Лариса Петровичева

ЛЕСНАЯ НЕВЕСТА

Глава 1

— Эй, ты!

Провожая последнего пациента, я обычно шла выпить чашку капучино. Вот и теперь дразнящий аромат кофе мягко скользил в носу, но пить при директоре клиники я бы не стала. Еще отравишься.

Только он мог обращаться ко мне вот так, внаглую.

Впрочем, ведьме не положено ждать ничего хорошего от жизни. Даже если ты ведьма со степенью доктора наук, множеством публикаций в мировых научных журналах и благодарными пациентами.

Все равно ты существо второго сорта и достойна только грязи и хамства.

И никто не скажет, что некоторым надо научиться держать язык за зубами. Никто не вступится.

Я все-таки сделала глоток — потом обернулась и посмотрела Майнцману в лицо. Он таращился так, словно жалел, что в молодости не пошел в инквизицию хотя бы мелким клерком. В письмоноши брали людей без способностей обуздывать магию. Сейчас бы госпожа психиатр была бы полностью в его власти и никуда не делась — а власть таких людей портит и развращает.

— Да, господин Майнцман? — я невозмутимо улыбнулась, и эта улыбка как всегда была тем, что окончательно выводило директора из себя. Он ненавидел ведьм и не считал нужным это скрывать. Вот и сейчас: зрачки расширились, крылья носа подрагивают.

Господин директор изволит нервничать.

— Тебя вызывает куратор, — теперь в голосе директора был сплошной мед. Наверняка представил, что именно курирующий инквизитор делает со мной во время наших встреч. Вот туда бы пропустить Майнцмана, уж он бы отвел душеньку на этой наглой сучке, которая имеет дерзость ухмыляться ему в лицо, когда должна при нем дышать через раз!

Когда-то такие люди вызывали во мне ярость и гнев. Потом я поняла, что Майнцман труслив и никогда не сделает ничего больше какой-то мелкой пакости. Майнцман был еще и умен: он прекрасно понимал, что Инга Рихтер — профессионал, который приносит в его клинику большие деньги. А с профессионалами не ссорятся.

Так, устроят мелкую пакость, вот и все.

— Хорошо! — я позволила себе веселую улыбку. Никто не должен знать, что общение с куратором вызывает у меня брезгливость и страх. Майнцман что-то чуял, потому что подошел ближе, оглушил запахом тяжелого дорогого одеколона и спросил:

— Что он, устраивает тебе веселье?

Майнцман никогда не вел бы себя настолько мерзко с любым другим сотрудником — он был учтив и мил со всеми — но я была ведьмой.

И это все объясняло.

— Хотите поговорить об этом? — парировала я и сделала еще глоток. Капучино утратил вкус. Майнцман пожевал губами, словно хотел выплюнуть очередное оскорбление, и отошел к стойке.

Разговор был окончен.

Выйдя из здания клиники, я нырнула в метро и на какое-то время погрузилась в монотонный убаюкивающий шум — нутро столицы принимало и уравнивало всех. Но потом я вышла на нужной станции, эскалатор вынес меня наверх, к площади Победы, и спокойствие растаяло. Глядя на черную громаду дворца инквизиции, что нависала над площадью так, словно хотела расплющить всех, кто копошился внизу, я не чувствовала ничего, кроме страха.

Впрочем, это тоже было привычно. Ведьме положено трепетать рядом с инквизитором.

Я вошла в высокие двери, миновала рамку металлоискателя, и зеленая печать регистрации на ладони на мгновение вспыхнула и обожгла пронизывающей болью. Я умудрилась не поморщиться. Незачем показывать свою боль тем, кому она так нужна. Крепкие парни на посту охраны посмотрели на меня с определенным интересом.

Да уж, обычно здесь ведьмы вскрикивают или плачут.

«Я законопослушная зарегистрированная ведьма», — хотела было сказать я, но не сказала. Пожалуй, господин Майнцманн отдал бы свою клинику за возможность сидеть здесь, за белым столом и смотреть, как ведьмы корчатся от боли.

Ну и дьявол с ним.

Ульрих был занят — я села на пластиковый стул возле его кабинета и осторожно раскрыла левую ладонь. Зеленые нити печати почти утонули в коже.

Ведьме напомнили, что она должна вести себя хорошо, если хочет и дальше жить спокойно, писать статьи, ездить на свои научные конгрессы и принимать пациентов.

Интересно, зачем Ульрих меня вызвал? Дурное предчувствие тихонько точило меня.

Впрочем, вряд ли инквизитору нужен повод, чтобы лишний раз причинить ведьме боль.

Открылась дверь, выпустив в коридор взмокшую и заплаканную девчонку — школьница, первый раз пришла регистрироваться. Не повезло ей попасть к Ульриху, вот сейчас держится за правое запястье и смотрит, как тают нити печати.

