Сара Гэйли

Магия лжецов

Пролог

В библиотеке Осторнской академии юных магов стояла тишина, только шелест книг доносился из секции «Теоретической магии». В два высоких окна проникал медово-золотистый свет и заливал пустые ряды учебных столов, сверкающих чистотой после недавней летней уборки. Сама библиотека была небольшой – каждая секция состояла всего из одного-двух ярусов металлических стеллажей, – но этого вполне хватало, чтобы спрятаться. Окна располагались вдоль одной стены, и бьющие в них солнечные лучи, пробираясь между полками, отбрасывали длинные тени. В первую неделю учебы никто из учеников здесь подолгу не засиживался: по-быстрому забегали и вновь убегали в поисках своих друзей или классов, где им еще не доводилось бывать. Сейчас же весь персонал академии и студенты были внизу, сидели за праздничным ужином, знаменующим окончание первой недели занятий. Повсюду звучали шутки о домовых эльфах и тыквенном соке – по крайней мере, их рассказывали первокурсники. К тому времени как они перейдут на второй курс, подобные шутки сами собой иссякнут.

Не было среди присутствующих только миссис Уэбб, а вместе с ней и Дилана Декамбре. Она занималась тем, что разыскивала его – это было их привычным времяпрепровождением. Дилан прятался среди книг, а именно в секции «Ядов и теории ядоведения». Укрывшись в тени тележки с возвращенными книгами и поджав под себя ноги, он слушал размеренный звук шагов миссис Уэбб в соседней секции: «Электричество. Теория электричества. Манипуляции с электричеством».

– Мистер Декамбре, давайте не будем повторять прошлогодних ошибок. Вы уже перешли в выпускной класс. И я смею надеяться, что с тех пор вы повзрослели, – хрипловатым от старости голосом говорила она. Любого другого ученика укор в незрелости вынудил бы прибегнуть к самосожжению, но у Дилана была более важная цель. И он не позволит ни одному старшему преподавателю встать на пути к этой цели, какими бы серьезными ни были их разногласия.

Пророчество.

Миссис Уэбб обогнула стеллаж и завернула в секцию «Ядов». Женщина двигалась медленно, неторопливо: она часто повторяла своим ученикам, что спешка – дурацкая затея. «Если вам приходится торопиться, – любила говорить она, – значит, вы уже опоздали». Бросаемые заходящим солнцем вечерние тени должны были подчеркивать морщины на лице миссис Уэбб, однако, как только она повернулась боком, золотистое сияние, окутывающее библиотеку, очертило профиль молодой женщины, которой та некогда была. Только белые волосы, неизменно уложенные в идеальный начес, выдавали ее истинный возраст – восемьдесят шесть лет. Несколько шагов – и ее лицо снова скрылось в тени. Миссис Уэбб была совсем недалеко от тележки, настолько близко, что Дилан ощущал в воздухе слабый пудровый аромат ее духов.

Парень сделал глубокий вдох, сложил ладони ковшиком и подул в них. Затем помахал руками перед собой, будто мим, стирающий грязь с внутренней стороны своей невидимой коробки. Миссис Уэбб сделала несколько шагов вперед. Ее практичные черные сабо скользили по серым ковровым плиткам с мерным, ритмичным шуршанием – шурх, шурх, шурх. После чего она заглянула за тележку с книгами и внимательно изучила ее поверх своих очков в красной роговой оправе, глядя прямо Дилану в лицо. Тот мог сосчитать черные пятнышки, усеивающие ее темно-коричневую кожу. Чтобы оказаться на уровне глаз семнадцатилетнего Дилана, ей даже не нужно было нагибаться; когда он вытянулся во все свои шесть футов, то стал намного выше миниатюрной женщины.

Она выпрямилась – парень затаил дыхание – и продолжила путь между стеллажами секции «Ядов». Его заклинание скрытности сработало. Миссис Уэбб смотрела прямо на Дилана и не видела резко вытянувшегося за лето, бледного семнадцатилетнего юношу с непослушными каштановыми волосами и худым голодным лицом. Она не видела ничего, кроме паутины и рядов книг о применении мышьяка.

– Право же, мистер Декамбре, – с раздражением в голосе вновь позвала она. – Уж не знаю, что вы намереваетесь здесь найти, но могу заверить вас: тут нет никаких тайн и заговоров. Так или иначе… о, тише вы там, – цыкнула она на книги из узкой секции «Теоретической магии». Но шепот не прекратился – напротив, усилился: книги шушукались между собой, словно возмущенное сборище бумажных пресвитериан.

Миссис Уэбб остановилась в конце секции «Ядов» и обратила взгляд в сторону «Теоретической магии».

– Мистер Декамбре, пожалуйста. Возвращайтесь на ужин. Это же просто смешно. – Она зашла за угол стеллажей, и ее последующие слова утонули в усилившемся шепоте книг. Но это было неважно. Для Дилана имело значение только то, что она больше не преграждала ему выход из библиотеки.

Дилан поднялся на ноги и, предвкушая победу, побежал к двери: он улизнул от миссис Уэбб. Можно вернуться в столовую, а когда она с поражением явится в обеденный зал, сказать ей, что все это время он находился в библиотеке. Отличное начало года. «И этот год будет моим», – подумал Дилан. Он приоткрыл дверь, протиснулся своей тощей фигурой в образовавшуюся щель и затворил ее, даже не прибегнув к заклинанию тишины, чтобы замаскировать щелчок замка. Успех.

Затем сорвался с места и, скрипя ботинками по линолеуму, понесся по коридору. Тут его чересчур длинные ноги запутались; он собирался удержать равновесие, добежать до конца холла и лестницы, ведущей в столовую, но почему-то резко остановился.

По коридору эхом прокатился крик.

Черт. Сердце яростно забилось в груди. Это уже оно? Наконец пришло время? Мысленно Дилан Декамбре разрывался между ужасом и восторгом. Это происходит, действительно происходит – он бросился обратно к библиотеке, на несмолкаемые крики миссис Уэбб. По пути к секции, откуда доносились вопли, он опрокинул парочку стульев – на самом деле они ему не слишком-то мешали, но в такой суматохе было трудно что-нибудь не задеть. Внутренний голос тихо нашептывал ему: «Вот сейчас, уже сейчас, оно происходит сейчас».

Он как вкопанный остановился в секции «Теоретической магии», ловя ртом воздух и уцепившись руками за полки в конце ряда. Под ногой хрустнул лист бумаги с надписью: «Идет реорганизация: без защитного снаряжения не входить». Значит, охранное заклинание было нарушено. Книги, которые так настойчиво перешептывались перед его уходом из библиотеки, теперь умолкли. Казалось, все их взгляды были прикованы к развернувшейся в проходе сцене.

Дилан тоже посмотрел в ту сторону. Его мозг не сразу осознал то, что предстало глазам. Как только он, все еще держась за один из стеллажей, отвернулся, его вырвало. Решив, что все же может с этим справиться, он попытался выпрямиться, но от увиденного в проходе пустой желудок снова сковал рвотный спазм.

В центре секции стояла миссис Уэбб, освещенная со спины солнцем. Одной рукой она сжимала воротник своего кардигана, а в другой высоко над головой держала старую кривую березовую палочку, которая усиливала вылетающие из ее горла звуки до нечеловеческой громкости. При этом голос ее не прерывался и не замолкал – крики наполняли школу надрывающейся сиреной.

При виде Дилана она с открытым ртом отступила назад, продолжая кричать. Ее туфли с тошнотворным звуком хлюпнули по ковру, настолько пропитавшемуся кровью, что он казался практически черным. Каждый раз, когда Дилан с усилием опускал взгляд ниже ее колен, от страха к горлу подступал комок горькой желчи.

У ее ног лежало нечто.

Сначала Дилан решил, что это два очень худых тела, отвернутые друг от друга лицами. Белокурые волосы разметались двумя веерами; два широко распахнутых бледно-зеленых глаза взирали на стеллажи с двух знакомых профилей. Но прежде чем желудок Дилана скрутило во второй раз, он успел заметить две руки с длинными пальцами. Всего лишь две.

Женщина на полу была разрезана пополам, точно посередине, и лежала, словно раскрытая книга со сломанным корешком. Ее кровь пропитала ковер, растекшись в стороны к двум книжным шкафам, образовав своеобразный ров между миссис Уэбб и Диланом Декамбре. Когда голос миссис Уэбб наконец сорвался от крика, книги из раздела «Теоретической магии» в библиотеке Осторнской академии юных магов вновь зашептались.

Глава первая

Возможно, это займет много времени, но я расскажу вам все, я расскажу вам правду. Насколько смогу. Я лгала и раньше, но после этого признания вы поймете, почему мне пришлось соврать. Вы увидите, что у меня не было выбора.

Я всего-навсего делала свою работу.

Нет, постойте, я ведь обещала вам правду. Разумеется, у меня был выбор. Он есть у всех нас, разве не так? И если я говорю себе, что у меня нет выбора, то становлюсь не лучше того неверного супруга, который пропускает танцевальное выступление своей дочери, потому что в каком-то дрянном отеле кувыркается c сестрой своей жены. Он тоже говорит себе, что у него нет выбора. Но мы-то знаем. У него он есть. Он осознанно врет в первый раз, а после врет во второй. Он покупает одноразовый телефон, чтобы отправить любовнице фотку своего члена, говорит жене, что уезжает в командировку, и снимает деньги в банкомате для оплаты гостиничного номера. Он убеждает себя, что его выбор неизбежен и что он не лжет.

Но когда я протягиваю его жене конверт с фотографиями и счетом за оказанные услуги, из-за его выбора весь ее мир переворачивается с ног на голову. Если я делаю вид, будто у меня нет выбора, то ничем не отличаюсь от тех лжецов, чьи судьбы разрушаю, а я не такая. Я совершенно не похожа на них. Моя работа – поиск правды.

Поэтому правда такова: у меня действительно был выбор. Была тысяча вариантов.

И я едва не выбрала верный из них.

Дорогу в мой офис мне преграждал тощий мужчина: в руке он словно подношение держал нож, в его беспокойном взгляде плескалось отчаяние. Для января на улице стояла довольно теплая погода, но он трясся всем телом от утренней прохлады. Вряд ли станет заходить слишком далеко, подумала я. Чересчур напуган. Но, когда мужчина провел сухим языком по пересохшим губам, я поняла: наши с ним страхи совершенно не похожи. Он делал то, что считал нужным.

Ни один человек не решает добровольно стать тем, кто готов заколоть незнакомца ради содержимого его карманов. Этот выбор за него делает жизнь.

– Хорошо, – сказала я, потянувшись к своей сумке. Моя рука предательски дрожала. – Хорошо, я отдам вам все, что у меня есть. – Минуя кошелек, фотоаппарат и телеобъектив в мягком чехле, я извлекла из сумки тонкий зажим для банкнот, вытащила из него деньги и протянула мужчине.

Он мог бы попросить больше. Мог бы забрать целую сумку. Но вместо этого просто взял деньги, наконец-то посмотрев мне в глаза.

– Простите, – произнес он и, протиснувшись мимо меня, побежал вверх по лестнице, ведущей из подвального офиса на тротуар. Он был настолько близко, что я уловила запах его дыхания. Тот странным образом оказался фруктово-сладким. Напоминал жвачку, которую мы в детстве с моей сестрой Табитой таскали в аптеке – из тех, что теряли вкус уже через десять секунд. Теперь, спустя столько лет, я никак не могла понять, для чего мы вообще их крали.

Мужчина уже взбегал по ступеням, когда одна его нога соскользнула – он начал падать.

– Черт, черт, черт, – пробормотала я, пятясь, чтобы тот не упал на меня. Он замахал руками и задел кулаком мое плечо, чуть не выбив из меня весь дух.

– Господи боже, да вали уже, – выкрикнула я скорее от испуга, чем от злости, и это сработало.

Мужчина отшвырнул нож – тот с лязгом ударился о землю – и рванул вперед; я слышала, как он убегает, сбивчивый топот его ног эхом разносился по тротуару среди складов. Я прислушивалась до тех пор, пока не убедилась, что он далеко.

Глава вторая

Иногда просто не везет. Так я твердила себе всегда и то же самое говорила в тот раз: я могла бы истечь кровью прямо на лестнице, возле своего офиса, и ни одна живая душа не узнала бы, почему это произошло – логического объяснения этому не было. Поэтому не стоит зацикливаться на том, что здесь я могла отдать концы, внезапно и бессмысленно. Стиснув зубы, я выкинула из головы мысль о том, как скоро бы меня нашли – как скоро бы кто-то поинтересовался, а не случилось ли со мной чего. Заметил бы кто-нибудь мое отсутствие?

На душевные муки у меня не было времени. Ведь ничего серьезного не произошло. Людей грабили во все времена. И я не была особенной только потому, что этим утром лишилась нескольких купюр. Мне некогда волноваться по этому поводу. И без того дерьма хватает.

Я просто хотела попасть на работу.

Я прошла оставшиеся ступени до двери, которая скрывалась в тенистом алькове у подножия лестницы. Мыском ботинка отпихнула бутылку «Гаторейда». Похоже, этот мужик ночевал прямо у моего порога. Видимо, ночью в тусклом свете уличных фонарей он не заметил на двери металлической таблички с черными облупившимися буквами моего имени:

«Айви Гэмбл, частный детектив. Прием ведется только по предварительной записи»

Я не пыталась подправить вывеску с тех пор, как начала арендовать здесь помещение. Поскольку всегда думала: пусть отвалятся все буквы, пока от них не останутся лишь силуэты. Неважно, легко ли меня найти: если кто-то и не знал, где располагается мой офис, значит, он просто еще не был моим клиентом. К тому же, прохожие не были моим основным источником дохода. Как только мощная стальная дверь захлопывалась, засов запирался автоматически. Она была сконструирована так, чтобы сдержать даже самых решительных посетителей.

На входе я не провела пальцами по буквам вывески. Даже знай я заранее о предстоящих изменениях, не стала бы дотрагиваться до них, прежде чем в следующий раз спуститься по этим ступеням. Я бы не обратила на них внимания. Поскольку никогда не умела замечать важные детали. Ценить то, что у меня есть.

Приподнявшись на цыпочках, я дрожащей рукой постучала по лампочке, висевшей над дверью. В ответ звякнули нити накаливания. Перегорела. По ночам, когда лампочка работала, никто не осмеливался ночевать возле двери, а значит, утром сюрпризов на лестнице не будет.

Закусив губу, я снова постучала по лампочке. Глубоко вздохнула и попыталась отыскать внутри себя то, на чем можно было сосредоточиться. «Представь, что ты свеча, а твой фитиль сделан из стекла». Затем пристально уставилась на лампочку. Еще раз стукнула по ней.

Вспыхнула. Мое сердце на миг замерло в груди – а потом лампочка снова погасла с таким звуком, будто муха шмякнулась о жалюзи; внутри стекла клубился серый дымок.

Я покачала головой, злясь на себя за напрасную надежду. Не стоило и пытаться. Мне казалось, я уже переросла подобные детские выходки. Тупица. Наклонилась, чтобы подобрать валяющийся у двери маленький ножик, и, прищурившись, разглядела на лезвии нечто, похожее на кровь.

– Черт, – уже в четвертый раз за последние несколько минут выругалась я.

Как только я распахнула тяжелую стальную дверь, мое плечо пронзила острая боль. Отпустив дверь и позволив ей захлопнуться за мной, я опустила глаза. На моем рукаве виднелась свежая дыра. А под ней быстро растекалась кровь – должно быть, когда он уцепился за меня, в его руке был нож. Я сняла с себя порванный пиджак и бросила его – а за ним окровавленный нож – на пустой стол в приемной. Нож приземлился с тяжелым стуком, отчего я сразу вспомнила об оставленном в кармане телефоне и вовремя не отвеченном звонке. Наверняка меня уже ждут два разъяренных сообщения от клиента. Я набрала одной рукой его номер, оставив на экране грязные следы, прижала к уху трубку здоровым плечом и направилась в туалет.

Пока на другом конце провода звучали гудки, я включила, насколько это было возможно, горячую воду и попыталась оттереть с ладоней что-то непонятное, стараясь не думать о счете за воду. И о других счетах. Дешевое жидкое мыло розового цвета, которым я пользовалась в офисе, никак не смывало с рук эту мерзость – скользкую и липкую одновременно. Плечо обильно кровоточило, пока я снова и снова намыливала кожу.

– Извините за опоздание, Глен, – сказала я, когда клиент поднял трубку. Наверное, после недавнего выброса адреналина мой голос дрожал и выдавал, как сильно начинает болеть плечо. К счастью, Глен был не из тех, кого волновало мое состояние. Он тут же принялся жаловаться на своего брата, который, по его убеждению, воровал вещи у их тетушки, а на самом деле, как я выяснила потом, просто регулярно навещал ее, как примерный племянник. Я поставила Глена на громкую связь, чтобы тот мог продолжать свою тираду, и мокрыми руками сняла рубашку, морщась от жжения в плече. Оставшись в одном лифчике, я скомкала рубашку и прижала ее к ране. Кровь постепенно останавливалась, но боль не стихала и по-прежнему пульсировала.

– Надеюсь, вы не думаете, что я стану платить за такую хрень, – говорил Глен. На пару секунд я прикрыла глаза. Всего несколько мгновений я позволила себе погоревать из-за обрушившейся на меня несправедливости: мне приходилось одновременно выслушивать Глена и искать свою давно потерянную аптечку. Я собиралась еще немного пожалеть себя, прежде чем вернуться к клиенту с привычными словами: «Услуга была оказана в полной мере, и вы прекрасно знали мои расценки», когда услышала характерный звук открываемой входной двери.

От ужаса я замерла на мгновение, а потом сбросила звонок Глена. Пропитанная кровью рубашка упала на пол; я сунула телефон в лифчик, чтобы не завибрировал на раковине, если клиент решит перезвонить. От хлопка закрывшейся двери меня накрыла новая волна адреналина.

В офисе, помимо меня, находился кто-то еще.

Хотя сегодня никому не было назначено. Никто не мог попасть внутрь. Дверь, как только закрывалась, блокировалась автоматически, а я точно знала, что закрыла ее. Я знала это, потому что слышала позади себя щелчок. Это не единственная попытка вломиться ко мне, зато это впервые происходит, когда я нахожусь в офисе. Я прижала ухо к двери, осторожно, чтобы не шуметь, сомкнула пальцы на дверной ручке. Замок, конечно, сломан, но я хотя бы попытаюсь удержать дверь, если незнакомец решит заглянуть сюда.

– Я хотела бы повидаться с мисс Гэмбл, – прозвучал женский голос, отчетливый и спокойный.

Какого черта? Я слышала, как гостья расхаживает по маленькой приемной. А потом, поморщившись, вспомнила, что оставила на секретарском столе пиджак и окровавленный нож. Женщина пробормотала что-то похожее на «боже мой». Тут под мышкой у меня зажужжал телефон – что ж, Глену со своими воплями придется подождать.

– Как только закончите обрабатывать рану, можете выйти из туалета, мисс Гэмбл. Мне все равно, что вы в нижнем белье. Нам нужно обсудить одно дело.

Я выпрямилась так резко, что в спине что-то щелкнуло. В голове застучало. Я уставилась на крашеную в белый цвет деревянную дверь и наконец поняла, кто ко мне пришел. Это плохо.

Очень-очень плохо.

В приемной скрипнул потрепанный диванчик. Женщина не шутила – она действительно намерена дождаться меня. Тогда я бросилась промывать порез на плече, намочила бумажные полотенца и, скомкав их, принялась стирать кровь с руки, игнорируя боль и в то же время наслаждаясь ею. Бинт, которым я поспешно перевязала рану, в считанные секунды пропитался кровью. Я бы могла сказать, что собиралась показаться врачу, но это было бы неправдой. У меня скорее рука отвалится, чем я переступлю порог проклятой больницы.

Я быстро оглядела себя в зеркале – не самое приятное зрелище. Вытащила телефон из бюстгальтера, провела рукой по волосам. Я могла бы постараться привести себя в божеский вид, но не хотела тратить на это время. Зеркала я любила так же сильно, как и больницы.

Открыв дверь, я вышла из ванной с невозмутимой уверенностью, нехарактерной для человека, которого только что застали прячущимся в туалете. Пожалуй, я всегда умела отлично притворяться. В приемной меня холодно встретила темноволосая женщина с короткой стрижкой.

– Доброе утро, мисс Гэмбл.

– Можете звать меня Айви, мисс… – Рукопожатие женщины оказалось крепким, но не сокрушительным. Это было рукопожатие женщины, не нуждающейся в самоутверждении.

– Марион Торрес, – ответила она. Затем вгляделась в мое лицо и удовлетворенно кивнула, очевидно, найдя в нем то, что искала. Что именно – я могла лишь гадать. Видимо, от этого лица мне никогда не избавиться. Черт.

– Мисс Торрес, – повторила я как можно более властным тоном, дающим понять, что это – мой дом. – Не желаете пройти в мой кабинет?

Я провела Торрес к узкой двери позади пустующего рабочего места секретаря и на входе включила свет. Выдвинула верхний ящик своего стола, смахнув в него стопку фотографий: свежие снимки жены одного клиента и ее тренера по теннису, которые занимались тем, что совместно принимали решение. Это зрелище не для посторонних глаз и вряд ли поможет произвести впечатление на новую знакомую. Хотя, если мое предположение насчет этой женщины было верным, я не собиралась ее впечатлять.

Торрес с прямой спиной опустилась в предназначенное для посетителей кресло: потертое, зеленого цвета, с низкой спинкой, в нем клиенты должны были чувствовать себя уютно, но без чувства превосходства. Помню, как тогда гордилась этим приемом. Я ведь решила крайне важную для себя задачу: определила, куда должны садиться отчаявшиеся люди, прежде чем обратиться ко мне за помощью.

Свет проникал в кабинет через узкое створчатое окно с армированными стеклами, расположенное позади моего рабочего стола. В лучах солнца, осветивших черное прямое каре Торрес, блеснули серебристые волоски. В этот миг я ощутила дух солидарности, который всегда испытывала в присутствии других женщин с проседью, но это быстро прошло. Торрес пристально наблюдала за танцующими на свету частичками пыли. Вдруг они стали сгущаться, постепенно складываясь в лицо, ужасно похожее на мое собственное.

Я с трудом подавила нарастающее внутри меня раздражение. Ни за что не стану кричать на эту женщину.

– Вас нельзя назвать ее точной копией, – заметила Торрес. – А я полагала иначе. Лицо то же, но…

– Мы двойняшки, а не близнецы, – перебила я. Затем обогнула стол и опустила на окне жалюзи, отчего пылинки – и знакомое лицо – исчезли. – У нее все в порядке?

– Все хорошо, – сказала Торрес. – Она одна из наших лучших учителей.

Я устроилась во вращающемся кресле и сложила руки на столе, напустив на себя деловой вид.

– Значит, вы из Академии.

На губах Торрес заиграла широкая теплая улыбка, и мне сразу стало уютно. «Черт возьми, а она хороша, – подумала я, – заставляет меня чувствовать себя как дома в моем же офисе». Я быстро отмахнулась от возникшего чувства комфорта, удерживая его на расстоянии вытянутой руки. Нет уж, спасибо.

– Именно так, – подтвердила она. – Я директор Осторнской академии.

– Не директриса? – не успев опомниться, спросила я. И внутренне съежилась, когда улыбка Торрес похолодела на несколько градусов.

– Нет. И, пожалуйста, не пытайтесь шутить по поводу моей должности. Словами можно добиться куда более интересных результатов. Большую часть первого курса мы обучаем своих учеников тому, что слова обладают силой и не стоит ее попусту растрачивать.

Живот скрутил знакомый спазм, как в кабинете директора, и мне пришлось напоминать себе, что, вообще-то, я нахожусь в своем кабинете.

– Поняла.

Некоторое время мы сидели молча; Торрес с довольным видом ждала, когда же я поинтересуюсь причиной ее визита. Но я никак не могла придумать способа, чтобы задать вопрос, не нагрубив, а эта женщина вряд ли стерпит дурные манеры. Снаружи, где-то вдалеке, слышались громкие дружеские возгласы – скорее всего, какие-то детишки прогуливали уроки и сейчас курили травку за складами. Они сидели, привалившись спинами к цементным стенам, вытряхивали из дешевых сигарет их содержимое и оставляли после себя кучки табака и обертки из-под «Тутси Поп»[1].

Торрес откашлялась. Я решила принять поражение.

– Чем могу помочь, мисс Торрес?

Торрес полезла в сумку и извлекла фотографию. На снимке было запечатлено лицо некой сотрудницы на пестром голубом фоне; подобные фотографии я видела на первых страницах своего школьного выпускного альбома. В моей голове мигом вспыхнуло слово размером с четвертак: «фосфоресцирующая». Таким словом обычно описывали свечение кошачьих глаз в темноте, и оно прекрасно подходило женщине с фотографии. Она была вся словно соткана из лунного света, с бледными белокурыми волосами и широко посаженными светло-зелеными глазами. Слово «красивая» здесь было неуместно; она будто прибыла к нам из другого мира. Она была невероятной.

– Ее зовут, – проговорила Торрес, после того как позволила мне неприлично долго пялиться на фотографию, – Сильвия Кэпли. Она преподавала в Осторне основы охраны и укрепления здоровья. Пять месяцев назад была найдена мертвой в библиотеке. И я хочу, чтобы вы отыскали убийцу.

Откровенно. Такой прямолинейности я не ожидала. Я бросила быстрый взгляд на фотографию.

– Я сожалею о вашей утрате, – машинально вырвалось у меня. – Но разве это не дело полиции? Вы же, э-э. Маги. Неужели у вас нет своей полиции?

Торрес, поджав губы, уставилась на окно, закрытое жалюзи.

– Есть. Но они, хм. – Она помедлила.

Я не стала на нее давить. Поскольку знала по своему опыту, что гораздо эффективнее позволить клиенту посидеть в тишине, чтобы ему самому захотелось ее заполнить. А я всегда отлично умела погружаться в тишину.

– Я не согласна с их заключением, – наконец выговорила Торрес. – И хотела бы услышать другое мнение.

– Мое мнение? – спросила я, одарив Торрес скептическим взглядом. – Я не расследую убийства. – Я сказала об этом так, словно это был мой личный выбор, а не банальный факт, обусловленный законом и скудной рекламой моих услуг. Наверняка найдутся люди, которые до сих пор нанимают частных сыщиков для расследования убийств, но пока ни один из них не постучался в мои двери. Хотя мне искренне хотелось думать, что это мой выбор.

– Мне вас очень рекомендовали, – сухо сообщила Торрес без всякого энтузиазма. – К тому же вам известно о нас. У вас глаз наметан и способен заметить то, что пропустили следователи, слишком занятые поиском очевидных фактов, а не попыткой разобраться с тем, что на самом деле произошло. С убийством.

– И каковы же очевидные факты?

Торрес буквально из ниоткуда выудила визитную карточку. Я вновь подавила в себе чувство раздражения. Вряд ли она делала это мне назло. Надеюсь. Она протянула мне визитку, и я, следовало отдать мне должное, сомневалась всего пару секунд, прежде чем позволила бумаге коснуться моей кожи. На оборотной стороне карточки безупречным директорским почерком была выведена баснословная цифра.

– Это сумма аванса, которую я готова заплатить. Наперед и наличными.

В тоне ее голоса не было слышно подвоха. Однако я сумела уловить нотки, подсказавшие мне, что она пыталась держать себя в руках. Я, не отрываясь, смотрела на визитку и подсчитывала нули.

– Почему вы готовы тратить такие деньги? Если полицейские-маги утверждают, что это не убийство…

– Это убийство, – резко оборвала она меня, словно захлопнула крышку шкатулки с драгоценностями, которую мне нельзя было трогать. Я подняла на нее удивленный взгляд, она тут же поджала губы и продолжила более спокойным тоном: – Сильвия была моей близкой подругой. Я отлично ее знала, а потому уверена, что она не погибала так, как они утверждают. Если решите взяться за это дело, пришлите договор по адресу, указанному на визитке. Буду ждать вас в своем кабинете в пятницу утром.

И прежде чем я успела хоть что-то спросить – прежде чем смогла придумать следующий вопрос, ловкий аргумент или легкую шутку, чтобы задержать ее, разговорить, заставить объяснить мне, о каких «очевидных фактах» идет речь, – Марион Торрес испарилась. Я сидела неподвижно в своем кресле и, пытаясь проглотить давнюю обиду, глядела туда, где недавно сидела женщина. Вечно эти люди так: бросят какую-то фразу, а потом – хлоп! Если бы они исчезали навсегда, моя жизнь была бы чертовски проще.

Я снова пробежала взглядом по написанной Торрес сумме. Провела большим пальцем по углублениям, оставленным ручкой на плотной бумаге. Прислушалась к жужжащему телефону – снова звонил Глен, чтобы наорать на меня. Сделала глубокий вдох, втянув ноздрями висевшую в воздухе пыль. Пыль, из которой Торрес сложила очертание лица моей сестры. Я уже давно не видела этого лица. И даже не предполагала, что увижу его снова.

А потом вдавила уголок визитки в середину ладони, размышляя над тем, стоит ли мне браться за это дело. Разглядывая оставшуюся от карточки вмятину на коже, я притворилась, что у меня все же есть выбор.

Глава третья

Я никогда не хотела быть магом.

Это было призвание Табиты, не мое, и порой просто приходится мириться с тем, что есть. Меня, например, все устраивало.

– Жидкий обед? – приподняв бровь, поинтересовался бармен и поставил передо мной темную запотевшую бутылку рядом с холодным бокалом.

– Часть сбалансированного завтрака, – спокойно ответила я, наполняя стакан пивом.

Мужчина наградил меня непринужденной улыбкой – «а ты забавная», – которую наверняка использовал для всех. Согласие и видимость, переплетенные теснее, чем две змеи в одном яйце.

Хотя, возможно, он улыбался так далеко не всем. Может быть, я просто приглянулась ему среди пришедших на обед посетителей. А я веду себя как циничная стерва.

– Вообще-то, сегодня, если честно, у меня выдался ужасный день, – тихо добавила я в надежде, что он не услышит. Тем самым давая ему возможность обойти меня стороной. Поставила локти на длинную барную стойку из переработанной древесины. Обычно я не захаживала в этот бар – в этом квартале он открылся совсем недавно, а потому с легкостью терялся среди огромного числа реконструируемых зданий. Бармен не запомнил моего лица и ни за что не узнает его потом. Так что не нужно со мной любезничать ни сейчас, ни когда-либо еще. Я пришла сюда, чтобы скоротать время, пока буду пить свой завтрак и переваривать случившееся со мной утром. Я хотела спрятаться. Но как только бармен улыбнулся, я осознала, что хочу с кем-нибудь поделиться. Рассказать миру свои мысли, а не держать их в голове.

Бармен ничего не ответил. Возможно, он меня даже не услышал. Я тоже с равнодушным видом, якобы мне плевать, изучала интерьер помещения. Крошечные горшки с маленькими суккулентами, причудливые элементы декора, висевшие над бутылками за барной стойкой. Трудно сказать, бывала ли я тут раньше в «счастливые часы» или просто видела тысячи подобных заведений. В свое время они в огромных количествах заполонили окрестности Окленда, став показателем того, что город изменился. Казалось, все произошло в один миг, хотя эти изменения назревали годами. Десятилетиями. Однажды в Сан-Франциско, по другую сторону залива, деньги потекли рекой, как из разорванной артерии. Те, кому повезло вовремя подставить ведра под этот фонтан брызг, вскоре перебрались через залив обратно в Окленд – переехали из города в поселок. Потеснили людей, живших в этих местах не одно поколение, снесли магазины, а из древесины, оставшейся от перестраиваемых домов, понастроили пабы, где подавали поздний завтрак.

Да, для города это хреново и губительно, а для меня отлично – я могла забраться на барный стул и притвориться, что мне есть куда пойти. Хотя бы на несколько часов. Увидеть что-то знакомое. Бары, где позади бутылок вместо зеркал висели доски, некогда прибитые к берегу.

– Не расскажете? – Передо мной снова стоял бармен с ведерком лаймов. Он принялся нарезать их, время от времени поглядывая то на меня, то на нож.

– Разве этим не должен заниматься помощник бармена? – спросила я, наблюдая за тем, как он неторопливо делит плод на четвертинки.

– Да он из-за жуткого похмелья совсем не стоит на ногах, – ответил бармен, закатив глаза. – Так что стряслось?

Я отхлебнула пива – оно оказалось густым, как молочный коктейль, и крепкой хваткой сжало желудок.

– Ну, – начала я. – Меня ограбили.

– Паршиво, – сказал он. В ответ я приподняла свой бокал с призывом выпить за это.

– А потом ко мне в офис пришла женщина. Хочет нанять меня для одного дела. Очень важного. А значит, мне придется найти человека, который бы занялся другими моими текущими делами. – Под «текущими делами» подразумевалась всякая фигня: два требования о выплате пособия по инвалидности, три неверных супруга и одна жена, которая не изменяет своему мужу, который не может поверить, что его благоверная действительно посещает кружок гончарного ремесла. И, кстати, у нее определенно есть талант. Я уже не в первый раз просила о помощи посторонних людей; когда дел становилось невпроворот, иногда обращалась с субподрядом к другим менее известным в округе фирмам. Если они сами не справлялись с нагрузкой и им требовался помощник, я оказывала им ответную услугу. Обычно мой удаленный сотрудник занимался организационной работой: субподрядчиками, документацией, платежами, письмами клиентам. И никаких проблем.

– Разумеется, – согласился бармен и, к счастью, даже не стал задавать уточняющих вопросов. Он не желал знать, кто я и где работаю. Ему лишь требовался фоновый шум, чтобы процесс нарезания лаймов не был таким скучным. Идеально.

– Так вот эта женщина, которая сегодня утром пришла ко мне в офис. Она директор школы, где преподает моя сестра.

– Директор? Отстой.

– Это частная школа. Некоторые ученики живут там во время учебы. Она находится возле Санола, на холмах. Осторнская академия юных магов.

Бармен кивнул, даже не вздрогнув при слове «маги». Я побарабанила пальцами по столу – раз, два, три, четыре. Парень даже не пытался вслушиваться в мою болтовню. Я не была ему интересна – обычный фрилансер пьет пиво посреди дня и наблюдает за тем, как бармен нарезает десятки лаймов.

Поэтому я все ему рассказала. Все, что знаю об этом деле и Осторне. Посреди рассказа он взглянул на меня, открыл было рот, чтобы что-то сказать. Потом захлопнул его и вернулся к своим лаймам, только теперь в его движениях появилось спокойствие – он внимательно слушал меня, пытаясь решить, не сошла ли я с ума. Я сделала большой глоток пива и вернула бокал точно на то место на столе, где остался мокрый круг от конденсата.

– Но магии ведь не существует, – спустя мгновение сказал он.

– Разве?

– Ну… конечно. Иначе я бы знал о ней. Все бы знали. – Теперь в его взгляде плескался смех, ему не терпелось услышать самое интересное. Задержав нож в кожуре маленького лайма, он замер в ожидании моего ответа, прежде чем прорезать плод до конца.

Я старалась внушить себе, будто общаюсь с другом и это – настоящая беседа, которая потом не обернется в очередную байку, рассказанную им в конце смены. Старалась почувствовать, что я не обычный преходящий посетитель. Хотя бы на несколько секунд. Но пытаться почувствовать не то же самое, что чувствовать, так что я прекрасно понимала: это лишь вопрос времени, когда я вновь останусь одна.

Такова жизнь. Люди не привязываются ко мне.

– А вы не знали о ней?

Он покачал головой и острием ножа соскреб мякоть лайма с края разделочной доски.

– Но тут есть разница. Это же… выдумка. Все эти волшебники. Иллюзионисты. И все такое.

– Не совсем так. – Мне нужно было, чтобы он поверил. Но это неважно, ведь я все равно его больше не увижу. Пусть считает меня сумасшедшей. Мне плевать. – Она существует. Есть люди – их очень много, – которые умеют творить магию. Настоящую магию. Моя сестра – одна из них. И женщина, посетившая сегодня утром мой офис. Они маги. Они владеют магией. – Я уставилась на него, пытаясь вселить понимание в его разум. – Они и есть магия. – Я уже сама сомневалась в своих словах – выражение лица бармена сбило меня с толку. Он мне не верил. Вот как все будет: сейчас он натянуто мне улыбнется, отойдет в сторону, а после расскажет своим друзьям об одной сумасшедшей, которая приходила к нему в бар и вещала о магии.

Но он не отошел. Он смотрел на меня и ничего не говорил: тут до меня дошло, что он ждет.

Я плеснула себе еще пива, чтобы привести мысли в порядок. Поехали.

– Так вот. На территории школы, в библиотеке, умер человек.

– Школы вашей сестры.

– Да. Она… она там работает. Мы с ней не общаемся.

Он кивнул, и по его виду было трудно понять – поверил он мне или решил смириться.

– И она… ведьма?

– Маг, – поправила я. – Мы не зовем их колдунами или ведьмами. И даже чародеями – они ненавидят эти прозвища.

– Вы тоже из их числа?

– Нет. Только не я.

– Почему?

Этот вопрос больше не был для меня ударом под дых. Спустя столько-то лет. Скорее, он был похож на чихание, когда накануне чересчур активно покачал пресс; врезавшийся в тело ремень безопасности во время сильного торможения; внезапный приступ тошноты после похмелья.

В ответ я только пожала плечами.

– Кто знает? – Затем сделала большой глоток своего напитка. Когда ставила стакан, тот звякнул о стол слишком громко. – Я не маг. Просто… нет. А она – да. Сестра пошла в школу магов, а я… в самую обычную.

Бармен вытер руки полотенцем – он уже расправился с половиной лаймов – и откупорил новую бутылку пива, того же, что пила я. Потом поставил ее передо мной, и я, ни минуты не колеблясь, отпила прямо из горла.

– Она училась в Оксторне?

– В Осторне, и нет, – сказала я, радуясь тому, что мне удалось отделаться от вопросов из разряда «почему не ты». – Она училась в месте под названием Хедли. В закрытой школе неподалеку от Портленда. Чертовски престижной. Думаю, она была рада вырваться из дома. – Жили мы в Вудленде, рядом с Сакраменто: в маленьком, душном городке с отделанными штукатуркой домами, торговыми центрами и кондиционируемыми микроавтобусами. Мы обе ненавидели его, как все подростки, не любившие свои родные города, и постоянно мечтали о побеге. Потом сестра так и сделала. А следом за ней, через несколько лет, уехала я.

– Значит, вы не близки?

Я нахмурилась.

– Я не общаюсь с ней, если этого можно избежать. А чаще всего мне это удается.

– Понятно, – протянул бармен. Я видела, что он уже раздумывает дать мне передышку. – А как она работает? Магия.

Я с облегчением покачала головой.

– Да хрен знает. Видимо, тут надо самому быть магом, чтобы понять. Когда в детстве я расспрашивала об этом Табиту, она проводила различные аналогии… например, «представь, что твое сердце – это облако, и ты можешь вызвать из него дождь всякий раз, когда тебе снится кошмар», или «представь, что ты свеча, а твой фитиль сделан из стекла», и все в таком духе. Я не сильна в коанах[2].

– Ну, а на что это похоже? – Парень, видимо, вошел во вкус и уже получал удовольствие от ситуации, побуждая меня и дальше плести небылицы. Он хотел слушать мой рассказ. Важно было не то, что бармену хотелось со мной поговорить, – просто приятно осознавать, что, если я уйду, он может расстроиться.

– На что угодно. – Я указала на один из ломтиков лайма. – Будь я магом, я могла бы превратить его в цветок, или, допустим… сделать оранжевым, или добавить ему рыбий хвост.

– А кто маг?

– В каком смысле? Многие люди…

– Кто-то, о ком я мог слышать. Кто из самых известных личностей в истории являлся магом?

– Уинстон Черчилль, – ответила я без колебаний, отчего была странным образом довольна собой.

– Нет, я серьезно.

– И я серьезно, – ответила я, глядя на него поверх горлышка бутылки. – Он был расистом и кровожадным ублюдком, но все же магом, как и все знаменитые люди.

Бармен скептически выгнул бровь.

– Но если он был магом, то почему не… ну, я не знаю. Не убил Гитлера вспышкой молнии или что-то вроде того?

– Вероятно, на то были причины. – Я пожала плечами. – Табита непременно рассказала бы, но ее объяснение, скорее всего, было бы мешаниной из множества теорий, комитетов и соглашений, о которых вы никогда не слышали, и к концу рассказа ваши глаза уже слиплись бы от скуки. Уж поверьте мне, здесь нет ничего интересного.

– Ну ладно. – Он закусил губу. Видимо, пытался придумать, как нашей беседе не потерять запал. – Ладно. Тогда… как можно понять, что ты маг?

Я задумалась и принялась ковырять этикетку на бутылке пива.

– Полагаю, ты просто… просто делаешь что-то волшебное – так и узнаешь. Многие дети держат свои магические способности в тайне, потому что знают: так не должно быть. Табита, например, узнала об этом еще в детстве, когда превратила фломастеры другой девочки в масло.

Он покосился на лайм в своей руке.

– Что?

– Да, – рассмеялась я. – Разумеется, были и другие случаи, но этот оказался самым явным. Ей не нравилась одна девочка, потому что та, по-моему, не делилась с ней наклейками. Поэтому она превратила все ее фломастеры в масло. – Я покачала головой. – Учительница узнала о случившемся и прислала нам домой записку. Когда родители пришли в школу, она сообщила им, что Табита – маг. Сказала, что их дочь, скорее всего, проделывает такие штуки уже не первый год, но большинство детей не становятся магами, пока у них не появляется учитель-маг. После этого она выдала моим родителям специальную брошюру и номер телефона преподавателя, который поможет Табите раскрыться. А потом… – Я пошевелила пальцами. – На этом все. Полагаю, так ты и узнаешь. Просто вытворяешь что-то магическое, и тебе говорят: ты маг.

– Значит, ваши родители знают об этом.

И снова внутри меня что-то сжалось.

– Папа знает. Мама знала до того, как умерла. Но все нормально, – добавила я, предвосхищая промелькнувшую на его лице панику «о боже, я наступил на мину». – Нет, конечно, это не нормально, но все в порядке. Прошло много времени.

Бармен смотрел на меня с безграничной искренностью.

– Мне жаль, – сказал он, и в эту секунду я чуть не зашипела: ненавижу, когда люди так говорят.

– Правда, все хорошо. Это произошло, когда я училась в средней школе. Табита тогда была в Хедли, а я дома. – Я предвидела вопросы, которые он собирался задать, потому что их всегда все задают. Я перестала на них отвечать в тот миг, когда они перешли в разряд вопросов, на которые я могла ответить. Эти вопросы превратили меня в человека, никогда не говорившего о своем прошлом. – У нее был рак. Желудка. По крайней мере, там он сначала появился.

Большего ему знать не нужно.

Не нужно знать о том, что долгое время мы ни о чем не подозревали – она просто чувствовала усталость. Потом у нее заболела шея, она пошла к врачу, и у нее обнаружили рак. К тому времени метастазы уже были повсюду. Они быстро распространялись. Целый месяц ее тошнило, поэтому она прекратила лечение, а спустя еще месяц умерла. Эту часть истории ему знать необязательно.

– Да, печально. Но это дела давно минувших дней. Сейчас я в порядке. И все остальные – тоже.

Ну, почти в порядке. Тогда я чуть не вылетела из средней школы – закончила ее только благодаря железной дисциплине и консультациям своего наставника: ей просто хотелось вручить мне диплом и выпустить в большую жизнь, ради моей мамы. В память о ней. В день похорон Табита, лучшая ученица в классе, вернулась из Хедли домой; ее опухшие глаза были замаскированы заклинанием, которому она научилась в общежитии. Мы поздоровались, но обниматься не стали. После этого случая мы с ней обнимались только перед папой и его камерой, хотя та уже лет пять не смотрела в нашу сторону. А он даже не заметил, как пролетело время, потому что лишился человека, вокруг которого выстраивал всю свою жизнь.

А в остальном, все в порядке.

Дорезав последний лайм, бармен подхватил пустое ведерко.

– Я сейчас вернусь, хорошо? – Он ткнул пальцем в мою сторону и улыбнулся. – У меня еще остались лимоны.

Я сверкнула ответной улыбкой, подняв два больших пальца вверх. Как только он скрылся из виду, допила остатки пива и слезла с барного стула. Сунула несколько купюр под опустевшую бутылку: этой суммы хватит на покрытие счета и хорошие чаевые – и быстро вышла из бара, проклиная себя на чем свет стоит. Я наболтала лишнего. На его лице читалась неподдельная жалость. Хотя я всего-то собиралась затеряться среди посетителей бара. Еще одна порция выпивки – и он бы уже интересовался моим именем и давал советы. Вел бы себя так, будто мы давно знакомы.

К себе в офис я вернулась, почти протрезвев и перестав злиться. Но была еще достаточно пьяной, чтобы достать из кармана телефон и открыть на нем приложение социальной сети, которым никогда не пользовалась. В профиле у папы красовалась фотография, где он на пляже стоял в обнимку с какой-то незнакомой мне женщиной.

Пролистала остальные его фото – череду посиделок с барбекю и праздничных ужинов в честь дня рождения с друзьями, которых ни разу не видела. Так я просмотрела снимки за несколько лет до тех пор, пока не нашла тот, где были запечатлены мы с Табитой. На нем сестра обнимала меня за плечи. Мы стояли напротив рождественской елки и улыбались – улыбкой, предназначенной для камеры и папы. Он фотографировал нас каждый год, потому что так делала мама, когда мы были еще детьми. Пока однажды ее не стало – в этот год мы стояли перед рождественской елкой втроем, глядя друг на друга и не понимая, как нам теперь отмечать ее любимый праздник.

На фотографии мы были одеты в специально подобранные свитеры – с северными оленями, снежинками и маленькими крестиками. Снимок был сделан за несколько лет до того, как мы все прекратили общаться – об этом свидетельствовала челка Табиты, – но уже тогда в моих черных волосах проглядывала ранняя седина. Мою россыпь веснушек на лице прорезали первые морщинки: гусиные лапки вокруг глаз и хмурая складка между бровей. У нас обеих был острый носик – его нельзя назвать орлиным, но и вздернутым – тоже. Сестра была чуть стройнее меня. На моих фигуре и лице уже были видны последствия образа жизни частного сыщика: слишком много выпивки и слишком много ночных слежек с разбросанными по полу машины обертками от фастфуда. Притом что я не курила – бросила, как только уехала из дома, а до этого курила, лишь бы позлить папу, – выглядела я как заядлая курильщица. У меня был какой-то уставший вид.

Табита на этом снимке – как, впрочем, и на всех – напротив, сияла. Ее длинные волосы, некогда банального темно-коричневого цвета, после возвращения из школы приобрели богатый, насыщенный оттенок каштана, умбры или охры и спадали мягкими волнами. Большие карие глаза походили на мои собственные, но казались отчего-то более искрящимися и живыми. Казались лучше. На лице – ни одной веснушки, единственные морщинки – от смеха и ровно в нужном количестве. Она прибегала ко всем тем хитростям, что в подростковом возрасте заставляли меня срываться на крик: «Так нечестно». В те времена худшим злом для меня была Табита и то, что она вернулась из школы магов, зная, как избавиться от ненавистных веснушек, но не помогала мне.

А теперь мне предстояло расследовать убийство там, где полно подобных детей. Они были в точности такими же, какой стала моя сестра после отъезда. И все же я возьмусь за это дело. Пыталась убедить себя, что не в восторге от этой перспективы, но я просто наглотаюсь таблеток и выполню эту работу.

Потому что я должна это сделать. Деньги платят хорошие, но что еще важнее – это дело об убийстве. Настоящая детективная работа, а не слежка за очередным пузатым сорокадевятилетним бухгалтером, который оприходует свою секретаршу в одном из отелей «Рамада» возле автострады. Я слежу за такими бухгалтерами почти четырнадцать лет. И я хороша в своем деле.

Но это? Это ведь настоящее расследование убийства. Частные детективы больше не занимаются подобными вещами. Именно ради этого я получала лицензию частного детектива – возможности сделать что-то по-настоящему важное, что-то, чего больше никто не мог сделать. Я ничего не понимаю в раскрытии преступлений, и это мой шанс узнать, имею ли я право заниматься расследованиями. Могу ли стать настоящим детективом, а не без пяти минут неудачницей. Может ли эта моя жизнь оказаться круче тех ее областей, где я была почти достойна.

Я не буду акцентировать внимание на той первой лжи, в которой убедила себя в ходе этого дела. В этом нет смысла. Дело в том, что я действительно верила, будто на этот раз сделаю все правильно. Я ни за что не облажаюсь и не потеряю все. Вот что я твердила себе, глядя на нашу с Табитой старую фотографию.

На этот раз все будет по-другому. На этот раз все будет лучше. На этот раз я буду достойна.

Глава четвертая

Поездка через холмы Санола оказалась так же прекрасна, как и укол новокаина перед сверлением зубов. Только я съехала с огороженного высокими стенами шоссе, как раздолбанные городские улицы сменились кричащей зеленью. Высокие кривые дубы нависали над узкой петлявшей дорогой, накрывая ее пестрой тенью и заслоняя собой знаки, предупреждавшие остерегаться выпрыгивавших на проезжую часть оленей. Время от времени от дороги отходили небольшие ответвления, отмеченные указателями на ранчо «Каменная Лощина» и ферму «Кристалбрук». Я уже несколько раз специально сворачивала туда и знала: если следовать им ради встречи со свободно разгуливавшими лошадьми, к чьим теплым бархатным носам так и тянется рука, то быстро натолкнешься на ворота. Вывеска на них гласит, что ты ступил на частную территорию и, если осмелишься проехать дальше, в тебя будут стрелять.

Оказалось, что Осторн ничем не отличается. На указателе – табличке из темного дерева с белой окантовкой – была выгравирована надпись «ОСТОРНСКАЯ АКАДЕМИЯ». Когда я свернула с дороги, на моем пути стали попадаться точно такие же предупреждающие о вторжении знаки. После мили вывесок с постепенно нарастающими угрозами макушки дубов поредели, а потом расступились. Передо мной как во сне раскинулась территория школы. Встав на свободное парковочное место, я взглянула в зеркало заднего вида на стену из древних раскидистых дубов. Их ветви настолько плотно переплетались друг с другом, что полностью скрывали школу со стороны дороги. Интересно, школа выбрала такое месторасположение специально для маскировки или же построившие ее маги приспособили холмы Санола под свои потребности в уединении.

Я шла по крошечной гостевой парковке, петляя между машинами, и осторожно смотрела по сторонам, чтобы не казаться туристкой. Сквозь легкий туман вырисовывались мягкие очертания территории школы. Ее окружала невероятная для такой засухи бархатистая зеленая лужайка; она походила на сахарную глазурь, которую так и хотелось зачерпнуть пальцем. Сама школа представляла собой длинное приземистое здание из кирпича со стеклянными окнами. Меня поразило, как чуждо и непривычно оно смотрелось; в Северной Калифорнии не часто видишь кирпич, которому чуть больше века. В Сан-Франциско встречалось множество кирпичных фасадов, но все они были другими: гладкими, с идеально подобранными по цвету кирпичом, и отчего-то казались тонкими. Не трудно понять, когда зданию придают видимость того, что оно пережило землетрясение 1908 года. Но не Осторн. В этом месте все было по-настоящему: оно пестрело трещинами, которые заделывались десятки раз. Даже с парковки я видела, как дрожат стекла в оконных рамах – истинное доказательство давности их существования. Здесь не было ни флагштока, ни часовой башни, ни футбольного поля с ослепительными прожекторами. Передо мной возвышалось величественное, серьезное здание.

Вдруг перед моими глазами возникла другая картинка. Сложись для меня все иначе – родись я с тем даром, каким в отличие от меня обладала Табита, – я уже ребенком разгуливала бы по этой траве, обзавелась бы друзьями и планом на будущее. Моя жизнь могла бы быть совершенно другой. Это место могло бы хранить мои детские воспоминания. А не трибуны в государственной школе, страдавшей от нехватки средств, и не парковка у заброшенного кегельбана в предрассветные часы. Не больничная койка в гостиной родителей.

Я прогнала прочь видение. Жизнь распорядилась иначе. Какой толк думать о том, как все могло бы быть. Люди вроде меня не должны мечтать об Осторне. К тому же я и не хотела туда попасть.

Не хотела.

Я размяла шею и потянулась – боль от раны на плече отрезвляющей вспышкой пронзила мой мозг. Меня ждет работа.

Пора приступать к делу.

– Мисс Торрес примет вас через несколько минут, – проскрежетала школьный секретарь. Ее голос прозвучал резко и болезненно хрипло. Табличка на столе сообщала: «миссис Уэбб». Отчего-то у меня возникло ощущение, что лучше не спрашивать ее имени. Она была из числа тех крошечных древних старушек, чья тонкая как бумага кожа кажется словно натянутой на стальные леса. Она окинула меня холодным неприветливым взглядом. Я старалась не волноваться. Попыталась призвать на помощь смелость, как если бы находилась на своем месте. Не помогло.

Тут дверь в кабинет Торрес со стуком распахнулась, и из нее вылетел высокий парнишка с непослушной копной темно-коричневых волос. Темно-синяя школьная форма, как и подобало мальчишкам-подросткам, плохо сидела на нем: была слишком коротка в запястьях и мешковата в плечах. Пиджак помят, кончик галстука в серую полоску обтрепан из-за постоянного дерганья. Парень остановился, его глаза задержались на мне. Он сверлил меня долгим пристальным взглядом, выпирающий кадык скакал вверх и вниз. Стало страшно от столь откровенного разглядывания. Затем он покачал головой и с громким вздохом выскочил из офиса, оставив меня точно Офелию в ее спальне.

У меня никак не укладывалось в голове: как парень, получивший в этой жизни выигрышный билет, мог выглядеть столь глубоко несчастным. Я наблюдала за ним через окошко из ударопрочного стекла, отделяющего офис директора от главного коридора. Он достал телефон. Его пальцы порхали над экраном со сверхъестественной скоростью и ни на секунду не замедлялись, даже когда он поднял глаза и одарил меня задумчивым взглядом.

– Это заклинание? – спросила я. Из-за моего плеча донесся глубокий смех.

– Что именно? Печатание на телефоне? Нет, они все сейчас такие шустрые.

Я обернулась и обнаружила у себя за спиной улыбавшуюся Марион Торрес. На ней были джинсы и миленькая, но не чересчур, блузка. При виде нее я сразу почувствовала себя одновременно разодетой и недоодетой. В выходные я несколько часов потратила на то, чтобы решить, что надеть для поездки в место, подобное Осторну. В чем я буду похожа на профессионала, способного раскрыть убийство? И при этом не покажусь белой вороной? В конце концов, я откопала костюм, который надевала на единственное судебное заседание, куда меня пригласили дать показания – дело о супружеской измене: муж подтвердил мои подозрения, что это он убил свою жену ножом для колки льда. Когда я сообщила ему об измене жены, он разъярился еще сильнее и орал больше, чем на вынесении приговора.

В этом своем костюме я рядом с Торрес ощущала себя ребенком, играющим в переодевания. Отличное начало.

Мы с ней поприветствовали друг друга: «вы легко нас нашли», «как хорошо, что вы согласились нам помочь», «вы получили договор». Она протянула мне приятно пухлый конверт с деньгами, которые я даже не пересчитала, чтобы сложилось впечатление, будто между нами с самого начала установились хорошие отношения. Я оглянулась на миссис Уэбб. Та наблюдала за нами тем же самым безжизненным, равнодушным взглядом, каким встретила меня. Я уже боялась ее допрашивать.

– Я собираюсь показать Айви нашу секцию «Теоретической магии», – сказала Торрес. – Не хотите присоединиться к нам?

Миссис Уэбб с сожалением, не коснувшимся напряженных складок вокруг рта, покачала головой.

– Боюсь, у меня здесь еще очень много дел, – скрипучим голосом ответила она. – Возможно, в другой раз.

Торрес направилась к выходу из офиса. Ее каблуки клацали по серому линолеуму, устилающему коридор. Когда мы проходили мимо, я заглянула в окошко из ударопрочного стекла. Миссис Уэбб меня не видела – ее взгляд был прикован к чистым страницам линованного блокнота. Она внимательно смотрела на лист. А потом подняла два пальца и с силой ущипнула себя за руку – после этого должен был остаться синяк. Даже я поморщилась, глядя на нее. Но лицо пожилой женщины, пока она сжимала свою кожу, оставалось безмятежным, как морская гладь. Я задрожала, и в мою голову прокрался шепот. Проснись.

– Она больна? – спросила я, переходя на бег, чтобы угнаться за быстрыми шагами Торрес.

– М-м?

– Миссис Уэбб, ваш секретарь, – пояснила я. – Я заметила, что у нее голос немного…

– О, – Торрес состроила гримасу. – Нет, она не больна. Просто воспользовалась заклинанием, чтобы оповестить школу о чрезвычайном происшествии, когда обнаружила в библиотеке тело. Это заклинание… – Она помолчала. – Оно утратило у нас свою популярность. Поскольку оказывает существенное влияние на тело заклинателя.

– Оно необратимо? – спросила я.

– И да, и нет, – ответила она. – Для большинства людей – да. Но миссис Уэбб работает над его устранением. Сейчас ее голос звучит уже гораздо лучше, чем в ноябре. Возможно, через несколько месяцев она снова нормально заговорит. – Женщина нагнулась, чтобы поднять с пола смятый лист тетради, и бросила его в большое серое мусорное ведро, стоявшее в коридоре. Оно в точности походило на те мусорки, что я в приступе апатии опрокидывала в средней школе имени Джеймса Мэдисона.

Но мусорные баки – не единственное, что оказалось в Осторне знакомым: казалось, будто я видела это место тысячу раз. Протертый серый линолеум на полу с рядами шкафчиков; покрытые краской стены, обновляемые каждое лето. В некоторых местах мелькают надписи «Отстойнская Адкадемия», сделанные, держу пари, шариковой ручкой. Стенды завешаны всевозможными объявлениями: прослушивания на роль в «Буре»; перенос отборочных соревнований по лакроссу из-за погоды; запись к репетитору, Бреа Тейморни, на занятия по математике/экономике/теории магии; «потерялся телефон, награда нашедшему – 50$, позвонить Артуру. ПОЖАЛУЙСТА ПОЖАЛУЙСТА ПОЖАЛУЙСТА».

И снова оно. Ощущение, будто в прошлой жизни я могла быть здесь. Могла проходить прослушивание на роль в «Бурю». Могла участвовать в отборочных соревнованиях по лакроссу. Это чувство походило на ностальгию по чему-то, чего я никогда не делала. Чего у меня никогда не было.

– Мисс Гэмбл? – Я подняла голову. Торрес стояла посреди коридора, ожидая меня. Ее лицо выражало терпеливость, но что-то в позе заставило меня поторопиться.

Повсюду велись занятия; я, словно турист, впервые прибывший из провинции в большой город, крутила головой по сторонам. Не знаю, что я ожидала здесь увидеть – в большей степени меня поражало, каким знакомым все казалось. И к тому же недавним. При виде плакатов на стенах классов я мысленно перенеслась во времена, когда сама передавала записки и прятала в рюкзаке пакеты с чипсами. Многие классные комнаты были оснащены большими окнами, выходившими в коридор, а стекла закрыты сеткой; я заглядывала в каждое из них и рассматривала учеников, что-то чиркающих на полях тетрадей. Я специально задерживалась подольше, чтобы меня заметили: пусть студенты ломают голову, кто эта гостья; пусть перешептываются во время обеда; пусть пускают слухи, что кто-то ведет расспросы по поводу убийства. Я ни разу не занималась раскрытием преступлений, но эта часть расследования не отличалась от любых других дел: позволь людям узнать, что кто-то задает вопросы, как они сами выстроятся в очередь, дабы преподнести свои версии ответов.

– Они кажутся такими юными, – пробормотала я, разглядывая целый класс подростков с детскими личиками, склонившимися над тестами. Морскую гладь темно-синих пиджаков и белоснежных рубашек нарушали гребни ярко выкрашенных локонов и острова густо подведенных глаз. Ученики, перелистывая страницы, закрашивали твердо-мягкими карандашами кружки в скантрон-тестах.

– Первокурсники, – с нескрываемым весельем в голосе протянула Торрес. – В жизни они всегда оказываются моложе, чем в воспоминаниях. Так легко забыть, что четырнадцатилетние не так уж далеки от двенадцатилетних, правда?

Некоторое время я шагала с Торрес в ногу, но, как только мы завернули за угол, резко остановилась. Я застыла на месте, загипнотизированная видом огненно-оранжевого граффити, растянувшегося по ряду небесно-голубых шкафчиков: «САМАНТА – ШЛЮХА». Буквы нанесли не с помощью баллончика – кто-то вывел их тонкой кистью и уверенной рукой.

Торрес остановилась рядом со мной, разглядывая надпись.

– Здесь все гораздо обыденнее, чем вы думали.

Это не был вопрос, но фраза все равно повисла в воздухе между нами.

– Даже не знаю. Наверное, я думала, что здесь будет более… ну, как вам сказать. Будет совсем по-другому.

– Повсюду булыжный камень, стрельчатые окна и двигающиеся лестницы? – Судя по смеху Торрес, она заметила мою смущенную гримасу. – Знаю. И все понимаю. Но, в конце-то концов, мы всего лишь средняя школа, мисс Гэмбл. Очень хорошая школа, – она показала рукой на ближайшее окно, откуда открывался вид на бархатисто-зеленую лужайку, – но, тем не менее, школа. А это подразумевает под собой жвачки, граффити, мобильные, сексуальное просвещение, дурацкие розыгрыши, учеников, курящих травку за трибунами. – Она подмигнула мне. – Если от этого вам станет легче, давайте я покажу вам кое-что магическое. – Она вынула из кармана джинсов впечатляющий складной нож. – Я отобрала его сегодня утром у одного ученика. В нем нет ничего магического, это обычный нож. Но поглядите сюда.

Торрес щелкнула ножом – выскочило длинное лезвие с опасным изогнутым кончиком. Затем прочертила им по имени Саманты. Краска отделилась от шкафчика тонкими, закрутившимися в кольца голубыми полосками. И убрала нож. Я провела рукой по дверце – под пальцами ощущались прорези в краске, однако кричащие оранжевые буквы оставались неповрежденными.

Я сжала челюсти.

– Но как?

– Не знаю. Наш граффитчик использовал заклинание, с которым я до этого никогда не сталкивалась. Возможно, он сам его придумал. Наш смотритель, Фрэнсис Снид, – добавила она, когда я достала блокнот, – как только ни пытался убрать надпись, закрасить ее, перепробовал все – ничего не помогло. Вот уже несколько недель он сотрудничает с заведующим кафедрой Физической Магии.

– Можно мне с ним поговорить? Со Снидом?

– Разумеется, – ответила она. – Он как раз поможет вам заселиться в доме для сотрудников.

Хлопая глазами, я уставилась на нее.

– Где?

Директор склонила голову набок, словно я чем-то озадачила ее.

– В доме для сотрудников. У нас есть свободные апартаменты, где вы можете на это время остановиться. Если только вы не хотите каждый день ездить из Окленда…

Вполне разумное предложение, нет причин отказываться. Когда у меня скрутило живот, я схватилась за эти мысли, стараясь прислушаться к доводам рассудка: имеет смысл остаться здесь. Ненадолго. На время расследования.

– Спасибо, – сказала я. – Спасибо, вы правы. Я очень вам признательна.

– Айви – я ведь могу вас так называть? У вас будет полный доступ ко всему необходимому. – Когда она произносила эти слова низким взволнованным голосом, на ее шее проступили сухожилия. – На всей территории школы для вас не существует запретов, пока вы не подвергаете учеников опасности. Вы можете общаться с кем угодно. Говорите с учениками, учителями, персоналом – мне все равно. – Торрес, сверкая глазами, буравила меня жестким взглядом, как если бы у меня имелись все ответы. Потом сделала глубокий долгий вдох и медленно выдохнула. – Моя обязанность здесь – следить за тем, чтобы все работало правильно. А следователи, утверждавшие, что это было самоубийство, унизили Сильвию. Понимаете? Одна из моих сотрудниц погибла практически на моих глазах, а они даже пальцем не пошевелили, чтобы предать виновных правосудию.

– Я сделаю все возможное, – заверила я ее, а вместе с тем постаралась придать своему голосу тон, позволявший ей услышать то, что я не могла произнести вслух: «Я не могу ее вернуть». У меня ничего не вышло. Я поняла это по выражению ее лица: она решила, будто я просто-напросто нервничаю и не уверена в себе. Только она еще не осознала: я не могу дать того, в чем она нуждалась. Как не могла дать никому: я не могу спасти брак, не могу отменить ложь, не могу воскресить мертвого.

И я никогда никому об этом не говорила, потому что, по их мнению, им всего лишь нужны ответы.

– Даже не сомневаюсь, – сказала Торрес. – Вы справитесь лучше, чем они. – Она еще раз глубоко втянула воздух, на этот раз я сосчитала: пять секунд – вдох, восемь секунд – выдох. Знакомое упражнение. Мысленно сделала пометку: Торрес проходила терапию управления гневом. – В любом случае вы, конечно же, можете поговорить с нашим смотрителем, после того как он выдаст вам ключ от ваших апартаментов. И еще вам следует пообщаться с нашим заведующим кафедрой Физической Магии. Его зовут Рахул Чаудхари. Уверена, он сумеет ответить на все вопросы относительно этого происшествия. – Она махнула рукой в сторону надписи «ШЛЮХА» – та по-прежнему излучала со шкафчиков радиоактивное свечение.

