. Напиши ей об этом.

– И напомни парню о гневе божием! – чуть помедлив, добавила она.

Мы засмеялись, но я все запомнила. То, что советовала Тельма, было разумно и не строго.

– Так как, сгожусь я для колонки «Генриетта Поможет»? – улыбнулась Тельма.

Если бы она только обо всем знала! Она в тысячу раз лучше, чем миссис Бёрд. Мне бы не пришлось тайком печатать письма, будь она моей начальницей.

В животе у меня снова заурчало.

– Ладно, а еще что-нибудь? – спросила Тельма. – Погоди-ка…

Мы прислушались. Раздался вой сирен.

Прибежала Джоан, за ней Мэри с подносом чая, а затем загудели моторы бомбардировщиков, застрекотали зенитки и упали первые бомбы этой ночи.

Мэри налила всем чай, Тельма закурила и надела каску, а я – свою, затянув ремешок потуже.

– Они близко, – Джоан надула губки, точь-в-точь как мистер Боун, и добавила: – Ночь будет жаркой.

Она оказалась права.

Мой телефон зазвонил первым из всех, и я сразу подняла трубку.

– Пожарная часть, сектор одиннадцать. Назовите ваш адрес.

Здание содрогнулось от взрыва где-то совсем рядом. Моя новая чашка подпрыгнула в блюдце, и весь чай разлился.

– Простите, не могли бы вы повторить адрес? – Телефоны в диспетчерской разрывались, а леди на другом конце трубки кричала, что бомба попала в дом по соседству.

– Сколько людей проживает в доме? Есть ли там дети? – Речь шла об улице в полумиле отсюда. Я записывала все в свой блокнот.

Терпеть не могу задавать эти вопросы.

– Шесть! – кричали в трубке. – Много дыма, совсем ничего не видно!

– Постарайтесь сохранять спокойствие. Оставайтесь на своих местах. Бригада прибудет как можно скорее.

Я поблагодарила ее, попрощавшись, как будто она бронировала столик в ресторане, а не вызывала пожарных туда, где половину улицы сровняли с землей.

Вырвав лист из блокнота, я пришпилила его на иглу держателя, где уже торчали все принятые вызовы, затем настал черед Тельмы и Мэри. Вошел капитан Дэвис.

– Мэри, две помпы и тяжелый грузовик, – просмотрев записи, он оглядел доску и принялся распределять расчеты по вызовам. Мэри побежала звонить в колокол, вошел пожарный в ожидании указаний. На лице его тревожное ожидание мешалось с желанием побыстрее покончить со всем этим, и продлись война еще лет двадцать, не думаю, что я бы смогла все время смотреть на такие лица.

– Девочки, всем надеть каски, – распорядился капитан, сверкнув глазами – Мэри еще не надела свою.

Вновь зазвонил мой телефон, а следом телефон Тельмы. Джоан пыталась расслышать то, что ей кричали в трубку. На том конце провода рвались бомбы, на нашем звучал огонь орудий, и удивительно, что мы вообще могли слышать друг друга.

– Пожарная бригада, семнадцатый сектор. Назовите ваш адрес…

Мы твердили одно и то же. Сигарета Тельмы истлела, тихо скончалась в пепельнице, Мэри же звонила в колокол, пока в части никого не осталось, капитан Дэвис попросил Тельму связаться с Ламбетом и запросить поддержку. Все мы оказались правы – ночь выдалась самой жаркой с Нового Года, и чем дальше, тем ближе слышны были вражеские самолеты. Сегодня мы оказались в гуще событий. Гул бомбардировщиков над нашими головами прерывали зенитные очереди и разрывы бомб.

– Решили нас доконать сегодня, – заключила Тельма, ответив на очередной вызов. – Надеюсь, мама увела детей в подвал.

– А я – что Банти в порядке. – Банти должна была быть в убежище неподалеку отсюда. Случись налет, и любая из нас, оказавшись одна дома, побежала бы через сад, к миссис Хэрвуд, вдове, чей муж служил в Дипломатическом корпусе, у которой часто останавливались высокопоставленные лица. Никогда не знаешь, на кого там наткнешься – на ее домработницу, Морин, или какого-нибудь правительственного агента, попыхивавшего трубкой.

Но в такую ночь, как эта, было неважно, кто твой сосед – хоть сама царица Савская. Потери были неизбежны. Хуже всего было, когда бомбы падали рядом с домами родных или друзей. Сделать ничего было нельзя – помолиться шепотом и работать, пока смена не кончится. Нельзя было подвести мальчиков, ведь они были там, в огне, среди шрапнели и снарядов.

К полуночи мы изрядно проголодались, между вызовами я глодала сэндвич, уже заветрившийся. Есть на рабочем месте не полагалось, но капитан был на выезде с шестипомповой машиной, и мне ничего не угрожало.

Тельма стояла у доски, где капитан Дэвис мелом написал «Монмут-Стрит, запад-2, 20.15». Она молча смотрела на большие часы у его кабинета. Было ясно, о чем она сейчас думает.

Постоянная тревога за наших ребят тоже была частью нашей работы, и я принялась рассказывать ей про «Маску Зорро», просто чтобы отвлечься от мыслей о них. Мой рассказ был прерван гулом бомбардировщика. Они были прямо над нами, летели очень низко. Нашим пилотам не удалось задержать их. Джоан и Мэри, затыкая уши пальцами, все еще пытались отвечать на звонки, но это было бесполезно – вражеские самолеты заглушали все.

Я и думать забыла о Зорро, когда раздался удар такой силы, словно мы были посреди грозовой тучи. Мы бросились под столы, а здание перетряхнуло до самого фундамента. Часы свалились со стены вместе с куском отвалившейся штукатурки, звенели блюдца и чашки, и моя, оказавшись на полу, разлетелась на куски под самым моим носом.

Малышка Мэри вдруг пискнула, и встревоженно обвела нас взглядом, но никто над ней не смеялся. Чудовищный рев шел со всех сторон, будто исполинский зверь хотел сожрать всех нас разом. Послышался новый, оглушительный взрыв, и здание снова задрожало.

Мы все еще были целы, а как же наши родные и друзья? Даже Джоан изменилась в лице. Я знала, каково ей сейчас.

– Да чтоб тебя! – гаркнула Тельма, сидевшая под столом рядом со мной, хватая меня за руку. – Совсем рядом упала! Ты как?

– Нормально. – Я через силу улыбнулась, посмотрев на остальных девушек. – Все целы?

В ответ они помахали нам, а мы – им.

– Чертов Гитлер! – рявкнула Джоан, заглушив орудийный рев.

– Я, кажется, села прямо на свой карандаш, – храбрилась Мэри, пытаясь разглядеть, что там у нее пониже спины.

– Не повезло, – крикнула я в ответ, подняв вверх большой палец в знак одобрения, беззвучно спросив «ОК?», когда она посмотрела на меня.

Она ответила тем же, кивнув. Снова упала бомба, и снова все здание задрожало. На этот раз взрыв был не так близко, и линия связи была цела – опять зазвонили телефоны.

– Кажется, это мой! – воскликнула Джоан, выползая из-под стола. – Ох, мои колени!

Джоан бесстрашно встала во весь рост.

– Да пошел ты, Гитлер! – заорала она, покинув наше импровизированное укрытие.

Телефоны сходили с ума. Не знаю, на что рассчитывала Джоан – мы едва слышали свои голоса, – но она была самой стойкой из всех нас, и она была старшей. Мэри, Тельма и я переглянулись. Можно было просидеть остаток ночи вот так, под столом, или делать то, что нужно.

– Готовы? – крикнула я, и девочки согласно закивали.

– ДА ПОШЕЛ ТЫ, ГИТЛЕР! – взревели мы хором, срывая телефонные трубки.

Глава 12

Половины как не бывало

Гитлеру наша ругань была нипочем – его бомбардировщики кружили над восточным Лондоном, где стало светло, как днем.

Несколько часов мы непрерывно принимали вызовы. Один мужчина назвал мне адрес на Лэтхем-Роуд, затем добавил, что номер дома уже неважен, так как от него мало что осталось.

– Половины как не бывало, милая, тут все разнесло к чертям.

Со всех сторон летели сообщения о пожарах. Немногих свободных ребят-курьеров отправляли по адресам, где были наши бригады, чтобы те сразу ехали туда, где все совсем плохо. В три пятнадцать, уничтожив все, что могли, вражеские эскадрильи вернулись на базу. Немного погодя прозвучал сигнал «Все чисто», и кто-то дозвонился в добровольческую службу, чтобы те отправили к ребятам полевые кухни.

В шесть утра началась пересменка, и я наконец смогла подняться со стула, размять затекшую от постоянного сидения за аппаратом спину. Мне скорее хотелось попасть домой, чтобы убедиться, что с Банти, миссис Хэрвуд и Морин все в порядке. Ночь выдалась очень длинной. Я совершенно вымоталась, и девочки тоже.

– Ко скольки тебе на работу? – спросила Тельма, глядя, как я тру глаза.

– К девяти. Успею поспать пару часов. – Я повернулась к Джоан. – Есть новости о команде Уильяма? Я передам Банти.

Джоан следила за всеми вызовами, отмеченными на доске, а я уже давно в них запуталась.

– Они еще на Монмут-Стрит, – ответила та, взглянув на часы. – Что-то долго их нет. Но они справятся, – поспешила заверить Джоан.

– Да, если Билл не наделает глупостей, как на прошлой неделе.

Явилась Вера Питерс, одна из старожилов нашей смены.

– Томми Льюис говорил, что Билл на том вызове так геройствовал, что чуть ноги не лишился, – с вызовом добавила она.

Сняв шляпку, она беззаботно встряхнула кудрями. Мы с ней не ладили. Виной тому был ее злой язык. Все знали, что она сохнет по Биллу и говорит гадости за спиной Банти.

– Заткнись, Вера, – бросила Тельма. – Не обращай внимания, – шепнула она мне.

Вид у Веры был совершенно невинный. Должно быть, ей это давалось с трудом.

– Уверена, Эмми это интересно. Она же все докладывает этой своей Банти. Я бы так тоже делала, будь она моей лучшей подругой.

Я и сама могла решить, о чем стоит рассказывать Этой Своей подруге, но Вера не сдавалась.

– Эмми, а знаешь, Уильяма чуть не прибило на складе, что на Шепердс-Буш. Томми говорил, на них упала такая здоровенная балка, что непонятно, как они вообще остались живы. Я на минуточку! – Едва улыбнувшись, она вышла из комнаты.

Я молча принялась собирать свои отчеты.

– Она просто нарывается на неприятности, Эмми, – успокаивала меня Тельма. – Ты же знаешь, какая она. Все было не так уж плохо.

Я закусила губу – о случившемся знали все, кроме меня. Неудивительно, что Билл прошлой ночью старался не попадаться мне на глаза и даже не зашел поболтать.

– Не обращай на нее внимания, – сказала Джоан, вешая часы обратно на стену. – Сама знаешь, что она за дрянь.

– Шалтай-Болтай в кудрявом парике, – буркнула Тельма, и все заулыбались. – Иди, пока она не вернулась. Завтра увидимся. Поспи сегодня хорошенько.

И выпроводила меня из диспетчерской.

Ворча себе под нос, я сняла с вешалки пальто и шляпку и потащилась вниз по лестнице на улицу. Я очень устала и злилась на себя за то, что у Веры все же получилось меня задеть. Всегда-то она делает из мухи слона. Наверняка все было не так.

От Монмут-стрит до нашего дома было рукой подать, и я решила пойти тем путем. Еще не рассвело, но мои глаза быстро привыкли к темноте, и теперь я увидела, что случилось этой ночью.

Неудивительно, что наша станция ходила ходуном.

Я никогда раньше такого не видела.

От Денмарк-роуд осталось одно название. Обугленные остовы зданий, кучи горящего мусора, жуткая вонь повсюду. Некоторым домам повезло чуть больше, и в слабом свете занимающейся зари виднелось убранство почти сохранившихся комнат. В обрушившейся спальне стоял целехонький комод, нависая над провалом, будто часть дома откромсали тупым ножом. Двое пожарных стояли на куче дымящихся развалин и сосредоточенно заливали тлеющий огонь, безмолвные, мокрые от пота. Я не узнала их – должно быть, этот расчет прибыл на выручку из другой части.

Я прошла мимо спасателей, занятых уцелевшими. Водитель неотложки помогал старику забраться в машину, пытаясь его подбодрить. Тот отвечал, что он стар, но вовсе не глуп, и знает, что лежит вон там, под теми одеялами. На это водитель ничего не ответил, лишь пообещал напоить его чаем.

Я отвела глаза, увидела женщину средних лет, сидевшую на кухонном стуле посреди того, что когда-то было тротуаром, кутавшуюся в стеганое одеяло. Рядом не было никого, и я подошла к ней. Забыв про Уильяма, я направилась к ней.

– Здравствуйте, я из пожарной бригады. Могу я чем-то помочь?

То, что я из пожарной бригады, было и так ясно по моей униформе. Женщина с ног до головы была перемазана сажей, на ее подбородке был глубокий порез.

Покачав головой, она устало улыбнулась мне.

– Не волнуйтесь, милая, я просто отдыхаю. Такое со мной уже в третий раз. Переживу и это.

– Вы уверены? – Я чувствовала себя совершенно бесполезной.

– Да, да. Вы, кажется, спешите куда-то.

Она была права. Мне нужно было идти домой, убедиться, что невредимы мои близкие, а затем сменить униформу на костюм и идти в свой офис на отшибе, где не было бомбежек, и снова стать обычной девушкой в гражданском, и говорить о вышивке, любовных историях и проблемах со слухом.

Мне стало стыдно. А я-то хотела быть мотокурьером, мечтала стать военной корреспонденткой…

Тяжело было смотреть на все это. Конечно, раньше я уже видела горящие дома, воронки на улицах и то, как сносили развалины, но никогда еще не была в самом сердце катастрофы, среди людей, распростертых на носилках, отмеченных сортировочными бирками спасательных команд.

Так, довольно, хватит. Я глубоко вдохнула, заставив себя собраться. Спросила женщину на стуле еще раз, не нужна ли ей помощь, и, получив отказ, пошла по направлению к Монмут-стрит искать Уильяма и ребят.

– Соберись, Лейк, давай же, – шептала я. – Представь, что ты на работе.

Подтянувшись, я вздернула подбородок.

– Не стоит вам туда идти, мисс, – окликнул меня патрульный, едва я свернула за угол. – Будь я на вашем месте, поискал бы дорогу в обход.

– Спасибо, что предупредили, я из пожарной части, – соврала я, постучав пальцем по значку на пальто. – Понадобился выездной диспетчер.

Он с сомнением оглядел меня, но позволил пройти. Так я и сделала.

То, что творилось на Денмарк-роуд, не шло ни в какое сравнение с тем, что случилось здесь. Монмут-стрит было невозможно узнать. Этой маленькой улице досталось несколько прямых попаданий, и вся центральная часть ее была полностью уничтожена. Вместо горделивых георгианских домов здесь громоздились груды кирпича и стекла, из-под которых валил дым. Вода была повсюду – била фонтаном из развороченной земли, из шлангов пожарных.

Я шла вперед, и мне немного полегчало от мысли, что все это – часть моей работы. У четырех помп и двух тяжелых грузовиков сновали экипажи, но Билла среди ребят не было. Передвижная кухня стояла неподалеку, и волонтеры раздавали сэндвичи паре полисменов, а пожарные все работали и работали. Один из экипажей боролся с огнем, вырывавшимся из обрушившегося здания. Пламя освещало всю улицу, и когда я подошла ближе, жара стала нестерпимой. Я попыталась напустить на себя как можно более строгий вид, чтобы никто больше не задавал мне вопросов, но ни у кого из тех, кто был здесь, на это и так не было времени.

Кто-то закрыл дверцу неотложки, похлопав по кузову отъезжающей машины, протиснувшейся между воронкой и завалом. Когда она скрылась из вида, ее место занял грузовик, из которого выгрузились спасатели – крепкие, молодцеватые ребята с закатанными рукавами, с лопатами в руках.

Я наблюдала за тем, как капитан пожарной команды, которого я не знала, приветствовал пополнение, пожав руку их бригадиру.

– Ребята, будьте начеку, здание вот-вот обвалится. Там, внизу, должны быть еще люди, один из наших пытается к ним пробиться.

– Черт побери, да он самоубийца, – пробурчал какой-то здоровяк.

– Ты на ту стену глянь, – толкнул его другой. – Капитан, да она рухнет минуты через три. Надо отсюда убираться, и поскорей.

Они смотрели на то, что осталось от жилого дома: половина трехэтажного здания вот-вот грозила обрушиться, несущая стена опасно кренилась вправо, подпертая грудой кирпичей и досок. На этой куче лежали двое пожарных, обвязанные тросами, и смотрели в дыру внизу. Еще двое стояли над ними, держась за тросы для подстраховки товарищей. Внутри у меня все сжалось – я узнала Роя с нашей части, хмурого, сосредоточенного, совершенно непохожего на того Роя, которого знала я – любителя чая и забавных историй о своих хорьках.

Я сглотнула.

Соберись. Вперед. А иначе какая же ты тогда Военная Корреспондентка?

Подобравшись поближе, я пряталась за спинами спасателей. Женщинам здесь не было места, более того, я уже сдала свою смену. Заметь меня Рой, он бы здорово рассердился и отправил меня домой.

– Подождите, – крикнул второй пожарный, в котором я узнала Фреда. Он дал отмашку спасателям прекратить работу, указав вниз:

– Я ничего не слышу! Прекратите качать ненадолго!

Через мгновение шипение водометов стихло, и пожарные опустили шланги.

– А ну-ка, тихо! – прикрикнул Фред на переговаривавшихся меж собой спасателей.

Решительность, звучавшая в его голосе, заставила абсолютно всех замолчать и вытянуться смирно. Среди тишины слышно было лишь, как трещат тлеющие угли и как звякнула сталь чайника, поставленного женщиной на полевой кухне.

Фред удовлетворенно кивнул, затем аккуратно подвинулся ближе к провалу. От этого несколько кирпичей сорвались вниз, увлекая за собой другие и подняв облако пыли. Спасатели помрачнели, а бригадир аккуратно обошел груду развалин, осматривая стену.

Спасателям не положено было обсуждать действия пожарной команды, но к их советам прислушивались все, и сейчас капитан ждал, что скажет бригадир.

А тот, едва отойдя от стены, неодобрительно покачал головой.

– Еле держится, – крикнул он. – Поднимайте их. Немедленно.

Все оставались на местах, а капитан кивнул в ответ.

– Фред, хватит уже с него. Тащите его наверх, и поскорее!

В ответ тот поднял вверх большой палец, и осторожно наклонился вниз. Я не могла на это смотреть, и слушать тоже – я знала, что он сейчас скажет.

– Билл, эй, дружище, ты меня слышишь?

Все замерли в ожидании ответа. Фред прислушивался. Затем обернулся и закричал:

– Там двое детей внизу. Живые. Сейчас он их вытащит. Давайте сюда канаты!

Новости были хорошими, но я все равно изнемогала от волнения. Там были живые люди, и Билл сейчас их спасет! У него все обязательно получится.

Спасатели так не думали.

– Ни черта, – выругался бригадир. – Еще троих эта куча не выдержит.

Он посмотрел на стену.

– Если они продолжат вот так двигаться, все обвалится к чертовой матери.

Они принялись спорить о том, как будет падать стена – развалится ли по частям, или вся сразу. Наверх, к Рою и Фреду, на высоту в двадцать футов, со всей возможной осторожностью протянули лестницы и забросили бухты канатов.

Я хотела чем-нибудь помочь, но в моей помощи здесь никто не нуждался. Я была лишней. Хуже того, я просто мешалась под ногами.

– Всем, кроме пожарных и спасателей, отойти назад! – гаркнул капитан, и все патрульные, полисмены и волонтеры немедленно подчинились приказу. Все пожарные, даже те, кто был из соседних частей, помогая нашим ребятам, объединились со спасателями, пытаясь хоть как-то укрепить подпорками эту груду развалин.

Я хотела было сказать им, что я тоже из пожарной службы, что тоже хочу помочь, но не стала тратить их время, так как совсем ничего не знала о том, как рушатся здания. И здесь от меня не было никакой пользы.

Банти сейчас, наверное, делает тосты к завтраку и думает, куда это я запропастилась, вместо того, чтобы уже быть дома и рассказывать ей, что там с Биллом.

Вот оно! Надо было думать, как репортеры! Что бы они сделали на моем месте? Смотрели и запоминали.

Но ведь я никакой не репортер. А там, наверху, Рой с Фредом, и Билл вообще бог знает где.

В пасти провала исчез первый канат, брошенный Роем.

– Ладно, ребятки, – закричал он. – Медленно, не спеша, аккуратно! Тише, Фред, тише.

Фред сидел рядом на корточках, прижавшись к куче кирпичей, которую ничто не держало. Двое других пожарных неподвижно застыли, распластавшись на лестницах.

Я скрестила пальцы, когда они начали тянуть канат.

– Тише, малышка, осторожнее. – Рой говорил напевно, обращаясь к ребенку. – Нет-нет, малыш, не пинайся. Вот умница. Вот так.

Из черноты провала появилась крохотная, до смерти перепуганная девочка в ночнушке, вся в серой пыли, похожая на маленькое привидение.

– Тихонечко, принцесса, – пропел Рой.

Девочка не двигалась, сжимая ручонками канат, моргала, ослепленная блеклым зимним солнцем, и увидела мужчин на краю провала. Она была готова вот-вот заплакать.

Фред принял девочку из рук Роя.

– Ну вот, дядя Фред тебя поймал!

Девчушка вцепилась в его форменку и, сжимая крохотные кулачки, разрыдалась.

– Мэйбл! Мэйбл! – пронзительно кричала она.

– Мы и ее сейчас достанем, – пообещал ей Фред, передавая ее парню на лестнице.

Вот где я пригожусь! Я шагнула вперед, но леди из бригады первой помощи мягко отстранила меня.

– Все хорошо, я займусь ей, – и приняла девочку из рук пожарного. Та все еще звала Мэйбл.

Тем временем Рой с Фредом уже снова спустили канат вниз. Казалось, секунды длятся целую вечность. Затем они вытащили еще одно привидение – мальчишку, немногим больше девочки. Его правая рука висела плетью, и правая нога тоже была изувечена.

Мужчины осторожно спустили мальчика вниз, и кряжистый пожарный унес его на руках, а я все смотрела, бледная от ужаса, и мое сердце разрывалось между ним и Биллом, который все еще был где-то там, внизу.

Какая же я глупая, какая наивная! И я-то собиралась стать военной корреспонденткой?

С несущей стены посыпались кирпичи.

Затем она качнулась. Еле заметно.

– Билл! – заорал Рой. – Давай быстро наверх! Здесь слишком опасно!

У меня перехватило дыхание. Одно дело – девочка весом в несколько стоунов, совсем другое – взрослый мужчина.

Почему они его не поднимают?

В машине неотложной помощи заливалась слезами девочка, звала свою Мэйбл.

– Билл, ты какого дьявола там делаешь? Сейчас на нас стена рухнет! Никуда я не пойду! Держись за канат!

Мы слышали только то, что говорил ему Рой. Стена трещала, от нее отвалилось несколько кирпичей, упавших на пожарного на лестнице. Тот прикрыл руками голову и втянул ее в плечи, но не двинулся с места.

– Что с ним? Он цел? – кричал капитан.

– Да, но я ему еще устрою, – отвечал Фред.

Стена накренилась еще сильнее. Толпа ахнула.

Рой всматривался в черноту там, внизу.

– Он поднимается. Поднимается! Фред, аккуратней давай!

Они вдвоем тянули за канат, кирпичи разлетались во все стороны. Вся груда камней приходила в движение.

– А НУ НАЗАД! – заорал бригадир. – ВСЕМ ОТОЙТИ НАЗАД!

От стены отступили спасатели, пытавшиеся удержать ее при помощи балок. У них не было выбора – приказ есть приказ, и стена уже кренилась так сильно, что все их невероятное мужество неспособно было этому помешать.

Наконец там, наверху, рядом с Роем и Фредом, показался Билл. Его невозможно было узнать.

– Парни, я с вами. БЕЖИМ! – заорал он изо всех сил.

Никогда еще я не слышала такого оглушительного крика.

И они, спотыкаясь и падая, кинулись вниз по битым камням, кирпичу, стеклу и разбитой мебели. Гора превращалась в неправильный вулкан, поглощая саму себя, становясь гигантской воронкой. С жутким грохотом развалилась стена.

Рой и Фред были впереди, двигаясь так быстро, как только могли. Должно быть, я бросилась им навстречу, так как меня оттащил назад патрульный, схватив за пальто.

Билл отставал на две секунды. Когда все здание рухнуло, подняв гигантское облако пыли и дыма, он выбрался оттуда, надсадно кашляя. Вид у него был, как у покойника – весь изранен, избит, форма в крови. В руке он сжимал какую-то тряпку.

Патрульный больше не удерживал меня, и я шагнула ему навстречу.

– Все хорошо, малышка, – улыбнулся Фред. – С ним все в порядке.

– Ты вообще думаешь, что творишь? – неистовствовала какая-то женщина. – Ты же мог погибнуть!

Оказалось, что голос принадлежал мне.

Билл показал мне то, что держал в руке. Это была не тряпка. Кукла в одеяле.

От этого я совершенно взбесилась.

– Я что, должна сказать Банти, что ты тут жизнью своей рискуешь ради КУКОЛ?

– Где девочка? – Билл тяжело дышал, не обращая на меня внимания. – Это ее кукла.

Он повернулся ко мне.

– Ее зовут Мэйбл.

Ничего смешного в его шутке не было. Спасать детей – чудесно, благородно. Рисковать половиной команды ради того, чтобы достать игрушку – просто безумие.

От страха я была сама не своя и от этого злилась еще больше. Тут я вспомнила, что на мне униформа, и не стоит закатывать скандал.

– Ты спас детей, Билл, какие еще игрушки? Ты мог погибнуть! – прошипела я, вытирая слезы. Пыль была повсюду, летела в глаза.

– Эмми, успокойся. Эта кукла – все, что у нее осталось. – Во взгляде Билла читалось презрение. – Я был должен. Ты не поймешь.

– Да, может быть, и не пойму, – я старалась звучать как можно спокойнее. – Не смей говорить, что это твой долг, долг здесь ни при чем! Напомнить тебе, что было с тобой в субботу? Там, на горящем складе?

Чужие слова – слова Веры – срывались с моих губ. Билл был героем, а я все испортила. Я чуть не умерла от страха, беспомощная, растерянная – и все разом. Мне еще никогда не было так плохо.

Надо было уходить, а не то наговорю еще каких глупостей.

– Эмми, – проговорил Билл, – ты ведь ничего не скажешь Банти?

Мне хотелось ударить его.

– Скажи мне, Билл, ты вообще думаешь о ком-нибудь, кроме себя? Мне так не кажется. Рой и Фред могли погибнуть вместе с тобой.

Билл яростно смотрел на меня.

– Не волнуйся, – я сверлила его глазами, – Банти я ничего не скажу. Просто потому, что не хочу, чтобы моя лучшая подруга знала, что ты чуть не погиб из-за какой-то куклы. Ты невероятный эгоист, Билл. Просто невероятный. Ты о ней совершенно не думаешь.

Круто развернувшись, я пошла в сторону дома, вытирая глаза. Просто в них попала пыль.

Глава 13

Как приятно это знать

Когда я добралась домой, оказалось, что Банти уже ушла на работу. Так было проще сдержать слово и ничего ей не говорить о том, что случилось с Биллом. И не надо было объяснять ей, почему я вся с головы до ног в пыли и грязи. Я стянула с себя всю одежду и приняла роскошную ванну. Вода была чуть теплая, но освежала – это было лучше, чем ничего, и так я не усну.

С Биллом я вела себя глупо. Не стоило мне устраивать сцен. Да, конечно, он играл с огнем и ни о чем другом не думал, но я решила, что обязательно извинюсь перед ним, постараюсь все уладить. Я поступила так еще и оттого, что чувствовала, насколько беспомощной и бесполезной я была. Женщина, разливавшая чай, и та сделала больше меня.

Пока я мыла голову, я поклялась, что больше никогда не буду беспомощно смотреть на то, как люди подвергают себя опасности. Спрошу капитана Дэвиса о том, как обстоят дела с этими курьерскими курсами, и обязательно на них запишусь.

Я снова думала о работе военной корреспондентки, вспоминая, как жадно я читала автобиографии женщин-журналисток на испанском фронте времен гражданской войны. Сейчас же мне казалась невероятной их способность сохранять самообладание и делать то, что от них требовалось, во что бы то ни стало, без всякого принуждения.

Смогла бы я стать такой же? Не знаю. У меня перед глазами до сих пор стояли лица детей там, на пожаре. Но я точно знала – несмотря на то, что думала Банти, быть пойманной с моими письмами, в сущности, ничего не значило. На самом деле, отвечать на них было наименьшим из того, что я могла сделать.

Подобные мысли привели меня в чувство, воодушевили, и когда я явилась в редакцию, то постаралась придать себе как можно более уверенный вид.

– Ну и дела, – ахнула Кэтлин, слушая мой рассказ о том, что случилось на выходных. – Вот так запросто встретиться с мистером Коллинзом, да еще с его братом! Я бы умерла прямо там, на месте.

Чтобы избежать дальнейших разговоров обо всем этом, я вкратце рассказала ей, как мы слышали взрывы на станции, и лишь мельком упомянула о том, как мы с мистером Коллинзом и Чарльзом обменялись любезностями. Тут-то я и совершила роковую ошибку.

Кэтлин как с цепи сорвалась.

– О боже мой, расскажи, какой он, этот Чарльз? – она выпучила глаза, теребя свой вязаный бордовый джемпер в попытке осознать, что у мистера Коллинза вообще есть родственники.

– Он что, такой же брюзга, как сама знаешь кто? – добавила она шепотом.

– Напротив, он очень обходителен, – ответила я на то, что этого хватит, чтобы утолить ее любопытство.

Не хватило.

– А какой он? Старый или молодой? – Взволнованная тем, что мистер Коллинз живет вполне обычной человеческой жизнью, она присела на край стола, рискуя головой в случае, если вдруг войдет миссис Бёрд.

– Ну, я на самом деле не знаю, – я ощутила, как предательски горят щеки. – Он такой высокий. И молодой. Ничего особенного, правда.

– Подумать только! – щебетала Кэтлин.

– Ну да.

– А о чем вы говорили?

– Так, знаешь, поздоровались и все такое.

Кэтлин покачала головой, совершенно потрясенная.

– Поразительно! У мистера Коллинза есть брат!

– Мне кажется, это совершенно естественно, – чопорно бросила я. Кэтлин прищурилась и улыбнулась мне. Я попалась.

– А ты совсем как Кларенс, – подтрунивала она.

Я фыркнула, чтобы отвести все подозрения, и принялась за работу.

Как всегда, подходящих писем почти не было. Карающей длани миссис Бёрд избежали следующие: просьба одинокой четырнадцатилетней девушки (Вы занимаетесь какой-то ерундой, советую вам податься в герлскауты) и полезный совет для тех, чья патрульная форма протирается от велосипедного сиденья (Натяните на него старый берет).

Еще одному письму был дан зеленый свет, что было удивительно, учитывая его содержание. Вот что писала девушка:

Дорогая миссис Бёрд,

Пожалуйста, посоветуйте, что мне делать. Мой молодой человек постоянно смотрит на других девушек, когда мы с ним гуляем…

Я подумала, что миссис Бёрд лопнет от гнева, прочитав подобное, но оказалось, что тема мужчин, которые Смотрят На Других Женщин, – одна из ее любимых. Ответ звучал весьма угрожающе, вполне в ее духе.

Я как раз закончила все это печатать, когда в полдесятого, много раньше своего обыкновения, с треском распахнулась дверь на этаже – явился мистер Коллинз, напевая что-то неуловимо знакомое из Моцарта, а это был добрый знак. Когда он входил молча, то всегда шел сразу в свой кабинет, метался по нему, а затем Очень Громко Кричал. Но сегодня он заглянул в нашу каморку, и мне даже показалось, что он улыбнулся.

– Доброе утро, леди. Как поживаете? Рад видеть, что с вами все хорошо после вчерашних ночных салютов.

Он всегда говорил о налетах в подобном тоне.

– Да, мистер Коллинз, спасибо, – вежливо ответила Кэтлин до того, как я успела открыть рот. Внезапно, невзирая на заминку, я почувствовала небывалую уверенность. Ведь это меня, а не кого-то еще он угощал кексом в субботу.

– А у вас, надеюсь, все в порядке, мистер Коллинз? – спросила она.

Небывалая смелость. Обычно рядом с ним Кэт вела себя тише воды, ниже травы, так как до сих пор считала, что он не в себе. Я знала, что ей не терпится расспросить его о Чарльзе.

– Прямо как жук: доволен, упруг. Спасибо, Кэтлин.

Кэтлин просияла.

– Наверное, хорошие выдались выходные, сэр?

Сейчас она была похожа на официантку, выпрашивающую чаевые побольше.

– Превосходные, Кэтлин, – ответствовал мистер Коллинз, который впервые за те несколько недель, что я его знала, сказал о том, что у него случилось что-то хорошее. – А как вы провели свои?

Кэтлин перешла в наступление.

– Очень хорошо, спасибо. Нам с мамой бомбы нипочем. Все мой младший брат, знаете ли. С ним всегда так спокойно, несмотря на то, что он НАМНОГО МЛАДШЕ МЕНЯ.

Я подумывала о том, чтобы выброситься в окно.

– Вот как? Поразительно, – посмотрел на меня мистер Коллинз, но я, раскрыв рот, тупо смотрела на цветочный горшок.

– Хорошие выдались выходные, да, Эммелина? – Он настоятельно приглашал меня принять участие в беседе.

– А, да, спасибо, – промямлила я. Во рту у меня пересохло почище, чем в Сахаре. Вдруг он спросит про Чарльза или, что еще хуже, про наше чаепитие?

– А КАК ТАМ ВАШ БРАТ? – взвизгнула я, и все, включая меня, подскочили от испуга.

Я собиралась сказать что-то другое, но мной овладела паника.

– НУ ТОТ, КОТОРЫЙ ВСТРЕТИЛСЯ НАМ НА УЛИЦЕ, – вырвалось у меня.

Говорить подобные вещи было бы уместно где-нибудь в Ист-Энде, на собачьих боях, или делая ставки на скачках, чавкая жареной картошкой в кульке из «Дейли Экспресс».

Мистер Коллинз совершенно растерялся. Вполне естественно, как ни посмотри. Все же он собрался с духом и, нашарив в кармане портсигар, обратился к Кэтлин.

– Ах, да. Возможно, Эммелина упоминала о том, что в субботу днем случайно встретила меня и моего брата?

Кэтлин, даже и не помышлявшая о том, что он может поделиться настолько откровенными подробностями своей жизни, покраснела как рак и готова была вот-вот грохнуться в обморок.

– НА УЛИЦЕ, – выпалила я просто так, для пущей ясности.

– Ну да, как любезно пояснила Эмми, случилось это именно на улице, – улыбнулся мистер Коллинз.

– ИМЕННО ТАК, – добавила я, лихорадочно размышляя, могут ли люди умирать от стыда.