Альфа, первый уровень, самый слабенький. Девочке повезло: она почти обычный человек. Минимальный контроль.

Ульрих выглянул в коридор — как всегда деловитый, подтянутый, интеллигентный, полная противоположность господину Майнцману — увидел меня и обворожительно улыбнулся:

— Добрый день, госпожа Рихтер, проходите.

Я скользнула в кабинет. Невольно отметила, как изменилась осанка — все тело сделалось чужим, каким-то угодливым и жалким, похожим на кривенький вопросительный знак. Ульрих закрыл дверь, и мне показалось, что это опустился занавес, отделивший меня от мира.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍Какое-то время мы стояли так близко, что мне казалось, будто я слышу биение его сердца. Ульриху нравилось это ощущение — он был охотником, я добычей, и теперь я полностью была в его власти. Он подавлял меня и упивался этим чувством.

Рядом с ним я больше не была собой. Все, чего я добилась в жизни, уходило. Я становилась игрушкой, вещью в руках того, кто мог меня сломать. Это было одновременно сладко и жутко — настолько, что я с трудом держалась на ногах.

Воздух комкался в горле, не давая вздохнуть, как следует.

— Ты ведь у нас психиатр, да? — негромко уточнил Ульрих. Погладил меня по щеке согнутым указательным пальцем — простенькое прикосновение было настолько интимным, настолько проникающим куда-то в потаенную глубину души, что я зажмурилась.

Только бы не упасть. Только бы не…

— Психотерапевт, — ответила я. Голос прозвучал слабо и жалко. Ульрих мягко скользнул кончиками пальцев по моей шее, поправляя растрепанные нитки модных бус. К лицу прилил жар, в висках зашумело. Инквизиторы имеют власть подавлять ведьм и всегда этим пользуются.

Сейчас Ульрих просто дразнил меня — ему нравилось смущение, страх и сбившееся дыхание, ему нравилось играть с живым человеком.

Как кот играет с мышью — выпустит и прихлопнет. А потом снова выпустит и почти позволит убежать. И придавит лапой как раз в тот момент, когда мышка наивно решит, что она свободна.

— Отлично, — почти мурлыкнул Ульрих. Я не сразу поняла, что он отошел, что наваждение исчезло.

Открыла глаза — куратор прошел за стол и, вынув из бумажника визитку, протянул мне.

— Одному нашему бывшему коллеге нужна помощь хорошего психотерапевта. Вот, возьми.

Прикосновение к белой плотной бумаге с золотым отрезом отдалось в пальцах ударом тока. Я опустилась на стул — ноги не держали. Ульрих удовлетворенно улыбнулся, и я вдруг подумала: слава богу, что он пока просто играет. Слава богу, что ему не хочется класть меня в постель.

И что я буду делать, если ему все-таки захочется? Вернее, даже не если — когда?

— Коллега раньше был на очень высоком уровне, — продолжал Ульрих и ткнул указательным пальцем в потолок. Понятно, верхушка инквизиции, но зачем этому коллеге вдруг понадобился специалист-ведьма? — Он и сейчас занимает очень весомое положение. Так что я надеюсь, что ты меня не подведешь. Верно?

— Я никого не подвожу, — сухо ответила я. — Я законопослушная ведьма уровня Каппа и надеюсь, что так будет и дальше. Почему ваш коллега ищет именно ведьму?

Лицо Ульриха дрогнуло, и на нем появилась тень далекой грусти. Надо же, это чудовище с внешностью кинозвезды способно кому-то сочувствовать!

— Долгая история, — ответил Ульрих. — Он ждет тебя по этому адресу. Сегодня. Прямо сейчас садись и поезжай, машину я предоставлю.

Я опустила глаза к визитке и прочла: Арн Виланд, старший советник…

Страх опалил, скрутил внутренности в огненную петлю, а перед глазами сгустилась тьма. Ульрих понимающе кивнул — он прекрасно знал, как действует на ведьм это имя.

— Господи Боже, — только и смогла прошептать я. — Только не он!

* * *

Старший советник Виланд жил за городом в элитном коттеджном поселке Тихие холмы. Когда я вышла из здания, то возле ступеней меня уже ждал темно-серый автомобиль, похожий на хищника в прыжке. Водитель открыл передо мной двери, я нырнула в прохладный кондиционированный полумрак, и машина бесшумно скользнула на проспект.

До Тихих холмов было полчаса езды — за это время я должна была все обдумать.

Итак, Арн Виланд — старший советник инквизиции, известный какой-то запредельной, лютой ненавистью к ведьмам. При регистрации на ладонь ставилась печать, не позволяя ведьме колдовать: Виланд в свое время надевал на ведьм невидимый парфорс — подобие дрессировочного ошейника с шипами, который плотно охватывал шею и душил, стоило ведьме просто подумать о чем-то незаконном.