Я вновь провела пальцами по оранжевой краске. Мне ни разу не доводилось видеть, чтобы магию творил кто-то еще помимо моей сестры. Меня больно кольнуло осознание того, что ребенок потратил свои потрясающие, невероятные магические способности вот на это: когда нашему миру придет конец и инопланетные археологи будут вести раскопки того, чем однажды была наша Земля, они будут знать, что Саманта была шлюхой. От этой мысли было больнее, чем от факта убийства Сильвии Кэпли магическим способом. Понимание того, что некий подросток обкурился и решил запечатлеть в истории слово «ШЛЮХА», обжигало горло, словно от проглоченного раскаленного меча.

Почему они? Почему именно они обладают возможностью растрачивать свой дар впустую?

Мои пальцы задержались на имени Саманты чуть дольше, и тут под ними что-то лопнуло и обожгло. Я испуганно отдернула руку.

– Ах да, мне следовало вас предупредить, – сказала Торрес. – Простите.

Я сунула больной палец в рот, не сводя сердитого взгляда с имени. Саманта, с неожиданной злостью подумала я. А потом меня осенило: в этом и заключался весь смысл. Даже если вы не считаете Саманту шлюхой, вы все равно навсегда запомните, как она вас обожгла.

Глава пятая

Библиотека показалась мне столь же знакомой, как и коридоры. За стойкой регистрации никто не сидел; половина светильников была выключена, и помещение в основном освещалось утренним солнцем. Несколько длинных старых учебных столов были окружены высокими рядами книжных стеллажей. Плакат на стене призывал детей возвращать просроченные книги во избежание штрафов. Я только подавила в себе нарастающее разочарование – «И это все?» – когда мимо меня без всякой помощи проехала стальная тележка с возвращенными книгами. Я проводила ее взглядом: она подползла к стеллажу, и книги начали самостоятельно занимать свои места на полке между собратьями. Хотелось бы мне испытать восхищение по поводу самоуправляемой тележки или хотя бы удовлетворение таким сдержанным проявлением магии. Но этого оказалось недостаточно, чтобы перебить горечь заурядности представшей передо мной комнаты.

За учебным столом собралась группа из четырех девочек – они сгрудились вокруг него точно пчелки, пытавшиеся пробиться к одному и тому же цветку. Голос Торрес заставил всех четверых тут же выпрямиться на стульях. Мобильный, изучаемый ими с таким интересом, исчез; трудно было сказать наверняка, как это произошло: благодаря ловкости рук кого-то из подростков или настоящей магии, с помощью которой перед каждой из них появились обучающие карточки.

– Добрый день, дамы, – с предупреждающими нотками в голосе приветствовала их Торрес. – Что мы сегодня изучаем?

– Теоретическую магию, мисс Торрес, – ответила девочка с густым каскадом длинных черных волос. Рубашка с длинными рукавами и высоким воротом плотно облегала ее фигуру, отчего стали видны ребра – она была чересчур худа. Ее ноги под столом переплетались с ногами девочки, сидевшей напротив. – Мы изучаем раздел манипуляций с электричеством.

– Спасибо, Бреа. И как проходит подготовка? Плодотворно, я так полагаю? – поинтересовалась Торрес с легкой ноткой сарказма в голосе. В эту секунду в моем мозгу что-то щелкнуло: Бреа Тейморни, репетитор из объявления на стенде. Я всегда славилась хорошей памятью на имена. Однажды на конференции мне кто-то рассказал, что необходимо частному детективу: хорошая память на имена и лица, внимательность к деталям и более-менее налаженная система выставления счетов.

Я осматривала Бреа в поисках каких-либо характерных деталей и обнаружила немало признаков, подтвердивших сложившееся о ней мнение – как об отличнице – на основе объявления: пестрящий стикерами-закладками учебник, прозрачный пенал, набитый разноцветными маркерами, нервный тик под глазом.

– Проходит хорошо. – Это произнесла девочка, сидевшая рядом с Бреа – бледная, высокая, широкоплечая. Ее темные волосы были собраны в небрежный пучок и заколоты карандашом и кисточкой; мешковатая белая рубашка заляпана отчетливыми пятнами краски. Все в ее облике кричало на полную катушку: «художница». Тут на меня нахлынули воспоминания: как я сидела в своей спальне и переживала из-за того, что означает моя манера одеваться, что обо мне подумают люди при встрече. Тогда мне это казалось таким важным.

На этот раз в речи Торрес прозвучал уже нескрываемый сарказм, отчего все четыре девочки разом ощетинились.

– Как замечательно, Кортни. Я так рада это слышать. Значит, твои оценки в классе должны теперь улучшиться? – Девочка азиатской наружности – квадратный подбородок, лицо без макияжа, низкий хвостик, баскетбольные шорты, – ноги которой переплетались с ногами Бреа, сверлила Торрес взглядом, скрестив на груди руки. Половину ее левой руки покрывали каракули, оставленные шариковой ручкой. – И Миранда. Это твоя новая школьная форма, о которой я не знаю, или ты собираешься на тренировку? Насколько мне известно, баскетбольная команда встречается не в библиотеке.

– Э-э, прошу прощения, – подала голос четвертая девочка – белокурая, как с картин Ренуара, и с кожей, явно свидетельствующей о наличии денег у родителей. В тоне ее голоса не звучало обиды, скорее вежливое замешательство. – Вы не возражаете, если мы вернемся к учебе? У нас в пятницу важный тест. – Она одарила Торрес улыбкой «ну, вы же понимаете» и заправила прядь шелковистых волос за ухо. Когда ее взгляд заметался между мной и Торрес, мои колени сделались ватными. Мне казалось, будто я плаваю в море обещаний «все хорошо, не волнуйтесь, все под контролем». Как же мне хотелось уйти отсюда.

– Разумеется, – ответила Торрес в легком оцепенении. – Продолжайте готовиться, дамы. Так держать.

Торрес развернулась и пошла дальше, я последовала за ней. Вместе с тем меня не покидало ощущение, будто я упустила нечто важное. Я чувствовала на себе тяжесть четырех пар глаз, когда девочки начали перешептываться. Как только я пропала из их поля зрения, желание поскорее уйти исчезло. Что за чертовщина? Я уже было открыла рот, чтобы поинтересоваться у Торрес, как поняла: я не знаю, что спросить. Произошедшее сейчас – в порядке вещей? Торрес, похоже, ничего не заметила.

Книжные библиотечные стеллажи венчали таблички, направленные в обе стороны, с номером по десятичной классификации Дьюи[3] и названием темы. Я шла за Торрес мимо секций: «Математика и математическая магия», «Экономика», «Вымышленная магия и способы применения магического вымысла», «Электричество. Теория электричества. Манипуляции с электричеством». Она остановился возле «Ядов и теории ядоведения». Следующий ряд, «Теоретическая магия», был отгорожен веревкой. На ней болталась табличка с надписью «БЕЗ НАДЗОРА НЕ ВХОДИТЬ». Расположенный за веревкой стеллаж выглядел нечетким и будто расплывался – когда я попыталась разглядеть его, в глазах все раздвоилось и я почувствовала сдавливающую виски головную боль. Я отвела взгляд как раз вовремя: Торрес ловким движением руки извлекла из воздуха толстую папку и протянула мне.

– Это вся имеющаяся информация по этому делу. По крайней мере, та, к которой у меня есть доступ. В основном здесь фотографии. И копии того, что следователи смогли законно мне предоставить.

Я раскрыла папку. Внутри оказалась пачка фотографий. Я отвела взгляд раньше, чем осознала увиденное, но мельком заметила испачканные в крови белокурые волосы.

– Хорошо. Я просмотрю ее вечером. – С бокальчиком в руках. – Может быть, взглянем на место? – «Место преступления, – подумала я, борясь с накатывающим головокружением. – Место убийства. Я буду исследовать место убийства».

Небольшое замешательство. Затем Торрес отстегнула конец веревки от стеллажа. Я уже собралась шагнуть мимо нее, как она остановила меня поднятой рукой.

– Постойте. Веревка – это своего рода формальность и служит предупреждением. Здесь стоит защита. Если у вас нет пропуска, вас откинет назад. – Там же, где Торрес достала папку, она извлекла из воздуха заламинированный бейджик на шнурке с надписью «Теоретическая магия. ПРОПУСК». Он был неровно обрезан снизу, как если бы помощник учителя поработал над ним дешевыми из-за нехватки средств ножницами.

Я накинула пропуск на шею.

– А для чего защита? Там настолько опасно?

Торрес закатила глаза.

– Есть тут у нас любопытные носы. Ученики, решившие, будто смогут отыскать убийцу. Эта секция всегда была закрытой – раньше использовалась простая защита без всяких пропусков, предназначенная лишь для того, чтобы дети не могли добраться до магии, к которой еще не готовы. Они не могли ходить между стеллажами без сопровождения кого-либо из персонала, и никто, даже сотрудники, не мог достать книгу. Если кто-то хотел заглянуть в книгу, то делал это в присутствии стоявшего рядом сотрудника – тот проверял, чтобы ученик не попытался совершить какую-нибудь глупость. Но после убийства я попросила мисс Гэмбл – то есть Табиту – немного усилить защиту. – Первое упоминание моей сестры. Я даже не моргнула глазом. «Все хорошо. Я в порядке. Мне все равно». – Теперь невозможно услышать или увидеть, что там происходит; если вы попытаетесь туда попасть без пропуска и сотрудника, то вас тут же откинет. – Она оглядела меня. – С тех пор как мы поставили защиту, в нашей приемной побывало немало людей с ушибами – студентов, решивших раздобыть важные улики и самостоятельно раскрыть преступление.

– Ваши ученики занимаются подобным?

– В особенности один ученик, – ответила Торрес, вешая себе на шею второй пропуск. – Дилан Декамбре. Вы встречались с ним сегодня утром.

– Высокий, задумчивый, с волосами, будто он несколько часов их взъерошивал?

– Он самый, – подтвердила Торрес. – Приходил ко мне в кабинет, чтобы в очередной раз убедить меня: в Осторне орудуют Темные Силы. Что-то болтал насчет Великого Зла, Подчинявшего Учеников Своей Воле. – Она говорила, энергично жестикулируя, а особый акцент на первых буквах подчеркивал абсурдность обвинений Дилана.

Я прочистила горло, не в силах справиться с расползающимся румянцем на щеках.

– Э-э… а они действительно? Орудуют? Я имею в виду Темные Силы.

Торрес рассмеялась. У нее оказался приятный смех.

– Мисс Гэмбл. Темные силы орудуют повсюду. Достаточно включить новости. А этот парень… он везде хочет найти тайны. Заговоры. Все что угодно. – Она покачала головой. – Таких, как он, я вежливо называю «проблемными». Не волнуйтесь, у вас еще будет возможность с ним пообщаться.

– Даже не сомневаюсь, – ответила я.

Как только я ступила между стеллажами, сразу достала сотовый и принялась фотографировать широкую полосу запачканного ковра, занимавшего среднюю треть прохода. Пятно было настолько темным, что цветом напоминало какао, а не ржавчину; кровь просочилась насквозь и пропитала ковер. Как на тесте Роршаха, своей формой оно напоминало перекошенную бабочку. Все фотографии я делала исключительно для своей справочной базы, а не для использования клиентом в суде, поэтому мне не нужно было таскать с собой тяжелую дорогую камеру со съемными объективами. Мне лишь требовалось позже вспомнить, как все было на месте. Уже не в первый раз я жалела, что не могла запечатлеть, помимо внешнего облика вещей, еще и ощущения от них. Запах старины в библиотеке, напряжение в воздухе, ощущение, что стоящие на полках книги, наблюдают за мной. Я присела на корточки и коснулась средним пальцем края пятна.

– Вы не стали его оттирать? – тихо спросила я.

– Мы собираемся заменить ковер, – ответила Торрес, не сильно стремясь оправдываться.

– Разумно, – заметила я, оглядываясь через плечо. – Неудивительно, что вы здесь руководитель. – От этих слов Торрес слегка смягчилась, однако ее улыбка ясно давала понять: она знает, когда ей грубо льстят. – Вы не против ознакомить меня с произошедшими событиями? Уверена, все изложено в этой папке, но мне не помешает услышать о них из ваших уст.

Торрес стояла в конце прохода, ее рассказ постепенно набирал обороты, по мере того как я щелкала место преступления. Она поведала мне о праздничном ужине, устроенном в конце первой недели намного позже того, как все проживающие в пансионате ученики нашли свои комнаты, распаковали вещи, изучили расписание занятий и оценили, как кто изменился за лето. Она рассказала о находке миссис Уэбб, о Дилане Декамбре и о криках, пронесшихся по коридорам вплоть до столовой.

– Я сразу же, вместе с парой других учителей, покинула ужин, чтобы исследовать произошедшее. Прибыв на место, – продолжала Торрес, – мы обнаружили Дилана, ему было плохо. – Она указала на испачканную область ковра в конце стеллажей, а потом – на пятно в форме бабочки в середине прохода. – Миссис Уэбб стояла тут.

– А где в точности лежало тело? – спросила я. По пятнам крови я могла выстроить бесконечное число догадок, но на столь раннем этапе это не облегчило бы мне задачу.

– Оно… Простите, мне все еще трудно говорить о ней как о «теле», – директор помассировала лоб кончиками пальцев.

– Вы были близки? – рискнула предположить я.

Она коротко повела плечом.

– Мне кажется, я считала нас ближе, чем было на самом деле. Поймите… С большинством из персонала я держусь на расстоянии. Я нахожусь на вершине этой иерархии. И мне крайне важно, чтобы моя репутация оставалась безупречна. – Я кивнула, хотя понятия не имела, о чем она. Безупречная репутация – не такая уж обязательная вещь. Ближе к делу, Торрес. – Но Сильвия наполнила радостью мою работу, которая порой бывает неблагодарной. Она интересовалась, как у меня дела, помнила день моего рождения и… ох, я не знаю. Наверное, вам все это кажется глупостью.

– Вовсе нет, – заверила я ее. В этот миг мне захотелось ободряюще потрепать ее по руке, но я этого не сделала. – Она была к вам добра, несмотря на то что вы были ее начальницей. Она относилась к вам по-человечески, верно?

Женщина по другую сторону ковра улыбнулась.

– Она ко всем относилась по-человечески. Это большая редкость. – Она втянула воздух. – Ее тело лежало здесь и здесь. – Торрес поочередно указала на каждое крыло бабочки-пятна.

– Постойте. Вы хотите сказать… тело – э-э, тело Сильвии – находилось сразу в двух местах?

Торрес сглотнула и оторвала взгляд от пятна.

– Да. В двух.

– Я что-то не понимаю, – пробормотала я.

Торрес некоторое время молчала, потом прошептала:

– Мне кажется, я тоже.

Тут раздался звонок; директор школы посмотрела на часы и прищелкнула языком.

– Как незаметно летит время. Я могу опоздать на родительское собрание. Прошу меня простить, Айви, – без тени сожаления сказала она. – Мне придется вас покинуть. Мистер Снид будет ждать вас у входа в школу. Он покажет вам ваши апартаменты в доме для сотрудников, а мы с вами продолжим наш разговор чуть позже. – Она коротко кивнула и исчезла, стоило мне только глазом моргнуть.

Я покосилась на папку в своей руке. Она выглядела такой безобидной, даже ничем не примечательной, только кончик матовой фотографии торчал с одной стороны – красный и выжидающий, точно раззявленный рот. Я перевела взгляд на темные пятна крови и подумала о том, что стою ровно в том месте, где женщина лишилась жизни. В этой папке хранились свидетельства ее смерти, и теперь я была ответственна за поиск истины. Мне лишь не давал покоя один вопрос: во что я ввязалась.

И во что ввязалась Сильвия Кэпли.

Фрэнсис Снид оказался совершенно не таким, каким я его себе представляла. Я ни разу в жизни не встречала смотрителей; у меня было только некое представление, созданное, скорее, из множества повторных показов «Скуби-Ду», что смотритель – это сухонький старичок, грозящий палкой назойливым детишкам, бегающим по траве. На деле же мистер Снид, который ждал меня у входа в школу, выглядел совсем иначе: низенький сварливый мужчина с глубоко посаженными глазками и шапкой блестящих черных волос. Он был в отглаженной белой рубашке, застегнутой на все пуговицы, воротник которой потемнел от воды, а вместо одеколона от него исходил аромат мыла «Айвори». Этот запах с внезапной отчетливостью вызвал в моей памяти давние воспоминания: мой отец, уходя на работу в серой предрассветной дымке, протискивается мимо меня, пока я вваливаюсь в дом в облаке сигаретного дыма.

– Вы Айви Гэмбл? – Голос смотрителя оказался тихим. Не встречаясь со мной взглядом, он пожал мне руку. Мозолистая ладонь, достаточно крепкая хватка, пальцы при этом тонкие и ловкие, как у вора-карманника.

– Да, это я, – ответила я, стараясь быть дружелюбной. Он коротко кивнул в ответ, развернулся на каблуках и зашагал по огромной зеленой лужайке, обрамлявшей территорию школы. До меня не сразу дошло, что мне полагается следовать за ним.

– Вы будете жить в доме для сотрудников, – произнес он в большей степени самому себе. Все это время он не сводил глаз с виднеющегося в десяти шагах от него склона. – Это не отель, вы же понимаете? Никто там за вами не будет убирать.

– Это хорошо, – сказала я, чувствуя себя громкой и неуклюжей рядом со Снидом. – Я предпочитаю, чтобы в моем жилище никого не было.

– Не сомневайтесь, так и будет, – пробормотал он. – Туда еще не скоро кто-то сунется, это уж точно.

Мы взошли на небольшой холм, и я, не в силах удержаться, остановилась. Внизу склона, с другой стороны холма, приютилась кучка жилых домов. Я вспомнила свою поездку к школе – форму дороги и то, что ожидала увидеть, когда деревья расступились, – и попыталась соотнести размер этого скопления домов с окружающей территорией.

У меня не вышло. Потому что не сходилось. Здесь не могла находиться огромная школа с просторным домом для сотрудников и обширными лужайками. В тесных, похожих на рябь холмах Санола просто не оставалось места для всех этих построек.

И все же в полнейшем пренебрежении к тому, как должно быть устроено пространство… эти постройки были. Была школа и дома. Невероятно, но факт: они простирались передо мной – в этом я не сомневалась.

Чертова магия.

Не буду делать вид, будто у меня не было выбора. Он есть всегда. Мы все делаем выбор.

И в это мгновение мне пришлось его сделать.

Я могла бы выбрать растерянность. Могла бы воспротивиться увиденному, каким бы очевидным оно ни представлялось. Прекрасно понимая, что это всего лишь начало – и что невероятного станет еще больше, – я могла бы решить, что с меня хватит.

Или я могла бы прикинуться, что все нормально. Что я часть этого мира. И принимаю невероятное.

Я могла бы встать на самый край обрыва и смотреть, как камушки летят вниз, а в это время мое сердце готово выскочить из груди.

Или я могла бы прыгнуть.

Пустые глазницы домов по соседству не видели моего спуска. Слегка пошатываясь, я брела за Снидом вниз по холму к своему жилищу. Никто не знал выбранный мной путь.

Никто не знал мой выбор. А я сделала его.

Снид вручил мне ключи и показал, где включается свет.

– Никаких заклинаний огня или электричества не применять, – с мрачной угрюмостью предупредил он. – Если нужно, можете договориться с научной кафедрой, чтобы воспользоваться их лабораторией. Мусор оставляйте у двери на ночь по четвергам. Отходы сортируйте.

Он испарился, не успела я произнести хотя бы слово. Но исчез не так, как Торрес покинула мой офис, а стремительно и молча выскользнул из комнаты – ему явно не хотелось здесь быть. Одно из двух: Фрэнсис Снид не желал находиться либо в этой квартире, либо рядом со мной.

Обстановка апартаментов выглядела миленько. Другого слова, кроме как «миленько», не подберешь – оно первым приходило на ум и полностью соответствовало увиденному. Из входной двери ты попадал прямо в гостиную, которая отделялась от небольшой кухни низким островком и пустым книжным шкафом, встроенным с одной стороны. Бытовая техника из нержавеющей стали, гранитная столешница. На вид все новое, но если приглядеться, то в граните рядом с холодильником виднелся небольшой скол, а на дверце посудомоечной машины – довольно приличная царапина. Дальше за кухней застеленный ковром коридор вел в спальню и ванную.

Компактно.

Просто.

Мило.

Так почему же он не хотел здесь задерживаться дольше положенного?

В момент озарения я почувствовала себя дурой. Ясно как день. Откуда взяться пустым апартаментам в доме для сотрудников? «Туда еще не скоро кто-то сунется, это уж точно», – сказал он.

Потому что это жилище принадлежало Сильвии.

Я буду жить в квартире мертвой женщины.

Стоя в спальне, я глядела на две тумбочки по бокам кровати и впитывала окружающую обстановку. Затем провела подушечками пальцев по дешевому одеялу. Ткань оказалась скользкой на ощупь, какой обычно бывает нестиранная новая вещь. Я понимала, что, если зарыться лицом в простыни, уловишь запах пластиковой упаковки из гипермаркета.

«Никаких заклинаний огня или электричества не применять», – сказал Снид. Как будто это новехонькое жилище, что он подготовил для меня, действительно было моим. Как будто я относилась к числу тех, кто мог воспользоваться неверным магическим заклинанием и спалить дом. Как будто я была той женщиной, которая могла бы жить в этом месте. Могла бы умереть в этом месте.

От этих мыслей у меня в горле образовался ком. Закрыв глаза, я стиснула новое одеяло в кулаках, лишь бы не задохнуться.

Глава шестая

Когда следующим утром я вышла из своего нового дома в Осторнской академии юных магов, всю территорию школы окутывал туман – как сжимающая виски частного детектива головная боль после легкой контузии и похмелья.

Я закинула в рот таблетку тайленола усиленного действия и запила ее остатками холодного кофе с прошлого вечера. Попутно прокляла вчерашнюю Айви за жалкое решение выпить джина, только эти слова не возымели никакого воздействия. Я не могла винить Айви из прошлого, даже если и жалела, что та не разбавила череду напитков водой. Фотографии из папки стали причиной ночной поездки в ближайший городок, в винный магазин с неоновой вывеской.

Мне не часто доводилось видеть трупы. Только никчемную и постыдную хрень. Это дело вывело меня на совершенно новый уровень. Может быть, даже стоило потерпеть головную боль ради отсутствия нервного срыва, который наверняка должен был последовать за просмотром содержимого той папки. За просмотром тех фотографий.

Качественные матовые снимки пестрели масштабными линейками, желтыми маркерами улик на месте преступления и непонятными пояснениями. На каждом из них Сильвия Кэпли лежала на тусклом сером ковре библиотеки, в секции «Теоретической магии». Она походила на оптическую иллюзию – на дрянной фокус какого-нибудь третьесортного магического шоу в казино на окраине Лас-Вегаса.

Женщина была рассечена пополам: четкая линия спускалась от макушки головы вдоль носа, через дугу Купидона на верхней губе, между ключицами, до самого пупка и ниже. Две части ее тела раскрывались, как половинки расколотого бревна, повернутые друг от друга, лицом к противоположным книжным стеллажам.

На всех последующих фотографиях ковра были видны только пятна крови. Я перестала добавлять тоник в джин, когда осознала, что между снимками трупа и ковра какому-то бедняге пришлось искать способ соскрести Сильвию с пола так, чтобы от нее ничего не осталось. Может быть, для этого было применено некое заклинание – дабы все внутренности, учитывая ее состояние, остались на месте – или же они просто подложили под нее кусок картона. После этого я отложила папку в сторону и забрала выпивку с собой в кровать. У меня не оставалось сил на это смотреть. Я уснула раньше, чем успела прикончить остатки джина, налитого «на несколько пальцев», – это, видимо, и спасло меня от тяжелого похмелья поутру. Той ночью мне снилась Табита и зал с зеркалами; я проснулась разбитая и подавленная. Как будто что-то сбило меня с ног.

Заклинание не сработало.

Так говорилось в файлах. Мне хотелось в это поверить, хотелось найти подтверждение тому, что подобное может случиться только с людьми, которые владеют магией от рождения – или когда им даются способности. Это было бы чуть больше похоже на справедливость. Я не горжусь такими мыслями, и в особенности потому что я оказалась посреди кампуса, где было полно детей, совершенствующих свои магические способности.

Но разговор сейчас не о том, чем я горжусь.

В папке, которую дала мне Торрес, были не только фотографии ужаса, выходившего за рамки моей бурной фантазии, но и копия отчета с отпечатанным сверху логотипом Национального магического следственного управления: россыпь листьев – вероятно, ольхи или чего-то похожего по символике – над остроконечным полумесяцем, а под ними – рука с растопыренными пальцами. Долгое время я смотрела на логотип, разглядывала лежащие на ладони семь звезд и раздумывала над его значением. Но оно, наверное, будет понятно только тому, кто все школьные годы провел в месте вроде Осторна.

Отчет порадовал меня еще меньше, чем эмблема. В нем утверждалось, что смерть Сильвии наступила в результате «неверно выбранного теоретического заклинания, призванного облегчить мгновенное физическое перемещение».

Сегодня утром я очень долго простояла под горячим душем, стараясь рассеять окутавший мой мозг туман и понять значение этих слов; в конце концов я пришла к выводу, что Сильвия, вероятно, пыталась телепортироваться, но у нее ничего не получилось. Или хотела трансформировать себя, а в итоге разрезала свое тело пополам. В любом случае это, как мне казалось, не имело особого значения. Было важно одно: Сильвия Кэпли пыталась сделать нечто невозможное, поскольку считала, что законы существования этого мира к ней не относятся. И поплатилась за это. Вот и все, – как убеждал меня отчет.

От дома для сотрудников до школы я специально выбрала путь подлиннее, чтобы немного подышать свежим воздухом, проветриться и избавиться от остаточных паров джина. А еще, говорила я себе, эта прогулка даст мне возможность осмотреть территорию – вдруг кто-нибудь прятался там, где ему не положено быть, и нацарапал на стене слова «я убийца». Я рассеянно почесала пластырь, который удерживал свежий бинт на ноющем до сих пор плече. Оно адски зудело, и единственное, что не позволяло ране заново открыться, – это наложенная повязка. В воздухе было свежо и пахло дымом, но ветер, вместо того чтобы прочистить голову, царапал виски и скрежетал, как песок на зубах, усиливая головную боль. Однако я продолжала глубоко дышать и твердить себе: все хорошо. Все в порядке.

Пока я по широкой дуге пересекала лужайку, утреннюю тишину нарушил звук, похожий на хрустальный звон. Только стены школы заглушили внезапно поднявшиеся суматоху и гвалт – ученики выбегали с первого урока. В основании черепа у меня поселилась головная боль, и я только порадовалась, что нахожусь на безопасном расстоянии от хлопавших дверей шкафчиков, скрипа обуви по линолеуму и ослепительных вспышек беззаботной юности.

К тому времени как я оказалась внутри здания, мелодично прозвенел второй звонок и большая часть учеников, к счастью, снова разошлась по классам. Я шагала по коридорам в сторону кабинета Торрес, чувствуя себя прогульщицей. Вот-вот кто-нибудь спросит, где мне сейчас положено находиться. Я думала, что запомнила дорогу к приемной, но голова раскалывалась, и я повернула не туда. Затем от волнения сделала еще несколько неверных поворотов и запуталась окончательно. Когда я в очередной раз вышла из-за угла, все окружающее вновь приобрело знакомые очертания, и я уже решила, что на правильном пути, но нет. Я очутилась не у кабинета директора, а у вчерашнего ряда шкафчиков.

И я была не одна.

Мальчишка, которого я видела в кабинете Торрес, стоял там, где день назад была я, его пальцы обводили букву «м» в имени Саманты в дюйме от металлической поверхности – он боялся обжечься. Волосы по-прежнему лежали в невообразимом беспорядке. Он был высоким и тонким, но при этом не сутулым – что-то в его осанке излучало уверенность. Он казался по-подростковому костлявым, но в нем уже угадывались очертания будущего мужчины, которым он станет через шесть-семь лет. Складывалось ощущение, будто он стоит на пороге чего-то важного. Или на краю пропасти и смотрит вниз.

«Итак, – подумала я. – Пора браться за работу».

– Ты знаешь, кто это сделал? – спросила я. Парнишка – Дилан, вдруг вспомнила я, точно, Дилан проблемный – от звука моего голоса резко подскочил и огляделся по сторонам в поисках учителя, который заставит его идти на урок, или того, кто может на него накричать.

– Нет, – ответил он. Его лицо расслабилось. Ложь была очевидной – как будто из его широкого рта выполз и уселся на губах тарантул. Меня осенило: он мог не понимать, спрашиваю я о граффити или об убийстве. Поэтому я позволила этой лжи – и его неуверенности – задержаться еще на какое-то время, а потом стряхнула ее на пол, чтобы та скрылась в тени до следующего раза.

– Ясно. – Я заметила, как от удивления у него дернулись брови – он не понимал, сработала его ложь или нет. Хорошо. Пусть гадает. Когда человек думает, что ему что-то сошло с рук, им проще управлять. Он прекращает внимательно следить за тем, что может разрушить его ложь, и сам того не ведая раскрывается. – Похоже, здесь применили что-то очень сложное, да? Я о заклинании. – Я показала на граффити, а сама тщательно наблюдала за выражением его лица, однако на нем читалась не столько гордость, сколько раздражение.

Он кивнул, скривив губы.

– Ага. Даже я не смог его вычислить, хотя считаюсь… – Тут он замолчал и посмотрел на мыски своих ботинок. – Считаюсь умным.

– Напомни мне, как тебя зовут?

– Дилан Декамбре. – Парень, бросив на меня быстрый взгляд, сунул руки в карманы. В ответ я широко улыбнулась, чтобы он точно понимал: я не упустила этот взгляд из виду, а намеренно игнорирую его.

– Здорово, Дилан, приятно с тобой познакомиться. А я Айви Гэмбл, частный детектив. – Когда после моего имени прозвучали два последних слова, его лицо мгновенно преобразилось – я заинтересовала его. Я протянула ему свою визитку. – Я бы с удовольствием пообщалась с тобой еще, помощь такого умного парня мне очень пригодится. – Вспышка гордости – замечательно. Значит, он очень доверчив. – А пока не мог бы ты показать мне дорогу к кабинету директора? Обещаю не сдавать тебя за прогуливание уроков. – Кивнув, он зашагал рядом со мной. – Итак, это правда?

– Что?

– Что ты умный?

Он на мгновение задумался.

– Вроде бы.

– Кто это сказал?

Он передернул плечами так, что у его матери, наверное, повалил бы пар из ушей.

– Сложный вопрос.

– О, понимаю. Трудно объяснить. – Я произнесла это мягко – чтобы не было заметно, что я давлю на мерцающую красным кнопку неуверенности в себе. Это как красть конфету из большой чаши с бесплатными конфетами в окружении предупредительных знаков на разных языках.

– Так говорится в Пророчестве, – фыркнул он и прошел вперед меня в двойные двери. Слово «Пророчество» он выделил. – В Пророчестве моей семьи. Оно имеет огромное значение. И веками передается из поколения в поколение. Оно было тайно вывезено из Далмации, понимаете? Спасено во времена истребления Пророчеств в шестидесятые годы, когда люди считали, будто предсказания – это Ложная Магия. Так что это одно из поистине важных Пророчеств. – Он глубоко вздохнул. – Среди представителей моего поколения должен был родиться Избранный.

Господи, этот парень уже произнес слишком много названий.

– И это ты?

– Ну, просто под это определение больше никто не подходит. Мы с моей сводной сестрой Александрией – единственные, кто родился в правильное время, а ее волнуют только подводка для глаз, кто с кем дружит и популярность. – Похоже, последнее для него было больной темой или он просто от природы угрюмый. – Так что она вряд ли самый могущественный маг нашего времени.

– А что Избранному полагается делать? – поинтересовалась я.

Дилан резко остановился; мы как раз приблизились к кабинету директора. Он встал так, чтобы не оказаться перед окнами, в которых мелькала миссис Уэбб. Когда я обернулась к нему, то встретилась с пронзительным взглядом; будь мне сейчас шестнадцать лет, я бы в своем дневнике назвала эти глаза «жгучими».

– Мне предначертано изменить мир, – ответил он.

Дверь в кабинет у меня за спиной отворилась. Я испуганно посторонилась, пропуская ученицу – девушку с розовым разрешением на выход из класса и маленькой белой аптечкой. Затем повернулась к Дилану, чтобы спросить, как он собирается изменить мир, но его уже и след простыл.

Я подавила в себе до боли знакомую злость. «Возьми себя в руки, Айви, – напомнила я себе. – Эти люди обожают исчезать».

Сидя в кабинете у Торрес, мы изучали факты, указанные в деле: Сильвия Кэпли, тридцать пять лет, учитель основ охраны и укрепления здоровья. Разрезана пополам… чем?

Как только я упомянула теорию о несработавшем заклинании, Торрес прикрыла глаза, внутренне ведя какую-то неведомую мне борьбу. Затем она медленно втянула воздух, как в практике управления гневом.

– Не в моей компетенции давать комментарии по этому поводу. Как уже не раз напоминали мне МСУ.

– Простите, кто? МСУ?

– Ах да, Национальное магическое следственное управление. Но никто не хочет произносить «НМСУ», поэтому обычно сокращают до «МСУ»…

Я кивнула.

– Поняла. Так каково ваше неофициальное мнение?

Женщина взяла со стола нож для вскрытия писем и, вдавив его кончик в подушечку большого пальца, покрутила им. Острие было не настолько острым, чтобы пошла кровь, тем не менее, я с опаской следила за образовавшейся на коже вмятиной. Плечо неприятно покалывало.

– Мое совершенно неофициальное мнение, которое мне не следует озвучивать, нам не следует обсуждать, а вам не следует никоим образом записывать, таково: Сильвия не стала бы баловаться с теоретической магией. Для этого она была слишком умна и слишком… осторожна.

– Осторожна?

Торрес откинулась в кресле, продолжая вжимать кончик ножа в палец.

– Сильвия была осмотрительным человеком. И надежным – она никогда не брала столько больничных, как за неделю до своей смерти.

– А что произошло за неделю до смерти?

Торрес пожала плечами.

– Она взяла больничный. По факту, целых три дня. Прямо перед своей гибелью. Обычно я крайне недовольна, когда сотрудники берут отгулы в первую же неделю учебы, но в тот момент у нас в школе был зафиксирован случай массового пищевого отравления: заболели пять учителей и один ученик. Кроме того, даже если бы отсутствовала одна Сильвия, я бы не имела ничего против. Как я уже сказала, она бесспорно была моим самым надежным работником. Она не относилась к числу тех, кто стал бы играть с огнем. Это было просто бессмысленно.

– Под «огнем» вы подразумеваете теоретическую магию, да?

– Все верно. – Директор поджала губы. – Вы никогда не обучались теоретической магии, поэтому вам может быть непонятно, однако эта область крайне опасна даже для новичков. Это сродни тому, как запустить руку в черную непроницаемую коробку, не зная наверняка, есть ли внутри кобра или нет.

Я захлопала глазами.

– Это самое внятное объяснение магии из всех, что я слышала.

– Ну да. – Уголки ее губ сложились в ироничную полуулыбку. – Полагаю, единственный человек, кто пытался вам ее объяснить, – это Табита. А она… ну. Она сама живет в этой черной коробке.

– Удачная аналогия. Тогда мне следует спросить, не она ли является коброй. – Я не могла оторваться от лица Торрес, отыскивая в нем любой знак, который позволил бы мне не входить в эту черную коробку вместе с моей сестрой «предположительно змеей». Что угодно, лишь бы не идти туда вместе с ней. Но Торрес только рассмеялась.

– Значит, все, что можно, я узнаю у Табиты, – продолжила я, – хотя и не понимаю, какое отношение к моему расследованию имеет теоретическая магия, – мне просто нужно убедиться, что этот пункт можно исключить. Меня, честно говоря, больше интересуют люди. – Торрес оказалась достаточно любезной, чтобы проигнорировать мою явную ложь. Разумеется, для расследования мне необходимо знать о теоретической магии. Просто я не готова к разговору с Табитой. Пока что. Я пролистала папку вместе с фотографиями, и мой взгляд остановился на списке имен, который я составила во время чтения доклада НМСУ. – Если не возражаете, я бы хотела опросить тех людей, с кем она общалась в последний раз. Вы не против? Насколько я могу судить, в этом списке много сотрудников.

Торрес вздрогнула.

– Конечно нет. Говоря официально, в смерти Сильвии нет ничего подозрительного; Осторн есть и будет безопасным местом как для учеников, так и для сотрудников. – В ее словах звучал уже отрепетированный на письмах тон, которые отсылались обеспокоенным, рассерженным родителям, платящим за обучение. – А если неофициально… делайте все, что посчитаете нужным. Говорите с тем, с кем необходимо. Раскройте это дело.

– Я сделаю все возможное, – сказала я, потом, заметив ее прищуренные глаза, добавила: – Я раскрою это дело. Обещаю. – Мне не следовало давать обещание – глупая ошибка новичка, – но я не могла сдержаться. Марион Торрес нужно было его услышать.

Она кивнула, затем водрузила на нос очки для чтения и принялась просматривать стопку бумаг на столе. Я поняла, что разговор окончен. Поэтому встала, но задержалась у двери. Обернулась, словно только что вспомнила какую-то незначительную мелочь, как бы между прочим.

– Да, чуть не забыла, а где медицинское заключение о смерти Сильвии? – осведомилась я. Торрес посмотрела на меня поверх очков.

– Оно в папке, разве нет?

– Нет, – сказала я. – Забавно, но отчет коронера на месте, и в нем он ссылается на «приложенные медицинские записи». – Я вынула отчет и зачитала ей короткий отрывок: – «Никаких аномалий, за исключением сагиттального рассечения, не обнаружено. Аномалии, указанные в медицинском заключении, приложение Б, не найдены». – Я показала ей отчет: всего две страницы, никаких приложений. – Так где приложение Б?

– Я отдала вам все, что у меня было, – ответила Торрес. – Может быть, они его не прислали?

Я поковыряла пальцем скобу на листке отчета. Под ней застрял крошечный клочок бумаги – верхний уголок оторванного листа.

– Может быть, – произнесла я, пристально глядя на Торрес. – Не могли бы вы позвонить в МСУ и попросить их прислать копию?

Она рассеянно кивнула и вернулась к своим документам. Я смотрела на нее еще несколько секунд, а потом решила: теперь-то разговор точно окончен. Как можно тише я закрыла за собой дверь и отправилась на поиски коробки с коброй внутри.

Табита стояла лицом к классу. Вся ее поза излучала властность; белая доска позади нее пестрела рядами диаграмм, показывавших… – на самом деле, я понятия не имела, что они показывали. Дуги, углы и несколько символов – их я узнала, как мне показалось, из тех пяти-шести уроков математического анализа, на которых действительно присутствовала, когда всеми силами пыталась вылететь из средней школы. Я стояла в дверях и наблюдала за тем, как моя сестра объясняет неизвестную мне теорему, пытаясь разглядеть в представшей передо мной женщине девочку, которую я помнила.

Она выглядела в точности, как и в моих воспоминаниях, но встреть я ее на улице, ни за что бы не узнала. В ней многое изменилось: линия спины, тембр голоса. Она владела вниманием, уважением и властью. Вы бы никогда не поверили, что она могла часами проплакать из-за раздавленной лягушки на заднем дворе у родителей. Мне никак не удавалось сопоставить женщину перед собой с девочкой, на которую я столько лет злилась. Ко мне вновь вернулось двойное видение, преследовавшее меня с самого приезда в Осторн: я увидела Табиту, какой она была и какой могла бы быть. Той, с кем я могла бы выпить после работы. С кем я могла бы видеться в отпуске. Кому я могла бы доверять.

Но то была другая Табита. Совершенно иная.

Тут в моей голове запульсировало. Звук, напоминающий щелканье кнута, заполнил комнату, и электрическая дуга протянулась между ее ладонями. Все ученики в классе подпрыгнули от неожиданности, мне потребовалось несколько секунд, чтобы убедиться: мое сердце не остановилось. Табита развела руки шире – между ними затрещали слепящие глаза разряды электричества. Самого ее лица мне было не видно, но я не сомневалась, что оно освещалось снизу яркими вспышками, как во время рассказов страшных историй о призраках, отчего ее глазницы казались пустыми.

А потом она сжала кулаки, и свет погас.

– Итак, класс. Общее представление у вас есть, теперь делимся на пары и пробуем повторить сами. Не забывайте вести записи! Я жду ваши отчеты по лабораторной в понедельник! – Она повысила голос, когда ученики начали шуметь и суетиться: им не терпелось поскорее объединиться в пару с желаемым партнером, а не остаться с каким-то «левым» одноклассником. – Работаем по очереди: сначала пробует один, в это время в руках у вашего партнера будет палочка Суреша, чтобы при необходимости разорвать дугу. Затем меняемся. Я хочу убедиться, что каждый попробует. – Она хлопнула в ладоши, и дети принялись пересаживаться друг к другу.

Комната наполнилась скрипом отодвигаемых стульев и вопросами «Хочешь быть моим партнером?» и «Ну что, кто будет первым?» Табита развернулась, чтобы подойти к своему столу; заметив меня в дверях, она расплылась в улыбке. Это была широкая улыбка, какой обычно приветствуют незнакомцев. Я видела, как в это самое мгновение ее мозг анализирует мое появление. Айви Гэмбл, сестра. Находится здесь – в месте, где ей делать нечего.

– Айви? Вот же черт, что ты здесь делаешь?

Я ответила ей дежурной улыбкой. Торрес наверняка сообщила ей, что я здесь. Не сомневаюсь.

– Я на задании. Пришла поговорить с тобой, – я обвела рукой классную комнату и детей, пускающих слабые вспышки между ладонями, – видимо, об этом. Теоретической магии.

Табита склонила голову набок. Ее глаза сверкали даже ярче, чем в моих воспоминаниях, – их блеск напоминал осколки стекла в свете уличного фонаря.

– А что ты?.. Знаешь, сейчас не самое подходящее время. – Она энергично захлопала ресницами: никак не могла смириться с тем, что я здесь – в месте, где меня быть не должно. – Может быть, выпьем после работы? Я знаю один неплохой коктейль-бар в центре города. Он довольно модный, но обычно там очень спокойно. По крайней мере, мы сможем слышать друг друга.

– Чт… выпить? – В голове снова застучало – как напоминание о том, что вчерашняя идея выпить была не лучшей. Меня также не прельщала перспектива просидеть с Табитой до самой оплаты счета. Хотя я прекрасно понимала: если не вычеркнуть из списка теоретическую магию сегодня, то придется это делать в следующий раз. Так что, по сути, выбора у меня не было. – Хорошо, давай выпьем, – проговорила я, пятясь к двери. – Тогда найди меня, как закончатся все уроки.

– Конечно, – сказала она, провожая меня взглядом. – Отлично. Обычно я никуда не выхожу, но завтра суббота, так что… – Она замолчала. Табита никогда особо не любила говорить очевидные, на ее взгляд, вещи. – Ты пробудешь здесь весь день?

– Да, хочу провести несколько допросов. Ну, не совсем допросов, просто встретиться и переговорить с несколькими людьми. – Я держалась за дверной проем, будто с ним могла устоять на ногах. – И я буду здесь целый день… каждый день, я так понимаю. Я живу на территории школы, в пустой квартире.

Табита вскинула голову.

– В пустой квартире?

– Да, в доме для сотрудников. Торрес поселила меня там, чтобы я могла вести расследование. – Ну вот, теперь я пустилась в лишние разъяснения. Табита бы просто сказала «да» и оставила меня гадать, что же она не договорила.

– Пустая… ох. О-о, – произнесла она, на ее лице отразилось понимание. – Понятно.

– Ага, – сказала я, – немного жутковато, да? Но ты не думай, меня не преследуют никакие видения и все в таком духе. – Я попыталась ей улыбнуться, но она мне не ответила.

– Увидимся сегодня вечером, – проговорила она, закрывшись настолько неожиданно, что я даже задумалась, а не привиделось ли мне это протяжное «о-о». – Я пришлю тебе адрес места, встретимся уже там. Идет?

Я уже была готова предложить ей распить бутылочку вина у меня или у нее дома, пообщаться, наверстать упущенное. Меня никак не отпускало то двойное видение. Мне казалось, будто существует вторая, возможная Табита, и стоит только протянуть ей руку, как я попаду в мир, где живет эта сестра. Мир, где мы дружим. Мир, где я не одинока.

Но тут в ноздри мне ударил запах опаленных волос, и комнату огласил девчачий визг. Табита обернулась ровно тогда, когда партнерша девочки била ту по рукам каучуковой палочкой в попытке прервать поток электричества. Моя сестра встала ко мне спиной, словно меня здесь вообще не было. Несчастный случай удалось предотвратить, но она, позабыв про меня, уже вещала классу о мерах предосторожности и способах защитить друг друга. В середине непонятного мне предложения она обернулась через плечо. Ее взгляд скользнул по мне, как по мебели – тогда-то я и поняла, что для нее меня тут не существует. Планы на вечер составлены. Я о них предупреждена.

Так же тихо, как из кабинета Торрес, я выскользнула из класса. А когда прикрыла за собой дверь, двух Табит там не оказалось. Настоящей была только одна – моя сестра. И она была для меня чужой.

Глава седьмая

Первый ученик отыскал меня в библиотеке, за одним из длинных учебных столов, где я обустроила себе место. Я выбрала тот, что был закрыт с одной стороны, при этом отлично обозревался из окна в коридор. Свое гнездышко я обложила всевозможными папками, разрозненными глянцевыми фотографиями с размытыми фигурами и клейкими бумажками. Линованный блокнот пестрел невнятными записями с обведенными в кружок случайными словами и стрелками, указывающими на вопросительные знаки. Все как у детективов.

Обустройством подобного павильона и мельканием в коридорах перед учениками, видевшими незнакомку, я надеялась стать самой обсуждаемой сплетней. Подумала, как только эти детишки увидят мои приготовления, тут же увяжутся за мной, как стая бездомных котов – за торговцем рыбой. Они не смогут устоять перед приманкой в виде живого детектива. Настоящей тайной. Не смогут противиться домыслам, поскольку сами отчаянно ищут То самое, неуловимое Нечто, благодаря которому сбудутся все предсказания взрослых: «Это лучшие годы вашей жизни».

Но этих детей нельзя винить за их поиски. Помню, я и сама такой была в средней школе – мне казалось, будто у всех жизнь уже началась. Одна девочка потрясающе пела и в обеденные перерывы играла на гитаре возле школы; другой парень, увлекающийся наукой, выиграл приз национального масштаба за какую-то ферму водорослей; молодые художники с угрюмыми лицами рисовали своих друзей. Тогда я смотрела на них, а потом на себя и думала: когда же то самое случится со мной.

Мы все, я и мои друзья, стремились к нему. Тому, что поможет нам засиять. Тем самым могло стать что угодно – оно бы послужило началом наших историй. Но нам доставались – как и ученикам в Осторне – только те истории, что мы видели уже миллион раз. Вот почему выпускной бал имел такое огромное значение. Он вписывался в историю, которую мы знали наизусть. Волнительное приглашение, тщательная подготовка, незабываемое платье, невероятная ночь, радикальные перемены. И вот почему он становился полнейшим разочарованием – потому что после него все оставалось прежним.

Мне хотелось, чтобы эти дети смотрели на меня с тем же проблеском надежды, какую я наблюдала у своих сверстников за несколько недель до пропущенного мной бала. Мне хотелось, чтобы они задавались вопросами: а вдруг это оно? Вдруг это те самые большие перемены, которые расставят все по своим местам? Вдруг это переломный момент? Мне хотелось, чтобы они пришли ко мне и рассказали все, что знают, а в противном случае чувствовали себя так, будто упускают единственную возможность изменить свою жизнь. Именно поэтому я предоставила им знакомый сюжет – тот, что они видели по телевизору и в фильмах тысячи раз. Частный детектив распутывает дело, вороша осиное гнездо, в котором возможно все: кто убийца, кто свидетель, кто важен, а кто хранит самые большие тайны. Я дала им историю, в которой можно спрятаться, где можно многое испытать. Возможно, на этот раз все будет по-другому.

Возможно, на этот раз все-таки что-то произойдет.

Однако все это делалось не только для показухи – я действительно работала, сидя за столом с облепленной снизу жвачкой столешницей. Собственно говоря, официальный отчет НМСУ оказался пустой тратой времени: сплошь заявления в духе «мы провели тщательную проверку и не обнаружили никаких зацепок». Хотя мне виделась уйма отправных точек, которые можно было отработать. В отчете указывались несколько «лиц, представляющих интерес для следствия»: пять сотрудников школы и четыре ученика. Но у каждого имелось подтвержденное алиби, и все они выглядели совершенно невиновными, а это значит, что отчет – полнейшая фикция. Я была готова поспорить: никого из этих людей не допрашивали дольше одной-двух минут. Подобное я наблюдала в делах об ограблении: так бывает, когда следователи считают, будто знают уже все ответы. Очевидно, офицеры НМСУ сразу решили, что смерть произошла в результате несчастного случая, и предприняли все шаги, чтобы их заключение не вызывало сомнений.

Но даже в фиктивном отчете встречаются улики, если знать, где их искать. А если не улики, то хотя бы парочка зацепок. Я сделала себе пометки на каждого упомянутого в файле, включая существенные детали из текстовой расшифровки небрежно проведенного допроса, приложенной к отчету. Я как раз знакомилась с информацией о Рахуле Чаудхари (сотрудник Осторнской академии, учитель физической магии, широко известный своей страстью к теоретической магии), когда боковым зрением заметила слабый отблеск светлых волос.

За мной наблюдали.

Я не стала поднимать головы. Почему-то у меня возникло ощущение, что я знаю, кто это; я понимала, что должна верно разыграть свои карты, если действительно хотела запустить Осторнскую машину сплетен. Я принялась перебирать фотографии, постукивая ручкой по нижней губе, потом покачала головой и открыла блокнот на чистой странице. Каждое мое движение было призвано показать, что я провожу невероятно важную детективную работу. Умница Айви.

– Вы тот самый детектив, да?

Передо мной стояла вчерашняя девочка – блондинка из учебной группы. Главная из того кружка, кто сумел заткнуть рот Торрес, даже не скривив свои намазанные блеском губки. Не дожидаясь ответа, она уселась напротив меня. Скрестила ноги, откинула волосы через плечо и огляделась по сторонам, дабы убедиться, что кроме нас здесь никого нет. Не только я одна играла роль.

Я смерила ее долгим недоверчивым взглядом, как ей того хотелось.

– Может, и я. А с кем я разговариваю?

Она снова, выгнув шею, оглянулась через одно плечо, потом – другое. Я сделала себе мысленную пометку: длинные светлые волосы с пиритовым отливом; скулы, которые начинающие звезды Голливуда были бы готовы арендовать за полугодовой гонорар. Никакого макияжа, кроме блеска для губ, – даже если он и был, я должна была думать, что его нет. Школьная форма, вопреки моим ожиданиям, оказалась скромной – ничто в ней не кричало «посмотрите на меня»: ни тебе задравшейся юбки, ни расстегнутой блузки. Меня поразило то, что эта девчонка выглядела именно так, как ей полагалось выглядеть, а значит, она точно знала: что люди отмечают, что принимают за слабое место. Ей не хотелось производить впечатление, будто она нуждается в чьем-то внимании и одобрении. «Не стоит ее недооценивать», – подумала я.

Когда девушка вновь обратила ко мне взгляд, я заметила, что она тоже делает мысленные пометки относительно меня, хотя по ее чересчур спокойному лицу трудно было понять, какой, по ее оценкам, я должна быть.

– Меня зовут Александрия Декамбре.

– Разве ты сейчас не должна быть на четвертом уроке, Александрия?

Она улыбнулась.

– У меня есть пропуск в туалет. Вот, решила заглянуть по пути. Вы работаете вместе с МСУшниками? – Она сверкнула глазами – «разве я не умна?»

Я протянула ей руку.

– Я работаю на себя. Айви Гэмбл, частный детектив. – На последних двух словах девушка, вопреки моим ожиданиям, не вздрогнула, но в ее хищных, как у акулы, глазах промелькнул интерес. – Декамбре. Значит, вы с Диланом родственники?

Вопрос неверный. Она закатила глаза и откинулась на стуле.

– Он мне сводный брат или вроде того. У нас один отец. В какой школе вы учились?

Так заводит светскую беседу девушка, чьи родители устраивают торжества – этакое «чем вы занимаетесь?» среди состоятельной школьной элиты. Она пыталась прощупать меня. Приподняв бровь, я проигнорировала ее вопрос.

– Сводный брат? Ваши мамы, должно быть… сильно отличаются. Вы с ним как небо и земля.

Девушка заметила мой уход от ответа, но соблазн был слишком велик. Она с горящими глазами бросилась рассказывать:

– О да, наши мамы – полные противоположности. Его мать сбежала, когда ему было года три или около того. И нашему отцу пришлось воспитывать его в одиночку – звучит дико, но наш отец может быть… настойчивым. – Что-то в ее лице изменилось, легкая дрожь – она сболтнула лишнее. Однако девушка с ловкостью конькобежца быстро сменила курс и восстановила свои лидерские позиции. – А вот он жалкий псих. Не хотелось бы говорить о нем плохо. – Еще один внимательный взгляд по сторонам – убедиться, что нас не слышат. – Но он очень странный.

Я кивнула и принялась делать записи, чтобы она видела, как я подчеркиваю имя Дилана.

– Я смотрю, ты тут держишь руку на пульсе, Алекс. А что бы ты могла рассказать о Сильвии Кэпли?

По ее лицу скользнуло нечто мрачное и звериное.

– Александрия.

– Да? А я что сказала?

– Вы назвали меня Алекс. Это не мое имя. Меня зовут Александрия.

Пять слогов своего имени она буквально отчеканила. Я покаянно опустила голову – виновата, очень жаль, такого больше не повторится.

– Разумеется. Прости, пожалуйста.

И тут же вернулась наша нуарная леди – девушка, которая пересекла вражеские границы, чтобы передать мне информацию, она готова сотрудничать и доверить все, что знает.

– Все нормально. Так о ком вы спрашивали?

Я пододвинула к ней через стол фотографию Сильвии и подбросила в воду еще приманки:

– О Сильвии. Мисс Кэпли, учительнице основ охраны и укрепления здоровья. Ну, знаешь, той самой, которая была уб… э-э, умерла.

Она уловила мою оговорку и самостоятельно сделала выводы. Она-то пришла узнать, зачем я здесь и как могу стать частью ее истории, а тут – убийство.

– Боже мой, конечно, мисс Кэпли. То, что с ней случилось, так печально. – Механизм заработал; в эту секунду в ее голове что-то щелкнуло. – Я могу сказать, что она была потрясающим учителем. Я считала ее своим наставником. – Далее последовала точно рассчитанная порция слез. Достаточная, чтобы глаза заблестели от влаги и при этом не опухли от рыданий.

– Вы с ней были близки? – По-моему, я задавала этот вопрос слишком часто.

– Да. Ну, то есть… в рамках приличия.

Я выгнула бровь.

– А она выходила с кем-то за эти рамки?

Я проследила за тем, как Александрия на долю секунды задумалась над моими словами – какие слухи она могла пустить, какие поиски начать, – а потом отмахнулась от них.

– Нет, никогда. Она ведь была лесбиянкой. Хотя это не имеет значения, – быстро добавила она. – Мне-то вообще все равно. Вон Бреа и Миранда тоже лесбиянки. Как бы там ни было, она в любом случае с кем-то встречалась.

– Это не было указано в отчете МСУ, – сказала я, застрочив в блокноте быстрее необходимого. – Я имею в виду, что она с кем-то встречалась. А не то, что она лесбиянка. – Хотя об этом тоже не упоминалось в отчете. Само собой. Соберись, Айви. – Тебе известно, с кем она встречалась?

В коридоре послышались шаги, и Александрия быстро сползла со стула.

– Да, известно. Но мне нужно идти, пока меня никто не засек. – Преисполненная внезапного желания быть дисциплинированным представителем Осторнской академии, она схватила мою визитку со стола. А после торопливо зашептала: – Информация о том, с кем она встречалась, должна оставаться тайной. Я не хочу говорить об этом здесь. Можно прийти к вам в офис?

Нагнетая интригу, я зашептала в ответ:

– Мой офис? Нет – нет, нельзя, чтобы кто-то видел, как ты отправляешься в Окленд. Я тебе вот что скажу: я сейчас живу на кампусе. Ты же знаешь хорошие места, где можно встретиться, оставшись незамеченными? Можем выпить чашечку кофе, поговорить где-нибудь наедине. – Вот только это предложение не несло никакого смысла. Вероятность того, что ее увидят на территории школы или рядом с ней, была в миллионы раз выше, чем в Окленде. Но она должна понимать: преимущество на ее стороне, ведь это она проявила инициативу назначить нашу встречу.

– Я вам напишу, – сказала Александрия и спрятала визитку в кармане пиджака.

– Постой… – Я привлекла ее внимание, впустив тонкую нотку волнения в наш разговор. – Пока ты не ушла. Есть еще что-то, что я должна знать о мисс Кэпли?

Она поразительно быстро пробежалась по мне взглядом. Едва заметным движением зрачков меня оценили, измерили, классифицировали и отвергли.

– Она была слабой, – без тени злобы прошептала девушка. И ушла, даже не обернувшись, чтобы узнать, смотрю ли я ей вслед.

Я сделала еще несколько записей, которые Александрии не следовало видеть: они касались ее самой, того, что она на самом деле знала и о чем, по моему мнению, лгала. Очнулась я, когда уже дописывала слова «хищный взгляд как у акулы». Я осталась в библиотеке еще на один урок – пусть меня видят. А как только прозвенел звонок к пятому уроку и все коридоры опустели, сунула блокнот во внутренний карман пиджака и, покинув воздвигнутые мной декорации, отправилась в учительскую на поиски бесплатного кофе.

Нашла я ее без проблем – к счастью, учительская располагалась в том же коридоре, что и библиотека. Высокие столы и выстроившиеся вдоль них стулья, несколько диванов напротив огромного телевизора на стене. Два больших холодильника. Целая стена шкафчиков с почтовыми ящиками. Настоящая учительская, а не комната отдыха-тире-копировальная-тире-почтовое отделение, как это было в моей государственной средней школе. На одном из диванов восседал долговязый парень. Мне были видны только его затылок, густые темные волосы и наушники. Слышался шелест страниц, быстрое поскрипывание ручки на бумаге. Видимо, он проверял работы учеников.

Кофемашина – одна из тех новомодных современных штуковин с капсулами – стояла в углу. На первый взгляд она показалась мне простой, но после нескольких минут нажимания на кнопки и дергания за ручки я так и не поняла, как открывается крышка, куда можно вставить капсулу. Айви Гэмбл, первоклассный детектив.

И когда я уже собралась сдаться и вернуться в библиотеку в катастрофическом состоянии без кофеина, позади меня раздался кашель.

– Давайте я вам с ней помогу.

Это был тот самый парень с дивана. Я подняла на него глаза. Они ползли все выше и выше. Казалось, ему не будет конца.

– О боже, да, пожалуйста. – Я закусила щеку изнутри. – Мне очень нужна доза кофеина.

Кивком головы он указал на мой бейджик посетителя, пока открывал кофемашину, потянув за рычаг, который я, бьюсь об заклад, дергала уже раз девять или десять.

– Вы же детектив, да? Айви? Весь персонал получил сообщение о вашем прибытии. Вы здесь в связи с тем, что случилось с Сильвией.

– Да, это я, – ответила. – Как вы ее открыли? Я целую вечность пыталась…

– О, все просто, – сказал он, – нужно просто применить распечатывающее заклинание, пока тянете за этот рычаг. Нам приходится держать ее закрытой, иначе дети прокрадываются сюда перед первым уроком и таскают у нас кофе. – Он сунул выбранную мной капсулу в машину и нажал на кнопку, отчего аппарат заурчал словно саблезубый тигр. Перед моими глазами вновь возникло двойное видение: Айви, знающая, о чем он толкует, и ничего не понимающая Айви.

Переступив еще одну черту, я решила, какой Айви мне быть. Я сделала необходимый выбор, чтобы заполучить его доверие, какого в противном случае могла лишиться.

Это профессиональное решение. Работа. И мне нужен был результат – любым путем.

– Ах да, точно, – сказала я. – Распечатывающее заклинание. Ну конечно. – Я рассмеялась – мой смех не был смущенным или несмелым. Его наполняли самоирония, очарование и удивительная непринужденность. – Как давно я не была в школе. Мне даже и в голову не пришло, что одно из заклинаний придется применять к кофемашине. – Он ухмыльнулся мне – да, мы, учителя, живем в странном мире, – и я улыбнулась в ответ, прислонившись к стойке с гудящей кофемашиной. – Вы здесь работаете учителем?

– Я преподаю физическую магию, – ответил мужчина.

– О! Так вы… – Я порылась в недрах своей памяти, попутно наткнувшись на непрекращавшуюся головную боль. Мне вспомнилось его алиби: ему оказывали экстренную медицинскую помощь при обезвоживании, случившемся в результате какого-то пищевого отравления. Он был один из пяти учителей, кто отсутствовал в школе в день убийства, и даже в качестве доказательства предоставил бумаги страховой компании. Его ответы из расшифрованного допроса звучали прямо, но с нотками раздражения. Наконец, спустя неприлично долгий промежуток времени, его имя всплыло в моей памяти. – Рахул, верно? Ша… черт, клянусь, я помнила вашу фамилию.

– Чаудхари, – засмеялся он. – Но, пожалуйста, зовите меня Рахулом. Мне всегда становится не по себе, когда взрослые называют меня так же, как и мои четырнадцатилетние ученики.

Этот парень что, заигрывает со мной? Я как-то не привыкла к дружелюбным мужчинам: большинство из тех, что встречались на моем пути, либо ревновали своих жен, либо злились на меня за то, что я раскрыла их обман, либо пытались увильнуть от оплаты услуг. Мне не понравилось это ощущение – я вдруг сделалась медлительной и неуклюжей. Даже пришлось напомнить себе, зачем я здесь. Но если он флиртовал со мной, то мог в какой-то миг допустить ошибку и проговориться, не так ли? А значит, не будет лишним ему подыграть.

Я всыпала в свой кофе половинку пакетика сахарозаменителя и решила воспользоваться ситуацией.

– Не возражаете, если я ненадолго составлю вам компанию? Мне просто необходимо выбраться из этой библиотеки. А то я проваливаюсь туда, как в яму.

Он широким жестом указал на диван.

– Разумеется. И я прекрасно понимаю ваши впечатления от библиотеки.

Хлопая глазами, я уставилась на него. Даже я не понимала этих впечатлений. Я переложила его стопку контрольных на маленький кофейный столик перед диваном. На самом верхнем листе синей ручкой была выведена оценка «B+», а рядом с ней – улыбающаяся рожица.

– Правда? – спросила я, стараясь не показаться слишком недоверчивой.

– Да. – Он уселся рядом со мной, сложив свои длиннющие ноги. – Абсолютная. С тех пор как было найдено тело Сильвии, детей туда силком не затащишь. Кроме Дилана. – Мужчина закатил глаза. – Но в учебных целях туда никто не хочет соваться. Считают, что там водятся призраки из-за всех этих книг и прочего. Вы же слышали книги?

Я с трудом сдержала дрожь.

– Да, я слышала книги. И все же по поводу учеников – буквально на днях я видела там группу девочек.

Рахул покачал головой.

– Я так полагаю, Александрия Декамбре со своей компанией?

– Да, – подтвердила я. – А что?

– Они были там из-за пари. Сняли видео, как ходят по книгохранилищу и сегодня утром выложили его в сеть.

Я сморщила нос.

– Пари? Не очень-то похоже на Александрию.

– Разве? Сегодня утром весь комитет по организации выпускного бала ушел в отставку, и его место заняла эта четверка, – сказал он. – Если Александрия и играет, то только на победу.

– Ничего себе. У вас имеются свои источники информации?

– Я знаю об этом только потому, что в нынешнем году являюсь координатором выпускного бала. Изначально балом занималась Сильвия. Но после ее смерти никто не захотел взять ее обязанности на себя. И все же я решил, что детям он нужен. Им нужно хоть что-то нормальное.

– Это уж точно. – Между нами повисло неловкое молчание, какое обычно бывает, когда светская беседа приобретает печальный характер. Похожее молчание наступает, если новый знакомый узнает о смерти моей матери. – Так значит, – чересчур оживленно заговорила я в попытке спасти нас обоих, – физическая магия, да?

– Это моя любовь, – произнес Рахул, его теплые карие глаза были окружены морщинками.

– Почему вы выбрали именно ее? – Я сделала вид, что ни капли не притворяюсь. Мне известно, что такое физическая магия и как она работает, я имею полное право задать вопрос. Да и кем бы я ни притворялась… Рахулу она нравилась. Его лицо просветлело, глаза засияли.

– Ну, просто это… так здорово! Ведь большинство детей, только начиная творить магию, в первую очередь сталкиваются с физической магией. Например, случайно перекрашивают свои волосы в синий цвет или увеличивают своего пуделя в три раза. К тому времени они уже приходят в восторг от таких возможностей, а потом я учу их тому, что в ней заключено гораздо больше.