– На улице… – эхом отозвалась Кэтлин, в надежде на то, что этим положит конец этому мучительному представлению, от которого у кое-кого разве что кровь не идет из ушей.

Все так же улыбаясь, мистер Коллинз, видимо, решил, что со всех уже довольно, и увел разговор в сторону, спросив меня, над чем я сейчас работаю.

– Над нашей колонкой ответов на вопросы читателей, мистер, эээ, Коллинз, – ответила я, изо всех сил пытаясь держать себя в руках. Не хватало еще, чтобы он заинтересовался письмами. Я приказывала себе успокоиться.

– А, – он прикурил и взял заметки со стола. – Святый боже, – ужаснулся он, прочитав ответ миссис Бёрд на письмо о Других Девушках. – Да я такой ерунды с той войны не читал. Эмми, выкидывай этот ответ. Генриетта все равно не читает журнал и ни о чем не узнает, а если и будет пыхтеть, ответишь ей, что я лично так сказал.

Должно быть, вид у меня был не очень, так как мистер Коллинз нетерпеливо поморщился, выпустив струйку дыма.

– В типографии со всем разберутся. Если что, я буду у себя.

Фыркнув, он удалился.

– Все ясно, – я обращалась скорее к себе, чем к нему. Уже не в первый раз он говорил, что миссис Бёрд журнал не читает.

– Кэт, – начала я издалека, делая вид, что ищу точилку, – почему мистер Коллинз упомянул, что миссис Бёрд не читает наш журнал?

Точилка нашлась, и теперь я сосредоточенно ковырялась в ней.

Кэтлин, оторвавшись от машинки, задумалась.

– Знаешь, а он, наверное, прав. Я всегда оставляю для нее копию, но она никогда к ним не притрагивается и ничего мне не говорит. Как-то раз я забыла отдать ей свежий номер, и когда сказала ей об этом, она ответила, что у нее нет времени на всякую чепуху и всякие там романы и писанина мистера Коллинза обойдутся без нее.

– Понятно, – я старалась сделать вид, что мне совсем неинтересно.

– Как-то раз у нас в печать прошло нечто ужасное, – вспоминала Кэт, – на месте рекламного блока «Вим» ничего не было – просто пустое место! Я тогда думала, что мне конец.

Она помрачнела – воспоминание было не из приятных.

– Да уж, страшно представить, – посочувствовала я.

Кэт пришла в себя, и героически продолжала:

– Тогда я показала выпуск мистеру Брэнду – больше в редакции никого не было, и он ответил мне, что если никому больше об этом не говорить, то никто и не заметит.

– И?

– Так все и вышло. Но я жутко боялась, что миссис Бёрд узнает и уволит меня. Сама знаешь, какая она, и я все время думала, что…

Кэт, кажется, была близка к истерике из-за того, чего не случилось и уже не имело никакого значения, и я поспешила ее подбодрить.

– Все хорошо, что хорошо кончается. Если и произойдет что-то подобное, то миссис Бёрд даже не обратит на это внимания. Как с той рекламой «Одоро-Но».

Кэт перестала себя казнить и уставилась в стену, о чем-то задумавшись.

– Вообще-то ты права. – Она улыбнулась мне. – Но это же так здорово, правда? Просто замечательно.

– Вот именно! – улыбнулась я в ответ.

Я же собиралась сделать что-то, о чем она и подумать не смела.

Другие Девушки уступили место другому письму. Пока Кэтлин печатала про Прелестную Салфетку для Подноса, я достала из ящика письмо Отчаявшейся. Вспоминая наш ночной разговор с Тельмой, я принялась за дело.

Протиснуть в номер письмо и совет от Тельмы в папку, предназначавшуюся миссис Махоуни, оказалось проще простого. Впрочем, совесть все же мучила меня – я нарушила слово, данное Банти.

Что хуже – лгать своей лучшей подруге или игнорировать тех, кто в беде? Ни то, ни другое. Да кто я вообще такая, чтобы кому-то что-то советовать?

Сомнения по-прежнему продолжали терзать меня.

В одном я была уверена: Банти просто не понимает, о чем говорит. Если бы только она могла взглянуть на эти письма, то переменила бы свое мнение.

Но это было невозможно, и если я хотела вести колонку за миссис Бёрд, придется вести двойную игру. Было над чем подумать.

Мне нужен был перерыв, и я что-то промямлила насчет уборной, отправившись на лестничную площадку, где могла немного побыть наедине с собой.

Мое одиночество, впрочем, длилось весьма недолго – поглощенная собственными мыслями, наверху я наткнулась прямо на мистера Коллинза.

– Рад, что нашел вас, Эммелин, – сказал он, пока я извинялась. – Эээ… – Он отвел взгляд, взъерошил волосы, отчего они совершенно встопорщились. – Значит, так. Да. Это совершенно непрофессионально прозвучит, и, наверное, чертовски странно, но, знаете ли, как есть, так есть. Чарльз будет вне себя, если узнает. Хммм…

Я с ужасом подумала, что ему попался на глаза новый выпуск, он прочел нашу колонку и сейчас разнесет меня в пух и прах. Но он все так же не знал, с чего начать.

– Эээ… Итак… м-да, – повторил он.

– Что-то случилось, мистер Коллинз? – он выглядел совершенно потерянным. Вдруг меня осенило. – О боже, вы хотите мне что-то рассказать о капитане Мэйхью? – Я тараторила, как пулемет, понимая, что в приличном обществе о таких вещах говорить вообще-то не принято.

– А, – протянул он, – хм, ну, да.

Мы печально смотрели в пол, и я была готова провалиться на этом самом месте. После томительной паузы мистер Коллинз, как истинный джентльмен, взял себя в руки, предварительно оглянувшись, нет ли кого на лестнице у него за спиной. Все было чисто.

– Итак, – слова давались ему непросто. – Не имел возможности сказать вам об этом раньше. Понял, что это необходимо. Просто знаете ли, Эмми, то есть Эммелина, то есть миссис Лейк, мой младший Чарльз прямо-таки воспрял духом после того, как побывал с вами в кино. – Он откашлялся. – И я… таким образом… Я хотел сказать вам, что если вы, по какой-либо причине, думаете, что работать со мной, так сказать, рядом, для вас в некотором роде, эээ…

Он замолчал, поджав губы, и взглянул мне прямо в глаза. Затем тяжко вздохнул и выложил все разом.

– Эмми, Чарльз был весьма взволнован тем, что познакомился с вами. Знаю, что он будет чрезвычайно рад встретиться с вами снова, и я не думаю, что вам стоит отказывать ему лишь потому, что мы с вами работаем в одной редакции. Я желаю, чтобы об этом узнал кто-либо из наших сотрудников, и более не стану упоминать об этом. Так вот, если вы, может быть, хотели… – Он осекся. – Если же нет, то…

Это было невыносимо.

– Я согласна, – пропищала я еле слышно, так тихо, что и летучая мышь с трудом бы меня расслышала. – То есть да, я бы хотела… – сумела выговорить я.

И снова испугалась собственных слов. Сейчас я чувствовала себя гораздо хуже, чем когда отец застукал нас с Банти, двенадцатилетних, хихикающими над картинками в одном из его медицинских атласов.

– Эээ, хорошо. Да, хорошо. – У мистер Коллинза словно гора свалилась с плеч. – Значит, решено. Я приношу вам свои извинения за то, что заставил вас все это выслушивать. Какой кошмар! Не представляю, как справляются родители. Я бы точно не смог. Ужасно, ужасно.

Он улыбался мне и выглядел весьма довольным собой.

– Чарльз приличный молодой человек, – добавил он. – Парень, что надо, это точно.

Уши его побагровели, и он спешно зашагал вниз по лестнице в том же направлении, откуда пришел.

Я с облегчением вернулась в наш кабинет, уселась за стол и принялась набирать новый роман, отвлекший меня от мыслей о новом номере и разговоре с мистером Коллинзом. Я как раз добралась до эпизода, в котором девушка из вспомогательной службы ВМС по распределению попадает на базу, где немедленно влюбляется в двух офицеров разом, когда прибыл свежепостриженный Кларенс, не пожалевший бриолина, горя надеждой, что Кэтлин оценит его усердие.

– Доброе утро, леди, – приветствовал он нас, начав басовито, закончив же предательским писклявым дискантом.

– Прямиком из типографии, – мрачно произнес он, делая вид, что ничего не случилось. – И еще почта пришла.

Я вскочила так резко, что ножки стула оцарапали пол.

– Свежий номер! – крикнула я Кэтлин. – Спасибо, Кларенс, – я выхватила у него журнал. – И письма! Потрясающе.

В этом выпуске было письмо Запутавшейся. Наивная, я думала, что все будет так просто – взять и напечатать ответ. Теперь в руках у меня было письменное доказательство моей вины, и я не находила себе места.

– Эмми, да не волнуйся ты так, – сказала Кэтлин. – Привет, Кларенс, хорошо выглядишь.

– Арррггх, – вырвалось у Кларенса, пораженного в самое сердце.

– А ну-ка, кыш! – цыкнула я.

Удивленная командирскими нотками в моем голосе, Кэт села так быстро, что пружинки ее кудрей так и запрыгали. Кларенс завороженно смотрел на них. Как-то он сообщил мне, что у нее чудесные волосы, а потом простоял в коридоре минут десять, заламывая руки, пока не пришел в себя.

– Спасибо, Кларенс, – тихо поблагодарила Кэтлин, жалевшая его.

Кларенс почти осмелился посмотреть на нее, но нервы подвели его в последнее мгновение, и вместо того, чтобы ответить ей, он дико захохотал, перекрывая три октавы, прежде чем поспешно ретироваться.

– Эмми, с тобой все в порядке? – заволновалась Кэтлин.

– В полном. Работы невпроворот.

Струйка сбежала по моей спине, когда я положила пачку журналов на пол у стола и принялась сортировать письма. Что, если миссис Бёрд решит заглянуть в номер, что должен выйти на этой неделе? Что, если она на самом деле всегда читает журнал, только каждый раз кладет его так, будто и не притрагивалась к нему?

Я со страхом посмотрела на дверь. Миссис Бёрд была у себя и в любой миг могла протаранить ее, как испанский галеон. Лучше вести себя так, словно все тип-топ. Отберу для нее Приемлемые Письма и отнесу ей вместе с копией нового номера.

Уверяя себя в том, что все обойдется, я вскрыла первый конверт.

Дорогая миссис Бёрд,

Только что я провел бесконечные полтора часа, держа в руках моток пряжи, пока моя жена его распутывала. Занятие, доложу вам, из неприятнейших. Почему нельзя продавать ее клубками?

Ваш

Леонард Т., эсквайр.

То, что нужно. Пряжа – это как раз по части миссис Бёрд. Я вздохнула свободнее и вскрыла следующий конверт.

Дорогая миссис Бёрд,

Я влюблена в юного поляка, который расквартирован неподалеку. Мы встречаемся уже почти год, и он сделал мне предложение. Мама хочет, чтобы я подождала до конца войны, так как считает, что мы долго не протянем, но я его люблю и знаю, что он меня тоже любит. Он образованный, служит в должности воздушного стрелка. Думаю, если бы он был англичанином, мама и слова бы не сказала.

Пожалуйста, подскажите, как мне быть?

Влюбленная,

Аксбридж, Миддлсекс.

Бедняжка. Как грустно, и как несправедливо. Не первое письмо такого рода попадалось мне на глаза. Их приходило мало, и я работала здесь меньше месяца, но уже видела подобные.

Две недели назад я попыталась попросить миссис Бёрд ответить на одно из них, от девушки, чей возлюбленный вступил в ряды британской армии. «Он один из лучших людей, которых можно повстречать», – писала она.

Я спросила у миссис Бёрд, не публикуем ли мы письма об Отношениях с Иностранцами, на что получила следующий, краткий ответ:

– Не сомневаюсь в доблести молодого человека. Но когда война закончится, они не будут никому нужны ни здесь, ни там. Не делайте такое глупое лицо, мисс Лейк, так устроен мир. Не стоит касаться подобного.

Не было смысла показывать ей письмо Влюбленной, но бросать вот так девушку, которая просто хотела быть с тем, кого любит, я не желала.

Она напомнила мне о девушке, с которой я повстречалась, когда навещала брата. Ее звали Розмари, она была из вспомогательных воздушных войск и по уши влюблена в чехословацкого пилота. Они встречались очень долго, и будь он англичанином, они бы давно уже поженились. Но ее родители были категорически против, так как считали, что он увезет ее в Европу, когда кончится война. Мне было ужасно жаль ее. Она не была красавицей, но едва начинала говорить о Генрике, лицо ее озаряла любовь и оно становилось по-настоящему прекрасным. Мы раньше писали друг другу (я говорила ей, что дожидаюсь Эдмунда), и каждый раз я читала, что она не теряет надежды на то, что ее родители все-таки передумают.

Поток писем редел, и однажды Рози написала мне, что Генрик погиб в ночном налете над Германией. Родителям было жаль его, но они были рады тому, что теперь дочь всегда будет с ними.

С тех пор она мне не писала.

Несчастная Влюбленная. Кто знает, сколько им отмерено быть вместе? Почему они не могут быть счастливы?

Все это было просто ужасно. Мотки пряжи, велосипедные сиденья, толстые ноги – все, что я могла беспрепятственно передавать миссис Бёрд, – было совершенно неважно. Важно было совсем другое – просьбы людей, тщетно надеявшихся, что их услышат.

Шум в коридоре возвестил выход галеона из гавани.

– Большой конференц-зал, – провозгласила она, обращаясь в никуда и ко всем сразу.

– Да, миссис Бёрд, – отозвалась Кэтлин, занятая вычиткой рецепта овощной смеси с чечевичными крокетами и карри.

– Мисс Найтон, я не люблю кричать! – закричала миссис Бёрд.

– Прошу прощения, миссис Бёрд, – извинилась Кэтлин, без вины виноватая.

– Что? – снова крикнула миссис Бёрд, но все же сдалась. – Ох уж эта молодежь…

Пошумев еще немного, она удалилась.

Кэтлин покачала головой, вернувшись к карри, а я все думала о Розмари. Это письмо будет третьим, которое мне придется незаметно вставить в номер. Моей карьере в журналистике грозил полный крах.

Плохо дело. Нельзя не ответить на такое письмо. Стоило попробовать рискнуть. Сердце мое забилось чуть быстрее обычного, и я решила вновь испытать удачу. Пусть я чувствовала себя полной дурой, но ради всех Рози и Генриков стоило попытаться опубликовать его.

Глава 14

Славная вечеринка

В понедельник, когда я вернулась домой из редакции, почти оправившись от Неуместных Разговоров с мистером Коллинзом, капитан Мэйхью, он же Чарльз, сам позвонил мне. Голос у него был очень приятный, и беседа вышла такой же. Чарльз был очень рад тому, что во время вчерашнего налета со мной ничего не случилось, а я отвечала, что не так уж все было страшно, но ни словом не обмолвилась о детях на пожаре и о том, как чуть не завалило нашу пожарную бригаду. Сложно было договориться о встрече, но когда мы наконец исчерпали все хвалебные слова друг о друге и повисла томительная пауза, Чарльз героически спросил, нравятся ли мне танцы. Конечно, я ответила, что обожаю танцевать, а затем вдруг ляпнула, что Билл и Банти собираются на свидание вечером следующего дня.

Прозвучало это так, как будто я напрашивалась на приглашение.

– Не то, чтобы я напрашивалась на приглашение, – уточнила я.

Чарльз рассмеялся.

– Даже если и так, я вовсе не против. Просто хотел уточнить, не согласишься ли ты провести со мной вечер?

И я тоже засмеялась и сказала, что согласна, и мы договорились встретиться, если, конечно, Банти и Билл не будут против нашей компании.

Я была уверена, что они будут очень рады нас видеть, во всяком случае Банти точно, и мы поговорили еще немного, а затем попрощались, и я с минуту стояла у телефона, чувствуя себя счастливой.

Я не ошиблась насчет Банти. Она утверждала, что лучшей идеи мне в голову и прийти не могло, хоть я и желала ввернуть что-то вроде «спорим, что он не сорвется за первой юбкой какой-нибудь медсестрички, как Этот Эдмунд», что было совершенно не в духе «прости-прощай». Но если Банти перестанет злиться на Этого Эдмунда (как теперь она его называла), если ей полегчает – что ж, тем лучше. Я не стала говорить ничего про Билла, но подумала, что заодно постараюсь с ним помириться. Чем больше я думала о том, как несправедлива была к нему, отчаянному и такому смелому, тем больше казнила себя.

Банти, видимо, настолько обрадовалась предстоящей встрече, что была слегка не в себе и принялась постоянно отпускать всякие колкости вроде «а как капитан Мэйхью относится к мармеладу?» прямо за завтраком. Ответа, по понятным причинам, не было, и через пару дней я была вынуждена прямо сказать ей, что меня это достало. Но на самом деле мне очень нравилось говорить с ней о всяких приятностях, а не ссориться из-за писем, приходящих в редакцию к миссис Бёрд, и мы с ней пришли к выводу, что нисколько не запятнаем свою репутацию, если пойдем на «двойное свидание», как сказали бы в Америке.

Было здорово отдохнуть от звонков в пожарной части, немного прогуляться и развеяться, учитывая, что Билла с того утра я еще не видела, и надеялась извиниться. Не вмешайся Билл, и дети погибли бы. С этим не поспоришь, да я и не собиралась. Всему виной была эта кукла, из-за которой я так взъярилась. Он сознательно подвергал риску жизни своих ребят, Рой и Фред могли не спастись и прекрасно понимали это. Там, на станции, с телефонистками о таком не говорили. Теперь я узнала, почему, и, невзирая на свой праведный гнев, не собиралась нарушать ни субординацию, ни заведенный порядок. Я просто тихо злилась в уголке, но пар все-таки нужно было выпустить.

К вечеру среды мы с Банти приготовились заранее. Она надела бледно-зеленое платье, свой подарок на двадцать первый день рождения, украсив чудесным шарфиком из шифона, который плыл по воздуху, когда она танцевала. Я же остановила свой выбор на темно-голубом шелковом платье, хоть и не новом, но самом любимом из всех. Мы попрактиковались, вальсируя по комнате, и я надеялась, что станцую, как надо.

Близился вечер, и мы ожесточенно спорили, стоит ли нам встретить Чарльза и Билла внизу, так как тащить их наверх, чтобы затем снова уйти, выглядело верхом глупости. Но все комнаты внизу были закрыты, вся мебель зачехлена, так как бабушка Банти уехала из города еще в прошлом году. Все окна были заклеены и занавешены черным, и в больших, старомодно обставленных комнатах царил затхлый дух.

Все же мы решили, что следует сперва пригласить мальчиков наверх, так как это была наша квартира, и Билл бы подумал, что у нас не все дома, если бы мы поступили иначе. В награду за долгий подъем по лестнице Банти предложила угостить их шерри, и самим пропустить по стаканчику, чтобы немного взбодриться. Она поставила пластинку Джо Лосса, сделав погромче, а я залпом проглотила свой бренди, и зачем-то переставила утку-мандаринку на камине.

– Не переживай ты так, – мягко предупредила Банти, когда я чуть не разбила утку, заслышав звонок в дверь. – Мы чудесно проведем время. Давай-ка, открывай. И не нервничай.

Было двадцать минут восьмого, когда я слетела вниз по лестнице через три пролета, на секунду остановившись перед парадной дверью, чтобы прийти в себя и гостеприимно улыбнуться.

– Уф, – я шлепала губами, прилипшими к деснам. В прихожей было очень холодно. Я прошептала «добрый вечер» еще раз, как будто не репетировала раньше. «Добрый вечер, Чарльз», – и я пышно поприветствовала китайскую вазу.

Вот так, все очень просто. Выключив свет, чтобы на меня не накричал случайный патрульный ПВО, я раздвинула тяжелые завеси и открыла дверь.

– А-ага, – вырвалось у меня.

Из-под фуражки мне несмело улыбался Чарльз, стоявший на пороге посреди темноты.

– Привет, Эмми, – его приветствие вышло гораздо лучше моего, и в ответ я повторила «Ага!», хотя сказать хотела совершенно не это.

– Ты чудесно выглядишь, – любезно польстил он мне, так как в такой темноте вряд ли что-то мог видеть. Но это было очень уместно, так как я неспособна была дать ни единого вразумительного ответа.

– Добрый вечер, Чарльз, – мне все же удалось поприветствовать его голосом диктора из вечерних новостей. Сказать ему, что он тоже прекрасно выглядит? Не была уверена, что это хорошая идея, и я вцепилась в завесь, пока меня не осенила мысль о том, что ему нужно предложить войти. Сказав, что очень рада его видеть, я заперла дверь, включила свет, и мы поднялись наверх.

Банти, осведомленная о моих успехах в самоподготовке, ожидала в гостиной, опершись на каминную полку, и взгляд ее был устремлен вдаль. Она словно позировала для обложки «Вог» в вечернем платье.

Не успела я представить своего кавалера, как Банти воскликнула «Чарльз!», на что тот ответил «Банти!», как будто они нашли золотую жилу, затем пожали руки, радуясь тому, что не нужно будет говорить всей чепухи вроде «Зовите меня Чарльз» и «А вы меня – Банти». Звонок прозвенел снова, и Банти воскликнула «Уильям!», а я – «Билл!», будто мы ждали двух разных людей, и она отправилась навстречу ему (или им). Все это было довольно утомительно.

– У тебя все хорошо? – спросил Чарльз, едва Банти вышла, и я кляла себя за то, что не успела сделать это раньше, чем он.

– О нет, – посетовала я вслух, сморщив носик. – Это же должна была сказать я. Вот тупица. Я тупица, а не ты, конечно. И я тоже очень рада, – подытожила я наконец, так как это было правдой.

Чарльз засмеялся.

– И я тоже рад, – он взял меня за руки, что было в тысячу раз лучше обычного рукопожатия, и так мы стояли, когда вошли Билл и Банти.

– Ну что ж, – некстати сказала Банти.

Я быстро отняла руки, что крайне удивило Чарльза, и сразу почувствовала, что поступила очень глупо. Но сожалеть было поздно, и я поздоровалась с Биллом. Я видела его впервые с того дня, как мы поругались, и оттого пыталась побороть неловкость. Интересно, чувствовал ли он то же самое? Может быть, я все придумала, но мне казалось, что ему тоже слегка неуютно.

Вовремя вспомнив об этикете, я представила Билла Чарльзу. Вышло вполне неплохо, я даже не была похожа на беглянку из желтого дома.

Чарльз и Билл, оба одетые по форме, были просто неотразимы. Каждый немедленно заверил другого, что его вклад в борьбу с врагом неоценим. Я сразу вспомнила, что Эдмунд никогда не признавал заслуги пожарных, и подумала, что это было очень благородно со стороны Чарльза. Банти просто сияла от гордости. Все шло на лад, и я предложила выпить шерри, заметив, что Бантс предусмотрительно убрала два наших бокала, чтобы у гостей не возникало ненужных мыслей об алкогольной зависимости. Я выпила второй бокал за десять минут, и это порядочно успокоило мои нервы.

Все расслабились, и разговор наладился. Мы болтали о том, что на БиБиСи так мало джаза, и как здорово, что они хоть иногда его крутят, и как неподражаем Томми Хэндли в «Это снова тот человек». Я любезничала с Уильямом, как могла, и он небезуспешно пытался отвечать тем же, а Чарльз проявил крайний интерес к Банти, что было взаимно, и пока все это длилось, любой со стороны подумал бы, что каждый из нас шел на свидание не с тем, с кем надо.

Вечер выдался промозглым, но все мы вышли из дома в прекрасном настроении. Билл, казалось, сгорал от нетерпения, желая дойти до дансинга побыстрее, и мы явились туда как раз, когда уже начала выстраиваться очередь. Публика подобралась разнообразная, больше всего было военных с дамами, и все гудело, напоминая вавилонский котел из акцентов.

Мы ждали, моросил дождь, а рядом новозеландцы шутили над плакатом «Не болтай – у стен есть уши» и другими, где красочно изображались «земельные девушки» из женской сухопутной армии. Чарльз скорчил рожицу, рассмешив меня. Карьера, где нет места мужчинам, горела синим пламенем. Он был таким милым!

Когда мы наконец попали внутрь, в зале уже вовсю кружились парочки. На сцене играл ансамбль, и, закрыв глаза на то, что почти все мужчины были в военной форме, а девушки не в вечерних платьях, а в обычных, можно было представить, что мы в мире, где нет ужасов войны.

Уильям сразу пригласил на танец Банти, а мы с Чарльзом немного понаблюдали за ними. Счастливая Банти танцевала фокстрот с Биллом, и шифон порхал за ней, как божья коровка, летящая на небо. Я помахала им, смеясь.

– Кажется, теперь мы сами по себе, – Чарльз попытался перекричать музыку и гомон в баре. – Потанцуем или сперва выпьем чего-нибудь, отметим вечер?

– Выпить совсем не повредит, – крикнула я в ответ. – А что будем праздновать? Скорее, вон свободный столик.

Пара влюбленных освободила столик, отправившись танцевать, и я рывком потащила Чарльза к столику, боясь не успеть. Мы довольно грубо оттеснили коротышку, говорившего с какой-то высокой барышней, и плюхнулись в обитую бархатом кабинку.

Коротышка признал поражение, и у нас одновременно вырвалось «Ура!», и мы победоносно расхохотались.

– Ловко мы их, – улыбнулся Чарльз, подзывая искусно лавировавшего между людьми официанта. – Готов поспорить, в танце ты дьявольски хороша. Шампанского?

Он чуть помедлил, нахмурившись.

– Я же не похож на хлыща, правда?

– Нет, что ты, – заверила его я так горячо, словно каждый четверг только и делала, что ходила в дансинг и пила шампанское.

– Отлично, – просиял он, делая заказ, затем посмотрел на меня с улыбкой.

– Ты же прекрасно понимаешь, что я делаю вид, будто ко всему этому привык, не так ли? Скажи, у меня получается хоть чуть-чуть?

Вообще-то пока все шло довольно неплохо.

– О да, – поддержала его я, – еще как получается.

– Слава богу. Не знаю, что на меня нашло, честно. Пижон из меня никудышный. Завтра буду себя крыть последними словами, если продолжу в том же духе.

– У нас же праздник, так отчего же не повеселиться? – я поспешила на выручку.

– Уговорила, – усмехнулся Чарльз.

– Правда, нужен повод, но какой? – размышляла я, хотя это было совершенно неважно.

Чарльз наклонился ближе, чтобы заглушить шум в зале. Появился официант с бутылкой и двумя бокалами.

– Думаю, стоит отпраздновать то, что я возвращаюсь на фронт, столь чудесным образом проведя время с тобой.

Я густо покраснела.

– Да я же ничего особенного не делала. Мы же просто были в кино и говорили по телефону. Ну и вот это вот.

Официант разлил по бокалам шампанское с молчаливого одобрения Чарльза.

Он передал мне бокал, на миг лицо его стало жестким, взгляд синих глаз посуровел.

– Невеселый выдался год, порой бывало очень тяжело.

Сейчас Чарльз меньше всего походил на франтоватого ферта. Он прокашлялся.

– Эмми, хочу сказать тебе, если, конечно, не против, что все это время ты была единственной моей радостью.

Я вцепилась в ножку бокала, заставляя себя посмотреть ему прямо в глаза.

– Мне с тобой тоже очень хорошо. Спасибо тебе, – ответила я так тихо, что он вряд ли что-то услышал. О таком не кричат.

Какими красивыми были его глаза! Может, все дело было в шерри? У меня перехватило дыхание.

Он поднял бокал.

– За нас, Эмми Лейк.

Бокалы зазвенели, а мы все смотрели друг на друга.

– За нас, – повторила я, и чуть слышно прошептала: «За нас, о Господи».

Потом мы помолчали немного, и Чарльз, отставив бокал в сторону, сделал самый естественный жест на свете – взял меня за руку.

Но тут появились Билл и Банти, и я поспешно отдернула руку, о чем немедленно пожалела. Если даже он и подумал, что это вышло нелепо и грубо, то ничего не сказал, лишь повел бровью и улыбнулся мне.

Но как оказалось, вниманием Банти всецело завладел Билл. Разговор, несмотря на все наши ухищрения, не очень-то клеился – приходилось перекрикивать музыкантов и толпу, а Билл все не находил себе места. Он нервничал еще сильнее прежнего и с радостью остался за столиком с Банти, когда Чарльз пригласил меня на танец.

Квинтет старался что есть мочи, на танцплощадке было довольно людно, но нам быстро нашлось место, и мы оказались в самом центре кружащихся пар. В танце Чарльз вел уверенно и был искусен, с ним я совершенно не чувствовала себя мешком угля на плоту в потоке, как иногда бывает с плохими партнерами. С ним было по-настоящему здорово, и я хотела, чтобы это продолжалось всю ночь. Эдмунд никогда не любил танцы, и с ним я никогда так не веселилась.

Мы танцевали фокстрот, затем кружились, вальсируя, и не было ни мысли о звонках, бомбежках и заботах. Просто танцы и смех, и красивый мужчина, с которым было хорошо рядом. От всего этого голова шла кругом.

Со сцены объявили перерыв, и мы вернулись к столику, чтобы перевести дух. Все волнения Билла как рукой сняло, он улыбался шире, чем Чеширский кот, а Банти всхлипывала, и такой счастливой я еще никогда ее не видела.

Сама не своя от счастья, она почти что плакала, подняв свою левую руку.

– Эмми, смотри! Смотри же!

Билл только что сделал моей лучшей подруге предложение.

Не время было думать о ссоре с ним или о споре с Банти из-за этих дурацких писем. Сбылась ее самая сокровенная мечта.

Миг – и за столиком закипел самый настоящий водоворот объятий, поздравлений, восторженных визгов, слез радости и восклицаний, и Чарльз крепко жал руку Билла, повторяя «Молодец, старина», и все было так, будто мы знали друг друга всю жизнь. Затем Банти обняла меня, и я наконец разглядела прекрасное кольцо, когда-то принадлежавшее матери Билла, и снова захотелось плакать. Я знала, как сильно он ее любит и как сильно она хотела стать его женой.

Уильям заказал еще шампанского, и мы подняли тост за счастливых возлюбленных, за мир и бедную старую Францию, хоть та и сдалась первой. Банти прошептала мне на ухо, что им нужно уйти, чтобы позвонить бабушке, на что я сказала, что Конечно Же, Я Не Против, и они с Биллом растворились в ночи, а мы с Чарльзом остались вдвоем.

Как заразительно бывает счастье! Мы танцевали, казалось, целую вечность, а потом жаловались друг другу, что стоптали все ноги, но шли домой рука об руку по темным улицам под дождем. На севере рвались бомбы, но нам это не мешало. До Денби-стрит мы дошли уже далеко за полночь и теперь шептались у порога. Чарльза ждал поезд в пять утра, и неизвестно было, как долго продлится эта разлука. Горько было думать об этом, но мы старались не унывать, говоря друг другу всякие глупости и договорившись писать друг другу.

– Я не буду грустить, – пообещал мне Чарльз. – Буду ждать твоих писем. Да и неизвестно, вдруг следующий отпуск дадут скорее, чем я думаю.

Ложь эта прозвучала сладко, и я тоже пообещала писать ему наискучнейшие письма, чтобы он был рад быть от меня как можно дальше. Затем я замолчала, и мы просто смотрели друг на друга – таким печальным было это расставание двух едва сблизившихся людей. Да, Чарльз мне очень нравился.

– Ты милая, веселая, и даже если будешь пытаться изо всех сил, с тобой не будет скучно. Хоть каждый день пиши, все равно не выйдет. И я тоже буду тебе писать.

И пока я думала, пошутить ли в ответ, или сказать что-то милое, или глупое, капитан Чарльз Мэйхью нежно поцеловал меня.

Глава 15

Я знаю, что делаю

Чарльзу я писала каждый день, в надежде на то, что мои письма хоть как-то скрасят его будни. Он был так далеко, и мы не питали никаких иллюзий, но старались поддерживать друг друга, не забывая о том, что должны были делать. На первое письмо я потратила целый вечер и несколько раз переписывала его, стараясь, чтобы оно выглядело как можно более спонтанным. Начало вышло неплохим – «Дорогой Чарльз», но затем я поддалась панике, не зная, о чем вообще ему писать – ни сейчас, ни когда-либо еще. Собравшись с силами, я все же сумела исписать четыре страницы, хоть мы и расстались всего день тому назад.

Настоящим испытанием стал поиск слов для того, чтобы достойно закончить письмо. Банти поперхнулась чаем, когда я самоуверенно собралась подписаться «Искренне твоя». Несомненно, я понимала, что это будет выглядеть очень глупо, раз уж мы с ним целовались. Банти, кажется, совершенно сошла с ума, настаивая на варианте «Твоя навсегда», как писал мистер Коллинз в своих романчиках. Я же предпочла остановиться на «Твоя Эмми». Увидим, насколько искренними будут наши с ним отношения, навсегда или нет.

И все же мне было неспокойно. Чарльз очень мне нравился, хоть мы и были знакомы так недолго, и было жаль, что эта дурацкая война разлучила нас почти сразу после встречи. Хотя, если бы не она, мы могли бы и не встретиться.

Так или иначе, вздыхать и тосковать, как школьница, я не собиралась. В этом я была полностью согласна с миссис Бёрд. Пусть мы были дома, а мужчины – на фронте, но каждый должен был делать то, что ему по силам. И мне определенно хватало работы – в «Женском Дне», в пожарной части, и нужно было помочь Банти со всеми свадебными хлопотами.

Читательницы все еще не спешили заваливать нас письмами, и я пыталась отвечать всем, кому могла. Я читала их по пути домой в автобусе, боясь ненароком потерять, а позже, в гостиной, как одержимая строчила ответы, пока Банти была в министерстве. За последние две недели на имя миссис Бёрд пришло чуть больше писем, и в некоторых говорилось, что они обратились к ней по совету подруг. А еще я слегка изменила манеру речи миссис Бёрд, и на бумаге ее ответы звучали не так прямолинейно, хоть и смысл от этого не менялся.

Не возбудив ни малейшего подозрения, в журнале появилось письмо Отчаявшейся, а Влюбленной и ее летчику-поляку достался следующий выпуск. Ради собственной безопасности следовало сделать небольшой перерыв, оставив колонку в покое, но можно было продолжать писать читательницам в ответ.

Банти сказала бы, что я пресытилась.

Случалось, что ночи на станции были тихими, и, оставшись с Тельмой наедине, я словно невзначай заводила речь о том, что интересовало наших читательниц, особенно старшего возраста. Одна такая леди подписалась настоящим именем, прилагая конверт с обратным адресом, но я даже не знала, с чего мне начать.

Дорогая миссис Бёрд,

Мне и трем моим подругам уже далеко за тридцать, и мы немного волнуемся. Реклама в вашем журнале гласила, что, если женщине стукнуло сорок, настало самое опасное время в ее жизни. Это все бабушкины сказки или нет? Моя подруга Ирэн принимает «Менопакс», и кажется, он ей не помогает – она все равно остается ворчливой старухой.

Ваша

Миссис Винни Плам.