Большая охота, когда было выявлено и убито более сотни незарегистрированных ведьм, тоже была его работой. И продвижение закона об ограничении в правах тоже. Он словно удовольствие испытывал, когда загонял в гроб очередную из нас. Впрочем, когда я думала о мотивах Виланда, то мне казалось, что все дело в справедливости. Он хотел ее добиться — и не вина ведьм, что он воспринимал справедливость именно так.

Потом его перевели на административную работу, и ведьмы вздохнули с облегчением. Теперь на них хотя бы не надевали петлю.

А теперь, получается, Виланд ушел в отставку. Слава богу.

«Палач», — подумала я, глядя, как за окном проносятся последние дома — машина вырвалась из города и полетела по шоссе. По обе стороны дороги тянулись поля и рощицы, и я вдруг вспомнила, что совсем скоро наступит осень.

Завибрировал телефон — «золотой» номер из повторяющихся цифр был незнаком, но я сразу поняла, кто звонит. Почувствовала той частью души, которая позволяет ведьме чуять охотника.

— Инга Рихтер, — голос у Виланда был приятным. Мягкий, бархатный, он просто не мог принадлежать человеку, который в открытую упивается чужими страданиями. Так мог бы говорить преподаватель или актер, в общем, тот, кто создан творить, а не уничтожать. — Документы о регистрации при вас?

— Да, — доброжелательно ответила я. Ульрих снабдил меня стопкой распечаток: зарегистрирована в выпускном классе гуманитарной гимназии, прошла несколько курсов контроля в университете, подтвердила уровень при оценке два месяца назад. — Да, все при мне.

Виланд усмехнулся.

— Вот и славно. Жду.

Хотелось надеяться, что он не потащит меня на дыбу сразу же, как только я выйду из машины. Наверняка у него в доме есть маленькая дыба — ну а вдруг понадобится замучить ведьму? И в столицу ехать не придется.

В Тихих холмах была всего одна улица, и особняк Виланда находился в самом ее конце, возле густой березовой рощицы. Гостеприимно распахнулись высокие витые ворота, и машина скользнула по подъездной дороге и выехала к дому. Я вышла к ступеням особняка и осмотрелась: куда идти?

— В сад, — услужливо сообщил водитель и, высунувшись из машины, махнул рукой, указывая направление. — Господин Виланд обычно там.

— Спасибо, — ответила я и неторопливо пошла туда, куда указали, прижимая к груди тонкую папку со своими бумагами.

Мне почему-то казалось, что я уже не вернусь домой. Такие, как Виланд, не выпускают своих жертв.

Поэтому я и не спешила. Можно воспользоваться моментом и погулять, вдохнуть свежего воздуха напоследок.

Я прекрасно понимала, что сейчас Выродок Арн, как его шепотом называли ведьмы по всей стране, нуждается в моей помощи, и мне ничего не угрожает. Но чутье утверждало обратное. Чутье говорило, что я иду в лапы чудовища, и надо бежать, скорее бежать, спасаться…

— Еще раз добрый день.

Я вздрогнула и обернулась. Под яблоней была скамейка, на скамейке сидел Виланд и что-то просматривал в большом серебристом планшете.

Надо было взять себя в руки. Я улыбнулась той улыбкой, которой всегда приветствовала пациентов, и ответила:

— Здравствуйте, господин Виланд.

Мелькнула мысль о том, что в инквизицию попадают сплошь красавцы и завидные женихи. Высокий, с идеально проработанной фигурой, темными волнистыми волосами и светлокожим лицом с тонкими острыми чертами, Виланд не мог не привлекать внимания.

Он обязательно понравился бы мне, встреть я его просто на улице… и не будь я ведьмой, а он инквизитором.

Виланд улыбнулся и указал на скамью рядом с собой. Я села, чувствуя себя марионеткой, которую осторожно, но уверенно тянут за ниточки. Виланд взял меня за руку, и я захлебнулась от боли, когда печать вспыхнула.

Казалось, пламя поднялось до небес. Казалось, что горит не рука — все тело погружено в зеленый адский огонь. Когда Виланд усмирил печать, и я смогла вдохнуть свежего воздуха, то все во мне звенело и кричало, задавая лишь один вопрос: за что?

— Я не мог вас не проверить, — ответил Виланд, словно услышал незаданный вопрос. — Ведьма уровня Каппа. Сильная. С постоянным личным контролем куратора.

— Верно, — кивнула я. Зеленое марево вокруг моей руки постепенно смирялось и гасло. Вот за это красавца Виланда и прозвали Выродком Арном: там, где можно просто открыть бумаги и посмотреть, он предпочтет причинить боль и получить от этого удовольствие. — Сегодня он сказал, что вам нужна моя помощь.

Виланд кивнул. Отстраненно посмотрел куда-то в сторону кустов бересклета, и я неожиданно почувствовала в нем нечто, которое просто не могло принадлежать чудовищу.