Я кивнула так, будто понимала, о чем именно он говорит. Мне вспомнился еще один случай, когда Табита случайно сотворила первую магию – ничего общего с тем, что он описывал. Она превратила всю воду в нашем общественном бассейне в электрические разряды. Вот уж поистине «гораздо больше».

– Эта разновидность магии очень надежная, понимаете? – Он с воодушевлением подался ко мне. – Она не как метафизическая, где вы что-то одно превращаете в другое. Нет, здесь… вы слегка видоизменяете вещь. Например… позвольте я покажу вам свое самое любимое?

Я кивнула, понятия не имея о его намерениях. Рахул потянулся ко мне и коснулся шрама на моей руке, длиной в полдюйма – он был у меня еще с тех пор, как я неудачно прокатилась на своем первом велосипеде без страховочных колес. Вдруг шрам под подушечкой его пальца зазмеился серебром, как полоска ртути. У меня перехватило дыхание. Я бы никогда не позволила Табите сделать с собой что-то подобное – однажды я точно банши развопилась на нее, когда она полезла к моим волосам с распутывающим заклинанием.

– Ух ты, – выдохнула я и только потом спохватилась, как наивно это прозвучало. – Ух ты, я уже и забыла про этот шрам. – Отговорка слабая, но, судя по его лицу, он ничего не заметил.

Сложно было сказать, понравилось ли мне то, что сделал Рахул, или нет; мое сердце гулко стучало в груди – от волнения, отвращения, стыда и гнева. Он с улыбкой отстранился, и мой шрам принял свой первоначальный вид, вновь став бледно-розовым.

– Теперь понимаете, о чем я? Это не метафизическая магия. Она такая, какая есть. Но при этом в ней – нечто большее. Наверное, мне просто нравится, когда вещи представляют собой больше, чем они есть, – произнес он, потирая сзади шею и одаривая меня застенчивой полуулыбкой. – Более или менее.

В библиотеку я вернулась за пять минут до последнего звонка. Этого времени вполне хватало, чтобы сложить свои вещи, которые сейчас находились в ужасном беспорядке, – кто-то наводил обо мне справки. Я начала собирать в одну стопку разбросанные визитки, не обращая внимания на жужжащий в кармане телефон. Должно быть, Табита прислала адрес бара, где мы должны были с ней встретиться. В душе мне хотелось пригласить ее в свою пустую квартирку в доме для сотрудников: только я, она и бутылка вина. Я мысленно вообразила, как мы сидим на диване, поджав под себя ноги, льнем друг к другу, улыбаемся и смеемся над забытыми историями. Только это могло произойти лишь с лучшими друзьями, а потому со мной никогда не случалось. Ни с настоящим другом, ни уж тем более с Табитой. Я не оставалась наедине со своей сестрой со времен средней школы. Даже не представляю, каково это – дружить с ней. Я попыталась: пара стаканчиков после работы, ужины вдвоем по выходным, совместный визит к маминой могиле.

Но всего этого у нас не было. Нас объединяли лишь молчаливые рождественские вечера и улыбки для фото. Между нами пролегла тонна невысказанных слов, которая от долгого лежания окаменела. Эти стены были слишком высоки, чтобы обратиться в мосты. Настоящая дружба с ней была бы…

Внезапно поезд моих мыслей слетел с рельсов. Я застыла, когда складывала глянцевые фотографии. Из-под верхнего листа моего блокнота что-то выпирало. Я подняла уголок страницы – там прятался клочок бумаги, искусно сложенный в звезду.

Не беря его в руки, я огляделась по сторонам. В библиотеке никого не было, хотя вроде бы я услышала резко усилившийся шепот из огороженной секции «Теоретической магии». Кое-как справившись с дрожью, я сгребла все со стола в сумку. Надо поскорее убираться из этого места.

Как только добралась до машины, я принялась рыться в сумке, перебирая сваленные в кучу вещи и сминая фальшивые фотографии. В салоне было жарко и душно, но мне пока не хотелось включать кондиционер. Шепот из библиотеки словно проник внутрь меня – он не стихнет, пока я не разверну звезду и не прочитаю оставленную мне записку.

Пошарив пальцами на дне сумки, я наконец нашла звезду.

Фигура была сложена из линованного листа, вырванного из блокнота, перфорированный край аккуратно обрезан. В самом центре звезды несмазывающимися чернилами были напечатаны два предложения округлым шрифтом:

«Она не та, за кого вы ее принимаете. Будьте осторожны».

Пока я читала, слова начали растекаться, точно акварель: темно-синие чернила побледнели и расползлись к краям листа. Краска просочилась в бумагу и исчезла, а вместе с ней – тонкие блокнотные линии. На меня смотрела белая пустота листа. Тут я осознала, что даже не могу оценить масштабы странности происходящего – в мире, где шрамы становятся серебристыми, а искры летают между ладонями четырнадцатилетних подростков. Я уже по уши увязла в этой истории и не понимала, что будет дальше.

– Проклятье, – выругалась я и завела двигатель машины, даже не удосужившись посмотреть присланный Табитой адрес. Плевать, если двадцать миль проеду не в том направлении – мне просто нужно вырваться из этой школы, убраться подальше от этой библиотеки, кровавых пятен и нестирающегося граффити. – Вот дерьмо. – Я выехала с парковки, не сводя взгляда с зеркала заднего вида – меня все никак не покидало ощущение, что кто-то стоит за одним из витражных окон и наблюдает за мной.

Глава восьмая

Со скоростью людей, пьющих, когда им нечего сказать, мы с Табитой приканчивали уже по второму напитку. Выбранный ею бар был залит тусклым светом, в одном углу стоял старомодный музыкальный автомат, а в дамской комнате – аппарат по продаже презервативов, за барной стойкой, согласно меню, работал многообещающий бармен, который смешивал крепкие напитки, что меня полностью устраивало. К тому времени как я появилась, Табита уже опережала меня в количестве выпитого. Пришла я поздно, зато больше не слышала тот призрачный шепот. Она не злилась за опоздание, но где-то все равно незримо велся счет, и он точно был не в мою пользу.

Табита заказала себе пряные, дымящиеся коктейли: хабанеро[4] и мескаль[5]. Я же предпочла лайм и имбирь с каким-нибудь прозрачным крепким алкоголем на выбор бармена. Для нашего разговора мы выбрали темы, к которым обычно обращаются, если давно не видели человека и еще не особо его понимают. Много пустой болтовни и ухода от ответов; случайное упоминание событий, пережитых вместе в давние времена. Мне хотелось объяснить ей, что я уже не та Айви, какую она помнит, а потом поймала себя на мысли: что она все та же прежняя Табита – и я начала сомневаться в себе. Возможно, я нисколько не изменилась. Возможно, мне просто нравилось думать, будто я прошла долгий путь – удобная отговорка, чтобы было проще каждую ночь возвращаться домой, в неизменно пустую квартиру.

Наконец, когда мы заказали себе по третьему напитку и ведерко попкорна на двоих (с морской солью и розовым перцем, за девять долларов), у нас завязался настоящий разговор. Табита с блеском в глазах сидела, склонившись ко мне через стол, и смеялась над тем, что я рассказывала. Смех у нее был приятный, не наигранный. Я тоже, чтобы не остаться голодной, подалась вперед и не смогла устоять перед зовом открывшихся возможностей.

Дело все в том, что я склонна отпускать вещи. Отпускать людей. Я не умею цепляться за них – пытаюсь, но то ли держу не слишком крепко, то ли не достает силы, и они попросту уходят. Всегда. Сейчас же хватило всего трех напитков, чтобы в глазах Табиты зажегся блеск, мы склонились друг к другу, и зазвучал ее смех; быть может, быть может, быть может, это-то я смогу удержать. В конце концов, мы сестры. Я подумала, как было бы здорово побороть нашу отчужденность и все исправить, в моем сердце затеплилась надежда, которую я долгое время не позволяла себе испытывать.

Возможно, у нас получится.

Если только сначала я все не испорчу.

– Так, ты с кем-нибудь встречаешься? – спросила я. На ее лице появилось удивление. – Ну, я просто вспомнила, как на прошлый День благодарения папа упоминал, что ты якобы познакомилась с какой-то девушкой. Ему показалось, ты была очень взволнована…

– Ничего не вышло, – перебила она меня. А потом отрывисто, как захлопнула дверь, улыбнулась, и поверхность ее напитка покрылась корочкой льда.

Это была ошибка. Не стоило напоминать ей о том, как папа расспрашивал нас о делах. И как мы потом отменяли отпуск, лишь бы только не сидеть друг напротив друга. Черт, черт, черт.

– Айви, – проговорила она, с яростным хрустом проковыряв трубочкой слой льда в своем стакане. – Я ценю то, что ты делаешь, но посмотрим правде в глаза. Не нужно пытаться вернуть то, чего нет. Давай просто поговорим о том, ради чего мы собрались. Мы же здесь не для того, чтобы становиться лучшими подругами, верно?

Ох.

Внезапно мой стул показался мне мал.

– Да, конечно. Я сейчас вернусь, – сказала я и, не дожидаясь ее ответа, направилась в сторону туалета.

Закрывшись в кабинке, я прижалась лбом к исцарапанной двери. Стиснула кулаки. Как жаль, что я недостаточно пьяна. Или достаточно. Я вонзила ногти в ладони и уставилась на свою обувь: практичные ботинки с вполне деловыми на вид мысками – с такими я могла бы сойти за свою в компании людей, носивших пиджаки. Интересно, Табита их заметила? Что она подумала о них? Что подумала обо мне после стольких лет? Мы же здесь не для того, чтобы становиться лучшими подругами.

Я стояла над раковиной и держала руки под струей воды до тех пор, пока жидкое мыло окончательно не смылось. Точно такое же я использовала у себя в офисе – такое же бесполезное. На свое отражение в зеркале я смотреть не стала. Проклятая Табита. Она до сих пор вытворяла тот трюк с глазами, отчего они казались большими, распахнутыми, живыми. Дело не в макияже, нет. Это все чертова магия. Я не любила смотреть на себя, видеть эти глаза и знать, что у нее точно такие же, хотя она почему-то решила, что они недостаточно хороши и должны выглядеть лучше.

Я расправила плечи и зашагала к столу, напустив на себя вид, будто это не я только что вела с собой ободряющие беседы в туалете, где стены были исписаны телефонными номерами. Не знаю, почему меня это так волновало – Табита вообще ни на что не обращала внимания. Она игралась с салфеткой из-под моего третьего коктейля, крутила ее между пальцами, пока влага с моего стакана стекала по стенкам на стол и собиралась в лужицу. Почти каждую секунду она щелкала по ней указательным пальцем. Я пригляделась внимательнее и увидела, что она делает: превращает ее то в воду, то в кору дерева, то в прозрачный пластик, то в нечто, напоминающее кость.

Когда я села на свое место, Табита щелкнула по салфетке последний раз, и та вновь появилась под моим стаканом в виде аккуратного квадратика из медной сетки.

– От нее останутся зеленые следы на столе, – заметила я.

– Ты говоришь о меди, – ответила она и отпила из своего бокала. Я опустила глаза: моя медная салфетка приобрела более коричневый оттенок, чем был до этого. Когда я снова перевела взгляд на Табиту, свет от уличного фонаря падал на ее волосы под таким углом, что они мерцали.

Я стиснула челюсти до скрежета в зубах.

– Ита-а-а-ак. – Подняв брови, она уставилась на меня поверх своего коктейля. – Ты хочешь знать о теоретической магии, я права?

Я не сводила глаз с металлической сетки под моим стаканом. Нет. Мне не хотелось знать о магии. Мне хотелось встать, выйти и сделать вид, что я ничего об этом не знаю. Я перекатывала слова на языке словно ириску: «Забудь. Я не стану браться за это дело. Прощай».

Я представила себе, какое облегчение отразится на ее лице, когда она поймет, что ей не нужно рассказывать мне о магии. Что ей вообще не нужно со мной говорить. Представила, как мы допиваем свои напитки, оплачиваем счет и расстаемся. Я возвращаю почти нетронутый гонорар Торрес и снова принимаюсь делать снимки неверных супругов и страховых мошенников. Вновь прячусь в своем уютном гнездышке из маленькой лжи и измен – мысль такая заманчивая.

А потом я увидела, как медная подставка под моим бокалом стремительно позеленела – результат явно не только воды или воздуха. В моей голове тут же нарисовалась другая картина. Убийство Сильвии Кэпли распространяется по Осторну, окисляя и разлагая все вокруг. Мой отец на Рождество наблюдает за тем, как Табита превращает сосновые ветви в ледяные скульптуры, и в его глазах плещется сомнение. К сожалению, его дочь-маг не способна исправить все.

Две стороны одной медали, и всего один выбор. Узнать о магии и решить это дело или вернуться в тишину своего подвального офиса. Поговорить с сестрой или лишиться возможности раскрыть убийство.

Уйти или остаться.

Я взглянула на Табиту.

– Да, – произнесла я. – Расскажи мне о магии.

Спустя четыре часа, еще несколько коктейлей и три ведерка дорогущего попкорна нас выпроводили из закрывавшегося бара. Мы попросили у бармена воды – он плеснул ее нам в два стакана из биоразлагаемого пластика – и вышли во влажный ночной воздух. Дверь за нами закрылась, неоновая вывеска «ОТКРЫТО» потухла, окно погасло и опустело.

– Мне кажется, я поняла, – сказала я, прислонившись к стене бара и глядя на то, как в свете уличных фонарей кружит слабая морось. – Действительно поняла.

– Нет, не поняла, – возразила Табита, усевшись возле моих ног. – Но это нормально. Ты и не должна понимать. В том-то все и дело! Это теория.

Я сползла по стене и устроилась рядом с ней – мы спрятались снаружи бара под навесом. Тент не спасал от летевших мелких капель, но дождь был несильным, так что нас это не волновало. Впрочем, не совсем. Я пнула ногой ботинок Табиты.

– Мы так долго не говорили с начальной школы.

Ее голова безвольно повисла.

– С тех пор как я сделала твою розовую заколку для волос зеленой. Ты тогда ужасно разозлилась на меня. – Нахмурившись, она спрятала подбородок в воротник. – Да и по-прежнему злишься.

Я ничего не сказала. До нас донеслись голоса флиртующих бармена и официантки: что ты делаешь сегодня после работы, чем планируешь заняться завтра утром, как насчет того, чтобы зайти ко мне. Табита хлюпнула носом, и мне стало ясно, что та сильно пьяна. Я и сама порядочно набралась. Я порывисто потянулась к ней и взяла за руку.

– Прости меня, Табби. Прости, что веду себя как последняя сволочь.

Она снова громко шмыгнула носом.

– Когда ты уже простишь меня за то, что я маг?

Я сжала ее ладонь и, откинувшись назад, стукнулась головой о кирпичную стенку.

– Наверное, никогда, – проговорила я.

Она тихонько рассмеялась и стиснула мою руку в ответ.

– Когда это началось? Твоя ненависть ко мне?

Обычно я уходила от подобных вопросов, но уличные фонари в облаке дождевой пыли походили на волшебные огни, Табита держала меня за руку, а между нами витало нечто, что можно было назвать магией, если не знать, какая она на самом деле – настоящая магия.

– Через полгода после твоего отъезда в Хедли, – сказала я.

– Правда?

– Ага. – Я постучала пальцем по ее большому пальцу. – Когда ты в первый раз приехала домой на весенние каникулы.

– Это все из-за моих волос? – Значит, она тоже это помнила. Мы тогда очень сильно поругались из-за того, что ее волосы стали другого цвета. Табита предложила и мои «улучшить», а я пришла в ярость, потому что она просто не захотела вернуть свой натуральный цвет.

– Нет, не из-за них. – Я пожевала губу. – Из-за зеркала.

– Зерк… Ох.

Уже по одному голосу было слышно, что она не помнит.

– Да. Перед тем, как уехать в школу, ты дала мне зеркало и сказала, будто оно магическое. С помощью него я могу оставлять тебе…

– …волшебные голосовые сообщения, – выдохнула сестра. Память возвращалась к ней. – Боже мой, я и правда сказала тебе, а потом…

– Несколько месяцев я ни о чем не подозревала – продолжала я. – Слала тебе сообщения, ждала ответа, а он все не приходил. Так длилось до Рождества. Потом ты приехала домой, я спросила у тебя о зеркале, но ты лишь посмеялась надо мной.

– Господи, Айви, я была такой дрянью. – Ее голос источал сожаление. Я могла бы еще много чего бросить ей в лицо. Рассказать, как часами говорила с тем зеркалом, даже не задумываясь, что выкладываю сестре свою жизнь: о мальчиках, девочках, моей первой менструации, как боялась учительницы по математике, как волновалась за нее и ужасно скучала по ней.

Я могла бы рассказать, что с тех пор больше не могу смотреть в зеркала без воспоминаний о том смехе; она говорила со мной с презрением, какого я не слышала в ее голосе до отъезда в Хедли. «Не могу поверить, что ты приняла это за правду, Айви. Мы больше не маленькие дети. Повзрослей уже».

Все это я могла бы высказать ей в лицо, заставить ее испытать то же, что и я – недоумение и боль. Вот только сейчас она держала меня за руку.

– Все нормально. Это было давно. Я почти не вспоминаю об этом. К тому же я и сама, наверное, поступала с тобой не лучше.

Она рассмеялась.

– Наверное. Но я почти не помню.

За последние десятилетия это был наш самый откровенный разговор. И у меня больше не было сил его терпеть. Мне казалось, ее смех стискивает мою грудную клетку и выдавливает из легких воздух. Я не знала, что делать. Не знала, как дальше наслаждаться ее обществом. Я подавила нарастающую в душе волну паники.

– Айви. Я должна тебе что-то сказать…

Эти слова она произнесла почти шепотом. Однако я не могла слушать ее, не могла справиться с возникшей между нами близостью. Должна была, но не могла. Все происходило слишком быстро; если она продолжит в том же духе, мне придется признаться, как сильно я хотела, чтобы она вновь стала моей сестрой, и как больно было не говорить с ней столько лет, поэтому предпочла не услышать.

– Так, кто у тебя любимый ученик? – чересчур быстро и нетерпеливо выпалила я.

Табита помолчала. В детстве во время игр она всегда выдерживала паузу, размышляла, позволить ли мне ввести новое правило или нет. И почти никогда не соглашалась – но не в этот раз.

– Наверное, Миранда Яо. – Ее слова практически убедили меня в том, что я нисколько не обидела ее своим вопросом. По крайней мере, я позволила себе так думать.

– Знакомое имя. – В памяти всплыл образ учебной группы девушек из библиотеки, собравшихся вокруг телефона.

Сестра пожала плечами.

– Она из компании Александрии Декамбре. Ты упоминала о встрече с ней, а увидеть ее без свиты – большая редкость. – Табита опустила голову на мое плечо. – Она спортивного вида. Типичная американка, – пробормотала она, и я тут же вспомнила девочку-китаянку в мешковатых баскетбольных шортах, с угрюмо стиснутой квадратной челюстью. – При этом втайне умна. Спокойно может составить конкуренцию Бреа Тейморни.

– Втайне умна?

– Да, – подтвердила Табита. – Она обладает незаурядным интеллектом, но пользуется им по-тихому. – На слове «по-тихому» она понизила голос до шепота и прыснула от смеха. Он оказался настолько заразительным, что я тоже захихикала. Так странно было слышать наш общий смех – он был у нас одинаковым.

Еще несколько минут мы пытались отдышаться – обе одновременно протянули «хва-а-а-атит» и снова зашлись хохотом, – после чего я поинтересовалась, почему Миранда держит свои умственные способности в секрете.

– Ну, потому что Бреа была первой, – ответила она.

– Бреа, что? – Мне показалось, или моя сестра пьянее, чем я думала?

– Бреа была первой, – повторила Табита. – Она первая подружилась с Александрией, а еще она умна. Когда в их компании появилась Миранда, той пришлось предложить что-то иное. – Пару раз промахнувшись мимо трубочки, ей все же удалось сделать большой глоток воды.

– Кажется, я чего-то не понимаю, – в замешательстве протянула я.

Табита поставила на землю свой стаканчик и немного отодвинулась от меня.

– Вот смотри, – сказала она. Я повернулась к ней и обнаружила устремленный на меня взгляд, сверкавший в свете фонарей. Я и забыла, какой напористой она могла быть. – Александрия тщательно отбирает людей. Она собирает свою команду друзей, но… – она икнула и сделала еще один глоток воды. – Но им позволяется иметь только одну отличительную черту.

Я рассмеялась.

– В каком смысле? Одну черту?

Табита кивнула.

– Да. У каждой – она одна. Гляди, сейчас их трое. – Она принялась загибать пальцы. – Бреа – суперумная. Миранда – спортивная. Есть еще Кортни. – Она прочистила горло. – Та у нас – творческая.

– А Александрия какая?

Табита повела плечами.

– Могущественная. Главная среди них. Она их лидер.

– Постой, нет, что-то не сходится. Разве две из них не лесбиянки? Это разрешается, чтобы в группе их было двое? Они не должны быть разными?

Сестра покачала головой.

– Здесь действует другой принцип. Ориентация не относится к отличительной черте. Это просто то, кто они есть. К тому же она не слишком влияет, потому что лесбиянка – только Бреа. Миранда же, хм. – Она помахала руками. – Как же их называют… Когда все в одном. Пансексуалка[6].

Я уставилась на нее.

– Откуда ты вообще об этом знаешь?

Она пожала плечами.

– Они этого не скрывают. Миранда много об этом говорит. Бреа – чуть меньше. Вместе они уже со второго курса. Думаю, даже собираются поступать в один колледж. Из них получилась отличная пара.

– Хм-м. – Минуту мы сидели молча, думали о том, как все изменилось со времен нашего детства и в то же время осталось прежним.

– Да, – произнесла она, после того как надолго приникла к стакану с водой. – Они смелее, чем я была в их возрасте. Тогда я не могла вот так посвятить себя одной девушке.

Я не стала говорить этого вслух, но даже сейчас, насколько мне известно, она никогда не посвящала одной девушке больше, чем несколько месяцев.

– Послушай, – начала я, – а что случится, если кто-то попытается обладать двумя отличительными чертами? Или присвоит себе уже занятую?

В ответ Табита грустно улыбнулась.

– Спроси об этом у Саманты Крэбтри. Когда-то она занимала место творческой подружки. А потом свернула на другую дорожку. – С этими словами Табита провела пальцем по горлу, ноготь оставил на коже след – белую линию. – В следующий миг она уже оказалась в кабинете директора. В связи со слухами о неподобающих отношениях с учителем.

– Да ладно тебе, что? – Я поморщилась, но она уже махнула на меня рукой, вновь откинула голову назад, к стене, и покосилась в мою сторону полуприкрытым глазом.

– Нет, то оказались всего лишь неподтвержденные слухи. Понимаешь… никто бы из нас не стал списывать Тоффа со счетов. Учитель английского. – Она прижала сжатый кулак к макушке. – С мужским пучком на голове, магистр изящных искусств, пишет бесперспективный роман. И, вообще, он какой-то… мерзкий.

Я фыркнула, вскинув бровь.

– Мерзкий?

Табита передернула плечами.

– У меня от него странные ощущения. Сильвия его ненавидела. Говорила, что он пытался с ней заигрывать в учительской. Как-то сказал, что на вид ей восемь лет и если бы носила макияж, выглядела бы на все девять.

– О боже, отвратительно, – сказала я.

– Ага. Но мы сами провели тщательное расследование и не обнаружили ничего неприличного между Тоффом и Самантой. – Она прикрыла свой сощуренный глаз – я вдруг поняла, что с закрытыми глазами мне легче на нее смотреть. Крошечные капельки дождя оседали на ее ресницах и тонких волосках бровей. – Однако слухов было достаточно. Прошлый год очень истощил Саманту эмоционально. В этом семестре она практически не появлялась. По словам ее родителей, она до сих пор не пришла в себя. Сильвия приглядывала за ней. Думаю… с ней все будет в порядке, – добавила она, – но, скорее всего, только после окончания школы. Вся эта история серьезно травмировала ее. – Она с силой ткнула меня указательным пальцем. – Ты только не думай, мы не знали, откуда пошли эти слухи.

Табита замолчала – мне даже показалось, что она отключилась. Потягивая воду, я подумала про Александрию.

– Граффити? – спросила я.

– Ага, – не открывая глаз, ответила сестра. – У меня нет доказательств, да и сама она не признается, но эту надпись сделала Александрия.

– И никто не сумел определить, какое заклинание она использовала?

– Никто, – подтвердила она, ее голос перешел в тихое бормотание, обычно предшествующее сну. – Я изучила некоторые теоретические возможности, но это выходит за рамки даже моего понимания. Так что… теперь тебе ясны мои слова по поводу нее?

Я кивнула.

– Могущественная. – Я снова пнула ботинок Табиты. – Эй, малышка. Не пора ли отвести тебя домой?

Она резко схватила меня за руку, ее глаза распахнулись. Пальцы на ощупь были холодными и влажными.

– Давай побудем здесь еще, Айви. Всего… пару минут. Я н-не х-хочу возвращаться. – От алкоголя и сонливости у нее заплетался язык. Моя сестра держала меня за руку. Мне не хотелось говорить ей «нет». Я пыталась отыскать в себе злость и обиду, испытываемые по отношению к ней всего пару часов назад. Но эта ладонь в моей руке и покоящаяся на моем плече голова – я не могла пока разрушить эти чары.

– Ладно. – Еще несколько минут мы сидели молча. Мой мозг обрабатывал все, сказанное ею. Возможно, у этой загадки простое решение. Быть может, я выберусь из Осторна уже через пару дней с остатками гонорара и воспоминанием о сестре, сжимающей мою руку. Тогда бы я сделала это – раскрыла убийство. Может ли быть все так просто?

– Табита? – прошептала я, надеясь в душе, что она меня не слышит, но она, естественно, услышала.

– Да?

– Мне не хочется спрашивать тебя об этом, но я должна, ты же знаешь. Где ты была в ту ночь?

Ее тело напряглось, она помедлила – стоит ли мне ввязываться в эту игру? – а потом пожала плечами.

– Дома, болела. Пищевое отравление. У нас многие пострадали.

Я хотела тихонько рассмеяться. А получился невразумительный пьяный гогот.

– Это же здорово! Значит, я могу вычеркнуть тебя из списка, да?

У сестры смех вышел в разы лучше моего, когда она встала и принялась стряхивать с брюк грязь. Она вдруг резко протрезвела.

– Да. Нужны какие-то доказательства? Или я свободна?

– Погоди, – на середине слова мой голос надломился. – Постой, нет, я тебе верю. Прости. Я не хотела все сводить к работе.

– Ничего страшного, – ответила она. – Все всегда связано с работой, Айви. – Она смотрела на меня сверху вниз уставшим взглядом. Лужица света от фонаря у нее над головой дрогнула, когда она направила на меня два согнутых пальца.

В следующую секунду я очнулась, стоя на лужайке Осторна, с промокшими от росы штанинами брюк. Как обычно чувствуешь, что тебя вот-вот вырвет, так и я точно знала, что села в такси, которое привезло меня домой. Но что мне действительно запомнилось в промежутке между нахождением возле бара и пребыванием здесь, на траве, это то, каким взглядом смотрела на меня Табита – полным разочарования и удовлетворения одновременно. Словно она предвидела такой исход.

Я вошла в квартиру и огляделась по сторонам. Она была пустой, практически стерильной. Налила себе стакан воды и прошла по коридору в спальню. При виде огромной кровати мне захотелось кричать. Слишком большая и безжизненная, она принадлежала умершей женщине. Я схватила скользкое одеяло и с силой дернула на себя. Матрас сдвинулся, когда оно выскочило из-под его краев. Оставив постель в таком виде, я завернулась в одеяло и побрела обратно в гостиную. Там рухнула на диван, даже не заботясь о том, что рельефная ткань подушки оставит след на моей щеке.

Засыпая, я снова и снова слышала в ушах голос Табиты: «Все всегда связано с работой, Айви. Все всегда связано с работой».

Глава девятая

Мое утро понедельника напоминало разыгравшуюся простуду. Я ввалилась в ванную комнату, таща на себе всю тяжесть предстоящей недели. В спальню, где на меня по-прежнему обвиняюще пялился голый матрас, я старалась не заглядывать. Все выходные по ночам я спала на диване, а днем складывала одеяло в одной его стороне, чтобы можно было сидеть, просматривать отчеты, отвечать на электронные письма субподрядчиков и значительно сокращать содержимое бутылки с джином.

Я уже делала успехи. Так что все нормально.

Стоя перед зеркалом ванной, я оттянула ворот рубашки, хотела осмотреть рану на плече, которая выглядела… не нормально. Я специально не надевала повязку все выходные, смутно памятуя о маминых словах, как важно «давать коже дышать». Теперь порез походил на мертвенно-бледную улыбку внутри широкого красного эллипса. В процессе осмотра я краем глаза поймала собственное отражение в зеркале и пришла к выводу, что из всей моей внешности рана выглядела лучше всего: мешки под глазами явно превышали размеры ручной клади, а остальной вид красноречиво говорил о том, что за все эти дни я не принимала душ и не причесывалась. Я расчесала волосы пальцами, как будто это как-то могло изменить ситуацию.

Действительно, складывалось впечатление, будто меня только что вытащили из слива в душе, но я, правда, была в полном порядке. Просто выдались тяжелые выходные. Я внимательно изучала биографии всех сотрудников школы. По большей части они казались безупречными, хотя некоторые из них, определенно, подверглись серьезной редактуре – уверена, правки были внесены лишь потому, что сотрудники являлись магами. Я тщательно вчитывалась в эти отчеты. Отчеты всего персонала, а не только одной Табиты. Какой-то новой для себя информации я в них не нашла. Обычно биографические справки составляются не очень подробно. Они не раскрывают причин, почему ты такой, какой ты есть, или что нужно, чтобы тебя понять.

К тому же у меня не было времени на детальный анализ. Если уж я не успевала принять душ, то зацикливаться на вещах, которые я не в силах изменить, и подавно не стоило.

Отвернувшись от зеркала, я начала приводить себя в человеческий вид, в котором можно было отправиться на встречу к Марион Торрес и при этом не опозориться. В субботу утром я ходила в магазин, купленные одежда и косметика до сих пор лежали нераспакованными. Выбрасывая бирки и наклейки в мусорное ведро, я размышляла над тем, что могла бы просто-напросто вернуться в Окленд. Зайти там в свою пустую квартиру и взять все необходимые для пребывания здесь, в другой пустой квартире, вещи.

Но мне все равно нужна была новая одежда. Я выбрала чуть более дорогие бренды только потому, что у меня появились деньги, а не потому что я хотела впечатлить кого-то в Осторне. Если надеваемые мной вещи вдруг окажутся похожи на те, что носили школьные преподаватели, значит, они просто выглядят хорошо, разве не так? Нет ничего плохого в том, чтобы вдохновляться стилем людей, которые хорошо выглядят в своей одежде. И нет ничего плохого в желании выглядеть по-деловому так же естественно и собранно, как и они.

Так я убеждала себя, пока мылась в душе, одевалась и пыталась придать себе вид человека, который может соответствовать разным мирам. В конце концов, это всего лишь одежда, а не костюм.

Так вполне могла выглядеть настоящая я.

Шагая через лужайку в сторону школы, я рассеянно терла плечо. По сути, оно не болело, просто рана казалась на ощупь одновременно упругой и мягкой, как перезрелый фрукт. Я надавила на нее и с трудом проглотила проклятье – руку пронзила вспышка нестерпимой боли. Ладно, возможно, по сути, оно и болело. По сути, охренеть как сильно.

Я продолжала массировать ладонью плечо, когда добралась до офиса директора, где на входе столкнулась с ученицей – еще одной девушкой с розовым пропуском и белой аптечкой в руках. Я остановилась, задержав руку на дверном косяке, проводила ее взглядом и уже открыла рот, чтобы задать вопрос, который еще не успела окончательно сформулировать. Но ему не суждено было прозвучать, потому что за спиной у меня кто-то откашлялся.

– Вам помочь? – Я обернулась и обнаружила миссис Уэбб, сверлящую меня суровым взглядом. Уж с ней-то я справлюсь. К таким суровым взглядам я привыкла. Обычно люди недолюбливают частных сыщиков, которые шныряют повсюду и все разнюхивают: им кажется, будто мы специально создаем драму, переворачивая камни и раскрывая то, что таится под ними во влажной темноте. Только они не понимают, что эти вещи существуют, независимо от того, являем мы их на свет или нет. – У вас назначена встреча с мисс Торрес? Я не вижу вас в ее графике, – прохрипела она, даже не потрудившись открыть толстый календарь запланированных встреч, лежавший у нее на столе.

– На самом деле, – ответила я, прочистив горло, – я здесь для того, чтобы поговорить с вами, миссис Уэбб. Мне хотелось бы услышать вашу версию произошедшего в день убийства. Когда вы обнаружили, э-э, тело. – Под немигающим взглядом Уэбб моя уверенность «я с ней справлюсь» быстро испарилась.

– Я уже дала все свидетельские показания НМСУ под присягой, – ответила она.

– Да, но я просто, э-э, надеялась…

– У меня нет никакого желания обсуждать это дальше, – отрезала она. – Вы можете найти материалы допроса в папке, которую я собрала для мисс Торрес, чтобы предоставить вам. В ней содержится очень подробная информация, мисс Гэмбл.

Еще какое-то время мы с миссис Уэбб рассматривали друг друга. Ее пронзительный взгляд напомнил мне о том, как она щипала себя после моего ухода. Мне стоило большого труда не опустить глаза на ее руку, где наверняка под рукавом кардигана прятались синяки. Я понимала, что мне необходимо добиться ответов на свои вопросы. Что вы видели? Как это на вас повлияло?

Мгновение спустя женщина цокнула языком.

– Ну ладно, давайте посмотрим.

Я захлопала глазами и непонимающе уставилась на нее, как корова при виде дифференциального уравнения.

– Что?

– Снимайте этот нелепый пиджак, осмотрим ваше плечо, – проскрежетала она и, упершись руками в стол, поднялась с кресла. Во мне тут же вспыхнуло негодование.

– Нелепый? Это очень хороший пиджак, я купила его… Эй, что вы делаете? – Проворные пальцы старухи уже успели наполовину стянуть с меня пиджак, прежде чем я осознала, что она делает. Проклятые маги.

Миссис Уэбб надавила на красную воспаленную кожу моего плеча сухими подушечками пальцев. Они оказались прохладными и мягкими. Затем нажатие усилилось, и мое плечо пронзила жгучая боль.

– Ай, твою мать, нет, эй, хва…

А потом у меня перед глазами все поплыло, и мое плечо взорвалось.

Глава десятая

– Вас нельзя назвать глупой, мисс Гэмбл. – Голос миссис Уэбб прорезался сквозь красную дымку, застилавшую глаза, гортанный скрежет отозвался тревожным шипением в ушах.

Красная дымка – это не метафорический туман ярости, ослепивший разъяренного детектива, из-за которого ему не нужно объяснять наличие пистолета в руках. Передо мной в буквальном смысле висело, словно голограмма, облако крови в четыре фута шириной и слой ткани. В нескольких дюймах от носа в воздухе парили крошечные кусочки костного мозга. У меня возникло абсурдное желание потянуться к одному из них и укусить.

– Вы уверены, что я не глупая? – прошептала я.

– Несмотря на все доказательства обратного, нет, – решительным тоном заявила миссис Уэбб. – Вы не глупая, иначе я бы не стала советовать мисс Торрес нанять вас для расследования убийства Сильвии. – Поле моего зрения начало сужаться и темнеть по краям. Темно-коричневый палец отвел в сторону волокно мышечной ткани, зависшей перед моим лицом, и указал на большой серо-желтый сгусток в середине тусклого очертания плеча.

От увиденного что-то в моем разуме вскрикнуло, вытошнило и упало в обморок. Я не стала переводить взгляд. Не стала смотреть туда, где должно было располагаться мое плечо, потому что не хотела выяснять, на месте ли оно. Что-то упорно мне подсказывало, что его там нет.

– Вы не глупы и все же не стали с таким заражением показываться врачу. Не соизволите объяснить почему?

Я пронзительно вскрикнула, прочистила горло и пробормотала нечто неубедительное о том, как пыталась справиться сама. Где-то на середине своего объяснения я умолкла, когда два куска мышцы коснулись друг друга, словно дрейфовавшие в медленном течении водоросли. До меня донеслось влажное тс-с-с, и я вообще утратила всякую способность говорить.

Я практически услышала, как губы миссис Уэбб неодобрительно сложились в узкую линию. Тонкая деревянная палочка проткнула колышущуюся зыбь составных частей плеча, а после вонзилась в серо-желтый сгусток. Тот дрогнул, почернел, задымился и рассыпался.

Мне казалось, будто мою руку наводнили пчелы; эти пчелы были из огня, огонь – из молний, а молнии… – тут кровавый туман и мышцы исчезли, вот так просто.

Я тяжело плюхнулась на пол.

Бросила взгляд на миссис Уэбб. Та сидела за столом – ни один волосок не выбился из ее прически – и смотрела на меня поверх очков, словно за все это время она не сдвинулась ни на дюйм. Мой пиджак снова был на мне.

– В следующий раз, – проговорила она, – вы обратитесь к врачу.

Я медленно кивнула. Не успела я отлепить язык от неба, как дверь в кабинет Торрес открылась.

– Айви? – Со слегка сведенными на переносице бровями Торрес воззрилась на меня. – С вами все хорошо?

– Да, я, м-м. – Я потянулась рукой к плечу и сжала его. Похоже, рукав моего нелепого пиджака до сих пор заполняли плоть и кость. При нажатии плечо не болело, а надавливала я сильно, дабы быть уверенной, что все вернулось на свои места. Я поспешно поднялась на ноги. – Я в порядке.

– У нас была назначена встреча? – Торрес переводила взгляд с меня на миссис Уэбб. – Я что-то не припоминаю…

– Да, – откликнулась миссис Уэбб. – Сегодня утром у вас запланирован короткий, десятиминутный отчет о продвижении дела.

Я покосилась на женщину. Она предлагала мне выход. Мои внутренние споры о том, стоит ли его принимать, закончились недопустимо быстро. С одной стороны, я понимала, что должна остаться и расспросить ее. Разумеется, у меня имелись записи показаний и папка с делом, и я вполне могла обойтись ими, но было бы совершенно непрофессионально проигнорировать допрос. С другой стороны, она могла уничтожить меня одним касанием. И судя по устремленному в мою сторону взгляду, сделает это с большим удовольствием.

– Совсем быстрый, – подтвердила я, выдавив из себя улыбку. Торрес раскрыла дверь шире, и я, проследовав внутрь, осторожно опустилась в кресло напротив ее стола.

– Вы уверены, что у вас все в порядке? Вы выглядите бледной. – Она с тревогой оглядела меня. – У нас в школе больше нет медсестры, Сильвия выполняла ее функции. Но если вам нездоровится, миссис Уэбб могла бы вас осмотреть.

Я вздрогнула.

– Миссис Уэбб?

– Да! Да, миссис Уэбб некогда была профессиональной целительницей. Лучшей в своем деле. Не было ничего, с чем она не могла бы справиться. – Она моргнула. – Ну, в пределах разумного, конечно.

– Не понимаю, – проговорила я, все еще не отдышавшись. – Что… почему она…

Торрес печально улыбнулась.

– Почему она здесь? Знаю, она совершенно не из нашего круга. Когда миссис Уэбб вышла на пенсию по возрасту, ей сделалось скучно. В то время ее внучка училась в нашей школе, и она решила несколько месяцев поработать тут. Это было, дайте подумать… девять лет назад. Сейчас же она практически управляет этим местом. – Она заговорщически подалась вперед. – Честно сказать, для школьной медсестры у нее слишком высокая квалификация, но я наверняка могу ее попросить…

– Нет, нет, это, нет, – запинаясь, выпалила я. – Со мной все хорошо, правда. Просто… Мне нужно выпить кофе. Через несколько минут. – Я принялась перебирать свои бумаги, чтобы чем-то занять руки.

– Ну хорошо, – сказала Торрес и, не сводя с меня глаз, откинулась в кресле. – Как продвигается дело? Есть какие-то успехи?

Я сделала глубокий вдох. Параллельно с этим мысленно взяла историю с плечом и поместила ее в коробку. С плотной крышкой. Затем бросила коробку в глубокий, выложенный кирпичом чулан. Она приземлилась где-то рядом с последними мамиными словами, моим всепоглощающим одиночеством и всем тем, что мне хотелось забыть, – и я снова была в полном порядке.

– Я нащупала несколько хороших отправных точек, – поделилась я. – Но хотела бы оговориться: процесс, скорее всего, будет долгим. На сбор всех необходимых доказательств, чтобы прийти к какому-то заключению, уйдут недели. – Я пустилась в отрепетированные рассуждения о разумном взгляде на вещи – эту речь я могла бы повторить даже во сне. Эти слова требовалось услышать каждому клиенту: ни одно дело не решается само по себе за неделю чудесных открытий и признаний. Однако мне пришлось остановить себя перед своей привычной заключительной фразой: «Я не могу выуживать все ответы из воздуха – я частный детектив, а не волшебник».

Я открыла блокнот и сделала вид, что сверяюсь со своими записями, как будто за выходные не выучила их наизусть.

– Было бы здорово все-таки посмотреть медицинское заключение Сильвии. Вам удалось его получить у МСУ?

Ей вдруг стало не по себе.

– Они уверяют, что уже отправляли нам копию. Говорят, заключение было прикреплено к отчету коронера.

Я удивленно приподняла брови.

– К тому времени как он попал ко мне в руки, его там явно не было. – Я обвела взглядом кабинет Торрес – по нескольким углам стояли запирающиеся шкафчики. – Где вы хранили папку до того, как отдать ее мне?

Ее губы сложились в грустную улыбку.

– На своем столе. – Она потерла виски. – Мне и в голову не приходило, что кто-то попытается испортить ее – что кто-то для этого настолько осведомлен.

– О-о, – протянула я. – Любопытно. – Кто-то пытается что-то спрятать. В эту секунду до меня дошло: «Убийца здесь. Прямо на территории школы и, вполне вероятно, в этом здании». – Мы же можем получить еще одну копию медицинского заключения, да? Вы его уже запросили или?..

– По их словам, они отправят его только на следующей неделе, – поморщившись, ответила Торрес. – Я так понимаю, бюрократия.

Я махнула рукой.

– Не волнуйтесь. Может быть, мне удастся уговорить их отправить его раньше. В противном случае… думаю, я готова приступить к опросу людей, чтобы сложить полную картину того, кем была Сильвия. Мне это поможет понять ее натуру. Представить, кто участвовал в ее повседневной жизни и у кого был мотив, ну, вы знаете. – Я откашлялась. – Убить ее. – Торрес слегка поджала губы. Я сделала себе мысленную пометку: практиковать обсуждение убийства до тех пор, пока не смогу говорить о нем, не запинаясь. – Я планировала на этой неделе провести официальный допрос нескольких учеников, а на следующей неделе – персонала, вы не против?

– Официальный допрос учеников? – Температура в комнате стремительно понизилась на несколько градусов. Женщина прищурила глаза, и мне внезапно захотелось вернуться обратно в приемную к миссис Уэбб и смотреть на облако собственной крови.

– Мне просто нужно узнать о Сильвии чуточку больше, вот и все. – Тон моего голоса балансировал на чрезвычайно тонкой грани между задабриванием и непринужденностью. Торрес не производила впечатления женщины, которая благосклонно восприняла бы явную попытку умаслить ее. – Обычно ученики знают об учителях гораздо больше, чем мы думаем. Вы же сами сказали, что я могу общаться с ними – я лишь хочу перенести эти разговоры в обстановку, где они смогут быть немного откровеннее.

Торрес, помедлив, кивнула.

– Насколько я понимаю, требования МСУ предписывают, чтобы при официальном допросе присутствовали как минимум двое взрослых. Но вы не из МСУ, а наш Департамент образования оставляет решение внутренних вопросов на усмотрение директора школы. – Она окинула меня явно оценивающим взглядом. – Я не могу выделить свободных сотрудников для присутствия на допросах, поэтому предлагаю вам провести их в более открытом пространстве, нежели офис администрации. Библиотека подойдет? Я видела, что вы в пятницу там работали. Если вам там удобно, то милости прошу – оставайтесь.

Я выдохнула как можно медленнее и спокойнее, чтобы не было заметно, будто я сидела, задержав дыхание. Она только что пошла мне на две уступки, и теперь я вынуждена просить ее о третьей.

– Библиотека отлично подойдет, – заверила я. – Но при одном условии.

– Каком?

– На время допросов мы закроем ее. Повесим табличку, сделаем объявление. Дабы все знали: внутрь нельзя заходить.

Женщина поджала губы, и я уже решила, что переборщила, но потом услышала:

– Вы не можете закрыть библиотеку на две недели. Я, конечно, сомневаюсь, что кто-то будет проводить там время – в последние дни все обходят ее стороной. Думаю, их отпугивает шепот. Однако у них должна быть возможность туда зайти, вы согласны? – Она выбила кончиком ручки нервную дробь по краю стола. – Я могу дать вам день. И библиотека должна быть открыта на время обеда и после занятий.

Я покачала головой.

– Одна неделя.

– Два дня. Это максимум.

– Договорились.

Она смерила меня взглядом. Что-то в нашем разговоре ее смущало – оно не нравилось ей. Она побарабанила пальцами по столу.

– А вы всегда проводите допросы? Это нормальное явление?

Я пожевала губу, прежде чем ответить.

– Вообще-то нет, – честно ответила я. – На самом деле, я почти никогда не провожу допросы. Но у меня и дел об убийствах не бывает. Поэтому в данном случае я делаю то, что, на мой взгляд, может сработать.

Она кивнула.

– Большего я и не прошу, – сказала она. – Два дня. А потом библиотека снова откроется, и вам придется найти что-то еще, что, «на ваш взгляд, может сработать».

– Идет. – Я встала, собравшись на выход.

– Подождите, – окликнула меня Торрес, роясь в ящике стола. – У меня для вас кое-что есть. – Она пододвинула ко мне через стол пропуск в огороженную секцию «Теоретической магии». – Поскольку в секции установлена защита, вы теперь официально считаетесь одним из сотрудников Осторна. Вы можете беспрепятственно ходить между стеллажами, покуда у вас есть пропуск.

– Спасибо, – сказала я, забрала пропуск и сунула его в сумку. Торрес сверлила меня задумчивым взглядом. – Что?

– О, я просто… я просто тут подумала. Насколько мне известно, в этой школе вы первый сотрудник, кто не владеет магией. Мы никогда не нанимали людей без каких-либо способностей.

Чтобы не закричать, я улыбнулась ей.

– Надеюсь, вы случайно не сообщали об этом нынешним работникам?

Ее лоб, нахмуренный большую часть нашей встречи, разгладился в неподдельном изумлении. В эту секунду я вдруг поняла, что она моложе, чем мне казалось.

– Я никому ничего не говорила, кроме того, что на территории школы работает следователь, и все должны оказывать ему полное содействие, – сказала Торрес. – А что? Мне следует сделать объявление?..

– Нет, нет, в этом нет необходимости, – возразила я. – Мне бы хотелось, чтобы они общались со мной так же, как и со всеми остальными. Таким образом я смогу отследить все необычное, верно? Не нужно, чтобы они вели себя как-то иначе лишь потому, что я здесь.

Не знаю, поверила ли она такому объяснению. Лично я – да, и для нас обеих этого было достаточно. Я миновала пустой стол миссис Уэбб и вышла в коридор, где мне всегда будет не место. Оглядела ряд шкафчиков в ожидании, когда снова наступит дезориентация в пространстве – то странное двойное видение непременно меня посетит, стоит только ему позволить.

Я ждала его не потому, что без него не могла работать, а потому, что не хотела. С его приходом я увидела школу, где могла бы находиться другая версия меня, оправила накрахмаленные лацканы пиджака и улыбнулась.

Декорации, изображавшие детектива за работой, я разместила там же, где и в прошлый раз, – вполне заметно, но не на самом виду. Спряталась немного в стороне, чтобы людям казалось, будто они самостоятельно разгадывают загадку. А себя сделала их призом.

На двери повесила маленький клочок бумаги с объявлением, что библиотека закрыта. С таким же успехом это могла быть неоновая вывеска: «Здесь нечего смотреть, проходите мимо». За утро чуть ли не каждый из двухсот студентов Осторнской академии для юных магов остановился и заглянул в окошко с видом, будто в отражении стекла поправляет волосы. Первые несколько уроков я не обращала на них внимания, пока заканчивала изучать биографии сотрудников и составляла список опрашиваемых.

Абсолютно все ученики, не только первокурсники, оказались гораздо младше, чем я предполагала. Почему-то студенты Осторна представлялись мне людьми, обладающими необычайной выдержкой, имеющими нечто такое, что делало их не просто учениками средней школы. Наверное, потому что я знала только одного учащегося в школе мага – Табиту. Я всегда думала, будто она опережает наш общий возраст лет на десять и у нее есть доступ к некоему колодцу мудрости, куда мне никогда в жизни не забросить свое ведро.

Однако магами в основном были дети. Некоторые из них, конечно же, выглядели так, словно вели уроки и по дороге на занятия задерживались у моего окошка. «Учеников» в них можно было распознать только по темно-синим осторнским пиджакам, надетым поверх белых рубашек. Но все они оставались детьми: угловатыми, с изощренными прическами и косыми взглядами в сторону друг друга. Они орали в коридорах, обменивались тетрадями, обжимались возле шкафчиков, а порой все сразу. А я продолжала ждать от них чего-то потрясающего, чего-то иного. Того, что поможет мне понять, чем эти дети отличаются от меня. Чего-то неожиданного.

Без магии здесь, конечно, не обошлось, но я не нашла ничего удивительного. Многое происходило у меня под носом, хотя подростки, творившие заклинания, сохраняли невозмутимый вид и давали мне понять: все это делается не ради меня. Пролетавший мимо окна бутерброд; бумажный самолетик, обратившийся стаей скворцов; вылезавшее из шкафчика дерево, усыпанное спелыми румяными яблоками. Несколько тучек в форме пенисов, зависнув в коридоре, громыхали на протяжении шести минут, пока из класса не вылетел Рахул и не разогнал их. Водя в воздухе руками в попытке рассеять эти членооблака, он поймал мой взгляд – при виде его лица я разразилась неконтролируемым смехом.

Так что да, магия была. Но была бесспорно подростковой. В ней ощущался некий привкус ужасной растерянности, стремления к самоопределению – исходивший время от времени от молодых людей вопрос: «Мы ведь все еще дети, да?» Чем дольше я искала в них отличия от себя – то, что давало им право считаться магами, – тем абсурднее становилась ситуация. В какой-то миг я поймала себя на том, что с легкой ностальгией улыбаюсь одному из юношеских заклинаний, вот только тоска эта была не моей. Стоило ухмыльнуться какому-то не своему воспоминанию, осознание становилось все горше: «Это не для тебя. Ничто из этого не принадлежит тебе».

Как только в коридорах раздался звонок, извещавший об окончании обеда, я направилась к миссис Уэбб со списком учеников, которых собиралась опросить. С опаской приблизилась к ней: вдруг она взорвет еще какую-нибудь часть моего тела. Она взяла из моей протянутой руки листок и, уставившись в него, спросила:

– Как поживает ваше плечо, мисс Гэмбл?

С целью проверить я повела им.

– Оно, э-э. Лучше, кажется. Мэм. – Я не просто думала, я знала это. Мое плечо полностью зажило. Воспаления не было, жжения – тоже. Как и пореза. Повязка исчезла. Вместо шрама на руке чувствовалась невероятно гладкая кожа. Даже родинки остались на своих местах.

Миссис Уэбб некоторое время не отрывала глаз от списка имен. И ничего не говорила. Я переступила с ноги на ногу и набрала воздуха в легкие, чтобы спросить, можем ли мы с ней переговорить, как она неожиданно вскинула руку. Я вздрогнула, сердце испуганно забилось в груди, но женщина всего лишь выпроваживала меня взмахом руки.

– Теперь все, – пробормотала она.

– О, хорошо. Спасибо. Большое спасибо, – уходя, промямлила я. Шагая мимо окна, я заглянула в него. На этот раз женщина не щипала себя, зато держала ладонь над рукой и давила пальцем туда, где должен быть синяк.

«Забудь», – подумала я, и все же по пути в библиотеку мне не давал покоя вопрос: насколько сильно переполнен чулан миссис Уэбб.

Вернувшись в библиотеку, я обнаружила, что свет в помещении выключен; только серое пасмурное утро, проникая в окна, наполняло комнату тенями.

И я была здесь не одна.

Между стеллажами эхом гулял шепот вместе с несмолкаемым шелестом книг по теоретической магии. Я как можно тише затворила за собой дверь, медленно поворачивая ручку, чтобы не было слышно ни щелчка. Затем спряталась в тени шкафов и начала пробираться вперед между полками, навстречу голосам.

Их звук отчаянно манил меня к себе. Я почти сумела разобрать слова – какможнобыло, очемты, зачемтыэто – и задумалась: причудливое заклинание, наложенное на книги, было призвано отпугнуть или привлечь учеников. Зачем вообще нужно было заставлять их шептать? Я приникла к табличке между двумя секциями, силясь понять, о чем говорят книги.

– Ты никогда но как жаль что я не могу тогда бы мы возможно могли кто это сделал ты но она не должна узнать ни за что не должна узнать постой здесь кто-то есть…

Раздался грохот. Из секции «Ядов» вылетела тележка с книгами и врезалась в стену передо мной. Я едва сдержала удивленный вскрик. Затем завернула за угол и заглянула в секцию «Теоретической магии», но я оставила пропуск в сумке, и у меня тут же закружилась голова. Слишком поздно. Я отступила и увидела, как две тени в секции «Ядов» отделились от темноты. Метнувшись от меня прочь, они обогнули стеллажи; я бросилась за ними, но те уже ушли, только хлопнула дверь в библиотеку. Я выглянула в коридор – никого.

Опоздала.

Книги в секции «Теоретической магии» хранили молчание. Тут до меня дошло, что они молчали все это время.

Я закрыла глаза, пытаясь вспомнить последние услышанные слова.

Кто это сделал – ты?

Она ни за что не должна узнать.

Я снова вернулась в секцию «Ядов» и обнаружила на полу смятый лист из блокнота. Поднесла его к окну, чтобы посмотреть на просвет. Странный узор из сгибов казался знакомым. Тогда я вынула из кармана пятничное послание и сравнила два листа.

Совпадение.

Чернила на найденной записке не расплывались, как на первой, однако бумага складывалась в ту же самую замысловатую звезду.

«Давай встретимся в библиотеке, – говорилось в ней. – Нам нужно поговорить. Мне известно о случившемся, но я все равно тебя люблю. Мы не позволим ей больше встать между нами».

Я смотрела на слова и ждала, когда они растворятся, но ничего не происходило. Перечитывала строки снова и снова, пока для разговора ко мне не прибыл первый ученик. Чем больше крошек я находила, тем сильнее убеждалась: целый торт следует искать в самом Осторне. Сильвия была убита не кем-то из случайных людей. Убийца находился в школе. Должен был.

– Э-э, мисс Гэмбл? – На моем имени голос Дилана Декамбре надломился. – Эй?

Я спрятала обе записки в карманах пиджака, разорвав удерживающие их стежки, которые до сих пор не распорола после покупки.

– Да, Дилан. Привет. Можешь включить свет? – Над головой у меня вспыхнули люминесцентные лампы, залившие темную комнату тусклым мягким светом. Я посмотрела на потолок и среди квадратов мерцающих панелей заметила одно темное пятно: лампы над секцией «Теоретической магии» не горели. – А вот это уже слишком, – пробормотала я и подошла к столу, где лежали мои папки. Переложила несколько документов, затем покосилась на Дилана.

– Здравствуйте. Э-э, мисс Гэмбл. – Он протянул мне листок бумаги. – Миссис Уэбб передала, что вы хотели видеть меня. Она вытащила меня прямо с урока физики, который…

– Не желаешь присесть? – Не забирая у него разрешение на выход, я опустилась на стул.

– Конечно, – отозвался он, старательно избегая моего взгляда. Трудно было сказать: то ли он нервничает, то ли злится.

– С физики? Ты имеешь в виду физическую магию? Которую ведет мистер Чаудхари? – Не то чтобы это имело какое-то значение.

Дилан закатил глаза и, плюхнувшись на стул, основательно устроился на нем, будто его позвоночник сейчас рассыплется. А вот и объяснение его нервно-злобного состояния.

– Нет, я имею в виду физику. У нас сегодня лабораторная, и мне нельзя ее пропускать. – Он посмотрел на меня так, будто мне было не наплевать на его лабораторную.

Пока он кипел от негодования, я демонстративно открыла блокнот на чистой странице, запустила приложение диктофона и положила телефон на стол между нами. Своим обликом Дилан напоминал длинную вытянутую ириску; интересно, его рост уже остановился или Дилану предстоит промучиться еще один сезон с короткими штанинами брюк? Он выглядел немного недоделанным. Смазанным, что ли. Как если бы его вытащили из-под пресса до того, как чернила успели бы высохнуть. Волосы по-прежнему лежали в беспорядке: я заметила, что он не проводил по ним рукой, а время от времени взъерошивал у корней кончиками пальцев. Таков был его Образ – он пытался произвести впечатление. Я вспомнила наш разговор об Избранном и вновь окинула его взглядом. Да, он безусловно создавал определенный имидж. У меня появился план. Сделав глубокий вдох, я одернула манжеты пиджака и постаралась подыграть ему. Его легенде.

– Мне жаль, Дилан, что из-за меня ты пропустишь лабораторную. Я знаю, как это важно, и уверена, твоему партнеру без тебя не обойтись. Но дело вот в чем… В Осторне происходят более важные вещи, чем урок по физике. Ты же наверняка понимаешь, о чем я? – Я многозначительно подняла брови: большего сказать не могу, нас могут подслушивать. – Мне нужна твоя помощь.

Он задержал дыхание всего на пару секунд, но этого времени хватило, чтобы мои слова осели в его голове. Неужели это происходит? Боже мой, наконец меня кто-то слушает.

– Что я могу сделать для вас? – спросил он, опершись на стол. Его локти легли на папку с черно-белыми фотографиями из архивного дела.

«Аккуратнее, Айви. Не торопись», – думала я. Подражая ему, я тоже подалась вперед.

– Давай начнем с того, что тебе известно. А потом обсудим, чем ты полезен.

Он нахмурил брови.

– Что мне известно?

– Дилан, я знаю, что ты тоже проводил свое расследование, – решив рискнуть, призналась я. – Мне нужно знать, что ты выяснил. Твои сведения могут стать ключом, указав, кто – или что – стоит за этим убийством. Так ты поможешь мне поймать убийцу? Или нет?

Парень мигом выпрямился на стуле, словно в штанину к нему забралась погреться змея. Он заглотил крючок. Я выбрала верную тактику, сыграв на его отчаянном желании увидеть заговор – темные силы орудуют повсюду, – найти нечто посерьезнее того, что ему уже известно. Если он сделал что-то плохое, то сам затянет петлю у себя шее, попытавшись влезть в расследование. Если же не делал ничего… то у него в руках останется веревка. С помощью нее он сможет заарканить для меня кого-нибудь другого.

– Ну, хорошо, – низким голосом произнес он. – Я расскажу все, что знаю. Но вам нельзя записывать это на диктофон или на бумагу. – Его взгляд метнулся к моему телефону, затем к блокноту, где я вывела дату и его имя, а также для видимости несколько неразборчивых комментариев, чтобы складывалось впечатление, будто я всерьез изучаю его. – Если кто-нибудь узнает о том, что я вам расскажу, мне сто процентов конец. Вам ясно?

Я отложила блокнот и потянулась пальцем к большому красном значку «остановить запись» на экране телефона. Потом откинулась на стуле, продемонстрировав ему, что не жму никакую секретную кнопку под столом и никому не подаю сигналов за односторонним зеркалом. Широко развела руки в стороны, а сама в это время включила ногой цифровой диктофон. С пола мне моргнул маленький зеленый огонек.

– Итак, Дилан Декамбре, – произнесла я громко и отчетливо. – Расскажи мне, что тебе известно об убийстве Сильвии Кэпли.

Молодой человек шумно втянул воздух.

И приступил к рассказу.

Глава одиннадцатая

Но Дилан решил начать издалека. Почти целый час он распинался о Пророчестве. Рассказывал, насколько оно важно. После нескольких неудачных попыток прервать его я надумала отпустить ситуацию и посмотреть, к чему это приведет.

Пророчество в его семье передавалось из поколения в поколение. Его истоки уходили во времена, когда предсказывание еще не считалось магической псевдонаукой, и с тех пор оберегалось его родом. В Пророчестве говорилось о том, что в поколении Дилана родится дитя, которое станет самым могущественным магом своего времени и навсегда изменит мир магии («и все такое прочее», – любезно добавил Дилан). Нечто странное произойдет с погодой и расположением планет, когда родится дитя. Дальше следовало длинное послесловие о том, как этот ребенок меняет магический мир еще до достижения своего «совершеннолетия».

Дилан был уверен, что это он.

– В марте мне исполняется восемнадцать, – сказал он, – так что все сходится. Должно сходиться. Все это время мы с отцом упорно трудились над этим. Я могу вам помочь, только скажите, что нужно делать. Хотите, чтобы я привязал заклинание? Или сплотил рабочую группу? Я сделаю все что угодно.

Значимость, вкладываемая им в слова «все что угодно», несла в себе мрачный оттенок отчаяния, которого мне хотелось бы избежать. Этот мальчишка был готов даже спрыгнуть с моста, лишь бы исполнить свое предназначение. Я медленно кивнула и подалась вперед, облокотившись на стол.

– Что мне действительно сейчас нужно, – проговорила я тоном, полным огромной важности и таинственности, – это узнать, что тебе известно об убийстве.

– Да, точно. В общем. – Он огляделся по сторонам, чем напомнил мне более сутулую версию Александрии. – Школа никого не подпускает к месту гибели мисс.

Мне стоило огромных усилий не удариться головой о стол.

– О, понимаю. Очень интересно. А что еще?

– Еще она не позволяет никому вести расследование. Задавать вопросы. Меня чуть не исключили за попытку наложить заклинание иллюминирования на книжные стеллажи.

– Заклинание иллюминации?

Он вскинул брови.

– Нет, заклинание иллюминирования. Я сам его изобрел. Иллюминация всего лишь вызывает солнечный свет. Иллюминирование делает то же самое, только вдобавок может раскрыть тайны, если правильно его применить. – Я уловила разницу лишь в произношении, но все равно кивнула: как будто сильно впечатлена его словами и все понимаю. – Так вот я наложил его на стеллажи и стал искать улики, но попал в неприятности, потому что, оказывается, свет вреден для книг. Если он так вреден для них, то почему здесь такие большие окна? Короче, мисс Гэмбл застукала меня за этим занятием и надрала мне за… Э-э, то есть очень сильно разозлилась. Она отвела меня в кабинет директора и сказала, что я прогуливаю уроки…

– А это так?

– Да это был всего лишь урок Тоффа, – ответил он, закатив глаза. – Я спокойно могу пропустить занятие этого урода.

– Расскажи мне про Тоффа, – попросила я. – До меня доходили странные слухи о нем. Что с ним не так?

Дилан пожал плечами с деланным безразличием, противоречащим его чрезмерному рвению помочь.

– Не знаю, просто он ведет себя… иногда странно. С девочками. В любом случае все это неправда.

О, еще какая правда.

– Если не хочешь, можешь не рассказывать, – осторожно произнесла я. – Но если вдруг есть что-то, что я должна знать о Тоффе, ты можешь смело поделиться этим со мной.

Он отвел глаза, будто не услышал меня – в сером клочке неба, видимом с его места, происходили куда более интересные вещи. Я подождала, не зная, стоит ли мне его слегка подтолкнуть. После долгого неловкого молчания он, продолжая глядеть в окно, наконец заговорил:

– Ладно, в общем, – начал он. Затем повисла еще одна продолжительная пауза. – Я только знаю, что Александрия со своими подругами постоянно говорят о том, какой он мерзкий. И какие чувства он у них вызывает. Не знаю, странные, что ли. Кэпли и Торрес все время придирались к нему по этому поводу, но он не сделал ничего плохого, за что его можно было уволить, поэтому они просто от него отстали, и дело не…

– Постой, Дилан, притормози на минутку. Ты говоришь, Кэпли придиралась к нему?

– Н… э-э, нет, – забормотал он и, как только я удивленно приподняла брови, поерзал на стуле. – Нет, то есть. Просто в первый учебный день они серьезно поссорились, но, наверное, ничего особенного. Я не знаю.

Я видела, что теряю его: обычный подросток начинал доминировать над образом мстителя, и вскоре на допросе у меня останется только безмозглый тупица, пожимающий плечами.

– Не бери в голову, Дилан, ты очень помог. Прости, иногда я могу отвлечься. Значит, когда ты осматривал книжные стеллажи под заклинанием иллюминации, ты что-то обнаружил или?..

Внезапно ему стало очень некомфортно. Этот паренек явно не умел играть в покер.

– М-м. Я, э-э, нет. – Тут его сильно заинтересовало что-то на рукаве своего пиджака. Меня же очень интересовало то, о чем он не желал говорить.

– Ты уверен, что ничего не нашел? Никаких улик?