Миссис Бёрд фыркнула, назвав Винни Плам Невероятно Глупой, но Тельма проявила куда больше сочувствия и сказала, что, по словам ее старшей сестры, средний возраст – не пикник у моря, но и не конец света. Особенно, если пропустишь стаканчик джина с лимоном и сходишь в Одеон на фильм с Джимми Стюартом. Если и этого мало, то самой королеве уже сорок, и выглядит она превосходно.

Напечатать все слово в слово я не могла, но в целом, совет миссис Плам вышел вполне убедительным – что бы ни случилось, можно по-прежнему делать то, что нравится ей и ее подругам. Я надеялась, что это поможет – все же лучше, чем вообще ничего ей не писать.

Меня неотступно преследовала мысль о том, что все раскроется, но это меня не останавливало, и я даже гордилась своими тайными проделками, не собираясь ничего бросать. Да и Банти больше не станет донимать меня расспросами, ей, влюбленной и помолвленной, было совершенно не до них.

Весна не очень-то спешила вступать в свои права, и грядущая свадьба пришлась бы как нельзя кстати. С тех пор, как началась война, помолвки долго не длились, а Банти и Уильям знали друг друга так долго, что не было ни малейшей причины медлить. День свадьбы был назначен на третью среду марта.

Заразительное волнение моей подруги передавалось всем остальным, и хотелось придумать для нее что-то особенное.

Церемонию собрались провести в церкви в деревне ее бабушки, миссис Тэвисток, а торжественно отобедать у нее же дома. Я была подружкой невесты, Рою досталась роль шафера, в числе гостей были мама, папа и моя сестра Фэйт, а вот Джеку вряд ли бы дали увольнительную. После обеда, новобрачные, мистер и миссис Барнс, на две ночи уезжали в Андовер, так как Билла ждали в пожарной части уже в пятницу. Главным блюдом на обед должна была стать свиная корейка.

В качестве подарка я купила для Банти «Книгу советов для современной невесты» 1938 года, полную как полезных, так и бесполезных советов – все-таки шла война. Над некоторыми из них мы хохотали до упаду: «нет дома без фортепиано» или «невеста может показать, что она умелая хозяйка, начинив к ужину сэндвичи согласно приведенному рецепту». Почти все из приведенных рецептов не годились – достать такие продукты сейчас было невозможно, но раздел, посвященный коктейлям, мы изучили внимательно – за победу можно было выпить виски с содовой, и еще у нас были бренди, мятный сироп и абсент. Смешивать их было опасно, но попробовать стоило.

До свадьбы оставалось всего две недели, и я спешила изо всех сил, готовя платье для Банти – нам посчастливилось найти весьма изящный зеленый креп, и после свадьбы его можно было перешить для других торжественных случаев. Вязала я из рук вон плохо, но с шитьем дела обстояли куда лучше, и пока все шло по плану. Банти заказала материалы у военных снабженцев, а мы с мамой забрали заказ. Чем ближе был заветный день, тем больше волновалась невеста. Миссис Тэвисток прислала ей потрясающие замшевые туфельки от Лилли и Скиннер, а подруга с работы одолжила ей крохотную коричневую шляпку с бархатной лентой, идеально подходившую к ним. С таким нарядом Банти при любой погоде выглядела бы сногсшибательно.

Как-то вечером перед сменой к нам заглянул Уильям. С той ночи в дансинге прошло уже две недели, а я так и не поговорила с ним. На станции или нам каждый раз кто-то мешал, или он был очень занят. Я начинала подозревать, что он намеренно меня избегает.

Банти спустилась вниз, открыла ему дверь, и он взлетел по лестнице, а Банти смеялась, крича, что он несется, как безумный, и она за ним не успевает. Я нарезала пирог с селедкой к ужину, после которого меня ждала ночная смена на станции.

– Добрый вечер, Билл, рада тебя видеть. Хочешь песочник с джемом? Банти напекла.

Я достала печенье из хлебницы, протянув ему одно с улыбкой.

– Не запачкайся джемом, – предупредила Банти. – Я не потерплю мужа-грязнулю, да и джема жалко.

Уильям обнял ее.

– Конечно, дорогая, – он с гордостью смотрел на нее, словно они были женаты уже сотню лет. – Подумать только, через каких-то две недели ты сможешь помыкать мной, сколько захочешь!

– Да ни в жизнь, – ответила Банти, и мы засмеялись. Банти не любила командовать, но Билл готов был сделать для нее все, о чем бы она ни попросила.

Скоро сбудется все, о чем она так мечтала. У нее будет семья. Хоть Банти и жила с нами, став частью семьи, и мы все очень ее любили, невозможно было заменить настоящих мать и отца, погибших, когда ей еще не исполнилось четырех лет и которых она едва помнила.

Она как никто заслужила счастливую жизнь с Уильямом.

– Вообще-то, – объявил Билл, на секунду отпустив Банти, – у меня для вас Важное Объявление.

– Ооо, – мы обе затаили дыхание.

– Да-да, – он сунул руку в карман, достав оттуда билеты, и откашлялся.

– Кхм. В эту субботу, ровно в девять, мы идем в «Кафе де Пари». Леди, я приглашаю вас на торжественный ужин, чтобы отпраздновать помолвку прелестной мисс Мэриголд Тэвисток и ее преданного поклонника, мистера Уильяма Барнса.

– Не может быть! – вырвалось у Банти.

– Ничего себе, – воскликнула я в изумлении. – Вот это да!

Мы с Банти посмотрели друг на друга, не веря своим ушам. Простые смертные вроде нас в «Кафе де Пари» не ходили. Завсегдатаями клуба была лондонская знать, а мы не могли позволить себе такую роскошь. Я знала, что Банти всегда мечтала побывать там – это место славилось превосходной живой музыкой, и хотя девочки на работе говорили ей, что до войны там все было по-другому, достать туда приглашение было очень нелегко.

– Значит, договорились? – уточнил Уильям, и Банти немедленно бросилась ему на шею, грозя задушить в объятиях.

– НУ КОНЕЧНО, – кричала Банти, уткнувшись в его шинель. Вдруг улыбка сошла с ее лица. – Вот бы и Чарльза туда позвать!

– Не глупи, – отмахнулась я, кладя пакет с ужином в сумочку. – Мы всего-то два раза встречались, и одного свидания маловато.

– Но ты же столько писем ему отправила! – не сдавалась Банти, поцеловав Билла в щеку и делая для него бутерброд. – Я никогда не видела, чтобы кто-то столько писал, как помешанный.

– Чушь какая, – я продолжала копаться в сумочке.

– Вот увидишь, и твоя свадьба недалеко, – одобряюще засмеялась Банти.

– Вообще-то я обо всем позаботился, – вмешался Уильям. – Ради такого случая я счел необходимым пригласить своего шафера. Надеюсь, что Чарльз Мэйхью будет не против и что у него найдется шпага.

– И шпоры! – неистовствовала Банти.

– Так или иначе, – заключил Билл, – Рой Ходжес составит компанию мисс Лейк, с ее позволения.

– Конечно, я согласна, – мгновенно ответила я, думая о том, что это известие вызовет на пожарной станции настоящий фурор. – Для меня это большая честь.

Но затем кое-что вспомнила.

– О нет, – вдруг спохватилась я, – я же работаю в субботу ночью.

Уильям улыбнулся.

– Я договорился с Верой, и она тебя подменит, если ты выйдешь за нее в смену завтра.

Меня застигли врасплох. Это было очень благородно с их стороны.

– Ура! – Банти сияла, а Уильям продолжал:

– Удивительно, но Рой, оказывается, большой любитель танцев и бывал в этом кафе, так что на него можно положиться.

Просто невероятно. Старый, добрый Рой!

– Капитану Мэйхью следует поостеречься, – предупредила Банти. – На горизонте появился Рой Ходжес!

Я грозно посмотрела на нее и взглянула на кухонные часы.

– Мне скоро выходить, – я улыбнулась Уильяму. – Ты не против пройтись вместе?

– Вообще-то, я собирался идти прямо сейчас, – торопливо ответил он.

– Ну да, еще рановато, – тоненьким голоском сказала я, – но если уж у нас появился свой Фред Астер в виде Роя, девочкам понадобится как минимум двадцать минут, чтобы обсудить это, прежде чем приняться за работу.

– Дорогой, идите вместе, – попросила его Банти. – Только ни слова о моем платье. Хочу, чтобы это был сюрприз!

Уильяму ничего не оставалось делать, как согласиться. Я взяла сумочку, надела пальто и шляпку.

Наконец-то мне выпал шанс с ним помириться.

Вечерняя сырость была нам нипочем – мы были надежно укутаны и теперь спешили на нашу станцию.

– Билл, спасибо огромное, что пригласил меня, – обратилась я к нему, пока мы шагали по темной Люпус-стрит. – Я очень рада, правда.

– Так хотела Банти. Ну и, эээ… я, конечно же, а как иначе, – торопливо добавил он. – Осторожно, не провались.

Я обошла огромную яму на тротуаре, куда на прошлой неделе рухнула часть дома. Мистер Боун говорил, что здесь жило три семьи, а одному из его постоянных покупателей, любителю «Дейли Миррор», ампутировали ногу до колена.

– Ужас какой, – я посмотрела вниз. – Мистер Боун мне рассказывал.

– Я об этом ничего не знаю, – откликнулся Билл. – Здесь была команда Джорджа. Ребята что надо.

– Конечно, – ответила я. – Вы все хорошие.

Билл хмыкнул, ничего больше не сказав.

Я пожевала губами, идя бок о бок с ним в темноте. Вскоре после свадьбы молодожены разместятся в трех комнатах, и так продолжаться больше не может. Пусть я и лучшая подруга Банти, но все-таки мне с ними жить. Я очень хотела сказать ему, что больше всего на свете я рада за них и что так вела себя там, на пожаре, лишь потому, что ужасно переживала. Нам просто нужно было все уладить и жить дальше.

Сейчас было самое время. Я извинюсь перед ним, а потом мы будем болтать о танцах и свадьбе, как ни в чем не бывало.

– Небо заволокло, похоже, что… – начал было Билл.

– Билл, я хотела… – некстати перебила я его. Он замолчал.

– Прости, я просто хотела тебе сказать кое-что. – Длинноногий Уильям ускорил шаг, и я осталась позади. Догнать его в полной темноте было нелегко, но когда мы миновали закрывшийся на ночь киоск мистера Боуна, я это сделала.

– Просто, Билл… – я взяла его за руку, задыхаясь. Если он чуть-чуть притормозит, я переведу дух и скажу, что хочу извиниться.

– Мы опаздываем, – бросил он, и это был прямой намек на то, что разговаривать он не намерен, но он хотя бы замедлил шаг.

– Я хотела сказать, что мне очень жаль, что мы с тобой тогда поругались. И я правда, очень-очень рада за тебя и за Банти, – выпалила я единым духом, на случай, если он опять решит идти быстрее.

– Спасибо, – кивнул он и, чуть помедлив, продолжал:

– Ты же знаешь, как я ее люблю? И я вовсе не сумасшедший.

– Конечно, – согласилась я.

– Я не собираюсь портить ей праздник. И если уж начистоту, Эм, не тебе меня учить, как мне надо работать.

– Знаю. Прости меня. – Он был прав.

– И не надо меня доставать всякой ерундой.

– Ладно. – Ну вот, вроде вышло. Все сказано.

– Хорошо, – ответил Уильям и снова ускорился. Я держалась рядом, пытаясь разглядеть дорогу, которой почти что не было. Мой фонарик светил очень тускло, и я споткнулась о камень. Приходилось подпрыгивать, чтобы не упасть. Билл продолжал говорить, и у него выходило что-то вроде лекции.

– Я знаю, что делаю, а ты – нет, Эмми, ты не пожарный. Не всегда на пожарах так опасно, как кажется.

Все же я так не считала. Фред тогда вывихнул руку, и при одном ее виде становилось дурно. Тогда им всем грозила настоящая опасность.

Мы уже были на углу Беллами-стрит, совсем рядом со станцией. А я-то надеялась, что мы уже будем говорить о субботнем вечере.

– Да, – я старалась думать о том, что все действительно хорошо, несмотря на упрямство Уильяма. Он говорил со мной, как с полной дурой.

– Я понимаю, – я старалась сгладить углы, несмотря на то, что дипломат из него оказался никудышный. – Как здорово, наверное, будет в этом кафе! – стоило попытаться сменить тему.

– И на Монмут-стрит все было под моим контролем.

Уильям не давал мне шанса. Он по-прежнему злился на меня из-за той куклы. И никакого контроля там не было, его вместе с ребятами едва не завалило.

– Полный бред, – теперь рассердилась я, так как все мои добрые намерения вылетели в трубу. – Еще немного, и вы бы оказались заживо погребенными.

Билл встал, как вкопанный.

– Эмми, ты что, не можешь прекратить это? – огрызнулся он.

При чем же здесь я? Мы с ним как будто говорили на разные темы.

Я не упоминала об этом, во всяком случае, пока не извинилась. Я вообще не говорила с ним о том, что там случилось, с того самого утра. Он же вел себя так, словно я нарисовала огромный плакат и повесила его у нас в части.

– Могу, – честно ответила я. – Но тогда ты будешь думать, что риск угробить половину своей команды из-за куклы – не твоя заслуга.

Лучше бы я этого не говорила. Уильям любил всех своих ребят, как родных. Вот теперь я точно была полной дурой. Я хотела извиниться, но Билл опередил меня.

– Как это низко, Эмми, – сказал он. – И как подло.

Он повернулся и пошел на станцию.

– Билл, – я позвала его, но он не останавливался. – Пожалуйста, Билл!

Я стояла среди изрытой дороги и смотрела ему вслед, пока он не исчез в темноте.

– Эмми, это ты? – За моей спиной послышались чьи-то неуверенные шаги. – Подожди меня! У меня батарейка села, ничего не вижу.

Тельма. И совсем не вовремя. Я поздоровалась, стараясь ничем себя не выдать.

– У тебя все хорошо? – спросила Тельма, чутье которой сложно было обмануть. – Уильям ушел вперед без тебя?

– Да нет, просто мы опаздывали, и я сказала ему не ждать меня, – соврала я.

– Храни его Господь, – вздохнула Тельма, и мне стало еще хуже. – Он так ждет следующей недели. Ты уже знаешь, что за сюрприз он вам приготовил?

Хранить секреты она явно не умела.

Тельма взяла меня под руку, и мы пошли вперед, ведомые неверным светом моего фонарика.

– «Кафе де Пари», – изрекла она, несмотря на то, что я ей ничего не ответила, и продолжала делиться новостями. – На прошлой неделе он спросил меня, понравится ли вам с Банти такая идея, а я ответила, что вы с ума сойдете от радости. Здорово же, правда?

– Да, – тихо ответила я. – Ждем не дождемся.

– Еще бы, – согласилась Тельма, сжав мою руку. – Старина Рой сам не свой от счастья. Вот честно, твоей Банти так повезло! Выйдет замуж за такого красавчика, а!

Я кивнула, чувствуя себя отвратительно. Тельма, конечно, права. Я прижалась к ней, и мы поспешили к нашей пожарной части. Может, я еще успею поговорить с Уильямом до начала смены.

Глава 16

В роли редактора

Разговор с Уильямом, однако, не состоялся. Не обращая внимание на восторги всех девочек в смене от новостей про вечеринку в клубе, я отправилась на его поиски и нашла горячо спорившим с капитаном Дэвисом о снаряжении, так что была вынуждена вернуться на свое рабочее место. Тельма и девочки так оживленно следили за подготовкой к свадьбе Банти, словно это был один из романов в «Женском Дне», и было приятно сознавать, что у них есть хоть какой-то повод порадоваться, особенно нарядам и вкусностям, которых мы почти не видели. Было в этом что-то, что не под силу уничтожить никакому Гитлеру. Все бомбардировщики его Люфтваффе не способны остановить тех, кто любит друг друга и еще может радоваться жизни.

В конце смены капитан задержал всех, чтобы обсудить расписание дежурств, и я снова не успела поймать Уильяма. Мне пришлось бежать домой, чтобы переодеться и успеть в редакцию, и поспать опять не получилось. Мама всегда переживала за нас, не понимая, как можно так жить. Но мы не думали об этом. Просто жили.

Хоть помириться с Биллом и было делом первой важности, я горела желанием сообщить про приглашение в «Кафе де Пари» Кэтлин и пришла в наш офис пораньше, заметив, что цветок в горшке никто не поливал. Я работала днем, и среди вчерашней почты, что Кэтлин оставила на моем столе, к своему удовольствию, обнаружила письма для миссис Бёрд. А в моем ящике почему-то лежал последний выпуск нашего журнала, что было странно – мы получили его два дня тому назад.

Мне стало не по себе. Тот самый выпуск, где было письмо девушки, влюбленной в польского летчика! Знакомый холодок пробежал по моей спине, когда доставили копии, так как в этот раз я рисковала больше всего, но никто, как обычно, ничего не заметил, а миссис Бёрд так вообще уже продумывала номер на две недели вперед, ворча о каком-то своем рецепте шоколадного бланманже и строя угрожающие планы насчет статьи про праздничные пасхальные шапки. Я успокоила себя, сказав, что не из-за чего так волноваться. Должно быть, кто-то из наших помешанных на чистоте уборщиц вчера положил журнал мне в ящик.

Я надеялась, что Влюбленная купит этот номер и прочтет мой ответ, весьма сдержанный, но дающий понять, что я ее поддерживаю.

То есть, Миссис Бёрд ее поддерживает.

Юная леди, – написала я в стиле миссис Бёрд, – вы не сказали, сколько вам лет, и если вы слишком юны, вы должны задуматься над тем, какие испытания вам предстоят. Ваш бравый пилот вполне может вернуться домой, чтобы возрождать свою страну. Хотите ли вы жить в Польше, чужой стране, и говорить на чужом языке? Не стоит спешить. Но если вы уверены, что в отношении вас у молодого человека самые серьезные намерения, примите совместное решение. Желаю вам удачи.

Повесив жакет на дверной крючок и устроившись за столом, я принялась вскрывать конверты, надеясь, что найдутся те письма, что достигнут вершин моральных устоев миссис Бёрд. И сразу же наткнулась на такое.

Дорогая миссис Бёрд,

В вашем журнале выходили статьи о безопасности коротких стрижек в военное время, но мой муж против. Он говорит, что если у Дороти Ламур длинные волосы, то и мне стоит носить такие же, не закалывая их в пучок на работе.

Как мне поступить?

Жена поклонника миссис Ламур

Я улыбнулась. От таких писем миссис Бёрд приходила в ярость, но мне казалось, что они все-таки доставляют ей немалое удовольствие. Я была уверена в том, что она даже не знает, кто такая Дороти Ламур, и подумает, что она не голливудская актриса, а распутная соседка, равно как и в том, что она посоветует бедняжке запастись терпением и взяться за ножницы.

Письмо моментально отправилось в ее папку.

Затем мне попалось нечто странное – читательница написала нам, подписавшись настоящим именем и даже не спросила совета!

Дорогая миссис Бёрд,

Благодарю вас за то, что вы напечатали письмо Отчаявшейся Девушки в последнем выпуске. Сама я бы ни за что не отважилась написать вам, но была очень рада прочесть ваш ответ.

С моим молодым человеком, Фрэнком, такая же история – два года он души во мне не чаял, а затем все изменилось. Я места себе не находила, думала, что это я в чем-то виновата, и, послушав вашего совета, я просто поговорила с ним об этом. Оказалось, что он переживал не меньше, чем я! Мы все уладили, и вы не представляете, как все хорошо закончилось. Теперь мы с ним подумываем узаконить наши отношения.

Я хотела бы поблагодарить вас за то, что ваш совет придал мне храбрости.

Искренне ваша,

Мисс Лилиан Бэнкс

P.S: Я сказала своей подруге, Дженни, написать вам, так как мать совершенно ее не понимает.

Это письмо потрясло меня до глубины души. В первый раз кто-то написал о том, что мой совет действительно пригодился. И ведь адресован он был совершенно не ей! До недавнего времени читательницы журнала были единой безликой массой, которую развлекал мистер Коллинз, а миссис Бёрд считала неразумными детьми. А я хотела им помочь, и это принесло неожиданные плоды.

Сама я бы ни за что не отважилась написать вам, но была очень рада прочесть ваш ответ.

Я всегда сомневалась в том, что могу дать верный совет, но, может быть, все не так уж и плохо? Получилось так, что я дарила надежду многим, а не одной лишь Отчаявшейся. Я была довольна, как слон.

Скрываясь, таясь и даже солгав Банти.

Но признание Лилиан Бэнкс все перевешивало.

Заслышав, как открылась дверь в коридоре, я быстро сунула его назад в конверт и спрятала в сумочку. Перечитаю еще раз дома.

– Доброе утро, Эмми, – Кэтлин вошла в кабинет, сняла шляпку, и пружинки кудрей вырвались на свободу. Под ее плащом оказался великолепный желтый кардиган с кожаными пуговицами, похожими на крохотные футбольные мячики.

– Доброе утро, Кэт. Вот это свитер! Спасибо, что оставила почту на столе. Ты даже не представляешь, куда меня пригласили. В «Кафе де Пари»!

Я принялась рассказывать ей, какие планы у нас были на вечер субботы, но Кэт отрешенно смотрела на стол с письмами и перед тем, как сесть за свой стол, вдруг совершенно неожиданно перебила меня, несмотря на грандиозность предстоящего события, чего никогда не делала. В ее голосе слышались нервные нотки, и все это было вдвойне странно.

– Да, писем в этот раз пришло немало… – проговорила она. – Есть что-то годное?

– Так, ничего особенного, – беззаботно отвечала я. – Одно про стрижку и много тех, что сейчас отправятся в корзину.

Кэт кивнула, закусив губу.

– Знаешь, что забавно? – Не кажется ли тебе, что миссис Бёрд стала, как бы сказать, помягче? На прошлой неделе она даже стерпела ту девушку, чей жених доставлял столько хлопот. Мне казалось, что она как минимум назовет ее идиоткой.

Она кротко улыбнулась. И голос ее звучал тоньше обычного. Мне снова стало не по себе.

– Даже не знаю, – ответила я. – Не припомню такого.

– А на этой неделе, – продолжала Кэтлин, не сводя с меня глаз, – было и другое письмо, про этого летчика из Польши.

Настало время бить тревогу.

Я покраснела, как маков цвет, и стянула с себя жакет.

– А, это я помню. Наверное, все дело в весне, тебе так не кажется? – я изворачивалась, пытаясь высвободить руку, застрявшую в рукаве. – Так потеплело.

Снаружи дул холодный ветер, а позавчера мистер Брэнд получил обморожение. Кэтлин продолжала допрос.

– Так странно, правда? Она же терпеть не может, когда кто-то выходит за иностранца. Неожиданный поворот. А ты как думаешь, Эмми?

Бедняжка Кэтлин. У меня сейчас был откровенно жалкий вид.

Меня раскрыли. Я всегда чувствовала, что если кто-то и догадается первым, то это будет именно она. Она читала каждый выпуск от корки до корки, и ума ей было не занимать.

Как глупо было думать, что я сумею обдурить ее! Я взвешивала все за и против того, чтобы признаться ей во всем. Скрывать от нее правду теперь было бы еще хуже, чем открыться и завоевать ее доверие.

Но так не пойдет. Кэтлин была честнее всех на свете и безупречно следовала нормам морали. Я выдавала себя за редактора. Она точно расскажет обо всем миссис Бёрд. Она не сможет переступить через себя, и я здорово ее подставлю.

– Эмми?

Я совершенно побагровела, не в силах глядеть ей в глаза.

– Честно, я ничего такого не имела в виду, но ты ведь ничего от меня не скрываешь?

Какой ужас. Нет, дело не в том, что мой план провалился. Дело в том, что я тянула Кэт за собой на самое дно. Так нельзя. Нет, так совсем нельзя.

– Вообще-то, есть кое-что. Кэт, ты умеешь хранить секреты?

Кэтлин храбрилась из последних сил и обреченно кивнула.

Я глубоко вздохнула.

– Я хотела тебе сказать, что… Знаешь, а я ведь встречаюсь с братом мистера Коллинза, Чарльзом.

Мысль эта была поистине гениальной. Рассказать ей об этом означало отвлечь ее внимание от куда более грозной тайны. И пусть я паду еще ниже.

Да, использовать Чарльза, как прикрытие, было хуже всего.

Кэт изумленно смотрела на меня огромными глазами, и у нее вырвалось тихое:

– НЕВОЗМОЖНО!

Я кивнула, а на лице моем играла самая лицемерная улыбка на свете.

По привычке мы посмотрели на дверь, опасаясь, что явится миссис Бёрд.

А затем Кэтлин в невероятном восхищении и грандиозном облегчении прижала руки к груди и принялась твердить: «О Боже мой, брат мистера Коллинза! Кто бы мог подумать!»

Минут десять мы с ней болтали без передышки, и я пересказала ей все, что случилось между мной и Чарльзом, намекнув, что необходимость держать это в тайне была причиной случившихся со мной перемен. Кэт не обратила на это внимания и радовалась так искренне, что мне стало стыдно. За каких-то пятнадцать минут я прошла весь путь грехопадения: от помощи незнакомой девушке до уловки, на которую попалась моя подруга.

Пытаясь поддерживать разговор о своем новом романе, я пообещала себе, что в журнал больше не попадет ни единого письма.

Да, я желала всем только добра, хотела всем помогать, но едва не подставила бедную Кэтлин. Теперь я просто буду писать всем в ответ, но печатать их письма больше не стану.

Не стоило опасаться того, что миссис Бёрд застигнет нас за болтовней, так как в ее деревне вчера случилось что-то неслыханное, отчего она помчалась на станцию с доселе невиданной скоростью. Но то, что мне удалось обмануть Кэтлин, было невыносимо, и, сославшись на то, что мне нужно проветрить голову, чтобы разобраться с почтой как следует, я выскользнула из кабинета, улыбаясь, как буйнопомешанная.

Опершись на стену, я отдышалась, закрыв глаза и прижав письма к груди.

– Пронесло на этот раз? – раздался голос мистера Коллинза, наблюдавшего за мной из дверей своего кабинета. Любого другого я бы обвинила в шпионаже, но у него просто получалось не привлекать к себе внимания. Как истинный журналист, он умел становиться невидимым.

– Что? А? Нет-нет, – я нервно рассмеялась в ответ. – Просто закружилась, у меня сегодня столько дел! – добавила я в надежде, что он подумает, что я совсем заработалась.

– Что ж, отрадно слышать, – тихо усмехнулся он. – В ближайшие пару недель нам всем будет, чем заняться, по не совсем понятной мне причине. Неужели журнал все-таки продается?

– Кажется, да, – я все еще надеялась избежать очередного допроса с пристрастием. – Наверное, все дело в цыганах.

– Цыганах? – Брови мистера Коллинза взметнулись вверх, и он тяжко вздохнул. – Боюсь, что пожалею, услышав ответ, но буду вынужден спросить вас, мисс Лейк, о каких цыганах идет речь?

Одной из его излюбленных забав было обращаться ко мне «Мисс Лейк».

– Тех самых, о которых вы пишете. Цыгане. Лесная жизнь. Читатели от этого без ума, сэр.

Выходило куда хуже, нежели с Кэт, да к тому же я ни с того ни с сего брякнула «сэр», хотя никогда так его не называла.

Мистер Коллинз подошел ко мне.

– Эмми, у тебя все в порядке?

– Да, конечно, спасибо, – поспешно ответила я.

Его это не убедило.

– Быть может, ты устала? – он был не очень-то искушен в болтовне, но старался изо всех сил. – Что-то не так?

– Напротив, – уверяла его я. – Сижу, разбираю почту. Просто решила пойти в старый общий зал, а то у нас так тесно. Думаю, миссис Бёрд не будет возражать.

– Почему бы и нет, – согласился он. – Если тебе нужно больше места, просто займи там любой свободный стол. Я знаю, что вы с Кэтлин отлично поладили, и можешь не переезжать из вашего кабинета насовсем. Если хочешь, можешь сказать Генриетте, что это моя идея.

Мистер Коллинз улыбнулся, и, поблагодарив его, я отправилась сообщать новости Кэтлин.

Она сказала, что идея со старым офисом по нраву и ей самой, только миссис Бёрд будет не в восторге, так как ей придется ходить через весь коридор. Пока она помогала мне переносить вещи, я поделилась с ней планами на долгожданный субботний вечер.

Мисс Басселл, чайная леди, прибыла точно по расписанию, угостив нас бисквитами Гарибальди, извинившись за то, что «они итальянские».

– Хотя бы не Муссолини, – отшутилась я и отчетливо услышала, как та грязно выругалась, покатив тележку дальше по коридору.

– А что ты наденешь? – спросила Кэтлин, выковыривая изюминки (целых четыре) из своего печенья и медленно поглощая их одну за другой. – Вечернее платье?

– У меня есть одно, шелковое, я носила его, когда мне исполнился двадцать один год. Устроили небольшую вечеринку дома. Я уже была такая взрослая. – Я улыбнулась. Прошло всего три года, но казалось, что куда больше. – Платье будет как раз по случаю.

Пройдясь по пустому залу, я присела на краешек стола.

– Такой шик. Странно все это – война идет. Как-то неловко.

– Ну уж нет, – возразила Кэтлин. – Это же так здорово! Наслаждайся каждой минутой. Нельзя вешать нос, наци только этого и ждут.

Я рассмеялась, радуясь, что мы с ней снова говорили легко, как прежде.

– Не уверена, что Гитлера волнует наша вечеринка в ночном клубе. Но я тебя поняла. Обещаю, в субботу весь Вест-Энд будет на ушах стоять.

Я приняла позу из модного журнала, закинув руку за голову.

Кто-то вежливо кашлянул.

– Выходит, Генриетта еще в отъезде? – Мистер Коллинз смотрел на Кэтлин, а я вскочила с виноватым видом. – Да не надо вытягиваться по струнке, я же просто пошутил. Что там за дело с Вест-Эндом? – Он скорчил грозную гримасу, шутя.

– Так, ничего особенного. Жених Банти устраивает нам вечеринку в честь грядущей свадьбы.

– В «Кафе де Пари»! – встряла взволнованная Кэт, теперь общавшаяся с мистером Коллинзом куда смелее прежнего.

Мистер Коллинз удивленно присвистнул.

– Вот это да, мисс Лейк. Что ж, музыка там отличная, но шампанское дороговато.

Мы с Кэтлин переглянулись. Мистер Коллинз знает, кто там выступает? И пил там шампанское? Конечно, в том, что он пьет шампанское, ничего особенного не было, но мы все равно не верили своим ушам.

Мистер Коллинз закатил глаза.

– Я не такой уж и старый, знаете ли.

– Нет, конечно нет! – заверила я его.

– Совсем ни чуточки, – добавила Кэтлин, для убедительности покачав головой.

– Наоборот, вы слишком молоды, – тут, кажется, я перегнула палку. Кэт с тревогой взглянула на меня.

Мистер Коллинз вмешался, пока не случилось беды.

– Ладно, Эмми, не стоит об этом. Не в этом, в сущности, дело. Уверен, что вы проведете прекрасный вечер. В случае налета там будет безопасно.

Клуб занимал подвальное помещение и отчасти поэтому был так популярен в последние несколько месяцев.

– А вы там были, мистер Коллинз? – спросила Кэтлин.

В первый раз при мне она задала редактору откровенно личный вопрос, и я поняла, что ей нравились все эти истории про танцы, платья и музыку. Я бы хотела, чтобы она пошла с нами – ей бы точно понравилось, и пообещала себе, что мы с ней еще повеселимся. Можно устроить танцы в саду, или собраться в честь дня рождения, сразу всем вместе.

Я была уверена, что мистер Коллинз уйдет от вопроса, так как разговоров о ночных клубах с начальством доселе никто не вел. Но к моему удивлению, мистер Коллинз, улыбаясь, скрестил руки, прислонившись к косяку, и даже бровью не повел.

– Да, Кэтлин, я был там пару раз, – ответил он. – Довольно давно. Я же все-таки чересчур стар. – Он едва заметно прищурился. – Был там, когда оно открылось. Да, тогда я был тот еще ферт.

Кэтлин и я снова изумленно раскрыли рты.

– Мистер Коллинз? Ферт?

Даже не думала, что он вообще знает это слово, не говоря уж о том, чтобы его употреблять! Вот это да!

Мы ждали продолжения, но спустя несколько мгновений, на протяжении которых мистер Коллинз вспоминал давно минувшие дни, он вдруг выпрямился, одернул пиджак и хмыкнул.

– Давно это было, – сказал он сухо. – А теперь самое время поработать, иначе нам всем крышка. – Он переключился обратно в рабочий режим. – Эммелина, у меня для тебя есть кое-что на печать. Повесть, действие у моря. Скучновато, но концовка хороша. Я должен уйти на пару часов, так что до встречи в понедельник. Удачного вечера в субботу. Увидимся позже, Кэтлин.

Он повернулся, намереваясь уйти, но передумал.

– Осторожнее там в субботу. Будет не продохнуть. – Он посмотрел на потолок, подразумевая ночное небо. Затем коротко кивнул и вышел.

Кэтлин посмотрела на меня.

– Бог мой, мне кажется, он присматривает за тобой, пока его брат в отлучке. – Она захихикала, нервно оглянувшись.

– Ой, прекрати, – возразила я. – Он просто очень вежлив. Да и ты хороша – спрашивать у него, бывал ли он в этом клубе.

Кэт залилась краской.

– Даже не знаю, что на меня нашло, – она прикрыла лицо рукой. – Правда.

Затем улыбнулась самой чарующей улыбкой:

– Но я так рада за тебя, раз там и вправду так здорово!

Я кивнула в ответ. Все пройдет как нельзя лучше. Сейчас, когда в редакции все было спокойно, я могла вновь думать о свадьбе и Банти. Осталось только помириться с Биллом, и все будет хорошо.

Глава 17

Самый безопасный и самый лучший из лондонских клубов

Работать две смены подряд было сущим мучением, и, несмотря на скверный характер Веры, я была безумно рада, что она согласилась подменить меня в субботу. Взамен я должна была отработать за нее первую смену сразу после своей ночной, полагая, что мне удастся хоть немного поспать перед походом в клуб. У пожарных были свои личные койки, а у нас была крохотная комнатенка с двумя раскладушками, где жили мыши, слопавшие три унции какао, принесенных Джоан и неосмотрительно оставленных в шкафчике на ночь.

После работы я собиралась как можно быстрее добраться домой, привести себя в порядок и дождаться Уильяма с Роем, чтобы затем выпить чего-нибудь и в девять уже быть в клубе.

Сложно, но можно.

Я пришла на станцию пораньше, чтобы застать Уильяма, задолго до начала смены, будучи уверенной, что на этот раз ему не скрыться от меня и тонны извинений, которую я собиралась на него обрушить, чтобы наконец все стало, как прежде.

Рой уже был на работе, копаясь в двигателе одной из машин и насвистывая какую-то мелодию.

– Добрый вечер, Рой, – окликнула я его. – Предвкушаешь наш с тобой вальс?

Рой вылез из-под капота и тепло меня приветствовал.

– Это был квикстеп, Джинджер Роджерс, – протянул он, гримасничая. – Долгая предстоит ночка.

– Без паники, мистер Астер, уж квикстеп-то я узнаю, – рассмеялась я, и он облегченно вздохнул. – Готовы к грандиозной вечеринке?