Давняя боль, обжигающая и мучительная, горе, которое он с трудом сдерживал в себе, старательно перемалывал и не мог победить.

Оно возвращалось снова и снова.

— Около года назад мою сестру похитили, — негромко заговорил Виланд. — Возвращалась из колледжа и не вернулась. Я поднял всех. Полиция, опорные отряды инквизиции… я искал ее по всей стране, прочесал все, до чего дотянулся.

Он сделал паузу, провел ладонью по лицу, словно стирал невидимую паутинку. Теперь я слушала его с определенным сочувствием. Тяжело терять близких, кем бы ты ни был — особенно, если ты привык владеть миром и контролировать его.

— Потом ее нашли, — продолжал Виланд. — Какой-то дачник возле Кавендонских лесов пошел по грибы… она шла по дороге. Не понимала, где находится. Не помнила, что с ней случилось, и до сих пор не помнит. Кира не была ранена, она никак не пострадала… но она была беременна.

Нос Виланда дрогнул, ноздри раздулись. Я молчала — сейчас надо было просто выслушать.

Должно быть, это жутко — иметь такого брата, как Выродок Арн, но я тотчас же отогнала эту мысль.

— В клинике сказали, что это было искусственное оплодотворение, — Виланд снова провел ладонями по лицу, и я почувствовала, как из-за его непонимания и страха выступает растерянность. — Значит, она все это время была в крупном медицинском центре, где над ней ставили какие-то опыты. Кто? Понятия не имею. Клиники, врачи — я лично работал с теми, кто мог быть причастен.

— И вы ничего не нашли, — негромко сказала я. Будь иначе, меня бы сюда не позвали.

Виланд кивнул.

— Ничего и никого.

Некоторое время они сидели молча, и я, вопреки всему ведьминскому, что сейчас кричало в душе, чувствовала жалость. Кто-то надругался над Кирой Виланд, использовал ее — вполне возможно, чтобы свести некие счеты с ее братом. У таких, как Арн Виланд, очень много врагов, у которых цель всегда оправдывает средства. Что для них судьба какой-то девушки, которой и без того не повезло иметь такого брата?

— Какой сейчас срок? — спросила я. Лицо Виланда снова дрогнуло.

— Двадцать восемь недель. Мальчик. Совершенно здоровый мальчик, — ответил Виланд. — Кира ничего не помнит и почти не говорит со мной. Но радуется, что будет ребенок, песни ему поет… Меня это не пугает. Я рад, что Киру вернули живой, и этому ребенку я тоже рад, — он сделал небольшую паузу, словно пытался собраться с духом, и произнес: — Вся беда в том, что раньше она была обычным человеком. А сейчас — ведьма. Отчетливый уровень Альфа.

Я нахмурилась: впервые за долгое время я не знала, что можно сказать. Сестра знаменитого гонителя ведьм стала ведьмой — в этом мне виделась определенная ирония судьбы, вот только я прекрасно понимала, что это невозможно.

Обычный человек не способен переродиться в ведьму или ведьмака, и Виланд прекрасно это знал. Ты рождаешься либо ведьмой, либо инквизитором, либо человеком, и этого уже не изменить.

Но его сестра стала Альфой. Либо — и это тоже было невозможно — ее этой Альфой сделали.

— Вы хотите, чтобы я работала с ней, — сказала я. — Вы хотите, чтобы она вспомнила, что с ней случилось, а психотерапевт-ведьма найдет подход лучше, чем обычный человек.

Виланд устало кивнул. Окинул меня оценивающим взглядом, и я вздрогнула, вспомнив, как Ульрих проводил пальцем по моей щеке — взгляд Выродка Арна обладал влиянием похлеще. Меня бросило в жар и сразу же накрыло волной холода, ноги сделались ватными, и в голове снова застучало: бежать! Бежать! Прятаться!

— Да, я хочу, чтобы вы с ней работали, — сказал Виланд. — Ваша работа будет хорошо оплачена, я вас заберу из вашей клиники сегодня же.

— Мой директор будет рад, — я сумела выдавить улыбку. Незачем показывать, что я сейчас чувствую. — Вы дадите мне материалы по делу?

Взгляд Виланда утратил обжигающую тяжесть: теперь рядом со мной сидел не всемогущий мучитель, а человек, почти раздавленный своим горем. Такой, каким когда-то была я сама.

— Все, что потребуется, доктор Рихтер, — ответил Виланд. — Только верните мне ее.

* * *

— Я хотел бы, чтобы вы какое-то время провели в Тихих холмах.

Потом, вспоминая об этом, я удивлялась тому, каким в этот момент было лицо Виланда. Он ненавидел ведьм — той спокойной ненавистью, которая не проходит просто так, по велению разума — и он предлагал ведьме остаться в его доме. Перебарывал себя ради того, чтобы помочь сестре.