Он с решительным видом поднял на меня глаза.

– Ничего. Совсем ничего. – Мальчишка врал как сивый мерин. У него это плохо получалось, но он был убежден в обратном. Верил, что отыскал нечто очень важное. И должен скрыть это от меня. Я уже задумалась о том, чтобы обвинить его в трусости и посмотреть, можно ли, надавив на эту кнопку, его разговорить.

Но, поизучав несколько секунд линию его челюсти, пересмотрела свое мнение. Его нельзя было назвать трусом. Он был храбрым. А быть храбрым, значит держать в одной руке страх, а в другой – ответственность. Этот подросток поступал так, как считал правильным, несмотря на то что был до смерти напуган своей находкой.

– Тогда ладно, – отчетливо произнесла я. – Все хорошо, не переживай. Не страшно, что ты ничего не нашел. – Я взяла со стола одну из своих визиток и протянула ему. – Позвони мне, если что-нибудь вспомнишь или найдешь. Здесь указан мой номер телефона. Спасибо, что уделил мне время. – И, больше не глядя в его сторону, принялась листать папку. Свободен.

– Подождите, и на этом все? – Он казался удивленным. Отлично.

– Да, все. – Я взяла ручку и рядом с какой-то строкой в файле нарисовала звездочку. – Если ты ничего не нашел и ничего не знаешь, то можешь возвращаться на свою лабораторную по физике. – Я покосилась на него. Никогда еще не видела, чтобы кто-то так отчаянно боролся с собой.

– Постойте, – сказал он. Я опустила ручку и внимательно посмотрела на него.

– Послушай, Дилан, – заговорила я тоном, четко дающим понять, чтобы он прекратил нести чушь. – Я знаю, ты хочешь помочь. Но у тебя, похоже, ничего нет для меня. Это нормально, может быть, это просто не твое. Уверена, ты искал изо всех сил. Но мне необходимо раскрыть убийство, и если ты ничем не можешь мне в этом помочь, то максимум, что я могу, – это выдать тебе свидетельство об участии. По школе разгуливает убийца, и я не могу тратить время впустую. Так что возвращайся в класс.

Он замер, словно кролик за мгновение до прыжка. Уже второй раз за день мне показалось, что я надавила слишком сильно. Сейчас он сорвется с места и убежит. Но не тут-то было.

– Хорошо. – Это слово он произнес так тихо, что поначалу я решила, будто из его груди вырвался всхлип. Он прочистил горло и уставился на свои руки. – Так и быть, я… я кое-что нашел.

Подняв брови, я посмотрела на него.

– О чем ты?

– Я действительно кое-что нашел. После того как наложил заклинание иллюминирования. Я не хотел об этом говорить, потому что… могут возникнуть проблемы. У того, кто мне небезразличен.

Я постучала ручкой по крышке стола.

– Думаешь, человек, который тебе небезразличен, – убийца?

Он поднял на меня глаза, и я снова поймала себя на мысли: Айви-подросток наверняка была бы сражена наповал этим пронзительным взглядом. Взрослая же Айви понимала, что он делает это специально – смотрит обжигающе. Но раз ему удалось зацепить меня, то какими пугающими эти глаза могли казаться сверстникам. Какими убедительными.

– Не знаю.

Я кивнула.

– Я ценю твою честность, Дилан. Почему бы тебе не рассказать мне о своей находке? Я обязательно учту твои сведения наравне со своими, прежде чем приму решение, а до тех пор все останется между нами. Даю тебе слово.

Он тяжело и прерывисто вздохнул, несколько раз согнул и разогнул пальцы.

– Знаете, мисс Кэпли была… Ну, она была другой, понимаете? Она была не похожа на остальных учителей. Ты мог прийти к ней… и все такое.

– Что ты имеешь в виду?

Он поерзал на стуле, поковырял уголок папки на столе. И все это не встречаясь со мной глазами.

– Ну ладно. Послушайте, я не считаю, что она сделала что-то плохое, ясно вам?

– Разумеется, – ответила я, пожимая плечами. Совершенно небрежно. Будто ничего особенного. Ну же, Дилан. – Разумеется, нет.

– Она всего лишь пыталась помочь. Я не хочу никому доставлять неприятности. Я хочу просто помочь, – торопливо добавил он, глядя на меня так, словно я сейчас выставлю его за дверь. – Если все это всплыло… если люди узнали…

В этот миг распахнулась дверь. Дилан замолчал на полуслове и обернулся. Я уже собралась наорать на незваного гостя, употребить что-то более выразительное, чем «вали на хрен отсюда, мы только наконец сдвинулись с мертвой точки».

Но это оказался не незваный гость. Ко мне явился следующий допрашиваемый.

– Александрия! Я ждала тебя, – я бросила взгляд на телефонные часы, – уже как десять минут назад. – Я одарила ее извиняющимся взглядом. – Мы с Диланом сейчас заканчиваем, не могла бы ты подождать снаружи мин… – Но Дилан уже вскочил на ноги и с пылающим лицом направлялся к двери. При этом он, не отрываясь, смотрел в пол, отчего чуть не врезался в Александрию.

Я тихонько вздохнула.

– Или можем начать прямо сейчас.

У меня не было причин злиться на Александрию. Она не виновата в том, что прервала нас. Просто я уже кое-что нащупала, черт побери. Кое-что, по мнению этого парня, очень важное. А теперь упустила и не знала, смогу ли вернуть обратно.

Но какой был толк убиваться из-за упущенной возможности. Сунув эту неудачу в коробку, я запихнула ее подальше в свой чулан и обратила все внимание на Александрию.

Девушка опустилась на то же самое место, где до нее сидел Дилан. Сложила руки на столе. Я не стала тереть виски, закрывать глаза, умолять всемилостивого бога даровать мне кружку кофе или пузырек тайленола. Превозмогая головную боль, я заглянула прямо ей в глаза.

– Итак, Александрия…

Она прервала меня взволнованным шепотом:

– Мне казалось, мы планировали встретиться в другом месте, разве нет? С кофе и наедине? – На слове «кофе» мой мозг встрепенулся, как нетерпеливый щенок. Я быстро успокоила его, не обращая внимания на жалобные просьбы в кофеиновой дозе.

– Да, но тогда ты была готова мне помогать, а потом скрыла от меня информацию. Я хочу знать, что тебе известно, Александрия. Хочу, чтобы ты была честна со мной. Но ты не была, я права?

Она смотрела на меня взглядом испуганного оленя, пойманного в свете фар, который я прекрасно знала по себе. Теперь же видеть его с другого ракурса было довольно странно: мне доводилось оказываться на месте подростка, пытавшегося понять, в чем ему солгали, и ни разу на месте взрослого, стремившегося отыскать правду.

Александрия предпочла осторожность:

– Что вы имеете в виду?

– Я знаю, что ты и твои подруги кое-что недоговариваете, – ответила я.

На самом деле, я ничего не знала. А всего лишь, как в ситуации с Диланом, закинула удочку. Только неясно, каков будет улов. Может, какие-то сведения о Тоффе? Или же об Осторне? Как бы там ни было, что-то в словах Табиты о маленькой компании Александрии не давало мне покоя. Жестокое граффити на шкафчиках и Миранда, скрывавшая свои интеллектуальные способности. То, как Александрия обнажила зубы, когда я назвала ее «Алекс». Было во всем этом нечто мрачное, словно большая тень притаилась в толще воды, и я была обязана узнать, что там: бревно или крокодил.

Девушка спокойно откинулась на стуле – она не попалась на мою приманку. На ее лице сохранялась непроницаемая маска, точно поверхность пруда, промерзшего на два фута. А подо льдом все так же пряталась тень.

– Не понимаю, о чем вы.

– Что ж, – сказала я, перевернув страницу в блокноте и расположив его так, чтобы ей были видны только несколько неразборчивых строк вместе с ее именем. Взгляд Александрии заметался между страницей и моим лицом. – Значит, это Кортни – лгунья?

– Кортни с вами не говорила, – возразила она – быстро и уверенно. Она бы не осмелилась. Я только кивнула в ответ, выгнув брови. Мне хотелось, чтобы Александрия спросила, что сказала Кортни, потребовала ответы, но этого не произошло. Она решила поймать меня на обмане. Вот черт.

Я среагировала мгновенно, ответив со всей непринужденностью:

– Ну, хорошо. Как скажешь. – Затем снова закрыла блокнот – пусть в ее памяти отпечатается, как заманчиво мелькало в моих записях ее имя в качестве подозреваемой. Она жадным взглядом впилась в блокнот – значит, мне все-таки удалось хорошенько подготовить почву. Зернышко прижилось. Она боялась, что мне известна ложь, в чем бы та ни заключалась.

И тут ее лицо резко разгладилось. Когда черты изменились, я с тревогой осознала, что она копирует меня. Мое лицо приняло безразличное выражение – ее стало таким же. Быстро и непринужденно. Уголки губ изогнулись в чрезмерно вежливой улыбке.

– Вы учились здесь?

– Что? – Своими неожиданными превращениями она практически застигла меня врасплох, и мне не сразу удалось сложить ее слова в осмысленное предложение.

– В этой школе, – медленно, как будто для тупой, пояснила Александрия. – Вы учились здесь? В выходные я просмотрела все старые ежегодники и не смогла вас там найти. Или вы ходили в Хедли? Помню, мисс Гэмбл однажды упоминала, что училась там. – Она внимательно всматривалась в мое лицо, бегая по нему глазами. – Вы же сестры, да?

Попахивало ловушкой. Уж больно вежливой и беспечной она была. Слишком взвешенной. Но я никак не могла понять, чего мне стоит остерегаться. Это было приглашение ко лжи? Или же блеф? Зачем ей знать, училась ли я в Осторне? И для чего упоминать Табиту? Зачем искать меня в ежегодниках? Мне показалось, будто земля качнулась подо мной и ни с того ни с сего пошла волнами.

Я заморгала. Такие игры точно не для меня. Это не какое-то соревнование магов-выпускников, которое она вдруг затеяла, и мне не требуется впечатлять ее своими дипломами. Господи, Айви, ты забыла, где находишься?

– Мы здесь не для того, чтобы говорить обо мне, Александрия, – с улыбкой ответила я, как бы добавляя «но спасибо, что соизволила поинтересоваться». – К тому же я не хочу тратить твое время на всякие незначительные мелочи. Давай лучше поговорим о том, что ты хотела рассказать мне в прошлый раз. – Я отложила блокнот в сторону и наклонилась к ней через стол. – О том, с кем встречалась мисс Кэпли.

Преображение последовало незамедлительно. Непринужденность с ее лица исчезла быстрее, чем появилась. Девушка вся напряглась, оглянулась на дверь.

– Я же вам говорила, что не могу об этом говорить здесь.

– Почему?

– Сложно объяснить.

– А ты попробуй.

Смены в моем поведении оказалось достаточно, чтобы зацепить ее. Она, копируя меня, тоже подалась вперед и заговорила низким голосом:

– Ладно, дело вот в чем. Она действительно кое с кем встречалась. И у них все было серьезно. Но эти отношения держались в тайне, понимаете? И не просто в «тайне»… а в большой тайне. – Она вглядывалась в мое лицо, желая убедиться, что я правильно ее поняла. И я поняла – точнее вспомнила. «Тайна» – то, о чем все знают, но не говорят: больная раком мама – причина, по которой ты завалил половину предметов, например. А настоящая тайна – то, о чем никто не знает: твоя мама начала отказываться от лекарств и умрет через пару недель.

– Ясно, – сказала я. – Большая тайна. А Бреа, Кортни и Миранда знают?

Она покачала головой.

– Только Кортни. Но она никому не говорила. – И снова эта уверенность – она бы не осмелилась. Я мысленно пометила себе: «только Кортни». – Мисс Кэпли и ее девушка очень не хотели, чтобы кто-то о них знал. Иначе с высокой долей вероятности их могли уволить. Даже когда я узнала, они дико перепугались.

Я сразу поняла, что это приманка. И точно знала, когда следует ее проглотить.

– А как же ты узнала об этом?

Глаза Александрии загорелись в предвкушении. Ей до смерти хотелось рассказать эту историю кому-то еще помимо Кортни, но уважение к большой тайне – или страх навлечь на себя гнев этой таинственной пары – вынуждали держать рот на замке.

Но теперь учительница мертва, и Александрия могла сломать печать знания, которым ей не полагалось владеть. Я удивилась, как она до сих пор не проболталась никому, и тут вспомнила предусмотрительное определение Табиты – могущественная. Я-то поняла его в значении магии, а она, возможно, имела в виду другого рода могущество, более неукротимое. Внутреннюю силу. Такая сила произрастает из безоговорочной дисциплины. Это было видно в том, как умело Александрия отбирала, какие эмоции показать, а какие – спрятать, а теперь – в готовности дождаться, пока информация созреет до идеального состояния, прежде чем позволить кому-то ее вкусить.

Она посвящала меня в свою историю, и я буквально слышала, как она прокручивала ее в голове тысячи раз, пока не получила гладкий камень, отполированный годами тревог. Каждая деталь была отточена и идеально выверена. По словам Александрии, как-то в прошлом году, в мае, она зашла в кабинет к Сильвии. Было это после уроков, она хотела попросить снимавшую спазмы настойку, поскольку страдала сильными менструальными болями – этой информацией она поделилась со мной уверенно, как женщина с женщиной, без смущения, хлопанья ресницами и притворной нерешительности юной девочки. Она постучалась в дверь, но ей никто не ответил. Тогда она решила зайти и взять настойку сама. Конечно, при обычных обстоятельствах она бы в жизни так не поступила, но живот слишком сильно болел, я-то знаю, как это бывает, верно? Это ведь не воровство.

Я кивнула: разумеется, врываться в кабинет преподавателя, чтобы взять в его личном шкафчике лекарство – это не воровство. Само собой.

Александрия улыбнулась и продолжила рассказ:

– Дверь была не заперта, и когда я открыла ее… – Тут девушка замолчала, словно обдумывала, как бы деликатнее описать то, что она увидела. Она отлично развила в себе театральный талант: в точности знала, что хотела сказать, но предпочитала, чтобы пробелы я заполняла сама. – В общем. Там были они. И было понятно, чем они занимались.

Мне пришлось напомнить себе о необходимости подыгрывать, а не срывать рассказ возгласом: «И чем же, они трахались, что ли?» Вместо этого я, исполняя свою роль, нервно прочистила горло.

– И что же ты увидела, Александрия?

Ее брови дернулись вверх, на губах заиграла робкая улыбка.

– Ну, они находились в весьма щекотливом положении. Скажем так, мисс Кэпли пришлось одергивать юбку, как только они заметили меня.

Я без тени улыбки вскинула брови. Скажем так. Щекотливое положение. Она слишком глубоко погрузилась в свою историю: выбрав тон коридорных сплетен, употребляла фразы, которые делали бы ее в чужих глазах умнее. Но забывала, что речь шла о жертве убийства. Стоит отдать ей должное, – она быстро осознала свою ошибку и элегантно отступила – ее тон вновь стал участливо-взрослым, как и несколько минут назад.

– Я хочу сказать, что видела не так уж много. Не подумайте, я не подглядывала, ничего такого, просто… ну вы знаете. Когда видишь что-то подобное, даже секунду, то сразу понимаешь, на что смотришь. Это их личное дело, но…

Я кивнула.

– Конечно. Значит, они испугались, верно?

– Не на шутку, – подтвердила она и замолчала. Девушка долго смотрела на меня, словно забыла свою следующую реплику. Тут до меня дошло: она отрепетировала свой рассказ лишь до места с одергиванием юбки. На ее лице промелькнул страх и так же быстро исчез. Здесь было что-то серьезное, важное. Настолько же важное, как и слова Дилана: «это может навредить тому, кто мне небезразличен». Александрия уже близко подобралась к тому, чтобы раскрыть мне этот огромный секрет, ее нужно было только немного подтолкнуть.

Без проблем.

– Александрия, – сказала я и подала ей столь знакомый сигнал: огляделась по сторонам. Потом наклонилась вперед и так же тихо, как она, заговорила: – Ты должна мне рассказать. Это очень важно. Человек, с которым Сильвия была в тот день, когда ты к ним вошла. Это была студентка?

Она покачала головой. Ее глаза расширились от волнения – она была готова сказать мне, кто это. Наконец дать первую настоящую зацепку в этом проклятом деле. Я думала, у меня получилось. Я выудила информацию у нее из глотки, она вот-вот сдастся и расцепит зубы.

Но я ошиблась.

До меня с опозданием дошло: на ее лице отражалось волнение, потому что она собирается рассказать правду не просто кому-то, а именно мне. Посмотреть мою реакцию на ее слова. Это было, вдруг осознала я, возбуждение кошки, поймавшей лапкой паука. Но уже слишком поздно возвращаться к прежней линии допроса, а потом говорить ей: у нас закончилось время, прости, тебе пора на урок, Александрия.

В итоге это не я выудила у нее информацию, а она хитростью заставила меня сунуть руку ей в пасть.

Она смотрела на меня немигающими глазами, жадно упиваясь результатом.

– Это была ваша сестра.

Глава двенадцатая

Я просидела в школе до окончания всех уроков. Убрала табличку с двери и заперлась изнутри. Надеюсь, Торрес не слишком разозлится, что я лишила осторнских учеников доступа к тому, о чем гласил плакат за контрольным столом – «Магии знаний». Погасила в библиотеке все освещение, так что только серо-желтое сияние неспокойного неба за окном заливало помещение. Сидя за учебным столом, вне поля обозрения выходивших в коридор окон, я опустила голову на руки в надежде, что облака разверзнутся мерным шумом дождя и мне больше не придется думать.

Рабочему месту требовался перерыв. И детективу требовался перерыв.

Мне с трудом удалось выпроводить Александрию. Той хотелось задержаться подольше и понаблюдать за моей реакцией. Со сверкающими глазами она ждала, когда же я покажу свою уязвимость. Я несколько раз пыталась сменить тему, спрашивала о Тоффе, вдруг намек на какую-то непристойность зацепит ее внимание, – но все без толку. Она продолжала повторять, что я должна кое-что знать о Сильвии – что-то важное. Но уж слишком долго строила из себя недотрогу, и я решила: что бы она там ни знала, оно не стоило того, чтобы парить мне мозг. Я заявила, что мне нужно время, чтобы обдумать ее слова – это, похоже, удовлетворило ее желание сбить меня с толку, – и вовремя отправила ее на урок.

Табита и Сильвия вместе.

Почему Табита ничего мне не сказала? Мы, конечно, не обязаны делиться друг с другом всем, но она могла хотя бы упомянуть в разговоре, что встречается – или, на худой конец, трахается – с женщиной, страшное убийство которой меня наняли раскрыть. Я вспомнила тот вечер, когда мы напились и мне не хватало смелости, чтобы спросить ее о чем-то личном. Когда я выбрала самый безопасный способ из возможных, дабы наладить с ней контакт.

– Ты с кем-нибудь встречаешься?

– Ничего не вышло.

Действительно не вышло.

Каждая прочитанная мной книга, каждый посещенный семинар, каждая просмотренная передача о реальных преступлениях – все они кристально-чистым звоном, как осторнский звонок на обед, зазвучали у меня в голове. Всегда виноват супруг или вторая половина. Размышляя над хронологией событий, я рисовала в блокноте спирали, вместо того чтобы записывать их цифрами.

Александрия узнала про Табиту и Сильвию в мае. Значит, они встречались как минимум с прошлого Дня благодарения, когда папа, как и каждый год, расспрашивал о наших жизнях. Табита не стала бы говорить ему об этом, если бы они не были вместе уже месяц или два.

Я вспомнила, как Табита изменила подставку под моим бокалом на медную, а после – на латунную. Вспомнила ее глаза и солнечные лучи, падающие на волосы под нужным углом. Вспомнила о своем взрывавшемся болью плече. И старательно не вспоминала о рассеченной надвое Сильвии, лежавшей на полу библиотеки.

Что видели книги из секции «Теоретической магии»? Они видели мою сестру?

Я напечатала, а после удалила несколько сообщений для Табиты, затем опустила голову на руки, когда прозвенел последний звонок и коридоры заполнились гвалтом. Телефон в кармане прожужжал три, четыре, пять раз. Я наблюдала за тем, как солнечный луч крадется ко мне по учебному столу, и мечтала о затмении.

Наконец, спустя черт-те сколько времени, внутри меня что-то захлопнулось. Я провела пальцами по волосам и растерла ладонями лицо, надавив подушечками пальцев на глаза. Испустила вздох. Произнесла «дерьмо», потому что очень хотелось выругаться… Потом выругалась еще несколько раз. Встала, накинула пиджак и зашагала в сторону коридора. Сообщениями тут не обойтись, необходимо поговорить с глазу на глаз. Другого выхода не было: я отыщу Табиту и лично обсужу с ней этот вопрос.

Твою ж мать. Если я поговорю с ней, и она окажется под подозрением, мне придется отказаться от дела. Придется вернуть задаток, которого у меня уже нет, и уехать. В душе мне отчаянно хотелось оставить Осторн и больше не вспоминать о нем. Но как я в таком случае объясню Торрес, почему не могу продолжить расследование?

Могу ли я вовлечь в убийство сестру?

Я открыла дверь в библиотеку и достала телефон, чтобы проверить, кто мне названивал. С экрана на меня смотрел маленький лабиринт из точек – мера безопасности, которую мне пришлось установить пару недель назад после обновления программного обеспечения. Я никак не могла запомнить последовательность нажимаемых точек для разблокировки телефона. Попыталась набрать ее два или три раза, но телефон злобно зажужжал в ответ, сообщая о неправильной комбинации. Наконец я вспомнила код – закручивающаяся против часовой стрелки спираль – и, как только у меня все получилось, врезалась в кого-то головой. До падения перед моим взглядом промелькнули густые черные волосы и прищуренные глаза.

Рахул Чаудхари.

Я приземлилась точно на задницу – неуклюже плюхнулась на копчик, и удар отозвался ослепительной вспышкой боли. Телефон выскочил у меня из рук, прокатился по полу и залетел под ближайший ряд шкафчиков. Рахул нес в руках пачку бумаг; листы, взлетев в воздух, теперь кружили вокруг нас и падали, словно гигантские перья разорвавшейся птицы, а сам мужчина, упав назад, проехался по линолеуму.

Ну, естественно, я должна была врезаться в него. Из всего преподавательского состава и учеников Осторна это мог быть только он. Именно в тот самый миг, когда мне меньше всего на свете хотелось кого-либо видеть, я, конечно же, повстречала невероятно привлекательного учителя физической магии, который, как показалось, флиртовал со мной. Классика жанра.

– Ай, вот же черт, твою мать, – проговорила я. Мои слова подхватило эхо – я вдруг осознала, что то же самое сказал Рахул. Наши взгляды встретились, и мы оба расхохотались. От смеха меня немного повело в сторону. Лишенная магии Айви, пытающаяся разобраться, не является ли ее сестра убийцей, не могла смеяться так, будто от этого зависит ее жизнь.

Но Айви, живущая по другую сторону двойного видения… возможно, смеялась все время. И делала это с легкостью. Она обожала подобные забавные случаи и со смехом обсуждала их с друзьями за бокалом вина.

«Милая встреча», – прошептал внутренний голос.

«Заткнись», – подумала я. Но не громко.

– Позвольте мне… – Я принялась собирать бумаги Рахула, но он жестом остановил меня.

– Нет, нет, все в порядке, – сказал он, помогая мне встать. При виде моей руки, лежавшей в его ладони, я улыбнулась. Листы снежным покровом устилали весь коридор, некоторые из них следом за моим телефоном залетели под шкафчики. Они закрывали каждый сантиметр линолеума, кроме мест, занятых моими черными ботинками и коричневыми лоферами Рахула.

– По-моему, это уже перебор, – пробормотала я, окидывая взглядом ковер из бумаг.

– Во всем виноват коридор, – пояснил мужчина. – В октябре кто-то наложил на него заклинание. Если выбить у кого-нибудь из рук книгу или любой другой предмет, тот улетит в противоположный конец коридора.

Я внутренне подавила приступ злости из-за того, как эти детишки распоряжались своей магией. Они ведь могли сделать все что угодно, но предпочитали подобные глупости. Я выдавила из себя кривую усмешку.

– Не так и ужасно… Даже очаровательно.

Рахул с воодушевлением согласился:

– Чертовски умно, не правда ли? К счастью, сотрудникам известно обратное заклинание. – Он широко развел руки в стороны и изобразил жест, объединявший в себе волну и игру в ладушки. Я закусила губу, чтобы не засмеяться, попутно наслаждаясь необходимостью сдерживать смех.

– Знаю, – с кривой усмешкой сказал он. – Придумавший заклинание ученик сделал так, чтобы тот, кто хочет обратить его действие, выглядел максимально глупо.

– А почему вы просто… ну я не знаю, не избавитесь от него насовсем?

Он покачал головой.

– Это невозможно. Оно неуязвимо – только заклинатель способен его отменить. Честно говоря, я даже в некоторой степени горд за того, кто его придумал. Действительно необычайно… – Тут он комично поежился – это движение могло быть как частью обратного заклинания, так и выражением полнейшей радости. – Необычайно искусная магия. К тому же довольно забавно наблюдать за тем, как первокурсники извиваются, после того, как что-нибудь уронят. – Он проделал сложные манипуляции руками, которые в какой-то миг проходили друг друга насквозь. А когда сложил раскрытые ладони перед собой, на них вновь покоилась стопка бумаг.

Я-то ожидала увидеть, как листы один за другим медленно поплывут по воздуху и после краткого всполоха искр осядут на его руках. Но нет, все произошло неожиданно, будто они никуда не девались и он их не ронял. Пол в коридоре снова был чист.

Я могла бы уставиться на него с открытым ртом. Могла бы спросить, как такое возможно. Могла бы сказать еще сотни вещей. Но у меня на сердце до сих пор было тепло от смеха, объединявшего нас с этим привлекательным мужчиной, что не хотелось разрушать это мгновение. Не хотелось, чтобы ту Айви, какой я могла быть, заменила Айви, какой я была.

И поэтому сделала выбор.

– Ох, ничего себе. То есть все произошло так гладко. Давно я не видела подобного мастерства. – Мой пульс слегка участился. Рахул улыбнулся – я понимала, что эта улыбка предназначалась выдуманной Айви, но все равно вызывала во мне приятные эмоции. И я не задумывалась, был ли это жест снисхождения. Ничто не оттолкнуло меня. – И все же я не понимаю: если дети могут накладывать заклинания, которые нельзя отменить, как вы удерживаете их от использования магии в целях списывания?

– Никак, – пожав плечами, ответил он. – Обычно мы ловим их уже по факту, а потом они просто получают «неуд». У вас было что-то в руках? – поинтересовался он и поднял перед собой свою огромную стопку бумаг. Та исчезла. – Обратное заклинание работает только на те предметы, что выронил заклинатель. Что в принципе хорошо, поскольку не позволяет ученикам с помощью него красть друг у друга вещи.

– У меня был телефон. – В поисках него я огляделась по сторонам, хотя знала, что тот залетел под шкафчики. Мне не хотелось, чтобы Рахул видел, как я ползаю по полу, но, похоже, других вариантов не существовало.

– Хотите, я покажу вам, как делается обратное заклинание?

– О, нет, э-э, все нормально, – ответила я. – Я сама его подниму.

В течение следующей долгой минуты, пока я, стоя на четвереньках, щупала под шкафчиками грязь, паутину и какую-то непонятную гадость, мне хотелось провалиться сквозь землю от стыда. Все это время меня мучили вопросы. Как в эту секунду выглядел мой зад в новых брюках? Стала бы Айви, которой я притворялась, задаваться вопросом, как ее зад выглядит в этих самых брюках? И хотелось ли мне привлечь внимание парня, которому мой зад важнее моего бесполезного, по всей видимости, мозга – даже если это высокий парень с улыбчивым взглядом, на ком брюки сидят очень хорошо? Моя рука нащупала под шкафчиком по меньшей мере одного паука – я почувствовала, как его толстенькое, гладкое тельце выскользнуло из-под моей ладони. Я уже собиралась сдаться, когда пальцы сомкнулись на тонком, твердом прямоугольнике. В нем я мгновенно узнала телефон.

Я потянула за него, но он за что-то зацепился. Послышался шорох и рвущийся звук. Тогда я стремительно дернула руку, опасаясь пауков и их кладок яиц. Вслед за моей рукой хлынул поток каких-то белых объемных штуковин. Я вскрикнула и на четвереньках, словно краб, отползла назад, врезавшись в ноги Рахула. Тот схватил меня своей крепкой рукой и поднял на ноги. Он продолжал держать меня за руку, пока мы наблюдали за тем, как из-под шкафчиков выскакивают сложенные из бумаги звезды.

– Что за черт? – вырвалось у нас в один голос – на этот раз мы не засмеялись.

– Можно посмотреть? – попросил он и потянулся вперед. Я хотела поинтересоваться зачем, но Рахул не стал дожидаться моего ответа. Я подумала, он собирается взять мой телефон. Потом решила – мою руку. Оказалось, ни то ни другое: ловкими пальцами он отсоединил какой-то предмет, приклеившийся к задней крышке моего телефона. Их соединял относительно свежий кусок жвачки. С моих губ сорвался стон «боже мой, за что?», когда между ярко-зеленым клочком бумаги в ладонях Рахула и телефоном в моей руке растянулась жевательная резинка.

Рахул сморщил нос. Затем дернул за длинную нитку жвачки, будто стряхивал с нее воду. Она затвердела и раскрошилась, осыпавшись на пол потоком зеленоватой пыли. Подмигнув мне, он сказал:

– Здесь это тоже очень часто пригождается.

Между пальцами он сжимал лист бумаги, вырванный, похоже, из блокнота. С видимой мне стороны ничего не было написано, зато на оборотной темными чернилами оказались выведены слова. Сначала он прочитал их сам, а после показал мне.

– Никак не ожидал обнаружить там одну из этих крошек.

Мне вновь предстояло сделать выбор. Я могла бы спросить «Одну из каких?», или «Что это?», или все что угодно, что помогло бы ему. Что-то, недалекое от истины.

– Почему нет? Мне она не кажется лишней.

– Я хотел сказать, что для сборки одной такой штуки требуется определенный набор умений, не говоря уже о том, чтобы спрятать ее там, где не увидит адресат. Наверное, так на ней и оказалась жвачка. Кто-то промахнулся.

Я забрала у него из рук ярко-зеленый лист. На нем были нацарапаны несколько слов, которые казались какими-то… неправильными. Они напоминали английские, но, стоило мне отвести взгляд от листка, тут же расплывались в моей памяти, и я уже не понимала их значение.

– Хм-м, – постаралась задумчиво протянуть я. – Значит, она была вместе с ними? – Я указала еще штук на пятьдесят бумажных звезд, валявшихся у наших ног.

– О-о, – выдохнул Рахул, снова взял у меня листок и с восторгом ребенка, получившего новую игрушечную фигурку, принялся разглядывать его, – держу пари, они взялись за объемное складывание фигур, потому что еще не умеют делать наполненный воздухом клапан! Боже мой, вы помните, сколько усилий требуется, чтобы его удержать? Но если они не умеют делать воздушный клапан или, по крайней мере, основную сохраняющую иллюзию, то почему-то решили, что единственный способ… – Внезапно он замолчал и покачал головой. – Хотя, конечно же, ваша сестра может рассказать вам об объемном складывании фигур гораздо больше, чем я. Мне не стоит заниматься домыслами. Простите. Бывает, меня чересчур заносит в разговорах о теоретической магии. Я очень увлекающийся человек.

Я сделала себе мысленную пометку – объемное складывание фигур и, боже мой, он умен, – и только потом до меня дошли остальные его слова.

– Ах да, точно. Табита расскажет мне. Обязательно. – На ее имени у меня слегка перехватило дыхание. Какой бы версией себя я ни притворялась, мне еще предстояло разбираться с сестрой.

Рахул ничего на это не сказал. Он просто ждал, пока я объясню, почему не могу произнести имя сестры, не поперхнувшись. Вот только я не знала, что тут сказать.

Поэтому начала собирать звезды. Рахул помедлил пару секунд, а после, наклонившись, тоже стал мне помогать.

В общей сложности мы насчитали семьдесят три штуки. Все они выглядели в точности как оставленное для меня предупреждение и брошенная в библиотеке записка. Пухлые семиконечные фигуры без точных граней.

– А-ах, – протянул Рахул, вертя в руках одну из звезд. – Обожаю эти штуки.

– О чем вы? – спросила я, безуспешно пытаясь удержать охапку бумажных записок. Плюнув на это дело, я расстелила на полу свой новенький пиджак и нехотя начала складывать в него звезды.

– Дело в том, что каждый класс придумывает свою версию фигур. Им всем кажется, будто они разрабатывают что-то новое, но каждый год происходит одно и то же: сначала кто-то изобретает заклинание для складывания записок и передает ее тому, кому она предназначается, а потом распространяет его повсюду. По сути, они и есть новые. Каждый год их форма меняется. Получается своего рода переходный обряд.

– Хм, – промычала я. – И кому же принадлежат эти? Вам известно?

– Выпускникам, – ответил он. – Я нахожу эти звезды вот уже почти четыре года. Учащиеся третьего курса складывают кроликов, второкурсники – парусники. А первый курс – нечто, похожее, мне кажется, на Покемона.

– И все равно я не понимаю, почему они просто не отправляют друг другу сообщения? – недоумевала я, пока мы складывали в мой пиджак последние звезды. Обернув их в ткань, я связала рукава вместе, так что получился кулек размером с пляжный мяч.

Рахул пожал плечами.

– Большинство так и делает, когда примерно в середине первого учебного года эффект новизны от заклинания пропадает. Потом уже только безнадежные романтики шлют подобным образом любовные записки, кто-то подбрасывает в шкафчики письма с угрозами или просто пошлые картинки. – Он помолчал. – Слушайте, а можно попросить у вас визитку? Мне кажется, в прошлый раз вы мне ее не давали.

Я сложила на полу свою кучу записок, присела на корточки и, порывшись в сумке, нашла наименее мятую карточку.

– Держите. Там есть мой номер телефона – это лучший способ связаться со мной. Пошлые картинки, говорите? – спросила я, протягивая ему визитку, хотя уже прекрасно понимала, о чем шла речь.

– Ага. Обычно это, ну вы понимаете, члены. – Когда он развел руки на ширину около двух футов, я рассмеялась. – У этих детей члены бывают практически всегда. А еще попадаются детализированные скетчи какой-нибудь привлекательной учительницы без рубашки. – Тут он подмигнул мне.

Не успела я опомниться, как слова сами сорвались с моих губ:

– Вы заигрываете со мной? – Я не узнала свой собственный голос, в нем отчетливо слышалось неприкрытое приглашение. Какую бы Айви я ни строила из себя, она явно была смелее.

Рахул выпрямился и, закусив губу, ухмыльнулся. Я вдруг с легкостью представила себе некоторые из этих пошлых картинок, пока поднималась на ноги, прижимая к груди пачку тайных записок.

– Хм. Да, вполне может быть, – ответил он. С этими словами Рахул развернулся на каблуках, сунул руки в карманы и, подтянув плечи к ушам, зашагал по коридору. Уже на выходе из двери он споткнулся, а когда восстановил равновесие, все шкафчики на миг засветились другим оттенком. Я не сразу узнала цвет. Коричневый – цвет моих глаз.

Табита уже ушла домой, когда я добралась до ее класса. Запертая дверь стала словно отсрочкой, данной мне вселенной: у меня есть еще один день, прежде чем мы поговорим об ее отношениях с Сильвией. Еще один день, прежде чем я буду вынуждена спросить, знает ли она что-нибудь о смерти своей девушки.

Я вышла на парковку, когда большая часть облаков, весь день расчерчивающих небо, сгустилась у горизонта, и от бьющего в глаза солнца мне пришлось зажмуриться. В багажнике своей машины я отыскала многоразовую сумку для продуктов – купила ее когда-то из добрых побуждений, да так ни разу и не воспользовалась. Высыпала в нее содержимое своего пиджака, наполнив ее до краев бумажными звездами. Затем аккуратно сложила пиджак, чтобы коридорная грязь оказалась внутри, и положила в мешок, поверх звезд. После этого отправилась домой.

Нет, не домой. Я там не живу. Это не мой дом. А всего лишь дело. Не моя квартира. Не мое место.

Хотя в настоящий момент оно является мне домом. Тогда буду думать о нем в таком ключе. Все равно это ненадолго.

По пути к себе я металась между самобичеванием и самолюбованием. Надо было сказать Рахулу, что никакой я не маг, но для дела лучше, чтобы об этом никто не знал. Если они узнают, что я не своя, начнут по-другому со мной говорить. И дело не в том, что я стремилась понравиться ему – все это было ради дела. Ради работы.

С другой стороны, когда я спросила, не заигрывает ли он со мной, Рахул ответил «вполне может быть», как будто это стало для него восхитительным открытием. Я старалась не поддаваться его чарам, но рот сам невольно растягивался в улыбке. Так приятно с кем-то пофлиртовать. Я изо всех сил закусила губу, чтобы прогнать легкомысленное настроение. Оно не для меня. А для той, с кем, как ему казалось – и как позволяла думать я, – он флиртовал.

Я пыталась отделаться от этого ощущения. Но не очень-то усердно.

Когда я подошла к входной двери, у меня в кармане снова зажужжал телефон. Я вытащила его, смахнула с него оставшуюся после пребывания под шкафчиком грязь и разблокировала с первой попытки. Меня ждали четыре сообщения от субподрядчика с новыми сведениями по делу и одно – от неизвестного абонента. Проигнорировав субподрядчика, я открыла загадочное послание.

Внутри оказалась фотография. Размытый от дождя снимок, сделанный с хорошо освещенной улицы напротив. На нем были запечатлены мы с Табитой. Мы сидели возле того модного бара; она смотрела прямо в камеру. Выглядела при этом сердитой. Не испуганной или заинтересованной, а злой, как если бы фотограф застал ее в самый неподходящий момент. Я пила воду, не глядя в сторону сестры.

Я принялась разглядывать фотографию. Мне следовало бы искать намеки на то, кто и зачем сделал снимок, чего он хотел и почему прислал мне. А вместо этого я рассматривала нас. Как наши плечи слегка отклонялись друг от друга. Как мы обе сидели, закинув ногу на ногу: она – правую на левую, я – левую на правую. Точно зеркальные отражения. Я немного приблизила снимок: он стал еще более зернистым, но это не помешало мне четко разглядеть, что на нем ее глаза выглядели несколько иначе, нежели в жизни.

Они были в точности как мои.

Я прокрутила в голове тот вечер, но так и не припомнила ни одного раза, когда она использовала заклинание, сделавшее ее похожей на меня. Даже не вспомнила его мерцания. Так, когда она применила его? И почему? Для кого оно предназначалось?

Войдя в квартиру и плотно затворив за собой дверь, я тут же ответила на незнакомый номер: «Кто вы?»

Оставила телефон на кухонном столе и прошла в ванную. Там я ополоснула лицо водой, провела мокрыми ладонями по волосам. Затем решила наполнить раковину целиком и окунуть туда всю голову. Обхватив раковину руками, я старалась не смотреть в зеркало и держать голову прямо под струей воды.

Правда имеет значение. Я всегда стремилась к ней, она была для меня самым важным. Но порой, чтобы докопаться до истины, необходимо пройти через вымысел. Такова уж работа. Осторн – серьезное дело, поворотное для всей моей карьеры и имеющее существенные последствия. И я сделаю все возможное, чтобы его раскрыть.

Из ванной я вышла с мокрым лицом. Заглянула в пустую спальню. Ничем не прикрытый матрас по-прежнему лежал криво. Я окинула взглядом голые стены, выкрашенные в бледный желто-коричневый оттенок.

Я не могла спать в этой комнате. Ее безжизненность была слишком знакома. Сначала притворяться тем, кем я не являюсь, потом спать одной в чужой кровати, – пропасть между двумя этими состояниями чересчур велика.

Но то, что я здесь не сплю, еще не значит, что из пространства нельзя извлечь выгоду.

Поэтому сходила за сумкой со звездами. А когда вернулась, меня охватило новое ощущение: комната ждала меня. Вся квартира ждала. Целый день в мое отсутствие она ждала, чтобы принять меня обратно.

Я закрыла за собой дверь в спальню и оставила привычное двойное видение за порогом. Здесь я ощущала ясность. Что-то в этой пустоте возвращало меня к себе. Я опрокинула сумку на кровать и рассыпала звезды по матрасу. Взявшись за работу, я впервые за день смогла вдохнуть полной грудью.

Я была дома.

Глава тринадцатая

К одиннадцати часам вечера я прикончила половину бутылки вина и развернула все звезды-записки. Фотографировала каждую после открытия – к счастью, ни на одной из них надписи не исчезли, как это случилось с первой. По всей видимости, им суждено было сохраниться.

В основном, это оказались любовные записки. Я приклеивала их к стене спальни в произвольном порядке. Все они были написаны тем же округлым почерком, что предупреждение и записка из библиотеки – заметив это, я вынула из сумки маркер и начала обводить особенности почерка, на случай если мне понадобится их еще раз просмотреть. Характер начертания букв «а», незакрытые снизу заглавные «В», довольно странные и регулярные описки в словах «были» и «били». Нигде не упоминались имена: ни одной фразы «Дорогой [имя убийцы]» или «С любовью, [я знаю, кто убийца]», – зато остального хватало. Целая куча слов. Но я решила прочитать их позже, когда смогу сосредоточиться. И когда нам с буквами не будет мешать вино.

Записки целиком закрыли стену спальни. Я села посреди голого, сдвинутого набок матраса и уставилась на слова. Немного расфокусировала взгляд, так что начерченные линии сложились в кривые абстрактные фигуры. Или не такие уж абстрактные? Чем дольше я глядела на них, тем больше убеждалась, что за этими словами кроется что-то еще – нечто ускользающее от моего понимания. Если бы я только могла посмотреть на них под нужным углом, то…

Но я не могла. Это всегда будет выше моих сил. Все то время, пока я находилась в этой комнате, другая – возможная – Айви отдалялась от меня. И все нелепее казалось то, что я позволила себе погрузиться в эту жизнь. Я не была магом и никогда им не стану. Максимум, на что я могу рассчитывать, – это минутный проблеск мира, который будет любезен со мной, но никогда не примет.

Я и не хотела, чтобы он меня принимал. Лишь хотела раскрыть дело. Хотела быть хорошим детективом, способным расследовать убийство. Все ответы были перед носом – если бы мне только хватало профессионализма их разглядеть.

Я сползла с матраса и полулежа на полу привалилась спиной к каркасу кровати, отчего заныл позвоночник. Вновь расфокусировала зрение и принялась рассматривать слова на стене. Молния. Дельты рек. Материки. Болота, видимые из иллюминатора самолета. Длинные ряды книг, много книг, и едва слышный шепот, снова и снова повторяющий мое имя: «Гэмбл, гэмбл, гэмбл, гэмбл…»

Я резко очнулась, когда бокал вина стал выскальзывать у меня из руки.

– Черт, – пробормотала я. Должно быть, уснула. Мне снился сон, и где-то на его задворках маячил ответ, который теперь исчезал. Как и половина моего бокала с вином – толстый ворс ковра потребовал принести напиток в жертву. – Черт, – на этот раз громче повторила я, когда окружавшая меня обстановка обрела четкие очертания.

Быстро вскочив на ноги, притащила из ванной полотенце. К тому времени, как я стояла на коленях и прижимала ткань к расплывающемуся винному пятну, нить сна окончательно от меня ускользнула. В памяти осталась лишь мысль, что это было… важно.

Я подняла полотенце, чтобы проверить состояние ковра. Пятно практически исчезло, только виднелись бледно-розовые разводы. Тогда я сложила полотенце по новой и, как если бы проводила сердечно-легочную реанимацию, прижала его к ковру, пытаясь впитать остатки вина и надеясь, что мне не придется никуда идти и покупать специальное средство для уборки. Тут мне кое-что бросилось в глаза.

Даже не знаю, как я ее заметила. С того ракурса это было невозможно. Уже позже я сотни раз прокручивала это событие у себя в голове: тень под кроватью ни в коем случае не могла привлечь мое внимание. Однако это произошло. Я снова бросила туда взгляд. Нагнулась, упершись локтями в несчастное, пропитанное вином полотенце. Сердце трепетало в груди: так бывало в детстве всякий раз, когда ты заглядывал под кровать в полной уверенности, что там прячутся чудовища и убийцы.

Я не должна была ее увидеть. Мне пришлось тянуться довольно далеко, только чтобы кончиками пальцев коснуться края маленькой книги.

Стоило извлечь ее на свет, как я напрочь забыла о пролитом вине. Передо мной был дневник в мягком переплете из черной крапчатой кожи. Его поверхность покрывали отметины и потертости – результат старения, а не фабричной печати. Я пролистала неровные страницы, которые от времени вздулись и помялись. На внутренней стороне обложки не было инициалов, не нашлось и вкладки с надписью «Этот дневник принадлежит…» Однако все страницы, от корки до корки, были исписаны убористым почерком. Когда я просмотрела дневник от первой до последней строчки, заметила: ручка несколько раз менялась, а даты записей охватывали период практически в восемь лет.

Следовало бы сказать, что первой моей мыслью было: это главная улика. Наверняка это дневник Сильвии или хотя бы ее ежедневник. Или что в первую очередь я подумала, как эта книга поможет мне в понимании личности мертвой женщины, в чьей квартире я сидела на корточках. Но, по правде говоря, как только я увидела мелькнувшие в дневнике символы – некоторые из них узнала из курса химии в старшей школе, а остальные даже не смогла понять, – то мгновенно… захотела эту книгу. Я хотела ее больше всего на свете.

В тот миг мне даже в голову не пришло, что она принадлежит ей. Я ее нашла, а потому сейчас она была моей.

При виде имени Сильвии на одной из последних страниц мое чувство собственничества было оправдано. Это зацепка. Улика. А от улик нельзя отказываться.

Я швырнула полотенце в коридор через открытую дверь спальни. Оно приземлилось на полу ванной с мокрым шлепком. Затем, даже не взглянув на ковер, где до этого лежала тряпка, я прислонилась спиной к матрасу, открыла дневник и начала читать.

На следующее утро я проснулась поздно; кожу покалывало. Я по-прежнему опиралась на матрас, зад от долгого сидения на полу онемел. Дневник был открыт на странице, которую я читала, прежде чем уснуть: на записи, сделанной несколько лет назад. Верхняя часть страницы чернела плотными строчками символов, стрелками, соединяющими нечто, похожее на уравнения, и записанными крест-накрест цифрами, которые могли означать что угодно. Все это было похоже на записки сумасшедшего. Зато нижнюю часть страницы занимал абсолютно адекватный текст. Я читала его, пока готовила кофе, в одной руке держа дневник, а другой – проливая воду на стол.

Дневник оказался весьма странным. Уже в середине я начала задаваться вопросом, о ком же он рассказывает на самом деле. Некоторые записи явно делались от лица школьного учителя, в них упоминались встречи, родительские собрания и беспокойство из-за аттестации. Однако по большей части он был полон одержимости одним заклинанием. Наверное, именно ему была посвящена верхняя половина листа. Запись начиналась с размышлений о процессе накопления магии: «Я пыталась рассматривать ее как стеклянную молнию, но это не помогло. Тогда я прибегла к принципу «кровь как песок», однако не хватило уровней яркости. Я уже решила, что будет лучше обратиться к теории губки из медленно растущих корней…» – которые к концу страницы переросли в типичный пример педагогической нестабильности. «Иногда мне кажется, что я играю в гляделки: если моргну – то умру. Если остановлюсь хотя бы на секунду и задумаюсь о том, что, возможно, не так хороша, как они думают, то из комнаты выйдет весь воздух и я задохнусь».

Описываемое Сильвией давление казалось мне безумным. Я прочла всего лишь четверть, а уже чувствовала, как оно нарастает. Непрестанные попытки быть достаточно хорошим, достаточно умным, достаточно сообразительным человеком, который заслуживает находиться в Осторне. Человеком, который, скорее всего, проводил эксперимент с теоретической магией, но был к ней еще не готов, а потому не справился и оказался разрезанным пополам, лежащим на полу библиотеки. Даже не знаю, так ли глубоко заблуждается НМСУ по поводу того, как погибла Сильвия.

Тут на моем телефоне сработало напоминание: пора идти на работу, Айви. Я допила остатки кофе и, немного поколебавшись, все же отнесла дневник в спальню.

Склонив голову, я снова попыталась разглядеть в буквах на стене закономерность, приснившуюся мне вчера, когда я чуть не залила ковер вином. Ответ вертелся на кончике языка, мелькал на периферии сознания, как подслушанный разговор: звуки отчетливо слышны, но слов не разобрать. Если бы только я могла…

В руке у меня зажужжал телефон. На экране высветился незнакомый номер, и я чуть не нажала «отбой». Последние несколько дней странные телефонные номера играли слишком большую роль в моей жизни. Но я взяла себя в руки раньше, чем моя трусость заставила меня перевести звонок на голосовую почту.

– Айви Гэмбл? – В голосе на другом конце провода сквозила терпеливая усталость сотрудника клиентской службы. – Вам звонят по поводу вашего запроса на документацию по делу о смерти Сильвии Кэпли.

МСУшники.

– Да, здравствуйте. Спасибо, – живо откликнулась я в надежде, что, если мой голос будет звучать достаточно вежливо и оптимистично, мне действительно сумеют помочь.

– В настоящее время, – тем же тоном продолжил голос, будто я ничего не говорила, – данные о нахождении запрашиваемой медицинской карты отображаются неверно. Мы предпринимаем все шаги по оформлению отчета о результатах местонахождения и предоставим вам обновленные данные в течение следующих шести-двенадцати недель.

Чтобы переварить формальные расплывчатые фразы, мне потребовалась минута, после чего я выругалась.

– Вы ее потеряли?

Повисло долгое угрюмое молчание.

– В течение следующих шести-двенадцати недель мы предоставим вам обновленные данные относительно состояния запроса на отчет о результатах местонахождения. Хорошего вам…

И не договорив, чего же именно хорошего он мне желает, человек повесил трубку.

– Они его потеряли, – выдохнула я, глядя на время окончания звонка на экране телефона. – Отличная работа, МСУ. Это дело все больше напоминает мне хреновый сон. – И сердито покосилась на приколотые к стене письма, будто это они были виноваты в пропаже документа. Я злилась сильнее, чем должна была. Я что-то упускала из виду.

Я развернулась, чтобы выйти из спальни, оставить позади голый матрас, дневник, письма на стене и пролитое на ковер вино. Но повернуться спиной к письмам оказалось сложнее, чем я думала. Закрыла за собой дверь и со щелчком замка вновь стала тем человеком, каким была день назад. Той версией Айви, что смеялась, флиртовала и вписывалась в это место.

Той версией Айви, которая могла раскрыть это дело.

Я шагала по опустевшим коридорам Осторна, когда его ученики готовились к своему первому уроку. Мельком заглядывала в классы, отмечая привычные картины. Попутно позволяла себе предаваться несуществующей ностальгии: «Ах да, я помню, как это было». Меня вдруг затопила невыразимая нежность: я словно бы погрузилась на дно прохладного океана.

По дороге в библиотеку я остановилась у того самого ряда шкафчиков. От воспоминания о том, как они сменили цвет на коричневый, как только Рахул споткнулся о свои ноги, по моей шее растеклось тепло. Однако здесь для меня имелось кое-что поважнее – записки.

Я окинула взглядом коридор, прежде чем снова опуститься на четвереньки, и заглянула под шкафчики. На этот раз я приготовила брелок с ключами, зажгла висевший на нем крошечный фонарик и посветила им, водя лучом. От света несколько комочков на многочисленных лапках рванули в разные стороны. Они перебегали по монетам, клубкам пыли и кускам жвачки. Даже не знаю, что я хотела здесь найти. Еще записки? Письменное признание? Когда я водила фонариком туда-сюда, стало заметно следующее за лучом движение. Сначала я решила, что это всего лишь предприимчивый паучок. А потом…

Медленно, насколько это было возможно, я вела луч слева направо. Буквы, как только на них падал свет, излучали флуоресцентное сияние, а через пару секунд гасли. Они были написаны на стене позади шкафчиков, рядом с тем местом, где мой телефон встретился с кипой спрятанных любовных записок. Я прочитала буквы несколько раз, убедившись, что правильно уловила смысл. Затем вошла в библиотеку, обустроила свое рабочее место и приготовилась допрашивать сотрудников Осторна. Все это время я прокручивала слова в своей голове.

«В истинном золоте блеска нет».

Эта фраза была из разряда тех, что покажется подростку суперумной, вызовет желание вытатуировать ее на себе. Видимо, она была для него достаточно важна, раз он создал специальное заклинание, чтобы написать ее рядом с любовными посланиями, при этом пошел на такие трудности: спрятал за шкафчиками, где полно пауков и жвачки.

Мне вновь пришлось подавить в себе раздражение из-за того, на какую банальщину эти детишки тратили свою магию. Я сделала это потому, что страдала недальновидностью. Ведь для этого подростка оно не было банальностью. И стоило всех усилий.

Мой отправитель был из числа любителей хороших тайн.

Когда я выпрямилась, пискнул телефон. Пришло мультимедийное сообщение с неизвестного номера. Меня мгновенно накрыло волной адреналина: еще одно напыщенное предупреждение от моего рассыльного?

Но как только я открыла послание, в моей груди невольно поднялся смех. Это было селфи от Рахула: он держал пустую коробку из-под пиццы и старательно надувал губы. Текст сообщения гласил: «Хотел пообедать остатками от вчерашнего ужина, а мой сосед по комнате все съел».

При мысли о том, что он сделал эту фотографию дома и берег ее все утро, чтобы потом прислать мне, я рассмеялась. Свой ответ я сочиняла неприлично долго, прежде чем написать следующее: «Видимо, теперь вам придется готовить?»

Сообщение от него пришло мгновенно. «На самом деле, я думал куда-нибудь сходить… но место, куда я хотел, резервирует столики только на двоих». С моих губ сорвался смешок, и это сильно меня удивило. Я не могла вспомнить, когда в последний раз хихикала над чем-то. Но мне было легко притворяться человеком, испытывающим океанскую нежность к этому месту.

Я как раз пыталась придумать какой-нибудь остроумный, игривый ответ, когда последовало продолжение: «Вопрос не по теме: может быть, вы случайно свободны сегодня вечером, около половины восьмого? Для чего-нибудь?» Через несколько секунд: «Например, для свидания?»

Я села в библиотеке и перечитала нашу переписку. Прежде чем писать ему, подождала, пока щеки перестанут пылать. Я раздумывала над хорошим ответом – он покажет меня такой же умной, очаровательной девушкой, как и в его представлении, – но не придумала ничего лучше, чем ответить: «Да».

Глава четырнадцатая

Вскоре мне предстоял допрос сотрудников – то, чего я так боялась. Детки в этой школе, конечно, были не сахар, но они видели во мне, как во взрослом человеке, авторитет. Персонал же Осторна, напротив, не станет питать иллюзий относительно моей власти над ними или необходимости сотрудничать со мной.

Первая моя встреча сегодня должна была состояться со Стивеном Тоффом, печально известным учителем английского. Как только он вошел в библиотеку, я тут же пожалела, что не оставила его напоследок. Табита ни на йоту не приврала насчет его внешности: тот самый упомянутый пучок волос и клочковатая, совершенно неуместная козлиная бородка. Вальяжной походкой он пересек библиотеку, окинул меня взглядом с головы до ног и уселся напротив. До меня долетел аромат его одеколона, сильно напоминавший фермерский соус. Ростом он был невысок, однако вытянул свои ноги, как жираф на водопое. Я так и представила, как в поезде спихиваю их в сторону, чтобы сесть.

– Вы Айви, верно? – спросил он, вздернув подбородок.

– Да, это я.

– Класс, класс. Я Стивен Тофф. Можете звать меня Тоффом. – Довольный собой, он подмигнул мне.

Некоторое время мы говорили ни о чем: откуда он родом, где учился, как ему преподается в Осторне. Одним словом, о всякой малозначимой чепухе, чтобы разговорить его перед основными вопросами. Первые несколько минут он ничего не спрашивал обо мне: ни в какую школу я ходила, ни кого я знаю, ни пыталась ли я сотворить заклинание, взяв за основу губку из медленно растущих корней. Он просто отвечал на мои вопросы, говорил о себе, о своей преподавательской деятельности и книге, которую пишет. Все было легко.

Мне даже ни разу не пришлось соврать.

Но когда наша светская беседа свелась ко мне, я быстро сменила тему: это знак, что пора переходить к сути дела. Я прервала его вопрос о том, откуда я приехала, открыв папку на странице с его биографией. Выражение его лица сделалось напряженным, как только он увидел свою фотографию. Отлично.

– Итак, Стивен. Я полагаю, вам известно, почему я здесь?

Кивнув, он облокотился на стол: пытался заглянуть в папку. Но я закрыла ее раньше, чем он что-то сумел рассмотреть.

– Вы расследуете смерть Сильвии, верно? – почтительно произнес он с серьезным видом. В мою голову закралась мысль: вдруг у меня сложилось о нем ошибочное представление.

– Проясняю некоторые вопросы, – уклончиво ответила я, чтобы он не заблуждался насчет своей важности.

– Какая жалость, что она решила вот так поиграть с огнем. – Мужчина пожал плечами. – Некоторые люди просто не созданы для теоретической магии.

– Что вы имеете в виду?

– Понимаете, Сильвия была замечательной и все такое. По-настоящему дружелюбной, очень милой. Это особенно здорово, ведь девочкам необходимо с кем-нибудь поговорить. Ну, сами знаете, о происходящих в их телах изменениях, о контроле рождаемости и прочих вещах. – Я проглотила подступившую к горлу желчь, когда он снова подмигнул мне. – Но… она преподавала охрану здоровья. Она была школьной медсестрой. Далеко не самой яркой звездой в созвездии Осторна. – На этих словах его глаза сверкнули – теперь понятно, кого он считал самой яркой звездой. Я мысленно поздравила себя с тем, что все-таки не ошиблась в нем.

– Вы сказали, контроль рождаемости?

Тофф поиграл бровями.

– В Осторне применяется комплексный подход. Здесь детям обеспечивают настоящий медицинский уход. Никаких насильственных методов, однако мы регулярно проверяем их на венерические заболевания, проводим тесты на беременность и профилактику. – Последняя часть предложения прозвучала словно из речи с важного собрания. Говоря это, он в очередной раз мне подмигнул. Я уже начала подозревать, что у него может быть невыявленная патология, при которой он не способен держать оба глаза открытыми дольше нескольких минут. – Если вам вдруг понадобятся презервативы, просто позвоните мне: я знаю, где они хранятся. – Вот оно – свидетельство моего непревзойденного самообладания: я вежливо кивнула ему в ответ, вместо того чтобы попросить его зашить себя в холщовый мешок, чтобы я могла вышвырнуть его в океан.

Я даже улыбнулась ему. Александрия Декамбре могла бы гордиться этой улыбкой.

– Вы преподаете, напомните мне… английский язык, да? Он входит в курс немагического обучения?

Мужчина кивнул.

– Хотя мне нравится думать о нем как уже о некоей магии. Я учу детей создавать из ничего нечто – с помощью одной лишь силы…

– А вы двое ладили друг с другом? – Я прервала его поток рассуждений прежде, чем он углубится в рассказ о своей способности будоражить юные умы.

Он покосился на меня, закусив передними зубами нижнюю губу.

– М-м, да. Мы ладили о-очень хорошо.

Я вопросительно выгнула брови.

– У вас что-то… было?

– Нет, нет. Официально – ничего. Но между нами, знаете, была такая химия.

Я кивнула, вспомнив слова Табиты о том, как сильно Сильвия его ненавидела. А потом вспомнила об упомянутой Диланом вскользь крупной ссоре и решила немного его подтолкнуть.

– Значит, вы трахались? О, простите… – Я виновато улыбнулась. – Скорее, «спали вместе».

Напуганный моей прямолинейностью, он похлопал глазами. Его взгляд метнулся к моему телефону, записывавшему наш разговор. Затем он, будто хотел собраться с мыслями, помотал головой.

– Э-э, нет. Мы не делали ничего такого. Вместе.

Я старалась сохранять бесстрастное выражение лица, пока делала записи в своем блокноте, но внутренне ликовала. Так приятно было переиграть его в его же игре. Что еще важнее, именно это и нужно было сделать. Чтобы ему вновь пришлось восстанавливать свою уверенность в том, что он альфа-самец.

– Значит, ваша крупная ссора не была обычной размолвкой влюбленных? – Я специально подалась вперед, чтобы он мог посмотреть, насколько сильно открылось мое декольте.

– Крупная ссора? – Он нацепил довольно убедительную маску «я не знаю, о чем вы толкуете» – поджатые губы, сведенные вместе брови. Я с заговорщическим видом улыбнулась ему.

– Разумеется. Ваша крупная ссора в первый учебный день. Которую слышали ваши ученики. По всей видимости, это наглая ложь.

Он рассмеялся.

– Ах, это! Боже мой, я совсем о ней забыл. Там действительно не было ничего серьезного, я даже…

– Все равно расскажите мне о ней, – перебила я. И снова улыбнулась. – Чтобы я передала этим детям, когда снова зайдет разговор: им не о чем беспокоиться.

– У нас просто случилось небольшое недопонимание, – ответил Тофф. Я кивнула, побуждая его продолжать, и его губы изогнулись в кривой ухмылке. Он развел руками – само очарование и скромность. – В некоторых вопросах Сильвия могла быть излишне нервной. Конечно, о мертвых нельзя говорить плохо.

– Конечно, – согласилась я. – Некоторые думают, будто лучше знают, как надо жить, да?

– Точно. – Он погладил бровь подушечкой большого пальца. – Сильвия была хорошим учителем в области здоровья, но порой накручивала себя по всяким пустякам.

– И из-за чего же она накрутила себя в тот первый учебный день?

Тофф смотрел куда угодно, только не на меня.

– Я же говорю, ничего особенного. Думаю, она просто увидела, как я обедаю с девушкой, с которой в тот момент встречался, и решила, что мне «не подобает» целовать ее на прощание.

– Ничего себе. – Я вскинула бровь, огляделась по сторонам и, понизив голос, заговорила: – А вы не шутили, называя ее нервной, а? До меня доходили кое-какие слухи, но…

– Слухи не врут, – подтвердил Тофф.

– Расскажите-ка про эту ситуацию поподробнее. – Я принялась рисовать в блокноте тугие спирали, при этом сохраняла в голосе легкость и непринужденность. – Она увидела вас с вашей девушкой…

– С девушкой, с которой я встречался, – поправил он, – а не с моей девушкой.

– Точно, виновата. Она увидела вас с этой девушкой, ей это не понравилось, и что дальше? Она устроила вам разнос из-за того, что вы привели свою пассию на работу? Как будто ей есть до этого какое-то дело, да? – Спирали становились все туже, но линии не соприкасались.

Мужчина закатил глаза.

– Мне кажется, у Сильвии были весьма старомодные взгляды на то, с кем следует встречаться учителю. Эта девушка вроде бы была когда-то одной из ее учениц – ее это взволновало, она не одобряла подобные вещи.

Моя ручка замерла.

– Она была одной из учениц Сильвии? Не вашей? – Сохраняй беспечность, сохраняй беззаботность. Всего одна маленькая деталь. Но я все равно ощутила, как между нами натянулась нить напряжения. Я заставила себя посмотреть на него с ухмылкой из разряда «ах ты хитрец» – он ответил мне улыбкой, однако натянутая нить никуда не делась.

– Возможно, когда-то она и училась в моем классе, разве все упомнишь? В любом случае, к тому времени ей уже было восемнадцать – только это имеет значение. А с кем я встречаюсь… э-э, точнее встречался. С кем я встречался, Сильвию не касалось.

– Значит, вы с этой девочкой…

– Женщиной, – поправил он.

– Да, простите. Женщиной, с которой вы встречались, – проговорила я, словно у меня полный рот масла. – Вы с ней расстались из-за этой ссоры?

– Ну, мы просто перестали общаться после этого, – ответил он. – Оно не стоило того. Все равно я могу получить что и когда захочу в любом другом месте. – Он подмигнул мне.

– Пойду возьму себе кофе, – не выдержала я и встала. Мне нужно убраться отсюда, пока я не треснула ему так, что он будет подмигивать постоянно. – Вам что-нибудь принести? Нет? Тогда я сейчас вернусь.

– О, вообще-то мне пора идти, – спохватился он, бросив взгляд на часы за стойкой регистрации. – Мое подготовительное время почти закончилось. – Он потянулся, его рубашка задралась, обнажив большую серебристую пряжку на ремне. Затем он схватил со стола одну из моих визиток и встал рядом со мной почти вплотную, отчего я ощутила салатный аромат его одеколона. – Можно я буду вам периодически звонить? – Я уже было открыла рот для категоричного «нет», но он не дал мне вставить даже слово. – В целях сбора информации. Не знаю, упоминал ли я, но мой роман посвящен загадочному убийству. – Он упоминал об этом. – Я бы очень хотел задать вам несколько вопросов. В моей книге речь идет об одном внештатном преподавателе, которого убила его психованная подружка, когда та не сдала экзамен по его предмету. Очень мрачная история. Вам наверняка понравится. – Он кивнул, согласившись сам с собой.

– М-м-м-м, – промычала я.