Рой взглянул на свои руки, по локоть перепачканные в машинном масле.

– Ты меня не узнаешь, – пообещал он, взяв с лобового стекла свои часы и взглянув на стрелки. – Черт, надо поторапливаться. – Затем посмотрел на двигатель. – Вроде все в порядке.

– Билл еще не пришел? – ненавязчиво спросила я.

Рой покачал головой и закрыл капот.

– Он у реки. Там не хватает троих и нужен старший смены. – Он заметил, как вытянулось мое лицо. – Не грусти, малышка, завтра его подменит Артур Пербридж, он только рад будет побыть подальше от своей Вайолет. У нее же рот никогда не закрывается, – подытожил Рой.

Я засмеялась в ответ, пожелав ему доброй ночи. Он кивнул мне, обещая быть осторожнее, и я пошла наверх. Ничего не оставалось, кроме как ждать завтрашнего вечера, чтобы уладить все с Уильямом. Шампанское должно помочь, хотя кажется, я уже была на пути к алкоголизму.

Ночь выдалась неспокойная, и несмотря на то, что капитан Дэвис разрешил мне немного вздремнуть в каморке днем, я очень обрадовалась, когда пришла малышка Мэри и ребята второй смены, подтянутые, наперебой твердившие, чтобы я не замучила бедного Роя до смерти.

Полгода назад я бы ужасно смутилась, но я настолько к ним привыкла, что сделала вид, будто внимаю их увещеваниям, а потом невзначай спросила, хотят ли они вообще, чтобы я ставила чайник, или нет. Ответом мне был дружный хохот. Вот так мы и работали. Колкости в мой адрес значили, что я часть дружной команды.

Когда пробило шесть, я заметила, что ни Джоан, ни Вера, ни Мо не пришли на работу. Капитан Дэвис вышел на разведку из кабинета и нахмурился.

– Где остальные? Миссис Норт больна, об этом я только что узнал. – Он имел в виду Джоан.

Не явиться в часть по болезни означало одно, но не предупредить никого и не найти себе замену было совершенно непростительно. Джоан грозили неприятности.

– Мне обзвонить остальных, сэр?

– Будьте так любезны, мисс Лейк, – мрачно ответил капитан, – и немедленно. Если не ответят, я вышлю к ним патрульного. Сегодня небо чистое, ночь будет не из приятных.

– Хорошо, сэр, – я сняла с доски список тех, у кого дома или поблизости был телефон. Начала с Джослин Деррик, которая была ответственной и могла помочь.

Пока я набирала номер, в диспетчерскую вошла Мо, подружка Веры. Она застыла на месте, увидев, что капитан Дэвис стоит у ее пустующего рабочего места, скрестив руки на груди.

– Я извиняюсь, капитан, что-то сегодня автобусы плохо ходят, – пропела она.

Автобусы всегда ходили плохо, если их дожидалась Мо, особенно когда ей нужно было ехать на работу.

– Понимаю, – процедил капитан. – Стоит полагать, мисс Вудс столкнулась с проблемой того же рода?

– Ну что вы, сэр, – ахнула Мо, посещавшая драмкружок. – Боюсь, она сегодня немного задержится. Ей, видите ли, нездоровится, – ее голос упал до еле слышного шепота, что означало: та болеет всерьез.

– Должно быть, ее заразила миссис Норт, – сухо ответил капитан.

– Могу позвонить ее маме, – пискнула Мо.

– Сделайте одолжение, – бросил капитан и, мрачно оглядев всю диспетчерскую, ушел к себе.

Джослин не отвечала, и я набрала следующий по списку номер, слушая, что скажет Мо.

– Господи, Вера, он сегодня и так не в духе, – шепнула она, поморщившись. – Дело, конечно, твое, – и бросила трубку.

– Она очень постарается прийти, – объявила Мо, и степенно удалилась в кабинет капитана, чтобы сообщить ему эту новость.

Я не могла уйти, оставив двух девушек в смене. Делать было нечего, придется попытаться найти замену Джоан. Я позвонила Банти и рассказала, что случилось.

– Бог мой, только не это. О нет. Ну ладно, не переживай, – она держалась до конца, ей почти удалось скрыть горечь, звучавшую в голосе. – Я соберу твои вещи, и если ты не сможешь прийти пораньше, их заберет Рой, отдаст тебе, и вы приедете в клуб прямо из пожарной части.

– Банти, я обязательно приеду, слышишь? Я ни за что на свете не упущу такой вечер, – пообещала я.

– Не волнуйся, Эм, – успокаивала меня Банти. – Мне пора идти. Я еще не сняла бигуди. Видок еще тот, скажу тебе! Увидимся вечером, и если будут бомбить, не делай глупостей, ладно?

– Не буду, – клятвенно соврала я. Взглянув на часы, я снова принялась звонить Джослин.

На сей раз мне повезло, и хотя она только вошла домой, пообещала, что скоро придет. Какое доброе сердце, и какие славные новости! Если Вера нас не обманула, осталось дождаться ее – и я свободна!

Но та никуда не спешила. Я была уверена в том, что она и не собиралась торопиться. В перерывах между звонками я клялась, что прикончу ее, как только представится шанс.

Без четверти восемь. Она не появлялась. Зато прибежала улыбающаяся Джослин, и спустя мгновение радостные возгласы ребят внизу возвестили прибытие моего кавалера, Роя.

– Леди, добрый вечер, – прокричал он. – Посылка для миссис Лейк из салона мод!

Он помахал пакетом с вещами, заботливо собранными Банти.

– Ого, – воскликнула Мэри, и мы взглянули на него.

Рой поклонился, наслаждаясь таким вниманием. Выглядел он просто сногсшибательно. Его униформа была безукоризненно отглажена и отпарена, пуговицы сияли даже ярче обычного, а щеки были такими гладкими, словно он чистил их губкой Брилло. Набриолиненные волосы искрились.

Джослин, оглядев его с видом знатока, присвистнула.

– А он неплохо постарался, – довольно улыбнулась она.

– Это точно, – подтвердила я, принимая из его рук пакет. – Спасибо огромное, Рой. Выглядишь просто чудесно.

Я была тронута тем, как он старался, хоть и была уверена, что не ради меня, а ради Билла и ребят. В клубе будет полно народу в форме, и благодаря ему честь всех пожарных сегодня не будет посрамлена.

– Давай-ка, Золушка, – поторапливал меня Рой, ничуть не похожий на волшебницу-крестную. – Надевай свое платье, и пойдем уже.

С благодарной улыбкой я побежала в дамскую комнату. Так быстро, как только могла, стянула униформу. Волосы после каски были в плачевном состоянии, но Банти приготовила для меня заколку-брошь и шпильки, и все вышло не так уж плохо.

Беглый осмотр в зеркале над раковиной показал, что вряд ли кто-то станет оборачиваться мне вслед, но я тешила себя надеждой, что не все потеряно. Наскоро почистив зубы, я сменила прочную пару колготок на выходную, аккуратно, чтобы не наделать затяжек, и надела через голову свое лучшее платье. Дрожащими пальцами застегнула туфельки, черкнула помадой по губам – ничего, поправлю все на месте, и вот я уже готова. На все ушло три минуты.

– А это что за красавица? – галантно изумился Рой, когда я вернулась в диспетчерскую, а Мэри и Джослин охали и ахали, что тоже было весьма мило.

Мне было неловко стоять вот так, в вечернем платье и модных туфельках, рядом с девушками в униформе, но все равно это было волнительно. Вот бы Чарльз был сейчас рядом, в черном фраке или в парадной форме! Но выйти в свет с Роем для меня было не меньшей честью. Оставалось просто добраться до клуба, поговорить с Биллом, и вообще провести вечер славно, как и полагается.

Взвыли сирены.

Кажется, у меня внутри что-то оборвалось.

– Не волнуйся, – сказала стойкая Джослин. – Справимся. Вера должна прийти через десять минут. Мы же справимся, верно, девочки?

Я покачала головой. Я никак не могла уйти с работы, пока не придет Вера, а ей я не верила ни на полпенса.

– Ничего, подожду, пока Вера придет. Рой, ты не против?

Рой ответил, что пока сходит посмотреть, не помочь ли чем-нибудь парням внизу.

Послышался гул вражеских моторов, и, натянув джемпер малышки Мэри поверх платья, я села за аппарат принимать вызовы. Теперь слышны были выстрелы зенитных орудий. Я не собиралась подводить своих подруг, а вот Вера… Вера никуда не спешила.

Нельзя было винить Уильяма, доверившегося ей, – он не знал, какая она на самом деле, но себя я ругала на чем свет стоит. Надо было найти кого-то другого, кто согласился бы помочь.

Наконец, в двадцать пять минут десятого, Вера Вудс, Великая и Ужасная, появилась в диспетчерской, жалуясь на то, что у нее, кажется, плеврит, но верилось с трудом – здоровье у нее было, как у ломовой лошади. Она опоздала на три с половиной часа.

Я встала со стула, сняла кардиган малышки Мэри и накинула свое пальто. Вера мельком успела оценить мое платье, и хотела было съязвить, но ей помешал капитан Дэвис, чье лицо было чернее тучи.

– Мисс Лейк, разыщите пожарного Ходжеса, можете быть свободны. Мисс Вудс, ко мне в кабинет. НЕМЕДЛЕННО.

Я еле подавила в себе желание бросить последний мстительный взгляд на Веру – не время для всяких глупостей. Рой уже ждал меня, и поспешно попрощавшись со всеми, мы выбежали на темную улицу. Над нами в небе шел бой, и мы направлялись в самое пекло.

Небо на востоке окрасилось в розовый. Позже, как мы уже привыкли, он сменится оранжевым, затем красным заревом пожаров, а сейчас луна, как гигантский прожектор, указывала цели пилотам Люфтваффе, и они не пренебрегали ее помощью. На улице гул бомбардировщиков тяжко бил по ушам, казалось, что какое-то чудовище призывает своих собратьев на поживу. Впрочем, так оно и было.

Одной рукой я вцепилась в фонарик, а другой в Роя. Поймать кэб сегодня было задачей не из простых, но они ходили до последнего, пока не станет слишком жарко, и я не теряла надежды.

И вот он, кэб! Ползет вниз по Люпус-стрит, освещая путь тонким лучиком света вместо двух мощных фонарей.

– ТАКСИ! – закричали мы одновременно, бросившись ему наперерез, и с радостью увидели, что тот затормозил.

– Отвезешь нас на Ковентри, дружище? Пожалуйста! – Рой склонился к опустившемуся окну.

Водитель скривился. Ехать надо было в самое сердце Вест-Энда.

– Извини, приятель, слишком сегодня ночь поганая. Я бы на вашем месте туда не совался. Лучше бы вам дома переночевать, – подмигнул он Рою, включая передачу. Но тот не сдавался, просунув в окно голову:

– Очень прошу. Мы пожарные, – добавил он на случай, если таксист не заметил его значок с униформой. Тот закатил глаза, но поставил нейтраль и дернул ручник, вместо того, чтобы проехаться по ноге Роя. Моему кавалеру впору было продавать энциклопедии после войны и сколотить на этом целое состояние – с такой горячностью он принялся увещевать водителя.

– У нас один парень женится на следующей неделе. Это подруга невесты, а я шафер. Я бы и сам не поехал, но ради такого случая… – Он надеялся на уважение, с которым относились к пожарным.

Я уже собиралась предупредить их, что мы можем так стоять, пока в нас не попадет бомба, что было бы очень грубо, но кэбмен все же согласился, жестом велев нам забираться назад. Едва мы тронулись, он пустился рассказывать нам о своем кузене, тоже пожарном, бывшем на вызове в Лаймхаусе при разрушительном налете на доки.

Рой подался вперед, и между ними завязался разговор, а я откинулась на спинку сиденья. Нам невероятно повезло, и если удача нас не покинет, мы приедем к Уильяму и Банти едва минет десять.

Те, кто мог позволить себе разъезжать на такси до войны, добрались бы от Пимлико до Пиккадилли быстро и за умеренную плату. Но заграждения и объезды, истерзанные взрывами улицы и светомаскировка означали, что любой маршрут мог занять в три раза дольше, чем обычно, и это если на твоем пути не падал снаряд. Оставалось стоически переносить дорогу в надежде когда-нибудь добраться до места назначения. Решительности у лондонских таксистов было хоть отбавляй, и если поездка того стоила, они брались за дело даже в случае авиаударов. Поговорив с любым из них, услышишь одно и то же – если сидеть сложа руки, попивая чай, пока рвутся бомбы, то в карманах будет совсем пусто.

Пока все шло как по маслу, но грохот стоял адский. Бомбили в эту ночь щедро, вспышки озаряли улицы, и мы постоянно отвлекались на взрывы. Разговор постепенно сходил на нет, пока кэб то полз, то стремительно ускорялся на изувеченных улицах и задворках, разительно преобразившихся за этот год. То и дело приходилось разворачиваться и искать объездной путь, так как улицу перекрывали там, где взорвали очередное здание.

Ночь не очень-то подходила для веселой вечеринки. Все было намного страшнее, чем в тот вечер в кино с Банти и Чарльзом. Немыслимо было ехать в Вест-Энд в такой час, но я не собиралась бросать друзей ни за что на свете. Я уставилась на спинку пассажирского кресла, стараясь не вздрагивать от грохота взрывов.

Мы добрались до Гайд-Парк-Корнер, а оттуда надеялись проскочить по Пиккадилли прямиком до Ковентри, где был клуб, но хотя и делали вид, что все получится, совсем не были в этом уверены. Бомбы со стоном рвали воздух и падали так близко, что от взрывов дорога ходила ходуном, а кэб грозил вот-вот развалиться на куски.

Перед Грин-Парк кэбмен остановился.

– Прости, дружище, но я дальше не поеду, – повернулся он к Рою. – Там слишком уж горячо. Может, лучше вас назад домой отвезти?

Я покачала головой, хоть вопрос предназначался не мне. Рой ответил за нас обоих, так как знал, что отступать я не собиралась:

– Мы дойдем, спасибо, что довез нас так близко к Ковентри, – и полез в карман пальто, чтобы расплатиться.

Я тоже поблагодарила таксиста и, выбираясь наружу, пожелала ему счастливо доехать домой.

В воздухе пахло гарью. Через пару кварталов отсюда что-то рухнуло – подорвали чей-то дом. Стрельба и взрывы слышались прямо у нас над головами.

– Девчонка у тебя не промах, – громко крикнул водитель. – Ты береги ее.

Рой рассмеялся, пообещав так и сделать. Затем помахал ему на прощание и взял меня за руку.

– Идем, Эмми, – закричал он, зная, что я в полном порядке. – Осталось немного – и мы в полной безопасности.

– Знаю, в «самом безопасном и самом лучшем из лондонских клубов», – процитировала я рекламу из городских газет.

– «Даже при налетах – двадцать футов под землей!» – смеялся Рой. Затем он посмотрел на небо, где кипел бой. Пламя взрывов и пожаров освещало город.

– Черт, да мы у них как на ладони, – выругался он себе под нос.

Нам следовало пошевеливаться. К подобному быстро привыкаешь, но нам пришлось нелегко. Туфельки – не лучшая обувь для подобных прогулок, и я все бы отдала за пару своих старых башмаков, но, подняв подол платья одной рукой, а второй держась за Роя, я пыталась идти с ним вровень, пока он шагал по тротуару.

Фрицы разошлись не на шутку. Наши стрелки вели огонь без передышки, но бомбы все равно рвались одна за другой. Мы знали, что скоро здесь настанет сущий ад.

Сперва Рой шутил, когда мы проходили мимо магазинов:

– Корзиночку для пикника? – мы миновали «Фортнам и Мэйсон».

– Лучше две! – кричала я в ответ, как будто мы просто гуляли, но прогулка осложнялась непрерывным огнем над нашими головами. Когда мы дошли до станции Пиккадилли, шутки как-то улетучились сами собой, и я почти что бежала за Роем на своих каблуках.

– Хочешь новую биту для крокета? – мы были близко и уже миновали лавку Лиллиуайт, где на витрине была форма всех сортов.

Рой замер. Раздался пронзительный свист прямо у нас над головой, и шутки бы нас не спасли. Я испугалась по-настоящему.

Рой потянул меня под козырек магазина, к дверям. Снаряд должен был упасть совсем рядом.

Мы прижались к запертым дверям, крепко обнимая друг друга, готовясь к взрыву. Я уткнулась в форму Роя, прямо в блестящие, отполированные пуговицы. Так мало оставалось до заветной Ковентри-стрит, до «Кафе де Пари»!

Упавший снаряд словно искал нас, и, даже зажмурившись, я увидела яркую вспышку. Рой самоотверженно закрыл меня своим телом, прижав к двери, и я обняла его еще крепче, стремясь защитить от взрывной волны.

Если уж фрицы собрались сегодня нас уничтожить, то пусть погибнем мы оба, а не кто-то один.

Упали бомбы, и взрывы грозили разорвать наши барабанные перепонки, а мой желудок выворачивало наизнанку, пока все вокруг нас потрясло до самого основания.

Но мы уцелели.

В нас не попали.

Я подняла взгляд – Рой обернулся и смотрел куда-то вдаль, и выражение лица у него было, как в минуты, когда он выезжал на самые страшные вызовы – в больницы или школы.

Но в этот раз все было куда хуже.

Я знала, куда он смотрит. Бомбили Ковентри-стрит.

И мы стремглав помчались в самое пекло.

Глава 18

Кто-то включил фонарик

Повсюду в ночи был огонь – в небе и на земле, и теперь мы видели дорогу так же хорошо, как днем, и бежали все быстрее. Рой почти что тащил меня, и я пыталась не отставать, так как неплохо бегала со школы, и мне даже не мешали дурацкие туфли и подобранное платье. Чем ближе мы были к «Кафе де Пари», тем медленнее продвигались – уже собралась толпа, но, быть может, это были те, что ждали своей очереди на вход, когда упали бомбы. Танцы, наверное, еще не успели начаться – было слишком рано. Я старалась не думать об этом. Какая теперь разница? Мы полезли вперед.

Может быть, мы ошиблись? Снаружи ничего не было видно. Повсюду было стекло – во всех соседних домах повылетали стекла, но не было ни взрыва, ни огня. Может, Рой что-то напутал? Конечно, снаряд разорвался где-то здесь, на Ковентри, и погибли люди, но Банти с Биллом наверняка были целы и невредимы!

Лишь бы все было так.

Я увидела то, что осталось от входа. Двойные двери выбило, и кто-то пытался убрать остатки черной завеси. Раненые, обезумевшие люди в лохмотьях выбирались оттуда, держась друг за друга, их подхватывали те, кто ждал снаружи.

– Пропустите пожарного! – кричал Рой. – С дороги!

Он оттеснил какого-то толстяка, пробивавшегося в первые ряды, и вынужден был отпустить мою руку, но сразу обернулся, ища меня в толпе.

– Иди вперед, я тебя догоню! – крикнула я. Он кивнул и исчез внутри.

Я пыталась пройти за ним, кричала что-то в жирную спину впереди, но безрезультатно. Те, кто пытался войти, сталкивались с теми, кто выходил, началась сумятица. Кто-то кричал: «Дайте же им пройти!» А где-то над нами все так же ревели моторы и слышались очереди.

Перестав толкаться, я встала на цыпочки. Стройный мужчина в сером почти что волоком вытащил молодую женщину, тоже всю в сером, наружу. Но присмотревшись, я поняла, что это толстый слой пыли покрывал всю их одежду, лица и волосы, словно их изваляли в грязной муке.

Кто-то посветил фонарем, и женщина закричала, отняв руку от лица. На ее лбу была ужасная, кровоточащая рана, волосы спутаны, полные пыли, осколков стекла и мусора, и красный цвет крови резко выделялся на фоне ее монохромного тела. Я вдруг вспомнила сцену с Джуди Гарленд, покидающую Канзас, когда фильм из черно-белого вдруг становился цветным, только в кино все было совсем иначе. Совсем не так страшно.

Там, внутри, были мои друзья. Что, если Банти тоже ранена?

– ПУСТИТЕ! – кричала я изо всех сил, бессильно стуча кулачками по широким спинам, закрывающим путь. Рой, сильный, высокий, в своей униформе пожарного, пробился туда, так как это был его долг и он обязан был помочь. А я не могла! Я была в бешенстве от горя. Билл был другом Роя, а Банти – моей подругой, и я должна была помочь ей во что бы то ни стало.

Я должна пробиться сквозь них. Меня должны пропустить!

Я толкалась, кричала так громко, как только могла. Ничего не получалось. Я старалась изо всех сил.

Сбоку кто-то взял меня за руку, и я инстинктивно отдернула ее, но услышала знакомый голос.

– Эмми. Эммелина. Эммелина! МИСС ЛЕЙК!

Я обернулась, но мысли мои были там, внизу. Там была Банти.

– Эммелина! – вновь послышался голос. – Это я. Я, мистер Коллинз!

Мистер Коллинз крепко обнял меня за плечи и отвел в сторону.

– Девочка моя, – пробормотал он каким-то чужим голосом, – слава богу.

Он захохотал, как сумасшедший.

В тот миг я его ненавидела.

– Девочка моя, – повторил он, – я думал, что ты там, внизу. Я стоял снаружи, на часах. Это клуб моего друга… Я так рад, что… – он осекся. – Где твои друзья? Где мисс Тэвисток?

– Мне нужно туда, – я оттеснила его, пытаясь вновь прорваться сквозь толпу, часть которой уже была внутри, остальные же помогали раненым, с ног до головы покрытым пылью.

Меня должны пропустить.

– Постойте, мисс, – патрульный преградил мне путь. – Вам туда нельзя.

– Пропустите, мне нужно пройти, – я пристально взглянула ему в глаза.

Патрульный окинул меня взглядом – плащ, торчащее из-под него абрикосовое платье, смазанная помада и дурацкая брошь в волосах. Должно быть, он думал, что я в стельку пьяна или из тех, что шляются по улицам в поисках легкой наживы.

– Поворачивай-ка назад, малышка, – заключил он, и я пожалела, что со мной нет пистолета. Я пыталась возражать, но он был непреклонен.

– Эй, приятель, это моя жена, а ну-ка в сторону!

Мистер Коллинз вновь был рядом, и в его голосе звучал металл.

– Она медсестра, болван. Пропусти нас!

Он помахал удостоверением перед носом патрульного.

– Доктор Ричард Грин, – рявкнул он, моментально спрятав документы. – Отойди, дай заняться ранеными, пока нас тут всех к черту не разбомбили!

Патрульный засомневался, и я решилась. С гневным лицом, совсем как у мистера Коллинза, сжав кулачки, я отстранила его и прошла ко входу в клуб.

Раненые, напуганные люди продолжали покидать здание. Я проскользнула мимо них, невзирая на то, что им могла быть нужна помощь. Они не были моими друзьями. Уже потом я думала о том, какой жестокий это был выбор, но тогда я желала лишь одного – скорей найти Банти.

Внутри была кромешная тьма, пришлось достать фонарик. Весь мой гнев как рукой сняло, ведь мне удалось попасть в клуб, и я могла разыскать своих друзей. Кроме них, в целом свете ничего больше не существовало, мое сердце по-прежнему остервенело стучало, но у меня была четкая цель, и теперь я шла к ней, словно одетая броней спокойствия.

Дышать было нечем, повсюду были пыль и дым, и я закашлялась. Прикрыв рукой рот, я вспомнила, чему нас учили в пожарной части в случае, если в здание попадет снаряд.

Вероятность погибнуть от удушья больше, чем сгореть.

Сохраняйте спокойствие.

Дышите носом и не сглатывайте.

Я на ощупь спустилась по лестнице, обходя какие-то обломки, освещая себе путь фонарем. Его луч выхватил из темноты четыре силуэта, поднимавшиеся нам навстречу цепочкой, державшихся друг за друга. Они обгорели и были совершенно черными. Мужчина без пиджака плакал, и я увидела, что он накинул его на плечи женщины, шедшей за ним. Ее платье было изорвано в клочья. Никто из них не кричал и не бежал, и с ужасным спокойствием они брели наверх.

Но это были не мои друзья.

Мистер Коллинз был за моей спиной, луч его фонаря шарил над моим плечом, освещая ступени.

– Как думаешь, Эмми, они могут быть внизу, на танцплощадке?

Я пыталась вспомнить, что предлагала Банти, когда мы выбирали столик – внизу у танцплощадки или наверху, на балконе, споря, откуда будет лучше видно сцену. Самый простой вопрос сейчас был вопросом жизни и смерти.

Кажется, она сказала, что они сядут внизу.

Я почти была в этом уверена.

Я посветила фонариком в сторону балкона.

Балюстрада слева была скручена, изломана и вся оплавилась и почернела, как изжеванная лакричная палочка. А балкона больше не было.

Я кивнула, но не в ответ мистеру Коллинзу, а самой себе, и спустилась по лестнице, держась за балюстраду и хрустя разбитым стеклом.

– Банти! Банти, это я. Милая, мы уже здесь! Все хорошо, мы здесь! – звала ее я.

Так в детстве меня успокаивала мама, когда мне снились кошмары. Когда во сне являлись чудовища, и я в страхе кричала «Мама, мамочка!», она всегда приходила ко мне, и я, едва заслышав ее голос, уже знала, что все будет хорошо и она сейчас придет ко мне, чтобы прогнать незваных гостей, надо только быть храброй и дождаться ее. Вот она уже идет по коридору, и ее голос, тихий, спокойный, говорит мне, что все в порядке, вот она входит в комнату, включает свет – и все чудовища исчезают.

– Банти, мы здесь! Скажи, где ты, милая, мы уже рядом!

Я звала и звала, затем умолкла, прислушавшись. Ответа не было. Слышны были стоны и плач, кто-то звал на помощь, кто-то говорил, что сюда уже едет неотложная помощь.

Добравшись до того, что осталось от танцплощадки, мы на минуту остановились. Рука мистера Коллинза лежала на моем плече, и он спросил, во что была одета Банти, и я ответила, что на ней было синее платье с оборками на подоле, а Билл был в своей парадной форме пожарного. А еще он сказал, чтобы я все время думала о ней, и что бы я ни увидела, я должна была искать ее и слушать внимательно, и ни о чем больше не думать, и что он будет рядом.

Я повсюду светила фонарем, искала Банти. Всюду были обломки, битое стекло, и часть крыши, или балкон, или потолок, рухнула вниз.

И тела повсюду. Мертвые люди. Я в ужасе вскрикнула, но рука мистера Коллинза все еще лежала на моем плече.

– Позови ее, – сказал он, когда я остановилась перед чьим-то обезображенным телом. Я не могла узнать в этом Банти. Оно было ни на что не похоже.

– Это не она, – еле слышно шепнул мой спутник, и я кивнула, так как это было просто замечательно. Я снова принялась звать Банти.

Мы пробирались между столиками, мимо сцены, где должен был играть ансамбль. Кто-то звал на помощь, стонал: «Больно… как больно!», но я не отвечала.

Я бросила их умирать, и это было омерзительно. В ту ночь я не думала об этом. Если Банти была жива, ей нужна была моя помощь. Я продолжала искать.

Люди были завалены обломками, засыпаны пылью, и стекло, повсюду было столько стекла, и мы склонялись к каждому из лежащих, чтобы посмотреть, может быть, это Банти или Билл? Но пока мы не могли их найти среди мертвых, и нам могло повезти. Не все здесь, внизу, были мертвы или умирали.

Какая извращенная логика! Спустя многие месяцы я буду лежать в кровати без сна, вспоминая ту ночь и то, какой бездушной я была тогда.

Я продолжала искать, бродя среди тел, разорванных на куски, среди тех, кто погиб, но все еще сидел за столом. Опаленные, обожженные, мертвые. Словно пьяный, мертвец уронил голову на стол. Я не видела его лица, и у него не было рук.

Отвернувшись, я звала ее снова и снова. Мистер Коллинз все время был рядом со мной, и я знала, что он не бросит меня, не отступится. До конца своей жизни буду любить его за это, хоть он и мой начальник.

Внизу были и другие люди. Они помогали раненым, кто-то тащил носилки. Здесь были настоящие медсестры, хлопотавшие над кем-то и сыпавшие медицинскими терминами. Где-то неподалеку от сцены я слышала, как Рой зовет Билла и Банти.

Вот две танцовщицы склонились над кем-то. Одна рвала скатерть на полосы, вторая зажимала рану. Обе были в костюмах с блестками, совсем нетронутых.

– Господи, Анни, еще каких-то пять минут, и нас бы тут уже не было, – вздохнула одна. – Бедная девочка.

Сдержавшись, чтобы не закричать, я направила луч фонаря на девушку. Она была в одном белье, ее платье сорвало взрывной волной. Лица не было видно, но ее волосы были светлыми. Это была не Банти.

Должно быть, танцовщицы были за сценой на перерыве, когда это случилось. Я посветила в сторону сцены за их спинами. Там лежали огромные куски обвалившейся стены и штукатурки.

И я увидела, что под одним из них мелькнуло длинное платье. Цвета было не разобрать, но на подоле были оборки.

– БАНТИ! – закричала я не своим голосом. Это она! Это должна быть она!

Я бросилась к ней, упала рядом на колени, прямо на стекло. Ее нога была зажата грудой обломков, и вся она была засыпана мусором, но я видела ее лицо – лицо моей Банти.

Приоткрыв рот, она попыталась что-то сказать. Тихий стон сорвался с ее губ, и я не понимала, что она пытается сказать, но она была жива. Жива!

– Банти, милая, все хорошо, – я коснулась ее щеки. – Все будет хорошо.

Я начала разгребать кирпичи и штукатурку. Мистер Коллинз, стоя на коленях, делал то же самое.

– Ты не умрешь, мы приведем помощь, ты обязательно поправишься, – твердила я без устали.

Банти моргнула раз. Другой. Пыль попала ей в глаза, и она готова была вот-вот надсадно закашляться. Но она посмотрела прямо мне в глаза и страшным, хриплым голосом произнесла лишь одно слово:

– Билл.

Глава 19

Банти и Уильям

Когда приехали машины неотложной помощи и Банти увезли, мистеру Коллинзу пришлось подкупить таксиста, так как тот не хотел везти нас – так жутко мы выглядели. Кэб плелся за длинной серой вереницей машин, следовавших в больницу Черинг-Кросс, и остаток ночи превратился в продолжение кошмара: снова найти Банти и узнать, нашелся ли Уильям. Мистер Коллинз дал мне немного мелочи, и я звонила родителям из больницы, снова и снова повторяя: «Банти серьезно пострадала, папа, Билла мы не нашли, да, Банти ранена!».

Мама и папа сразу выехали к нам домой, и бабушка Банти тоже, только она отправилась прямиком в госпиталь. Доктора отправили нас с мистером Коллинзом домой, предварительно перевязав мои изрезанные колени, но ни словом не обмолвившиеся о судьбе моих друзей. Я знала только, что, когда носилки грузили в машину, Банти была жива.

В это воскресенье мы с ней должны были сидеть дома, вспоминая чудесную, пленительную ночь в модном клубе, и дожидаться Билла, чтобы еще раз поговорить обо всем, что там было.

Вместо этого Мама бесконечно заваривала чай, Папа настоял на том, чтобы сменить безупречно наложенные медсестрой повязки, а я пыталась не вспоминать ничего из увиденного.

Без десяти одиннадцать зазвонил телефон – бабушка Банти навестила внучку. Отец снял трубку и выслушал ее, изредка отвечая «Ясно» и «Это очень хорошо, миссис Тэвисток» в своей докторской манере. Затем спросил, есть ли новости об Уильяме, и после недолгой паузы оживился: «Что ж, уверен, вам сообщат, когда все прояснится».

Отец попрощался с ней, сел рядом и взял меня за руки.

– Ей здорово досталось, девочка моя, – тихо сказал он. – Потребуется много времени. Я услышал достаточно, и обещаю, что она скоро пойдет на поправку, правда. Хотя мы и не знаем, где сейчас Уильям, миссис Тэвисток уверена, что он найдется. Пострадавших развезли по разным больницам, и это тоже займет время.

После таких новостей казалось, что все и вправду наладится.

Почти в двенадцать у входа кто-то позвонил. Окрыленная словами отца о том, что Банти поправится, я спустилась вниз, чтобы открыть дверь. Не с радостью – с надеждой. С Банти все будет хорошо, и ее бабушка скоро сообщит нам, где сейчас Билл.

Но едва открыв дверь, я увидела Роя, и все поняла.

Он все еще был в парадной форме, весь перепачканный грязью и сажей, потерял свою фуражку и шинель, но страшнее всего было его лицо.

– Эмми, малышка, можно войти? – тихо спросил он, стоя на пороге.

Я не могла сделать ни шагу.

– Ты его нашел? – прошептала я.

Рой кивнул, и тень печальной улыбки пробежала по его губам, но взгляд застыл. Он смотрел в холл.

– Давай присядем.

Стало трудно дышать.

– Рой?

Рой все еще стоял у двери.

– Нет его больше, малышка, – тихо проговорил он. – Билл умер.

Когда о таком слышат герои фильмов, они ахают, театрально падают в обмороки, зажимают рот рукой. Но это была настоящая жизнь. Я хотела сказать Рою, что это неправда. Что он ошибается. Я хотела вернуть время вспять, хоть на десять секунд назад, чтобы не знать об этом.

Я просто стояла, не двигаясь, словно кто-то украл весь воздух, которым я дышала.

Мои губы задрожали, как в детстве, и нельзя было остановиться, нельзя не дрожать вслед за ними, уже всем телом, и все вокруг рушилось на глазах.

Но я старалась. Я до крови закусила губу, пытаясь дышать глубоко, пытаясь быть настоящей бравой англичанкой. Не вышло. Я заплакала. Хлынул целый ливень из слез. Откуда их столько? Может быть, они просто выжидали все это время, таились внутри, пока не случилось что-то ужасное? Как же им должно быть тяжело.

Бедняга Рой. Ему тоже пришлось нелегко. Он перешагнул через порог и заключил меня в холодные, пыльные объятия, прямо как тогда, на Пиккадилли, когда он прикрыл меня своим телом, чтобы меня не задело взрывом.

И снова я крепко-крепко прижалась к его груди, чтобы тоже укрыть от всех бед.

Но на этот раз у нас ничего не вышло. Мы не могли защитить друг друга. Опоздали.

Слишком было поздно.

Я все плакала, а Рой обнимал меня, повторяя: «Не плачь, малышка, не надо», и его голос дрожал. Он изо всех сил пытался сдержать слезы. Рой, один из лучших пожарных Лондона, старый добрый Рой, крепкий, как скала, сегодня потерял своего лучшего друга.

Мои родители спускались вниз, и я отпустила Роя. Его глаза блестели от слез. Я шмыгала носом, всхлипывая, пытаясь больше не плакать – так было нечестно.

Ни мама, ни папа ни о чем не спросили. Мама обвила меня руками, прошептав: «Доченька моя», а я не могла просто так бросить Роя, повиснув на ее плечах, и завыть от горя.

– Это Рой, – всхлипнула я. – Друг Билла. И мой друг.

Рой кашлянул, вытянулся и подал руку отцу:

– Сэр.

Он все еще пытался не подавать вида, что ему больно. Папа пожал протянутую руку и стиснул его плечо.

– Спасибо, – поспешно сказал он, и я знала за что – за то, что был со мной той ночью. – Спасибо вам за все, Рой. Проходите, пожалуйста. Я налью вам выпить.