— Я должна съездить за вещами, — я решила не спорить. Пока Виланд просил, но если понадобится, он отдаст приказ, и тогда я не смогу сопротивляться. — И лично отменить прием у нескольких пациентов.

Виланд понимающе прикрыл глаза. Ему было неприятно просто сидеть рядом с ведьмой и говорить с ней. Я почти чувствовала, как его тошнит от моего присутствия. Противоречие, которое разрывает на части.

— У вас два варианта, Арн, — сказала я, вспомнив старый совет одного своего коллеги: иногда следует говорить прямо, это поможет. — Либо вы продолжаете ненавидеть меня за то, что я ведьма, и себя за то, что вынуждены просить меня о помощи. Либо вы на некоторое время забудете о том, кто я, и будете видеть во мне просто человека, который вам нужен.

Виланд посмотрел так, что у меня невольно поджался живот от страха.

— Первый вариант губителен, — неожиданно ответил Виланд, и я понимала, каких сил ему стоит это признание. — Я постараюсь, доктор Рихтер. Постарайтесь и вы.

В этот момент из-за кустов бересклета медленно выплыла девушка в длинном голубом платье, и Виланд осекся. По лицу скользнула судорога боли, сделав Выродка Арна очень живым и несчастным.

Я дала бы этой девушке не больше девятнадцати. Высокая, с длинными каштановыми волосами, заплетенными в небрежную косу, когда-то она была лучшей и самой популярной студенткой своего колледжа. Она ходила на вечеринки с подругами, целовалась с приятелями, встречалась с красавчиком капитаном футбольной команды, и мир лежал перед ней, готовый все отдать за ее улыбку.

Теперь от былого великолепия осталась лишь осанка танцовщицы. Взгляд, которым Кира одарила меня, был ласковым и совершенно безумным. Настоящая Кира была где-то в невообразимой, недостижимой глубине — девушка, которая мягко поглаживала небольшой живот, не имела к ней отношения.

— Кира, — я сроду бы не поверила, что Виланд может хоть с кем-то говорить настолько сердечно и тепло. Он любил сестру — сейчас, услышав его голос, я в этом убедилась. — Кира, познакомься, это доктор Рихтер. Она поможет тебе.

Девушка улыбнулась и с тем же безразличным выражением лица побрела в сторону дома. Виланд растерянно смотрел ей вслед.

Когда-то сестра была его надеждой и гордостью. А теперь он стоял на руинах.

Ни с того ни с сего я вспомнила его лицо вечером, когда собрала нужные вещи и решила не сидеть дома, а провести пару часов в «Белом шлеме». Хороший частный клуб, где всем было все равно, ведьма ты или нет, если ты платишь. Иногда я надевала свое любимое серебристое платье того фасона, который делает свою хозяйку изящной и стильной и при этом ясно заявляет, что она не ищет приключений, и отправлялась в центр. Там возле белоснежных дверей клуба толпились те, кому не повезло быть постоянным и любимым посетителем.

Бармен улыбнулся мне, как старой знакомой. Придвинул высокий бокал «Огненной леди» — я сделала глоток и вдруг подумала: чем сейчас занимается Арн Виланд? Вечер выдался теплый и свежий: должно быть, он сидит в саду и перелистывает страницы воспоминаний.

Кому было выгодно его уничтожить — а Виланд действительно был уничтожен и раздавлен, просто старался не думать об этом. И как можно превратить обычную девушку в ведьму?

Уровень Альфа был совершенно отчетливым — ведьмы чуют друг друга, и я прочла в Кире тонкие свежие руны ведьмовства. Зеленые нити плавали вокруг нее примерно так же, как апельсиновые блестки сейчас плывут в моем коктейле.

— Привет.

Голос Ульриха был вкрадчивым и мягким — куратор подошел сзади, и я вздрогнула: я не почувствовала его приближения.

Раньше такого не было.

Теперь надо было взять себя в руки и быть спокойной и уравновешенной. Во всяком случае, постараться.

— Добрый вечер, господин Ульрих, — невозмутимо улыбнулась я. — Не знала, что вы ходите в «Белый шлем».

Я никогда не видела Ульриха просто так, в штатском — в такой вот стильной белой рубашке, которая мягко охватывает сильное и гибкое тело, в модных вытертых джинсах, в аккуратных светлых ботинках.

Интересно, есть ли у него семья? Жена, любовница, подруга? Дети?

Я тотчас же осадила себя. Какое мне дело до того, есть ли семья у моего куратора?

— Иногда захожу, — буднично сообщил Ульрих, и бармен придвинул к нему пузатый бокал коньяка. Мне показалось, что в этом есть что-то неправильное: ведьма и инквизитор сидят в баре и выпивают, хорошо, что не на брудершафт с лобызаниями во сахарны уста. — Как съездила?