– В любом случае, я вам позвоню. Можем сходить куда-нибудь выпить. – Он даже не стал дожидаться от меня ответа, приняла ли я его приглашение – просто помахал рукой через плечо, направляясь к двери. Я позволила ему пройти до середины библиотеки – этого было достаточно, чтобы он стал гадать, смотрю ли я на его зад, – после чего окликнула:

– Эй, Тофф. – Он развернулся ко мне, брови подняты – как будто в ожидании. – Чуть не забыла спросить, а что вы делали в тот вечер?

– Какой вечер?

Я сделала пару шагов по направлению к нему, в расслабленной позе прислонилась к столу.

– В вечер смерти Сильвии, – пояснила я. – Вы были на свидании?

– Я был на праздничном ужине, как и все, – ответил он, уже поворачиваясь к двери. И не дожидаясь возможного последующего вопроса, помахал мне на прощание рукой. – Пока.

– Пока, Тофф, – пробормотала я себе под нос. Потом опустилась на стул и, чтобы убедиться, что он больше не вернется, принялась разминать шею.

Между допросами у меня выдался перерыв, поэтому я нацепила наушники и стала заново прослушивать нашу беседу с Тоффом, попутно делая пометки в важных местах. Мне предстояло отделить зерна от множества плевел. Во время воспроизведения попытки Тоффа увести меня от разговора о ссоре были особенно заметны. Я добавила в свой список задач: выяснить имя бедняжки, с которой он встречался; позаботиться о том, чтобы Торрес стало об этом известно. Поговорить с Уэбб и подтвердить, что он действительно присутствовал на праздничном ужине. Я как раз проигрывала часть разговора, касавшуюся ученицы, в надежде, что какая-то пропущенная деталь натолкнет меня на понимание ее личности, когда краем глаза уловила движение.

Подняла голову и увидела маячивший у двери силуэт Бреа Тейморни: она все еще держала дверь приоткрытой, словно могла убежать в любую минуту. Я улыбнулась ей, но не сдвинулась с места. Тихим, будто пыталась выманить кошку из-под машины, голосом произнесла:

– Привет, Бреа. Не хочешь зайти?

Девушка помедлила, с неким сожалением на лице выглянула в коридор. На ее плечо легла рука, а после из-за угла появилась Миранда Яо все в тех же неизменных баскетбольных шортах. Она тихо прошептала ей что-то на ухо, во время разговора ее собранные в высокий хвост блестящие волосы падали Бреа на плечо. Та, глубоко втянув воздух, кивнула. Затем пересекла комнату и опустилась на стул, который несколько минут назад занимал Стивен Тофф. Она сидела, ссутулив плечи, взгляд ее карих глаз блуждал и не мог, казалось, ни на чем задержаться. Она одернула осторнский пиджак, поправив края длинных рукавов под ним. На внешней стороне ее хрупких запястий проступили мурашки. Миранда неуверенно топталась в дверях до тех пор, пока Бреа не оглянулась на нее. Их взгляды встретились. Тогда Миранда быстрым шагом подошла к ней и села рядом.

Первое, что меня поразило: это не показуха. Эти две девочки ничего не изображали, не пытались внушить мне какую-то мысль. Они просто боялись, вот и все. Боялись и всеми силами подбадривали друг друга.

– Бреа, – отложив ручку, начала я. – Что-то случилось?

Бреа сглотнула.

– Я надеялась, что вас здесь не окажется, – прошептала она и, прочистив горло, добавила: – Я, э-э. Я подумала, что могла бы просто оставить вам записку. – Она уже говорила громче, увереннее, но все равно продолжала смотреть куда угодно, только не на меня.

– Записку? – Мое сердце екнуло. – Так это ты оставила мне послание в тот день?

Она озадаченно помотала головой.

– Нет. Просто я… Я не хотела, чтобы кто-то узнал о нашем разговоре. Простите, надеюсь, это не слишком грубо.

Черт.

– Нет, – проговорила я, подперев рукой подбородок, и понизила голос. – Все в порядке. Никто не должен знать, что мы говорили.

Миранда оглянулась на дверь.

– А вы не могли бы поставить голосовой барьер или искажающую стену? Просто на всякий случай?

Я помотала головой, и ответ слетел с моих губ раньше, чем пришло осознание:

– Здесь не получится. Для этого требуется использовать принцип «кровь как песок», а вы знаете, что уровней яркости тут не хватит. – Мой голос прозвучал так четко, так уверенно. Как у человека, который мог заполнить дневник загадочными уравнениями и размышлениями о педагогической нестабильности.

Он звучал по-настоящему.

Плечи Миранды сникли.

– Ладно.

– Не волнуйтесь, – заверила я, даже не потрудившись обдумать свой поступок. – Никто вас не увидит. А если и увидит, то вы можете сказать, что это я вас вызвала сюда, но вы со мной ни о чем не говорили, идет? А теперь выкладывайте, в чем дело?

Бреа долгое время молчала и кусала губу. Потом перевела распахнутые от волнения глаза на Миранду, глядя на свою девушку, как клаустрофоб – на двери лифта. Было видно, что она набирается смелости, поэтому я дала ей время.

Наконец Бреа подняла свою тонкую руку и коснулась сжатой квадратной челюсти Миранды. Кивнула, а потом сделала глубокий вдох.

– Я должна вам кое-что рассказать, хотя, возможно, все это ерунда. – Она настороженно повернулась ко мне. Я была готова поклясться своей лицензией частного детектива, что это далеко не ерунда.

– Хорошо, – сказала я. – Давай послушаем.

Она снова принялась дергать рукава. Тогда Миранда потянулась к ней, схватила за руку и крепко сжала ее до побелевших костяшек пальцев. Интересно, в какую же историю вляпалась Бреа? Девочка посматривала на окно. Она боялась, что за ней кто-то следит и потом на нее донесет. Поэтому я решила сыграть на этом страхе.

– Бреа, если ты не расскажешь мне, я не смогу оценить, ерунда это или нет. – Я взглянула на окно, потом многозначительно – на дверь. – И чем дольше ты здесь сидишь, тем больше вероятность, что кто-то подойдет к этому окну и увидит тебя.

– Малышка, ты сможешь, – прошептала Миранда и провела пальцем по костяшкам ладони Бреа.

Видимо, той было необходимо это услышать. Она тут же выпрямилась на стуле и приступила к делу, глядя на меня, как на тест с множеством вариантов ответов, с которым собиралась расправиться.

– Ну хорошо, дело вот в чем. Вы же знакомы с Александрией?

– Да, конечно, – с полнейшей невозмутимостью ответила я. – А что с ней?

– В общем, понимаете, – начала она, подавшись вперед над столом, – Александрия – моя подруга, и я не хочу, чтобы у нее были проблемы. Но… – Она сделала глубокий вдох. – ЯвиделакаконаругаласьсмиссКэплизаденьдоеесмерти.

Мне не сразу удалось разобрать быстрый поток слов.

– Ясно, – медленно произнесла я. – Что случилось?

Наконец она с горем пополам поведала всю историю, время от времени Миранде приходилось ее поддерживать. Ее рассказ был переполнен фразами «но это все полная ерунда», «Александрия никогда бы такого не сделала с мисс Кэпли». На последних словах Бреа не сумела взглянуть в мою сторону, тогда-то я поняла: она не меня пыталась в этом убедить.

Теперь я видела, почему она так оттягивала нашу беседу. По ее словам, она приходила в кабинет мисс Кэпли, чтобы взвеситься. Во время объяснения, почему она была вынуждена каждую неделю появляться у нее, на лице Миранды мелькнуло странное выражение – досада? тревога? – я удивилась, но спрашивать не стала. И вот в один из таких дней Бреа пришла к Кэпли и услышала разговор. Голос Александрии она узнала сразу же.

– Обычно она говорит по-другому, когда злится, – вмешалась Миранда. И тут же поморщилась от какого-то неприятного воспоминания. – Ее голос становится… громче? Более пугающим. Он не переходит в крик, нет. Просто тебе вдруг кажется, что ты готов сделать что угодно, лишь бы она перестала сердиться. Ты выполнишь любое ее желание, только бы она была довольна. – Девушка закусила губу и покосилась на Бреа, которая согласно кивнула.

Я специально заговорила тихо, чтобы мой голос разительно отличался от ее воспоминаний:

– Бреа, о чем они говорили?

– М-м. Они говорили, мисс Кэпли сказала: «Я не могу, я не могу, меня уволят», а Александрия ей ответила, э-э. – Она умолкла: казалось, будто она подошла к краю бассейна и теперь не знала, насколько там глубоко и можно ли в него прыгнуть. Я могла бы подтолкнуть ее, но предпочла подождать. Пусть сама осознает, что ей хватает смелости.

Глубоко втянув воздух, она закрыла глаза.

– Александрия ответила: «Если вы этого не сделаете, я всем расскажу о том, что видела, – тогда вас точно уволят». Потом мисс Кэпли на некоторое время замолчала, я уже собиралась постучать, притворившись, что ничего не слышала. Но тут она произнесла, м-м. – Бреа открыла глаза – вид у нее был измученный. Как ей, должно быть, тяжело было носить такой тяжкий груз. – Я услышала, как она сказала: «Посмотрим, что я могу сделать», на что Александрия ответила: «Уж постарайтесь, иначе пожалеете». После этого я ушла.

Девушка громко вздохнула, откинулась на стуле. Миранда наклонилась к ней и поцеловала в макушку.

– Эй, – произнесла я, – ты правильно сделала, что рассказала мне об этом. Уверена, ты права, и ничего серьезного не случилось, – неприкрытая, но столь необходимая ей ложь, – я очень ценю, что ты доверилась мне. – Я тепло и едва заметно улыбнулась ей, она ответила мне еще более слабой улыбкой.

– Я больше не могла держать это в тайне, – проговорила она. – Мисс Кэпли была такая, я даже не знаю. – Бреа выдохнула почти со злостью. – Она была одним из лучших учителей, понимаете? Она говорила с нами не как с дураками. Она слушала нас. А из них никто никогда не слушает… – Тут она замолчала на середине предложения и встрепенулась, точно олень при звуке хрустнувшей ветки. По коридору разносились шаги.

– Вот дерьмо, – выпалила она и покосилась на меня. – Простите, вырвалось. Просто мне… мне надо…

Я замахала на нее руками.

– Иди, иди! Я никому не скажу, что ты была здесь. Не переживай.

Бреа подула на ладони, как если бы замерзла, а потом, точно мим, пытающийся найти на своей коробке засов, поводила ими перед лицом. Миранда, бросив на меня прощальный взгляд, проговорила одними губами «спасибо» и проделала руками те же маневры. В одну секунду я смотрела на них, а уже в другую место, где они сидели, пустовало. Дверь в библиотеку хлопнула, и я даже не поняла, когда осталась одна.

Глава пятнадцатая

– Значит, ты училась в Портленде? – спросил Рахул, положив свою кредитную карточку поверх моей. Проходящий мимо официант забрал счет, даже не взглянув на нас.

– Да, – ответила я. Мои слова нельзя было назвать ложью. Мы просто делились друг с другом историями. Вот и все. Его нога под столом случайно ударилась о мою. – В той же школе, что и Табита. – Я ни капли не чувствовала себя виноватой.

– Ничего себе. – Его глаза удивленно округлились. – В Хедли учиться довольно тяжело. Должно быть, это странно – соперничать друг с другом за оценки и все остальное?

Я рассмеялась и покачала головой.

– Будем откровенны: ты же сам видел Табиту. О каком соперничестве могла идти речь? У меня не было шансов. Во всяком случае, в плане учебы.

Я не врала. Табита превосходила меня во всем. Природа наделила ее магией и мозгами, и она в полной мере пользовалась этим преимуществом. Так что я не врала Рахулу, что никогда не могла соперничать с Табитой интеллектуально. Я вообще практически не врала: только самую малость, в крошечных деталях – для соответствия образу, в который он верил. Просто малюсенькая ложь в целях поддержания истории.

Наше свидание претендовало на звание лучшего, на каких мне доводилось бывать. С самого начала между нами не было практически никакой неловкости. Рахул задавал только правильные вопросы о моей работе. Я сумела вытянуть из него парочку забавных историй, связанных с ним и Осторном, при этом не коснувшись в разговоре Сильвии или расследования. В какой-то миг я рассмешила его настолько, что он чуть не подавился листиком базилика. Тогда он в отместку превратил один из моих перчиков халапеньо в жгучий перец чили.

Нам было легко. И весело. И я ни на секунду не прекращала быть той версией Айви, которая без сомнений могла флиртовать с учителем физической магии. Меня ничуть не раздражали его небольшие магические трюки. Я не пыталась делать вид, будто он нормальный. Я просто… была с ним, как если бы мы оба были простыми людьми и между нами не существовало преград. Я приоткрыла окно в другой мир, высунула голову наружу и вдохнула его сладкий аромат.

– В любом случае мы с Табитой пошли совершенно разными путями. В конце концов, поступление в Хедли имело для нее намного большее значение, чем для меня, – продолжала я. Рахул снова задел икрой мою ногу под столом. В моей груди вспорхнула стая скворцов. Вскоре вернулся официант с нашими карточками, и мы оба, заглядывая в чеки друг друга, принялись указывать размер чаевых.

– Не думал, что он заработал так много, – удивленно выгнув брови, заметил Рахул.

– Знаю, – пробормотала я, – но фо был очень хорош, и я бы хотела еще сюда вернуться.

– Ты права, – согласился Рахул и быстро нацарапал поверх своего числа большую сумму. После этого мы с громким скрежетом отодвинули стулья от стола; не успели встать, как стол уже был убран и протерт.

– Ну что ж, – произнесла я, когда мы направились на выход. Рахул придержал для меня дверь, и мы, оказавшись на улице, в неуверенности и с надеждой застыли под розовеющим небом.

– Ну что ж, – повторил он. – Можно проводить тебя домой? – Он протянул мне руку.

– Я не против, – ответила я и переплела наши пальцы, после чего мы вместе зашагали вдоль шоссе. Как только мы миновали вывеску Осторна, Рахул чуть крепче сжал мою ладонь.

– Ну что ж, – снова сказал он. – Наверное, это прозвучит банально.

– Я вся внимание.

– Сегодня я провел прекрасный вечер…

– Пытаешься меня склеить? – Перебила я.

Он сердито покосился на меня.

– Дай мне договорить, а потом решишь, пытаюсь или нет, – сказал Рахул. Я помахала ему рукой, чтобы он скорее продолжал, и тот, откашлявшись, произнес: – Сегодня я провел прекрасный вечер и не хочу, чтобы он заканчивался.

– У меня в квартире есть бутылка вина, – нагло заявила я.

Он покраснел.

– Клянусь, я не пытался тебя склеить. Как ты смотришь на то, чтобы взять эту бутылку вина и где-нибудь посидеть? Я знаю на кампусе чудесное местечко. Не то чтобы я не хотел…

– Отличная идея, – перебила я, вспомнив состояние своей квартиры.

Рахул улыбнулся, точно я его сейчас спасла.

– Знаешь что, – предложил он, – давай я раздобуду для нас покрывало, на него можно будет сесть, а ты возьмешь вино, и мы с тобой чуть позже встретимся здесь?

В следующую нашу встречу он держал в руках большой клетчатый плед. Я зажимала под мышкой бутылку каберне с завинчивающейся пробкой. Розовый оттенок неба сменился серым; в моей голове царила легкость. Я убедила себя, что это головокружение вызвано чувством влюбленности. Оно не похоже на тот выброс адреналина, какой бывал, когда я в детстве подворовывала в магазине.

Сейчас все было по-другому.

Рахул повел меня через комплекс апартаментов и таунхаусов, составляющих жилье для сотрудников. На миг я заволновалась, что он хочет устроиться в маленьком внутреннем дворике, через который мы шли, – с широкой бархатистой лужайкой и несколькими потертыми стульями, обозреваемый по меньшей мере из шести разных домов. Но мы направились дальше, нырнув в пространство между таунхаусом и подсобкой. А за ней, у начала заросшей изгороди, нас встретили полуразрушенные садовые качели.

– Вот мы и пришли, – радостно улыбаясь, объявил Рахул. Его улыбка явно транслировала, что я должна испытывать волнение при виде выросшей передо мной кучи потрескавшейся древесины.

– М-м, – промычала я, попытавшись улыбнуться в ответ.

– Подожди, – сказал Рахул и протянул покрывало. – Доверься мне. – Он выглядел таким воодушевленным, что мне не терпелось узнать, что же будет дальше. Поэтому забрала у него покрывало и сунула его под мышку. Он взял меня за свободную руку – от этого прикосновения ее окутало теплом. Трудно было сказать наверняка: все дело было в использованном заклинании или в ощущении его грубой ладони на моей коже, сильных пальцев, переплетенных с моими.

Второй рукой Рахул потянулся к качелям и любовно провел подушечками пальцев по верхней перекладине. Там, где они прошлись, пыль исчезла, дерево разгладилось и засияло в лучах закатного солнца. Качели из смертельно опасных на вид превратились в совершенно новые. «Мне просто нравится, когда вещи представляют собой больше, чем они есть», – однажды сказал он.

Рахул обернулся ко мне с мальчишеской ухмылкой. На его щеках появились ямочки. От увиденного у меня закружилась голова.

– Готова? – спросил он.

– Что? Ах да, – ответила я, не понимая – и даже не стремясь понять, – что он произнес. Он забрал у меня плед и расстелил его на сиденье качелей. Затем похлопал по месту рядом с собой, и я села, оставив бутылку вина на земле, у наших ног. Он придвинулся ближе ко мне, отчего наши бедра соприкоснулись, театрально зевнул, вытянув руки над головой. А когда одна его рука легла на мое плечо, я закрыла лицо ладонями и захихикала – так мог бы внезапно рассмеяться человек, которым я притворялась.

Я почувствовала, как его пальцы сомкнулись на моих запястьях.

– Эй, открой личико. – Рахул со смехом отвел мои руки от лица. Распахнув глаза, я увидела, что он по-прежнему улыбается, а на его щеках – эти необыкновенные ямочки. Я покачала головой.

– Как оно называется? – спросила я.

– Что именно?

– Заклинание, благодаря которому твоя улыбка становится такой… – тут у меня кончились слова. Тогда он, продолжая улыбаться, вскинул брови. Я помотала головой, а в это время мое лицо заливала краска. – Забудь. – Я вовремя спохватилась, чтобы не задать неверный вопрос.

– Нет, нет, Айви Гэмбл, – возразил он, в его вкрадчивом шепоте проскальзывали смешливые нотки. – Какой становится моя улыбка? Расскажи о ней. – Он слегка обхватил пальцами мои запястья, подушечками выводя круги на тыльной стороне ладоней. Я вновь покачала головой. Его взгляд метнулся к моей закушенной губе.

– Знаешь, тебе не следовало этого делать, – произнес он.

– Делать что? – Я вдруг осознала, насколько близко мы друг к другу сидим.

– Закусывать губу. – Он поднес большой палец к моей нижней губе и провел по ней, высвободив из плена зубов.

– Не говори, что мне делать, – прошептала я. Подалась вперед, сократив разделявшие нас несколько дюймов, и поцеловала его.

Поцелуй вышел легким, осторожным, мы не размыкали губ, но казалось, он просто ждал, чтобы я сделала первый шаг. Как только я разорвала поцелуй, он мгновенно взял меня за подбородок и привлек к себе. Мои пальцы зарылись в его волосах; другая его рука скользнула к моей пояснице и притянула меня ближе. Он целовал мой подбородок, линию челюсти – я охнула, когда его зубы оттянули мочку моего уха. Он замер, одна его рука застыла на моем бедре, другая – в моих волосах.

– Я не тороплюсь, все нормально? – прошептал он, его губы скользнули в месте, где линия челюсти переходила в шею. Я сжала ладони в его волосах на затылке и слегка потянула назад; он отстранился, и наши взгляды встретились.

– Да, – запальчиво прошептала я в ответ.

Спустя двадцать минут после сказанного мной «да» я прижималась спиной к входной двери в свои апартаменты. Мы оставили плед и вино у качелей, я позабыла о состоянии своей маленькой квартирки, потому что в голове билась лишь одна мысль: «да». Подцепив одной рукой петли на поясе брюк Рахула, я дернула его на себя – мне хотелось почувствовать, как сильно он хочет, чтобы я поскорее открыла эту дверь. Другой рукой я возилась с ручкой. Он благополучно расстегнул три верхние пуговицы на моей блузке и уже отодвигал носом воротник, когда я успешно справилась с открыванием двери. Мы ввалились внутрь, спотыкаясь и запутываясь в собственных ногах. Он поймал меня за талию, запустил руки в мои волосы и выдохнул мое имя в губы, как только я скользнула ладонями под его незаправленную рубашку…

Вдруг он замер. Я открыла глаза.

– Что такое?

Рахул выглядел так, будто увидел призрака. Нечеловеческими усилиями я заставила себя медленно вытащить руки из-под его рубашки. Он откашлялся. Тут я поняла, что он смотрит не на меня, а куда-то поверх моего плеча. Ко мне вернулось осознание, в каком состоянии находилась моя квартира: одеяло на диване, полупустые коробки с едой навынос, выстроившиеся на кухонном столе пустые бутылки.

Но не успела я опомниться, как в моем сознании вспыхнула здравая мысль, которую не получалось сформулировать, пока ладони Рахула сжимали мои ягодицы: почему входная дверь была не заперта?

Я медленно развернулась, ожидая худшего. Готовилась увидеть, что квартира разгромлена, разграблена или позади меня стоит человек с направленным в мою сторону пистолетом.

Но все оказалось куда хуже.

– Табита? – невольно прохрипела я. Прочистила горло и повторила ее имя, но она, похоже, меня не слышала. Сестра сидела на диване, уткнувшись лицом в ладони, сжавшись в комок. Отчаянно рыдала, захлебываясь слезами. Трудно поверить, что я не услышала ее снаружи.

Рахул с серьезным видом смотрел на меня, в его глазах читалась неуверенность. Я пожала плечами, давая ему понять, что не знала об ее приходе. Затем перевела взгляд на Табиту и осторожно приблизилась к ней. Стоило мне положить руку ей на плечо, как она испуганно встрепенулась и всхлипнула. А когда подняла ко мне лицо, я увидела, что она плачет уже долгое время.

– Привет, Табби, – нежно проговорила я.

– Привет, – ответила она, после чего захлебнулась в рыданиях. Я выпрямилась, провела руками по волосам и вернулась к Рахулу.

– Прости, – сказала я. – Наверное, мне нужно…

– Все нормально, – перебил он, – я все понимаю. Тебе нужно… да.

Я принялась со вздохом застегивать те три пуговицы на блузке, до которых он успел добраться, прежде чем мы заметили Табиту, и мысленно извинялась перед каждой за то, что мне приходится уничтожать его прекрасную работу.

– Эй. – Рахул легонько коснулся пальцами моей руки, но я отпрыгнула, будто он схватил ее. Сохраняя спокойное выражение лица, он прошептал – достаточно тихо, чтобы Табита не смогла расслышать его сквозь всхлипы: – С тобой точно все будет в порядке? Хочешь, я останусь?

Господи, да. Мне ужасно хотелось, чтобы он остался. Но Рахул был коллегой Табиты, а она – моей сестрой, к тому же нам с ней предстоял сложный разговор. Я никогда не разбиралась в правилах поведения на свидании, но даже мне было ясно: это не то, что следует показывать парню на первом из них.

– Нет, – вздохнула я. – Не надо, все хорошо, мы разберемся. Нам просто нужно с ней кое-что обсудить.

Кончики его пальцев на миг задержались на моей руке, прикосновение было теплым, спокойным и столь недолгим. От несправедливости, что он уходит, а Табита остается здесь, у меня защемило сердце. Я ободряюще улыбнулась ему – новой Айви наверняка были знакомы подобные улыбки.

– Ладно, – согласился он после того, как несколько секунд разглядывал мое лицо. Потом наклонился ко мне – сначала я решила, что он собирается что-то прошептать мне на ухо, но его губы беззастенчиво прижались к моей щеке. – Увидимся позже, – пробормотал он. Не успела я ответить, как Рахул выскользнул за дверь.

Целых двадцать минут я успокаивала Табиту. Платков у меня не было, поэтому я принесла из ванной рулон туалетной бумаги, чтобы она могла вытереть лицо и высморкаться. Она делала это уже по третьему разу, пока я сидела рядом на продавленном диване, а скомканное одеяло лежало на полу. Я гладила ее спину круговыми движениями. Заставила выпить стакан воды – по большей части потому, что больше ничего не могла придумать. Прекратив плакать, сестра еще долгое время продолжала икать.

– Табби, – нежным, на какой только была способна, голосом произнесла я, – что ты здесь делаешь?

Ее глаза снова увлажнились, и она очень-очень тихо, совершенно не похоже на себя, ответила:

– Я не знала, куда мне еще пойти.

Мне нечего было сказать. Почему из всех мест она выбрала именно это? Я поняла, что смотрю на нее в упор, и опустила взгляд на руки.

– Просто последние несколько месяцев были очень сложными для меня. – Она шмыгнула носом. – И мне действительно не с кем было поговорить… – Тут она замолчала.

– С тех пор как умерла Сильвия, – шепотом закончила я. Даже не глядя в ее сторону, я почувствовала, как сестра замерла.

– Да, – тихо подтвердила она. – С тех пор как умерла Сильвия. – Она гладила подушечками пальцев подлокотник дивана и разглядывала сотканный на его обивке узор.

Между нами повисло напряженное, неловкое молчание. Я размышляла, как начать разговор о большой тайне, что она хранила месяцами. А она, наверное, думала, откуда я узнала, кому еще известно, кто рассказал. И как далеко ее секрет распространился.

Надо отдать ей должное, ни один из этих вопросов не прозвучал. Вместо этого она задала вопрос, который я боялась задать самой себе:

– Думаешь, это я ее убила?

Вопрос ударил меня прямо под дых, выбив весь воздух из легких. Мне совсем не хотелось так думать. Ни разу за все это время. Как только эта мысль возникала в моем сознании, я грубо отмахивалась от нее. Считала ли я Табиту убийцей?

Я взглянула на сестру. Она оставила глаза красными и опухшими. Не стала прибегать ни к какой магии, чтобы сделать их привлекательнее. И теперь в них блестели слезы. Я закусила щеку изнутри, сделала глубокий вдох и решила быть с ней честной – ведь если я не могу быть откровенной сейчас, то не смогу никогда.

– Я не знаю.

Она прижала тыльные стороны ладоней к пылающим щекам и издала короткий, резкий смешок.

– Охренеть, – проговорила Табита, затем прикрыла рот рукой и снова рассмеялась. – Охренеть, – повторила она, заглушив пальцами ругательство. – Думаешь, это сделала я? Думаешь, я действительно могла так с кем-то поступить? Особенно с тем, кого любила?

Я почувствовала, что мой желудок сжимается, как от сильного удара кулаком, который прицеливался вот уже несколько дней. Если быть до конца откровенной, он сжимается с тех пор, как Табита приехала из школы домой на мамины похороны.

– Откуда мне знать, каково это – любить кого-то? – выпалила я.

– Да ладно тебе, Айви. Ты же не можешь думать, будто я?..

– Твою мать, ты сейчас серьезно спрашиваешь меня об этом? – сдавленно прошептала я. Воздух в комнате вдруг стал густым, как пудинг, и безмолвным. Я даже видела слабое биение своего сердца – каждую секунду мой взор туманила двойная пульсация. Табита озадаченно уставилась на меня. – Ты всерьез задаешь мне этот гребаный вопрос после того, как допустила случившееся с мамой?

Брови Табиты сошлись на переносице, и я почувствовала, что дрожу. Я вскочила с дивана, прошла на кухню и налила себе стакан воды – как жаль, что это не виски. Лишь бы чем-то занять свои руки. Лишь бы не ударить ее.

– Я не понимаю, о чем ты говоришь, – отозвалась она.

Я вылила воду в раковину, даже не притронувшись к ней. Стоявший в горле ком все равно не давал сделать глоток. После этого вернулась в гостиную, оттянула ворот блузки и открыла ее глазам безупречную кожу на плече.

– Семь чертовых дней, – проговорила я. – Семь чертовых дней назад оно было вспорото ножом, на котором, скорее всего, были бактерии ботулизма.

Табита не отрываясь смотрела на мое плечо. Ее потерянный взгляд окончательно взбесил меня.

– Я не понимаю, – все тем же тихим голосом пролепетала она. Тогда я села на стул напротив нее и, упершись локтями в колени, схватилась за волосы. Я всматривалась в морщинки на одеяле, потому что не хотела видеть ее опухшие печальные глаза.

– Ваша проклятая школьная секретарша вылечила его, – прорычала я. – Она взорвала мое плечо и устранила инфекцию – на все это у нее ушло десять чертовых секунд. А ты за четыре месяца даже не нашла времени помочь маме. – Сестра открыла рот, собираясь что-то сказать, но я наконец-то сорвала печать и выпустила сидевшую во мне семнадцать лет злость, и теперь она ничего не могла сделать – не могла ничего произнести, – чтобы меня остановить. – Ты же знала, как ей больно, Табита. Ты знала, как сильно она страдает, знала, что она умирает, черт тебя подери, и даже не приехала домой; ты просто слала нам письма о том, как отлично у тебя идут дела, какой потрясающей магии вас обучают. Письма про твои треклятые оценки. – Я понимала, что перешла на крик, но не представляла, как понизить голос. Даже не помнила, как вскочила на ноги. Я ткнула пальцем в Табиту. По ее лицу струились молчаливые слезы, пока она, не моргая, смотрела на меня округленными глазами.

– А знаешь, что случилось с моими оценками, а? – с нескрываемой злобой спросила я. – Я чуть не завалила предпоследний класс, в то время как ты училась магии. Сдала экзамены только благодаря маминому знакомству с заместителем директора – та знала, что с ней случилось. – Я жестоко рассмеялась. – Возможно, она знала о ней даже больше, чем ты. – Громко шмыгнула носом – у меня потекли сопли из-за слез? Трудно сказать наверняка. Но меня уже было не остановить. – А ты знала, что она спрашивала о тебе? – Табита издала тихий, не совсем похожий на всхлип, звук. – Вот именно, – прошипела я. – Она продолжала спрашивать, где ты, пока ее терзала настолько сильная боль, что она не помнила о твоем отъезде в школу магии. Она спрашивала, а мне приходилось ей лгать. Хочешь знать, что я ей говорила?

Я ждала, каждый мускул в моем теле звенел от напряжения. Когда сестра наконец заговорила, то не сумела выдавить ни звука – ее губы беззвучно задвигались, сложившись в одно слово:

– Что?

– Я говорила, что ты уже в пути, – ответила я.

Как только я сказала это, весь гнев разом вырвался из меня. Я рухнула на стул под грузом тех семнадцати лет, что лежали на моих плечах.

– Я говорила, что ты скоро приедешь, – прошептала я, обращаясь скорее к себе, чем к Табите. – А она все спрашивала, до самого конца. И я продолжала ей врать. Ты сделала меня лгуньей.

Я закрыла глаза, когда взор затуманили горячие крупные слезы. Я слышала, как Табита встала и ушла в ванную. Она закрыла за собой дверь и, к счастью, долго не возвращалась.

Когда она пришла, я уже справилась со слезами и злостью. Я словно выхаркала нечто ядовитое. Сестра выглядела так, будто умыла лицо водой: взгляд ее стал яснее, чем был, когда я пришла домой. Она села напротив, сложила руки на коленях и пристально уставилась на меня.

– Я прекрасно понимаю твои чувства. – Слова она подбирала с осторожностью, точно они – осколки разбитого стекла. – Но ты многого не понимаешь. – Я уже оскалила зубы, намереваясь бросить в нее какую-нибудь гадость, как вдруг она остановила меня взмахом руки. – Пожалуйста, Айви. Позволь мне все объяснить. – В это время она смотрела мне прямо в глаза, и что-то побудило меня выслушать ее. Только позже я задалась вопросом, что же заставило меня принять такое решение: ее взгляд или же нечто другое. Нечто магическое.

– То, что миссис Уэбб проделала с твоим плечом… грандиозная магия. Айви, она лучший маг-целитель во всем мире. Наша мама заболела, когда я была всего лишь ребенком. Я отлично справлялась в школе, но просить меня исцелить ее – сродни тому, чтобы просить первокурсника мединститута провести пересадку сердца. – Она сглотнула, прикрыв глаза. – Я говорю тебе это сейчас, потому что то же самое сказала отцу в ответ на его просьбу. Как только мы впервые узнали о маминой болезни.

Мои пальцы сжались на ручках кресла. Я и не предполагала, что папа просил Табиту исцелить маму – даже не могла этого представить. Как она, семнадцатилетняя девушка, вынуждена говорить ему то, что не захотел мамин врач: «Я ничего не могу сделать».

– Но даже будь я искуснее, – продолжала она, – все равно бы не сумела ей помочь. Это нельзя просто взять и исправить. Существуют риски… они огромны, Айви. При таком способе исцеления, при его масштабах, мне бы пришлось полностью разделить ее тело на части и держать его в таком состоянии… несколько дней. – Очередная слезинка скатилась по ее щеке. Но она, похоже, этого не заметила. – А потом живую собрать обратно, чтобы каждая часть была точно на своем месте. Ты представляешь, насколько это нереально? – Она горько усмехнулась. – Я проучилась половину жизни, чтобы во всем этом разобраться, но даже я не могу предсказать возможные риски.

Я обхватила голову руками.

– Боже мой, Табита. Я и понятия не имела.

– Знаю, – сказала она мягко – гораздо мягче, чем я того заслуживала. – Наверное, это моя вина. Я не рассказала тебе, потому что не знала, как.

Я подняла на нее глаза, однако не смогла вынести отразившейся на ее лице откровенной беззащитности. Поэтому встала и пересела к ней на диван. Собравшись с духом, я взяла ее за руку. Ее пальцы казались невероятно маленькими.

– Можешь рассказать мне сейчас?

Табита снова тяжело сглотнула, на ее глазах выступили новые слезы. А потом она кивнула.

Мы проговорили несколько часов. Из комнаты улетучился весь гнев, а вместе с ним – переполнявший нас страх. Мы говорили обо всем том, о чем не говорили полжизни. О маме и том, каково это – потерять ее. О папе и том, каково это – наблюдать, как он пробирается сквозь глубины своего горя. Каково это – видеть, как он постепенно вылезает из него.

В какой-то миг она опустила голову на мое плечо. До ее отъезда в методическую подготовительную школу Хедли мы сотни раз так сидели: ноги закинуты на кофейный столик, руки переплетены, плечи соприкасаются. Трудно сказать, когда ее голос начал слабеть, но в определенный момент она перестала мне отвечать. Я посмотрела на нее и увидела, что ее глаза закрыты. Пока я рассказывала, как однажды летом папа пытался заняться садоводством (что закончилось полным провалом), она уснула.

Тогда я аккуратно, придерживая голову Табиты, выбралась из-под нее, накинула ей на плечи одеяло. Решив поступить правильно, я оставила для нее на кофейном столике стакан с водой, хотя могла сделать так, чтобы ей, проснувшись среди ночи с опухшими глазами и больной головой, пришлось бы блуждать в темноте в поисках воды. Возвращаясь из кухни с полупустым стаканом, я остановилась, чтобы посмотреть на нее.

Во сне она казалась меньше. Между бровей пролегла неровная складка, словно ее что-то беспокоило. Эта линия никогда не появлялась, если она смотрела на сложную математическую задачу, зато иногда прослеживалась при взгляде на папу.

Мою грудь внезапно сдавила невыносимая боль. Она – моя сестра. Даже после всего, что случилось – что по-прежнему оставалось между нами и, наверное, будет там всегда, – она была моей сестрой. И мне суждено тянуться к ней.

Пока я накрывала Табиту одеялом, меня охватила странная нежность, какую испытываешь, когда укрываешь спящего человека. Моя сестра заняла диван, а значит, мне придется ночевать в спальне. Прежде чем оставить ее одну, я помедлила – и подобрала с пола лежавший у дивана ноутбук. Не потому что думала, будто она станет его просматривать. Она бы никогда так не поступила. Дело не в этом.

Просто это был вопрос профессиональной осторожности. Не более того.

Я выключила в комнате свет и направилась по коридору в спальню, чувствуя себя нарушительницей. Осторожно открыла дверь. На меня смотрел голый белый матрас, чересчур большой и холодный. Я калачиком свернулась в центре, стараясь не смотреть на стену с письмами, но продолжала держать уши востро, прислушиваться к шепоту, исходившему от страниц. Чтобы как-то отвлечься, я впервые с тех пор, как встретилась с Рахулом, проверила телефон. Меня ослепило яркое голубое свечение экрана. Я прищурилась от режущего глаза света и вздохнула при взгляде на время: было уже глубоко за полночь.

В телефоне меня ждали три сообщения. В первом было приглашение на бранч от женщины, с которой я пыталась подружиться. Второе принадлежало Рахулу, а третье пришло с неизвестного номера.

Мне следовало ответить на приглашение. Правда, следовало. Но тогда пришлось бы оставить нынешнюю Айви – эту временную, невозможную Айви, в которой я начинала растворяться. К тому же с друзьями мне никогда не везло. Люди обычно не задерживаются рядом со мной.

Поэтому я не стала отвечать.

А после, как если бы заказывала третий бокал, зная, что нужно остановиться на втором, открыла послание от Рахула.

«Наверное, для сообщения мне полагается выждать хотя бы день после первого свидания, – гласило оно, – но я не могу перестать улыбаться».

В памяти всплыло воспоминание о его сильных, уверенных руках, и по моей шее растеклось тепло. Я до сих пор чувствовала его опаляющее дыхание на своей шее, когда он прошептал: «Я не тороплюсь, все нормально?» в ожидании моего «да», прежде чем прильнуть губами к ключице. Уже от одного воспоминания мой желудок подскочил, словно я находилась в слишком резко поднимавшемся лифте.

Может, после нескольких часов сна я смогу складывать слова в связные предложения без выпрыгивающего из груди сердца. Уже закрывая глаза, я мельком уловила голубую вспышку – моргающее на экране телефона уведомление. На одно безумное мгновение я решила, что это снова Рахул, а потом вспомнила.

Было еще третье послание.

Мультимедийное сообщение с заблокированного номера. Открыв его, я сразу поняла: его отправил тот же человек, который прислал снимок меня и Табиты, сидевших снаружи бара. Там ждала новая фотография. На ней Табита стояла возле моей квартиры, держась за дверную ручку. Она оглядывалась через плечо. Фото было не лучшего качества, но я все равно сумела рассмотреть выражение лица. Ее словно бы кто-то преследовал.

Пока я изучала снимок, с того же номера мне пришло еще одно сообщение. На этот раз текстовое: вопрос всего из трех слов. У меня по коже побежали мурашки, но не как от легкого касания ресниц Рахула к моему подбородку. Я вдруг почувствовала себя замерзшей маленькой девочкой, когда осознала: я не знаю ответа на заданный вопрос.

«Вы в безопасности?»

Глава шестнадцатая

Я проснулась от звонка телефона. Тот по-прежнему был зажат в моей руке. Открыв один глаз, взглянула на экран: наверное, звонит та самая женщина, что зовет меня на бранч, потому что не получила ответа на три своих предыдущих приглашения. Зеленая кнопка «ОТВЕТИТЬ» моргнула дважды, прежде чем я нажала «ОТКЛОНИТЬ».

Я отложила телефон в сторону и закрыла глаза, уткнувшись щекой в голый матрас. Скоро ей надоест мне названивать.

– Доброе утро.

Мои глаза резко распахнулись, сердце застучало в груди. Она стояла у изножья кровати, ко мне спиной. Табита.

Моя сестра Табита.

– Ты еще здесь, – пробормотала я.

Она встала вполоборота, так что мне был виден ее профиль. На ее губах играла улыбка.

– Я зашла узнать, не хочешь ли ты кофе, и наткнулась на твою безумную стену.

Я приподнялась на локтях.

– Это не безумная стена. А улики.

– М-м-м-м. – Она сделала глоток и отвернулась к стене. – А, вообще, что это такое?

Сейчас все было как-то иначе. Не то чтобы мы вдруг стали подругами. Я не обманывалась на сей счет: несколько пролитых вместе слезинок не отменят всего того, что было между нами. Но что-то, тем не менее, изменилось. К тому же она все еще была здесь.

Мой телефон снова издал короткий сигнал – входящее сообщение. Я закрыла уведомление, даже не став прослушивать голосовую почту.

Табита все еще была здесь.

– Это письма, – ответила я. – Пока я не до конца с ними разобралась, но думаю, разместила их в правильном порядке.

Ничего не сказав, она снова отпила из кружки. Я выскользнула из комнаты, умыла лицо и налила себе сваренного Табитой кофе. В это мгновение я размышляла о том, что эта квартира ей наверняка знакома лучше, чем мне. Она уже ночевала здесь раньше, просыпалась, варила кофе и расхаживала по полу босиком в тихие утренние часы. Когда я вернулась в спальню, она по-прежнему стояла перед стеной и читала записки.

– Здесь только одна часть переписки, – пробормотала она.

– Да. Все они написаны одним человеком, – сказала я. – Хотя некоторые из них передавались несколько раз. – Я указала на письма с двумя разными видами почерка. Загибы на них выглядели глубже остальных: их складывали и разворачивали, сминали в карманах, пересылали туда-сюда пару дней. – И все же это только половина переписки. Тайник одного человека, судя по этим письмам. – Записки охватывали около десяти месяцев: начинались с упоминания предстоящих зимних каникул и продолжались все лето. Последняя появилась незадолго до убийства Сильвии.

– Их писали ученики, верно? Почему бы просто не слать друг другу сообщения? – удивилась Табита, постучав ногтем по кружке. – Это же сколько усилий нужно было затратить.

Я указала на шестое в переписке письмо. Согласно написанному, все затевалось только потому, что некто – в тексте она упоминалась как «Х» – не должна была узнать об этих отношениях, иначе придет в ярость и все погубит.

– Так значит, это была тайна, – медленно произнесла сестра, бегая глазами по тексту. – Поэтому им нельзя было рисковать и пользоваться сотовыми. Чтобы их не поймали.

– Именно.

– Ты, наверное, рада, что больше не учишься в средней школе? – пробормотала она.

– Думаешь, это драма? Погоди, пока доберешься до всех остальных записок.

Уголок ее губ дрогнул в легкой улыбке, когда она пробежалась глазами по первому письму в следующем нижнем ряду.

– День святого Валентина?

– Он самый. Судя по тому, что мне удалось восстановить, им нельзя было появляться вместе на танцах в честь дня святого Валентина, поэтому они оба притворились больными и провели ночь в… я не совсем уверена. Мне кажется, у ее родителей есть загородный дом. Или у его? В любом случае несколько раз упоминается слово «хижина».

Табита вскинула брови.

– Понятно. Значит, они сбежали и… что, вовсю занимались подростковым сексом?

– А то! Они и после продолжали вовсю заниматься подростковым сексом.

– Фу. – Она поморщилась. – С каких пор дети называют это «заниматься любовью»?

– Эти двое – постоянно. – Свободной рукой я указала на несколько фраз, ощущая при этом… свою важность. Я знакомила сестру со своей работой. Показывала ей материалы дела. И она была очарована. Она слушала меня. – Никогда раньше они не испытывали ничего подобного. И если ты посмотришь сюда, то увидишь, что вскоре после того события в хижине они стали довольно часто говорить «я люблю тебя». Почти все лето они провели вместе, сбегали, разговаривали о том, чем будут заниматься после выпускного класса. Потом, где-то в середине лета – до того, как они стали обсуждать школу, но уже после разговоров о том, какое замечательное лето их ждет, – что-то изменилось. – Я указала на записку в самом низу, в конце переписки. Внезапно занервничав, замолчала. Я говорила чересчур долго?

Табита изучила листок.

– Охренеть, – выдохнула она.

– Да, – пробормотала я. – Ровно это я и сказала. – Записка была именно из того разряда – охренеть. Из-за пролитых слез чернила в некоторых местах растеклись. Между строк слышался ужас – фраза «я не знаю, что мне делать» повторялась несколько раз, а слова «он оказался положительным» обводились так часто, что линии стали жирными и неровными. Они буквально кричали от страха. «Он оказался положительным».

– Черт, – пробормотала она, постучав ногтями по кружке. – Ребенок на борту.

– И не говори. Настоящая драма.

– Хм. Интересно.

Оторвав взгляд от слов «он оказался положительным», я посмотрела на Табиту. Она погрузилась в изучение записки с той самой напряженной сосредоточенностью, с какой обычно мы в детстве терпеливо заканчивали собирание пазла.

– Что интересного?

– Ну, складывается впечатление, будто она боится реакции Х. Боится того, что с ней произойдет. Но при этом… похоже, совсем не боится, как отреагирует А. Ее не волнует, что он может разозлиться или бросить ее.

– Хорошее замечание, – похвалила я. – А теперь посмотри последнее письмо. Там самое потрясающее. – Последняя записка, расположенная в самом нижнем углу так называемой Табитой безумной стенки, пестрела двумя видами почерка. Записи состояли из нескольких предложений – должно быть, они передавались туда-сюда во время урока. «Я скучаю по тебе», «Ты выглядишь великолепно», «Я даже не могу описать, как ты… ну, ты знаешь». – Взгляни в самый конец листа, – попросила я, и она послушалась. От всего происходившего у меня кружилась голова: я делилась своими заключениями с сестрой, моей близняшкой Табитой – я столько лет не позволяла себе даже думать о подобном.

Она легонько шевелила губами, пока читала строчки внизу страницы, и я слышала, как Табита тихо выдыхает слова. «Не волнуйся, – говорилось в записке. – Я проберусь в библиотеку + найду заклинание, если ты не сможешь раздобыть снадобье у Кэпли».

Ответ почерком Б начинался в верхней части другого листа: «А что, если мы не сможем ничего сделать?»

«Тогда мы поженимся и станем самыми лучшими родителями на свете», – заверял первый собеседник.

Табита долгое время ничего не говорила. Тогда я осмелилась прокомментировать:

– Эти двое оказались в отчаянном положении. У них уже был один большой секрет, а затем появился еще больше, так что они решили обратиться к Кэпли. Скорее всего, думали, что она сможет найти выход из этой ситуации. – Сестра по-прежнему молчала. Ее лицо оставалось неподвижным, как если бы она задержала дыхание. Я продолжила, надеясь снова увидеть интерес в ее глазах, всеми силами цепляясь за то ощущение, что возникло между нами всего минуту назад. – И я вот что подумала: что, если этот А пытался заполучить снадобье, а Кэпли ему отказала? Я бы назвала это мотивом. Убийство в состоянии аффекта. И теперь нам нужно понять, кто такой А и где он находился в вечер убийства?

Табита по-прежнему хранила молчание и разглядывала письма на стене. Фраза «он оказался положительным» словно пульсировала в тревожной тишине – настойчиво и нетерпеливо. Остальная часть комнаты растворялась в серых красках. В моей голове крутилась всего одна мысль: «Смотри, смотри, смотри, оно здесь, прямо у тебя перед глазами, только взгляни…»

– Мне нужно собираться на работу, – прозвучал голос Табиты, ровный и спокойный. Безжизненный. Она прошла мимо меня, коснувшись моего плеча рукой. – Похоже, ты действительно откопала кое-что интересное. Спасибо, что показала мне.

– О. – Разочарование камнем осело на языке. Я попыталась всеми силами убедить себя. – Да, конечно. – Ей нужно собираться на работу. Ты не сделала ничего плохого, люди должны ходить на работу, это нормально, все хорошо. Но что-то все равно было не так. Она резко отдалилась. Сделалась любезной.

– Нет, я серьезно, спасибо, – повторила она, застыв в дверях. – И спасибо за вчера. Это важно для меня.

Я кивнула. Вот видишь? Все отлично. Тебе просто показалось, что она охладела. Однако ее лицо по-прежнему оставалось безмятежным, а глаза старались не встречаться со мной.

– Выпьем потом по чашечке кофе? Или еще чего?

– Ты знаешь, где меня найти. – Она улыбнулась – ее улыбка скользнула по мне, как капли дождя, стекающие по клеенке, – и ушла. Звук захлопнувшейся входной двери прозвучал словно обвинение в мой адрес: в том, что я сделала, или чего не сделала, или что упустила.

Я налила еще кофе, заставив себя выбросить эти мысли из головы. Мы поплакались друг другу, она поспрашивала меня о работе. На этом все. Я позволила себе отвлечься на нее и на то, чего между нами не было. На то, чего мне так не хватало раньше, когда в силу своего юного возраста я не понимала, насколько все это несущественно.

Глядя на кружку, я сказала себе, что произошедшее между мной и Табитой не имеет значения. Потом плеснула в кофе немного рома и вернулась за ноутбуком. Сейчас не время зацикливаться на ней, на сожалениях, на том гнетущем одиночестве, в котором не могу себе честно признаться. Не время для всей этой фигни.

Потому что меня ждет работа.

Глава семнадцатая

В течение еще нескольких часов я изучала письма и записки, сверяла их со своими заметками и делами сотрудников, после чего решила немного пройтись вокруг территории школы. Мне нужно было привести мысли в порядок, а также понять, как теперь находиться в одном здании с сестрой, Рахулом и почти наверняка убийцей. Ну и, разумеется, уйти как можно дальше от бутылки с джином, пока я чересчур ею не увлеклась – голову и так уже начинала сдавливать полуденная боль, вызванная неверно выбранным способом преодолеть горе.

Вместо того чтобы поддаться привычному для меня похмелью, я спрятала руки в карманах и зашагала по широким зеленым лужайкам. Трава на них была пострижена безукоризненно – аккуратными прямыми полосами. Ни единого одуванчика. Папа все бы отдал за такой газон. Интересно, сестре никогда не приходило в голову раскрыть ему секрет, которым, по всей видимости, владели осторнские садовники? В эту минуту я, как назло, проходила мимо окна, где раскинулись густые заросли гардений, маминых любимых цветов. Когда я заглянула внутрь, то увидела затылок Табиты, вырисовывавшийся на фоне огромной сферы, похожей на шаровую молнию.

Я быстро пригнулась, прежде чем она обернется и увидит меня. Вчера между нами что-то изменилось, в этом не было сомнений. И это что-то… не восстановилось, а раскололось. Я еще не знала, как заделать эту дыру, может быть, со временем…

– Она говорит, это ты ей рассказала.

Не успев завернуть за угол, я застыла на месте и прижалась спиной к покрытой мхом кирпичной стене. Я зашла в тенистую, безлюдную часть территории Осторна, но, судя по звукам, была здесь не одна.

– Клянусь богом, Александрия, я этого не делала. – В незнакомом голосе второй девочки слышался сильный испуг.

– Ты знаешь, какой опасности ты меня подвергла? Ты вообще имеешь представление? Я никому не говорила о том, что мы сделали, а ты…

– Я тоже не говорила! – Шепот второй чуть не перешел на крик, и до меня донеслось, как Александрия шикнула на нее.

– Послушай, Корт. Я все понимаю. – Значит, это Кортни. Александрия заговорила нежным, почти сахарным голоском. – Беседа с настоящим живым детективом – волнующее событие. А у тебя в жизни, я знаю, бывает не так много волнительных моментов. К тому же, ты хочешь чувствовать себя полезной, так? Тебе хочется хотя бы раз помочь, а не мешаться у всех под ногами. Я, правда, искренне тебя понимаю. Но ты никому не должна рассказывать о том, что случилось. Иначе, – тон ее голоса источал одновременно мед и желчь, – я скажу всем, что ты лживая шлюха.

Меня накрыло тяжелой волной необоснованного ужаса сродни пронзающей тело дрожи, когда ты осознаешь, что кто-то идет за тобой по темному переулку. Зашуршала трава – Александрия зашагала прочь. Я стояла на месте, силясь не дышать, пока по коже бегали волны паники, как из-за преследовавшего тебя тигра, и прислушивалась к плачу Кортни. Параллельно с этим пыталась решить, стоит ли мне выйти к ней и спросить, что случилось, но ладони предательски потели. Какого хрена? Я сделала несколько глубоких вдохов, прижалась затылком к кирпичной стене и зажмурила глаза в надежде, что страх отступит. Что со мной происходит? Откуда эти ощущения?

Я услышала, как Кортни громко шмыгнула носом и вздохнула. Послышались щелчок и стук. Я вышла из-за угла как раз вовремя, чтобы увидеть захлопнувшуюся дверь пожарного выхода.

Что ж. Пусть я и не понимала, что сейчас произошло – между Кортни и Александрией, а также с внезапно разорвавшейся бомбой страха, – но мой внутренний голос буквально кричал: это что-то плохое.

Очень плохое.

Нужного мне человека я отыскала в учительской. Войдя внутрь, огляделась по сторонам – Рахула здесь не оказалось. Трудно сказать, что я испытала в тот миг: облегчение или разочарование. Я до сих пор еще не отошла от случившегося на улице, да к тому же меня слегка мотало после утренней порции спиртного и долгого маниакального просиживания за работой. Вряд ли я смогла бы сейчас сыграть личность, которую он должен был видеть во мне.

Так что оно к лучшему, что его тут нет. К лучшему, что я не написала ему ответное сообщение. Пусть подождет. Приберегу его на потом.

В учительской оказалась одна миссис Уэбб. Честно говоря, в душе я надеялась, что не смогу ее найти, хотя мне все равно требовалось проверить алиби Тоффа. А тут она – сидит, склонив голову над чашей с водой. Женщина вглядывалась в нее с пристальным вниманием, предельной сосредоточенностью.

– Миссис Уэбб? – несмело окликнула я. Она резко вскинула голову. Я вздрогнула: на меня смотрели темно-синие, почти черные глаза. Белки полностью поглотила жидкая, блестящая тьма, как будто расширившиеся зрачки целиком заполнили пространство между веками. Они казались холодными, резко выделяясь на фоне теплой коричневой кожи.

Затем она несколько раз моргнула – и ее глаза прояснились. Прозрачная вода в зажатой между ладонями чаше окрасилась в блеклый серо-голубой цвет.

– Чем могу помочь? – осведомилась она уже не столь ледяным, как обычно, тоном.

– Вы, э-э, ваш, я. – Пока я мямлила и заикалась, женщина терпеливо ждала. – Да, у меня к вам есть, э-э, несколько вопросов. Но если сейчас неподходящее время… – Я уже пятилась к двери и прежде, чем миссис Уэбб успела что-либо сказать, быстренько закрыла ее за собой. Когда я вновь заглянула в учительскую через маленькое окошко в двери, ее глаза опять потемнели.

Я наблюдала за ней еще некоторое время, не в силах оторваться от этого зрелища. Каждые несколько минут она моргала над чашей – я не могла разглядеть, как из ее глаз выходила чернота, но всякий раз, как они прояснялись, вода становилась все темнее.

– Айви? – Обернувшись, я заметила шедшую ко мне по коридору Табиту. Я приложила палец к губам, и она с хмурым видом остановилась рядом. Когда сестра заглянула в окошко, ее лоб разгладился.

– Вот блин. Наверное, придется вернуться позже. И зачем она этим занимается в учительской? Мне так нужен кофе. – Вид у нее был обреченный. – Ладно. Кстати, а ты что здесь делаешь?

– Ну, ты же знаешь. Работаю над делом, – ответила я, еще не до конца понимая, как теперь общаться с сестрой, раз уж мы помирились.

– О, ясно. Что ж. – На ее лице читалась та же неловкость, какая была у меня в душе. – Тогда не буду тебе мешать. Не потому что я тебе чем-то надоедаю, просто мне нужно проверить свой класс: я оставила дежурного следить за порядком, чтобы самой по-быстрому заправиться дозой кофеина. Возвращайся к работе, увидимся позже. – Табита уже собралась уходить, когда я остановила ее на полушаге. Она выглядела настороженной, как будто ощущала зыбкую почву между нами и боялась на нее ступить.

– Прости, погоди минутку, – сказала я. – Мне вот любопытно, а чем именно она там занимается?

Сейчас миссис Уэбб смотрела куда-то в пустое пространство, поверх чаши. Вода в ней по-прежнему оставалась темной, однако глаза ее при этом застилала серая пленка.

– А, это. Она извлекает воспоминания, – пояснила Табита, вставая рядом со мной, чтобы снова взглянуть на миссис Уэбб. – Вытаскивает из памяти все, что видела, и смывает водой. Как только она выльет воду в раковину, ей больше не нужно будет это помнить. Она делает так с тех пор, как… ну, ты понимаешь.

Я уставилась на Табиту, хлопая глазами.

– Правда? Погоди, ты сейчас серьезно? Люди так делают?

– Так никто не делает, – понизив голос, сказала она. – Подобные манипуляции с мозгом крайне опасны. Это древнейшая серьезная методика, как, например… применение пиявок для отсасывания «плохой» крови. Вот только то, чем она занимается, работает.

– Я думала, она потрясающая целительница.

Табита пожала плечами.

– Ну да. Если я попытаюсь сотворить подобное, то, скорее всего… – У нее сорвался голос, и она откашлялась. – Скорее всего, в ходе этой процедуры погибну. А она лучшая целительница нашего времени, Айви. Просто является представительницей… старой школы.

Меня пробила дрожь, когда глаза миссис Уэбб прояснились, а после их снова заволокла чернота.

– А после этого ее воспоминания сохраняются?

Табита помотала головой.

– Как только они оказываются вне ее головы, то перестают быть воспоминаниями как таковыми. Ими нельзя снова воспользоваться. На этой стадии они превращаются в отходы. Как мерзость в прыщах, которая когда-то была белыми кровяными тельцами. – Она сморщила нос. – Наверное, она просто сливает их в канализацию. – Тут прозвенел звонок, и Табита тихонько выругалась себе под нос. – Пять минут до конца урока, нужно отпустить класс, – сказала она. – Может, сходим куда-нибудь завтра вечерком, выпьем?

Я кивнула, и сестра, широко улыбнувшись, зашагала прочь. Ее улыбка была непринужденной, из разряда тех, какими одариваешь друга, с которым скоро снова увидишься.

Я раньше никогда не видела у нее такой. Она словно давала обещание.

Развернувшись, чтобы уйти, я вдруг наткнулась прямо на длинное размытое пятно. В попытке удержаться на ногах я ухватилась за чью-то тощую руку.

– Пора бы мне уже смотреть, куда я иду, – пробормотала я, недовольная, что постоянно в кого-то врезаюсь. Я подняла голову, собираясь извиниться перед человеком, в которого вцепилась. На меня смотрели выразительные черты лица Дилана Декамбре, при этом они были нечеткими, расплывались перед глазами и временами исчезали из виду.

Часто моргая, я выпустила его руку. Как только это произошло, он тут же исчез.

– Что за фигня? – выпалила я. В нескольких шагах впереди меня послышалось удивленное ойканье. Затем снова появился Дилан: он размахивал перед собой руками, словно сметал паутину. Его лицо пылало.

– Простите, – пролепетал он, избегая моего взгляда.

– Что ты только что – что это было? Что ты сделал? – спросила я, но вовремя спохватилась. Черт. Мне ведь должно быть известно, что он сделал. – То есть что ты здесь делаешь?

За спиной у меня раздался хриплый голос миссис Уэбб:

– Мистер Декамбре демонстрирует свою способность нарушать школьные правила, накладывая на себя иллюзию невидимости на территории Осторна. И к тому же во время занятий находясь за пределами класса без пропуска. – Она глядела на него со смесью скуки и веселья. Затем помахала белой аптечкой с прикрепленным к ней розовым пропуском. – Я так полагаю, вы пришли сюда за этим, мистер Декамбре?

Его лицо запылало еще сильнее; кончики ушей чуть ли не светились, когда он кивнул.

– Спасибо, мэм. – Он забрал у нее из рук мешочек и, не встречаясь ни с кем из нас взглядом, зашагал прочь. Достигнув конца коридора, он снова стал невидимым. Миссис Уэбб при виде опустевшего холла покачала головой.

– Вы что-то хотели, мисс Гэмбл, или собираетесь наблюдать за мной через окно весь день? – Она смотрела на меня с тем же выражением, что и на Дилана. Возможно, утомленность была ее неотъемлемой чертой.

– А что в этих мешочках? – поинтересовалась я, продолжая вглядываться туда, откуда недавно исчез Дилан.

Миссис Уэбб открыла дверь в учительскую и прошла внутрь, не дождавшись меня. Однако я решила, что должна проследовать за ней. Только когда она вернулась за небольшой столик, за которым сидела до этого, я осознала, что она что-то говорит, и попыталась напрячь слух, чтобы уловить ее хриплые слова:

– …разумеется, все зависит от ученика. Но в основном это средства по контролю рождаемости. – Мы уселись за стол, и она покачала головой. Я заметила, что чаша с сине-черными воспоминаниями исчезла – на ее месте стояла дымящаяся чашка чая с молоком. Поднимавшийся от нее пар наполнял воздух ароматами меда и кардамона. – Эти дети не желают обучаться старой магии, которая позволит им справляться со своим телом, им подавай таблетки, пластыри и презервативы. – Уж не знаю, какое выражение в эту минуту мелькнуло на моем лице, но миссис Уэбб разразилась искренним смехом, отчего ее кожа стала похожа на смятую шелковую ткань. – Конечно же, лучше так, чем никак, – добавила она. – Если ты сделаешь что-то неправильно и магия не сработает, у тебя появится еще больше проблем. И все равно я скучаю по тем временам, когда девушке было необходимо хорошо разбираться в себе, чтобы научиться зажимающему яичник заклинанию.

Я понятия не имела, что на это сказать. Прозвенел звонок; коридоры стали заполняться шумными учениками, криками, скрипом кроссовок и хлопаньем дверцами шкафчиков.

– А что касается этого молодого человека. – Женщина ткнула пальцем в коридор, где было полно молодых людей, но я поняла, что речь идет о Дилане. – Этому юноше совершенно нечего стыдиться. Я так ему и говорю, но он упорно прибегает к этой проклятой иллюзии каждый раз, когда приходит ко мне. Он один из немногих, кто обращается ко мне не за презервативами.

– Наверное, вы мне не скажете, и все же… за чем именно он приходит?

Миссис Уэбб снова рассмеялась – из ее груди вырвалось нечто похожее на кудахтанье. Во время смеха веснушки на ее лице пропадали в сети морщинок, испещривших щеки.

– Вам, мисс Гэмбл, я могу сказать все, что угодно. Он приходит за спазмолитической настойкой для своей девушки.

Я покосилась в сторону коридора, словно могла в море подростков разглядеть невидимого Дилана.

– Ни фига себе. Для парня это весьма мило.

– Согласна, – сказала она. – Кто бы ни была эта девушка, ей очень повезло.

– Похоже, вам известно обо всем, что здесь творится, – осмелела я. – Неужели вы не знаете, с кем он встречается?

– В этой жизни, мисс Гэмбл, нам отведено ограниченное количество вздохов, – пробормотала она. – Вы действительно хотите потратить их на лесть, дабы я поделилась с вами школьной сплетней?

После очередного звонка коридоры вновь начали пустеть. Казалось, детям дается так мало времени на то, чтобы добежать из класса в класс. Чтобы пообщаться друг с другом, передать записки, потолкаться, что-нибудь стащить, стать врагами, обрести друзей, пообниматься. Как они все это успевают? Как я все это успевала?

Миссис Уэбб сверлила меня пристальным взглядом, ожидая, когда я скажу что-нибудь, стоящее ее внимания. Поэтому я решила прибегнуть к другой тактике.

– Так значит, вы заведуете здесь всеми… врачебными делами, правильно? Тем, чем раньше занималась Сильвия? – Она кивнула и отхлебнула чай – я восприняла это как обнадеживающий знак. – А сюда входит уход за беременными девушками?

Она мельком глянула на меня поверх чашки.

– А почему вы спрашиваете? Кто-то ждет ребенка?

Я склонила голову набок.

– Не знаю. Вдруг кто-нибудь ждет?

Внезапно она впилась в меня пронзительным взглядом, и я ощутила, как по моему животу растеклось сильное тепло. Опустила глаза и увидела, что он излучает слабое сияние, как будто кто-то сквозь блузку светит фонариком. Я вскрикнула, когда поняла: я ответила не на тот вопрос, что она задала.

– Нет! Я не про себя! – Я еле сдержалась, чтобы не прикрыть обеими руками живот. Свечение и тепло пропали.

– Я уж вижу, – заметила миссис Уэбб. – Никаких признаков. Хотя вы отнюдь не молодеете. А часики-то тикают, мисс Гэмбл, тик-так.

Пытаясь взять себя в руки, я прочистила горло. Женщина, наблюдая за мной, отхлебнула чай. При этом она явно была довольна собой. Ну, хоть кто-то из нас.

– Я хотела сказать, что, если вдруг забеременеет одна из учениц? Вам бы стало об этом известно?

Она опустила чашку на стол и обхватила ее ладонями. А когда заговорила, голос ее прозвучал чуть с меньшей хрипотой.

– Если они обратятся за помощью ко мне, то да.

Небрежным, как мне казалось, жестом я вынула блокнот. В это мгновение ее взгляд остановился на моих ладонях и не сходил с них все то время, пока я снимала с ручки колпачок.

– Какого рода помощью?

– Любой, – ответила миссис Уэбб. – Но вы, насколько я понимаю, хотите знать, какую помощь могу им предоставить именно я, да?

В памяти всплыл мой разговор с учительницей в третьем классе. «Не знаю, Айви, а ты можешь пойти в туалет?». «Да, мэм, – невозмутимым тоном заявила я, – именно об этом я и спрашиваю».