Наверху в гостиной мама заставила Роя снять форменную куртку, чтобы накрыть его одеялом. Он пытался протестовать, но мама настаивала, и теперь он сидел с одеялом на плечах, как один из тех, кого он обычно спасал. В руках он держал бокал, полный виски.

Я сидела на диване рядом с мамой, державшей меня за руку, тоже пила виски, и вкус его был так же противен, как и всегда. Больше его пить я не собиралась.

– Ты уверен, что это точно был… – я все еще не верила в случившееся.

Рой кивнул еще до того, как я договорила.

– Его парадная форма, – он заглянул в бокал и сделал порядочный глоток. – Это точно был он. – Теперь Рой выглядел еще хуже, чем прежде.

Последний страшный вопрос откладывать тоже не было смысла.

– Кто… кто скажет Банти? Когда она узнает? – запинаясь, прошептала я.

– Не знаю, малышка, – отвечал Рой. – Я был с Уильямом до самого… пока его не увезли. С бригадой ехать было нельзя. Потом я отправился в Черинг-Кросс, а там просто сумасшедший дом. Кошмарная была ночь. Потом я пришел сюда. Простите, я не знал, что вы все здесь из-за Билла. Пора мне возвращаться в больницу.

Рой поднялся, совершенно измученный.

– Не стоит, – папа быстро встал с дивана, взглянув на маму, молчаливо одобрившую его поступок. Я знала, о чем они подумали: с Роя уже достаточно страданий, и будет лучше, если миссис Тэвисток узнает об этом от отца, а не полицейского или медсестры.

– Я пойду, – вмешалась я. Мне не хотелось сидеть сложа руки. Мне нужно было увидеть Банти. – Я в порядке, правда. – Это было ложью, но необходимой.

Папа отрицательно покачал головой.

– Нет, – отрезал он. – Не в этот раз, мой ангел. Ты и Рой уже сделали все, что могли. Вам нужен отдых. И потом, не забывай, кто я.

Он сурово посмотрел на нас, и лишь я попыталась возразить, добавил:

– Эмми, послушай, у меня больше шансов увидеть Банти и ее бабушку – я врач.

Он был прав. Я опустилась на диван, признав поражение.

Подобное происходило в Лондоне, в стране, во всей Европе ежедневно. Везде и всюду люди узнавали о том, что кто-то погиб. Чем мы отличались от них? От наших друзей? Теперь горе пришло и к нам.

Бедный Билл. Банти, боже мой, бедняжка Банти! Все ее мечты и все их надежды – все кончено. Гостиная была такой же, как и вчера: поздравления и подарки в упаковках, их фотографии в посеребренных рамках. Вот Билл и Банти вместе летним днем, а вот Билл в день, когда он стал пожарным, такой гордый в своей новенькой форме – любимое фото Банти. В маленькой голубой коробочке на столе лежали запонки – ее подарок Биллу, он должен был надеть их перед венчанием в церкви. Всему пришел конец.

Последней каплей стало воспоминание о моей бессмысленной, глупой и жалкой ссоре с Биллом.

Я должна была извиниться. Должна была сделать это как можно раньше. Должна была успеть.

Сквозь пелену я слышала, как мама говорит папе:

– Иди же, Альфред, мы тут сами справимся.

И повернулась ко мне, стиснув мою руку:

– Правда, доченька? У нас все будет хорошо.

Я кивнула. Только хорошо уже не будет никогда. Я не могла ничего рассказать ей, и страшно даже было подумать о том, как я скажу Банти о том, что я разругалась с Биллом, подвела ее, свою лучшую подругу. О том, что мой друг умер, возненавидев меня. Я не могла о таком говорить, и эта страшная тайна должна была остаться на моей совести.

Я очень хотела видеть Банти, но к больным пускали лишь родственников, и всем нам вход был заказан. Мы с мамой надеялись на миссис Тэвисток, леди из тех, чье положение и воспитание позволяло не считаться с какими-то там запретами и которая сама решала, кому можно навещать ее внучку, а кому нет. Если она сочтет нужным, что мы сможем чем-то помочь Банти – так тому и быть.

Я снова и снова проговаривала у себя в голове то, что я скажу Банти. Как бы ни были плохи ее дела, я знала – она не из тех, кто сдается, она сильная и стойкая, ее волю не так-то легко сломить. Но смерть Билла могла стать для нее непоправимым ударом.

Как вообще можно смириться с такой утратой за три дня до свадьбы? Не зная, чем я могу ей помочь, я все равно была готова сделать все, о чем бы она ни попросила.

В понедельник первым делом папа отправился домой – его ждали пациенты, а нас с мамой – бесконечный день без новостей из больницы. Наконец позвонила миссис Тэвисток – Банти пришла в сознание, и я могла повидать ее на минуту-другую, если хотела. Спустя считаные секунды после звонка мы уже были на автобусной остановке.

Для посещений час был неурочный, и старшая сестра была в ярости, но миссис Тэвисток хорошо знала кое-кого из совета попечителей, и ярость эта была бессильна.

Миссис Тэвисток встретила нас в больничном коридоре – стройно сложенная, осанистая, элегантная, как и полвека назад. Она была в дорожном платье и, невзирая на всю свою волю, выглядела усталой и обеспокоенной.

– Эммелина, дорогая моя, – она тепло улыбнулась мне, взяв за руки. – Надеюсь, ты поспала хоть чуть-чуть. Элизабет, как я рада, что ты приехала! Так вот. Мэриголд… Банти очнулась. Врачи сделали все возможное, и у меня есть отличные новости – теперь они уверены, что ее ногу удастся спасти.

Я старалась сохранять спокойствие. Папа ничего не говорил о возможной ампутации.

Миссис Тэвисток тепло улыбнулась мне.

– Эммелина, боюсь, что Банти все еще нездоровится, и если ты посчитаешь нужным, что тебе не стоит ее видеть еще какое-то время, я уверена, что она поймет.

Я спешно помотала головой, и миссис Тэвисток вновь заговорила:

– Банти ни слова не произнесла с тех пор, как я сообщила ей о смерти Уильяма.

Она едва заметно вздернула подбородок – слова давались ей с большим трудом.

– Врачи говорят, что она еще не совсем оправилась от потрясения, но я надеюсь, что она поговорит хотя бы с тобой. Я не предупреждала ее о твоем визите на случай, если ты вдруг передумаешь.

Миссис Тэвисток пыталась скрыть горечь, сквозившую в ее словах. Для нее Банти была всем.

– Пожалуйста, миссис Тэвисток, я очень хочу видеть ее, – ответила я. Неважно, в каком состоянии Банти. – Могу я пройти?

С молчаливого одобрения старшей сестры, несмотря на то, что нарушались все мыслимые правила посещения, меня проводили к палате.

Я лишь однажды была в больничной палате, за год до войны, когда брату удалили аппендикс. Длинная комната, в которой мы оказались, была такой же, только все окна были затемнены, а койки стояли близко одна к другой, чтобы вместить как можно больше больных. И они лежали здесь не с аппендицитом, желтухой или банальным переломом. Здесь были множественные ранения, почерневшие лица, опаленные волосы и целые мили чистых бинтов на телах.

В газетах такого не показывали.

Сестра провожала меня до самой койки, инструктируя:

– Ваша подруга поправится. Улыбайтесь, говорите о хорошем, не обсуждайте с ней случившееся. Вот здесь, справа, сядьте на стул. Я вернусь через пять минут.

Она повысила голос, как будто говорила с глухой:

– Мисс Тэвисток, к вам посетитель. Пять минут, – повторила она, взглянув на меня, и ушла.

Койка Банти стояла у стены в дальнем углу палаты. Я вдохнула так глубоко, как только могла, и постаралась широко улыбнуться. Не самое лучшее время для подобных улыбок.

– Банти, – тихо окликнула я подругу.

Она лежала на койке почти плашмя, ее правая нога была подвешена на каких-то блоках, а повязка была наложена от бедра до стопы. На левой руке была деревянная шина и повязка. Там, где повязок не было, виднелись сплошные кровоподтеки и царапины. Прошло всего два дня, а лицо ее было почти неузнаваемо. Один глаз превратился в гигантскую устрицу, приоткрывшую створки, и распух так сильно, что натянулась багрово-желтая кожа, словно ее нокаутировал чемпион.

Я чуть не вскрикнула. Вымученной улыбки не вышло, но нельзя было показывать Банти, что я так поражена, пришлось впиться ногтями в ладони.

Я присела на железный стул у ее койки. Хотелось обнять ее, сказать, что я, мама, папа и все остальные сделаем все, чтобы помочь ей, но я не могла – на ней не было живого места.

Хотелось взять ее за руку, но она была в гипсе. Вместо этого я схватилась за край накрахмаленной простыни, измяв его, и все испортила.

Банти не отвечала и не подала вида, что слышит меня. Ее уцелевший глаз смотрел в потолок.

– Банти, – осторожно позвала я ее снова, будто любой громкий звук мог навредить ей еще больше. – Это я, Эмми.

Видно было, как она дышит и моргает. Она знала, что я пришла, но не отвечала мне.

– Бантс, – совершенно отчаявшись подобрать нужные слова, тихо проговорила я. – Мне так жаль…

Тишина.

– Мы все с тобой. Мы тебя не оставим. Поможем тебе и бабушке, папа поговорит с доктором, узнает, что нужно делать, чтобы ты поскорее выздоровела, и…

У меня перехватило дыхание. Это было невыносимо. Даже если она слышит меня, что она мне ответит? Возможно, у нее поврежден мозг, и она пытается что-то сказать, но не может? Я попробовала еще раз.

– Дорогая моя, врачи уверены, что с твоей ногой все будет хорошо, я знаю, что это очень больно, но скоро все заживет. – Я вновь замолчала. Что я вообще могла об этом знать?

– Банти, – прошептала я надтреснутым голосом, – мне очень жаль, что Билл…

Банти моргнула, но не произнесла ни слова в ответ. Лицо ее было так изувечено, что на нем нельзя было ничего прочесть. Нужно продолжать говорить с ней.

Но стоило мне открыть рот, Банти меня перебила.

– Он мне все рассказал.

Она едва могла говорить, но это уже хоть что-то! Я наклонилась к ней, пододвинув стул ближе.

– Банти, милая… – я хотела коснуться кончиков ее пальцев, чтобы она знала, что не одинока и что я буду рядом.

– Не надо.

Моя ладонь на миг застыла, сжавшись в кулачок.

– Он все мне рассказал, – повторила Банти. Голос ее был ровным, бесцветным не потому, что ей было тяжело говорить, он просто ничего не выражал. Она по-прежнему даже не взглянула на меня.

– О чем? Не спеши, я знаю, тебе сейчас нелегко… – я пыталась разговорить ее.

– Рассказал, что ты сделала. Устроила скандал. Накричала на него.

Ее слова застали меня врасплох. В сравнении с тяжестью утраты наша ссора казалась совершенно ничтожной. Я попыталась оправдаться.

– Господи, ну да, мы с ним поругались из-за глупости, – вздрогнула я, так как это прозвучало совсем некрасиво и даже жалко, – и я же просто хотела, чтобы он был осторожнее!

– Его глубоко задели эти твои глупости, – спокойно продолжала Банти. – Ты не имела никакого права так поступать. Думаешь, что можешь вот так запросто лезть в чужие дела?

Я готова была возразить, но смолчала – так горько звучали ее слова.

– Банти, прости, но я так волновалась за него, я же о тебе думала!

Вот это прозвучало очень глупо.

– Не обо мне ты думала, – зло процедила Банти, – а ведь я была твоей лучшей подругой! Ты вообще ни о ком не думаешь, ты просто делаешь, что тебе в голову взбредет!

– Банти, прости меня, я не хотела! – взмолилась я.

Голос ее был слаб, но беспощаден.

– Ну конечно, не хотела. Но вмешалась и все испортила. Как было с Китти. «Китти, нужно бороться за своего ребенка!» И что с ней из-за этого стало? Возомнила, что сможешь давать советы незнакомкам, которые вам пишут, но и это не вышло? Не стоило тебе вмешиваться.

Костяшки моих пальцев совершенно побелели, словно кожа над ними готова была лопнуть от напряжения, и к горлу подкатывал ком. В ее словах сейчас звучала ненависть.

– Я не хотела, чтобы ты узнала, как он рисковал! Я попросила прощения, а потом мы с ним снова поссорились, и я хотела попросить прощения еще раз, но не смогла. Я хотела поговорить с ним там, в ресторане…

Какими жалкими казались эти извинения! С каждым словом я презирала себя все сильнее.

– Ты не пришла, – голос Банти чуть слышно дрогнул. – Он себе места не находил.

– Пожалуйста, прости меня… – еще немного, и я не выдержу. – На станции не хватало людей. Я не могла уйти… – снова жалкие оправдания.

– Он так переживал, – с грустью проговорила Банти. – Хотел помириться с тобой, думал, ты на него злишься…

– Нет, я совсем на него не злилась, – я с ужасом ждала, что она скажет дальше.

Наконец Банти медленно повернула голову и взглянула на меня. Ее израненное лицо исказила гримаса боли.

– Билл не хотел портить праздник. Сказал, что найдет тебя и все уладит.

Каждое слово было для нее мучением, но она еле слышно заговорила вновь:

– Вот тогда он и погиб. Он искал тебя.

Я думала, что мир рухнул в ту черную субботнюю ночь. Что уже случилось самое страшное.

Я ошибалась.

Я плакала, сидя на железном стуле, не зная, что сделать, чтобы искупить вину. Я готова была тысячу раз просить прощения, но это было бессмысленно. Едва я попыталась что-то сказать, как раздался ее голос, тихий, ровный:

– Замолчи.

Сзади послышались шаги медсестры.

– Я вернусь, когда тебе станет лучше, и мы поговорим.

Банти смотрела на меня, и в ее глазах была вся скорбь этого мира.

– Не хочу тебя видеть. Не приходи ко мне больше.

И отвернулась.

Сестра сказала, что время вышло, и я медленно поднялась со стула.

– Прости меня, – прошептала я снова. Крупные слезы катились по изуродованному лицу Банти.

Сестра поторопила меня.

А Банти ничего не ответила.

Глава 20

Пишите, поверьте мне

Больше всего сейчас я хотела снова пойти к Банти, игнорируя ее слова, объяснить, что произошло между мной и Биллом, и все исправить. Ее изломанное, измученное тело на больничной койке постоянно стояло перед глазами. Хуже всего были ее слова, которые я повторяла снова и снова – Билл погиб, когда искал меня.

Можно было понимать это, как угодно, но на самом деле это значило одно – в его смерти виновата я.

Миссис Тэвисток, дождавшись меня и увидев, что, покинув палату, я побелела, как простыня, заключила, что я потрясена тем, как сильно пострадала ее девочка, на что я ответила, что Банти не хотела разговаривать, что лишь отчасти было правдой. И если миссис Тэвисток не возражает, я пройдусь немного, подышу свежим воздухом и затем отправлюсь домой. Взяв меня за руки, та похвалила меня за помощь, назвав умницей и заверив, что скоро все переменится к лучшему, а я почувствовала, что сейчас опять разрыдаюсь.

Я опрометью бросилась прочь из больницы, сбежав вниз по лестнице, не обращая внимания на недовольные окрики персонала, промчалась мимо регистратуры, пока не оказалась в спасительной уличной тьме. Меня вырвало.

Миссис Тэвисток, добрая душа, не знала свою внучку так хорошо, как я. Банти действительно не желала меня больше видеть. Я, конечно, могла делать все, что угодно, но она все равно меня ненавидела. Спустя некоторое время миссис Тэвисток известила бы меня, что Банти не хочет, чтобы ее навещали, только и всего.

Рядом с больницей было маленькое кафе, открытое для тех, кто работал допоздна, и перед тем, как сесть в автобус, я решила выпить крепкого чая, так как ноги едва держали меня. В кафе было тепло и пахло фаршем и карболкой – довольно уютное место.

– Юная леди хорошо себя чувствует? – раздался дружелюбный голос человека за стойкой. Ему было за пятьдесят, он носил роскошные усы и говорил с сильным акцентом.

– Вы совсем зеленая, а я из Чехословакии, – добавил он, давно привыкший к тому, что каждый видел в нем потенциального врага.

– Все хорошо, спасибо, – быстро ответила я, надеясь избежать дальнейших вопросов. Мое самообладание висело на волоске, и если бы он проявил чуть больше сочувствия, я бы точно не выдержала. – Чашку чая, пожалуйста.

– Конечно, садитесь. Я принесу вам сладенького. – Он подмигнул мне, указав на маленький столик в углу.

Я попыталась сказать «спасибо», но вместо этого икнула, и он отечески помахал мне чайным полотенцем. Интересно, сколько людей, чьи жизни в одночасье навсегда изменились, шли из больницы прямо в его кафе?

Мой новый друг что-то напевал себе под нос, заваривая самый крепкий чай из всех, что я пила после начала войны, и принес мне чашку вместе с ломтем инжирного рулета на блюдечке и запиской, гласившей: «За счет заведения. Оставайтесь, пока щеки не зарумянятся».

Помешивая чай, я изучала цветастые плакаты, которыми были оклеены окна. Один призывал сажать картофель, второй – вкладываться в облигации. Оба утверждали, что так вы внесете свой вклад в общую победу. На третьем красовались девушки в разных униформах и надпись «Труд ради победы».

Мешая чай, я думала, что делаю все, что угодно, кроме труда ради победы. Мой добрый друг все так же пел незнакомые мне песни приятным баритоном, который в иное время бы хорошо зазвучал в хоре. Вместо этого он был здесь, бесплатно поил чаем незнакомку и предупреждал людей о том, что он из Чехословакии, чтобы избежать недоразумений.

Мир был болен, мир сошел с ума.

Я уныло потягивала чай, почти что опьянев от его непривычной сладости. Неясно было, что делать дальше.

Мы с Банти ссорились очень редко и каждый раз мирились, всегда мирились, просто поговорив по душам. Мы дружили всю жизнь, поклявшись друг другу, что так будет всегда. И вот теперь Банти думала, что ее лучшая подруга виновна в смерти ее жениха. Это было чудовищно, невыносимо.

На столике напротив, в уголке, кто-то оставил сегодняшние газеты и пару журналов. «Женского Дня» среди них не оказалось, но я вспомнила о том, что меня ждала работа. Какая горькая ирония – я пыталась давать кому-то советы, как им жить, сама же превратила свою собственную жизнь в настоящий кошмар. Решись я написать к нам в редакцию, миссис Бёрд бы меня точно не пощадила.

Открыв сумочку, я вытащила свой верный блокнот, в который всегда записывала то, что могло пригодиться при ответе на очередной непростой читательский вопрос. Сейчас же я хотела понять, что мне следует сказать Банти, как сделать так, чтобы она выслушала меня при нашей следующей встрече. Или написать ей письмо, которое она прочтет, когда сама того захочет.

Никакого плана у меня не было, но стоило с чего-то начать, даже при отсутствии подходящих слов. Разве можно было сдаваться сейчас, когда она больше всего нуждалась в друзьях?

Дорогая Банти, – написала я.

Не знаю, с чего начать, и не знаю, что сказать, но если ты не хочешь, чтобы я тебя навещала, я надеюсь, что ты хотя бы прочтешь это. Я очень хочу, чтобы ты знала – я все время думаю только о тебе и надеюсь, что вопреки всему, что случилось, у тебя все будет хорошо.

Знаю, как ты страдаешь и что потеря Билла не сравнится с телесной болью. Мне трудно о нем говорить – должно быть, ты меня ненавидишь. Никаких слов не хватит, чтобы сказать тебе, как я сожалею об этом. Моих извинений недостаточно, чтобы загладить свою вину, и на бумаге все это выглядит совсем не так, как мне бы хотелось.

Билл сказал тебе правду. Мы поссорились не из-за каких-то там глупостей, а из-за того, что я наговорила ему всяких гадостей про его геройство на вызовах и то, как он порой рискует. Банти, я просто дура. Я все испортила, и когда я попыталась извиниться, вышло еще хуже. Я очень боялась, что Билл покалечится, но не стоило в нем сомневаться. Он знал, что делал, и был в своем деле лучшим. Все это знали. А я подвела вас обоих.

Я отложила ручку, перечитав написанное. Буквы прыгали на бумаге, и получался какой-то жалкий набор слов. На месте Банти я бы разорвала этот листок с убогими каракулями и никогда больше не стала бы читать моих писем.

Положив локти на стол, я опустила голову. Хозяин кафе все еще что-то напевал, подметая пол.

Чуть помедлив, он посмотрел в мою сторону.

– Пейте чай, а то остынет.

Я слабо улыбнулась в ответ, и он тепло взглянул на меня.

– И пишите, – добавил он. – Если тот, кто прочтет письмо, любит вас, он все поймет.

Хотелось бы, чтобы он оказался прав. Должно быть, вид у меня был совсем неважный, так как он отставил метлу и подошел ко мне, похлопав по плечу.

– Поверьте, у меня много бывает таких, как вы. Пишите дальше.

Тронутая его добротой, я подумала о том, как тяжело ему видеть убитых горем людей, что заходят к нему в кафе. Как часто он встречает на пороге таких, как я, и каждый раз пытается их утешить, поит их крепким сладким чаем и поет им песни?

– Спасибо, – ответила я. – Я продолжу.

Он был прав. Я не могла найти нужных слов, и может, все это было бессмысленно, но я должна была постараться все объяснить Банти, сказать ей всю правду. Из-за меня погиб Билл, не было смысла это отрицать. Быть может, она никогда не простит меня, но пусть хотя бы знает, как мне сейчас больно.

Сделав большой глоток все еще теплого чая, я вновь взялась за ручку.

«А я подвела вас обоих» – перечитала я последнюю строчку и продолжила писать.

Я прошу у тебя прощения за все. Я очень хотела помириться с Биллом в «Кафе де Пари». Думала, что успею. Не успела и теперь буду вечно жить с этим.

Не могу даже представить, как тебе сейчас плохо, и понимаю, что ты меня не простишь. Я бы все отдала, чтобы поменяться с Биллом местами, но уже слишком поздно. Пожалуйста, Банти, поверь хотя бы этому.

Что же, пора заканчивать. Поправляйся как можно скорее, пожалуйста. Мы все тебя очень-очень сильно любим, и нам тебя не хватает.

Пожалуйста, помни, что ты всегда будешь моей самой лучшей подругой и, если когда-нибудь тебе понадобится моя помощь, я буду рядом.

Пожалуйста, прости меня.

Я тебя очень сильно люблю.

Всегда твоя,

Эмми х

Я посидела немного, не зная, о чем еще можно ей сказать, но это мог быть мой последний шанс.

Это было невыносимо. Надо было написать еще хоть что-то.

P. S. Буду продолжать писать письма, вдруг ты захочешь их прочесть. Я помечу каждый конверт, чтобы медсестры знали, что письма от меня, если захочешь – они будут их выбрасывать.

Эм.

Я все равно буду ей писать.

Я не сдамся.

Сложив лист бумаги, я аккуратно вложила его обратно в блокнот, чтобы не помять. Отправлю письмо сразу, как доберусь домой.

Банти потеряла Уильяма и ненавидела меня всей душой, но я все равно ее не брошу.

Даже если я ей больше не нужна, она все равно останется моей самой лучшей подругой.

Глава 21

Станция на Чарлвуд-стрит

Я оказалась права. Вечером зашла миссис Тэвисток – передать, что Банти чувствует себя Превосходно и встанет на ноги уже Совсем Скоро (в это верилось с трудом), и для ее же блага мне не следует ее навещать, врачи и сестры о ней позаботятся.

Не знаю, что именно было известно миссис Тэвисток, но я сразу согласилась, что это будет Великолепно и, Если Так Нужно, я оставлю ее на попечение добрых докторов и умниц-медсестер. Звучало все это так, будто я смотрела шоу в Вест-Энде.

Однако я спросила, могу ли я писать ей письма, скрестив пальцы, – не знаю, что было бы со мной, получи я отказ – на что миссис Тэвисток, на долю секунды засомневавшись, ответила: «Ну конечно». Я была просто счастлива.

Также она настояла на том, чтобы я осталась в нашей квартире наверху, за что я была бесконечно ей благодарна. Хотя вокруг все будет напоминать мне о Банти и Уильяме, а значит, я буду каждую минуту терзаться угрызениями совести, я вполне это заслужила. Кроме того, пожив там еще какое-то время, пусть и недолго, я продолжу быть частью жизни моей подруги. Также это должно было означать, что Банти ничего не сказала бабушке о том, что я виновна в смерти Билла.

Но в квартиру я должна была вернуться лишь с тем условием, что ненадолго уеду из Лондона в деревню, чему я вовсе не обрадовалась. В отдыхе я не нуждалась – я ничуть не пострадала и теперь чувствовала себя распоследней симулянткой, но было ясно, что миссис Тэвисток состояла в сговоре с моими родителями и никакие возражения не принимались. Либо так, либо миссис Тэвисток закрывает дом. Она всегда была добра ко мне, но сейчас я знала, что лучше ей уступить. Во вторник утром мы с мамой сели на поезд из Ватерлоо. Лил дождь, мама завела разговор о дефиците с пожилой дамой, а я прислонилась к окну вагона второго класса и закрыла глаза. Мама, должно быть, думала, что я очень устала, а я думала о том, что с каждой минутой я все дальше от своей подруги и шансов все исправить у меня все меньше.

Возвращение домой выглядело совсем иначе, нежели когда мы с Банти и Джеком играли в снежки, все засыпали меня вопросами о моей новой работе и ругательски ругали бросившего меня Эдмунда. Теперь же в доме царила тишина. Литл-Уитфилд – лишь небольшая деревенька, и все здесь знали Уильяма, Банти и то, как мы были близки. Вместо дверного звонка слышен был тихий стук соболезнующих друзей, и даже папины пациенты молча следовали в его смотровой кабинет без обычных разговоров о детской кори и стариковском люмбаго.

Я проводила дни в своей старой комнате, уставясь на обои с цветочками и спускаясь вниз только на обед, к которому не притрагивалась, или побродить в саду, где за живой изгородью меня никто не видел. Ночами, в темной спальне, я смотрела в окно на небо, желая, чтобы там появился истребитель и со мной (только со мной) случилось что-нибудь ужасное.

Я ненавидела себя так сильно, что уже могла претендовать на золотую медаль.

Продолжая твердить себе, что жизнь продолжается, я никак не могла собраться с силами. Все, на что меня хватало – писать письма Банти. Я сдержала обещание, и писала ей каждый день – кратко, с грустью и надеждой, не зная даже, прочтет она их или нет.

Дома было легко. Делать было совершенно нечего, кроме как носить маску веселья, говоря родителям, что мне намного лучше. Мама пыталась заинтересовать меня пошивом одеял для нужд фронта, собирательством яиц или визитами к соседям, что завели новую собаку. Она желала мне только добра, но добра из этого не вышло. Я не была калекой, и у меня было слишком много времени, чтобы поразмыслить над тем, что произошло.

Прошла неделя с того дня, как меня отправили домой. Я сидела на сырых старых качелях в саду и смотрела, как юные нарциссы пробивают себе путь сквозь траву. Вспомнила наше первое свидание с Эдмундом. Нам было по семнадцать, он принес охапку цветов и вручил мне ее в ужасном смущении. Я покачала головой: беззаботной и глупой виделась мне теперь прошлая жизнь, в которой его интрижка с медсестрой стала для меня настоящей трагедией. Сейчас все это казалось таким жалким и нелепым.

А что же Банти? Налила мне виски с содовой, назвав Эдмунда паршивым дураком, которому никогда не найти кого-то лучше, чем я. Ни секунды не сомневаясь, она безоговорочно приняла мою сторону. Как и подобает самой лучшей в мире подруге.

– Дура, – выругала я себя шепотом, а затем уже громко, – дура ты набитая.

Если бы за слабохарактерность и нытье давали призы, я легко взяла бы первый. Бедный Билл. Бедная Банти. Бедные все. Бедная я. Смешнее всего было то, что Банти жива, и остается моей подругой, и как бы ни были плохи дела, она бы не опустилась до мрачной хандры. Она бы не стала сдаваться.

Мне следовало вернуться в Лондон и работать. Только так можно было вырваться из этого круга отчаяния. Мама и папа должны были понять это. В конце концов, мне повезло.

Я слезла с качелей, вернулась в дом и отправилась к себе наверх собирать вещи.

Вернуться одной в лондонскую квартиру было для меня первым испытанием. Когда я открыла дверь и включила свет, был уже почти вечер. Все в комнате было таким же, как в день отъезда, но в то же время совершенно изменилось. Тишина и покой царили в холодной, опустевшей гостиной. Мама убрала все поздравительные открытки и подарки для Билла и Банти. В гостиной было невыносимо чисто, нетронутыми остались лишь мой ящик для письменных принадлежностей и печатная машинка на тиковом столике, где мы с Банти обедали и я тайком от нее, пока она была на работе, писала ответы читательницам.

В моей комнате была спрятана пачка свежих писем, заняться которыми я собиралась как можно скорее, но не сейчас.

Поставив чемодан у дивана, я подошла к окну, раздвинула занавески и распахнула его, в надежде, что весенний ветер принесет немного свежести, но стало еще холоднее. Чуть поколебавшись, я закрыла окно.

Совсем недавно я думала, что отвечать на письма – мое призвание, но слова Банти занозой засели в сердце.

Возомнила, что сможешь давать советы незнакомкам, которые вам пишут, но и это не вышло? Не стоило тебе вмешиваться.

Она была права. В «Женском Дне» я занималась непонятно чем. Вместо того, чтобы носиться с этими письмами, стоило помогать фронту. Всю прошлую неделю я думала, как это сделать. Можно было вступить во вспомогательные воздушно-транспортные войска, хотя я и не умела управлять самолетом. Или в женские вспомогательные ВВС, обучаться работе оператора радиолокационной станции. Или пойти на курсы мотокурьеров. Были и другие варианты, но про них я почти ничего не знала, намереваясь посоветоваться с капитаном Дэвисом.

Чем бы я ни занялась, это было бы стократ полезнее того, что я делала сейчас, и мне не пришлось бы беспомощно смотреть на то, как пожарные спасают людей или ждать чьей-то помощи, чтобы меня пропустили к пострадавшим. Хватит с меня бесполезной работы. Капитан Дэвис, конечно же, поможет мне с курсами. Не хотелось больше тратить время на ерунду.

А пока стоило из кожи вон лезть, работая в редакции. Браться за любую работу и делать все, что ни попросят.

Нужно было начинать все заново, и это прибавило мне решимости.

Завтра я должна была вернуться в «Женский День», но перед этим меня ждало нечто куда более важное. В первый раз с той ночи в «Кафе де Пари» я собиралась навестить подруг на пожарной станции Чарлвуд-стрит. Я чувствовала, что меня пробирает дрожь.

– Ну, давай же, Лейк, соберись! – приказала я себе вслух.

Пухлый бар-глобус в углу призывно манил меня. Там было полно выпивки, а ночь обещала быть длинной. Но пить я больше не собиралась.

– Нет уж, хватит, покорнейше благодарю.

Затем я прошлась по комнатам, включив везде свет, и просто так, безо всякого повода, просто чтобы не сидеть и не думать ни о чем, отдраила каждый дюйм безупречно чистой квартиры.

Утром в половину седьмого не спав ни минуты, я помылась и надела самую опрятную одежду. Меня ничуть не пугал визит в редакцию, но встреча с Роем, друзьями Билла и девочками – совсем другое дело. Чем дольше я его откладывала, тем хуже мне становилось, и едва стервятники Люфтваффе оставили Лондон в покое, без сомнения, гонимые назад в свою Германию нашими пилотами, я надела пальто, натянула берет до самых ушей и нырнула во тьму улиц, навстречу капитану Дэвису и пожарной части.

Все бригады с Чарлвуд-стрит были на вызовах, и во дворе было пусто. Почти всю дорогу я бежала, чтобы не попасть под начинающийся дождь, и теперь переводила дух и приводила себя в порядок перед тем, как попросить у капитана перевод на постоянную работу. Я даже не знала, у себя ли он – капитан мог поехать на вызов с любой бригадой, но была настроена решительно. В квартире я чуть с ума не сошла от тоски. С этим надо было кончать.

Стянув берет, я стояла, тяжело дыша, и облачка пара таяли в холодном воздухе. В первый раз я пришла сюда с той злополучной ночи. Вторая смена заканчивала работу. Тельма, Джоан, малышка Мэри и кто-то, кто подменял меня. Я сглотнула. Надеюсь, это была не Вера.

Даже если ее там не было, будет нелегко. Меня, конечно, тепло встретят, да только незаслуженно. И еще хуже то, что все они тоже поражены горем. Раньше я думала только о Банти, миссис Тэвисток и Билле. И – самовлюбленно – о себе. Но не о друзьях Билла. А ведь в нашей части в нем все души не чаяли.

Глубокий вдох. Ты справишься, Лейк.

– Не вешать нос, запрягай, Лейк, – сказала я вслух. Выше нос, плечи назад. Будут спрашивать, как там Банти – отвечу, что у нее все Просто Замечательно.

Я вошла с торца, миновав отсыревшую стену, где все ставили свои велосипеды, шагнула на крутую, темную лестницу. Сердце трепыхалось в груди, как глубоко я ни дышала.

Час назад дали отбой воздушной тревоги, и как я и рассчитывала, с первыми лучами зари девочки все еще были в диспетчерской, на этот раз принимая сообщения от жителей Пимлико, попавшим под налет этой ночью. Сейчас звонили те, чьи родные были под завалами, чьи дома вот-вот готовы были рухнуть или сгореть в беспощадном огне пожаров, что возникали словно из ниоткуда, когда уже казалось, что все самое страшное позади.

В диспетчерской все было как и прежде – телефоны и блокноты на столах, карта вызовов на стене, где отмечалось местоположение бригад, большие часы у двери, отсчитывавшие время до конца смены. Джоан была на телефоне, что-то лихорадочно записывая, а Тельма и Мэри делали пометки в списке вызовов. Их было только трое.

Стоило мне войти, как Тельма и Мэри подняли головы, немедленно встали, заскрипев стульями. Мэри в нерешительности взглянула на Тельму, но та уже летела мне навстречу, пытаясь изобразить подобие утешительной улыбки из рода «все-будет-хорошо». Моя ответная улыбка, должно быть, выглядела так же нелепо.

– Привет, – сказала я, и Тельма стиснула меня в объятиях.

– Девочка моя, – повторяла она дрожащим голосом, зарывшись лицом в мои волосы, – бедная моя девочка.

Я едва могла дышать, и с трудом боролась с подступающими слезами. Не хотелось подводить их всех, и я кивнула в ответ, обняв ее.

– Эмми, мне очень жаль, – тихо проговорила малышка Мэри, коснувшись моего плеча, и в ее глазах я увидела слезы. Тель больше ничего не говорила или не могла ничего сказать. Одной рукой я обнимала ее, другой Мэри, а потом, наконец приняв вызов, к нам присоединилась Джоан.

– Эм, – сказала она, и я обняла ее, оторвавшись от Тельмы. Джоан всегда восхищалась Уильямом, надеясь, что ее сыновья будут похожими на него.

– Я знаю, – я пыталась говорить спокойно, но чувствовала, что надежды нет. Я не хотела, чтобы они это поняли. Нужно быть сильнее и тоже поддержать их в эту минуту.