Ведьма с ограничением в гражданских правах и с постоянным личным контролем куратора — такая, как я — не имела права не отвечать на вопросы. Поэтому я сдержанно улыбнулась и поинтересовалась:

— Почему вам это интересно?

Ульрих пожал плечами. Сделал глоток из бокала.

— Виланд мой коллега… бывший коллега, то есть. А мы не бросаем своих.

Надо же. Ситуация становилась все интереснее. Понятное дело, что Выродок Арн не удержался в своем высоком кресле после трагедии с сестрой — неужели все это затеяли просто ради того, чтобы сместить его и унизить?

Пауки в банке и то будут приятнее и милосерднее.

— Я не могу раскрывать детали, — сухо ответила я. — Врачебная тайна, если вы понимаете, о чем я.

Ульрих усмехнулся и, развернувшись на стуле, снова провел пальцем по моей щеке. В глазах куратора проплыли желтоватые блестки; я вдруг обнаружила, что сижу, намертво вцепившись в стойку. Знакомое ощущение сладостной жути накрыло меня с головой.

Клуб медленно поплыл куда-то в сторону, разноцветные огни и музыка смазались. Чувство вязкой беспомощности проглотило меня.

Не дергайся, мышка. Не убежишь.

Ульрих поднялся со стула, и я почувствовала, как его дыхание защекотало волосы за ухом — от этого стало так жутко, что я еще сильнее стиснула одеревеневшие пальцы на стойке.

— Ты же понимаешь, милая, что я сейчас могу тебя отодрать, как захочу? Понимаешь?

Я понимала. С самого начала, как только пришла регистрироваться — мне было ясно, чем все это кончится. Для таких, как Ульрих, я всегда была вещью, а вещью надо владеть и пользоваться. Других вариантов нет.

— Понимаю, — выдохнула я. Сейчас мне хотелось только одного: чтоб Ульрих убрал тяжелые горячие ладони с моих плеч и позволил сделать вдох. Все. Только это.

— А еще я могу просто оставить тебя в покое, — я не видела куратора, но чувствовала, как по его лицу плывет улыбка. — Буду просто галочки ставить в бумажках, что явка была и контроль пройден. Как тебе это понравится?

Я усмехнулась. Лицо казалось чужим, губы онемели.

— Я буду только рада, — промолвила я. Голос дрожал, все кругом плавало в сыром пестром тумане. Инквизиторы ломали ведьм всю историю — и не всегда использовали дыбу для этого. Иногда им нравилось пользоваться собственными силами.

— Вот и отлично. Ты умница, — губы Ульриха прикоснулись к уху, язык острым жалом очертил завитки раковины и скользнул по капельке серьги. — Тогда каждый вечер жду от тебя письмо с отчетом. Как дела у Киры Виланд и как себя ведет ее брат. Договорились?

Он наконец-то отстранился, и пестрая карусель уняла бег. Снова рядом были спокойные огни бара и приятная тихая музыка. На танцполе кружились пары — почему-то они показались мне медузами в темной воде.

— Договорились, — ответила я. Мелькнула язвительная мысль, что Ульрих работает мягко — его коллеги вели бы беседу в допросной. Куратор одобрительно улыбнулся и, осушив бокал, произнес:

— Ну вот и отлично. Допивай свою дрянь, пойдем потанцуем.

События приняли опасный оборот, когда я обнаружила, что мы с Ульрихом идем на стоянку к его спорткару.

До этого я надеялась, что все закончится мирно и спокойно. Ну подумаешь, выпили. Я планировала заказать еще бокал коктейля, а затем потихоньку улизнуть. Пошла попудрить носик и не заметила, как уехала домой. Такое случается, особенно после коктейлей.

Но теперь мы вышли из «Белого шлема» и уверенно двигались на стоянку. И не надо было обладать великим умищем, чтобы понимать, куда именно все идет.

Со стороны нас можно было принять за влюбленную пару — если не всматриваться и не замечать, что Ульрих меня ведет, обняв за талию, и не позволяя сопротивляться. Только сейчас я до конца почувствовала, насколько он силен.

Ведь сломает, если захочет.

Да и что я могу сделать? Закричать, звать на помощь? Вон та компания гуляк бегом кинется меня выручать. Ну конечно. Или вон тот полицейский. Да они только рассмеются: ишь, ведьминское отродье! Особого отношения требует и куратору сопротивляется!

Я ведьма. А ведьма делает то, что от нее требуется — и только тогда сможет делать то, что ей захочется. Таковы правила игры.

Чувство полной беспомощности было настолько глубоким, что я с трудом сдерживала слезы. Не из-за Ульриха, нет. Мне приходилось ложиться в постель с неприятными людьми, и мой куратор был не самый мерзкий из них.

Я не могла ничего изменить. И это было хуже всего.

Конечно, были ведьмы, которые спали со своими кураторами и не испытывали ни малейшего дискомфорта. Почему бы нет? Ты греешь постель инквизитора, а он за это подберет тебе работу получше, разрешит выезд на заграничный курорт, поможет оформить недвижимость без проволочек. Взаимная выгода.