– Согласно официальной политике, я имею право назначить им пренатальные витамины и отправить к профессиональному акушеру из магического сообщества, – сказала она и сжала губы в тонкую линию. Весь ее вид говорил о том, что она еще не закончила, однако глаза были устремлены на мой блокнот и ручку.

Я отложила ручку, закрыла блокнот.

– А согласно неофициальной политике?

Она, подавшись вперед, склонилась над столом.

– Есть определенные вещи, которые мы не делаем, мисс Гэмбл. Мы не проводим гинекологические осмотры, потому что здесь школа, и мы не станем вынуждать детей раздеваться перед учителями. А вот выдавать медикаменты без рецептов, прописанные лекарства и снадобья, отнесенные Медицинской Ассоциации Магов к уровню ниже 4-Н, нам разрешено. – Она откинулась на спинку стула и откашлялась: в ее голосе вновь пробивались хриплые нотки. Она сделала глоток чая – я заметила, что, сколько бы она ни пила, чашка оставалась полной. – В настоящее время, в соответствии с политикой округа, мы не выдаем лекарства и снадобья, способные оказать негативное воздействие на плод, если нам известно о беременности ученицы. – Она уставилась на меня немигающим взглядом, дабы убедиться, что я ее поняла.

– Но, тем не менее, вы можете это делать, так? – медленно произнесла я. В ответ она только выгнула брови и отпила из кружки. Я, сложив руки на столе, ждала.

– А вы упрямая, – наконец сказала она. Я ничего не ответила. Тогда миссис Уэбб со вздохом зажала чашку ладонями. – Если ученица, гипотетически, обратилась ко мне сразу после случившегося, я могу выдать ей снадобье, которое предотвратит имплантацию плода или спровоцирует начало менструации. В обоих случаях в течение тридцати минут начнется сильное кровотечение, сопровождаемое легкой усталостью. Если ученица, гипотетически, обратилась ко мне не совсем сразу после случившегося – скажем, в течение девяти недель, – я могу дать ей пару снадобий. Первое она выпьет сразу, а второе станет принимать следующие три дня, пока будет продолжаться кровотечение. – Женщина, сохраняя полнейшее спокойствие, заговорила тише, отчего я неосознанно подалась вперед. – Второе снадобье ей придется пить в начале каждого часа, даже ночью. Она должна будет его принимать непрерывно, понимаете? Зато никакой боли, никакого риска заражения, никакой тошноты. Она будет прекрасно себя чувствовать. Хотя я все равно предоставлю девушке целый день отдыха от учебы, на случай сильных эмоциональных переживаний. Но это все гипотетически, – повторила она, неожиданно заговорив в полный голос. – Сама я никогда не давала ученицам подобное снадобье.

– Разумеется, нет, – согласилась я. – В конце концов, вы не всегда выполняли эти обязанности. Они перешли к вам только после смерти Сильвии, я права?

– Пяти месяцев, – уточнила она с темным блеском в глазах, – явно недостаточно для того, чтобы кто-нибудь забеременел.

– Само собой. – Как бы мне ни хотелось в этот момент ей подмигнуть, я не стала этого делать. Она была не из тех женщин, кому следовало подмигивать. – А теперь представим – гипотетически, – что к вам обратилась ученица не на ранней стадии беременности.

В этот миг темный блеск в ее глазах погас, она помотала головой.

– У меня имеется нужная для этого квалификация, но я бы ни за что не стала так рисковать в стенах школы. Здесь необходимо хирургическое вмешательство.

– Правда? – Ее ответ меня поразил. – А разве для этого нет никакого снадобья? Никакой магии?

Женщина постучала костяшками пальцев по столу.

– Девочка моя, я этого не говорила. В следующий раз слушайте внимательнее. – В ее голосе прозвучала резкость. – Я сказала, хирургическое вмешательство. – С этими словами она указательным пальцем ткнула в мое левое плечо – меня охватил страх от внезапно нахлынувшего воспоминания. Парящее перед моим лицом разобранное плечо. Палочка, уничтожающая инфекцию.

Когда до меня дошло сказанное, я сглотнула.

– Так вот как, э-э, как это делается?

Миссис Уэбб кивнула.

– Процедура совершенно безопасна, если выполняется специалистом-медиком в стерильном помещении. Девушке, чтобы операция не оказалась для нее слишком травматичной, дают успокоительное. Мы ее отпускаем, когда его действие заканчивается. Эта процедура по сравнению с ее немагической версией менее инвазивная.

– Неужели? – невольно вырвалось у меня.

– Конечно, – сказала она. – Никакого гинекологического кресла, никакой боли. Все занимает максимум двадцать минут. – Женщина глотнула еще чая и постучала безымянным пальцем по кружке. Над ней заклубилось облачко пара. – Во времена своей практики я проделала сотни таких процедур. Здесь же – ни разу.

Минуту, пока я переваривала услышанное, мы сидели молча. В конце концов миссис Уэбб хмыкнула. Я подняла на нее глаза и увидела, что та нетерпеливо наблюдает за мной.

– Можно вам задать еще один вопрос? – спросила я. Мой дрогнувший голос немного меня расстроил.

– Какой? – На ее лице по-прежнему читалось нетерпение, однако тон смягчился.

– То, что вы проделали с моим плечом, – то, что вы делали женщинам раньше в своей клинике. Можно ли то же самое применить и к другим вещам? – Она молча ждала, когда я перестану ходить вокруг да около и перейду к сути вопроса. – Допустим, к тому, кто болен раком. Вы могли бы вылечить его?

Ее лицо превратилось в неподвижную холодную маску.

– Вы говорили с Табитой, не так ли?

– Что? О чем вы?

– Вам я повторю то же, что сказала и ей: на данном этапе избавиться от рака невозможно. – Ее голос звучал ровно, однако стол сотрясала сдерживаемая, должно быть, всю жизнь сила разочарования из-за ограниченных возможностей лечения. – Теоретически целитель может все, – продолжала она, – но осуществить это на практике нельзя. Разобрать человека на несколько часов, при этом поддерживая в нем жизнь, и отыскать в костях все изъяны. А потом собрать его обратно. – Она скривила губы так, будто собиралась сплюнуть. – Это невозможно. И всегда было так. Мы ничего не могли сделать.

С этими словами миссис Уэбб встала, провела рукой над чашкой; когда я заглянула внутрь, та была пуста, только слабый аромат кардамона все еще висел в воздухе. Затем она развернулась на каблуках и направилась к выходу, захлопнув за собой дверь. Я сидела на стуле и смотрела туда, где всего несколько секунд назад находилась целительница. Вспоминала вчерашний вечер: плачущая у меня на диване Табита говорила, что никак не могла помочь нашей маме. Даже если бы хотела, даже если бы знала как, она все равно не могла избавить ее от мучительной смерти, которую я была вынуждена наблюдать. Я прерывисто вздохнула.

Спустя пару минут я тоже вышла из кабинета, на ходу выполняя дыхательные упражнения. Несколько учеников расхаживали по коридору и, по всей видимости, делали какое-то классное задание: приклеивали друг на друга листы бумаги и щелчком пальцев окрашивали их то в розовый, то в синий цвета. Я узнала среди них Кортни. Она работала в паре с другой девочкой и как раз просила ту наклеить листы на спину ее мешковатой толстовки, испачканной краской. Сама она поочередно меняла им цвет: розовый – синий, розовый – синий, розовый – синий.

Заметив меня, Кортни подняла руку, чтобы помахать мне, и случайно сбила с кофты один листок. Во время падения он сложился в воздухе, спланировал на пол и, отскочив от линолеума, высоко подпрыгнул, прежде чем приземлиться в виде бумажной звезды в нескольких шагах от них. Девочка засмеялась, когда они с напарницей одновременно нагнулись за ним. Подруга бросила ей сложенный лист, и та с легкостью его поймала.

Кортни немного покрутила звезду в руках, а потом посмотрела на меня. Попыталась снова улыбнуться, но от моего взгляда не укрылась мелькнувшая на ее лице боль при виде этой бумажной фигурки. Чтобы не показать виду, она отвернулась, однако я успела разглядеть блеснувшие в ее глазах слезы. После этого она, оставив свою напарницу в коридоре, вернулась в класс.

Перед уходом Кортни отшвырнула звезду, которая, коснувшись пола, вновь раскрылась. Когда упавший на нее свет очертил контуры сгибов на бумаге, я поняла: в тени этих складок кроются ответы на все вопросы.

Глава восемнадцатая

По правде говоря, работа детектива в основном скучная, изнурительная и монотонная. Чаще всего ты оказываешься в нужном месте в ненужное время. Но если подождать несколько часов в этом самом нужном месте, то нужное время наконец наступит. Его только необходимо распознать.

Свое я распознала в тот миг, когда Кортни чуть не расплакалась в коридоре.

Я подождала, пока она скроется в классе, после чего заглянула внутрь. В кабинете оказалось пятнадцать учеников. Все они сидели за партами, заваленными клочками разноцветной бумаги: белой, синей и розовой. Рахул стоял в передней части комнаты, поэтому не видел меня. Воспользовавшись моментом, я с легкой боязнью позволила себе немного понаблюдать за ним. Рассказывая что-то, он много жестикулировал. Я заметила эту особенность еще во время нашего ужина, но перед учениками она проявлялась еще сильнее. Его грубые, мозолистые пальцы двигались с невероятным проворством. Рахул демонстрировал старшеклассникам серию сложных приемов и попутно объяснял принципы, которые позволяют менять способ поглощения света бумагой. Я ни слова не понимала из его речи, зато могла любоваться им хоть весь день.

В скором времени ученики начали перешептываться, пихать друг друга локтями и показывать на меня. Рахул наконец обернулся. На его лице отразилась сложная гамма чувств: смесь выражений «что ты здесь делаешь», «как я рад тебя видеть» и «боже мой, только не перед учениками». В ответ я кивнула ему и улыбнулась – бесстрастно и по-деловому.

– Прошу прощения, что прерываю урок. Но я бы хотела ненадолго забрать одну из ваших учениц, если это возможно. – И показала на Кортни.

В его взгляде читались одновременно облегчение и тревога. Не сводя с меня глаз, он кивком подозвал Кортни. Пока я ждала ее в передней части класса, мою руку охватило нарастающее тепло. На выходе я придержала дверь и, пользуясь случаем, осторожно глянула на свою ладонь: область между линиями любви и жизни покраснела. У меня на глазах эта краснота начала спадать. Прежде чем закрыть дверь, я оглянулась через плечо – Рахул провожал меня легкой нерешительной улыбкой.

Очутившись в коридоре, Кортни скрестила руки на груди и, сильно ссутулившись, зыркнула на меня. Ее щеки были сухими – наверняка только что вытерла их рукавом своей толстовки, – но глаза оставались покрасневшими. На лице – ни следа макияжа – по крайней мере, я ничего не заметила, – скрученные в узел волосы заколоты кистью и карандашом. Она делала все возможное, чтобы выбранная ею роль «художницы» отчетливо и безошибочно угадывалась. Я невольно задалась вопросом, а нравилось ли ей в принципе творчество или же она просто делала вид.

– Привет, Кортни, – попыталась я как-то начать разговор. Ее взгляд забегал по всему коридору.

– Э-э, здравствуйте, – тихо ответила она. Ей не хотелось, чтобы кто-то увидел ее или услышал. Мне тут же вспомнился отрывок из недавно подслушанного разговора: «Если расскажешь кому-нибудь, я скажу всем, что ты лживая шлюха».

Она боялась.

Я вручила ей свою визитку.

– Я знаю, ты не можешь здесь говорить, но нам нужно пообщаться. – Я огляделась по сторонам – пусть видит, что я всегда начеку и соблюдаю осторожность. Пусть думает, что это тайна. А потом решила наступить на хрупкую ветку с целью проверить ее на прочность: – В истинном золоте блеска нет.

Ее затравленный взгляд метнулся к моему лицу.

– Что вы сказали?

Бинго.

– Мне известно про вас с Диланом, – прошептала я. Девушка яростно замотала головой.

– Я не понимаю, о чем вы говорите, – прошипела она в ответ.

Я с заговорщическим видом сморщила нос.

– Да ладно тебе, Кортни. Я нашла тайник с записками.

– Какой тайник? – Она пребывала в искреннем замешательстве, так что я запаниковала, не просчиталась ли, а потом уловила мелькнувший в ее глазах страх. Он должен был избавиться от записок.

– Не будем говорить на эту тему здесь, – сказала я. – Давай встретимся в библиотеке после школы. В секции «Теоретической магии». Я достану пропуск для тебя, там нас никто не увидит. И не услышит. Обещаю. – Я склонила голову, и наши глаза оказались на одном уровне. – Это очень важно, Кортни.

Она невидящим взглядом уставилась на мою визитку. На ее груди расцвели розовые пятна и поползли вверх по шее – она еще не научилась, как моя сестра, магическим образом контролировать этот уродливый румянец. После долгого молчания Кортни развернулась и скрылась в кабинете, зажав в кулаке мою визитку. Когда дверь за ней закрывалась, я успела перехватить взгляд Рахула. В его глазах плескалось сомнение. Я помахала ему рукой, задержав ее на несколько секунд дольше положенного. Уголки его губ изогнулись в крошечной кривой ухмылке.

А после дверь захлопнулась, и я оказалась одна. Мне оставалось только ждать.

Я стояла в дальнем конце секции «Теоретической магии» с двумя выданными Торрес пропусками в руках. Большая часть моего дня пролетела с пугающей скоростью. Я провела еще две бесполезные беседы с учителями, во время которых выслушала кучу невнятного хмыканья и бормотания о небольших разногласиях между Кэпли и учителем экономики по поводу того, стоит ли ученикам давать аспирин. Любой детсадовец сказал бы им, что это даже отдаленно не тянет на мотив, но я все равно позволяла им болтать на протяжении нескольких часов. Очень скоро их слова превратились для меня в белый шум – я делала вид, что слушаю их, а сама наблюдала за облаками через большие библиотечные окна: как они редели, расползались и потом снова сгущались.

При взгляде на секцию «Теоретической магии» у меня до сих пор кружилась голова, и по-прежнему слышался исходящий от книг шепот. Звук этот совершенно не походил на перелистывание страниц, а скорее напоминал комнату, полную людей, которые вдруг поняли: среди них затесалась знаменитость в больших темных очках и шарфе. Как бы я ни пыталась разобрать слова, все они сливались в мерный гул – приглушенный обмен сплетнями.

Больше ни в одной из секций таких разговорчивых книг не было. Я спросила об этом у Торрес, когда получала пропуски.

– Мне кажется, – ответила она, – шепот книг связан с тем, что они увидели нечто ужасное и впечатляющее. Отчасти поэтому я не верю, что с Сильвией произошел «несчастный случай» – чтобы разговорить эти книги, требуется что-то более грандиозное.

– А о чем они говорят? – спросила я в надежде получить простой ответ.

– Понятия не имею, – призналась Торрес. – На протяжении нескольких недель Табита пыталась разобраться и выяснила, что это – новый книжный язык, который мы не в состоянии перевести.

Я разочарованно покачала головой.

– Получается, вы не знаете, чем он вызван и что означает. – Она кивнула. – Выходит, магию нельзя назвать точной наукой, да?

Тут ее глаза округлились, она откинулась на спинку кресла.

– Именно наукой она и является, Айви. Мы строим множество догадок, часть из которых оказывается верна, и всеми силами пытаемся найти объяснение феномену, который, может, никогда не сумеем до конца понять. Так что я бы сказала: это совершенно точно наука.

Я прокручивала в голове этот разговор, пока ждала Кортни, которая могла и не прийти. Возможно, она и не имела отношения ко всей это истории, но была зацепкой, способной сдвинуть расследование с мертвой точки. Если уж быть честной с собой, то я до сих пор не имела понятия, правильно ли веду это дело. Бывало, я зарабатывала себе на жизнь тем, что выслеживала кого-то, кто попал в скверную ситуацию: обычно ими оказывались жалкие, загнанные в угол люди. Так я нашла несколько пропавших человек, в том числе сбежавшего из дома парня, который попал в дурную компанию: в ее рядах он совершал нечто такое, о чем трудно было рассказать его родителям. Но даже те ужасные вещи, что он вытворял, по сравнению с этим делом казались ничем не примечательными. Сейчас мне казалось, будто я с трудом пытаюсь удержать голову над поверхностью морской воды, но с каждой новой волной захлебываюсь все больше.

И все же Кортни пришла – своим появлением она словно бросила мне спасательный круг. Внимательно изучая каждый ряд стеллажей, она прошла мимо. Сначала я решила, что она забыла, где мы договорились встретиться, а потом поняла: она просто проверяет, чтобы нас никто не застукал. Минуя секцию «Теоретической магии», она часто заморгала и потрясла головой, но меня так и не увидела. После того как девушка проверила все остальные секции, она вернулась назад и направилась в мою сторону с вытянутой за своим пропуском рукой. Выйдя из тени, я вложила в ее ладонь полоску бумаги, а потом отсоединила веревку в конце книжных рядов, чтобы мы могли пересечь границу, маскирующую от учеников пятна крови. Стоило нам войти, как шепот книг усилился, будто краснолистные деревья зашелестели на осеннем ветру.

Кортни сбросила сумку на пол, у своих ног, сложила руки на груди и, прищурившись, стала водить взглядом по сторонам, смотря куда угодно, только не на меня. Ее мешковатая толстовка съехала набок и обнажила широкое плечо. Она закусила губу, постучала пальцами по руке – девушке явно было не по себе от страха.

– Привет, Кортн… – начала я, но она тут же перебила меня, будто только ждала повода, точно выстрела стартового пистолета, чтобы завести разговор.

– Вы ничего обо мне не знаете, – злобно прошипела она. – Ничего не знаете ни обо мне, ни о Дилане, но я все равно вам ничего не расскажу, мы не сделали ничего плохого…

Я не стала шептать как она, но голос, тем не менее, понизила:

– Я всего лишь хочу задать тебе пару вопросов. И я не считаю, что вы сделали что-то плохое.

Она пригладила свои каштановые локоны, все еще не глядя на меня.

– Мне плевать, что вы там считаете, – ответила она. Довольно убедительно, вот только меня ей убедить не удалось.

– Кортни, это действительно так. Я считаю, что вы не сделали ничего плохого. Ты поступила так, как должна была поступить.

Ее глаза вспыхнули.

– Это она вам рассказала?

– Что и кто рассказал? – спросила я, но она меня, похоже, не услышала.

– Она говорила, нам нельзя никому рассказывать… но…

В этот миг тонкая струйка понимания скатилась по моему загривку, словно муравей, ползущий в поисках баночки меда. Сознательно пойдя на риск, я высказала догадку:

– О снадобье?

Повисла секунда сомнения. Две секунды. Четыре. А потом:

– Да. О снадобье.

Книги на мгновение замолчали, после чего зашептались громче прежнего. До меня долетали обрывки фраз, но, казалось, я слышала разговор сквозь стену: слова не желали складываться в предложения и передавали лишь общее впечатление злости, грусти и усталости.

– Ты можешь рассказать мне обо всем своими словами? – попросила я. – Как видишь, я ничего не записываю – ни на бумагу, ни на диктофон. – На этот раз я не врала. Еще перед приходом Кортни я протестировала здесь диктофон, однако тот сумел уловить лишь непрерывный шелест книг. – Я просто хочу понимать, что двигаюсь в правильном направлении.

– Я не обязана ничего вам говорить, – снова прошипела она. – Вы даже не коп.

В этот миг что-то в моей груди зашевелилось, а потом успокоилось. С меня хватит.

– Ты права, – сказала я. – Ты абсолютно, охренеть как права. – Когда я выругалась, девочка вздрогнула. Отлично. – Я не коп, не учитель и не твои родители. Я частный детектив, а значит, сама решаю, что говорить людям, а что – нет. Только я решаю, прикрыть ли твою задницу или сдать с потрохами. В данный момент у меня практически ноль подсказок, а ты единственная, кого мне удалось найти и кто имел проблемы с погибшей учительницей. Так что я даю тебе шанс убедить меня, почему не стоит покончить со всем одним махом: сказать официальным властям, что убийца – ты, и свалить из этого балагана. Так что ты выберешь, Кортни?

Она с расширенными от страха глазами закусила губу. Я приперла ее к стенке. У нее больше не осталось вариантов, образ непробиваемой девчонки треснул по швам.

– Ладно, я расскажу вам. – Она бросила на меня взгляд. – Но расскажу только в том случае, если вы отдадите мне все найденные записки.

– Конечно, – без колебаний пообещала я. Стоило бы сказать об имеющихся у меня электронных копиях записок, но это даже не пришло мне в голову. Тогда я была не слишком-то осмотрительна. Мне хотелось поскорее раскрыть убийство.

Какое-то время она хмуро смотрела в пол, после чего пробормотала:

– У меня не было проблем с Кэпли.

– Не было? – немного агрессивно выпалила я.

– Нет, – чуть более уверенно подтвердила она.

– Значит, она просто дала тебе снадобье, ни о чем не спросив?

Кортни закусила ноготь большого пальца, а потом ответила:

– Ну, она задала мне несколько вопросов. О том, как давно у меня были месячные и все в таком духе. Она хотела выяснить, знает ли, э-э, отец ребенка и как он к этому относится. Интересовалась, не угрожает ли мне опасность.

– А Дилан знал?

Она смерила меня взглядом, откровенно демонстрирующим полное презрение к моей непроходимой тупости.

– Конечно знал.

– Он давил на тебя? Убеждал избавиться от ребенка?

Ее взгляд со стеллажей переместился к ковру, затем – к моим коленям, словно она никак не могла решить, куда ей смотреть.

– Не совсем.

– Что это значит?

– Он сказал, что будет поддерживать меня, несмотря ни на что, и это только мое решение. Он действительно так считал, понимаете? Если бы я сказала, что хочу оставить ребенка и выйти замуж, он бы пошел на это. Но… я не могла так с ним поступить. На нем лежала огромная ответственность из-за Пророчества и всего остального. Вы знали, что он Избранный? А Избранным невозможно быть, если у тебя появляется ребенок, когда ты даже не окончил школу.

Я покачала головой.

– Разумеется, можно.

Она только закатила глаза в ответ: ну, как скажете, очень воодушевляюще.

– Я не собиралась оставлять ребенка, даже если бы он попросил. Мои родители… – Кортни замолчала, сверля взглядом кровавое пятно на ковре. Потом глубоко вздохнула и нехотя посмотрела на меня. – И я не могла обратиться в клинику. Не могла себе этого позволить, даже если бы мой отец и не знал каждого врача в штате. Поэтому пошла к мисс Кэпли. Обычно у нее есть – то есть было – все необходимое для контроля рождаемости. Мы решили, что она сможет нам с этим помочь. Дилан хотел пойти за таблетками вместе со мной, но мисс Кэпли не разрешила мне никого приводить.

– За таблетками?

Девушка заморгала.

– Что?

– Ты сказала, что вы пошли к мисс Кэпли за таблетками. Я думала, это снадобье.

– Я не говорила про таблетки, – возразила она. – Я сказала, снадобье. Дилан хотел пойти со мной за снадобьем.

Я мысленно зафиксировала в памяти эту оговорку. После чего прислонилась к стеллажу, ощутив рукавом шелест книг.

– Ну ладно. Значит, ты взяла у Кэпли снадобье. Что потом?

– Я приняла одно, как она и велела, а потом второе, после этого у меня началось… то самое. Кровотечение. Несколько дней я оставалась дома. Сначала это было похоже на очень сильные месячные, а потом у меня стала кружиться голова, начались болезненные спазмы и тошнота.

Я выгнула бровь.

– Болезненные спазмы?

Кортни кивнула.

– Но мне помог тайленол. Когда все прошло, я вернулась в школу, а на следующий день мисс Кэпли была уже, э-э… – Ее взгляд упал на перекрывавшее проход красное пятно. – На следующий день она умерла, – прошептала девочка.

– Получается, она дала тебе снадобье в первый день учебы, затем ты пропустила несколько дней, вернулась к праздничному ужину, а потом она умерла?

– Да. – Она по-прежнему не сводила глаз с пятна.

– И она дала тебе его без всяких возражений? Просто протянула?

– Ну, она не была особо этому рада, но и не считала чем-то особенным, – пояснила Кортни. – Наверное, проделывала подобное постоянно.

– Понятно, – сказала я. – Тогда последний вопрос. – Она шумно вздохнула и переступила с ноги на ногу, выпятив бедро. – Твои друзья знают об этом?

Ее лицо застыло.

– Только Александрия, – пробормотала Кортни. – Ей стало известно, что я была… что я была беременна. Но то, что ребенок Дилана, нет. Она не знает. – Девушка не стала умолять меня: «Только не говорите ей, пожалуйста, не говорите, боже мой, что угодно, только не это». Хотя, с другой стороны, ей это и не требовалось.

– Хорошо, – проговорила я. – Буду об этом помнить, если мне придется что-то еще у нее спросить.

Мы с Кортни долго смотрели друг на друга, пока она пыталась понять: угрожаю я ей или просто успокаиваю. Она была похожа на загнанную в угол кошку, которая не может решить, нырнуть ли ей между твоих ног или броситься тебе в лицо. Тут прозвенел звонок: из-за шепота книг он был едва различим, но мы услышали его обе. Она подняла с пола сумку, перекинула ее через плечо и одарила меня жестким взглядом.

– Мне нужно на урок. Я и так из-за вас алгебру пропустила.

– Кортни, подожди. Еще кое-что. – Она остановилась и, уперев руку в бок, выжидающе уставилась на меня. – Ты когда-нибудь боялась Дилана?

Обдумывая ответ, она хлопала глазами. Интересно, может ли где-нибудь во вселенной быть такое, что, когда кто-то задумчиво замирает, услышав подобный вопрос, далее следует хороший ответ?

– Он станет самым могущественным магом в мире, – наконец произнесла она. – Естественно, временами я его боюсь. Но он никогда не причинит мне вреда. По крайней мере, нарочно.

Она поправила сумку на плече и, больше не говоря ни слова, ушла. Я смотрела туда, где только что стояла Кортни – в шести дюймах от края темно-коричневого пятна, которое отмечало место смерти Сильвии Кэпли.

– Черт, – выругалась я, доставая телефон. Как же мне хотелось, чтобы я ошибалась. Это было худшее подозрение – показалось, будто живот скрутило из-за чувства страха. Быстрый поиск в сети немного ослабил это ощущение, и я на миг закрыла глаза – в надежде открыть их и увидеть на экране другой текст.

Но он, конечно же, не был другим. На сайте о планировании семьи перечислялись последствия медикаментозного аборта. Текст статьи слово в слово повторял все то, что говорила мне Кортни, вплоть до ее оговорки насчет «таблеток» вместо «снадобья».

Она врала. И врала не только сейчас: у нее было заготовлено объяснение. Она заранее отыскала всю информацию – если не для меня, то для кого-то другого. Состряпала правдоподобную историю, запомнила подходящие симптомы и попыталась скормить мне.

– Что ты скрываешь, Кортни? – прошептала я сама себе. Книги будто бы стремились отозваться на мой вопрос, но в ответ звучало что-то нечленораздельное. Я прикусила щеку изнутри и провела пальцем по корешку: «О чем известно растениям: Теория садоводческой алхимии». Кожа на мое прикосновение откликнулась гулом. – Что ты натворила?

Глава девятнадцатая

После ухода Кортни я еще долго была в библиотеке. Сидела в тени стеллажей и пялилась на ковер, пока произошедшее усваивалось у меня в голове. Поскольку я замолчала, книги тоже успокоились, изредка перешептываясь, – словно спящие птицы тихонько шелестели крыльями. Можно было сказать, что здесь царил покой, если бы мой взгляд не блуждал рядом с огромным темным пятном на полу. Я проводила пальцами по книжным корешкам, ощущая ответную дрожь, когда они общались между собой неразборчивыми шумами.

– Что вы видели? – прошептала я. – Что с вами случилось?

Внезапно книги на несколько секунд притихли. Я затаила дыхание. Может быть, они все-таки мне ответят? Может быть, они знали обо мне нечто такое, что заставит их поделиться со мной своими тайнами? Неужели все так просто?

А после они разразились настолько оглушительным гомоном, что я отпрянула от полки, к которой неосознанно приникла ухом. Я бросилась прочь, лавируя между рядами стеллажей так быстро, насколько это было возможно, не переходя на бег, а шепот книг у меня за спиной становился все громче и громче.

ГэмблГэмблГэмблМыЗнаемТебяГэмблЭтоТыГэмблТы

Я остановилась в конце книжных рядов и прислушалась к взволнованным звукам своего имени. Прижала руку к животу и заставила себя медленно и глубоко дышать, чувствуя каждый вдох ладонью. Борясь с подступающей паникой, я втягивала воздух, пока шепот из секции «Теоретической магии» то усиливался, то стихал. К этому приему я не прибегала уже много лет – ему меня научила школьный психолог, когда я рассказала ей, что порой испытываю безудержную, прямо до тошноты, ярость. Она подсказала мне, как справиться с тем, что я считала тогда гневом. И только спустя годы я осознала: на самом деле она учила меня бороться со страхом.

Как только мне удалось восстановить дыхание, я направилась к выходу в коридор. Ненавижу этот страх. Я не испытывала его уже много лет. Даже когда покинула родительский дом, чтобы начать самостоятельную жизнь – без работы и диплома. Даже когда мой первый клиент направил на меня пистолет. Даже когда несколько дней назад тот грабитель приставил к моему горлу нож. Но здесь же, в присутствии магии…

Мне будто снова было семнадцать лет: дыхание учащалось, потому что разом наваливалось слишком многое.

Я уже держалась за ручку двери, пытаясь понять, как мне выбраться отсюда и при этом ни с кем не столкнуться, когда услышала у себя за спиной шаги. Резко обернулась, сердце гулко забилось в груди.

– Подожди! – Из-за стойки регистрации появился Рахул, его голова маячила поверх высокой стопки высохших журналов. – Можешь придержать дверь?

Я подперла дверь ногой, а все, что произошло за день, сунула в свой кирпичный чулан, куда закидывала остальные чувства, связанные с этим делом. Чтобы все как следует утрамбовать, пришлось приложить немало усилий, но я справилась. Благодаря этому мне удалось удержаться от вопроса, как долго он тут находится и видел ли мой приступ паники. Я взяла себя в руки, натянула маску выдуманной Айви, которую уже надевала для него.

И, став ею, расплылась в улыбке.

– Набрал легкого чтения? – поинтересовалась я, избавив его от половины стопки.

– О, спасибо за помощь, – выдохнул Рахул. Я захлопнула дверь ногой и зашагала рядом к его кабинету. – Только легкой эту стопку не назовешь. Хотя техническая документация другой и не бывает. «Легкое чтение», ничего не скажешь. Просто мои старшеклассники изучают теорию цвета.

Я сморщила нос. Даже не помню, когда еще в жизни я морщила нос, чтобы показать свое смятение, и тем не менее сейчас строила Рахулу милую рожицу.

– Теория цвета? А разве это не основы?

Он покосился на меня.

– Э-э, нет. Напротив, это продвинутый уровень. Здесь уже приходится менять особенности взаимодействия света с молекулами на… – В этом месте я закатила глаза, и он рассмеялся. – Ладно, ты права. Тебе ни к чему целая лекция. Вообще эта тема обычно не рассматривается на вводных курсах. Ты когда-нибудь изучала в школе предметы по углубленной программе?

– Постой, а как все эти журналы связаны с особенностями света? – Попытка уйти от ответа получилась довольно неуклюжей, зато сработала прекрасно.

– Речь идет об особенностях взаимодействия света, особенности же самого света поменять нельзя. Или, по крайней мере, мне так кажется. Табита, возможно, озвучит тебе другое мнение. – Он пожал одним плечом, пока локтем другой руки надавливал на ручку двери в свой кабинет. Затем, придерживая дверь открытой, встал на пороге, чтобы я могла пройти. Протискиваясь мимо него, я замерла и на целых два удара сердца позабыла о всех тайнах, что узнала в библиотеке, и об ужасе шепчущих мое имя книг. Мы были с Рахулом настолько близки, что я видела пробивающуюся к концу дня щетину на его подбородке. Я невольно задумалась, какова она на ощупь при соприкосновении с нежной кожей моего запястья. А после – при соприкосновении с нежной кожей внутренней стороны моего бедра.

Третий удар сердца – и я вошла в кабинет. Плюхнула на стол стопку журналов и встряхнула руки.

– Значит, особенности взаимодействия со светом, – проговорила я, открывая старый потрепанный выпуск журнала для автолюбителей, только бы не встречаться с ним взглядами.

Рахул водрузил свою пачку журналов рядом с моей и принялся раскладывать их по стопкам.

– Задача состоит в том, чтобы выбрать в журнале какую-нибудь рекламу или фотографию и перевести изображение на ней в цветной негатив. – Я отметила то, по какому принципу он сортирует журналы – по преобладающим цветам на обложке, – и начала делать то же самое со своей стопкой. Он остановился, наблюдая за мной, а потом кивнул. Он не стал ничего говорить, как-то подтверждать, что я делаю все правильно, а просто принял, что мы действуем с ним сообща.

– Что ты подразумеваешь под «цветным негативом»? – удивилась я. – Разве негатив не должен быть черно-белым?

– А вот это самое интересное, – сказал он. – Детям необходимо самим определить противоположные цвета для изображения, а после преобразовать его в них. А для этого им нужно разбираться в теории цвета, физике света, абстрактной пигментации и уметь целенаправленно применять все эти знания. Это целый проект. Он займет у них почти месяц – мы закончим прямо перед началом весенних каникул, так что им даже некогда будет переживать. – Рахул открыл какой-то журнал о природе на большой фотографии с совой. Птица была совершенно типичная: огромные круглые глаза и два похожих на рожки хохолка. На снимке она летела, сжимая в когтях несчастного грызуна.

Рахул бросил на меня быстрый взгляд, который я по идее не должна была заметить. Потом приложил палец к центру лба совы. Цвета на странице начали постепенно меняться, словно чернила утекали в воду. Спустя тридцать секунд изображение полностью стало другим: коричневые цвета превратились в голубые, желтые – в фиолетовые. От представшей картины мои глаза должны были повылезать из орбит, но нет – мне даже понравился получившийся результат. Приблизившись к снимку, я разглядела, что каждое перышко приобрело немного другой оттенок; Рахул не забыл и про маленькую капельку крови, вытекавшую из-под совиных когтей.

– Цветной негатив, – пробормотала я и провела подушечкой пальца по крылу совы. – Понятно. Круто.

– Ага, – отозвался Рахул. Я подняла глаза и обнаружила, что склонилась к нему настолько близко, что мы едва соприкасались щеками. Когда он улыбнулся мне, я покраснела, и его взгляд заскользил по моему лицу. От него не укрылось, что я закусила губу. – Очень круто.

Я уже открыла рот, чтобы сказать что-то умное и очаровательное, а не как попугай в очередной раз повторить «круто». Но не успела произнести и слова, как дверь в класс резко открылась. Мы отпрыгнули друг от друга, как будто занимались тем, о чем оба, могу с уверенностью сказать, думали – как будто на его огромном столе не были разбросаны всего лишь журналы.

На пороге застыла Александрия Декамбре, державшая одной рукой дверь. Ни в класс, ни в коридор не проникали солнечные лучи, однако ее светло-желтые волосы все равно сияли. Она обвела глазами кабинет, едва удостоив нас взглядом.

– Я могу тебе чем-то помочь, Алекс? – спросил Рахул.

– Меня зовут Александрия, – огрызнулась она. Я вздрогнула, когда меня накрыло волной стыда и страха. – И нет, я просто ищу Дилана. Никто из вас его не видел?

– М-м-м-м-м, нет, – ответил Рахул. – Но если я увижу, то передам ему, что ты его искала.

– Не стоит, – отрезала Александрия, все черты ее лица выражали раздражение. – Я сама его найду. – Наконец она посмотрела на Рахула, а по пути зацепилась взглядом за меня.

– А кого еще ты ищешь? – поинтересовалась я. Девушка наградила меня натянутой улыбкой в духе «отвали» и ушла, ничего не сказав.

– Господи, – пробормотала я. – Что это было?

– Да уж, она та еще штучка. Ты даже не представляешь, – произнес Рахул. – Они оба.

– А что с ней? – выгнув брови, спросила я, но он лишь покачал головой.

– Да ничего. С ней никогда ничего не случается. Все время кажется, будто должно что-то произойти, но ей удается минимизировать ущерб лучше, чем кому-либо. Любой ураган просто проносится мимо нее. – Он нахмурил лоб. – Или точнее будет сказать, она сама всегда оказывается в эпицентре урагана. А самим ураганом является Дилан.

– Правда? – Я вернулась к раскладыванию журналов, втайне надеясь, что наши руки снова соприкоснутся. Так оно и получилось несколько раз – достаточно, чтобы я задумалась, а не пытался ли он специально взять те журналы, что были ближе ко мне.

– Ты же слышала историю с граффити?

– Да, бедная Саманта, – откликнулась я.

– Ага, бедная, но меня поразило вовсе не это. – Он снова покачал головой. – Ко мне обратились с просьбой привести шкафчики в порядок, поэтому у меня была возможность внимательно изучить примененную к ним магию. Такого изощренного заклинания я не видел уже давно. Способа доказать, что его сотворила Александрия, у нас нет, но все уверены, что это сделала она. Между ними произошла ссора. Повлекшая за собой тяжелые последствия.

– Значит, вот как ей это удается? – Я обнаружила, что до сих пор не знаю, как описать бурю эмоций, поднимавшуюся во мне рядом с ней – когда мне хочется просто… подчиняться любому ее приказу. А если я не подчинюсь, то сломаюсь.

Я установила правило никогда не приписывать девочкам-подросткам способности манипулировать и управлять сознанием – подобное мышление было в духе Гумберта Гумберта[7]. Поэтому не стала рассказывать о приступах страха, стыда и сожаления, которые испытывала всякий раз, когда злила Александрию Декамбре. Не стала делиться тем отрывком разговора, что сумела подслушать. Я просто оставила это в тайне. Рахул пожал плечами, листая журнал про охотничьих собак. Он проводил пальцем в каждом месте, где упоминалось слово «сука», и слова под его прикосновением исчезали. Он видел, что я наблюдаю за ним.

– Это чтобы ученики не смогли вырезать это слово, а потом налепить друг на друга. С самого начала своей работы здесь я каждый год занимаюсь этим проектом – о таких вещах ты учишься думать заранее. – Он открыл журнал на развороте с бладхаундами, бегущими по полю где-то в Британии. – А так да. Александрия… Я не знаю, сделала ли она граффити сама или ей помогли. Но даю гарантию, что это была ее идея.

Я отправила экземпляр журнала о бейсболе в синюю стопку.

– С чего ты это взял?

– Ну, как я уже говорил, произошла очень крупная ссора. Других девочек из ее компании нельзя назвать злопамятными. А вот Александрию, она, э-э. Она из тех, кто не станет церемониться. – Внезапно его сильно заинтересовала статья про шелковистость шерсти афганских борзых.

– А что у нее за проблемы с именем Алекс? – спросила я и тем самым спасла его от неловкости, которую он безуспешно пытался скрыть.

– М-м? – Рахул оторвался от журнала, но его взгляд по-прежнему был отстраненным. Между бровями пролегла хмурая складка. Я подавила желание разгладить ее пальцем.

– Алекс, – повторила я. – Она ужасно злится, когда ее так называют.

– А, это, – произнес он. – В общем, она пришла в эту школу под именем Алекс. Тогда она проходила у меня вводный курс физической магии. В то время она была совсем другой. – Он открыл журнал о подростковой моде на фотографии девочки. Своей улыбкой та походила на звезду Диснея. Рахул провел пальцами по странице, и черты лица юной актрисы преобразились – теперь она напоминала Александрию. – Когда она попала сюда, то выглядела вот так.

Тут я осознала, что смотрю на его точное воспоминание об Александрии четырехлетней давности. У нее были каштановые волосы с неровной челкой и кривые зубы. На лице светилась широкая, радостная улыбка – с такой обычно интересуются, можно ли сесть с тобой рядом. Форменная рубашка перекосилась. Лицо выглядело моложе: такое выражение бывает у девочек на пороге новой жизни, когда всего одно лето отделяет их от преображения в юную девушку. Она казалась очень милой. Ее взгляд еще не был ничем затуманен.

– Понятно, – проговорила я. – Значит, она выглядела вот так и откликалась на имя Алекс. А что случилось потом?

– А потом что-то изменилось. Буквально за ночь она вдруг стала практически другим человеком. – Он говорил об этом с недоумением, хотя я прекрасно понимала, о чем идет речь. Каждая известная мне девушка проходила через этап кардинальных изменений. Переставить мебель в спальне, перекрасить волосы в домашних условиях, может быть, сделать стрижку. Научиться делать макияж, начать носить серьги-кольца. И в этот период в душе всегда горела надежда – «пожалуйста, Господи, пусть все получится», – что будет именно так, как показывают в фильмах: вот девушке выщипывают брови, а вот она уже выходит из примерочной в разных нарядах, пока ее близкая подруга одобрительно кивает или хмурится. Надежда, что удастся все исправить, что все будет легко и по-новому. А если починить не выйдет, то хотя бы части соберутся воедино и обретут смысл.

Я сама через все это прошла – после смерти мамы. Обрести смысл у меня не получилось, зато этот опыт помог мне в другом. Я поняла: нет ничего страшного, если я не пойду в колледж, если не поступлю в ФБР, как планировала. Если никогда не стану той, кем хотела видеть меня мама. Она даже не узнает.

– В тот год Алекс Декамбре вернулась с весенних каникул блондинкой, челка внезапно отросла, а весь ее вид излучал… Я даже не знаю. Харизму, что ли. Она хотела, чтобы отныне ее называли Александрией, – продолжал Рахул. – Мы все пытались запомнить, что ее не следует звать Алекс, но это сокращение, если честно, настолько привычное и естественное, что время от времени само слетает с языка.

– Я ее понимаю, – призналась я. – Когда-то я тоже хотела стать новым человеком.

– Правда? Хочешь сказать, раньше ты была не Айви? – спросил он с шутливыми нотками в голосе.

– Да. – Я пыталась говорить легко и несерьезно, но мне это давалось тяжело. Груз воспоминаний утягивал наш разговор на дно. – Я долгое время была не-Айви.

Я затаила дыхание, пока тишина густой карамелью заполняла пространство между нами. Наконец Рахул, закусив губу, закрыл журнал. Он не смотрел на меня.

– В прошлом году я собирался поставить ей «B-» за этот проект. Она плохо с ним справилась. – Он выровнял стопки журналов. – Обычно по своей простоте душевной я оцениваю не только выполнение задания, но и приложенные усилия. А я знаю, что она способна работать с цветом, даже не задумываясь. Понимаешь… Ты же видела ее волосы, да? – Я кивнула. – Александрия поддерживает их цвет на протяжении всего дня, каждый день, даже во время контрольных. Поэтому она без труда справилась бы с задачей. Я понимал: ее плохая работа над проектом связана с тем, что она просто не хотела прикладывать усилия – я так ей об этом и сказал. За усилия я поставлю ей «D+». А поскольку сам проект довольно большой, то «D+» снизит ее общую успеваемость с «A-» до «B-». Обычно я не использую систему распределения оценок, поэтому…

– Э-э, Рахул…

– Да, я знаю, эта часть истории не так важна. Просто. – Он прикрыл глаза. – Просто мне не хочется говорить о том, что было дальше.

Я взяла его за руку и легонько сжала ее.

Впрочем, этот рассказ не о моих заслугах, к тому же я обещала говорить правду. Так что я взяла его за руку не для того, чтобы утешить. А потому, что видела: он вот-вот выдаст мне необходимое. Мне нужны были сведения об Александрии и ее поступке. Мне хотелось заполучить сенсационные факты, хотелось чувствовать, что я выполняю настоящую детективную работу. Поэтому я сжала его большую мозолистую ладонь и перехватила взгляд. Я старалась казаться доброй, терпимой и отзывчивой.

И это сработало.

Рахул шумно вздохнул. Посмотрел на меня. Когда наши глаза встретились, мои щеки запылали, и я мгновенно погасила в глубине себя первые зачатки вины. Я хотела верить, что это ни в коем случае не манипуляция. Я всего лишь слушаю. Я хорошо умею это делать.

– Ладно, – произнес он, обращаясь скорее к себе, чем ко мне. – В общем, в конце того дня она пришла в мой кабинет. Я думал, она действительно ждет, пока все уйдут. Сказала, якобы кое-что забыла и ей нужно проверить. Как только класс опустел, она подошла ко мне и заявила: если я не поставлю ей более высокую оценку, она пойдет к Торрес. Скажет ей, что я пишу эссе по теоретической магии и продаю ученикам.

Он выглядел сильно взволнованным. Я вновь сжала его руку – на этот раз искренне.

– И что ты сделал? – прошептала я.

Он погладил большим пальцем мою ладонь.

– Сразу же доложил. Пошел к Торрес и все ей рассказал. К счастью, она мне поверила. Александрию вызвали в кабинет – разумеется, она все отрицала, но этого случая ей хватило. Больше она не пыталась меня шантажировать. И получила «D+». Понимаешь, я думал, все закончилось. Думал, мы во всем разобрались. Прошло несколько месяцев; как-то после работы я вышел на улицу и обнаружил свою машину… разбитой.

– Выбили окна?

Рахул прочистил горло.

– Вся машина. Сначала ее превратили в стекло, а потом разбили. Скорее всего, заклинанием тональной вибрации.

– Твою ж мать, – выдохнула я. – Она так умеет?

Он пожал плечами.

– Кто-то точно умеет. И все это не похоже на совпадение, понимаешь? Заклинание тоновой вибрации, оно… ты и сама знаешь, насколько оно редкое. Кто бы ни сотворил это с моей машиной, он хотел покрасоваться, на мой взгляд. Показать, на что он способен. А самое ужасное, что она специально выждала несколько месяцев, чтобы руководство школы не могло связать ее с этим инцидентом.

Я не знала, что сказать, поэтому в очередной раз сжала его руку. Он вздохнул и посмотрел на меня – у него был взгляд человека, желавшего покончить со всеми обидами.

– Как бы там ни было, это произошло в конце прошлого учебного года, а в этом году у нее уже другой учитель по углубленной физической магии. Она даже глазом не моргнула, когда спросила у меня, хорошо ли я провел лето.

– Черт, – выругалась я.

– Да, – ответил он. Несколько минут мы молчали, потому что наши «черт» и «да» выразили всю глубину того, что мы могли сказать по этому поводу. Тишину нарушал только шелест страниц, пока мы раскладывали журналы. Как только все стопки были рассортированы, Рахул щелкнул пальцами – кучки цветного глянца сложились в ровные, аккуратные прямоугольники.

Он откашлялся и взглянул на меня.

– Чтобы ты знала, – произнес он, – я не продавал ученикам работы по теоретической магии.

– Я так и думала.

– Это… это чистая правда. Табита с помощью заклинаний сразу же распознает обман. Да и я бы никогда не стал таким заниматься.

Я рассмеялась:

– Знаю, дурачок.

С его губ сорвался смех облегчения, в уголках глаз притаились морщинки.

Он выпустил мою ладонь и нервно провел пальцами по краям зеленой стопки.

– Я вот что подумал. Если ты сегодня вечером не занята, может быть, снова поужинаем? Вместе? – Вдоль линии роста волос Рахула выступила краснота, однако он смело продолжал: – Мне тут привезли огромную партию свежих гребешков. Должно быть… должно быть, я случайно заказал в два раза больше, чем нужно. А их необходимо съесть за следующие несколько дней. Так что я мог бы приготовить их для нас двоих. Если хочешь.

Меня мгновенно подхватили крутые эмоциональные горки, когда я представила ужин у него дома, а потом – завтрак у него дома, а потом – то, что между ними… а потом я вспомнила, что уже договорилась с Табитой пойти выпить. Я мысленно пнула себя за то, что согласилась.

– Черт, – вздохнула я. – Я бы с радостью, но на сегодня у меня уже есть планы.

– Тогда, может, завтра?

Я помедлила. Второе свидание переведет наше общение в нечто большее, чем забавный легкий флирт. Мне стоило поколебаться дольше, но я не смогла. Оно было так близко – второе свидание с человеком, которому я нравилась.

– Да. Давай завтра.

– Отлично, договорились! – Он так усиленно пытался скрыть облегчение, что я фыркнула от смеха. – Я, в общем. Наверное, я должен сказать, что пришлю тебе свой адрес, но он вряд ли тебе пригодится, раз уж мы с тобой соседи.

Я улыбнулась.

– С меня бутылка вина. Буду с нетерпением ждать встречи.

Мы не знали, что еще сказать, поэтому просто пялились друг на друга: итак, мы это сделаем. А минуту спустя оба решили прервать возникшее напряжение.

Я – смехом той другой Айви: звонким, искристым и необычным.

Он – поцелуем, перегнувшись через стол.

Когда Рахул уперся в столешницу, его аккуратно сложенные стопки журналов покосились и, соскользнув со стола, полетели на пол. Одна из них, самая большая, упала мне на ноги, ударив по голеням. Он положил руку мне на талию и потянул к себе через стол – уголок журнала болезненно впился в бедро. Мы стукнулись зубами.

Это было прекрасно. На мгновение – всего одно, но такое долгое мгновение, когда мои зубы успели сомкнуться на его нижней губе, – я позабыла обо всем: о шепоте из библиотеки; о выдуманной Айви Гэмбл; о кровавом пятне на ковре; об учениках, которые могли совершить убийство. В это мгновение единственное, что заставляло мое сердце гулко стучать, – это дыхание Рахула, щекочущее кончик моего языка.

На одно это мгновение все стало хорошо.

Глава двадцатая

Табита ковырялась в практически пустом ведерке с попкорном, стоявшем на столе, и отделяла раскрывшиеся зернышки от целых. Сегодня в баре по сравнению с прошлой пятницей было более людно, поэтому она соорудила вокруг нас кокон тишины – невидимый пузырь спокойствия, благодаря которому мы могли слушать неловкое молчание, временами появляющееся между нами. К нам подошел официант – громадный светловолосый парень, выглядевший так, будто он ездит на работу из своего дома в Валгалле[8]. Своими излишне рельефными ручищами он забрал наши пустые стаканы и заменил их на полные. Табита с сомнением уставилась на свой новый бокал.

– Мы разве их заказывали?

– Не думаю, – проговорила я, – но все может быть. – К этому времени мы обе уже были порядочно пьяны, так что вполне могли заказать напитки и забыть, пока официант их не принес. Табита сунула палец в свой коктейль – напиток приобрел насыщенный розовый оттенок.

– Что ты сейчас сделала? – поинтересовалась я с набитым попкорном ртом.

– Перекрасила его в розовый, – ответила она.

– Зачем?

Сестра пожала плечами.

– Чтобы он был розовым.

Я сделала глоток своего не розового напитка и обнаружила, что больше не чувствую в нем вкус алкоголя. Тогда я мысленно попыталась оценить степень своего опьянения и сравнила ее с тем, сколько еще мне нужно выпить, чтобы за весь оставшийся вечер не расплакаться или же не разразиться неприличным смехом, а, может, и то и другое. Подсчитав, выяснила: очень много.

– Слушай, а у тебя есть какое-нибудь средство от похмелья? – спросила я.

– Да, большой сочный чизбургер и… литр красного «Гаторейда», – пробубнила Табита и, лизнув кончик пальца, принялась собирать им крошки от попкорна. Я закатила глаза.

– Да нет же, ты знаешь, о чем я. Магическое средство.

Она лизнула палец, облепленный крошками от попкорна, и покачала головой.

– Для каждого типа оно – свое, – пояснила она. – О каком похмелье идет речь: после виски или текилы? У тебя болит голова, тошнит или… – Она захихикала в совершенно нетипичной для себя манере, а потом устрашающим голосом протянула: – Или поно-о-ос?

– О боже! – воскликнула я. – У меня нет желания отвечать на этот вопрос.

– Тогда я ничем не могу тебе помочь, – ответила она, давясь от смеха в кулак с попкорном.

Вот так прошли наши последние два часа: мы медленно, но верно напивались, параллельно обсуждая все то, о чем столько времени не говорили. Пока что мы успели охватить политику (тут наши мнения совпадали), религию (в этом вопросе они сильно расходились) и спорт (ни одна из нас им не интересовалась). Мне упорно хотелось среди этих знаний отыскать нечто такое, что вновь сделает нас сестрами, станет доказательством того, что все улажено. Хотелось последние годы нашей жизни упаковать в милый аккуратный сверток и сложить его в корзину. Но ничего не получалось: наша беседа так и оставалась на уровне пустой болтовни.

– Нет, я не понимаю, – проворчала я. – Вы способны придавать облакам форму членов, становиться невидимыми, распознавать в эссе плагиат и, и… и, возможно, лечить обычную простуду, но не можете снять похмелье?

Табита снова пожала плечами, а потом нахмурила брови.

– Постой, откуда тебе известно про выявление обмана? – Она взглянула на меня и разразилась таким громким смехом, что наш Тор покосился на нас из-за барной стойки. – Айви, да ты вся малиновая.

– Вот и нет! – На самом деле, да.

Табита опустила пальцы в стакан с водой и брызнула в мою сторону.

– Как ты узнала про плагиат? Признавайся или я окачу тебя водой. – Ее пальцы угрожающе зависли над стаканом.

– Ладно! – сдалась я. Она дразнила меня. – Мне рассказал Рахул.

– Что? Я не слышу, когда ты закрываешь руками лицо.

Я надолго припала к своему стакану: сделала большой глоток, отчего подавилась и закашлялась. Потом отпила еще немного.

– Мне рассказал Рахул, – повторила я и, чтобы не заулыбаться, прикусила губу. На этот раз улыбка была настоящей – не той, какой улыбается выдуманная Айви. Она принадлежала Айви, чьей сестре было не все равно и хотелось узнать больше.

– О, да неужели? – ухмыльнулась Табита. Я втянула губы, и ее улыбка сделалась шире. – И когда же Рахул тебе об этом сказал?

Я продолжала улыбаться, позволяла себе погружаться в это состояние – достаточно глубоко, чтобы наслаждаться происходившим. Но не настолько, чтобы рассказать ей про Рахула. Не настолько, чтобы она узнала: ему нравится несуществующая личность.

– Ну уж нет, я ответила на твой вопрос – теперь твой черед отвечать. Как тебе удается распознавать обман?

Несмотря на то, что Табита закатила глаза, моя уловка все же сработала. Достаточно было небольшого толчка, чтобы разговор от пустой болтовни перешел к рассказу о ее работе. Ее жизни. О том, кто она есть.

Меня бы непременно очаровали ее объяснения, если бы я хоть немного их понимала: она очень часто употребляла слово «переплетение». Поэтому я, пользуясь случаем, принялась разглядывать ее. Я никогда раньше не видела, как она рассказывает про магию – по крайней мере, с таким пылом. Я всегда вылетала из комнаты или просто уходила в себя, стоило ей завести разговор на эту тему. Всем своим видом отчетливо показывала: я ничего не хочу об этом знать.

А теперь обнаружила: когда она говорила про магию, ее лицо сияло. Она оживала. Сестра стащила с соседних столиков солонки, чтобы продемонстрировать мне, как разные части заклинания взаимодействуют между собой. Она немного затронула теоремы и сферы их применения, а после вернулась к тому, что изначально хотела рассказать.

– Видишь ли, Брессом предположил, будто бумага обладает памятью, тогда Девитт решил провести небольшой эксперимент с памятью дерева… – Далее последовал рассказ о деревьях, о том, как кора запоминает любое прикосновение к ней.

– Думаешь, это как-то связано с книгами из библиотеки? – перебила я.

Она наградила меня пронзительным взглядом, который невозможно было разгадать. Затем встряхнула головой.

– Нет. – И продолжила говорить о Брессоме и Девитте, об их длящейся всю жизнь вражде и о публикации их полемики.

– Ну все! – сказала я, хлопнув ладонью по столу. – Я сдаюсь. А теперь можно объяснить проще? Версию для дошкольников?

Она пожевала соломинку – помню, в детстве от этой привычки у меня сводило зубы.

– М-м, конечно. Значит так, э-э, в ходе проверки рассматриваются контрлиминальные характеристики эссе, которые сравниваются с интегральным свойством основного содержания, а потом…

Теперь уже я сунула пальцы в стакан и брызнула в нее водой.

– Знаешь что? Забудь об этом.

Капельки воды улетучились с ее кожи маленькими облачками пара, и она обнажила зубы в холодной улыбке.

– Как там продвигается дело?

– Думаю, хорошо, – ответила я, пожав плечами. – Я ведь работаю над ним только неделю, а уже обнаружила, как мне кажется, неплохие зацепки.

Табита удивленно выгнула брови.

– Неужели прошла всего неделя?

– Да, и не говори.

– Значит, дела идут хорошо.

Я снова дернула плечами.

– Не знаю, Таб. Это ведь мое первое дело об убийстве. Я не знаю, должна ли к этому времени уже закрывать его или только-только начинать докапываться до сути. – Я покрутила в пальцах соломинку. – Я вообще не уверена, что у меня хорошо получается.

Она потянулась ко мне через стол и взяла за руку. Я было дернулась от неожиданности, но вовремя спохватилась. Ее пальцы оказались прохладными и сухими. Этот жест живо напомнил мне о том, как мама любила держать меня за руку, пока я не повзрослела и не стала выдергивать ладонь со словами, что уже слишком большая для таких вещей.

– Конечно, хорошо, – заверила меня Табита. – Ты же занимаешься этим уже… м-м, а сколько ты этим занимаешься?

– Четырнадцать лет, – ответила я. – Ничего себе, офигеть, четырнадцать лет. Так долго.

– Вот же черт. – Она ухмыльнулась. – Ты занимаешься этим дольше, чем я преподаю, а у меня уже есть постоянная должность в штате. Так что у тебя просто не может плохо получаться, верно?

Я сжала ее пальцы.

– Ну ладно, согласна. У меня отлично получается выслеживать неверных мужей и страховых мошенников. Только тут совсем другая история.

– Я в тебя верю. – Она неотрывно смотрела на меня. Я вдруг поймала себя на мысли, что совсем не против, что она изменила глаза с помощью магии. Оказывается, в этом нет ничего плохого, если отпустить обиду, за которую столько лет цепляешься. Тогда уже не складывается впечатление, будто смотришься в кривое зеркало – я просто вижу свою сестру. Она закусила губу, после чего кивнула, как если бы что-то для себя решила. – Я была не права.

– Что?..

– Я была неправа, – повторила Табита. – Надо было познакомить тебя с Сильвией. Пока мы были еще вместе. Ты бы ей очень понравилась. – Не глядя на меня, она ковыряла ногти. – Она была очень на тебя похожа, когда еще не умирала.

– Умирала? – Я мыслями вернулась к досье Сильвии и вспомнила, что за пару дней до смерти она взяла выходные. На невозможно краткий миг глаза Табиты округлились.

– Когда еще не умерла, – быстро исправилась она. Интересно, ей так же тяжело давались эти слова, как мне после смерти мамы? – Она была очень на тебя похожа, когда еще не умерла. Думаю, вы бы отлично с ней поладили. И я уверена: она бы точно согласилась со мной, что ты замечательный детектив, лучше, чем думаешь сама.

– Спасибо, – поблагодарила я. Мне хотелось сказать ей намного больше, но я не знала как, поэтому решила сделать то, что у меня получалось лучше всего. Уйти от разговора. – И все же, как бы я ни была хороша, мне неизвестны магические способы обнаружения липовых претензий по страхованию. Пока что.

Тут она опустила голову.

– Способ, на самом деле, очень крутой. Я, э-э. – Она застенчиво покосилась на меня. – Я сама его придумала.

Я удивленно покосилась на нее.

– Табита. Неужто ты покраснела?

– И что такого?

– А то, что обычно ты прячешь от меня свой румянец. Этими своими… – Я показала руками на ее лицо, шевеля пальцами – тем самым хотела изобразить ее контрлиминальные штуки или как их там.

В уголках ее губ притаилась крошечная улыбка.

– Ну да. Просто сейчас решила для разнообразия его не прятать.

Я не знала, что сказать. Складывалось впечатление, будто она заметила мою попытку уйти от разговора и воспользовалась ею, чтобы сбить меня с толку. К счастью, нашу беседу прервал официант, который принес нам очередную партию коктейлей и попкорна.

– Постойте! – окликнула я его, чуть ли не схватив за руку. – Мы совершенно точно этого не заказывали!

Он сверкнул мне зубами и подмигнул.

– Это за счет заведения, детка.

Когда он ушел, мы с Табитой, перегнувшись через стол, вцепились друг в друга.

– Боже мой, – прошептала она с распахнутыми от радости глазами.

– Боже мой, – прошептала я в ответ, и мы обе не удержались от смеха.

– Дерзай, – заметила она. Я помотала головой, водя пальцем по натекшим со стаканов каплям воды. – Ну же! Он симпатичный, бьюсь об заклад, ты уже дав… Ай! – Она потерла под столом голень.

– Нет, – спокойным тоном отрезала я. – У меня и так все с этим в порядке.

– У вас с Рахулом все настолько серьезно?

Я брызнула в нее водой – она захихикала, не желая отступать.

– Ничего не серьезно, то есть я не знаю. Он мне нравится. Между нами что-то есть.

– О-о-о-о, что-то, – поддела меня Табита. – Ты обязана рассказать мне все в подробностях. Когда он говорил тебе о заклинании, распознающем обман?

Промелькнувшая в моей голове мысль «ты не должна ей рассказывать об этом» столкнулась еще с двумя: «ты сильно пьяна» и «ну и хрен с ним». В столкновении выжила лишь последняя.

– Он упомянул о нем сегодня. Перед тем, как мы начали целоваться. – Мы с Табитой вновь принялись хихикать, когда меня вдруг осенило: ни одна из нас не смеялась искренне. Мы просто разыгрывали друг перед другом спектакль. Вели закулисные игры женской солидарности. Хотя до тех пор, пока мы обе притворялись, я не сильно возражала.

– И о чем же таком вы говорили, раз речь зашла о моей маленькой проверке? – поинтересовалась она.

– О, он рассказывал мне про Александрию Декамбре, – ответила я.

Табита, не выпуская изо рта соломинку, приподняла брови и посмотрела на меня.

– А она подозреваемая? – Сестра по-прежнему придерживалась нашего представления, однако в ее голосе проскользнули резкие нотки.

Я пожала плечами.

– Кто ее знает? Разумеется, она всего лишь ребенок. Но он рассказал мне о произошедшем в прошлом году. – Я поведала ей историю, которой поделился со мной Рахул: про уязвленное самолюбие Александрии и последовавшие угрозы. Когда я упомянула разбитую машину, лицо Табиты сделалось мрачным. – Что такое? Почему у тебя такое лицо? – Она помотала головой, но я не отступала: – Ну же, расскажи.

– Ничего особенного, – отмахнулась она.

– Табби, – с легкой грустью произнесла я. – Ты можешь со мной поделиться. Честное слово. – В тот миг мне ужасно хотелось, чтобы она доверилась мне. Хотелось разделить с ней тайну, как во втором классе, когда я помогала ей закопать на заднем дворе осколки любимой маминой чашки. Чтобы заключить вечный договор, мы обе поплевали в ту землю, потому что чересчур боялись клясться на крови. Теперь я снова хотела это испытать: хотела вместе с ней владеть этим знанием.

– Просто… в общем, Сильвия кое-что рассказала мне про Александрию.

Я подалась вперед. От этого движения помещение бара слегка покачнулось, поэтому я вновь откинулась на спинку стула. «Надо бы выпить воды», – подумала я, сделав очередной глоток коктейля.

– Что именно?

– Я сомневаюсь, стоит ли об этом говорить, потому что случилось это незадолго до… Сильвия сказала, что она… встревожена.

– Встревожена? – переспросила я. – Или напугана?

Табита скривила губы.

– Александрии кое-что было нужно от нее. Снадобье. – Тут она огляделась по сторонам, убедившись, что нас никто не слышит. В эту минуту она мне кого-то напомнила, но я не могла понять кого. А потом наклонилась вперед и очень тихо произнесла: – Ей нужно было снадобье для аборта.

Я кивнула и громким голосом сказала:

– Да, я знаю. Оно было не для нее.

Табита с хмурым видом пододвинула мне стакан воды. «Какая заботливая сестра», – подумала я, осушив его. Впервые так подумала о ней.

– Совершенно верно. Тогда тебе наверняка известно, что она его не получила.

Я разгрызла кубик льда.

– Да?

– Да. Она его не получила, – продолжала Табита, – потому что у ее подруги был слишком большой срок. Десять недель. Сильвия отказала Александрии. Сказала, что после десяти недель снадобье не подействует.

– Твою ж мать, – вырвалось у меня. Я вспомнила, как миссис Уэбб ткнула меня пальцем в плечо. Здесь необходимо хирургическое вмешательство.

– Но Александрии, несмотря ни на что, нужно было это снадобье. Ей казалось, что Сильвия отказывает ей по каким-то моральным соображениям. По словам Сильвии, Александрия пришла к ней в кабинет и начала угрожать: говорила, что, если та не даст ей снадобье, она всем расскажет о нас. – Табите стало неловко, ее взгляд снова забегал по сторонам. В моей памяти вспыхнуло воспоминание о Кортни, которая точно так же вела себя в библиотеке. Но это мимолетное видение слишком быстро ускользнуло от меня. – В Осторне действует очень строгая политика относительно близких отношений между сотрудниками. Нас обеих бы уволили. Я бы лишилась своей должности и профессиональной репутации. Сильвия тоже, скорее всего, больше не смогла бы работать в школе.