Джоан разжала объятия, взяв меня за руки, и ее глаза тоже заблестели от слез, но она пыталась улыбаться.

– Бедный наш Билл, – прошептала она, качая головой.

Когда крупная слеза, вопреки моим стараниям, все же покатилась вниз по щеке, я забыла о себе, и даже о Банти.

Дело было не в нас самих. Горестно было то, что мы все потеряли достойного, мужественного друга, который даже не успел получить от жизни все, чего заслуживал. Глупые ссоры, мое чувство вины не имели значения. Важно было то, что Билла больше нет с нами. Его больше не вернуть. Здесь, на станции, в это невозможно было поверить.

Я с ужасом ждала этой встречи, боялась, что они узнают, что это я во всем виновата. Но конечно, никто из них не знал, что случилось на самом деле, только что Билл погиб, а Банти оказалась в больнице.

Джоан, Тельма и Мэри, как тысячи других людей, проводили дни и ночи в тяжелой, порой опасной работе, помогая спасать незнакомых людей, которых никогда не встретят. Но сегодня с ними не было их друга. Сжав зубы, делать свое дело – совет хороший, но стоило признать, что это было страшно и несправедливо. Вся эта война была страшной, омерзительной и несправедливой.

Не звонил ни один телефон.

Чуть помедлив, я отпустила Джоан, смахнула слезы и взяла ее и Мэри за руки. Так мы стояли посреди диспетчерской вчетвером, держась за руки, словно на школьном тайном собрании друзей.

Я первой нарушила молчание, желая сказать что-то, что облегчит боль нашей общей утраты.

– Ну же, девочки, – мой голос дрожал, но я старалась говорить уверенно. Взглянув на Мэри, я добавила:

– Не плачьте. Выше нос.

Прошло всего четыре месяца с тех пор, как ее старший брат пропал где-то в Италии, и теперь она плакала, потеряв сразу двух близких. Я крепче сжала ее руку в надежде, что я для нее сейчас – как старшая сестра. Она едва заметно улыбнулась мне.

– Умница, так держать, – шепнула я.

Настала очередь Тельмы.

– Вы только посмотрите, – она шмыгнула носом. – Разве можно так реветь? Мы же в форме, и вообще…

Джоан героически подхватила падающее знамя.

– А что бы сказал на это Билл, а? – вдруг ее голос сорвался, и она дважды повторила: «Боже, боже мой…»

Девочки старались изо всех сил, и это было невыносимо.

– Что ж, – медленно проговорила я. – Билл был бы удручен, увидев, что мы все так убиваемся, но думаю, что он бы все понял. И попытался бы нас подбодрить.

Говорить от его лица было сплошным кощунством, но это подействовало. Девочки одобрительно закивали и заулыбались.

Снизу послышался гул мотора. Первая бригада вернулась с вызова.

Малышка Мэри в панике схватилась за платок. Джоан и Тельма тоже. Никто не хотел быть застигнутым врасплох.

– Не спешите, – предупредила я. – Они еще паркуются. Спущусь к ним через минутку.

– Спасибо, золотце, – высморкалась Тельма. Она выпрямилась, а затем спросила, что с Банти.

– У нее все просто замечательно, – выдала я заготовленный ответ. – Но ей нужно время, чтобы полностью поправиться.

– Ты ведь передашь ей привет от нас, правда? – спросила Тель, и я кивнула, чувствуя дурноту.

На станцию возвращались другие бригады, мужчины кричали, переговаривались. Вот-вот кто-нибудь из них должен был подняться наверх, попросив чаю.

– Пойду-ка я вниз, – сказала я в надежде, что это прозвучит бодро.

– Они тебе обрадуются, – сказала Джоан.

«Неужели? – подумала я. – Если бы они все знали правду!»

Но я улыбнулась девочкам в последний раз и спустилась вниз, к друзьям Уильяма.

Глава 22

Супруга Мечислава Вардынского

Как последняя трусиха, я пошла домой длинным путем, в обход, чтобы не видеться с мистером Боуном. Я была уверена, что он знал о случившемся, и хотя поступать так было подло, еще одного такого разговора я бы не выдержала, особенно потому, что он сам потерял сына. У всех людей в такие мгновения на лице застывала гримаса отчаяния, плохо спрятанная за вымученной улыбкой, и каждый не знал, что сказать, или, что еще хуже, не мог справиться с собственным горем.

Но понемногу я возвращалась к прежней жизни, и уже не в первый раз я вспоминала Чарльза и думала, о чем я могу ему рассказать. Мы не так давно знали друг друга, и несмотря на то, что я постоянно писала ему и он отвечал мне, прошло слишком мало времени. В письмах я упоминала лишь то, что могло его развеселить, а он говорил о том, что на фронте довольно скучно и вовсе не опасно, детально описывая какие-то повседневные мелочи своей жизни. Написал ли ему мистер Коллинз о бомбах, разорвавшихся в клубе? Пусть так, но я должна была рассказать ему обо всем сама.

Улицы постепенно полнились людьми, спешившими на работу. Я вжала голову в плечи, надеясь избежать случайных встреч и пытаясь придумать, о чем сейчас напишу Чарльзу. Буду краткой, никаких подробностей. Со мной все в порядке, Банти идет на поправку. Как всегда, я проходила мимо детской площадки, и сейчас остановилась, увидев, как двое детей играют в салки с собакой. Дети визжали от восторга, а маленький терьер заливался лаем. Увлеченные игрой, они не обращали внимания на холод, сырость и воронки от снарядов, вокруг которых бегали. Девочка подозвала песика, и он бросился к ней, виляя хвостом. Она взяла его на руки, слишком маленькая, чтобы держать его, как надо, крепко обнимала, пока он лизал ее лицо, а его задние лапки болтались в воздухе и перепачкали ей все пальтишко.

Опершись на ограду, я следила за их игрой. Вчера шел дождь, ограда еще была влажной, и мои перчатки быстро промокли, но я не двинулась с места. Я хотела так же носиться, играть, крича и смеясь, как ни в чем не бывало. И даже позволила себе помечтать, что Чарльз рядом со мной, держит меня за руку и говорит, что все будет хорошо. Пусть говорит, даже если это неправда. Он умел говорить убедительно, безо всякой самоуверенности, но так спокойно, что я чувствовала себя в безопасности и что любая беда была нипочем.

Я встряхнулась. Нечего было предаваться мечтаниям. Бог знает, что он подумает обо всем, когда вернется, и больше не будет смысла врать ему про меня и Банти. Узнав правду, он больше на меня и не взглянет.

Пока я стояла у ограды, утренний холод пробрался под пальто, и я замерзла. Скрестив на груди руки, я быстро зашагала прочь. Нужно было умыться и привести себя в порядок, а затем работать, не покладая рук, пока не представится шанс уйти из «Женского Дня».

Когда я вернулась в редакцию, все без исключения, хоть и незаслуженно, сочувствовали мне. Кэт уже ждала меня возле лифта на третьем этаже, крепко обняла меня, и рука об руку вдвоем мы прошагали два лестничных пролета, и она засыпала меня соболезнованиями.

На пути к нашему крохотному кабинету встретились миссис Махоуни и мистер Брэнд и сердечно меня приветствовали. Никто из них не был знаком с моими друзьями, но они узнали о трагедии со слов мистера Коллинза.

От обрушившегося на меня потока теплых слов мне стало не по себе, и, поблагодарив их, я заверила всех, что вполне пришла в себя и уже могу приступить к работе. Кэт поняла намек и затащила в кабинет. Не успев повесить пальто, к своему вящему удивлению в дверях я увидела миссис Бёрд. Величественная, в черном одеянии с перьями и такой же шляпе, она напоминала гигантскую ворону, направляющуюся на церковную службу.

– А, Эммелина, – буднично проговорила она, на этот раз сбавив громкость до приемлемой и впервые назвав меня по имени. – Хотела зайти и проведать вас.

Сжав губы, с мрачным видом она добавила:

– Слышала, у вас случилась большая беда. Да, в такое время добра не жди.

– Благодарю вас, миссис Бёрд, и спасибо, что дали мне неделю отпуска.

Я в самом деле была ей благодарна. Миссис Бёрд было совершенно несвойственно самой явиться в офис Кэт вместо того, чтобы кричать на весь коридор, и подобный поступок с ее стороны был удивительным проявлением доброты.

– Не за что, – бросила она, будто моя благодарность была неуместной. – Мистер Коллинз рассказал мне обо всем. Ужасно, просто ужасно, эти фрицы просто отродье рода людского. Вы молодец, что появились так скоро. Уже пришли в себя?

Я утвердительно кивнула. Непривычно было видеть ее такой. Взглянула на Кэтлин – та приросла к полу и смотрела на нее с тревогой.

– Благодарю вас, миссис Бёрд, – повторила я. – Я в полном порядке, уверяю вас.

– Тем лучше для вас, – ответила она с удовольствием и примесью облегчения, так как я держала себя в руках, обходясь безо всяких неприемлемых слез. – Займите себя делом, это полезнее всего.

Я подумала, не стоит ли сказать ей прямо сейчас, что я ухожу на полную занятость в пожарную часть и скоро уволюсь из редакции, но она меня опередила.

– Что ж, мистер Коллинз сказал мне, что у него для вас много работы. Как раз войдете в привычный режим.

Кажется, она уже вернулась к своему привычному режиму функционирования – режиму дорожного катка.

– Будете брать дополнительный день на неделе и две смены в понедельник, это уже решено. Кроме того, за вами остаются мои письма. У мисс Найтон и так дел по горло.

Я кивнула. Что ж, как раз лучше некуда. Взять еще пару смен на станции, и времени для того, чтобы о чем-то думать, вообще не останется. Буду только работать и спать.

– Должна предупредить вас, впрочем, – процедила миссис Бёрд, сделав мину, от которой легко могло скиснуть молоко, – что в последнее время к нам приходит всяческая Неприемлемая Корреспонденция. И это Весьма Неприятно.

Письма.

«Только не сейчас, пожалуйста, не сейчас», – думала я.

Миссис Бёрд негодовала:

– Неприятно и непристойно, мисс Лейк! Представить не могу, что на уме у наших читательниц, но в ваше отсутствие мисс Найтон пришлось избавиться от нескольких чрезвычайно непристойных писем, и это не считая последних двух дней.

Кэтлин кивала, и вид у нее был странный. Затаив дыхание, я ждала, что меня вот-вот настигнет кара.

– Надеюсь, что это не что иное, как временное недоразумение, но впредь прошу вас быть как можно осмотрительнее и сообщать мне обо всем подозрительном. Этому нужно положить конец.

– Конечно, это все мелочи, – ляпнула я, тут же прикусив язык – миссис Бёрд так не считала, и это могло разозлить ее еще больше. Но кажется, сегодня утром она меня щадила.

– Хмм, – угрожающе проворчала она и посмотрела в сторону Кэтлин. – Буду в зале заседаний, на совещании насчет пожарных ведер.

Совершенно сбив меня с толку, она удалилась прочь.

Едва с треском захлопнулась дверь на лестницу, мы с Кэтлин посмотрели друг на друга.

– Какая-то она сегодня неожиданно добрая, – пробормотала я.

– Миссис Бёрд на самом деле не зануда, – ответила Кэтлин. – Просто слишком…

– Самоуверенная, – сказали мы одновременно, и я впервые за много дней искренне улыбнулась. Не бог весть что, но я все же была рада вернуться сюда, где никто не знал ни Билла, ни Банти, и не нужно было сопереживать чужому горю.

Я села на край стола, спросила Кэтлин, на месте ли мистер Коллинз.

– Вот-вот должен подойти. Он очень за тебя переживает, Эмми. Что-то совсем притих, и это, честно говоря, невыносимо. – Она взглянула на дверь. – Уверена, он тебе очень обрадуется.

Не зная, что ответить на это, я надеялась, что он не станет делать глупостей. Чтобы сменить тему, я решила рискнуть, спросив у нее, что там за непристойные письма получила миссис Бёрд, в нелепой надежде, что это не вызовет у Кэт никаких подозрений.

– Так что, было что-то интересное среди того, что прислали? – спросила я, надеясь, что это просто будет новой темой разговора.

Кэтлин посмотрела на свои руки. Некоторые вещи все еще ужасно смущали ее, и я приготовилась к неожиданному ответу. От бессонной ночи и слез раскалывалась голова. Отодвинув все остальные мысли на задворки сознания, я надеялась, что Кэтлин ответит мне, и не станет закрываться.

Стоило отдать ей должное – она собралась с духом, убрав ниточку со свитера, и поморщилась.

– Было кое-что, но этого нам хватило, если ты понимаешь, о чем я. Пока тебя не было, у нас тут был полный аврал, и миссис Бёрд даже сама прочитала некоторые письма. Нам их пришло больше, чем обычно. – Кэт оглянулась, достала небольшую пачку писем. – Вот эти вчера принесли. Я эти еще не смотрела, но для нее пришло примерно столько же. Среди них было два с вопросами о беременности и одно про развод. Миссис Бёрд была очень недовольна.

Я постаралась ничем не выдать то, как рада. Кажется, ничего, что могло бы меня скомпрометировать, не случилось, и Кэт увела разговор от того, что было на прошлой неделе, или просто не хотела меня беспокоить.

– Миссис Бёрд говорила, что, если у нас такие читатели, стоит с пристрастием отнестись к тому, что мы публикуем, и еще что-то насчет ежовых рукавиц, я точно не помню.

Пожав плечами, я сделала вид, что мне это неинтересно, но это встревожило меня. Кэт продолжала перебирать письма.

– Было письмо от одной леди, где говорилось, что миссис Бёрд ей очень помогла. Я хотела отдать его ей вчера, чтобы она порадовалась, но она сказала, что у нее нет на это времени. Может, ты его прочитаешь, и немного повеселеешь? Хотя тебе оно вряд ли интересно. Просто ты всегда так переживаешь за наших читательниц, что я… А, неважно, я его выкину.

– Что ты, не надо, конечно, давай его сюда! – спохватилась я. Приятно, что Кэт так старалась мне помочь, и она действительно попала в точку насчет нашей аудитории.

Открыв нижний ящик стола, она достала из него письмо и передала мне. Я с благодарностью приняла его, добавив к стопке вчерашних писем, чтобы самой прочитать их, не вступая в дискуссию об их содержимом, и ушла в свой новый кабинет, вскрывать конверты и дожидаться мистера Коллинза.

Там до вынужденного отпуска я успела побыть совсем недолго – всего несколько часов, но уже полюбила его. Обстановка там напоминала о тех днях, когда «Женский День» был популярен и там кипела работа, и журналисты обменивались идеями, сигаретами и сэндвичами с ветчиной. Хотелось бы, чтобы после войны все это снова вернулось.

Я включила свет, открыла окно – затхлый воздух упорно противился переменам, и села за свой новый стол. Он стоял прямо у двери, чтобы мне было лучше слышно мистера Коллинза, и еще так я могла смотреть в окно, за которым виднелись крыши домов напротив.

Во-первых, надо было заняться тем письмом, что мне дала Кэт.

Дорогая миссис Бёрд,

Пишу вам, чтобы выразить благодарность за ваш совет, который вы напечатали в журнале в ответ на мое письмо.

Вы, должно быть, помните, что я – девушка, влюбленная в польского летчика, и моя мама против нашей с ним женитьбы.

У меня свело живот. Так вот что Кэт хотела показать миссис Бёрд. Что называется, пронесло. Я продолжала чтение, и теперь у меня внутри все перевернулось.

Так вот, миссис Бёрд, теперь я – Долли Вардынская, супруга мистера Мечислава Вардынского. Мы поженились!

Я, кажется, ойкнула от изумления, зажав рукой рот. Среди всего кошмара вокруг эти новости были просто чудесными.

Вот что еще написала Долли:

Я сотню раз перечитала ваш совет, и все очень хорошо обдумала, прямо как вы говорили. И я была в полной уверенности, что мне неважно, куда я с ним уеду после войны – в Европу, в Америку, да куда угодно. Пусть нам будет трудно, но мы будем вместе. Я еще раз тщательно подумала обо всем этом, и когда мы с мужем (как здорово писать такое!) все обсудили, он заверил меня, что у нас все будет хорошо.

Я очень боялась расстроить маму, но вы помогли мне решиться! Мама и папа, конечно, не в восторге, но я уверена, что в конце концов они меня поймут.

Миссис Бёрд, не знаю, как и благодарить вас за вашу доброту. Мой муж постоянно рискует, и никто из нас не знает, что может случиться, но теперь, когда я стала его женой, я – самая счастливая девушка на свете.

Искренне ваша,

Долли Вардынская,

Шотландия

У миссис Долли Вардынской, Влюбленной, все получилось. Сквозь мартовские облака пытался пробиться слабый, но настойчивый солнечный лучик. Я была взволнована донельзя, и радость омрачало лишь то, что никому нельзя было об этом сказать. Никому из редакции – точно, но как бы обрадовалась Банти, узнай она, что все так закончилось!

Так я грянулась оземь с седьмого неба.

Конечно, и Банти об этом не узнает. Как я вообще могла о таком подумать? Хуже, чем письмо незнакомки, у которой было все, чего лишилась Банти, не могло быть ничего. Я даже не говорила ей о том, что продолжаю тайком отвечать на письма – еще одно подтверждение того, что подруга из меня никудышная.

Забыв обо всем на свете от удивления и радости, я не заметила, как вошел мистер Коллинз, увидев его лишь тогда, когда он взял стул из-за соседнего стола, чтобы сесть рядом.

Он ничего не сказал, просто смотрел на меня, чуть склонив голову и скрестив руки на коленях. Он был моим начальником, братом моего возлюбленного, и тем, с кем я разделила самые ужасные минуты своей жизни. Мрачный, эксцентричный, смешной и мужественный мистер Коллинз. Он редко давал волю чувствам, но сейчас по его лицу я видела, что он не знает, с чего начать. Было бы совершенно неприлично, но намного легче, если бы я могла обнять его и выплакать все свои слезы. Но мир и без этого был достаточно безумен.

Наконец он взял меня за руку – весьма радикальный жест.

– Ты в порядке? – тихо спросил он. – Тебе не обязательно было выходить на работу сегодня.

Я кивнула и выдала свое стандартное «все хорошо». Он поднял брови, как обычно делал, когда чувствовал подвох. За все это время я твердо уяснила, что притворством его не обманешь.

– Скоро уволюсь, – пробурчала я. – Буду работать в пожарной части на полную ставку.

– Ясно, – кивнул он в ответ.

– Всю неделю думала и решила, что настало время быть более полезной. – Я не знала, как все ему объяснить. – Того, что я делаю, мало. Скоро все равно начнут призывать женщин. Поэтому я уволюсь.

Я приготовилась к ответной речи в стиле «не торопись, всегда успеешь».

– Я тебя понял, – проговорил мистер Коллинз. – Ты, конечно, права. Уже написала заявление?

Он взял у меня письмо Долли и начал читать. Остановить его я не успела.

– Ничего себе, – изумленно воскликнул он. – Генриетта помогла. Бывают же чудеса!

– Она такая, да, – быстро вмешалась я.

– Очень хорошо, – мистер Коллинз вернул мне письмо, повернулся и посмотрел в окно.

– День сегодня хороший. Весна на дворе.

Он говорил дальше, но смотрел не на меня, а все так же в окно:

– Приятно знать, что старый добрый «Женский День» хоть кому-то полезен. Жаль, конечно, что ты уходишь. У меня тут появилась пара идей, с которыми ты могла бы мне помочь. – Он повернулся ко мне, широко улыбаясь. – Не переживай, я же знаю, как ты нужна Банти.

Мистер Коллинз либо мог читать мысли, либо имел больше пяти чувств. Или что-то в этом роде. Я ужасно хотела уйти на службу, но если уж быть совсем откровенной, я не хотела расставаться с ним и Кэтлин вот так, сразу.

– Могу остаться, пока туда не устроюсь.

Он отрешенно покивал, глядя на одну из досок для объявлений.

– Разумно, иногда все эти бумажные дела делаются ужасно медленно. О, помню эту статью, – воскликнул он, вглядываясь в пожелтевший газетный лист на доске, будто тот был для него интереснее, чем мое скорое увольнение. – Один парнишка написал. Хорошая вышла статья.

Интересно, знало ли правительство, какого ценного сотрудника они могли бы приобрести? Мистер Коллинз мог выудить что угодно из кого угодно. Ему надо было шпионов допрашивать.

Я же раскололась легко.

– Миссис Бёрд говорила, что вам нужно с чем-то помочь? Не хочу притворяться, будто горю желанием, но…

– Учитывая сложившиеся обстоятельства, ты просто подарок судьбы. – Он снова смотрел мне прямо в глаза. – Теперь рассказывай, как там дела у Банти, а потом я объясню, что мне от тебя нужно.

Глава 23

С любовью, Эмми

Совершенно неожиданно у мистера Коллинза оказалось множество дел, требовавших моей помощи. Непохоже было, что они с миссис Бёрд сговорились, чтобы завалить меня работой, но ее и вправду было хоть отбавляй. Помимо обычной печати, он попросил меня подумать, какие истории могут понравиться молодым читательницам вроде меня и какие бы статьи я желала видеть, читая наш журнал. Однажды он и вовсе удивил меня, спросив:

– Сможешь написать эссе о работе в пожарной части, слов на пятьсот? Читателям будет интересно узнать о том, как там все устроено, из первых уст.

Я так и уставилась на него, но все же согласилась, и, прочтя написанное, он заключил, что для первой попытки это было весьма недурно. После этого он попросил меня помочь ему в сборе кое-какой информации: я писала в разные организации, и помогала ему с юмореской «Идеальная секретарша». Я была совсем не против такой работы, это было очень интересно и позволяло хоть немного ощутить, каково это – быть журналисткой. Но об этом я уже давно не мечтала. Все мои мечты остались в прошлом.

Теперь я надолго задерживалась в редакции, и брала столько дополнительных смен на станции, сколько мне разрешали, а дома занималась тем, что отвечала на вопросы читателей. Отныне я стала еще осторожнее – никаких больше писем, опубликованных в журнале, после того случая с Кэтлин, и я докладывала миссис Бёрд обо всех Неприемлемых Письмах, что мне попадались. Те приводили ее в ужас, но, по крайней мере, она была мной довольна.

Мне даже удалось уговорить миссис Махоуни из оформительского отдела выделить крупным, жирным шрифтом строчку «И пожалуйста, не забудьте указать ваш адрес и приложить конверт со штемпелем» в нашей колонке вопросов, чтобы она была как можно заметнее. Так я могла помогать всем, как прежде, поддерживать и ободрять их.

С тех пор, как я обещала Банти не делать этого, прошла целая вечность, и хоть мне и было не по себе, я не могла остановиться. Я твердо знала, что могу кому-то помочь, особенно совсем юным читательницам. Да и что мне было терять?

Все же, я надеялась, что Банти простит меня за это. После того, как взорвали ресторан, я на какое-то время перестала отвечать на письма, но каждый раз, когда я думала, что теперь точно хватит, приходило письмо, прочитав которое, нельзя было не проникнуться жалостью к той, что написала его. И ведь ответы на их вопросы так часто лежали на поверхности! Как можно было бросить их в беде?

Дорогая миссис Бёрд,

Мне пятнадцать, и я – настоящий изгой. Скажите, что можно сделать? Раньше я заикалась, но сейчас уже не так сильно, и я все время стесняюсь людей, не могу придумать, о чем можно с кем-то говорить, а они все думают, что я просто тупая. Я очень переживаю, так как чувствую, что впустую проходят лучшие дни моей жизни, но у меня совсем нет друзей, и мне очень одиноко.

Помогите, пожалуйста. Я вложила конверт со штемпелем.

Ваша

Стеснительная Девушка

Как ужасно, когда тебе всего пятнадцать, а ты одинока и никому не нужна! В пятнадцать лет у меня было столько друзей! Сейчас, конечно, я все испортила, но у стеснительной девушки был шанс все изменить. Больше она не будет одинокой. Конечно, я написала ей.

Дорогая Стеснительная Девушка,

Во-первых, вы победили свою икоту. Это дорогого стоит, и вы можете собой гордиться.

Во-вторых, не стоит переживать. Даже самые уверенные в себе люди иногда теряют дар речи. Почему бы вам не придумать один-два вопроса, которые можно задать собеседнику, если вам самой трудно на них отвечать? Вы увидите, как люди любят благодарных слушателей, и с вами будут охотно общаться! Или найдите такую же тихую и скромную девушку в своей школе или у себя на работе и попробуйте подружиться с ней.

Удачи вам, и не вешайте нос. У вас все получится!

Искренне ваша,

Миссис Г. Бёрд

Было нетрудно отвечать на подобные письма. На самом деле, молодежь волновали одни и те же вопросы: как знакомиться, как обратить на себя внимание, как общаться с мальчиками, что делать, если ты не вписываешься в компанию. Я отвечала им так, как сделала бы подруга, но в стиле миссис Бёрд, хоть и не так радикально.

Иногда я не имела ни малейшего представления о том, какой следует дать ответ, и тогда ничего не писала. Некоторые письма были настолько ужасными, что автору следовало бы обратиться не в женский журнал, а в полицию. Но я все равно старалась. Сидела в квартирке часами, среди кучи других журналов, служивших мне подспорьем, или болтала с Тельмой. Она очень помогала мне, сама того не зная.

Продолжая отвечать на читательские письма в надежде помочь им, каждый день я писала Банти, надеясь, что она прочтет хоть что-то.

Я словно жила отдельной жизнью – на бумаге, не в реальности, и эта жизнь нравилась мне куда больше настоящей. Можно было исправить ошибку, начать все с чистого листа. Иногда мне приходили ответы от читателей, но писем от Банти по-прежнему не было.

Я не переставала писать ей. О себе – ни слова, но о чем-то важном – да, например, о церемонии прощания с Биллом, хоть я и сидела в церкви, чувствуя, что меньше всего на свете заслужила быть здесь, но я знала, что когда-нибудь Банти захочет узнать, как красиво там было. Чаще, впрочем, я писала ей обо всяких мелочах, способных заинтересовать ее, и всегда упоминала, если кто-то справлялся о ее самочувствии или желал ей скорее выздороветь. По большей части, так и было. Все хотели знать, что с ней. Все желали ей только добра.

Среда, 12 марта 1941

Дорогая Банти,

Сегодня мы всей семьей вспоминали о тебе.

Мама звонила, сказала, что утром преподобный Уиффл провел службу специально для тебя и Билла. Мама украсила церковь цветами, нарциссами, в точности, как вы с ней хотели.

Она сказала, что цветы и служба получились просто прекрасными. Они будут там и в пятницу, для Билла.

Очень тебя люблю,

Эмми х

Среда, 19 марта 1941

Дорогая Банти,

Если ты прочитаешь это, я знаю, тебе будет очень нелегко, и я прошу – прости меня, если так. Может, ты когда-нибудь захочешь узнать, как прошла церемония прощания.

Бантс, ты можешь собой гордиться. В церкви было почти триста человек. Из Кардиффа приехал отец Билла и первым делом спросил о тебе.

Собралась вся деревня. Были многие из старых учителей Билла. Мистер Льюис прочел трогательную речь.

Пришли все, кто мог, с нашей станции на Чарлвуд-стрит, и ребята из других бригад тоже. Капитан Дэвис подготовил бесподобный панегирик. Он сказал, что Билл был самым лучшим из всех. Он отдал мне листы после церемонии, я вложила их в конверт.

Рой и Фред принесли альбом, в котором каждый написал, что хотел, для тебя и Билла. Я отправлю его посылкой вместе с твоей бабушкой, чтобы он не пропал на почте.

Мы спели «Клянусь тебе, моя страна», а затем хор пожарных исполнил «Иисусе, обещал я», как ты просила. Папа говорил, что, когда звучало «Не убоюсь я битвы, если ты со мной», он боялся, что рухнет крыша. Они пели гимн от всего сердца.

Остановлюсь на этом.

Я думаю о вас, постоянно.

Люблю тебя сильно,

Эмми х

Понедельник, 23 марта 1941

Дорогая Банти,

Бабушка сообщила мне, что ты чувствуешь себя лучше. Не представляешь, как мы все рады это слышать.

Тельма хотела отправить тебе мятных пирожных, так как Стэнли израсходовал на них месячный запас сахара. Попробовал одно и подумал, что при пересылке они могут помяться. Решил, что во избежание разочарований ему следует придержать их до твоего возвращения, хотя, если их никто вскоре не съест, они испортятся.

Я подумала, что это немножко тебя развеселит.

С любовью,

Эмми х

Вторник, 8 апреля 1941

Дорогая Банти,

Как ты себя чувствуешь? Не знаю, читаешь ли ты мои письма, но твержу себе, что читаешь, и получается, как будто мы с тобой разговариваем.

Сегодня Кэтлин спрашивала, как ты там. Я сказала, что прекрасно. Она просила меня отправить тебе эту шаль. У нее опять ангина, связала, пока лежала в постели. Это тебе, чтобы ты носила ее на прогулках. Она надеется, что тебе понравится.

Люблю тебя,

Эмми х

P.S. Я спросила у папы, он говорит, что ангина так не передается.

Понедельник, 21 апреля 1941

Милая Банти,

Бабушка сказала, что тебя скоро выписывают, это правда? Я так рада, я безумно рада!

В деревне все тебя очень ждут. В Лондоне без тебя будет очень пусто. Мы с тобой совсем не виделись, но я знала, что ты где-то рядом.

Мистер Коллинз спрашивал о тебе. Я сказала, что у тебя все хорошо.

Хорошей тебе поездки.

С любовью,

Эмми х

P. S. Думаю наведаться домой через неделю – у мамы день рождения, могу захватить что-нибудь из квартиры, если тебе нужно.

Я писала Банти каждый день. Ответа не было.

Глава 24

Дорогая миссис Бёрд, пожалуйста, помогите!

Я пыталась писать Банти о том, что могло бы ее развеселить, понравиться ей, хотя бы заставило улыбнуться. О том, как я живу, я почти ничего не говорила. Хорошие новости – и она подумает, что я веселюсь, пока она висит на блоках. Плохие – решит, что жалуюсь по пустякам.

Так я и лавировала, стараясь избегать крайностей.

Еще я писала Чарльзу, а в голове занозой сидела мысль о том, бросит ли он меня, когда наконец узнает всю правду. Я не могла решиться и рассказать ему об этом. Вместо этого приходилось писать о работе, которой было много, и о Банти, которая шла на поправку. Конечно, он ужасно сожалел о смерти Билла, и переживал за всех нас. Отвечал на каждое письмо, радуясь, что с Банти Все Хорошо и у него тоже Все Вполне Нормально. Мы общались на совершенно обыденные темы, так как он скучал по обычной жизни. Он всегда подписывал письма «Не сдавайся, дорогая. Твой Чарльз».

Но мне еще никогда не было так одиноко.

Каждый раз я отправляла письмо Банти в надежде, что она мне ответит. Каждый раз я держала крестики, опуская его в почтовый ящик – не помогало. Миссис Тэвисток сообщала все новости маме с папой, а те, в свою очередь, звонили мне. Каждый раз я слышала одно и то же: Прогресс Налицо, Видимое Улучшение, но Банти Ужасно Устала и доктора говорят, что ей следует Больше Отдыхать. Даже папа толком ничего не знал, так как миссис Тэвисток сама наняла сиделку и частного врача, который, по слухам, был Чрезвычайно Хорош.

Мне очень ее не хватало. Ее и Уильяма. Не того, с кем я ссорилась, а того, с кем была знакома с четырнадцати лет, с кем вместе выросла. Все еще не верилось, что его больше нет.

Банти уехала из Лондона, и шансы увидеть ее стали совсем призрачными, но я радовалась, что она теперь в деревне. С приходом весны гитлеровцы взялись за нас всерьез – Люфтваффе бомбили город не часто, но подолгу. Каждый раз казалось, что хуже уже не станет. До последнего никто не знал, будут ли бомбить Лондон, Бристоль, Сандерленд или Кардифф, и от осознания того, что люди гибли не в твоем городе, а где-то еще, было ничуть не легче. Неясно было, чего хотел добиться Гитлер, но даже Джоан, обладавшая истинно гладиаторской выдержкой, мрачно интересовалась, когда этому Проклятому Ублюдку все это надоест.

Прошло два месяца со дня трагедии, и я иногда ощущала себя машиной, которая с раздражающей размеренностью расходует энергию на каждое действие. Но поддаваться пораженческим настроениям я все же не собиралась, и по утрам, когда солнце светило ярче обычного, а весна торопила лето, я шагала по холлу Лонстон Паблишинг, улыбалась и махала секретарше, и от этого на душе становилось чуть теплей.

Я брала дополнительные смены в пожарной части или засиживалась в редакции допоздна, это занимало почти все мое время, и я была этим довольна. Тяжело было оставаться одной, но не хватало духу погулять с подругами или самой сходить в кино. Спала я все оставшееся от работы время, вернее, пыталась спать. В последнее время с этим было не очень.

Прислонившись к стенке лифта, я попыталась вздремнуть, пока он ехал на третий этаж. Два журналиста из «Ивнинг Кроникл» обсуждали какую-то сенсационную статью, избегая имен, и несколько месяцев назад я бы развесила уши в надежде услышать что-то исключительное. Но сейчас я закрыла глаза, желая, чтобы лифт застрял и я смогла поспать, усевшись на полу.

– Доброе утро, Кэт, – толкнув дверь в длинный темный коридор нашей редакции, я заглянула в ее каморку по пути в большой офис, где уже чувствовала себя, как дома. Кэт была хорошей подругой, и с ней всегда было приятно поболтать. Но сегодня ее рабочее место пустовало, и на вешалке не было пальто.

Вместо нее мне попалась Миссис Бёрд, сверкавшая глазами, как грозовая туча.

Звонила мама Кэтлин – ее дочь снова слегла с ангиной, и на этот раз речь шла об операции. По мнению миссис Бёрд, это было очередным проявлением слабости, и она явно была не в духе.

– В детстве надо было удалять, – буркнула она, на этот раз предпочитая обходиться без сочувствия. – Мисс Лейк, сегодня вы замените ее. Мистер Коллинз как-нибудь перебьется без вас.

С этими словами она указала мне на место Кэтлин, дав целую кучу распоряжений, а затем отправила на север Лондона с поручением, включавшим кучу умных слов и посылку, от которой здорово несло удобрениями.

За этот день я еще больше стала уважать Кэтлин. Отсутствуя в редакции большую часть рабочего времени, миссис Бёрд умудрялась заваливать остальных работой. Мне пришлось нелегко – то, с чем Кэтлин управилась бы за десять минут, заняло у меня несколько часов. Просто она знала, где что лежит, держала все нужные номера телефонов и адреса у себя в голове и вообще могла справиться с чем угодно.

К концу Недели Без Кэт все без исключения ждали, когда же она вернется. Я изо всех сил старалась понять, в чем заключался смысл громогласных инструкций из-за двери миссис Бёрд, и мне редко это удавалось. Мистеру Коллинзу приходилось самому делать все правки, и миссис Ньютон из отдела рекламы теперь заглядывала чаще. Миссис Бёрд постоянно негодовала и жаловалась, что все не так. Спорить с ней никто не собирался.