Только меня от этого мутило.

— Куда мы? — спросила я. Пикнул брелок сигнализации, красный спорткар приветливо распахнул двери. Ульрих усадил меня на пассажирское кресло и ответил:

— Ко мне. Приляжем, отдохнем.

Приляжем? Так я и думала. Внутри поднялась обжигающая волна злости и брезгливости. Левую руку стало жечь, и я сжала ее в кулак. Ульрих не должен был заметить свечения печати. Ульрих не должен был понять, какая волна сейчас бушевала во мне.

Спорткар вырвался на проспект, и я подумала, что Ульрих сейчас нас просто угробит. Он вел машину так, словно ни светофоров, ни других машин, ни пешеходных переходов просто не было. Хотелось крепко зажмуриться и вцепиться во что-нибудь.

— Пьяный за рулем? — спросила я, стараясь успокоиться. — Не боишься?

Куратор усмехнулся.

— Не так уж я и пьян. Да не трясись так, не съем. Все будет в порядке.

В порядке! Кто бы мог подумать!

Сейчас я не знала, что хуже и страшнее. Фактически Ульрих собирался меня насиловать — и ему ничего за это не было бы. Полиция поверит куратору, а не ведьме. Ведьму и спрашивать никто не будет.

Для ведьм один ответ: сама виновата, свали отсюда пошустрее.

Когда я думала о том, что со мной сделает Ульрих, все во мне начинало звенеть от нарастающего ужаса. Но то, что он был пьян и вел машину, пугало меня намного больше.

До его кровати еще надо было добраться. И желательно живыми.

— Ты всех своих ведьм прикладываешь? — поинтересовалась я. Нет уж, мы еще поборемся. Я не собиралась просто так сдаваться на милость победителя. Страх постепенно утихал — на его место приходила злость и желание сопротивляться.

Ульрих оценивающе окинул меня совершенно трезвым взглядом и ответил:

— Нет. Только тех, кто мне по-настоящему нравится. Таких, как ты.

Он не врал: я умела распознавать ложь. Удивительно — я ему нравлюсь!

Ничего хорошего это не принесет. Я точно знала.

Будь я обычной женщиной, мне бы польстило его внимание. Красавец с идеальной фигурой, спорткаром и, что у него там, квартира или собственный дом? Да неважно. Но мы были врагами, хищником и жертвой.

И я должна была удержать свой страх и не дать ему выплеснуться.

— Я думала, у нас исключительно рабочие отношения, — заметила я, стараясь говорить спокойно и невозмутимо.

Психология и психиатрия — это те области, где иногда нельзя обойтись без ведьмовства. Мозг чрезвычайно тонок и восприимчив, и бывает так, что магия может починить в нем то, с чем не справляется медицина и фармакология. Виланд это понимал, потому и нанял меня. А Ульрих сегодня попробует один из моих методов на собственной шкуре.

Теперь надо было вести себя так, чтобы он ничего не заподозрил. И надеяться, что все получится. Что у меня было, кроме надежды?

— Да, мы теперь в каком-то смысле коллеги, — согласился Ульрих. Спорткар свернул с проспекта и полетел в направлении Большой Морской. Элитный район, в котором обитают столичные сливки. Изящные свечи многоэтажных домов, дорогие торговые центры, парки — места, в которые таких, как я, никто не пустит. Мелькали красные глаза светофоров — сколько штрафов придет Ульриху завтра?

Но это не моя забота.

— Мне когда-то говорили, что с коллегами лучше не спать, — сказала я. — Это портит работу.

Ульрих не успел ответить. Что-то внезапно ударило спорткар сзади — так, что он приподнялся над дорогой и резко ткнулся боком в ближайший столб. Раздался рев и грохот — металл кузова сминался, словно фантик. Приборная панель вспыхнула голубой подсветкой и погасла.

Кажется, я закричала. Машину приподняло и снова ударило. Казалось, спорткар стал игрушкой в руках ребенка, который бездумно стучит ею об пол. Ремни безопасности так впились в живот и грудь, что я подумала: разрежут.

Еще один удар.

Тьма.

Я очнулась, когда чья-то рука дотронулась до моего лица. Открыла глаза — белый салон «скорой помощи», металлический блеск оборудования, женщина в форменной одежде парамедика.

— Тихо, тихо, — сказала она, и я ощутила клевок иглы в вену. — Все в порядке.

— Авария… — прошептала я. Воздух комкался в горле, дышать было все труднее. — Что-то взорвалось… под багажником.

Женщина кивнула.

— Да, это была Лягушка.

Маленькая бомба, которую кто-то метнул в спорткар. Подпрыгивает несколько раз, как настоящая лягушка. Достаточно мощная штука. С кем хотели расквитаться, с Ульрихом или со мной? Но зачем кому-то хотеть меня убивать?