– Да… это я уже поняла, – проговорила я, покосившись на пустой бокал. Табита опустила палец в свой стакан с водой, а после пододвинула его ко мне. Я осушила его, даже не проверив, какого цвета жидкость была на этот раз. Она оказалась безвкусной, но с легкой горчинкой – мои вкусовые рецепторы были во власти джина.

– Тем не менее, Сильвия сказала «нет», – продолжала Табита, словно я ее не прерывала. – Она прямо заявила: слишком поздно. На этом сроке беременной ученице крайне опасно принимать снадобье. Но Александрия настаивала. Она может быть… весьма убедительной. Однако Сильвия не желала менять своего решения. Мы и так собирались рассказать Торрес о наших отношениях, а потом… – Моя сестра не договорила.

– Значит, Сильвия ни в коем случае не дала бы снадобье? – Что-то не сходится, но я никак не могла понять что. Все проведенные допросы смешались в одну кучу в моем хмельном сознании.

– Сильвия ни за что бы не подвергла ученика опасности, даже если бы это стоило нам обеим карьеры, – сказала Табита. – Так что да, она категорически отказалась давать снадобье. Как только ты рассказала мне о случившемся с Рахулом, я сразу же вспомнила об этом инциденте. Просто он… ладно, возможно, это ничего и не значит, – добавила Табита, и я нахмурилась. – Ну хорошо! Хорошо. Я не знала о продолжении истории Рахула, и мне кажется это… – Она сдвинула брови. – Довольно странным. В последний раз, когда Александрия Декамбре шантажировала учителя и не получила желаемое, она вела себя чересчур агрессивно. Потом она пыталась шантажировать Сильвию и тоже не получила того, что хотела, а теперь… Сильвия мертва.

Внезапно ее слова будто отрезвили меня.

– Не могла бы ты повторить?

– Я сказала, что мне кажется довольно странным: в последний раз, когда Александрия Декамбре шантажировала учителя и не получила желаемое, она вела себя чересчур агрессивно. – Ее голос отдавался эхом в моей голове – я осознала, что, перегнувшись через стол, заглядываю ей в глаза. Я встряхнула головой.

– Прости, Табби, но, думаю, мне уже хватит. Я не собиралась так напиваться. – Я больше не чувствовала опьянения, однако испытывала странное ощущение. Как будто все звуки раздваивались. Табита лишь похлопала меня по руке.

– Не волнуйся, детка. Мне тоже завтра рано вставать.

Я прижала ладони к вискам: в голове звенело. Звон отдавался не только в ушах, но и во всей голове. Точно в ней гудел камертон. Сколько мне там нужно было выпить?

– Верно, завтра же среда. – Отчего-то в слове «среда» для меня оказалось слишком много согласных – не уверена, что я произнесла их в правильном порядке. Рот словно был набит ватой. – Серда. Седра. Боже мой, погоди, срерда! Ты точно завтра будешь в порядке?

– Со мной все будет хорошо, – заверила она, постучав по стакану. Тот внезапно наполнился водой. Она помешала содержимое пальцем – в этот миг мне померещилось, будто я увидела два отдельных стакана, которые потом слились в один. «Черт, я совсем в хлам», – подумала я. – У меня высокая устойчивость к алкоголю, – добавила сестра и выпила всю воду с какой-то нечеловеческой скоростью. – Давай вызовем тебе такси. И помни: чизбургер и литр «Гаторейда». – Подмигнув мне, она вытащила телефон. – Все снимет, как по волшебству.

Обратная дорога до Осторна прошла словно в тумане. Водителю я сказала, что у меня мигрень – это было самое правдивое объяснение из тех, что я сумела придумать. Честно говоря, я не чувствовала себя особо пьяной, но с моей головой явно творилось нечто… странное. «Неужели официант что-то мне подсыпал?» – размышляла я. Мне вспомнился последний учебный год в школе: я тогда тайком сбежала из дома на концерт, а в итоге меня спас вышибала. Он видел, как в мой напиток что-то подмешали, поэтому вызвал для меня и одной из моих подруг такси. Уже потом она рассказала, что всю ночь просидела со мной, всякий раз вздрагивая от мысли о том, что со мной могло произойти. Я не помнила свои ощущения – не помнила ничего до самого утра, пока не проснулась на полу ее спальни с жуткой головной болью и огромным провалом в памяти. «Могла ли я тогда испытывать то же самое?» Голова казалась ясной, при этом в черепе словно копошился рой гудящих шершней.

Я была так благодарна Табите за то, что в этот раз она оказалась рядом. Настолько благодарна, что меня нисколько не удивило, что она не села в такси и потом куда-то делась. Для меня имело значение только одно: она была вместе со мной, позаботилась обо мне, дала воду.

Подъехав к школе, я расплатилась с таксистом. Дала ему чересчур щедрые чаевые, потому что никак не могла сосредоточиться и отсчитать нужную сумму. Затем нетвердой походкой добралась до своей квартиры, где трижды пыталась вставить ключ в замочную скважину. Раздеваться я начала уже по пути к дивану и рухнула на него со спущенными до щиколоток штанами. Я лежала в темноте и смотрела в потолок, размышляя, все ли со мной в порядке. Сон не шел. Мозг будто распух и зудел.

В конце концов я встала, одеяло сползло на пол. На ногах, которые будто мне не принадлежали, прошла в спальню. Села возле кровати, прислонившись спиной к матрасу, и открыла дневник.

«Я уже очень близка. Мне почти это удалось. Хотя из-за последних известий кажется, будто не осталось времени. Мне нужно приложить усилия. Если я постараюсь, у меня все получится. Я спасу ее».

Я глотала воду стакан за стаканом, потом пила чай, а когда небо озарилось солнцем, перешла на кофе. Дневниковые записи из связных превратились в напряженные и маниакальные. Они крутились вокруг одного и того же заклинания, одних и тех же уравнений. В них читалось отчаяние. «Мне кажется, я могу изменить свое отношение к этому, если нужным образом воспользуюсь Теоретической Щелочностью. Или же мне стоит применить нечто, похожее на метод облаков в воде? Если я смогу исключить эмоциональный аспект, то сумею справиться с усталостью, а значит, буду в состоянии работать усерднее, мне нужно работать усерднее, как мне работать усерднее…»

Я вынула из сумки блокнот и стала записывать, рисовать пересекающиеся круги и чертить соединительные линии между именами и датами. Я исписывала страницу за страницей, пытаясь зафиксировать все, что рассказывали мне Рахул, Александрия, Кортни, миссис Уэбб и Табита – все, что я знала об Осторне, об этом деле, о Сильвии. Но это не помогало избавиться от зуда в черепной коробке…

Даже не знаю, когда я перебралась на стену. Разумеется, я писала не на самой стене – это же безумие. А с головой у меня пока что все в порядке. Я работала именно с письмами: добавляла к ним свои примечания, отмечала связи, вдруг ставшие мне понятными. Связи обретали смысл. Я вырывала страницы из блокнота и развешивала их по краям писем, соединяла линиями свои записи с фрагментами из дневника. Картина постепенно складывалась. Обозначив все связи, я получила огромную паутину, занявшую несколько стен. В самом ее центре выделялись жирные буквы единственной фразы: «Он оказался положительным».

Срединную часть паутины, над и под этими словами, я отметила именами двух людей, к кому, по сути, и сводилось все дело: Дилан и Александрия Декамбре.

Как только их имена были записаны, звон в моем черепе утих, оставив после себя лишь опустошение.

Я глядела на разбросанные по кофейному столику страницы, когда на телефоне сработал будильник: семь часов. Я вздрогнула и отключила его. Все закончилось: какое бы существо ни пробралось в мой разум, теперь оно было мертво и его труп окутывала плотная пелена усталости. Выключив телефон, я легла на матрас и свернулась клубочком с прижатым к груди дневником. На меня обрушился сон, и я провалилась в темноту.

Глава двадцать первая

Проснулась я поздним утром со смутным ощущением, что вчерашняя ясность ума начала рассеиваться. Казалось, будто за ночь что-то сломалось. Я окинула взглядом свои записи на стене, нарисованные связи, пометки и сноски. Они несли для меня тот же смысл, что и библиотечный шепот: было в них нечто, таившееся на периферии сознания, что непременно свяжет все ниточки воедино. Воспоминания о времени, когда я бешено делала заметки, ускользали от меня, словно размываемый под ногами пляжный песок: каждый последующий час, точно набегающая на берег волна, уносил детали крупица за крупицей. К полудню вместо исчезнувшей ясности осталось только онанистское чувство стыда и навязчивости.

Мне нужно было вернуть это состояние.

А для этого необходимо выйти из этой спальни, подальше от этой стены. Подальше от голого матраса. От дневника и писем. От последнего – в особенности. Я была уверена, что, избавившись от них на некоторое время, сумею обрести посетившее меня ночью ощущение.

Заказав себе на дом готовой еды, я разложила на полу гостиной все файлы, относившиеся к этому делу. Целый день я поглощала третьесортную тайскую лапшу и просматривала истории всех участников, хотя знала их вдоль и поперек. Я перечитала свои записи, сделанные во время бесед с миссис Уэбб и Диланом. Вверху блокнота написала заглавными буквами «ПОЧЕМУ БИБЛИОТЕКА», но после этого – ничего. Я разглядывала фотографии с телом Сильвии так долго, что могла воспроизвести их с закрытыми глазами. Мне никак не удавалось сопоставить ее облик на рабочем снимке с дневниковыми записями и фотографиями с места преступления: на снимке она была улыбчивая и утонченная, в дневнике – одержимая, а после смерти – тяжелая. Казалось, будто она внезапно зачерствела и от этого умерла.

Я вдруг осознала, что ничего не знаю о Сильвии. Совсем. В этом деле она словно бы играла второстепенную роль. Интересно, так бывает во всех делах об убийствах? Обычно, когда я выслеживала изменника или преследовала отца, не желавшего платить алименты, все мои мысли занимало главное действующее лицо. Сейчас же все было по-другому. Я совершенно не думала о Сильвии с той частотой, с какой размышляла о Кортни, Дилане или миссис Уэбб.

Я открыла школьное досье Кортни, которое несколько дней назад вручила мне миссис Уэбб со строгим наказом не терять его, не рвать и не копировать из него никакие сведения. Внутри не нашлось ничего примечательного. Написанное вполне соответствовало моему представлению об обеспеченной девочке-ученице частной школы: несколько предупреждений за побег, возможное распитие алкоголя и тесное общение с мальчиками, довольно неплохие оценки. Также имелось назначение школьного психолога, где та рекомендовала ей, как и до этого Бреа, следить за питанием; здесь же было подколото письмо матери Кортни, заявлявшей о том, что никакой контроль ее дочери не требуется.

Досье Дилана, полученное тем же образом, оказалось гораздо пухлее. В нем содержалось множество выговоров, задержаний после уроков и замечаний от учителей, которые жаловались на то, каким перспективным, но проблемным мальчиком он был. В эссе, помеченном «для внутреннего контроля», вскользь упоминались мысли о нанесении себе увечий. Та же школьный психолог в своих заметках выражала озабоченность его «самораздуваемыми фантазиями о широкомасштабном заговоре» и одержимостью Пророчеством. Вот только ничего особенного и удивительного в этом не было. Будучи подростком, Дилан представлял собой пустой сосуд, который он просто-напросто стремился заполнить смыслом, но у него ничего не выходило.

Если бы я училась в школе в то же время, что и Дилан, то наверняка обожала бы его. Считала бы на голову выше себя. Чувствовала бы себя такой же потерянной, меня манила бы его сила, как осу влечет лужица пролитой кока-колы. Интересно, каким человеком я казалась, раз, просматривая его досье, испытывала нечто среднее между сожалением и отвращением? Значило ли это, что я выросла?

Я размышляла о том, что бы они подумали об Айви из средней школы. Подружилась бы я с кем-нибудь из этих детей или бродила бы в одиночестве, лишь ненадолго вступая в компании и отсчитывая дни, когда же смогу ото всех сбежать? Если бы я была магом, если бы поступила в Осторн или даже в Хедли с Табитой, было бы сейчас все по-другому? Смогла бы я пережить мамину смерть так, как это сделала сестра?

Я со вздохом потерла глаза и отбросила досье Дилана. Оно было последним в стопке. Собрала все бумаги в кучу и перевернула их так, что папка миссис Уэбб снова оказалась сверху. Я взяла ее, открыла и принялась читать сначала.

Проснулась я от жужжания телефона, лежавшего в нескольких дюймах от моего уха. Вздрогнув, хлопнула себя по лицу. От него отвалилась клейкая бумажка: видимо, прилипла, пока я спала, свернувшись калачиком на полу гостиной среди залежей записей и папок. Я не знала, сколько сейчас времени, но за окном уже стемнело. «Боже, Айви, – подумала я про себя, – ты такая бестолковая». Сегодня я решила лечь в нормальное время. А также принять душ. И съесть что-нибудь еще, помимо постепенно засыхающей тайской еды.

В маленькой ванной я умыла лицо, щурясь от тусклых солнечных лучей, проникавших в крошечное створчатое окно. А затем принялась внимательно рассматривать свое отражение в зеркале. Я казалась постаревшей: не знаю, стала ли я старше по сравнению с той, какой была в начале этого дела, или просто выглядела старше своей приснившейся школьной версии. Во сне я стремилась поговорить с Александрией Декамбре. Она фотографировала меня, а я в это время пыталась сказать ей, что влюблена в Сильвию и она должна перестать ей угрожать. Александрия только смеялась в ответ и показывала мне снимки; во сне мои глаза были жирно подведены черным карандашом, как в одиннадцатом классе.

– Ладно, – произнесла я вслух, подбадривая себя, но тут же замолчала: мне было неловко разговаривать сама с собой. Тогда я пару минут, избегая зеркала, глядела в раковину и глубоко дышала. А потом повторила: – Ладно. – Теперь я сказала все, что собиралась.

После этого я вернулась в гостиную, где снова надрывался мой телефон. Меня ждали шесть текстовых сообщений. Одно пришло от папы: сегодня утром ему встретился в газете небольшой комикс про пингвина в костюме детектива, и он прислал мне его размытое изображение.

Другие пять были от Рахула.

«Привет. Как д»

«Лол. Прости, я случайно нажал отправить. Как дела»

«Ладно, наверное, сейчас такие дежурные фразы не прокатывают, как я думал. В любом случае я просто хотел уточнить, в силе ли еще наш ужас»

«*ужин сегодня?»

В последнем сообщении был на всякий случай указан номер его квартиры. Я чуть не подавилась при виде времени отправки: 18.30. Черт.

Я провела рукой по волосам – они превратились в грязные сосульки. В этот миг я уловила запах своего дыхания: изо рта у меня сильно несло вчерашним жареным тофу, который я съела на ужин. Эх, надо было помыться, в оставшееся время выспаться, а за ужином есть овощи. Я сочинила пять разных сообщений, где отказывалась от приглашения Рахула, и удаляла их раньше, чем дописывала. В конце концов, ругая себя на чем свет стоит, я нажала «ОТПРАВИТЬ».

«Мне не терпится отведать гребешков. Увидимся в семь?»

Потом вернулась в ванную и, вновь избегая зеркала, залезла в душ. Той Айви – одичавшего детектива с непроходившим похмельем, в чернильных пятнах, без магических способностей – Рахул совершенно не заслуживал. Такая Айви никому бы не пришлась по душе. Поэтому сегодня вечером я не буду ею.

Я приду к нему совершенно другой. Стану достойной. Я выкрутила кран с горячей водой почти на максимум и принялась ждать, пока окутавший пар превратит меня в человека, которым я должна быть.

Глава двадцать вторая

– Нет, нет, этого не может быть! – Я рассмеялась так сильно, что огромная серая кошка Рахула по кличке Азбука спрыгнула с моих коленей. Я вытянула онемевшие ноги, и их тут же начало покалывать: она просидела на мне больше часа, с тех пор как мы покончили с ужином и переместились на диван.

– Клянусь богом, – воскликнул Рахул, – я ничего не выдумал.

– И что же ты сделал?

Он прижал плечи к ушам, округлил глаза.

– А что мне оставалось делать? Дал ему пропуск в уборную и сказал повязать на пояс свитер.

Азбука потерлась головой о его лодыжки, Рахул рассеянно наклонился к ней, чтобы почесать за ушами. От этого движения его рубашка немного задралась, и у меня пересохло во рту при виде открывшейся взору полоски кожи.

– Как я рада, что мне не нужно допрашивать этого парня, – проговорила я, обводя пальцами швы на диване, дабы не позволить рукам потянуться к тому месту, где упругая кожа его живота исчезала в джинсах. – Я бы не смогла смотреть ему в глаза.

– На самом деле, он нормальный, – заверил меня Рахул, размешивая немыслимое количество сахара в своем кофе. – Просто он обычный подросток. Не скажу, что я был таким же. Но большинство ребят – да. Наверное. – Он отхлебнул кофе, поморщился и добавил еще сахара. – А ты можешь рассказать, кого допрашиваешь? Или это… конфиденциальная информация?

Меня охватило сильное волнение, когда он с другого конца дивана подался мне навстречу, пристально следя за мной. Он наклонился не для того, чтобы поцеловать, а чтобы услышать мое мнение. «Вот что значит заниматься работой, о которой людям хочется слушать», – промелькнуло у меня в голове.

Я уже привыкла к тому, что порой люди задают неловкие вопросы о моей работе. Всем непременно нужно знать, есть ли у меня снимки голых политиков, трогала ли я когда-нибудь мертвое тело. Пользуюсь ли я скрытыми камерами и микрофонами. Все эти вопросы, по сути, никогда не касались работы – чаще они говорили мне о людях, которые их задавали. В вопросах Рахула было… много здравого смысла. Наконец я чувствовала, что занимаюсь чем-то захватывающим и увлекательным, а не сомнительным. Вот что значит быть настоящим детективом.

Именно поэтому я ни секунды не колебалась.

– Ну, формально я не должна тебе рассказывать, но…

Он остановил меня взмахом руки.

– Тогда лучше не рассказывай. Я все равно не смогу держать язык за зубами. – Он улыбнулся, и я мысленно возненавидела себя за то, как сильно мне хотелось поделиться с ним, к кому из учеников я присматривалась особенно. Как много хотелось рассказать, даже если это была не лучшая идея. – А, может, все-таки есть что-то, что с этической точки зрения не является тайной?

Я прокрутила в голове все обстоятельства дела, которые находились прямо на поверхности моего сознания – результат моего двухдневного запойного изучения информации.

– М-м… черт, боюсь, что нет. Фактов слишком много, но все они сейчас прорабатываются. Никогда не знаешь, что окажется важным, понимаешь?

– Очень жаль. – С этими словами Рахул подмигнул мне и подлил вина в мой полупустой бокал.

– Ты пытаешься меня споить? – поинтересовалась я, стараясь казаться игривой и очаровательной, чтобы он понимал: я говорю несерьезно.

Но он все равно нахмурился.

– Я бы никогда не посмел, – серьезным тоном ответил он.

– Знаю, – прошептала я и нехарактерно для себя подмигнула. – Я просто шучу.

– О, слава богу, – рассмеялся он. – Прости. Иногда я бываю чересчур серьезным. Просто я… Понимаешь, я не из таких парней и… Надеюсь, это нам не помешает. Не то чтобы могло – боже мой, по-моему, я очень сильно заморачиваюсь, да?

Мы дружно рассмеялись, и я ощутила в груди трепетное волнение. Он сказал: «Не помешает нам», а это значит, что у нас могут быть отношения. Они уже есть. Прошло неприлично много времени с тех пор, как я была с кем-то. Я даже не припомню, когда кто-то вызывал во мне подобное волнение.

Именно оно помешало мне перенести дату нашего ужина, хотя мне катастрофически не хватало времени привести себя в порядок. Поэтому я опоздала: пришла с невысохшими волосами и непониманием того, как сойти за нормального человека. Рахул встретил меня бокалом освежающего белого вина и просьбой снять обувь у входа. Затем, нежно взяв меня за подбородок, приник ко мне в легчайшем, сладостном поцелуе за четыре секунды до того, как на кухне сработал таймер духовки. Крикнув на ходу, чтобы я приглядела за Азбукой, он скрылся за углом. А я осталась одна: познакомилась с его огромной серой кошкой, сняла обувь и все это время не переставала касаться губ кончиками пальцев, задаваясь вопросом, неужели все это правда.

Все казалось таким реальным.

Ужин прошел великолепно; гребешки были свежими и мягкими. Как только я откусила первый кусочек, с моих губ сорвался стон, от которого Рахул тут же сделался пунцово-красным. А когда я выразила удивление тем, что за три дня с момента покупки, они ничуть не испортились, он пришел в смущение.

– На самом деле, – сказал он, – я попросил Табиту наложить на них коспер, замедляющий энтропию. Только никому не говори: мне кажется, его применение строго регулируется. Хотя сам я не совсем разбираюсь в законе о коспере…

– Никому не скажу, – засмеялась я. – Но только если ты согласишься готовить мне эти гребешки каждый день до конца моей жизни.

Он закусил губу, и теперь настал мой черед покраснеть – мы были квиты.

После ужина, пока Рахул убирал со стола, я последовала вслед за Азбукой в гостиную. Обстановка в комнате была опрятной, но отнюдь не простой – совсем не похожей на жилище холостяка. Среди полузасохших растений в горшках приютились фотографии его самого и людей, похожих на членов его семьи; я рассматривала их, пока разминала пальцы ног, стоя на огромном пестром плетеном ковре. На одном из снимков я увидела пожилую женщину, глазами и носом напоминавшую Рахула, и смеявшуюся рядом с ней девушку с такой же, как у него улыбкой. Видимо, мать и сестра. На другом был запечатлен его, как он сам мне рассказывал, бывший парень, впоследствии ставший его лучшим другом – их мирное расставание переросло в нечто вроде братских отношений. Я невольно подумала о том, когда же мне удастся познакомиться с ними, и тут же одернула себя за то, что допустила такое предположение, а потом все же позволила просочиться сладостной крупице надежды – это возможно. Это может произойти, Айви.

Я принялась изучать книжные полки Рахула, забитые в хаотичном порядке книгами разнообразных жанров. Даже прижалась ухом к стеллажу в надежде, что книги поведают мне что-нибудь о Рахуле, но услышала лишь Азбуку, которая вопила на диване до тех пор, пока я не села и не уделила ей внимание. К тому времени как ко мне присоединился Рахул, я вся была покрыта кошачьей шерстью и вибрировала от громкого мурлыканья.

Когда Азбука спрыгнула с моих коленей, я осознала, как же долго мы с Рахулом сидим и болтаем. Он по-прежнему смотрел на меня с нетерпеливым блеском в глазах, отчего мне хотелось выложить ему все, хотелось целовать его, обхватить ногами за пояс и не отпускать до тех пор, пока не рассветет.

Но тут ко мне снова вернулась Азбука: запрыгнула на колени и принялась топтать мои ноги, щекоча мне нос своим хвостом. Я взглянула на Рахула – тот смеялся надо мной.

Я закатила глаза, мол, что поделаешь, и начала гладить Азбуку, которая бодала мои руки головой и урчала как трактор. Потом она пристроила свою внушительную тушку у меня на бедрах, и я похоронила надежду восстановить кровообращение в ногах.

– Знаешь, хоть я и не могу тебе ничего рассказать, но с удовольствием выслушаю твои соображения по некоторым вопросам, – сказала я. – Касаемо дела, разумеется. Мне это очень поможет.

– Да, конечно, в любое время, – обрадовался он, в его взгляде зажглось удовольствие. – Я стану твоим консультантом? Привлеченным экспертом? Чувствую себя таким важным.

– О, точно. Экспертом-консультантом. Очень важным. – Я почесала Азбуке спинку, возле хвоста. – И вот с чем ты можешь мне помочь: что тебе известно о магии манипулирования эмоциями?

– О чем?

– Ну, знаешь… такие заклинания, которые заставляют людей делать то, что ты им скажешь, или вселяют страх, когда ты злишься. Например, ты на кого-то кричишь и внушаешь человеку, что ты самое страшное существо на земле, только с помощью магии… Что? – Он смотрел на меня, будто я спрашивала, нет ли у него рецепта запеканки для дошкольников.

– Так ты имеешь в виду теоретический динамизм?

– М-м, да.

Он помешал кофе в чашке, постукивая ложкой по дну.

– Мне мало известно о нем. Для получения диплома по теоретической магии я изучал только то, что требовала учебная программа, и не проходил никаких углубленных курсов. Возможно, Табита сможет рассказать тебе о теории больше, чем я. – Взгляд Рахула бегал по сторонам, он смотрел куда угодно, только не на меня.

– Да, я могла бы спросить у нее, – проговорила я, отпив из бокала. – Просто решила, что ты можешь знать, раз интересуешься подобными вещами. Во всяком случае, тебе, черт возьми, известно об этом гораздо больше меня.

– Зачем тебе это? – натянуто спросил он. Я чувствовала, что ляпнула что-то не то. Несколько секунд в комнате слышалось только громкое урчание Азбуки.

– Всего лишь хотела разобраться в этом вопросе, прежде чем учитывать информацию при рассмотрении дела. – Он продолжал непонимающе смотреть на меня, и я вдруг осознала, что ничего ему не объяснила. – Нет, постой, похоже, я забежала вперед. Прости. Иногда у меня бывает. Я считаю, что магическое манипулирование эмоциями может служить важным фактором в этом деле, потому что к нему прибегает, как мне кажется, один из учеников Осторна. И использует его на всех.

Рахул отрывисто рассмеялся. Такой смех был ему не к лицу, поскольку получился чересчур резким.

– Что ж, могу заверить тебя: это не тот случай.

– Почему ты так думаешь?

– Да потому что теоретический динамизм – это чистая теория, Айви, – сморщив нос, ответил он. – Боже, прости меня. Я думал, ты спрашиваешь, знаю ли я, как это делается. – Он потянулся ко мне через диван и с радостной улыбкой взял за руку. – А это не то, что мне хотелось бы знать. Я и задумываться не хочу, как это делается. Все это чересчур продвинутые псевдо-теоретические штуки. Даже если бы они были возможны, все равно это незаконно. А даже если и законно – то неправильно, понимаешь? С точки зрения морали. – Он взял меня за руку и легонько постучал по моему большому пальцу. – Может, в образовательном мире физической магии я и считаюсь плохим мальчиком, но…

– Погоди, – перебила я его, с трудом успокаивая свое сердце, когда его палец лениво блуждал по костяшкам моих пальцев. – Если это псевдо-теоретические штуки, то как они могут быть незаконными? В этом нет никакого смысла.

Он нахмурил лоб.

– Так же, как и все остальное. Как и… – Рахул снова задумчиво постучал по моему пальцу. – Как и манипулирование электромагнитным импульсом. То, что этого никто не умеет, не значит, что это разрешено.

– Я не понимаю. Разве это не то же самое, что запретить разведение единорогов? Какой смысл объявлять вне закона то, что невозможно?

Рахул склонил голову и покосился на меня, будто мы общались на двух разных, не схожих языках.

– Как? Как ты можешь не знать о таком? Это же… первое, чему всех учат на «Введении в теорию», когда рассказывают о Продуманном Исследовании. Это материал первых классов. – Слова «Продуманное Исследование» он произнес так, словно это какой-то непреложный закон, как научный метод или сила тяжести. Словно я должна знать его как свои пять пальцев.

Мое сердце снова замерло, только на этот раз по другой причине. Вот она палка о двух концах – и теперь другой ее конец летел мне в лоб. Я чесала Азбуку между ушей, а сама пыталась найти выход из сложившейся ситуации. Это случилось только потому, что он никогда не спрашивал, маг ли я. Вот и все. А я ухватилась за эту возможность, поскольку она показалась мне такой легкой.

Такой приятной.

Я никогда не хотела обладать способностями Табиты: слишком сильно злилась на нее, чтобы завидовать, слишком обижалась, чтобы зариться на ее кусок пирога. Я не хотела быть магом. Но мне выпал шанс прочувствовать жизнь, которая могла быть у меня, родись я такой же, как Табита. Будь я магом, я могла бы смеяться вместе со всеми. Могла бы общаться с ними на равных. Могла бы каждый вечер есть гребешки с Рахулом.

И в этой ситуации я сделала то, что у меня получалось лучше всего: попыталась уйти от ответа.

– Значит, это действительно невозможно? Я имею в виду теоретический динамизм? – Я принялась лихорадочно рыться в памяти. Не то, не то, не то. – Он больше похож на теоретическую щелочность или все-таки ближе к методу облаков в воде?

– Э-э, вроде того, – протянул он. – Хотя скорее горсти песка, чем облака в воде, насколько я себе это представляю. Чтобы использовать этот метод, необходимо определить эмоциональное состояние человека, найти точный его источник, а потом вызвать реакцию. Но на это никто не способен. Потому что никто не знает наверняка, откуда берутся эмоции, верно? Существуют лишь предположения, домыслы, психология, но никакой конкретики. – Тема набирала оборот, Рахул постепенно углублялся в предмет. Я затаила дыхание и взмолилась: «Может быть, он забудет о том, что собирался выяснить. Может быть, мы просто устроим свидание. Еще одно, прежде чем я все ему расскажу. Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста». – Чтобы манипулировать чьим-то эмоциональным состоянием, нужно понимать на внутреннем молекулярном уровне, как рождаются и проявляются эмоции, но в настоящее время у нас нет даже базовой концепции. Известно, что в использовании этого метода были обвинены лишь несколько человек, да и то все уверены, что они просто… обладали сверхъестественной харизмой. Чтобы вытворять подобное, нужно быть могущественнейшим магом за всю историю существования магии. Я серьезно, это просто невозможно. А уж нравственные последствия… – Он сложил пальцы свободной руки, которая не держала мою ладонь, поднес их к виску и изобразил взрыв. Мозговыносящие.

Казалось, все сходится: железные опилки притягивались к магниту подозреваемого.

– Значит, если бы кто-то все же был способен на такое – применять динамизм, – то сила буквально била бы из него фонтаном. – Обдумывая потенциальные возможности, я поерзала под весом Азбуки. Кошка с недовольным мурком встала, немного покружила и улеглась на подушку между мной и Рахулом, поджав лапки под себя.

– Именно. Причем во всех смыслах, – подтвердил Рахул. – Такие люди обладают силой – внутренней, – а если они еще смогут по своей воле влиять на эмоциональное состояние других, то весь мир падет к их ногам. Неужели вы никогда не устраивали дебаты на тему этики теоретических исследований? Я думал, они обязательны для всех, как чтение «Над пропастью во ржи» на уроке английского.

– Я никогда не читала «Над пропастью во ржи», – рассеянно бросила я. – Получается, если ученик умеет пользоваться динамизмом, он станет могущественнее любого человека в мире, – с нарастающим ужасом продолжала размышлять я. – В этом случае он способен на все, да? Он способен на все что угодно.

Рахул склонил голову, чтобы перехватить мой взгляд.

– Айви? – Его рука крепче сжала мою ладонь, и я, пытаясь прийти в себя, покачала головой.

– Прости меня, просто я… Ты только что помог мне понять кое-что важное в этом деле.

– Я очень рад, – сказал он, и в подтверждение этих слов вокруг его глаз появились морщинки. – Уж не знаю, в чем я помог тебе разобраться, но сейчас немного дико это слышать от тебя, хотя тебе самой, я уверен, все предельно ясно, да?

– Да, – рассмеялась я, – тебе бы тоже было ясно, если бы ты знал, о ком идет речь. Господи. Я разобралась. – От переполнявшей меня радости голова шла кругом. Я со всем справилась, я смогла, все сошлось. Я вот-вот раскрою убийство.

Рахул снова стиснул мою руку и, закусив губу, произнес:

– Это же замечательно. И все же, Айви, в какой школе ты училась?

– Имени Эндрю Джексона в Вудленде, – машинально ответила я. – Боже мой, все совпадает. Она действительно обладает силой, только еще не знает об этом. Или же знает и… – Мой взгляд остановился на лице Рахула. На нем читалось потрясение. Слишком поздно до меня дошло, что я сейчас сказала. – Ох.

Он удивленно хлопал глазами, и я видела просыпавшееся в них осознание. Но, вопреки всему, он решил дать мне еще один шанс.

– Никогда не слышал о школе имени Эндрю Джексона, – медленно произнес он. – Она чартерная? Или же просто не входит в национальную программу округа? – Заметив мое замешательство, он пояснил: – Национальная программа округа, которая охватывает все двенадцать магических школ Соединенных Штатов. Ее курирует Магический Департамент образования.

Я сглотнула образовавшийся в горле ком и попыталась запечатлеть в памяти ощущение его руки, прекрасно понимая, что держу ее в последний раз.

– Ты бы не стал уточнять, если бы уже не знал, Рахул, – прошептала я. Затем поставила бокал вина на кофейный столик и приготовилась к грохоту, с которым обрушится мой мир.

Он откинулся спиной на декоративную подушку. Его лицо застыло в неподвижной маске шока, когда он осознал, что совсем меня не знает. Мою ладонь там, где ее не касались подушечки его пальцев, окутал холодок.

– Думаю, не стал бы, – пробормотал он. – Значит… значит, ты…

– Не маг, – закончила я. Никогда еще так глубоко, с тех пор как уехала Табита, эти слова не ранили меня. Сейчас они вышибли из меня весь дух, и я не могла отдышаться. Это было неизбежно, это должно было случиться, но я все надеялась, что смогу отсрочить этот миг, и обманывала себя. Мне нравился Рахул не только внешне. Он был умным. Слишком умным, чтобы стать участником моего неуклюжего спектакля, где я играю чужую роль. «Не помешает нам», – подумала я и стиснула зубы, собравшись идти до конца. – Я не маг. Во мне нет ничего особенного.

– Но ты же…

– Я обычный человек. Без способностей. Без всего.

С этими словами я развела руки в стороны, чтобы продемонстрировать ему: они совершенно не годятся для простых трюков, которым он обучал своих четырнадцатилетних учеников. Рахул смотрел в свою пустую чашку, затем его взор скользнул по моим рукам и остановился на моем лице. Он глядел на меня так, словно не до конца понимал, кто я или кто он сам. Мне не хотелось, чтобы он выискивал различия между нашими с Табитой лицами, и тут он сказал:

– Но твоя сестра…

Густой румянец стыда залил мою шею. Почему не я?

– Да. Моя сестра. Полагаю, все досталось Табите. Именно она особенная. Прости, что ввела тебя в заблуждение насчет моей исключительности. – Я прочистила горло. – Потому что у меня ее нет. Ты выбрал не ту сестру. Думаю, лучше тебе узнать об этом сейчас.

– Айви, я не… это не… Я не понимаю.

– А что тут понимать?

– Я не понимаю, почему ты лгала. – Он взял меня за руку и заглянул в мои глаза – меня обожгло светившееся в его взгляде сочувствие. – Зачем притворялась?

Я сдержала рвущийся наружу смех. Он серьезно? Это же так очевидно.

А потом всмотрелась в его лицо и услышала то, что он пытался сказать: мне не нужно притворяться. Для него – уж точно. Похоже, он действительно так считал.

– Наверное, мне нужно было… – начала я. Он нахмурил лоб. Тогда я заговорила снова: – Я… мне не просто находиться здесь. Видеть Табиту, эту магию и все остальное. Я вдруг поймала себя на мысли, что могу недолго пожить другой жизнью. Жизнью, где я… лучше. – Я сглотнула слюну, пока пыталась найти способ не раскрывать ему всей правды, однако под его пристальным взглядом мне не хватило сил остановить льющийся поток слов. – Я начала сочинять историю, она была о девушке, какой я могла стать, если бы была такой же, как Табита, а потом появился ты, и я подумала, что ты тоже можешь быть частью этой истории и…

Рахул выпустил мою руку, потер лицо обеими ладонями.

– Так это был, что? Эксперимент?

– Нет, просто я…

– Айви, я не какой-то там персонаж истории, которую ты рассказываешь сама себе, – выпалил Рахул. Потом отнял руки от лица и посмотрел на меня с выражением злости и жалости. – Я – человек. Настоящий человек, которому ты нравишься. Я думал, что тоже нравлюсь тебе.

– Ты правда мне нравишься, – прошептала я.

Он помотал головой.

– Нет. Тебе нравится лгать мне, как нравится и выдуманная тобой история. А это разные вещи.

– Нет, Рахул, я правда…

– Тебе лучше уйти. – Чтобы не встречаться со мной взглядом, он смотрел на Азбуку. – Думаю, тебе лучшей уйти, Айви. И, наверное, не стоит мне звонить, пока ты не разглядишь во мне настоящую личность, а не… пешку в твоей непонятной игре.

Из-за застилавших глаза слез я не видела его лица – мне, к счастью, не пришлось наблюдать его злость. Его разочарование.

– Прости. Я не хотела… мне очень жаль.

– Мне тоже, – пробормотал он.

Я развернулась, споткнулась о кошку по пути к двери.

– Прости, – чересчур громко повторила я. Натянула ботинки не на ту ногу. Весь мой мир рушился. Как обычно. Я все испортила – и вот результат: я потеряла то единственное хорошее, что наконец-то могла обрести.

Он не вышел меня проводить. Я закрыла за собой дверь и очутилась там, где оказывалась всегда: одна, в ночи, бреду прочь от очередной совершенной ошибки.

Глава двадцать третья

– Айви! Где ты была? Я все выходные пыталась до тебя дозвониться! – В коридоре меня догнала Табита. Когда она первые несколько раз окликнула меня по имени, я притворилась, будто не слышу, но как только ее рука легла на мой локоть, деваться было некуда. А сейчас я больше всего на свете хотела поскорее добраться до кабинета директора Торрес, сообщить ей, что дело раскрыто, и покончить со всем, а потом вернуться домой и сидеть одной в темноте с бутылкой вина, как это было вчера. Как это будет завтра, послезавтра. И послепослезавтра, пока мне не станет лучше.

– У меня сел телефон. А зарядку я потеряла, – ответила я. Это была не совсем ложь: у меня действительно сел телефон. Хотя зарядку я не теряла – просто решила, что не хочу его заряжать. К тому же у него сильно треснул экран. Он ударился. На большой скорости. О стену. Рука как-то непроизвольно выпустила его, после того как я в двадцатый раз проверила сообщения, не звонил ли Рахул.

Полуправда соскользнула с языка с такой легкостью, что даже незнакомец проглотил бы ее. Табита ни о чем не догадалась. По крайней мере, пока. Но, возможно, примерно через год, когда мы будем вместе пить, иногда завтракать или путешествовать, когда мы станем друзьями и снова будем сестрами – если только я и тут все не испорчу и не отпугну ее от себя, – она сможет раскрыть мою маленькую ложь. Будет неплохо иметь рядом такого человека.

– Да? Ну-ка дай его сюда. Я сейчас все сделаю. – Она протянула руку за телефоном и, как только я отдала ей его, крепко сжала ладонь. В ушах у меня раздался пронзительный звон – а потом на экране высветился значок полностью заряженной батареи.

– Хочешь, чтобы я оставила экран разбитым? Ты можешь попросить Рахула его починить, – поддразнила Табита. Она уже собралась игриво пихнуть меня локтем, но я дернулась назад и врезалась в серое мусорное ведро. – Ой! Ты в порядке?

Нет.

– Да, все хорошо, – как можно беззаботнее ответила я. – Наверное, я просто куплю новый. Я имею в виду телефон. Его все равно пора обновить.

– Ты уверена? Рахул сможет починить треснутое стекло…

– Все хорошо, – огрызнулась я, выхватив у нее телефон. На ее лице мелькнула вспышка холодного изумления. Установившийся между нами баланс начал смещаться, словно покачнувшийся на сильном ветру канатоходец. – Все хорошо, – повторила я мягче. – Прости. Я немного устала, был трудный день. Столько событий из-за этого расследования. На самом деле, я как раз шла к тебе.

То, что накренилось – надежда на восстановление наших отношений, – вновь обрело равновесие.

– А что случилось? – поинтересовалась Табита с чересчур радостной улыбкой, означавшей, что напряжение преодолено. Затем ее взгляд скользнул мимо меня, и весь ее внешний облик преобразился. Она словно стала на дюйм выше, на год старше. Что именно в ней изменилось, трудно было сказать, но она всем своим видом излучала власть. – Александрия, – окликнула она. – Разве ты не должна быть в классе?

Я развернулась настолько резко, что мышцы шеи жалобно застонали. Александрия Декамбре была в нескольких шагах позади нас, держалась за ручку двери, ведущей в библиотеку.

– Я занимаюсь, – милым голоском ответила она. Я помедлила, и результат не заставил себя долго ждать: в мою голову хлынула волна внушений «не волнуйся об этом», «иди своей дорогой», «разве ответственность несет не она?».

Тогда я отбросила в сторону злость, боль от потери и разбившейся надежды – все, что было связано с Рахулом. И сунула их в чулан ко всем остальным своим эмоциям. «Пора браться за работу, Айви. Пришло время доказать, что ты не так уж бесполезна».

Я коснулась руки Табиты, чтобы та посмотрела на меня, и покосилась на ее кабинет, расположенный напротив библиотеки.

Вздох. Пауза. А потом:

– Ладно, не буду тебя отвлекать. – Голос Табиты звучал ровно. Я пригляделась к ней и заметила, что она вновь стала прежней. Или, во всяком случае, той, какой обычно была со мной. Александрия, не удостоив нас взглядом, вошла в библиотеку.

– Мне нужно с тобой поговорить, – пробормотала я. – Кажется, у меня наметился большой прорыв в деле. Думаю… нет, я знаю, кто убил Сильвию.

Ее губы побелели.

– Правда?

– Мне надо задать тебе несколько вопросов, – сказала я, и сестра повела меня в свой кабинет. На ее лице читалось напряжение. Она крепко схватила меня за руку – наверняка останется синяк, – втащила внутрь и закрыла за нами дверь.

– Что ты хочешь знать?

Я выглянула сквозь окна в коридор: дверь библиотеки закрыта, в окошке двери не маячит фигура Александрии. Держу пари, она точно сейчас не сидит за учебным столом. Вернулась на место преступления?

– Ты почувствовала? – спросила я, задыхаясь от волнения.

Табита непонимающе уставилась на меня.

– Что именно?

– Ты почувствовала, что Александрия – сейчас, в коридоре? Ты же это ощутила, да? – Боже мой, неужели я сошла с ума? Вообразила, будто Александрия влияет на эмоции всех вокруг?

Табита прислонилась к лабораторному столу.

– А-а, ты об этом. Да. Это…

– Знаю, знаю, теоретический динамизм! – перебила я. От переполнявшего меня возбуждения я даже пританцовывала на месте. – Так я и думала, что она использует его! Но ведь это невозможно, да? Должно быть невозможно!

Табита склонила голову. Ее волосы с легким шуршанием, нарушившим тишину пустого класса, невольно спали набок. Этот звук очень мне напомнил шепот книг из секции «Теоретической магии».

– Невозможно – сильно сказано, – проговорила она. – Но я не думаю, что это теоретический динамизм. Собранности Александрии недостаточно для выполнения такой сложной манипуляции, Айви. Она… она всего лишь противная девчонка. И ты просто столкнулась с ощущением того, как это бывает, когда тебя запугивают и гнобят.

Я собиралась ляпнуть что-то недоброе, зная, каково это, когда к тебе без какой-либо на то причины относятся как к дерьму, как что-то в коридоре привлекло мое внимание. Пригляделась – снова она, Александрия: выскользнув из библиотеки, окидывает взглядом коридор.

– Подожди, я сейчас, – бросила я Табите и вылетела в коридор прежде, чем Александрия успела скрыться.

– Алекс! – окликнула я ее. Девушка обернулась, ее золотистые пряди волос вспыхнули. Свет, лившийся из ближайшего ряда окон, преломился под невозможным углом, обрамив ее своим сиянием.

– Меня зовут Александрия, – прошипела она, и я приготовилась. Тупица тупица неправильно запомни уже больше не смей забывать тупица неправильно проси прощения.

– Мне надо с тобой поговорить, – сквозь стиснутые зубы процедила я. Александрия задумалась, стоит ли ей принять мою просьбу или отвергнуть. Кто она сегодня? Главный источник информации для частного детектива, юная отзывчивая ученица, которая хочет помочь восстановить справедливость? Или же королева школы: она не отвечает ни перед кем и шутки с ней плохи?

Александрия предпочла нечто среднее. И мне это было на руку: вряд ли я выдержала бы еще одну волну презрения. Я придержала для нее дверь в кабинет Табиты. Она прошла внутрь и устроилась за лабораторным столом раньше, чем я предложила ей сесть.

– Табита, ты не против, если мы воспользуемся твоим кабинетом? Много времени это не займет, – попросила я.

Табита поджала губы.

– Если не возражаешь, я хотела бы остаться, – сказала она, переводя взгляд с меня на Александрию.

– Хорошо, – пожав плечами, согласилась я. Старалась вести себя как можно свободнее. – Не волнуйся, Александрия, тебе ничто не угрожает.

Она притворно надула губки – сама милота.

– А почему мне должно что-то угрожать?

Я села за стол напротив нее и полезла в сумку, откуда извлекла толстую папку с бумагами. Почти все они относились к этому делу, и, по меньшей мере, половина из них представляла особый интерес. Пока шарила рукой по дну сумки, я нажала кнопку записи на своем маленьком диктофоне, молясь про себя, чтобы его память не была переполнена.

– Как я уже сказала, тебе ничто не угрожает. Ведь ты помогала подруге, – начала я, кинув папки на стол. Александрия вздрогнула, ее взгляд упал на верхний документ. Я покосилась на него.

Из папки почти наполовину высунулась фотография с телом Сильвии. По обнаженной голени стекала струйка крови, собираясь в складках под коленкой. На ней не было ни обуви, ни чулок. Я торопливо убрала снимок обратно в папку – пусть Александрия видит мою спешку. Девушка поджала губы и впилась в меня жестким, настороженным взглядом.

– Прости, – сказала я. – Должно быть не очень приятно такое увидеть.

– Все нормально.

– Я бы хотела поговорить о Кортни. – Я начала разговор с той же аккуратностью, с какой филейный нож входит в мякоть между ребрышками.

Александрия моргнула, а потом равнодушно повела плечами.

– А что с ней? – Она совершенно не казалась сбитой с толку. Напротив, ей хотелось узнать, что мне известно. Она не собиралась сдаваться так просто.

– Аборт, – пояснила я. Тут мне показалось, что из дальнего угла возле окна донесся какой-то звук – кто-то тихонько выругался, – но, когда я посмотрела в ту сторону, там никого не было. Я взглянула на Табиту – та, похоже, ничего не слышала.

– Я не знаю ни про какой аборт.

Переключив внимание на Александрию, я еле сдержала улыбку. Попалась. Играла она грубо, но все же играла: я видела это по выражению ее лица, в приподнятых бровях и в безразличном наклоне головы. Она делала это напоказ, наблюдая подобное поведение по телевизору тысячи раз: «Вам не расколоть меня». Она хотела, чтобы я заставила ее говорить. Силой вытащила из нее информацию.

Она хотела почувствовать, что ей все сошло с рук.

– Брось, Александрия, – проговорила я, лениво листая папку с документами. Мой голос источал сладость, заманивал ее. – Тебе же известно обо всем, что здесь происходит. Не говори, что ты ничего не знала о тайной беременности своей лучшей подруги. Или о снадобье, вызывающем аборт, которое она раздобыла у Сильвии.

И снова шум в дальнем углу. Я заметила краем глаза какое-то движение в той стороне, но, повернув голову, обнаружила, что это плакат упал со стены. Табита откашлялась.

– Я не знаю, точно ли…

– Ладно, – выпалила Александрия, заставив меня снова посмотреть на нее. Она тоже глядела в дальний угол – пыталась увидеть, что же так привлекло мое внимание. – Может, я и знала, что Кортни была беременна. И что с того?

– Значит, больше она не беременна, да? – вкрадчивым голосом произнесла я. – Ты ей в этом помогла. Какая хорошая подруга. Ей очень с тобой повезло.

Александрия издала короткий, резкий смешок и сложила руки на груди.

– Специально сгущаете краски?

Я пожала плечами и откинулась на спинку стула.

– Ты меня подловила. Каюсь. Тогда сразу перейдем к делу?

Копируя мои движения, она тоже развалилась на стуле. Склонила голову набок. Задумалась. Я ждала – и наконец, наконец, она кивнула.

– Что ж, – невозмутимым тоном начала я. – Мне известно, что ты сделала, Александрия. Я знаю все.

– И что же, по-вашему, я сделала? – Она произнесла эти слова тем же ровным низким голосом, каким говорила я. Нельзя утверждать наверняка: она была загнана в угол или же просто играла со мной.

«Это значит, она играет с тобой», – прошептал голос где-то в основании моего черепа. Интересно, он принадлежал мне или ей?

– Ты помогла своей подруге, – сказала я, не отрывая взгляда от ее глаз, отчего вся остальная комната на периферии зрения поблекла. – Кортни нуждалась в аборте. Она была напугана. К несчастью, поблизости нет клиник, куда бы она могла обратиться и быть уверенной, что новость о ее визите не дойдет до ушей отца. Но ты-то знала, куда можно пойти, поскольку тебе известно все, что происходит в округе. – На этот раз мой голос был лишен патоки – я констатировала факт, как если бы сообщала президенту, что тот управляет исполнительной ветвью власти. Александрия коротко кивнула: не подтверждала мои слова, но и не опровергала. – Ты отправила ее за абортивным снадобьем к Сильвии. Но та отказалась его давать. – Взгляд девушки метнулся к Табите, после чего вернулся ко мне. Я все так же спокойно продолжала: – Поэтому ты сама пошла к ней за ним. И в итоге добыла его, не так ли?

Комната погрузилась в молчание. Тишину нарушало только тиканье настенных часов, отсчитывавших минуты до конца третьего урока. Александрия сглотнула и посмотрела на Табиту.

– Я хочу пить, – сказала она. – Не могли бы вы принести мне стакан воды?

Табита указала на ее рюкзак.

– У тебя из сумки торчит бутылка, – почти шепотом ответила она. По всей видимости, боялась спугнуть девушку.

Вряд ли я смогла бы быть столь любезной с человеком, убившим мою возлюбленную. Моя сестра куда лучше меня. Когда Александрия отвинчивала крышку на бутылке, чтобы сделать глоток, у нее тряслись руки. Стоило мне это заметить, и дрожь прошла.

Девушка поерзала на стуле, устраиваясь поудобнее, и поставила незакрытую бутылку с водой перед собой на стол. На пол в углу комнаты упал еще один плакат. Александрия крутила в руках крышечку, внешнее спокойствие постепенно покидало ее.

– Ну и что? Думаете, я его украла?

– Скорее всего, ты этого не хотела, – сказала я, ободряюще покачав головой. – Даже не собиралась этого делать. Думаю, сначала ты любезно попросила. Может быть, умоляла. Хотя, возможно, и не стала опускаться до такого. А потом… – Я развела руками. – А потом ты начала ее шантажировать.

Александрия метнула в меня взгляд: наши глаза встретились, и я покачнулась на стуле. Неправильнонеправильнонеправильнонеправильно она этого не делала ты ошибаешься посмотри в другую сторону посмотри в другую сторону. Краем глаза я уловила, как Табита вздрогнула. Мне впервые довелось увидеть еще чью-то реакцию на действия Александрии – на эмоциональное манипулирование, которое ее подруги принимали за власть, а сотрудники школы – за харизму, потому что не могли допустить что-то иное.

Я сделала глубокий вдох.

– Ты шантажировала ее, возможно, даже прибегла к этому маленькому трюку.

Александрия нахмурилась – меня охватило ликование. Ее замешательство было вызвано не возмущением из разряда «о чем вы говорите?». Нет, ее лицо излучало удивление: «откуда вы узнали?».

Наслаждаясь минутой триумфа, я продолжала: поскольку убийство будет вот-вот раскрыто.

– А потом, когда она все равно не желала сдаваться? И по-прежнему твердила, что снадобье на столь позднем сроке беременности слишком опасно для Кортни? Что ты сделала тогда, Александрия?

Девушка снова бросила взгляд на Табиту, посмотрела в дальний угол – скотч не мог удержать плакаты на стене. Сделала большой глоток воды. Она просчитывала варианты. Как ты выкрутишься на этот раз?

– Ничего, – прошептала она. В это мгновение она казалась поразительно маленькой. Комната утопала в ее попытках манипулирования; в моей голове стоял непрекращавшийся гул: нет нет нет нет нет нет нет нет нет посмотри в другую сторону уходи. – Я не сделала ничего. Я не сделала ничего.

Я поставила локти на стол и склонила голову, чтобы перехватить ее взгляд.

– Мне кажется, это неправда, – прошептала я в ответ. – Думаю, ты убила ее.

Александрия выронила бутылку из рук, пролив большую часть содержимого. Табита быстро подобрала ее, а после взмахнула над лужей рукой. Вода с шипением превратилась в пар. Моя сестра смотрела на Александрию так, будто видела ее впервые.

– Что? – Александрия яростно замотала головой. – Я не убивала ее. Как? Я бы не… я даже не могла… как бы я…

– Да ладно тебе, Александрия, – возразила я. – Ты можешь делать вид, что не делала этого, но не притворяйся, будто не могла такое сотворить.

От отчаяния Александрия громко рассмеялась.

– Она была разрезана пополам! Я даже не в курсе, как это делается! Вы совсем ненормальная?

Я посмотрела на нее в упор.

– Хватит этих игр. Можешь дурачить всех остальных, только не меня.

– О чем вы вообще говорите? – громко сказала она, чуть ли не срываясь на крик.

– Ты ведь не просто королева здесь, да, Александрия? Не просто искусный манипулятор или гадкая девчонка. О нет, ты намного больше. Гораздо больше, чем они могут себе представить. – Я говорила быстро, даже чересчур. – Что ты делала, чтобы никто не замечал? Для этого тебе нужен этот фокус с волосами? Макияжем? Благодаря им они недооценивают тебя? Как ты заставляешь их видеть тебя такой, какой тебе нужно? – Она уже открыла рот, чтобы ответить, но я не позволила ей. Я не могла позволить. – Ты самый сильный маг здесь, не так ли? Ты могущественнее любого из них. Все думают, что теоретический диназм…

– Динамизм, – пробормотала Табита, не сводя глаз с Александрии.

– Динамизм, верно, – продолжала я, – все думают, что он невозможен. Но это не так, только не для тебя. Ты сильнее, чем они себе представляют. Ты даже можешь с закрытыми глазами разрезать человека пополам.

Александрия обхватила голову руками. Я вдруг осознала, что тоже перешла на крик.

– Что за хрень, – прорычала она, – этот теоретический диназм?

– Динамизм, – поправила я. – И не пытайся делать вид, будто ты не знаешь. Не притворяйся, что не водишь всех этих людей за нос, управляя ими с помощью своих способностей. – Я уже стояла, упираясь обеими руками в холодную крышку лабораторного стола и нависая над ней. – Не притворяйся, будто тебе неизвестно, что ты Избранная…

– Нет!

Мы все дружно подпрыгнули от испуга, когда в дальнем углу комнаты появился Дилан Декамбре. Наполовину невидимый, он стоял на одном из упавших плакатов, размахивая руками перед лицом, словно убирал паутину. С каждым движением своих длинных пальцев он все больше проступал из воздуха.

– Она не Избранная, – выдавил он. У него было красное, покрытое пятнами лицо; влажные дорожки расчерчивали щеки. Выставив вперед подбородок и борясь с подступающими слезами, он направлялся к нам. – Она не Избранная, а всего-навсего популярная сучка! – Он стукнул кулаком по столу со всей силой, на какую был способен разгневанный подросток. На его шее вздулись сухожилия, когда он ткнул в Александрию пальцем. – Может, она и держит всех в страхе. Может, она и запугивает Кортни, чтобы та молчала о нас, но это не значит… она недостойна Пророчества!

– В каком смысле молчала о вас? – спросила Александрия. – Постой… так вы…

– Дилан, – Табита протянула к нему руки, – давай успокоимся…

– Я не хочу успокаиваться, – выкрикнул он, измеряя комнату длинными размашистыми шагами. От силы его голоса и ярости задребезжали окна. – Пророчество гласит, что Избранный станет самым могущественным магом всех времен, и это не она! Избранный не будет растрачивать свою силу на волосы и макияж, мешать влюбленным быть вместе!

Александрия рассмеялась.

– Влюбленные? О чем ты говоришь?

Он резко развернулся, размахивая локтями, похожими на лапки богомола.

– Мы были влюблены, Александрия. Я и Кортни любили друг друга! – Из его рта вырывались капли слюны – он буквально кипел от злости. Взгляд обезумел, глаза побелели. – А ты все разрушила!

– Да что ты несешь? – Голос Александрии чуть не сорвался на визг. Нельзя было понять, напугана она или нет. Я уж точно была. – Когда вы вообще могли встречаться? Постой… не может быть. – Она истерически засмеялась. – Значит, это ты? Ты был отцом?

– Да, я был отцом, – почти спокойным тоном произнес он. Но стоило Александрии снова зайтись смехом, как его захлестнула ярость. – Я шел к этому всю свою жизнь! Она не Избранная! Это не она! Это не может быть она!

Он пересек комнату в несколько длинных шагов. Никто из нас не знал, что он собирается сделать с Александрией – никто даже не мог предугадать его намерения, – но его лицо потемнело от злости. Я вскочила, опрокинув стул, и шагнула к нему. Руки стоящей рядом со мной Табиты вспыхнули электричеством, отчего волоски у меня на затылке встали дыбом. Александрия споткнулась о свой стул и упала на пол с поднятыми вверх руками в попытке защититься от обрушившегося на нее гнева и силы.

Но было слишком поздно.

Дилан уже взорвался.

Глава двадцать четвертая

От паники у меня звенело в ушах. Я зажмурилась, приготовившись встретить горячую струю крови, которая вот-вот брызнет мне в лицо, но ничего не произошло. Я открыла глаза, выпрямила сгорбленное тело.

Крик Александрии, словно включенное на полную громкость радио, прорезал мое сознание. Он был долгим и протяжным как в кино. Девушка испуганными глазами смотрела на зависшее перед ней облако плоти.

Состоящее из длинных розовых полос легкой дымки, пены и медузообразных кусков, оно медленно вращалось. Проглотив подступившую к горлу желчь, я встала и обогнула по широкой дуге то, что некогда было Диланом. Попутно заметила несколько узнаваемых черт. Ноготь от пальца ноги плавал в воздухе, словно полупрозрачная раковина, подхваченная морской пеной. Глазное яблоко, целое и невредимое, болталось в центре кровавого тумана. Я приблизилась к Александрии и положила руку ей на плечо.

Крик оборвался. В последовавшей тишине я услышала хлопок дверей в коридоре.

– Александрия? – прошептала я. – Александрия. Эй.

Она повернулась ко мне лицом, не отрывая глаз от парящих рядом с ней завитков Дилана.

– Д-да? – У нее дрожал голос.

– Александрия, ты должна собрать его обратно. Можешь это сделать? Пожалуйста. – Где-то в глубине души я поблагодарила себя за спокойствие в голосе.

Девушка покачала головой, из ее глаз брызнули слезы. Но она, похоже, их не замечала.

– Я не… я не… что?

Я указала рукой на облако из взорвавшегося парня. Оно заняло большую часть центра классной комнаты.

– Все в порядке. Тебе ничто не угрожает. – Возможно, это была не совсем правда, но сейчас неподходящее время для честности. – Просто нужно, чтобы ты собрала его обратно, и все будет хорошо. Ладно?

Александрия яростно замотала головой и трясла ею слишком долго. Начала раскачиваться взад и вперед. Я нежно накрыла ладонью ее затылок, и она успокоилась.

– Я этого не делала, – прошептала она, – я не знаю, как это делается, я не могла… Мисс Гэмбл, она… вы можете это сделать?

Голоса в коридоре. Шаги. Еще вдалеке, но они все ближе.

Вы можете это сделать?

Естественно, нет. И все же на долю секунды я попробовала – как делала это обычно, когда твердила себе обратное – дотянуться до чего-то, что лежало вне моего сознания. К чему, похоже, имели доступ Табита, Александрия, Рахул и все здесь, кроме меня. Я притворялась, что у меня нет этой привычки, но она была. Продолжала тянуться – безрезультатно, как и всегда. Я не могла. И никогда не смогу.

Тогда я пощелкала пальцами перед лицом Александрии.

– Эй, – резко окликнула я. – Это твоя задача. Собери его обратно. Давай уже. У нас не так много времени.

Наконец девушка развернулась ко мне полностью – от увиденного у меня перехватило дыхание. Вся магия слетела с ее лица. Волосы по-прежнему оставались светлыми, но были темно-коричневыми у корней. Глаза сделались меньше, чуть ближе посаженными, а на подбородке выглянул прыщ. Я была готова поклясться: открой она сейчас рот, передо мной предстанут два кривых верхних клыка.

Хотя в целом она не сильно изменилась. За исключением застывшего в глазах ужаса.

– Я не знаю как, – пролепетала она. И я ей поверила.

– Ладно. Давай просто… попробуем, – предложила я. Она схватила меня за руку, уцепившись так крепко, что хрустнули косточки. – Попробуем сделать так. Представь… – Я порылась в памяти в поисках того, что читала в дневнике, но ничего не нашла. Все было каким-то абстрактным, повторяющимся и направленным на себя. И тут всплыло одно воспоминание: девять лет назад Табита пыталась мне объяснить, каким образом она заставила маргаритку вырасти так быстро. – Представь, что твоя магия – это плавательный бассейн. После этого задержи дыхание. – Глядя на меня, Александрия кивнула и сделала глубокий вдох. Выдоха не последовало. – Хорошо. Теперь… теперь заморозь воду, а потом нырни в нее.

В тот день на заднем дворе наших родителей это объяснение показалось мне совершенно бессмысленным. После слов Табиты я почувствовала такое разочарование и злость, что растоптала маргаритку и убежала в дом. Заперлась в ванной, наполнила раковину водой и целый час смотрела на нее, пытаясь силой воли ее заморозить.

Они и сейчас оставались для меня лишенными смысла, в отличие от Александрии: в чертах ее лица читалась решимость. Взгляд стал расфокусированным – в точности как у Табиты, когда та превратила всю соль из маминой солонки в кварц.

В это мгновение облако-Дилан начало вращаться быстрее. Ноготь и глаз приблизились друг к другу настолько, что я еле сдержалась, чтобы не выкрикнуть: «Только не поцарапайся». Затаив дыхание, я следила за тем, как розовый туман набирает скорость; причем воронка не образовывалась, хотя нижняя часть, казалось, должна была сузиться. В голове эхом прозвучал голос Рахула: «Александрия всегда оказывается в эпицентре урагана. А самим ураганом является Дилан». Тем не менее, снизу облако не сжималось, а, напротив, втягивалось, утолщаясь в некоторых местах. Все это время Александрия, невозмутимая словно кошка, стояла рядом, пока из дымки образовывался плотный шар. На его поверхности выросли горы, которые затем отделились от рыхлой плоти планеты и обнажили свою внутреннюю субстанцию. Я с трудом подавила подступившую к горлу тошноту, когда длинная нить кишок сомкнулась в кольцо Сатурна. Три плоскости темно-пурпурного цвета пролегли словно озера, прежде чем, дрогнув, соединиться в одно бьющееся сердце, зависшее пульсирующей луной. С минуту оно качало просто воздух, а потом забурлившие на поверхности сферы красные и желтоватые частички узким потоком устремились сквозь него, вибрируя вместе с движениями сердца и вырисовывая широкий эллипс.

– Боже мой, – прошептала я.

Следующими из мозгового вещества начали формироваться кости. Часть мозга расположилась позади глаз. Две прозрачные нейронные сети, подобно тонким паутинкам, сплелись в форму двух половинок тела. Длинные волокна мышц принялись соединяться между собой – к несчастью, они напоминали куски свинины, висевшие в витрине мясной лавки. Я даже усомнилась, сможет ли Александрия собрать Дилана целиком или же он рассыплется на части. Вращение замедлилось, и я, пытаясь унять головокружение, наконец-то выдохнула.

Оторвав взгляд от печени Дилана, я посмотрела на его сестру. Девушка обливалась потом: волосы сосульками прилипли к лицу, она то и дело вытирала глаза. Губы побелели.

– Александрия, – шепотом позвала я, не зная, что еще сказать. Стоит ли положить руку ей на плечо или прикосновение все испортит и Дилан останется мертв. Не сводя глаз со своей работы, она покачала головой и с силой закусила губу, отчего под зубами проступили капли крови.

Я вернулась к Дилану как раз вовремя: кожа, срастаясь, обволакивала каждую часть его тела. На глазах появились веки, которые сейчас были сомкнуты, но в левой половине груди билось сердце. Видеть его в таком состоянии, почти собранном, было почему-то труднее, чем по частям. Две половины тела, кружа со скоростью мобиля над детской кроваткой, медленно стремились друг к другу. Как только они сошлись, шов начал постепенно заживать. Это зрелище было похоже на ускоренное видео распускающегося цветка: сначала на коже образовалась корка, потом шрам, а после – гладкая поверхность, и я бы уже ни за что не догадалась, что когда-то там был разрез.

Из горла Александрии вырвался тихий звук, будто штангист поднял за бампер школьный автобус, и тело Дилана поплыло по воздуху. Затем мягко, как лист, упавший с одного из черных дубов, окружающих территорию школы, оно опустилось на лабораторный стол в другом конце комнаты.