Все это отнимало у меня время для ответов на письма, и поэтому в первый же день следующей недели я пришла как можно раньше.

В редакции не было ни души, и я полезла в ящик за письмами, начав с поклонницы мистера Коллинза, а именно его киноколонки, просившей отослать ей фото с подписью на память. Меня это позабавило, и я уже предвкушала, как он поменяется в лице, прочитав это. Надеюсь, удар его не хватит.

Дальше меня ждало письмо в нашу колонку, писала дама сорока пяти лет, проигрывавшая в битве с двойным подбородком. Такие опусы миссис Бёрд обожала, и мне было жаль миссис Двойной Подбородок, на которую обрушится поток грозных увещеваний.

Следующее оказалось весьма странным. Напечатанное на машинке, без конверта и обратного адреса, оно было подписано «Л».

Я принялась за чтение.

Дорогая миссис Бёрд,

Пожалуйста, помогите.

Стыжусь вам писать, но мне больше ничего не остается. Я подвела всех, кто мне дорог. В этом году меня покалечило во время очередного налета, а сейчас, кажется, у меня нервы совсем расшалились. Едва я слышу звук летящего самолета или любой громкий звук, как схожу с ума от страха. Я больше не могу выходить из дома или гулять, и мне кажется, что к привычной жизни я уже никогда не вернусь.

Мне уже доводилось читать такое. Многие проходили через это, терзаясь не только от пережитого ужаса, но и того, что больше не могут выполнять свой долг.

Конечно, не стоило так казнить себя. Нельзя просто так взять и сделать вид, что с тобой ничего не случилось. Сейчас я как никто другой понимала этих людей. Даже до той ночи я всегда сочувствовала тем, кто боялся взрывов, громких хлопков или просто темноты и незнакомых мест, ответив некоторым из них и попросив миссис Бёрд напечатать одно из писем с ответом в журнале, на что та ответила категоричным отказом.

– Бесхребетность, мисс Лейк. Вот главная проблема этих женщин. Все эти причитания не помогут выиграть войну. Нужен стержень внутри и желание продолжать борьбу.

Таков был классический ответ миссис Бёрд, считавшей подобные чувства проявлением слабости, недостойной и неприемлемой. От всех она требовала одного – беспощадной твердости и дисциплины. Неудивительно, что люди приходили в ужас от подобных советов.

Я считала, что вполне естественно бояться падающей тебе на голову бомбы – никто в своем уме не стал бы бахвалиться в такую минуту, и это не делало его ни слабаком, ни трусом.

Я закусила губу. Может быть, я не слишком-то объективна?

Нет.

Ничуть нет. У этой девушки, как и у всех остальных, есть право на страх. Я была уверена в том, что им нужна поддержка, а не лекция о бесхребетности.

Я снова взялась за письмо.

Обещаю, что не стану обузой. Выйду на работу, как только разрешит врач, и я смогу более-менее уверенно двигаться. Но теперь я чувствую себя ужасной трусихой, и мне от этого еще хуже.

Недавно погиб мой жених. Не думаю, что смогу полюбить кого-то другого.

Я напряженно вглядывалась в строчки.

Не хочу ни с кем говорить, даже с лучшими друзьями.

Кажется, меня осенило.

Взглянув на подпись, я не смогла узнать почерк. Но судя по всему остальному…

Могла ли Банти написать его?

Мне ужасно не хватает его, я не могу описать, насколько сильно, но я знаю, что есть и те, кому приходится гораздо тяжелее, чем мне, и стоило бы взять себя в руки. Сотни девушек моего возраста работают для фронта, а ведь у каждой семья, и никто не жалуется, а мне так стыдно – я до смерти боюсь самолетов и сирен.

Вы, наверное, считаете меня размазней, но я просто боюсь, что опять случится нечто подобное. Вы писали о том, что каждый должен вносить свой вклад в борьбу с врагом. А что остается мне – жалкой в своей беспомощности и одинокой?

Искренне ваша,

Л.

Положив письмо на стол, откинувшись на спинку стула, я оглядела офис, как будто ответ на вопрос крылся где-то здесь, что было невозможно. Вся эта история с письмом была невозможной.

Я одернула себя, еще раз взглянув на конверт. На штемпеле стояло «Уэст-Уиттеринг», а от Банти это было слишком далеко, и я точно знала, что знакомых там у нее нет. И все же…

На долю секунды допустить, что письмо от нее. Глупо, конечно, да и что, если так? Ничего не менялось. Что, если Банти думает о том же? Что, если ей так же плохо, и она не может найти в себе силы, чтобы просто поговорить со мной?

Нужно написать ей. Рассказать об этом письме. Может быть, так ей будет проще принять решение. Может, это что-то изменит.

Дорогая Банти,

Нам написала девушка, не находящая себе места от страха. Все вокруг пугает ее, и она не может никому об этом сказать, стыдясь этого.

И я подумала, что это ты…

Да уж, именно такое письмо хочется получить после того, как тебя чуть не раздавило, и погиб твой жених, причем из-за той, что сейчас напоминает тебе, как ты страдаешь и как стыдишься этого.

Придумай что-нибудь получше, Лейк.

Отбросив все мысли о подруге, я перечитала письмо еще раз. Какая разница, кто его прислал, Банти или нет? Все равно оно невероятно грустное.

Девушка, потерявшая все самое дорогое, но пытающаяся найти в себе силы для того, чтобы жить дальше и продолжать бороться.

Я не просто соболезновала ей или переживала. Я ей гордилась. Гордилась тем, что она открыто говорила о своих страхах. И таких девушек было много.

В конце концов, кто из всех нас может сказать, что никогда так себя не чувствовал? Тайком от всех, замкнувшись в себе, чтобы никого не беспокоить.

Я вспомнила, как Уильям и ребята спасали детей на Монмут-стрит, пока я стояла на тротуаре, до смерти перепуганная, беспомощная, боялась, что кого-то из них, а может быть, всех разом завалит и они умрут. Когда мы с Роем бежали по Пиккадилли, я тоже боялась – того, что ждало меня в «Кафе де Пари». Боялась каждый раз, заслышав телефонный звонок, слишком ранний или слишком поздний – от таких добрых вестей не жди.

Но никогда никому не рассказывала об этом. Никто не рассказывал. Газеты, радио, журналы – все, как один, трубили про решимость и боевой дух. На их страницах кипели битвы, чествовали победителей. Советовали держать планку, содержать дома в чистоте и порядке, пока не вернутся мужья, так как за это они и сражались – чтобы было, куда возвращаться. Следить за собой, за прической, быть опрятной, чтобы Гитлеру стало ясно, что нас нельзя сломить. И после полугода непрерывных бомбежек читательницам советовали приберечь для свидания красивые кофточки и красную помаду!

Но как часто мы поощряли их усилия? Когда в последний раз со страниц звучали слова благодарности? Когда кто-нибудь скажет, что на самом деле мы из плоти и крови, а не железа?

Я знала, как тяжело сейчас этой девушке и как ей нужны друзья. Достав чистый лист из верхнего ящика стола, я скормила его машинке.

Дорогая Л.

Большое спасибо, что написали мне. Как жаль, что вам довелось пережить такое. Все в нашей редакции надеются, что вы как можно скорее выздоровеете, и соболезнуют вам в связи с потерей любимого.

Слова подбирались сами – так могла бы утешать ее старшая сестра, кто-то, кому можно верить, кто поймет тебя и подставит плечо, когда тебе так нужна помощь.

Быть может, вас это удивит, но я благодарна вам за ваше письмо. Это очень смелый поступок. Я буду с вами откровенна, и попрошу прислушаться к моему совету. Не стоит стыдиться своего страха, не стоит бояться, что вы кого-то подвели. Гордитесь собой, так как вы еще способны бороться, даже если кажется, что все потеряно.

Вас тяжело ранило, вы лишились того, кого любили больше всего на свете. Не думайте, что ваш страх и ваша боль – проявление трусости и слабости. Уверена, что все, кто читает нас, поддержат меня и скажут, что им тоже знакомы эти чувства.

Мы изо всех сил стараемся делать все возможное ради того, чтобы победить, и победа будет за нами именно благодаря таким девушкам, как вы! Ваши переживания означают лишь то, что вы – человек, и способны чувствовать. Каждый, потеряв близкого ощущал бы то же, что и вы.

И пока мы сражаемся ради людей, ради человечности, никаким людоедам никогда нас не одолеть.

Я дважды подчеркнула «никогда», чуть помедлила. Я говорила правду и хотела, чтобы она поняла меня. Мои пальцы вновь застучали по клавишам, так быстро, что старая машинка едва справлялась с потоком слов.

Во всем мире женщины тоже сражаются на невидимом фронте – ради тех, кого любят в эти тяжкие времена. Гитлер победит, если мы забудем об них, забудем обо всех и обо всем, променяв любовь на его бесчеловечные идеи.

Это и есть настоящий нацизм. А Гитлер – обманщик и болван.

День, когда мы перестанем любить, перестанем быть людьми, станет нашим последним днем. Не стоит стесняться своих слез. Может быть, вы еще сами не осознали этого, но вы изо всех сил стараетесь не сдаваться. Поговорите обо всем этом с друзьями, поделитесь своими чувствами, и они обязательно поддержат вас. Так и должны поступать настоящие патриоты.

Пора было приступать к заключительной части, но меня терзали сомнения. Какой совет я могла ей дать?

Боюсь, что ответить на вопрос, сможете ли вы полюбить кого-то другого, непросто. Должно пройти время. Не нужно забывать о старой любви, и не стоит сразу пускаться на поиски новой. Если бы все можно было решить одним лишь взмахом волшебной палочки! К сожалению, у меня ее нет. Но я хочу, чтобы вы знали – вы не одиноки. Все читатели, все сотрудники нашего журнала – ваши друзья, и мы обязательно вам поможем.

«Женский День» считает, что ваша смелость и честность – достойные образцы для подражания. Знайте – мы вами гордимся.

Я прекратила печатать. Обычно я подписывалась «Ваша Генриетта Бёрд», но обратного адреса не было.

Нажав на рычаг освободителя, я вынула лист из машинки, бросив его на стол рядом с пимьмом Л. и уронила голову на руки, запустив пальцы в волосы.

Миссис Бёрд ни за что не согласится напечатать такое, и даже если я отброшу здравый смысл и попытаюсь тайком провести его в номер, письмо слишком длинное и будет бросаться в глаза. Оно займет почти всю колонку. Ничего не попишешь – придется выбросить и письмо, и мой ответ в корзину для бумаг.

В окно ворвался ветер, и листы бумаги на столе затрепетали. Я прикрыла их рукой, чтобы они не разлетелись по комнате. Так не пойдет. Эта девушка писала нам не для того, чтобы ее игнорировали. Другие тоже не заслуживали этого. И Банти тоже.

Я поднялась из-за стола, затворила окно. Прошлась по кабинету. Туда, обратно. Вот-вот явится миссис Бёрд, выкрикивая распоряжения, и затем покинет офис ради одного из очередных Добрых Дел, свалив всю работу на нас. Как же нам не хватало Кэтлин! За те несколько дней, что она болела, проблем было больше, чем за все время, что я здесь работала.

У кого вообще сейчас было время, чтобы проверять, что там, в разделе «Генриетта Поможет»? Кэтлин на больничном. Никто не заметит, если колонка будет выглядеть несколько иначе, чем обычно.

Нельзя бросать эту девушку в беде. Кем бы она ни была, я сделаю для нее все. Как для своей лучшей подруги.

Безумная затея.

Но до сих пор никто так и не заметил подвоха с письмами.

Просто безумная.

Да и что вообще случится? Я и так скоро уволюсь.

Кажется, я сошла с ума.

Сердце бешено стучало в груди, когда я вложила письмо и свой ответ в большой конверт, подписав «Для миссис Махоуни, в оформительский отдел. Разместить на первой странице».

Совсем спятила.

Знакомый гулкий голос прогудел, кажется, из коридора:

– МИСС ЛЕЙК? ЕСТЬ ЗДЕСЬ КТО-НИБУДЬ?

Словно сирену включили в пустом зале.

– Уже иду, миссис Бёрд, – я приготовилась к очередной порции ее воплей.

– КРИЧАТЬ СОВСЕМ НЕ ОБЯЗАТЕЛЬНО, – крикнула она.

Положив конверт, предназначавшийся миссис Махоуни, в лоток внутренней почты и убеждая себя, что все пройдет, как по маслу, я поспешила на зов сирены.

Глава 25

Я – Эйлин Тредмур

Папка отправилась к миссис Махоуни, а затем в типографию. Если я и сожалела об этом – а я думала об этом каждую ночь, то было уже слишком поздно. Письмо попадет в журнал. Я пыталась отвлечься от этой мысли, как могла, к тому же, спустя две недели и один день своего отсутствия в редакции можно было развешивать флаги – вернулась Кэтлин.

Я как раз несла в ее каморку канцелярские принадлежности, когда ее улыбающееся личико появилось в дверях общего коридора. Она взмахнула руками, будто танцевала джаз, и прошептала «Привет». Ее горло все еще болело, но она вновь была с нами.

Я давно так не радовалась.

– Кэт, как я рада тебя видеть! – я заключила ее в объятия. Наконец-то вернулась моя подруга, и ее работа, которую взвалила на меня миссис Бёрд, была совершенно ни при чем. Мне так ее не хватало! Редакция прямо-таки осиротела без нее.

– Пока ты болела, миссис Бёрд была все равно что злющий медведь, – сообщила я ей. – Но она поминала тебя добрым словом.

Это был комплимент, но Кэтлин перепугалась.

– Да не переживай, все хорошо, – успокоила я подругу. – Она говорила, что ты соображаешь, что к чему, и получше всех нас, вместе взятых.

– Ничего себе, – прохрипела Кэтлин. Услышать подобное от начальницы для нее было сродни чуду.

– Думаю, без тебя она соскучилась, – улыбнулась я, зная, что миссис Бёрд скорее бросится под автобус, чем признается в этом.

Кэтлин была неимоверно довольна собой, и вполне заслуженно.

За все время ее отсутствия я дважды спрашивала капитана Дэвиса, есть ли какие-то новости о моем переводе на полную занятость. Их не было, и это пугало меня.

Несколько раз я навещала Кэтлин во время болезни, но видеть ее здесь, на работе – совсем другое дело, и настроение мое сегодня было лучше, чем когда-либо за последние несколько недель.

Мы с ней болтали в коридоре. Вчера миссис Бёрд отослала меня с очередным Важным Поручением, заключавшимся в том, что в «Фортнум и Мейсон» я должна была разыскать масло в жестяной упаковке. Военной корреспонденткой здесь и не пахло, и я всячески приукрасила свои похождения, чтобы позабавить Кэт, и она подумала, что у меня все хорошо.

Я как раз дошла до сценки, в которой одновременно играла роль двух клерков, мужчины с попугаем и свою собственную, когда неожиданно вовремя пришел мистер Коллинз, и Кэт настояла на том, чтобы я пересказала все с самого начала. Я с усердием принялась за дело, и в редакции впервые за долгое время раздавался искренний громкий смех.

Ни Кэтлин, ни мистер Коллинз еще не успели переодеться. Размахивая новеньким сшивателем для пущего эффекта, я подбиралась к развязке.

– И он отвечает: «Я так не считаю, а ты, Морин?» – закончила я с блеском, и мои коллеги снова расхохотались.

Как раз когда вошла миссис Бёрд.

Едва увидев ее, я поняла – быть беде. Очень большой беде.

Она молча скользила по коридору, будто на колесиках, бесшумно, без привычного шелеста и шуршания, в гробовой тишине. Лицо ее было словно из камня, но не суровым, как обычно, а ядовито-зловещим. Я отвела взгляд, едва увидела ее глаза.

Кэт и мистер Коллинз стояли к ней спиной, но увидев, что я перестала улыбаться, обернулись, давая ей пройти. Она не обратила на них ни малейшего внимания – ее взгляд был прикован ко мне.

Мистер Коллинз прищурился и поочередно посмотрел сперва на меня, затем на нее.

– Доброе утро, миссис Бёрд, – вежливо поздоровался он.

Ответа не последовало.

– Доброе утро, миссис Бёрд, – эхом отозвались мы с Кэт.

Миссис Бёрд не сводила с меня глаз, полных холодной ярости. Мы не сдвинулись с места. Меня словно пригвоздили к полу, Кэт застыла от ужаса, а мистер Коллинз ждал, чем все закончится.

Миссис Бёрд, не опуская взгляда, извлекла из своей бездонной черной сумки лист бумаги.

– Перед вами письмо, – зловещим голосом процедила она.

В минуты гнева от ее воплей закладывало уши, но сейчас все было намного хуже. Обычно можно было переждать бурю, когда она была не в себе, и я всегда знала, что спустя какое-то время мы обязательно посмеемся над ней вместе с Кэтлин или Банти.

Но сегодня все было иначе. Случилось что-то ужасное. Лицо ее было белым, как мел, а сама она была словно снаряд с горящим запалом.

– Перед вами письмо, которое я получила, – стиснув зубы, продолжала она. – Ввиду того, что моей помощницы не было на месте, я была вынуждена вскрыть его сама. Мисс Лейк, не желаете ли вы узнать, о чем оно?

Кажется, я кивнула в ответ.

Сверкая глазами, она передала листок мистеру Коллинзу.

– Мистер Коллинз, будьте так любезны.

Тот молча принял письмо из ее рук. Я надеялась, что он скажет хоть что-нибудь, чтобы разрядить обстановку – ему всегда это удавалось, но сейчас он беспрекословно подчинился и принялся читать вслух.

– Дорогая миссис Бёрд, я – Эйлин Тредмур, мать супруги Мечислава Вардынского, состоявшей с вами в переписке.

Мистер Коллинз посмотрел на миссис Бёрд, перевел взгляд на меня. Я побледнела так сильно, что едва удержалась от того, чтобы не свалиться в обморок. Услышав знакомое имя, я поняла, что все кончено.

– Читайте дальше, мистер Коллинз, – с ужасающим спокойствием проговорила миссис Бёрд.

Мистер Коллинз, как следует откашлявшись, продолжал:

– Миссис Долли Вардынская – моя дочь. Ее настоящая фамилия – Тредмур, и ей всего семнадцать лет. Еще месяц назад она жила в родительском доме в Аксбридже.

Я попыталась сглотнуть, но у меня пересохло во рту. Семнадцать лет, даже в военное время – слишком нежный возраст для замужества. Я не думала, что Долли совсем еще девочка. Ей требовалось согласие родителей, чтобы выйти замуж.

Я очень боялась расстроить маму, но вы помогли мне решиться!

Я думала, что ей удалось уговорить родителей.

– Вам следует знать, – продолжал мистер Коллинз, – что месяц назад моя дочь сбежала в Шотландию с молодым человеком, которому двадцать один год. Она уверена, что любит его. Она покинула наш дом вопреки нашей воле, без нашего согласия и, как выяснилось, с вашего одобрения.

Остановившись, он пригладил волосы и посмотрел на миссис Бёрд.

– Прошу прощения, миссис Бёрд, но не совсем понимаю, в чем здесь дело.

Миссис Бёрд наконец отвела глаза и прошипела, улыбнувшись краешком рта:

– Сейчас поймете, мистер Коллинз. Наша мисс Лейк затеяла интересную игру.

Мое сердце давно ушло в пятки, но голова все еще работала. Как миссис Бёрд вообще догадалась, что это сделала я? Что мне сказать в свою защиту?

– Я…

– Подделала мою подпись черно-синими чернилами, – еле сдерживаясь, отчеканила миссис Бёрд. – Я НИКОГДА не пишу черно-синими чернилами. Кроме того, вы единственная, кто имеет доступ к моей корреспонденции.

Она угрожающе подалась вперед.

– В самом деле, мисс Лейк, не нужно быть Агатой Кристи, чтобы это понять. Или вы станете утверждать, что вы ни при чем?

Конечно, я не собиралась ничего отрицать. Я не собиралась врать – это было бы чистым безумием. Нужно было признать свою вину.

– Простите меня, – еле слышно выговорила я. – Это моя вина. Я думала, что смогу помочь.

Если я считала, что чистосердечное раскаяние облегчит мою вину, то глубоко заблуждалась.

Мистер Коллинз и Кэтлин таращились на меня, разинув рты. Кэтлин парализовал ужас, а на лице мистера Коллинза недоверие мешалось с отвращением.

– Пожалуйста, миссис Бёрд, простите меня. Я не хотела выдавать себя за вас.

Каждое слово давалось мне с трудом и звучало фальшиво. Как может кто-то написать письмо, подделав чужую подпись, отправить адресату и утверждать, что не хотел этого?

Я так привыкла к этому, что подписывалась «Генриетта Бёрд» без единой задней мысли. Да, я писала от ее имени, но чувства и мысли были моими, и для меня это было в порядке вещей. Миссис Бёрд даже не читала журнал, и я лишь делала то, что должна была делать она. Помогала читателям.

Но теперь, когда я попалась, все это звучало просто абсурдно.

Я все еще сжимала в руках сшиватель, которым так усердно размахивала каких-то пять минут назад, пока над моим рассказом смеялись Кэтлин и мистер Коллинз. Мои руки были мокрыми от пота, и я едва могла удержать его. Я всегда пыталась представить, что случится, когда меня поймают, но видеть лица моих друзей сейчас было просто невыносимо. Они не считали мою затею ни благоразумной, ни человечной. Они смотрели на меня с ужасом, и это было выше моих сил.

Но Кэтлин, верная Кэтлин, готовая на все ради своей подруги, вдруг заступилась за меня.

– Может быть, миссис Бёрд, это просто нелепая ошибка? – прошептала она. – Уверена, что Эммелина не хотела, чтобы…

Я не могла потопить еще и Кэтлин. Оправдываться было бесполезно, и меня ждало неминуемое увольнение. Нельзя, чтобы она страдала из-за меня. И потом, я же все равно собиралась сменить профессию и строила какие-никакие планы на будущее.

– Не надо, Кэтлин, – я загородила ее собой. – Спасибо, но не стоит вмешиваться. Это моя вина, и только моя, и я очень сожалею о случившемся, миссис Бёрд. Я пойду собирать вещи.

Я направилась в сторону кабинета за пальто и шляпкой, гадая, вызовет ли она охрану или собственноручно вышвырнет меня на улицу.

Но она не собиралась делать ничего подобного.

– И КУДА же вы собрались? – заорала она. Ее терпение наконец лопнуло. – Уж не думаете ли вы, что просто так уйдете отсюда? Вы что, в самом деле сошли с ума?

Ее лицо стало багрово-лиловым.

– Сколько? – шипела она. – Сколько таких писем вы отправили?

Кэтлин в отчаянии смотрела мне в глаза в надежде, что я скажу «Всего одно».

– Точно не знаю, – ответила я, и это было истинной правдой. Я попробовала сосчитать их все, и цифра выходила весьма внушительная. – Думаю, что-то около… тридцати? Может быть, и больше.

Я покраснела, как рак, но не со стыда, а оттого, что я на самом деле не знала, сколько писем отправила. Должно быть, целый вагон.

И это не считая тех, что попали на страницы журнала. Страшно было подумать, что сделает миссис Бёрд, если узнает.

– Тридцать? – ахнула Кэтлин, чьи глаза сейчас напоминали две огромные супницы. Даже миссис Бёрд опешила.

– Господи Иисусе, Эмми… – пробормотал мистер Коллинз, а миссис Бёрд метнула в него испепеляющий взгляд.

Я не осмеливалась на него смотреть. Он весь ссутулился, ожесточенно потер глаза, свесив голову, и теперь смотрел исключительно в пол.

Стоило признать, что даже тридцать – довольно много. Ошибкой это быть никак не может. Здесь попахивало чем-то вроде промышленной диверсии, что, в общем-то, было недалеко от истины.

Миссис Бёрд понемногу приходила в себя.

– Ясно. И все они были подписаны моим именем?

Я обреченно кивнула. Хотела добавить, что всем этим людям я, то есть мы, наша редакция, помогли. Что многие присылали нам слова благодарности и были письма с действительно важными вопросами, которые оказывались на наших страницах. И что бы там ни думала ее мать, Долли Вардынская вышла замуж за любимого мужчину и была счастлива с ним.

Но я ничего не сказала. Я стояла в холодном свете коридора редакции журнала «Женский День», и вина моя была в том, что его читатели получали мои письма, подписанные чужим именем.

– Мисс Лейк, – продолжала миссис Бёрд. Понимаете ли вы, насколько это серьезно? Я даже не знаю, с чего начать! Мошенничество, клевета, распространение порочащих сведений… В полиции к этому отнесутся с должным вниманием.

– В полиции? – пискнула я.

– Разумеется.

Миссис Бёрд с убийственным видом кивнула, но тут вмешался мистер Коллинз:

– Пожалуйста, давайте не будем принимать поспешных решений. Я предлагаю всем присутствующим успокоиться.

Теперь миссис Бёрд была готова обрушить свой гнев на него.

– Генриетта… Миссис Бёрд, прошу вас.

Он пытался подобрать нужные слова.

– Мисс Лейк поступила чрезвычайно глупо. – Он посмотрел на меня с яростью, не уступавшей миссис Бёрд. – В то же время я уверен, что можно разобраться с этим непростым делом, не вовлекая в него полицию.

Он лихорадочно пытался найти нужный повод.

– В конце концов, поднимется ненужная шумиха, и подобного рода… эээ… скандал может нанести еще больший ущерб репутации Лонстон-Пресс.

До столь весомого аргумента я бы никогда не додумалась и хотела броситься ему на шею, рассыпаясь в благодарностях. Но он был разозлен не меньше, чем миссис Бёрд.

– Я уверен в том, что конфликт может разрешиться, не покидая стен Лонстон-Пресс, – заключил он.

– Я уже поставила в известность лорда Овербрука, – отрезала миссис Бёрд.

Внутри у меня все сжалось. Лорд Овербрук был председателем издательского совета и владельцем компании. Кроме того, он был давним другом миссис Бёрд.

Все было против меня, но мистер Коллинз не собирался сдаваться.

– И правильно сделали, – согласился он, вложив в свои слова все возможное уважение, очарование и участие. – Окончательное слово должно остаться за лордом Овербруком. Разумеется, при вашем активном участии.

Миссис Бёрд, сжав губы, задумалась, и казалось, это длилось бесконечно. Она была вне себя от ярости и в шаге от того, чтобы вызвать полицию. Но в первую очередь она была бесконечно предана издательству и семье Овербрук.

– Посмотрим, – хмыкнула она.

Затем выпрямилась, возвышаясь надо мной, и презрительно, будто каждое слово в мой адрес было для нее унизительной тратой времени, проговорила:

– Вы опозорили меня, мой журнал, ваших работодателей и коллег, которые, к несчастью, видели в вас друга. Если вам повезет, в чем я совершенно не уверена, и я не стану выдвигать никаких обвинений, не думайте, что вам удастся выйти сухой из воды и геройствовать на войне. Мисс Лейк, запомните: теперь вам закрыт путь на какую бы то ни было службу. Забудьте о своей пожарной части. Я позабочусь о том, чтобы этот инцидент стал концом вашей карьеры и всех ваших будущих начинаний. Вы немедленно освобождаете занимаемую должность без каких-либо выплат. Мистер Коллинз, проследуйте в зал совещаний.

Развернувшись на каблуках, она удалилась.

Воцарилась зловещая тишина. Кэт готова была провалиться сквозь землю, а мистер Коллинз, казалось, боролся с искушением что-то сказать.

Миссис Бёрд была права. Я подвела своих друзей.

Я не могла смотреть им в лицо.

– Кэт, мистер Коллинз, простите меня, пожалуйста, мне так жаль, я просто хотела помочь, я не думала, что все так…

Мистер Коллинз предупредительно поднял руку.

– Боже милосердный, Эмми, – взглянул он на меня наконец. – Что же ты натворила?

Кэтлин совершенно растерялась. Если уж мистер Коллинз отчаялся, то на что оставалось надеяться?

Я все еще надеялась вымолить у них прощение, но мистер Коллинз оборвал меня:

– Молчи, знать ничего не желаю. Просто жди, пока я не вернусь. И постарайся не напакостить в мое отсутствие.

И ушел.

Кэт и я какое-то мгновение просто стояли молча. Не знаю, о чем она сейчас думала, но я пыталась придумать хоть что-то в свое оправдание, сказать ей, что хотела, как лучше. Мне было очень важно ее мнение. Я очень дорожила ей.

Наконец Кэт нарушила молчание, заговорив первой. Она тщательно взвешивала каждое слово, и это давалось ей непросто.

– Все будет хорошо, – медленно сказала она, – мистер Коллинз все уладит. Все будет хорошо.

Дорогая моя Кэтлин. Добрая, милая Кэтлин всегда видела во всем только хорошее.

– Это вряд ли, Кэт, на этот раз мне точно конец.

Вдруг двери редакции распахнулись, и я подскочила, как ужаленная, ожидая возвращения миссис Бёрд, собиравшейся обратиться в полицию. Но, к моему невероятному облегчению, это оказался Кларенс с пачкой внутренней почты.

– Доброе утро, – неуверенно выговорил он, чувствуя, что что-то не так. – Вот, принес вам ваши копии, как обычно. – Он смотрел на нас, ужасно нервничая.

– Спасибо, Кларенс, – ответила Кэт, и тот впервые не покраснел, не поддался панике. Просто сунул мне пачку газет, как неразорвавшуюся бомбу, и пулей вылетел из редакции.

– Что ж, – храбрилась Кэт, пытаясь улыбаться. – Хоть будет что почитать, пока тут ждем.

Я тоже улыбнулась ей в ответ, и мы пошли в ее каморку.

– Кэт, можно я все тебе объясню? – спросила я.

– Конечно, мне вообще-то говорить врачи не велят.

Она сняла шляпку, затем пальто, повесив их на вешалку в углу.

Я положила пакет на ее стол. Как всегда, сигнальные копии были обернуты в необрезанный газетный лист. Прямо на меня смотрел заголовок колонки: «Генриетта Поможет».

И там красовалось следующее:

Дорогая миссис Бёрд,

Пожалуйста, помогите.

Стыжусь вам писать, но мне больше ничего не остается. Я подвела всех, кто мне дорог…

Глава 26

Литтл-Уитфилд, 1305

Когда из зала заседаний вернулся мистер Коллинз, я показала ему письмо Л., ожидая его праведного гнева. Но он после секундной заминки просто обреченно махнул рукой, что было еще хуже. Пробормотав «Боже мой» (дважды), он немного помолчал, прежде чем снова заговорить.

– Эмми, я сожалею, но… Не знаю даже, что я смогу со всем этим сделать.

И отправил меня домой.

Я тоже не знала, что мне делать.

До квартиры я шла, как в тумане, гораздо дольше обычного часа, ничего не замечая вокруг. Обычно, покинув редакцию, я играла в догадки, шагая по Флит-стрит. Кто журналист? Кто спешит в свой офис с грандиозным материалом? Сегодня же я совершенно отчаялась. С журналистикой было покончено.

Я без особой надежды поискала глазами автобус, но не хотелось ни сидеть, ни стоять. Если бы я села, то точно бы разрыдалась. Я все еще пыталась оправиться от того, что мне угрожали полицией и уголовным преследованием.

Полное ничтожество.

Город жил своей обычной жизнью – был разгар рабочего дня, и, плетясь по набережной Виктории, я думала, что никому нет дела до моих страданий. Все спешили куда-то, у всех были важные дела. Курьеры несли посылки, важные персоны в гражданском направлялись в министерство снабжения, женщины из пригорода щурились – майское солнце слепило глаза, сновали между мешками с песком, выходя из подземки.

Хотелось убежать, спрятаться, исчезнуть куда угодно. Что еще мне оставалось делать?

Я не имела ни малейшего понятия, когда со мной свяжется мистер Коллинз или миссис Бёрд. Сама мысль о том, что придется сидеть в квартире, где все напоминает о Билле и Банти, была невыносима. Можно было поехать домой к родителям, но тогда пришлось бы обо всем им рассказать, покрыв себя несмываемым позором. Я не могла себя заставить. Просто не могла, и все.

К списку своих основных качеств я добавила еще и трусость.

Вспоминая девочек из пожарной части, становилось еще грустнее. Что скажет Тельма? Как мило мы с ней проводили время, обсуждая письма читателей! Наверное, подумает, что я ее использовала.

Я шла по Миллбэнк и смотрела, как течет Темза. Сегодня придется идти на работу, улыбаться всем в пожарной части. Как я смогу взглянуть в глаза капитану Дэвису? Он уже точно обо всем знает – наверняка делал очередной запрос по моей заявке, и получил подробный инструктаж от руководства. Он будет в ужасе.

А ведь еще оставался Чарльз. Я громко застонала, напугав леди с коляской.

Сообщит ли ему мистер Коллинз? Не стану его винить, если он уже написал брату, какого сорта девица, с которой тот связался. Каждая мысль причиняла боль. Последнее письмо, которое я получила от Чарльза, было таким сердечным, несмотря на все тяготы фронтовой службы. Он надеялся вскоре получить увольнительную, но радость от ожидания во мне сменилась страхом, что он узнает о моей размолвке с Банти.

Теперь точно не узнает.

Неважно, кто сообщит ему о том, что я натворила в редакции – он точно не захочет слышать обо мне, когда узнает всю правду. Оставалось надеяться, что из-за меня не пострадает бедный мистер Коллинз.

Каждый шаг давался все труднее. Чем больше я думала над тем, что сделала, тем становилось яснее, сколько людей пострадали из-за моей глупости. Но больше всего я страшилась того, что обо всем придется рассказать моей лучшей подруге.

Милая, дорогая Банти! Лучше нее не было никого в мире – и она не желала меня больше видеть. Но именно сейчас она была нужна мне больше всего на свете. Банти бы точно знала, как мне поступить. Конечно, она бы здорово разозлилась, может, даже пришла в бешенство, узнав, что я натворила, но все равно не бросила меня в беде.

Добравшись наконец до дома, я приняла решение. Терять мне было нечего.

До того, как мое дело станет достоянием общественности и об этом узнают все мои близкие и друзья, я должна была поговорить с Банти, должна была попросить у нее прощения в последний раз.

Безвкусный телефон необычного, яркого нефритово-зеленого цвета, купленный миссис Тэвисток в позапрошлом году по совету Банти, стоял в прихожей. Миссис Тэвисток терпеть его не могла, считая, что он больше подошел бы какому-нибудь актеру или содержанке, но до сих пор от него не избавилась.

Вспомнив это, я грустно улыбнулась, уселась за тиковый стол и быстро, чтобы вдруг не передумать, набрала номер.

– Литтл-Уитфилд, 1305, – раздался голос домработницы.

– Миссис Винсент, здравствуйте, это Эммелина Лейк. Пожалуйста, пригласите миссис Тэвисток.

Миссис Винсент, поколебавшись, ответила, что уточнит, дома ли ее хозяйка. Ожидая ее возвращения, я вставала, снова садилась, терзая зеленый телефонный провод. Прошло несколько минут, подняли трубку.

– Эммелина? Рада тебя слышать, – сказала бабушка Банти. – У тебя все хорошо?

– Да, миссис Тэвисток, спасибо, – соврала я. – У вас, надеюсь, тоже?

Миссис Тэвисток, ответив утвердительно, спросила, как погода в Лондоне. Погода была отличная, и в Литтл-Уитфилде, как оказалось, тоже.