Девушка согнулась пополам, и ее вырвало. Я даже не оглянулась на Александрию, когда бросилась к Дилану, петляя между стульями. Прижала два пальца к его горлу и ощутила сильные, быстрые толчки пульса. С моих губ невольно слетел то ли всхлип, то ли смех.

– Он жив, – произнесла я.

В это мгновение в коридоре кто-то прерывисто вскрикнул. Я подняла глаза и увидела, как Кортни протискивается сквозь толпу учеников, которые собрались снаружи кабинета и заглядывают в окна. Она с воплями вбежала в класс.

– Дилан! Боже мой, Дилан! – Она побежала туда, где стояла я – к неподвижному телу Дилана. Весь пол был усеян слоем мелкой серо-голубой пыли – по всей видимости, останками сгоревшей одежды Дилана. Ее нога скользнула в одну из куч, она споткнулась и растянулась в передней части класса. Раздался отчетливый влажный шлепок, когда ее лицо впечаталось в линолеум.

– Господи! – воскликнула я, лихорадочно ища глазами Табиту: я не справлюсь с этим в одиночку, это уже слишком. Но моей сестры нигде не было, поэтому я подошла к Кортни и помогла ей встать. Из ее стремительно распухающего носа текла кровь.

– Черт, черт, черт, – бормотала я. Мои руки застыли в шести дюймах от плеч Кортни и не двигались, пока сбоку от меня не возникла Александрия. Я повернулась к ней. Она по-прежнему была без улучшающих внешний вид чар, однако выглядела куда спокойнее, чем несколько минут назад.

– Наверное, я могу тут помочь? – Ее слова прозвучали как вопрос, и не успела я хотя бы на долю секунды задуматься, как уже кивала. Она потянулась к Кортни и взяла ее за руку, переплетя их пальцы. Кортни хотела дернуться назад, но Александрия, закусив губу, крепко держала ее.

– Представь, что твоя магия – это дерево, – тихо проговорила она. Перед моим мысленным взором возник отчетливый образ четырнадцатилетней Табиты, которая разъясняет мне, как она заставила перо парить в воздухе. «Это как если бы магия была деревом, но все листья на нем были сделаны из ирисок, и тебе нужно всего лишь… потянуть за него».

Кортни вскрикнула, в воздухе разлился аромат клубничного лимонада, а потом мы увидели ее нос. Отечность на нем до сих пор сохранялась, но кровь остановилась. Она медленно пятилась от Александрии, нога ступила в лужу растекшейся по полу крови. Ее колотило настолько сильно, что язык не поворачивался назвать это дрожью.

Я покосилась на окно, выходившее в коридор. За ним собралась огромная толпа… и все молча смотрели на нас. Никогда еще я не видела столько пар глаз, столько потрясенных лиц.

Часы над столом Табиты пробили пять раз. Казалось, прошла целая вечность.

Дверь в кабинет резко распахнулась, и внутрь влетел Рахул в сопровождении Торрес. За ними, отставая всего на несколько шагов, семенила миссис Уэбб. Войдя, она махнула рукой в сторону окон, и те мгновенно потемнели, однако лица учеников еще долго стояли у меня перед глазами. Я услышала доносившиеся снаружи голоса – это Тофф с еще одним учителем пытался разогнать толпу.

– Что здесь происходит? – осведомилась Торрес неоправданно спокойным тоном. Я принялась подбирать слова, но не успела ничего сказать: меня опередила Кортни.

– Она сделала то же, что и со мной, она сделала это, сделала то же, что и мисс Гэмбл, и я… она сделала это с ним, он мертв? Он умер? Что ты сделала? – На последних словах она рванулась к Александрии. Рахул вовремя поймал ее за плечи и удержал на месте, несмотря на то что Кортни брыкалась и кричала – бессмысленные панические завывания кошки, угодившей под упавшую ветку.

– Миссис Уэбб, – резко бросила Торрес, и женщина вышла вперед. Она прижала ладонь ко лбу Кортни, после чего девушка обмякла, потеряв сознание. – Спасибо.

Рахул подхватил ее и аккуратно положил на стол Табиты. Он ни разу не взглянул в мою сторону, с тех пор как вошел в кабинет.

– Итак, мисс Гэмбл. – Холодный взгляд Торрес остановился на мне. – Что на самом деле здесь произошло? И почему, – жестко добавила она, – повсюду столько крови?

– Прошу прощения, э-э, извините, – подала голос Александрия, и это было совсем на нее не похоже. Она говорила тихо, почти робко. – Простите, что вмешиваюсь, но… мисс Гэмбл. Я имею в виду Айви. Она ничего не сделала.

Торрес смерила ее тем же отсутствующим взглядом, а потом кивнула.

– Тогда что случилось?

– В общем, – запинаясь, начала Александрия, – мы разговаривали. Айви – можно я буду звать ее Айви, а не мисс Гэмбл? А то путаешься, их ведь две. Короче, Айви задавала мне некоторые вопросы. А потом выяснилось, что Дилан тайком пробрался сюда и, став невидимым, шпионил за нами. – Торрес со вздохом кивнула: подобное поведение молодого человека было обычным явлением. – Он сильно расстроился, потому что, э-э. – Девушка покраснела. – Потому что Айви назвала меня Избранной. Мои руки вдруг стали горячими, а после Дилан… взорвался.

Миссис Уэбб притихла.

– Продолжай, – еле слышно произнесла она.

– Мне кажется, я его взорвала, – дрожащим голосом призналась Александрия, по ее щекам вновь потекли слезы. – Я взорвала его, после чего ко мне подошла Айви и рассказала, как собрать его обратно. Потом появилась Кортни: она споткнулась и разбила нос. Вот почему здесь столько крови. – Ее грудь содрогалась от сдерживаемых рыданий.

– Ты не могла его взорвать, – возразила миссис Уэбб, разглядывая Александрию, словно она какая-то экзотическая разновидность медузы, пойманная в неизведанных глубинах океана для изучения. – Не могла. Требуются годы, чтобы… с другой стороны твои руки… – Пожилая женщина подошла к Дилану, лежащему на лабораторном столе. Черная столешница запотела от жара его тела. Она махнула рукой – и взвившаяся над юношей длинная простыня синего цвета Осторна накрыла его от груди. Затем приложила ладонь к его лбу: возможно, она производила какую-то непонятную мне магическую оценку его состояния, но для всего остального мира могло показаться, будто бабушка проверяет у своего внука температуру. Она покачала головой. – Это невозможно. Такие вещи не происходят случайно.

– Пожалуйста, – прошептала Александрия. – Простите меня. Я не знаю, как это получилось, я не собиралась…

– Все хорошо, – заверила Торрес, положив руку ей плечо. – Все в порядке. Мы поговорим об этом в моем кабинете, ладно? У тебя не будет проблем.

Александрия кивнула.

– Хорошо. – А потом повернулась ко мне. – Простите. И спасибо. Я не… я не делала того, о чем вы думаете.

Я ответила кивком.

– Я верю тебе.

Уж не знаю, говорила ли я правду, но выражение ее лица заставило меня это произнести – без всякого воздействия на эмоции. Дело было в произошедшем в ней изменении. Она выглядела совершенно загнанной. Напуганной. И очень-очень юной.

Мне вспомнился образ, который она выстраивала вокруг себя: девушка, молодая женщина, сама отвечающая за свою жизнь. Непреклонная. Бесстрашная. Вот только девушка эта никогда не сталкивалась с чем-то настолько пугающим. Ей знакомы драмы с друзьями, родителями, мальчиками и оценками. Может быть, она даже видела издевательства, запугивания, насилие. Но за это время она ни разу не встречалась со столь ужасной вещью, как собственная сила.

– Пойдем в мой кабинет, Александрия. – Торрес обняла девушку за плечи и повела к двери. – Мистер Чаудхари, пожалуйста, идемте со мной. Мне понадобится ваша помощь. Миссис Уэбб? Вы не разбудите этих двоих, чтобы они тоже могли присоединиться к нам?

Миссис Уэбб кивнула, после чего Торрес, Александрия и Рахул вышли. Я не видела, обернулся ли перед уходом Рахул, желая посмотреть на меня. И никак не могла это проверить: в классе остались только мы с миссис Уэбб. До меня вдруг дошло, что я не знаю ее имени.

Она снова положила руку Дилану на лоб: на этот раз что-то в положении ее пальцев поменялось – я не сумела бы описать это в своем отчете. Он сделал глубокий вдох – схватил ртом воздух, словно задыхался, – и резко сел.

– Что… что случилось? – Он смотрел на миссис Уэбб, как тонущий человек – на приближающуюся тень китовой акулы. – Боже мой, я… что случилось?

Миссис Уэбб заглянула ему в глаза, но не увидела в них то, что ее беспокоило или что она надеялась там отыскать.

– Ты не Избранный, мой мальчик, – проговорила она. В ее голосе не было мягкости, как не было и жестокости: она срывала пластырь одним махом, понимая, должно быть, что промедление принесет лишь больше боли.

Дилан тяжело вздохнул.

– Ладно, – произнес он. Затем кивнул себе и миссис Уэбб. – Хорошо. Я не Избранный. – Тихонько усмехнулся, продолжая кивать. Что-то было не так – от парня, готового разорвать Александрию на части, не осталось и следа.

– Это твоя сводная сестра, – добавила миссис Уэбб. – Мне жаль. Я знаю, что вы не ладите – нет, не пытайся отрицать. И все же это она. Она могущественнее любого из тех, о ком тебе доводилось слышать. И в следующие несколько лет, когда Пророчество исполнится, ей понадобится друг.

Дилан слез со стола.

– Забавно, – сказал он, обращаясь к миссис Уэбб: похоже, никто из них не помнил о моем присутствии, – забавно, но меня это больше не волнует. – Казалось, он собирается сказать что-то еще, но тут его начало тошнить. Он согнулся пополам, прижимая к себе простыню, и три раза откашлялся – долго и отрывисто. Поднес руку ко рту и что-то выплюнул в ладонь – оно стукнулось о его зубы.

– Что это? – резким тоном бросила миссис Уэбб. – Что ты там нашел?

Дилан вынул крохотный синий шарик – размером тот был меньше обычного мраморного шарика, но больше подшипника – и протянул ей.

– Не знаю. Это не мое. Я, э-э. Мне как-то нехорошо.

Женщина покрутила шарик между пальцами.

– Хм. Дилан, отправляйся в кабинет мисс Торрес. Я скоро приду.

Завернутый в простыню, парень вышел из класса, едва удостоив меня мимолетным взглядом, на секунду задержавшись у бесчувственного тела Кортни. Я было подняла руку, чтобы помахать ему, но он уже ушел.

Миссис Уэбб прошла в переднюю часть класса. Я встала рядом с ней.

– Что это такое? – поинтересовалась я, указав на маленький шарик в ее руке. Она коснулась его языком, а потом обронила в мою ладонь.

– Насколько я понимаю, его одержимость.

Я уставилась на крохотный шарик в своей руке. Никаких тайн в его недрах не кружилось. Он не был теплым на ощупь, не вибрировал, не сверкал. Он был похож на занятный маленький шарик по типу тех, что хранил бы мой дедушка где-нибудь на полке в коробке из-под сигар.

– И вы на такое способны? Я имею в виду, маги. Вы можете вот так взять и что-то извлечь из человека?

– Разумеется, нет, – пробормотала миссис Уэбб. – Я занимаюсь целительством дольше, чем вы живете на свете. И могу сказать точно: подобное невозможно. Но, с другой стороны, существует Пророчество. – Она покачала головой. – Юная мисс Декамбре только-только начинает демонстрировать нам, на что способна магия, если правильно применять ее. Или вернее, правильно для нее.

– А что нам делать с этим? – спросила я.

– Избавьтесь от него, – ответила женщина. – Это медицинские отходы.

– Правда? Мне это кажется… я даже не знаю. Неправильным, что ли.

– Неужели? Если вам удалят желчный пузырь, вы тоже захотите его сохранить, потому что он мучил вас болью на протяжении десяти лет?

Я задумчиво повертела маленький шарик в руках и положила его на поверхность одного из лабораторных столов.

– Думаю, нет.

– Пф-ф. – Миссис Уэбб быстро подобрала его и швырнула. Шарик с громким приятным звоном шлепнулся в мусорную корзину возле двери. После чего она приблизилась к Кортни, прижала ладонь к ее лбу. И отпрыгнула назад, как только девочка вскочила со стола.

– Боже мой, боже мой, боже мой, Дилан, не могу поверить, что она сделала это с Диланом, вы должны ее остановить…

Миссис Уэбб с извиняющимся видом покосилась на меня, а потом резко ударила Кортни по лицу, отчего у той с легким щелчком захлопнулся рот.

– Прошу прощения, юная леди, – совершенно искренне проговорила миссис Уэбб. – Ты паниковала, и мне пришлось тебя остановить. Ты в безопасности. Ничего плохого с тобой не случится.

– Но Дилан…

– Дилану тоже ничего не угрожает, – заверила она. – Все хорошо. А теперь мы пойдем в офис администрации и там обсудим все, что тебя тревожит.

Кортни перевела взгляд с женщины на меня. Затем помотала головой.

– Нет, – протянула она. – Я не хочу ничего обсуждать.

– Ты уверена? – уточнила я. – Мне кажется, у тебя, э-э, глубокая травма.

– Уверена, – ответила она, отворачиваясь от нас обеих.

– Ну хорошо. – С этими словами миссис Уэбб развернулась и направилась к двери.

Мой взгляд заметался между ними, я не знала, что мне делать. Но все же решила последовать за миссис Уэбб, оставив Кортни одну в классе.

– Подождите, – окликнула я пожилую женщину. Ее бодрые шаги по коридору замедлились. – Постойте, разве вам не кажется, что она нуждается… как минимум, в консультации? Она выглядит действительно напуганной.

– Она только что видела, как ее тайный возлюбленный взорвался, – сухо обронила миссис Уэбб. – С Кортни все будет в порядке. Несколько дней поволнуется, потом они пообжимаются, на нее снизойдет большое личное откровение относительно истинной любви, а в следующий понедельник она придет в школу с новой челкой. – Женщина поправила свою безукоризненную прическу. – Я видела такое уже тысячу раз. У этих девчонок вечный кризис.

Я не знала, что сказать. Все происходившее казалось мне неправильным, я чувствовала: тут есть что-то еще. Но не понимала, как объяснить это человеку, который явно считал, что больше разбираться здесь не с чем. Поэтому мне оставалось только провожать взглядом ее голову, медленно и величаво уплывавшую по коридору. Что-то не сходилось. Я растерянно стояла посреди коридора – куда мне идти? Но не успела решить, как дверь за моей спиной отворилась, и из кабинета Табиты показалась Кортни.

– О, Кортни, – сказала я и машинально потянулась к ней. Девушка окинула взглядом коридор, а после, рыдая, медленно осела на пол. – Боже мой, ох, вот блин. Что… что ты… – Я стояла, не понимая, куда деть руки. Никогда в жизни я не видела таких горьких слез. Даже у Табиты, недавно плакавшей на моем диване. Даже у отца, сидевшего на краю пустой больничной койки в нашей гостиной много лет назад. Эти рыдания, казалось, вырывались из самых легких, исходили из самой сердцевины ее ноющего нутра. Отчаявшись, я подхватила ее под руки, приподняла и втащила в безлюдное помещение библиотеки. Там подвела к стулу – она плюхнулась на него, сложила руки на столе и уткнулась в них лицом.

– Эй, ну все-все, тише, – приговаривала я, поглаживая ее по спине. Я никогда не умела утешать, потому что не понимала, что человеку нужно в этот момент. Впрочем, сейчас мое монотонное бормотание, похоже, помогало: спустя некоторое время ее рыдания стихли и перешли в икающие всхлипы.

Она подняла голову и встретилась со мной глазами.

– Боже мой, – простонала Кортни. – Боже мой, не могу поверить… я не могу поверить, что с ним тоже это случилось.

Глава двадцать пятая

Меня словно окатили ледяной водой.

– Что ты сказала?

Кортни сглотнула.

– С ним тоже это произошло. То же, что и со мной. Это так ужасно, теперь ему неделями будут сниться кошмары.

Я опустилась на стул напротив нее и попыталась переварить услышанное. Александрия обвела меня вокруг пальца. Она обманула всех. «Я не знаю, как это получилось», – сказала она, а сама проделала то же самое с Кортни. Когда? Сколько раз? Как много людей она подвергла опасности? «Эта девушка – чудовище», – подумала я, а потом вспомнила о тех, кто сейчас находится в кабинете директора с ней наедине. Дилан. Торрес. Миссис Уэбб. Рахул.

Мысленно отругала себя, что не забрала свой диктофон из сумки, прежде чем покинуть класс Табиты. Но мне нужно знать. Нужно расспросить ее. Удостовериться самой.

– Что она сделала с тобой?

Девушка громко шмыгнула носом.

– Она сделала это. То же самое, что и с Диланом. Боже мой, Дилан…

– Можешь рассказать мне подробнее? С самого начала?

Кортни вытерла глаза, размазав тушь длинной полосой от века к виску.

– Хорошо, – согласилась она, – думаю, я… думаю, я могу рассказать вам. Потому что Александрия наверняка все равно всем расскажет. – У меня по спине скатилась капелька пота. Она расскажет всем? Или покажет? – Это случилось, когда мне понадобилось сделать аборт. Мисс Кэпли не хотела – она не хотела давать мне снадобье. Сказала, э-э, что срок беременности слишком большой. Я думала, у меня всего восемь недель, а оказалось, ближе к десяти или даже двенадцати. И снадобье не сработает. – Через каждые несколько слов она всхлипывала. – Поэтому Александрия попросила ее провести мне другого рода аборт.

– Хирургический? – прошептала я. Кортни вздрогнула, будто я плюнула ей в лицо.

– Да, – ответила она. – Хирургический. Но мисс Кэпли на это сказала: «Нет, для этого вам придется обратиться к врачу, здесь небезопасно это делать», а я ей: «Ладно, вот только я не могу», а она такая: «Я все устрою»…

– Постой, кто?

Девушка качнула головой.

– Александрия. Она сказала, что заставит мисс Кэпли провести мне операцию. Пыталась вынудить ее, но та ни в какую не соглашалась. Тогда я пошла к миссис Уэбб, она сказала мне: «Нет, вне клиники такое делать очень опасно» и попыталась выдать направление, но, видимо, не смогла его получить… – Кортни прерывисто вздохнула. – Короче, Александрия заверила меня: «Не волнуйся», и заставила мисс Гэмбл.

Я покачала головой.

– Помедленнее, Кортни. Ты рассказываешь так быстро, что у меня уже каша в голове. Значит, Александрия сказала тебе: «Не волнуйся», а потом сделала это? Она, э-э… – Я изобразила руками взрыв. – Она провела операцию?

Кортни, нахмурив лоб, помотала головой.

– Нет. – Вытерла нос рукавом. – Нет, она пригрозила мисс Гэмбл. Александрия имела на нее… какое-то влияние, что ли. И таким образом вынудила ее на это пойти.

Струящийся по моей спине пот заледенел и будто превратился в сосульки ужаса.

– Мисс Гэмбл, твоя учительница по теоретической магии? Она сделала тебе аборт?

– Да-а, – протянула Кортни, как если бы я туго соображала.

Я потерла глаза.

– Расскажи мне все. Как именно это было?

Кортни выглядела так, будто ее вот-вот вырвет, но мне нужно было убедиться. Я должна была.

– Ну, – начала она. – В общем, мы вошли в ее класс, она попросила меня лечь на лабораторный стол. А потом, э-э. – Ее голос сделался настолько тихим, что мне пришлось наклониться к ней, чтобы расслышать. – Она потерла ладони друг о друга, не переставая повторять: «Ладно, ладно, ладно», как будто подбадривала себя. После чего сказала: «Поехали, глубокий вдох», и я вдруг… оказалась… повсюду. – По ее щеке скатилась слеза. – Я словно бы видела всю себя. Как будто парила над собственным телом. Я была… то есть все мое тело превратилось в большое облако, я ничего не чувствовала, но видела совсем чуть-чуть этот маленький, м-м. Маленький сгусток в самом центре меня. И тут мисс Гэмбл потянулась ко мне рукой и просто… – Кортни ущипнула воздух большим и указательным пальцами. – Я видела себя и в то же время не видела, я была в этом большом облаке. Потом она сказала: «Секундочку», сильно-сильно напряглась – и я вернулась. – Теперь слезы вовсю текли по ее лицу, но Кортни невидящим взглядом смотрела на свои руки, совершенно не осознавая, что безостановочно плачет. Мне вспомнилось сердце Дилана, качавшее пустой воздух. – Я вернулась, мне было совсем не больно, но… я даже не знаю. Я видела, как все мои внутренности сматываются обратно и…

Она вдруг начала учащенно дышать, поэтому я подскочила к ней и принялась снова гладить по спине.

– Все хорошо, – заговорила я, – дыши медленнее. Медленно-медленно. А теперь положи ладонь на свой живот, вот так. Сделай глубокий вдох. Задержи дыхание, молодец… – Не то чтобы я знала, что нужно делать в таком случае, но мой метод прекрасно сработал: он позволил ей не потерять сознание или наблевать.

– Мне нехорошо, – слабым голоском, как у маленькой девочки, пропищала она.

– Все нормально. Давай отведем тебя в офис. – Тут мне на ум пришли слова миссис Уэбб по поводу магического хирургического аборта. «Процедура совершенно безопасна, если выполняется специалистом-медиком в стерильном помещении. Девушке, чтобы операция не оказалась для нее слишком травматичной, дают успокоительное». Если все, что рассказала мне Кортни, правда, значит, Табита провела операцию на одном из тех лабораторных столов – классных партах, чьи столешницы утыканы снизу жвачкой. Она сделала аборт без успокоительного, обезболивающего – без всего. Этакий магический эквивалент процедуры удаления аппендицита, проводимой ржавой отверткой в ванной, с ремешком от часов, закушенным зубами.

Неудивительно, что Кортни так испугалась: ведь Дилан прошел через то же, что и она.

Я проводила девушку до офиса администрации. Всю дорогу не прекращала успокаивать ее фразами: все хорошо, с тобой все будет в порядке, теперь ты в безопасности. Хотя сама не была уверена, так ли это. Если бы мне пришлось заключать пари, я бы поставила на то, что хорошо не будет. Однако мои ободряющие слова помогали ей переставлять ноги.

– Подождите, – сказала Кортни, как только мы добрались до офиса. Моя рука зависла в дюйме от дверной ручки. Я остановилась и перевела на нее взгляд. Девушка смотрела на мыски своих туфель.

– Что такое, Кортни? – ласково поинтересовалась я.

– Просто я… Прежде чем я туда войду. Потому что, скорее всего, они позвонят моему отцу, и у нас больше не будет возможности с вами поговорить. – Она шмыгнула носом, одернула пиджак. – Я хотела бы попросить прощения, если мои сообщения напугали вас.

Я непонимающе качнула головой.

– Какие сообщения?

Тогда она достала телефон и пролистала цепочку сообщений. Все они были адресованы мне. Фотография, на которой мы с Табитой сидим возле бара; снимок, где моя сестра проникает в мой дом. Вы в безопасности?

Мой взгляд метался между Кортни и экраном телефона.

– Но зачем?

– Я не хотела, чтобы случилось что-то плохое, – ссутулившись, проговорила она. – Я видела, как вы разговаривали с мисс Гэмбл, а потом Дилан рассказал мне об оставленной им записке для вас, и тогда я подумала… подумала, что, возможно, могу помочь.

– Но ты была слишком напугана, чтобы сказать об этом лично, – пробормотала я в надежде, что мои слова не ранят ее так же сильно, как они жалят меня.

Она кивнула.

– А теперь я готова. И просто хочу сказать… простите.

– Все нормально, – испытывая неловкость, ответила я. – И спасибо. Мне кажется, я понимаю, что ты пыталась сделать.

Когда я открыла дверь в офис администрации, миссис Уэбб изводила кого-то по телефону.

– Да, молодой человек, я социальный работник, – говорила она тоном, от которого мне захотелось встать по стойке «смирно». – И сообщаю вам, что у нас имеется случай исполненного Пророчества, и он требует привлечения внимания официальных органов. Кого вы пришлете к нам?

Заметив нас, застывших в ожидании, она вскинула длинный узловатый палец. Я подвела Кортни к одной из скамеек, где обычно сидели прогульщики и нарушители. Затем остановилась возле стола миссис Уэбб, уловив краем глаза, что девочка дрожит. Кортни выглядела такой маленькой и измученной.

– Отлично. Рада это слышать, – с мрачным удовлетворением произнесла миссис Уэбб. – Тогда жду вашего представителя в течение часа. Если за это время он не появится, я позвоню еще раз. Вы меня поняли?

Я представила, как после этих слов человек на другом конце провода слегка выпрямился на стуле. Миссис Уэбб повесила трубку. Я неуверенно переводила взгляд с нее на Кортни, не зная, с чего начать.

– Миссис Уэбб, – заговорила я. – Вы помните наш разговор? В учительской?

Она пронзила меня рентгеновским взглядом.

– Разумеется, помню, мисс Гэмбл. Я еще не страдаю, знаете ли, старческим маразмом.

Я нервно заламывала пальцы – эта привычка не проявляла себя с начальной школы.

– Понимаете, Кортни на территории школы был сделан хирургический аборт, и, мне кажется, ее следует осмотреть, дабы убедиться, что с ней… все в порядке.

Я-то полагала, все это время миссис Уэбб сидела с прямой спиной, но предыдущая поза не шла ни в какое сравнение с внезапно сковавшей ее неподвижностью, как только она услышала про Кортни.

– Когда это произошло? – осведомилась она. Я покосилась на девушку: та сидела, уставившись на свои ноги, будто видела их в первый раз.

Не поднимая глаз, она прошептала:

– На третий день учебы.

Миссис Уэбб прищурилась, отчего паутинки морщин, разбегавшиеся из уголков ее век, сделались глубже. Она встала из-за стола, подошла к Кортни и посмотрела на нее сверху вниз.

– Кто это сделал?

Девушка бросила на меня взгляд. Я ответила ей тем же, не сразу поняв, чего она хочет. А потом до меня дошло: она сомневалась, стоит ли ей говорить – можно ли.

– Она не помнит, – ответила я за нее, чем удивила саму себя. Я и не предполагала, что собираюсь лгать, до тех пор, пока слова не слетели с моих губ.

Кортни кивнула, ее глаза наполнились слезами. Я вдруг испугалась, что могла причинить ей еще больший вред, негласным образом заставив делать вид, будто она не знает, кто провел эту опасную незаконную операцию.

– Да, – тихо подтвердила она. – Я не помню. Только то, что нужно было сделать аборт, но стоит мне об этом подумать, как… – Ее глаза заблестели от слез. – Это слишком тяжело, понимаете?

Миссис Уэбб с ровной спиной опустилась перед девушкой на корточки. Глаза той округлились от удивления – мои, наверное, тоже: довольно странно было видеть, как суровая в обычной жизни женщина располагается в столь удобной позе, словно усевшаяся на жердочке птица. Она взяла ладони Кортни в свои и нежно заговорила:

– Ты что-нибудь видела? Или проводивший операцию человек перед ее началом дал тебе лекарство? – Кортни снова начала учащенно ловить ртом воздух, и миссис Уэбб приложила руку к ее груди. – Все хорошо, давай я немного замедлю твой сердечный ритм и дыхание, чтобы ты не задохнулась. – Ее голос звучал тихо и умиротворенно, своим спокойствием он словно гипнотизировал Кортни.

Она несколько раз медленно втянула в себя воздух, после чего кивнула миссис Уэбб, которая, как водится, помедлила секунду, прежде чем убрать руку с груди Кортни. Девушка еще два раза глубоко вздохнула сама и ответила:

– Мне не давали никакого лекарства. Ее просто сделали. Я все видела. Я видела… видела абсолютно все. – Во время ответа ее голос дрогнул, но она не отвела взгляд от лица женщины.

– Ты с кем-нибудь говорила об этом? – все тем же тихим, спокойным тоном поинтересовалась миссис Уэбб. Кортни помотала головой, и женщина кивнула в ответ. – Хорошо. Я найду того, с кем ты сможешь это обсудить… Нет, ты меня, конечно, извини, но тебе придется это сделать, Кортни. Ты подверглась крайне травмирующей процедуре. Ее проведение незаконно, и осмелившийся на нее человек не предпринял необходимых мер защиты. Понимаешь? – Вместо кивка Кортни пару раз моргнула – миссис Уэбб этого было достаточно. – Ты очень сильная девочка, – пробормотала она, стиснув ладони Кортни. – Нужна огромная выдержка, чтобы пройти через такое. Но ты больше не одна. – Женщина резко выпрямилась и посмотрела на меня с такой свирепостью, какой позавидовал бы Дилан. – Мисс Гэмбл, можно вас на минутку? – Не дожидаясь меня, она вышла в коридор. Перед уходом я поймала на себе настороженный взгляд Кортни. Уверена, в это мгновение та размышляла, кто я ей: враг или союзник.

Мне и самой был неизвестен ответ на этот вопрос.

Я вышла в коридор, где меня ждала миссис Уэбб. И отнюдь не для того, чтобы похвалить за успешную беседу с ученицей.

– Итак, мисс Гэмбл, – произнесла она, сложив руки на груди. Несмотря на то, что женщина едва доставала мне до подбородка, ее фигура как будто возвышалась надо мной. Мой живот скрутило привычным узлом, как перед разговором в кабинете директора. – Я так полагаю, у вас имеются для меня ответы.

Я захлопала глазами, потом спохватилась, не слишком ли часто моргаю, а после пришла к выводу: если совсем не моргать, это может показаться еще подозрительнее.

– А какие ответы вам нужны? – Я старалась отвечать в самой естественной манере.

– Кто провел ученице незаконную процедуру аборта в моей школе? – И хотя ее голос, в отличие от Александрии, не излучал тех самых манипуляционных волн подчинения, сквозящая в нем абсолютная сила осуждения вынуждала рассказать ей все.

Но я не могла. Не могла вот так подставить Табиту, не узнав причины. Не узнав того, что произошло между ней и Сильвией. Не получив ответы.

Я прекрасно осознавала, что готова без раздумий отдать Александрию на растерзание, от которого сейчас спасала свою сестру. И также осознавала, что доверяю женщине, осуществившей операцию без соответствующей подготовки, тем самым подвергшей опасности жизнь и здоровье девушки.

Но я никак не могла заставить себя рассказать миссис Уэбб правду.

– Я не знаю, – ответила я. – Она не помнит. Видимо, для нее это слишком большая травма. Может быть, со временем и благодаря терапии…

Миссис Уэбб покачала головой.

– Даю еще одну попытку, мисс Гэмбл, – сказала она.

Мое сердце гулко забилось в груди, но я, собрав все свое мужество, невозмутимо пожала плечами.

– К сожалению, мне больше нечего вам сказать, – произнесла я. – Но вы же позаботитесь о ней? С Кортни же все будет в порядке?

– Не знаю, – проговорила миссис Уэбб, не сводя прищуренных глаз с моего лица. – Я, конечно, надеюсь на это. Но не случайно операции запрещено проводить в школьных кабинетах, мисс Гэмбл. Я сказала об этом Александрии Декамбре, то же самое повторила вашей сестре и Сильвии Кэпли. Не просто так успокоительные, обезболивающие и стерильное помещение являются критически важным аспектом в уходе за пациентом. Что бы ни сделали нашей юной Кортни – а я очень сомневаюсь, что это была процедура, хоть сколько-нибудь походящая на правильную операцию, какие выполняют в отдельных палатах клиник, – у нее непременно останутся шрамы. Незаживающие.

Я не стала закусывать губу, отводить взгляд, нервно прочищать горло. И только кивнула, глядя прямо ей в глаза.

– Я узнаю, кто это сделал, и расскажу вам, – пообещала я. Ложь просочилась между нами, словно капнувшая на белую шелковую блузку кровь.

– Не сомневаюсь, – обронила она. Как только женщина, больше не говоря ни слова, скрылась в кабинете, я почувствовала себя на пару дюймов выше.

Однако некоторые ее фразы, точно занозы, прочно застряли во мне. Пока я пыталась их вытащить, ноги понесли меня обратно в библиотеку. Я вошла в зал, закрыла за собой дверь и, прислонившись к ней спиной, постучала пальцами по дверному косяку.

Это было невыносимо. Я больше так не могла – не могла заниматься этим делом самостоятельно. В этой сложной ситуации я осталась совсем одна. А я – не Табита. И не настолько умна.

По словам миссис Уэбб, она сказала Александрии, что операции нельзя проводить вне медицинских учреждений. То же самое повторила Табите. А после нее – Сильвии.

– Думай, – прошипела я сама себе и крепко зажмурилась. Чего-то не хватает. Все они обращались к Уэбб с просьбой, может ли она сделать аборт. В этом есть смысл, подходит отлично…

И все равно нет. Потому что Сильвия уже знала, что это слишком опасно. Так для чего она приходила к миссис Уэбб?

Вот она, та самая ниточка, за которую нужно было потянуть. Я старалась ухватиться за нее, но из-за громкого шепота книг в секции «Теоретической магии» она выскальзывала из пальцев. Никак не получалось вспомнить, о чем я должна была думать.

Книги шумели все громче.

Я впилась ногтями в ладони, пытаясь не обращать на них внимания, игнорируя окружающую обстановку и постоянные напоминания о том, что я не маг. Нужно было лишь потянуть за ниточку, увидеть очертания того, в чем Сильвия просила помощи у миссис Уэбб, быть такой же умной, как Табита… Но я не маг и не Табита, я самый обычный, ничем не примечательный человек, не кто иная, как Айви…

Айви. Я вновь услышала свое имя. Айви. Оно звучало снова, снова и снова, наслаиваясь одно на другое: АйвиАйвиАйвиАйвиАйвивиАйАйвАйвАйви.

Я резко обернулась – за спиной никого не было. Звук собственного имени захлестывал меня, кружил голову, но я старалась не поддаваться панике.

А как только шепот прекратился, и на библиотеку обрушилась тишина, я вдруг отчетливо осознала, где искать конец этой нити – в просьбе Сильвии о помощи. Я не знала, что меня там ждет, но впервые в жизни понимала, куда именно идти.

Глава двадцать шестая

Когда я добралась до секции «Теоретической магии», шепот возобновился. На этот раз он звучал c прежней невнятностью: шелестящим потоком слов, которые должны были иметь смысл, но никак не складывались в узнаваемые фразы. Я стояла рядом с проходом и пыталась заглянуть внутрь, однако у меня кружилась голова в точности, как в первый раз, когда я пришла в библиотеку с миссис Уэбб.

– Табита? – позвала я. Мой голос был единственным, что я смогла услышать сквозь шепот книг. – Табита, ты здесь? Это Айви. – Я чувствовала себя идиоткой: кричала в другой конец стеллажа, разделяющего секции «Теоретической магии» и «Ядов». Ответа не последовало, и я уже решила, что ошиблась. Если ее тут – на месте преступления – нет, мне все равно придется ее искать, чтобы задать вопросы о Сильвии и Кортни, ответы на которые слышать не хотелось. А если она здесь, то… С чего ей вообще прятаться в этом месте, если она ничего не сделала? – Табита? – снова окликнула я. – Давай просто поговорим. – Помедлила. – Я одна.

В ту же секунду, как прозвучала последняя фраза, я поняла, что сказала правильные слова и что уже признала свою сестру убийцей. Признала ее виновной. Вот, наверное, почему мое сердце не екнуло, когда размытый участок прохода принял четкие очертания, и передо мной появилась моя сестра. Она сидела на ковре, между двумя огромными кровавыми пятнами, и прижимала к ним ладони.

– Входи, – бесцветным, монотонным голосом произнесла она, не глядя в мою сторону. Я прошла между стеллажами и тут же услышала у себя за спиной треск. Обернулась – размытая преграда вернулась на место, отделив нас от остальной части библиотеки.

– Это я его установила, – пояснила она, продолжая смотреть на ближайшие к ней книги, которые буквально дрожали от силы своего шепота. – Небольшой барьер стоял здесь всегда, но никогда не был настолько сильным. Настолько… активным. На следующий день после смерти Сильвии меня вызвала к себе в кабинет Торрес, и я уже решила, что она все знает. Но она ничего не знала – просто попросила меня установить более мощную преграду, чтобы ученики не могли ее пересечь и испортить место преступления. Чтобы они не могли сфотографировать пятна крови. А когда к нам пришел отчет МСУ, где говорилось, что произошедшее – всего лишь несчастный случай, она попросила оставить его, чтобы место мог осмотреть частный детектив. – Табита издала хриплый смешок. – Помню, тогда я еще подумала: в мире нет такого частного детектива, из-за которого мне следовало бы волноваться. Никто не догадается о том, что случилось на самом деле. Но я совсем забыла, что неподалеку живешь ты. Разве это не странно?

Я опустилась на пол рядом с ней, стараясь не касаться пятен.

– Не так уж странно, – ответила я. – Я вот не помнила, что твоя школа находится совсем рядом с тем местом, где я живу.

– Нет, это странно, – настаивала она. – Несмотря на то, что мы с тобой близнецы, я не думала о тебе. Совершенно. Не думала никогда.

Я потянулась к ее руке, но она спокойно – и решительно – высвободила ее. Мой внутренний голос прошептал: «А мы ведь должны были…», и я осознала, что не могу закончить предложение.

– Табби, – заговорила я. – Мне кажется, ты должна все рассказать. Почему ты убила ее?

Табита покачала головой, глядя перед собой расширенными, без слез, глазами.

– Что ты такое говоришь?

– Что случилось? Она изменила тебе? – Слова срывались с губ слишком быстро. – У вас произошла ссора? Почему ты убила Сильвию? – Я пыталась говорить мягким, насколько это возможно, тоном, но подобные слова крайне трудно смягчить.

– Я никогда так не считала, – ответила она, гладя пальцами пятна крови. – Никогда… думаешь, так все и было? А я ведь пыталась спасти Сильвию.

Я смотрела на свою сестру и ловила себя на мысли: неужели все еще хуже, чем я думала? Неужели она просто сошла с ума?

– И как же ты пыталась ее спасти? – спросила я, но в ответ Табита только покачала головой. Я предприняла еще одну попытку: – Что ты сделала?

– Я скучаю по маме, – пробормотала моя сестра. – Знаю, ты думаешь иначе, но это так. Я правда скучаю. И очень жалею, что не смогла ее спасти. – У меня перед глазами все поблекло, когда до меня дошел смысл ее слов. – Я хотела, – добавила Табита. – Хотела ей помочь, но все врачи, с кем я общалась – из числа магов, – твердили: слишком поздно. Они говорили, это невозможно. – Она скривила губы. – Невозможно, как будто они не могут поменять местами полюса магнитов, вырастить дерево за один день или молоко превратить в вино.

Я откинулась спиной на ближайший стеллаж, но тут же дернулась вперед, как только позвоночник пронзило осиное жужжание книг.

– Табита, что случилось? – не сдавалась я.

– Тогда я обратилась к теории, – рассказывала мне сестра другую версию случившегося. – Решила, что не им говорить мне о невозможном. – Наконец она посмотрела на меня: ее глаза напоминали давно заброшенные шахты, где мы с одноклассниками из средней школы любили курить. Нам нравились входы в эти старые серебряные рудники, потому что их практически невозможно было обнаружить, если не знаешь, где искать. Шахты забросили, когда ресурсы иссякли; на месте добытых сокровищ остались только дыры. – И знаешь, что я выяснила? – В уголках губ Табиты притаилась улыбка. – Я выяснила: все, что они считали невозможным, – ложь. Границы, – она очертила руками форму чего-то совершенно неведомого мне, – их не существует.

Сестра шевельнула пальцами – и между ними заплясали электрические разряды. Я почувствовала, как волоски у меня на руках встали дыбом и загудели, пока сестра разглядывала возникшее из воздуха электричество.

– Ты боишься меня? – спросила она у искр. Только через пару секунд я осознала, что в действительности она обращалась ко мне.

– Конечно, нет, – солгала я, надеясь, что натянутость в моем голосе меня не выдаст. – Я никогда тебя не боялась, Табби. Ты же моя сестра. – Слишком часто я называла ее имя, но ничего не могла с собой поделать. Не могла его не произносить – напоминать ей о том, кем мы были друг другу. Кем мы могли стать. Она не отрывала взгляда от вспышек, вокруг нас шипели книги, когда я решила задать вопрос: – Табби? Что ты сделала с Сильвией? Можешь мне рассказать? – Нет ответа. – Пожалуйста.

Она открыла рот, затем передумала и молча закрыла его. Покачала головой.

– Мне станет грустно.

Я вспомнила глаза Табиты на фотографии, присланной мне Кортни. Вспомнила, как она, сидя на диване, ждала меня дома в темноте.

– Ты уже грустишь, – проговорила я.

Тогда сестра расплакалась. Ее голова поникла, бегущие по щекам слезы капали прямо на высохшую кровь, пропитывая ковер солью.

– Я скучаю по маме, – повторяла она снова и снова. Я крепко прижала ее к себе и держала так, пока Табита, захлебываясь в слезах, оплакивала мать, которую, как мне казалось, она забыла. – Я скучаю по маме и скучаю по папе.

Я прекрасно понимала, о чем она. После маминой смерти наш отец изменился. Он, естественно, по-прежнему жил – должен был спустя столько лет, – но от него осталась лишь оболочка отца, которого мы обе, повзрослев, боготворили. Потеря жены высушила его, ему так и не удалось заполнить то пространство, что она занимала в его жизни. На протяжении шестнадцати лет он искал себе какое-нибудь занятие. Но даже тогда нам приходилось вынуждать его пробовать что-то новое. Первый год после смерти мамы он ел холодные равиоли прямо из банки и смотрел исторический канал по одиннадцать часов в сутки. Сомневаюсь, что в то время у него были друзья.

– Я скучаю по папе и вместе с тем не хочу его видеть, – сказала Табита. – Не хочу его видеть больше никогда, потому что непременно стану такой же, как он.

– О чем ты говоришь? – спросила я, успокаивающе гладя ее по спине.

– Сильвия умерла, – выпалила она. – Прямо как мама. Ее больше нет.

– Табби, – осторожно произнесла я. – Мама умерла от рака. А Сильвию убили.

Табита помотала головой, смахнула слезы большими пальцами и вытерла их о ковер.

– Нет, Сильвия тоже умерла от рака.

Я недоверчиво уставилась на Табиту: ее слова не укладывались у меня в голове.

– Я не… не совсем понимаю, о чем ты говоришь. – Мой взгляд метнулся к двум большим пятнам крови. То, что левее, покрылось темными крапинками от упавших на него слез Табиты.

Сестра тяжело вздохнула.

– Сильвия была больна, Айви. Все началось с усталости, обычной усталости. Но она чувствовала себя усталой все время, ей не хотелось есть, у нее стали болеть суставы. – У меня пересохло во рту. Как же все это было знакомо. – Она обратилась к врачу, и у нее обнаружили…

– Рак, – закончила я за Табиту. Она не кивнула в ответ, наши взгляды встретились, и я пожалела о том, что сказала. Мне не следовало забирать эти слова. Именно она должна была их произнести.

– Повсюду, – выдохнула она. – Он был повсюду. Он был в глазах. Был в костях и, и, и даже в мозгу, в сердце. – Она вглядывалась в меня с такой пристальностью, словно усилием воли заставляла понять. – Они сказали, что не могут ей помочь. Что у нее остался месяц. Даже меньше.

Неприятный жар медленно нарастал под моей кожей. Слова звучали до боли знакомо. Моя мать умерла семнадцать лет назад, а я до сих пор была не готова. Не готова услышать об этом в очередной раз. Даже не представляю, что испытала Табита: рак вернулся, чтобы забрать у нее еще одного любимого человека.

– И ты решила ей помочь, – подсказала я.

– Нет, – качая головой, ответила она. – Не сразу. Я сказала врачам, что они обязаны попытаться, но они отказались. Тогда я обратилась к миссис Уэбб и попросила ее, а она сказала… сказала, что это невозможно. – Табита выплюнула слово, точно яд, попавший в нее с укусом змеи. – Невозможно. Сказала, что сделать ничего нельзя. А тут в первую неделю учебы Александрия Декамбре пришла ко мне в кабинет со словами: если я не сделаю операцию ее маленькой подружке, меня уволят. Вот тогда-то у меня и родилась эта идея. – Глаза моей сестры горели лихорадочным огнем. Мне хотелось отодвинуться от нее, но я не знала, к чему это приведет. Поэтому сидела неподвижно, будто так она меня не увидит.

– Значит, ты провела Кортни операцию, – тихо сказала я. – Ты хотела проверить, удастся ли тебе.

– И у меня получилось. Получилось! Я сделала это, все отлично, она в полном порядке! Все прошло как по маслу!

– Ты понимаешь, что не дала ей успокоительное? – Я не смогла скрыть злость в голосе, когда вспомнила рыдающую Кортни возле кабинета Табиты. А чуть раньше – лицо Александрии, просившей стакан воды: таким образом она пыталась выманить Табиту из класса, чтобы рассказать мне правду. Я думала, она боится признаться в своем поступке, но ошибалась. На самом деле она просто боялась Табиту. Мою сестру, которая могла разделить человека на части одной силой мысли. В ответ на мою претензию Табита только отмахнулась, словно я высказала критику в адрес таблички, висевшей рядом с шедевром.

– С ней все хорошо, – настаивала моя сестра. – На всю процедуру ушла пара часов – наверное, дольше, чем должно было, но это скорее потому, что я разделила ее больше нужного. И все равно у меня получилось, Айви! Я проникла прямо внутрь и удалила плод. Беременности не стало. – Она улыбалась от гордости. – Все эти годы я пыталась понять, как провести операцию маме, и в конце концов сделала ее.

Воздух между нами загустел.

– Ты пыталась это выяснить?

– Долгие годы. С тех пор как мама умерла. Я старалась изо всех сил, Айви. Я работала, работала и работала, я думала, что…

– Если будешь работать усерднее, – договорила я, – то сможешь это сделать. Сможешь ее спасти.

Табита закивала, сверкая глазами. Она даже не поняла, что я цитирую ее слова.

– Да-да, именно так!

– Если бы ты сумела исключить эмоциональный аспект, – продолжала я, – то смогла бы справиться с усталостью. Верно, Табби?

Она мгновенно нахмурилась.

– Постой, о чем ты говоришь? – Я полезла в сумку и достала из нее дневник. Ее лицо побелело. – Где ты его взяла?

– В своей квартире. Я думала, он принадлежал Сильвии, а оказался твоим, не так ли? Как часто ты бывала в этой квартире, прежде чем в ней поселилась я? Ты использовала ее для эксперимента?

Она помотала головой.

– Я проводила в ней все время, Айви. Приходила туда раз в два дня. Но это было до того, как она стала свободна. Когда… когда в ней еще жила Сильвия.

Я смотрела на нее во все глаза – наконец картинка складывалась. Вот почему в тот вечер, в наше с Рахулом свидание, она плакала на моем диване. Тогда она пришла не ради меня. Не ради эмоционального воссоединения двух сестер. Не ради утешения или налаживания семейных уз. Нет, она хотела почтить память Сильвии. Отдать дань их отношениям. Вспомнить любовь, которая у нее здесь была.

А я помешала ее горю. Потому что эта квартира не должна была быть моей. И эта жизнь тоже. Они должны были принадлежать ей.

– Расскажи мне остальное, – срывающимся голосом попросила я. – Расскажи, что ты сделала.

Прежде чем ответить, Табита сделала глубокий вдох.

– Ну, с Кортни все получилось замечательно. Так что я сказала Сильвии, что могла бы провести ей операцию.

Я покачала головой.

– Но, Табби…

– И я ее сделала, – продолжала она, как если бы я не перебивала. – Я обустроила проход в секции «Теоретической магии» таким образом, чтобы нас никто не обнаружил. Мне пришлось установить в другом конце прохода дополнительные меры защиты: на всякий случай, небольшое объявление о производящейся реорганизации, отключающие свет чары и звукоизоляцию. Заниматься всем этим она доверила мне. Хотя я сомневалась, что кто-то вообще придет – в самом начале года тут обычно никого не бывает.

– Но почему здесь? – недоверчиво поинтересовалась я. Мой голос становился все пронзительнее и громче, книги вторили мне шелестом страниц. – Почему, к примеру, не дома? В твоей или ее квартире? Зачем это делать в школе?

– Мне нужны были книги, – спокойно ответила Табита. – Мы не могли вынести их отсюда, а в них содержатся тексты… – Она протянула руку и коснулась кончиком пальца корешка безымянной книги, которая, казалось, была сделана из воды. – Я не смогла бы приобрести эти тексты без привлечения внимания. – Она улыбнулась мне с отсутствующим взглядом, когда ее рука медленно погрузилась в книжный переплет.

– Табита? – резко окликнула я ее – она несколько раз моргнула и отдернула руку. Я отвела взгляд от покрывшейся рябью книги, хотя невольно возвращалась к ней каждые несколько секунд.

– Ладно. Значит, ты все здесь обустроила. А пространство стерилизовала?

– Само собой, – фыркнула она. – С планированием у меня все отлично, Айви. Я подготовила это место за день. А потом мне пришлось искать замену на свои уроки и дать отравленную еду нескольким учителям, чтобы наше с Сильвией отсутствие не казалось подозрительным.

– Ты отравила людей? – переспросила я, но Табита меня, похоже, не слышала.

– Операция длилась три дня без перерыва. Я не могла спать. Не могла сделать перерыв на обед. Рака было так много, Айви, он был… он был везде. Это как отделять зерна риса от овса. Но я сделала это. Я нашла его полностью. Удалила все раковые клетки. Я спасла ее. – Она вся светилась от радости.

– Это невозможно, – прошептала я.

Табита скривила губы.

– Неужели? – огрызнулась она. Затем потянулась к пространству напротив груди и вытянула из воздуха лист бумаги. – Невозможно, говоришь? Тогда прочти заключение коронера. И скажи мне, упоминается ли там где-нибудь слово «рак». – В ее голосе слышались резкие, нетерпеливые нотки.

Я взяла у нее лист, провела большим пальцем по оторванному уголку – тот остался, когда она вырывала его из отчета. Но читать не стала. Теперь он уже не имел значения.

– Зачем ты его забрала?

Сестра закусила губу и отвела взгляд.

– Я боялась, что ты обо всем догадаешься, если увидишь заключение, – ответила она. – Как только узнаешь, что она была больна тем же видом рака, что и мама, сразу поймешь…

Я оборвала ее кивком. Мне не хотелось слушать дальше.

– Так что было потом? Почему ты… почему она умерла? Вы с ней поссорились? – Я вновь пыталась говорить мягко, чтобы не казалось, будто я осуждаю ее за убийство человека посреди школьной библиотеки. – Она что-то сказала, когда ты собрала ее обратно? – Глаза Табиты наполнились слезами, она, мотая головой, зажала рот обеими ладонями. Я продолжала наступать: – Что случилось, Табита? Ты должна мне сказать.

Ее тело содрогнулось.

– Я уснула, – прошептала она, и из ее глаз хлынули слезы. – Я изо всех сил старалась не спать, но прошло три дня, Айви. Целых три дня мне приходилось удерживать все ее части тела вместе, я не могла ее собрать, пока операция не будет завершена, иначе рак мог распространиться дальше, понимаешь? – Она издала истерический смешок. Слезы струились по ее лицу, стекали по подбородку и свисали каплями. – Почти закончив сборку, я жутко устала. По крайней мере, мне казалось, что это уже конец, что я завершила последние присоединения, но… Я чувствовала сильную усталость, потому что работала на износ, и просто не могла выполнить необходимые действия. Я закрыла глаза, всего на секунду. – Она умоляюще посмотрела на меня. – Всего на секунду. А когда открыла их, она уже была… – Табита показала на кровавые пятна. – Я пыталась ее вернуть, но у меня не получалось. Все разваливалось, и я не могла… – Она словно скульптор, стремившийся кусками глины вернуть форму вазе, лепила руками воздух. – Я не могла ничего сделать.

Я не стала обнимать рыдавшую сестру, уткнувшуюся лицом в ладони. Не стала в успокаивающем жесте класть руку на ее плечо. Вместо этого я смотрела на расползшиеся по ковру пятна, слушая плач по той, кто оставил их. Когда рыдания начали стихать – сколько прошло времени: двадцать, тридцать минут? – до меня дошло, что книги замолчали.

Она уснула. Всего лишь. Спасла свою девушку от рака, живьем сожравшего нашу мать, а в последние несколько секунд… просто уснула. Мне неизвестно, как обычно проходят магические операции, но если их принцип схож с немагическими, то рядом с врачом должна работать огромная команда специалистов, которые ассистируют ему, вовремя что-то подают и удаляют – одним словом, помогают. Следят за тем, чтобы хирург не переутомлялся и был внимателен.

А моя сестра не только совершила невозможное. Но и совершила это невозможное одна. И не могла ни с кем этим поделиться.

– Табита? Мне кажется, ты должна кому-нибудь рассказать об этом.

Она вскинула на меня глаза.

– То есть ты должна кому-нибудь рассказать, да?

Я покачала головой.

– Нет, я считаю, ты сама должна это сделать. Мне кажется… мне кажется, тебе следует это с кем-то обсудить. А еще – оставить работу в Осторне.

Табита дрожащей ладонью вытерла глаза.

– Я не понимаю, – проговорила она.

– В общем, – начала я, – вот что я хочу тебе сказать, Табита. То, что ты сделала с Кортни, очень напугало ее и, возможно, сильно травмировало. Она не станет никому говорить, что это была ты – во всяком случае, сейчас. Но чем дольше ты здесь остаешься, тем выше вероятность, что это все-таки произойдет. Тогда они так же, как и я, просто сложат два и два.

Сестра с хмурым видом уставилась на меня.

– Но ты же не собираешься никому говорить?

Я встала и отряхнулась. На одежде ничего не было, хотя почему-то казалось: что-то прилипло ко мне. Неизвестно, смогу ли я когда-нибудь избавиться от этого ощущения.

– Не собираюсь, – подтвердила я.

– Но… почему? – Табита по-прежнему сидела на полу, глядя на меня снизу вверх. Я видела перед собой сестру и в то же время незнакомку.

Как же сильно мне хотелось, чтобы мы снова были вместе – сестры и подруги после стольких лет. Чтобы она во всех смыслах походила на меня. Чтобы она вновь стала моей. Я хотела, чтобы мы обе оказались в мире, где это возможно.

Но этому не бывать. Она больше не та девочка, что держала меня за руку в инкубаторе, ловила со мной лягушек, помогала мне втайне краситься маминой помадой в шалаше из простыней. Мне был незнаком этот человек. С этими мыслями пришло осознание: все, что я знала о ней – подаренные за прошедшую неделю улыбки и смех, намек на былые отношения, – туманом перекрыл тот факт, что я пыталась раскрыть преступление, которое совершила она.

Табита – просто моя сестра. И навсегда ею останется.

– Правосудие ничего не даст, – ответила я, и меня мгновенно окатило дождем усталости. – Но ты ужасно поступила с Кортни. Ты ведь это понимаешь? – Она сильно закусила губу, но глаз не отвела. – Твой поступок мог ранить ее даже больше, чем сейчас, и к тому же ты не защитила ее должным образом. Так что… послушай. – Я потерла глаза. Как я устала. – Найди какую-нибудь научно-исследовательскую лабораторию или что-то в этом роде. И работай там. Но здесь ты не можешь больше преподавать, ясно? Предлагаю сделку. Ты уходишь из Осторна – вообще уезжаешь к черту из страны. А я никому не говорю о том, что ты сделала. Только… только ты не сможешь вернуться.

Табита изучала меня осторожным взглядом.

– А что ты скажешь Торрес?

– Правду. Я скажу ей, что МСУ были правы. Теоретическая магия дала сбой. Сильвия влезла в черную коробку, в которой оказалась кобра. – Я не стала добавлять, что эту кобру звали Табитой Гэмбл. Вряд ли она правильно меня поймет.

Сестра встала с пола и потянулась ко мне, но я, отступив назад, увернулась от ее объятий. Она осталась неловко стоять с красным опухшим лицом, пока я всеми силами избегала ее взгляда. Затем шагнула в сторону, обходя ее, и ногой угодила прямо в одно из длинных ответвлений кровавого пятна.

– Прости меня, – сказала Табита. Я уже начала отвечать – хотела сказать: «Все нормально», хотя ничего нормального в этом не было, – но она не дала мне вставить слово. – Прости, что манипулировала тобой.

– О чем ты говоришь?

Она одарила меня кривоватой грустной улыбкой.

– Я напоила тебя. Кое-что добавила в твою воду, чтобы расслабить сознание, и попыталась внушить мысль, что Александрия Декамбре должна быть подозреваемой. Думала, смогу таким образом пустить тебя по ложному следу. Я даже… даже немного применила теоретический динамизм.

В голове вспыхнула картинка: сидевшая напротив меня Табита говорит, что в последний раз, когда Александрия Декамбре шантажировала учителя и не получила желаемое, она вела себя очень агрессивно. В эти секунды ее кривая усмешка не сходила с губ, словно она поведала мне о розыгрыше, который спланировала еще в детстве.

– Что ж, тебе удалось, – сказала я. Мышцы челюсти свело, как только стало ясно: это она накачала меня. – Я ведь подозревала Александрию Декамбре. Даже была абсолютно уверена, что она убила Сильвию. Она всего лишь ребенок, который не до конца осознает свою силу, но ты-то прекрасно знаешь, какой силой она обладает, не так ли? – Кривая улыбка застыла на лице моей сестры. – Самое смешное, что ты именно тот человек, кто мог бы вести ее на протяжении следующих нескольких лет. Ей предстоит очень трудное время, и вы двое… Господи, – выдохнула я, проведя рукой по волосам. В груди заклокотал безумный смех. – Вы же совершенно одинаковы. Она, может, и не манипулирует людьми специально, зато поселяет в людях страх, чтобы получить желаемое, верно? – Мой голос становился все громче, но мне было наплевать. – Она хочет, как и ты, пудрить людям мозги. Знаешь, занимаясь этим делом, я постоянно спрашивала себя, а не схожу ли с ума? – Я покачала головой и позволила усталости погасить гнев, разгоравшийся в моей душе. Оно того не стоило. – Ей бы действительно не помешал такой наставник, как ты, – пробормотала я. – Хотя бы в качестве хренового примера.

Перед уходом из секции «Теоретической магии» я коснулась подушечками пальцев корешков книг на ближайшей полке. Они по-прежнему хранили гробовое молчание и неподвижность. Из-за стихшего шепота мои глаза вдруг обожгло горячими слезами. И я не стала сдерживать их, покидая эту мертвую тишину.

Глава двадцать седьмая

Я шла к жилым домам для сотрудников Осторна с чувством отчужденности, давившим мне на плечи уже семнадцать лет – за ними последуют и другие годы. Вряд ли мне удастся нести его дальше. Не потому что чуть больше недели меня травили, мне лгали и манипулировали мной самыми разными способами, на которые эти чертовы маги способны. Не потому что я была зла, обижена, истощена. Вовсе нет.

Я просто не знала, что теперь делать. Как жить дальше. Убеждала себя, что, по сути, ничего не изменилось: я оставалась все такой же одинокой, какой и была до того, как взялась за это дело. Ведь у меня ничего не было. Ни с Рахулом, ни с Табитой. И те, и другие отношения в лучшем случае только зарождались. Рахул был тем, кто, безусловно, волновал меня, в кого я была, определенно, влюблена, и кто совершенно точно меня возбуждал. Но у нас не сложилось с ним настоящих отношений. Я даже не знала его второго имени. Что же касалось Табиты: было приятно воображать, как мы вновь становимся подругами, восстанавливаем наши разорванные сестринские связи. Я словно оказалась ребенком, игравшим с кукольным домиком. Жила нелепой мечтой, где значила нечто большее, где имела нечто большее. Но прошла всего неделя, и за это время я больше мечтала о нашем будущем воссоединении, чем действительно налаживала отношения с сестрой.

Я мысленно представила, как вернусь к себе домой, лягу на пол в темной гостиной и буду так лежать до тех пор, пока мои кости не рассыплются, постепенно растворяясь в ковре. Вот это, по крайней мере, похоже на стоящую мечту.

Но сначала надо собрать вещи в осторнской квартире, где я жила. Открыв дверь, я застыла на пороге.

Сначала решила, будто ошиблась домом. А потом поняла, что вижу квартиру глазами незнакомца – обычного человека. Меня словно молнией поразило. Грудь больно сдавило от осознания, как же далеко все зашло. Это место рассказывало совсем уж неприятную историю. Разбросанные по полу папки. Приклеенные к стене ужасные фотографии тела Сильвии, сопровождаемые пометками об особенностях расположения трупа. Выстроившиеся на кухонном столе пустые бутылки: ром, джин, вино, вино, вино, вино. Тянущийся по коридору хвост из бумаг.

В его конце располагалась спальня.

У меня задрожали колени. На подкашивающихся ногах я прошла в гостиную, спихнула с дивана стопку мятых листов из блокнота и рухнула на подушки. Мне нужно уехать. Все здесь убрать и уехать.

Мне нужно вернуться домой.

И тут я разрыдалась. Я не могла остановиться, да и, по правде говоря, не хотела, потому что, остановившись, мне пришлось бы как-то осмыслить все, что я узнала и увидела, осознать, в какую рухлядь превратился мой мозг за последние несколько недель. А потом задуматься о будущем: как я возвращаюсь домой, где в пустой квартире меня ждут коробки с мебелью; как еду в бар, где мой любимый бармен делает вид, будто ему не плевать, куда я запропастилась и почему не появлялась.

Из моей груди вырвался смех: бармену ведь действительно, может быть, не плевать. И вместе с тем меня охватило чувство вины за то, что я хотела исчезнуть. Заставить его переживать. Я чувствовала себя виноватой за то, что пренебрегала самым главным человеком в своей жизни – человеком, который понимал меня лучше всех. Человека, который подарил мне свое время.

«Люди не задерживаются рядом со мной» – я вечно ковыряла эту рану. Только в этот раз она не принесла мне привычного удовлетворения, искомого облегчения боли.

Потому что не задерживались не люди.

Не задерживалась я.

И дело всегда было во мне. Каждый раз я ускользала тайком, точно гость, покидавший свадьбу до того, как его попросят произнести тост. Люди не задерживались рядом со мной, потому что я была непробиваемой как чертов камень. Вбила себе в голову, что так лучше, одной быть проще. Что я не трусиха, раз прекращаю дружбу раньше, чем она началась.

Я закрыла глаза, чтобы не видеть устроенный мной беспорядок. Сидела в темноте и ждала, когда все худшее закончится. Я уже много лет одна. И сколько себя помню, разбираюсь со всем сама.

Так что ничего нового.

Все пройдет.

Оно не станет задерживаться.

А на следующий вечер я вернулась.

В одной руке держала бутылку вина, в другой – пакет с тайской лапшой.

Я прошла мимо двери в свою квартиру – нет, не свою. Сильвии. Хоть я там и жила – моей она не стала. И никогда не была. Напоминание об этом кольнуло не так сильно, как я того ожидала. Рана уже начала затягиваться. Скоро покроется коркой, и новую болячку можно будет ковырять. Откликающаяся в глубине меня боль своей пульсацией станет напоминать, что это место никогда не было мне домом.

Я прошла мимо двери в квартиру, которая теперь пустовала.

Прошла мимо и направилась через весь двор к единственной желанной двери. Сунув бутылку под мышку, постучала.

Рахул не ответил. Я постучала снова. Внутри – тишина.

Тогда я устроилась на крыльце и принялась ждать: бутылка зажата между ладоней, пакет с готовой едой лежит рядом. Когда Рахул вернется с работы, станет понятно, готов ли он выслушать меня. Если нет – уеду обратно к себе. Встречусь с барменом. Приползу домой позже, чем планировала. И буду всю ночь лежать в темноте, ковыряя свои раны.

А, быть может, он захочет выслушать мои извинения. Даст мне еще один шанс.

Я смотрела, как с наступлением вечера лучи света наливаются золотом, а затем постепенно гаснут. И ждала.

Возможно, на этот раз я задержусь. Возможно, на этот раз я буду говорить правду.

Возможно, на этот раз все будет по-другому.

Примечания

1

Карамельные леденцы на палочке, наполненные жевательной начинкой со вкусом шоколада.

2

Коан – короткое повествование, вопрос, диалог, обычно не имеющий логической подоплеки, зачастую содержащий алогизмы и парадоксы, доступные скорее интуитивному пониманию. Специфическое явление для дзэн-буддизма. Цель коана – придать определенный психологический импульс ученику для возможности достижения просветления или понимания сути учения.

3

Система классификации книг, разработанная в XIX веке американским библиотекарем Мелвилом Дьюи.

4

Хабанеро – жгучая разновидность перца чили.

5

Мескаль – напиток, получаемый путем дистилляции ферментированного сока агавы.

6

Пансексуальность – термин, используемый для обозначения сексуального или романтического влечения к людям вне зависимости от биологического пола и гендерной идентичности.

7

Главный герой романа В. Набокова «Лолита».

8

Валгалла – в германо-скандинавской мифологии небесный чертог в Асгарде, куда попадают после смерти павшие в битве воины и где они продолжают прежнюю героическую жизнь.

Content

Сара Гэйли
Магия лжецов

Пролог

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Глава двадцать седьмая

Примечания