Мы пришли к выводу, что это просто замечательно.

Пытка какая-то.

Все же, с достоинством выслушав ее рассказ о цветах в саду, я набралась смелости.

– Миссис Тэвисток, можно мне поговорить с Банти? Если, конечно, она в состоянии просто сказать «привет».

Об этом я осмелилась спросить в первый раз с того дня, когда навещала ее в больнице. Телефонный провод был натянут так сильно, что грозил оборваться.

Я затаила дыхание. Сейчас все решится. Даже если все против меня и надежды нет, просто услышать ее голос, узнать, как она, будет достаточно, и все остальное будет неважно.

Может, я зря надеялась. С чего вдруг что-то изменилось? Но попробовать стоило. Попробовать еще раз, последний раз, перед тем, как все полетит в тартарары.

Миссис Тэвисток немного помолчала и, прокашлявшись, сказала очень тихо:

– Прости, Эммелина, но Банти еще не настолько хорошо себя чувствует, чтобы разговаривать по телефону.

– А, хорошо, – я старалась ничем не выдать разочарования. Но у меня был хитрый план Б, чтобы сбить с толку миссис Тэвисток. – Может, тогда я сама приеду повидать ее? Хотя бы на минутку. И ей не придется вставать и идти к телефону, я просто немного посижу с ней. Совсем чуть-чуть.

Но миссис Тэвисток была непреклонна.

– Мне очень жаль, Эммелина, но Банти никого не желает видеть. Она уехала. Прости, Эмми, но она не хочет с тобой разговаривать.

Глава 27

Лорд Овербрук

Миссис Тэвисток не сказала, куда уехала Банти, но обещала передать ей привет. Все мои надежды пошли прахом. Следующие несколько дней я бесцельно бродила по набережным, стараясь не думать о том, что скоро случится. Я вообще ни о чем не хотела думать.

Прошла неделя, и я была почти что рада тому, что меня наконец-то вызвали в Лонстон-пресс, пусть я и должна была предстать перед самим лордом Овербруком. По мнению миссис Бёрд, уволить меня сразу было бы непозволительной роскошью. Теперь, когда письмо Л. попало в печать, я и не надеялась, что она откажется от мысли подать на меня в суд. Я не знала, что мне делать, если это все же случится.

В половину первого, в день, когда я явилась на дисциплинарное слушание в кабинет одного из влиятельнейших людей во всем издательском деле, мистера Коллинза там не оказалось. Я осталась совсем одна. Что ж, его вины в том не было. Увижу ли я его самого или его брата когда-нибудь еще?

До сего дня я ни разу не видела председателя издательского совета воочию, но сейчас, стоя у его стола в лучшем из своих костюмов и пытаясь угадать, насколько сильно он разгневан, я поняла, что неоднократно видела это лицо. Его портрет в полный рост украшал мраморный зал внизу, и на каждом этаже в рамке висела его фотография: суровое, благородное лицо. Могучего сложения, как древняя башня с седыми бровями, он восседал за невероятных размеров столом из тикового дерева, какой, как я думала когда-то, должен был иметь редактор «Женского Дня».

Рядом сидела миссис Бёрд в необъятном черном пальто с перьями, и ее жесткое, гневное лицо было словно высечено из гранита.

– Итак, мисс Лейк, – пробасил лорд Овербрук, глядя сквозь очки-полумесяц на лист бумаги, где были перечислены все мои прегрешения. – Если я все верно понял, вы сознательно давали советы читателям «Женского Дня», подписываясь именем миссис Бёрд?

Судя по тому, каким тоном это было сказано, он думал, что говорит с умалишенной, которую необходимо было поместить, куда следует.

– Все верно, сэр, боюсь, что так.

Казалось, что каждое его слово усугубляло мою вину.

– Но без злого умысла, сэр, – добавила я, и миссис Бёрд едва не грохнулась с кресла.

– Да как вы смеете! – побагровев от злости, закричала она и взглянула на Овербрука.

Тот удивленно повел бровью.

– Лорд Овербрук, – чеканила миссис Бёрд, ерзая в кресле. – Она не только использовала мое имя, она очернила его, наш журнал, наше издательство самым непристойным образом! Бог знает, что она успела понаписать, отвечая на письма. КРОМЕ ТОГО, – опередила она готового вмешаться лорда, – все это делалось совершенно аморальным способом: она втерлась в доверие к начальству, чтобы продвинуться по службе. Невероятная наглость!

Лорд Овербрук хмыкнул, посмотрев на меня поверх очков, и вновь изучил отчет.

– Мисс Лейк, список ваших прегрешений весьма внушителен. Весьма внушителен. Вам есть, что сказать в свою защиту?

Миссис Бёрд всегда была чем-то раздосадована, и к этому я уже привыкла. Сегодня она было той же, что и всегда. Но лорд Овербрук был человеком иного сорта. Он был не просто владельцем компании, он был знаменитостью. Я много слышала о нем из газет и была впечатлена размахом его общественной деятельности. Лорд Овербрук и его супруга славились своей любовью к людям и всегда проводили кампании по продвижению социальных реформ. Не так давно мне хотелось прыгать от счастья, когда я устроилась на работу в принадлежащем ему издательстве, и тогда я не сразу поняла, что попала не совсем туда, куда хотела, с чего все это, собственно, и началось.

Я очень дорожила его мнением, но все, что он знал обо мне, было на листе бумаги в его руках. Список прегрешений. Неудивительно, что он смотрел на меня, как на бедную ничтожную идиотку, пятно на его репутации.

Но я должна была разубедить его. Отрицать вину я не собиралась, но и сдаваться без боя тоже.

Лорд Овербрук ожидал ответа. Я набрала в грудь побольше воздуха.

– Сэр, я хотела бы сказать, что моя вина неизмерима. Я принесла свои извинения миссис Бёрд и понимаю, что мне нет оправдания.

Не переводя дух, я поспешила продолжить свою речь.

– Но, лорд Овербрук, я даже не пыталась подорвать репутацию миссис Бёрд или каким бы то ни было образом нанести ей ущерб. Я лишь отвечала на письма тех читателей, на которые она отказывалась отвечать сама, так как считала, что это неприемлемо. У нее имеется целый лист вопросов, которых следовало избегать. Но нам писало так много несчастных, измученных и отчаявшихся людей! Порой наш ответ мог стать для них последней надеждой. И каждый из них был в тупике, и порой они писали просто ужасные вещи. Наши женщины, чьи мужья на фронте и у которых отобрали детей! Или не отобрали, но их дети погибли под бомбами. Все они очень устали, и им так одиноко, и некоторые боятся – а вдруг они полюбили не того мужчину…

– МИСС ЛЕЙК!!!

Миссис Бёрд, вскочив с невероятной быстротой, заголосила во всю мочь и, кажется, хотела дать мне затрещину.

– ЭТО АБСОЛЮТНО НЕПРИЕМЛЕМО!!!

Но мне было нечего терять.

– О нет, миссис Бёрд, – громко сказала я, – в этом вы неправы.

На мгновение мне показалось, что у нее начинается сердечный приступ. Она приложила руку к груди, ее челюсть отвисла.

– Мне действительно очень жаль, – обратилась я к лорду, изо всех сил пытаясь произвести впечатление благоразумной леди, а не капризной девчонки. – Сэр, я лишь хотела им помочь. Пусть я еще молода, но я знаю, что значит быть юной, беспомощной, как в штормовом море, и я знаю, как на подобные вопросы отвечают в других журналах, – я почти что умоляла его. – Их сотрудники знают, что волнует современную молодежь, и люди охотно покупают эти журналы. – Я вспомнила, что по секрету говорила мне Кэтлин о количестве подписчиков у другой подобной периодики.

Мой энтузиазм иссяк, и я просто свалила все в кучу. Все те аргументы, что я намеревалась предъявить в свою защиту, остались невысказанными. Я сама была беспомощной посреди шторма.

Все пропало.

В дверь громко постучали, и, прежде чем лорд Овербрук успел сказать «Войдите», в офис ворвался мистер Коллинз, еще более растрепанный, чем обычно, в кое-как завязанном галстуке. Вид его был совершенно неподобающим для подобного слушания. Он выглядел так, словно только что явился со знатной попойки, и на секунду я с ужасом подумала, что на самом деле он – алкоголик, хоть я никогда и не видела, чтобы он отпил хотя бы из той бутылки с бренди, что стояла в его кабинете. Я была очень рада тому, что он все-таки пришел.

Мистер Коллинз поздоровался, сердечно извинившись за свое опоздание.

На лице миссис Бёрд читалось: «Как вы вообще осмелились явиться в таком виде», но она прикусила язык, так как лорд Овербрук тепло его приветствовал. Видимо, они тоже были добрыми друзьями.

– Что ж, Коллинз, – громыхнул председатель совета. – Нехорошо получилось, не правда ли? Миссис Бёрд сообщила мне, что это вы наняли мисс Лейк.

– Совершенно верно, сэр, – ответил тот.

– Не посоветовавшись со мной, – проскрипела миссис Бёрд.

– Это было непросто, миссис Бёрд, так как вас не было в редакции – вежливо возразил Коллинз, – вы же человек занятой.

– Я тружусь на благо фронта! – рявкнула миссис Бёрд, улучив момент, чтобы перейти в наступление. – Хочу заметить, лорд Овербрук, что мистер Коллинз в этом деле – лицо заинтересованное, так как состоит в отношениях с обвиняемой!

Овербрук разинул рот, а его брови поднялись до самых корней волос.

– Боже милостивый, неужели это правда?

Я опустила глаза, не зная, чего стоит стыдиться больше – того, что меня назвали «обвиняемой», совсем как доктора Криппена, или этой нелепой выдумки миссис Бёрд.

– Полагаю, миссис Бёрд имеет в виду моего младшего брата, – спокойно произнес мистер Коллинз. – Мисс Лейк и Чарльз знакомы, и она шлет ему письма на фронт. Здесь нет никакой тайны. Я, в свою очередь, считаю, что это правильно. На фронте сейчас чертовски неспокойно. Прошу прощения, сэр… весьма неспокойно.

Даже мистер Коллинз знал, что сейчас лучше избегать ругательств.

– Что правда, то правда, уверен, что он славный солдат, – согласился лорд Овербрук, – но к делу это никак не относится.

Миссис Бёрд недовольно фыркнула, но на нее никто не обратил внимания.

– Что ж, мисс Лейк, – обратился он ко мне, – похвально то, с каким рвением вы отнеслись к проблемам наших читателей…

Мое сердце замерло. Лорд Овербрук хвалил меня. Быть может, еще не все потеряно? Миссис Бёрд попыталась что-то сказать, но он жестом призвал ее к молчанию, и я прониклась надеждой.

Последней надеждой.

– …но факт остается фактом – вы без какого-либо дозволения отвечали им от имени миссис Бёрд. Думаю, вы понимаете, что это совершенно неприемлемо. Какими бы благородными ни были ваши намерения, вы подорвали репутацию редактора и журнала «Женский День». А посему я не могу…

– Пожалуйста, лорд Овербрук, не увольняйте меня, – взмолилась я в отчаянии.

– Юристы с вами разберутся, – вспылила миссис Бёрд.

– Сэр, могу я кое-что добавить? – вмешался мистер Коллинз.

– Что там еще? – недовольно поморщился председатель совета. – У меня назначена встреча.

Его терпение было на исходе, и это было вполне логично. В сравнении с «Ивнинг Кроникл» и другими проектами Лонстон Пресс, наш крошечный журнал был словно бедный родственник, а я – никем. Я и была-то здесь, на слушании, а не давала показания в полиции лишь из-за его давней дружбы с миссис Бёрд. Лорд нахмурился, проворчав:

– Хорошо, Коллинз, но не затягивайте.

– Благодарю вас, сэр. Я только что из отдела рекламы, и у меня есть кое-что, что вас заинтересует.

Он достал свой блокнот, открыв его с конца, и принялся искать нужную страницу.

– Видите ли, наш журнал, кажется, восстал из пепла.

Лорд Овербрук пробурчал:

– Хм-м. Продолжайте.

– Согласно подсчетам мистера Ньютона, управляющего доходами, количество подписчиков в последние два месяца выросло на двадцать пять процентов, и читатели особенно отметили то, что, как оказалось, было делом рук мисс Лейк. Некоторые из ее идей мне весьма пригодились, не считая ее помощи с моими новыми проектами. Не буду утомлять вас их перечислением, – поспешно добавил он, увидев, что Овербрук жестом попросил тишины. – Кроме того…

– Хорошо, Коллинз, достаточно, – оборвал его лорд Овербрук.

– ЭТО ВОЗМУТИТЕЛЬНО! – возопила миссис Бёрд, и все подскочили от неожиданности. – КАКАЯ ПРЕДВЗЯТОСТЬ! Мистер Коллинз ни словом не упомянул о тех омерзительных, непатриотичных письмах, напечатанных без моего ведома на прошлой неделе! Можно подумать, что они написаны по заказу самого Гитлера! Не слушайте его, лорд Овербрук.

– Они попали в журнал по ошибке, – лгать мистер Коллинз тоже умел. – Доход от рекламы вырос на девятнадцать процентов, – добавил он как бы между прочим.

– В самом деле? – лорд Овербрук оживился, услышав о доходах. – За какой срок?

– За четыре недели, – пропел мистер Коллинз. – Придется нарастить объем выпуска, если хватит мощностей. Миссис Ньютон полагает, что у нас есть все шансы на успех.

– ЛОРД ОВЕРБРУК, Я НАСТАИВАЮ НА…

– СПАСИБО, Генриетта, – рявкнул тот в ответ. – Миссис Бёрд, со слухом у меня все в порядке. Что там было насчет непатриотичных писем? Я бы так не сказал. Я показал их своей супруге, и она была тронута. Меня же весьма позабавила фраза «Гитлер обманщик и болван».

– ПОЛИ… тика, Лорд Овербрук, – выдавила миссис Бёрд, вспомнив о хорошем слухе лорда. – И где? В «Женском Дне»! Это же прямой путь к большевизму!

– Если до него дойдет, – пробормотал мистер Коллинз, – то «Горшочку на плите» несдобровать, и будет в нем одна капуста.

Лорд Овербрук порядком устал от пререканий.

– Фраза, употребленная мисс Лейк, очень точно характеризует этого безумца. А теперь помолчите немного. Это касается всех.

Лицо миссис Бёрд приобрело багрово-фиолетовый оттенок. Казалось, ее вот-вот хватит удар.

Все притихли. Лорд Овербрук, немного поразмыслив, прищелкнул языком и заговорил вновь:

– Глубоко сожалею, мисс Лейк, но учитывая тот факт, что… Господи, да что там такое в приемной?

Мы взглянули на дверь. Из-за нее доносился голос молоденькой, но непробиваемой секретарши председателя, мисс Джексон, настаивавшей, что «лорд сейчас никого не принимает».

– Никак нельзя, – твердила она.

– Мне очень жаль, но… – возразил женский голос, и дверь кабинета распахнулась.

– Что там еще? – лорд Овербрук еле сдерживался, чтобы не сорваться.

– Подождите! – закричала я. И еле слышно добавила: – Пожалуйста…

Там, в дверях, бледная, изможденная, с багровым шрамом на лбу, тяжело опершись на трость, стояла Банти.

А рядом с ней, из последних сил придерживая тяжелую дверь и стараясь не выронить тяжеленный мешок с письмами, мужественно стоял до смерти перепуганный Кларенс.

Ноги не слушались меня, но мистер Коллинз подбежал к Банти, подав ей руку, и та медленно подошла к нам, опираясь на него.

Банти могла ходить! Она была жива и здорова!

Банти пришла.

Я не знала, плакать мне или смеяться, и издала какой-то странный полувсхлип, полусмешок. Просто увидеть ее было для меня огромной радостью.

Было совершенно неясно, зачем она здесь, но меня это не заботило. Неважно, что сейчас я лишусь работы и вся моя жизнь перевернется. Банти выкарабкалась и была здесь, и можно было поговорить с ней. Внезапно мне стало страшно. Столько нужно было ей объяснить! Я не могла просто так подойти и попросить прощения. Вдруг она пришла по какой-то неизвестной мне причине, совсем не из-за меня?

Вдруг она все так же меня ненавидит, и все мои извинения будут напрасны?

– Привет, Эм, – сказала Банти, и чудесная улыбка озарила ее исхудавшее лицо.

Несмотря на то, что она едва стояла на ногах, я оттеснила лорда и крепко-крепко обняла ее.

– Банти, прости меня, – прошептала я, чувствуя, каким тщедушным стало ее тело. – Я так виновата. Прости меня!

– Все хорошо, – ответила она, – не переживай, уже все хорошо.

– Соизволит ли кто-либо объяснить мне, что здесь происходит, или мисс Джексон вызвать охрану, чтобы вас всех выпроводили?

Терпение лорда Овербрука наконец иссякло.

Банти, мягко отстранив меня и чарующе улыбаясь, представилась:

– Лорд Овербрук, приношу вам свои извинения за столь бесцеремонный визит. Меня зовут Мэриголд Тэвисток, и это я написала письмо, напечатанное в последнем номере журнала. То, на которое ответила Эммелина, – уточнила она. – А это Кларенс, я встретила его внизу.

Председатель совета, недоумевая, уставился на нее, не в силах понять, кто они такие и что им от него нужно.

Разинув рот, я тоже смотрела на Банти во все глаза.

– Кларенс принес мешок, полный писем, сэр. Все они присланы в редакцию «Женского Дня». Читателям понравился ответ Эмми на, эммм… на мое письмо.

– Так точно, сэр, – прекрасным баритоном уэльского шахтера подтвердил Кларенс ко всеобщему изумлению – и к его собственному.

Потрясенный своим новым голосом, он не стал рисковать и с достоинством замолчал, глядя в одну точку.

Лорд Овербрук сейчас был похож на того, кто случайно попал на выставку современного искусства и не имел ни малейшего понятия, что здесь происходит. Он подозрительно прищурился. Миссис Бёрд, сперва лишившаяся дара речи, побагровела, беспорядочно перебирая подол черного платья, словно огромная ворона, что вот-вот снесет яйцо.

– Как получилось, что письмо получило такой отклик? – недоумевал лорд Овербрук. – У журнала крошечный тираж. Я слышал про рост числа подписчиков, да, да, но не до такой же степени?

Мистер Коллинз переступил с ноги на ногу.

– Я, эээ…

– А вы что натворили, Коллинз?

– Я, сэр, упомянул об этом письме в журналистских кругах, – лицо его торжественно сияло, – разумеется, не в «Ивнинг Кроникл», – поспешно добавил он, – в ассоциации прессы. Региональной. И пара-тройка… ну, на самом деле их было гораздо больше, региональные издания заинтересовались им. Честность, стойкость, все такое, знаете ли. Так что его много где напечатали. Вышло, как видите, весьма недурственно.

– Лорд Овербрук, сэр, я посчитала, что вы захотите взглянуть на некоторые из писем, – с обычной для нее напористостью подхватила Банти, которая подозрительно много знала обо всей этой истории. Разве она никуда не уезжала? Как ей все стало известно? Я была поражена не меньше, чем председатель совета.

– Я попросила Кларенса принести как можно больше. Это далеко не все письма, их будет намного больше. Лорд Овербрук, я прошу вас, не увольняйте Эммелину и не вызывайте полицию. Она, конечно, просто невероятная дурочка, но она делала это честно, без какого-либо злого умысла, и это больше никогда не повторится.

Банти смотрела на председателя совета и так грустно улыбалась ему, что я была готова захохотать от счастья. Я поспешила заверить лорда, что с этого дня стану беспрекословно подчиняться указаниям начальства.

– Леди, – сказал с виду невозмутимый Овербрук, – бизнес есть бизнес, и у него мало общего с очаровательными личиками и печальными глазками. Полицию никто вызывать не станет. Генриетта, позволь кое-что тебе сказать. Я прекрасно тебя понимаю, сочувствую тебе и ни в чем тебя не обвиняю. Случай, конечно, неприятный, но я не позволю, чтобы из моего издательства сделали посмешище.

Он с беспокойством посмотрел на каминные часы.

– Арест и судопроизводство в отношении сотрудницы означает, что мы добровольно развяжем руки конкурентам. Я уже не говорю о скандале в газетах…

– Лорд Овербрук, – сдавленно прохрипела миссис Бёрд, – я протестую. Это возмутительно. Я буду вынуждена уволиться.

Кажется, Генриетта Бёрд пришла в себя.

– Вся эта история, – она набрала в грудь воздуха, – просто невероятна. Я обращусь в суд.

Лорд Овербрук тяжко вздохнул.

– Генриетта, – проговорил он. – Вы каждую неделю грозите мне увольнением с тех самых пор, как вернулись в редакцию.

– Я подам на нее в суд! – упрямо твердила миссис Бёрд.

– Перестань, пожалуйста, – мягко возразил председатель совета. – Пора уже придумать что-то новое.

Я с ужасом подумала, что мистер Коллинз сейчас лопнет от смеха, но он сумел сдержаться и сделал вид, что закашлялся. С таким же успехом лорд Овербрук мог просто поджечь ее пальто.

– Мне все ясно, – процедила она, собрав последние остатки достоинства, – ну что ж, в таком случае…

И в последний раз прошелестев черным крепом и перьями, миссис Бёрд вылетела прочь из кабинета.

Лорд Овербрук вздохнул, на этот раз с облегчением.

– Итак, – сказал он, едва захлопнулась дверь. – Случай этот весьма позабавил меня, более того – я так не веселился с тех пор, как дедушка на неделю отправил меня в почтовую комнату в 1889-м. Да-да, смотрите и учитесь, юноша. – Кларенс, забыв о достоинстве, чуть не рухнул в обморок. – Но он отнял у меня слишком много времени. Мисс Лейк, я обязан вмешаться. Миссис Бёрд абсолютно права. Ваше поведение неприемлемо. Конечно, ничего непоправимого не случилось, судя по потоку писем, но дело не в этом. Вы не можете просто так взять и делать все, что вам вздумается.

– Да, конечно, лорд Овербрук, – согласилась я.

– И вам понадобится кто-то, кто будет пристально следить за каждым вашим шагом.

– Да, сэр.

– Но вы, судя по всему, понимаете, что интересует нынешнюю молодежь.

Он внимательно посмотрел на меня.

– Если вы получили столько отзывов, это о чем-то говорит. Журнал – часть моего семейного дела уже долгие годы. Не хотелось бы, чтобы он опрокинулся килем вверх и совсем потонул. Но это мы обсудим с мистером Коллинзом. Теперь, миссис Лейк, прошу вас и ваших друзей покинуть мой кабинет.

Я не двинулась с места. Мистер Коллинз повернулся ко мне, закатив глаза.

– Вас Никто Не Уволит, – по слогам проговорил лорд Овербрук, так как вид у меня был чрезвычайно глупый. – До понедельника вы свободны.

Затем председатель обратился к мистеру Коллинзу:

– Коллинз, присмотрите за ней как следует, и я хочу, чтобы тираж удвоился к июлю.

– Будет сделано, сэр, – бодро ответил тот.

Лорд Овербрук снова взглянул на меня, сдвинув брови.

– Юная леди, вам чертовски повезло. Просто дьявольски повезло. Теперь идите и оставьте меня.

Он помолчал, силясь скрыть улыбку.

– И бога ради, не говорите Генриетте, что я так ругался.

Глава 28

Эмми и Банти

Я принялась горячо благодарить лорда Овербрука, но он уже направлялся к графину с выпивкой. Мистер Коллинз посигналил мне, что неплохо бы убраться, пока председатель совета не передумал. Кларенс потащил мешок назад, на лестницу, а мы с Банти потихоньку шли сзади.

Когда за нами закрылась дверь, я усадила ее в честерфилдское кресло в приемной лорда Овербрука. Она едва могла идти.

Мисс Джексон смотрела на нас со своего поста за столом. Я ожидала, что она попросит нас удалиться, но, к моему удивлению, она проявила сочувствие.

– Присядьте, прошу вас, – сказала она, вставая из-за стола. – Не хотелось бы, чтобы вы упали в обморок или вас стошнило. Здесь только что помыли полы. Передохните немного.

Она с улыбкой взглянула на Банти.

– Я читала ваше письмо. Не стоит так переживать. Вы храбрая девушка. Я тоже горжусь вами.

Банти удивилась, но выглядела довольной.

– Не могу сказать того же о вас, мисс Лейк, – продолжала мисс Джексон, – но вы точно знаете, что значит настоящая дружба. Побудьте здесь, пока я приготовлю чай для лорда Овербрука.

– Полагаю, что он уже выпил кое-чего покрепче, – ответила я.

Мисс Джексон посмотрела на меня, как учительница на провинившуюся ученицу.

– Вижу, вам все-таки удалось произвести на него впечатление.

Затем она вновь обратилась к Банти:

– Тогда я налью вам чашечку чая. Побудьте здесь и, если почувствуете дурноту, опустите голову как можно ниже. И, пожалуйста, не обижайтесь.

Она удалилась, и мы остались вдвоем.

Какое-то время мы просто молчали. Столько всего случилось, и сейчас, когда самое страшное было позади, Банти явно нуждалась в отдыхе, даже если ей не грозил обморок, которого опасалась мисс Джексон. Я же просто не знала, с чего начать.

Банти проводила секретаршу взглядом.

– Кажется, из-за тебя лорд Овербрук вновь пристрастится к выпивке, – улыбнулась она, затем умолкла, опустив голову.

Это были слова настоящей, старой доброй Банти, и я попыталась с чего-то начать.

– Спасибо, что пришла, но как ты узнала обо всем, что случилось? – спросила я, терзаемая сомнениями.

– Увидела письмо в журнале, – ответила Банти. – Прочла твой ответ. Не могла поверить, что его напечатали, после твоих историй о миссис Бёрд. Пришлось связаться с мистером Коллинзом, и тот все мне рассказал. О том, как пытался все уладить, но было уже слишком поздно.

Она помедлила.

– Я чувствовала, что это я во всем виновата. Если бы я не написала, тебе не пришлось бы отвечать. Я надеялась, что ты обо всем догадаешься – писала с курорта на море, куда меня отправили.

Вновь умолкнув, она справилась с болью, исказившей ее лицо, и продолжила:

– Как же все это глупо. Надо было просто написать тебе, но я не могла себя заставить. Столько времени прошло… Я не отвечала тебе. Какая же я глупая.

В ее взгляде сейчас читалась лишь неимоверная грусть.

– Эм, прости меня. Я должна была выслушать тебя. Вела себя, как последняя дура.

Я не верила своим ушам.

– Ты глупая? Банти, это моя вина, и только моя.

Наверное, я миллион раз разыгрывала эту сцену в своей голове, но вот она здесь, в редакции, и слова звучали совсем не так, как я хотела. Я все еще до жути боялась говорить о том, что случилось той ночью.

– Это я все испортила. Не в работе дело – ты же говорила мне, что не стоит отвечать на письма. Но это неважно.

Я глубоко вздохнула.

– Я поссорилась с Биллом, и тогда ты сказала правду. Он погиб из-за меня.

Банти хотела что-то сказать, но я остановила ее.

– Мы так глупо поссорились. Я полезла не в свое дело, не стоило вмешиваться.

Мой голос дрожал.

– Если бы я не опоздала на… – язык еле слушался меня, – если бы я пришла вовремя в «Кафе де Пари»! Я во всем виновата, Банти. Прости меня. Прости меня, пожалуйста!

Банти стиснула мою руку.

– Нет, Эмми, ты ни в чем не виновата. Никто не виноват.

Она закусила губу, пытаясь сосредоточиться.

– Ты ни в чем не виновата. Билл рассказал мне о вашей с ним ссоре. Сказал, что ты хотела извиниться, а он тебя близко не подпускал.

Она посмотрела мне прямо в глаза.

– Эмми, в том, что он погиб, нет твоей вины. Не смей так думать. Если бы он не ушел искать тебя, а я бы не пошла к телефону, чтобы позвонить тебе, мы бы остались за своим столиком.

Она почти плакала, но не отводила взгляда.

– Эмми, – прошептала она, – все те, кто сидел рядом с нами… в той части зала выживших не было. Они все погибли.

Она смахнула слезу, сглотнула.

– Я обвиняла тебя в его смерти, Эм, но ты ни в чем не виновата. Я ненавидела весь белый свет. Хотела, чтобы все страдали так же, как страдала я. Хотела умереть, но даже рукой не могла пошевелить. Это я должна просить у тебя прощения. И знаешь, что было страшнее всего?

Я покачала головой. Глаза Банти блестели от слез.

– Мысль о том, что я тебя потеряла. Ведь Уильям погиб. А без тебя у меня совсем никого не осталось. Не знаю, что на меня нашло.

– Не знаю, как ты все это выдержала, Банти.

– Я так и не оправилась от всего этого, Эмми. Все, о чем я писала – правда. Я чувствовала себя полным ничтожеством. А ты – ты и не думала сдаваться.

– Но хотела, и не раз, – возразила я. – Будь я на твоем месте, я бы не выдержала, и черт драл! Смотри, что я наделала без тебя. Скорее уж я – полнейшее ничтожество.

Банти вытерла слезы и улыбнулась.

– А что, все журналисты так чертыхаются?

– Вроде того, – улыбнулась я в ответ. – Но я же не журналистка. По крайней мере, не была ей до этого дня. Думаю, вы все: ты, Кларенс с мешком писем и мистер Коллинз с его доходами и тиражом сегодня спасли мою шкуру.

– Не в этом дело, – сказала Банти. – Дело в тебе и твоих письмах. Благодаря им я жила. Каждый день я читала по одному. Ты меня не бросила. Я тебе не отвечала – не знала, что написать, а ты все равно меня не бросила. Как бы мне ни было плохо, я все равно знала, что ты снова мне напишешь. Ты не оставила меня в беде. И я поняла, что не сдамся и тоже не брошу тебя одну.

Я не знала, что сказать. Весьма возможно, что к тому моменту, когда вернется миссис Джексон, я буду реветь в три ручья. Я попыталась больше не думать о прошлом.

– Поверить не могу, что ты пришла сюда, Бантс. Вломиться в кабинет самого Овербрука! Прямо как в кино. Ты просто герой дня!

– Случайно вышло, – Банти сама не верила в то, что случилось. – Я и приехала-то с тем, чтобы посмотреть, смогу ли я снова жить в той квартире. Уж очень бабушка переживала.

Кстати, она сейчас ждет меня там. Я тоже переживаю. Снова все это увидеть…

Она имела в виду свадебные подарки и открытки.

– Мы с мамой прибрались немного, – тихо сказала я. – Мы все аккуратно убрали.

Банти с благодарностью взглянула на меня.

– Правда? Спасибо…

– Все вещи остались там, вдруг тебе что-то понадобится.

Она изо всех сил старалась больше не плакать.

– Так ты вернешься домой?

Банти кивнула.

– Если, конечно, ты не нашла себе кого-то еще.

– Кларенс еще слишком молод, – улыбнулась я.

– А мистер Коллинз слишком стар, – отшутилась Банти. – Как жаль, что у него нет брата помоложе.

Мы засмеялись.

– Ты ни слова не сказала о Чарльзе, у вас с ним все хорошо? – спросила Банти.

– Кажется, да. Я думала, тебе будет неинтересно.

– Ну и дура, – надулась Банти. – Конечно, мне интересно. Я вообще хочу знать обо всем, что с тобой случилось. Я так без тебя скучала, Эмми!

Из-за тяжелой дубовой двери лорда Овербрука раздался взрыв хохота.

– Добрый знак, – шепнула Банти.

– Скрести-ка пальцы, – отвечала я. – Ты же вернешься обратно в Лондон?

Она кивнула.

– Если ты, конечно, не против того, чтобы я повсюду за тобой ковыляла, – она постучала тростью по полу.

– Так я дура или ты дура? Прекрати. Скоро ты бегать будешь.

– Я даже не смогу подняться по ступенькам наверх, в квартиру – лестницы для меня просто кошмар. Попросила бабушку, чтобы она отвела нам какие-нибудь другие комнаты. Она вообще-то не в восторге от того, что я хочу вернуться, но и не против.

Конечно, лестница была ни при чем. Просто те стены хранили слишком много воспоминаний.

– Можно подселить к нам кого-нибудь, – нашлась я.

– Да ты представляешь, что будет с бабушкой? Она же с ума сойдет, – рассмеялась Банти.

– Нужен кто-то, кто не вызовет у нее подозрений, – смеялась я вместе с ней. – Кто-то, кто попал в беду. Или кто-то из Женского Института.

– А может, с работы? – похоже, Банти приняла мое предложение всерьез. – В министерстве целая куча желающих.

– Или поискать в разведке, – заговорщически шепнула я, – а может, даже, среди…

– ШПИОНОВ! – закричали мы хором.

– Можно тогда и подвал открыть, – увлеченно предложила я.

– О да, – с готовностью откликнулась Банти. – Потрясающая идея. Миссис Хэрвуд по соседству знает немало всяких Интересных Личностей. Обескровленных Европейцев, Свободных Французов…

– Разумеется, они все шпионы, – я притворилась, что хорошо осведомлена. – Работают на нас.

– Конечно, – согласилась Банти. – Эмми, как же я рада, что вернулась!

На исхудавшем лице моей лучшей подруги сейчас сияла ослепительная улыбка, прекрасней которой не было ничего на свете.

– А я-то как рада, – ответила я, тоже улыбаясь во весь рот. – Пойдем-ка, Банти, – и я протянула ей руку, а она медленно встала, опираясь на трость. – Пойдем, поищем миссис Хэрвуд и спросим, не знает ли она каких-нибудь шпионов.

Примечания

1

Британские комики Бад Флэнаган и Чесни Аллен (прим. перев.).

2

Мраморы Элгина – собрание шедевров древнегреческого искусства, главным образом скульптур и рельефов Парфенона Афинского акрополя, которое доставил в Англию в начале XIX века лорд Элгин. Хранится в Британском музее в Лондоне.

Content

Э. Дж. Пирс
Дорогая миссис Бёрд…

Лондон, январь 1941

Глава 1 Объявление в газете

Глава 2 Мистер Коллинз, редактор журнала

Глава 3 Искренне ваша, миссис Г. Бёрд

Глава 4 Миссис Бёрд поможет

Глава 5 Дорогая Запутавшаяся

Глава 6 Не все люди добропорядочные

Глава 7 Не обижайся! Эдмунд

Глава 8 Запах ломтиков ананаса

Глава 9 Уильям и Гарольд

Глава 10 Пожалуйста, зовите меня Чарльз

Глава 11 Неспокойная ночь

Глава 12 Половины как не бывало

Глава 13 Как приятно это знать

Глава 14 Славная вечеринка

Глава 15 Я знаю, что делаю

Глава 16 В роли редактора

Глава 17 Самый безопасный и самый лучший из лондонских клубов

Глава 18 Кто-то включил фонарик

Глава 19 Банти и Уильям

Глава 20 Пишите, поверьте мне

Глава 21 Станция на Чарлвуд-стрит

Глава 22 Супруга Мечислава Вардынского

Глава 23 С любовью, Эмми

Глава 24 Дорогая миссис Бёрд, пожалуйста, помогите!

Глава 25 Я – Эйлин Тредмур

Глава 26 Литтл-Уитфилд, 1305

Глава 27 Лорд Овербрук

Глава 28 Эмми и Банти

Примечания