Или это связано с тем, что Виланд нанял меня лечить его сестру?

— Мой спутник, — прохрипела я. Во всем теле пульсировала боль. — Он инквизитор. Он… жив?

Женщина кивнула. Я невольно вздохнула с облегчением.

Когда ведьма и инквизитор вдвоем попадают в неприятности, то лучше им обоим выжить. Или ведьме — умереть. Слишком много на нее повесят, если она останется в живых, а куратор — нет.

— В соседней машине, — ответила женщина, и ее лицо едва заметно дрогнуло. — Едем в клинику святого Варфоломея. Вам сейчас нельзя разговаривать.

— Я ведьма, — почему-то решила сказать я. Женщина кивнула и показала мне правую руку. Под латексом перчатки проступила зелень печати, но сейчас я не могла почувствовать ее уровень.

— Я тоже. А теперь лучше молчите.

Пропало мое серебристое платье. Стало грязной тряпкой, и скоро врачи срежут его с моего тела. Правый бок был влажным, горячим и каким-то чужим. Я почти видела, как течет кровь. Надо же, в такую минуту я думаю о платье…

Мне захотелось рассмеяться. Женщина почему-то понимающе качнула головой и снова сделала укол.

Руку стало печь, и меня мягко потянуло в сон.

* * *

Я окончательно пришла в себя после того, как послышался писк, и незнакомый голос удовлетворенно произнес:

— Корсет закрыт. Готово. Восстановление началось.

Первым, что я увидела, открыв глаза, был высокий белый потолок. Потом в поле зрения появился мужчина в белой шапочке и маске врача.

— А, вот мы и очнулись! — сказал он. — Отлично!

Я снова услышала писк и почувствовала, как боль в боку начинает отступать. Медицинский корсет, в который меня поместили, начал работать, залечивая раны.

— Мой куратор, — спросила я. — Что с ним?

Я не видела лица врача, но мне показалось, что его губы скривились в презрительной усмешке.

— В коме, — ответил он. — Вас ждет полиция.

Я хотела было спросить, в чем дело, но не стала. И так все было ясно. Ведьма выжила, ее всего лишь поместили в регенерирующий корсет. А ее куратор в коме, и еще неизвестно, чем все закончится.

Мне начнут клеить покушение на убийство. Я уже говорила, что в случае неприятностей ведьме лучше умереть?

— А что случилось? — поинтересовалась я. — Мы попали в аварию?

— Полиция так не считает, — услышала я, и в поле зрения появился другой мужчина. Белый халат, тяжелое мясистое лицо, щеточка усов — от него так и веяло властью и ненавистью. Я где-то его видела, но не могла вспомнить, где именно. — Что, сучка, решила Ульриха угробить? И сама подставилась так, чтобы отвести подозрения?

В случае опасности я начинаю соображать гораздо быстрее, чем в минуты покоя. Вот и сейчас мне стали отчетливо ясны две вещи.

Первая: взрыв был ради того, чтобы устранить именно меня. Потому, что я взялась за работу с Кирой Виланд и могла выйти на тех, кто ее похитил. И эти люди готовы были пойти на все, лишь бы меня убрать.

Вторая: надо прикинуться дурочкой. Заверять, что понятия не имею, о чем все они говорят. Надо любой ценой выгадать время.

— Кто вы? — спросила я, подпустив в голос слезливые нотки. Так и должна звучать оскорбленная невинность. — И с чего мне убивать Ульриха?

Усатый пожевал губами так, словно хотел сплюнуть от омерзения, и его удерживало только присутствие врача.

— Я Герхард Шуман, старший советник инквизиции, — представился он. Так вот откуда мне знакомо его лицо! Шуман работал над тем, чтобы окончательно лишить ведьм всех гражданских прав. Пока либералам в парламенте удавалось его сдержать, но вряд ли у них получится делать это вечно.

Да, мне стало страшно. Все ведьмы живут с постоянным ощущением беды — будто над головой повис невидимый меч, готовый сорваться в любую минуту.

Но я никогда не думала, что ко мне придет такая беда, из которой не выбраться.

— Инга Рихтер, доктор медицины, — с достоинством назвалась я. — Так с чего мне убивать моего куратора? У нас были отличные отношения.

Лицо Шумана скривилось так, словно он отведал сперва лимона, а потом дерьма. Я окончательно убедилась в том, что мои дела плохи. Если сюда приехал лично Шуман, то это значит, что меня не собираются отпускать на свободу.

Из этой палаты я отправлюсь прямо в камеру. Хорошо, если это будет завтра, а не сегодня.

— Мне-то не ври, тварь, — отрезал Шуман. — Не родилась еще та ведьма, которая дружит с куратором. Ульрих был одним из лучших инквизиторов страны. Не надейся, что сможешь улизнуть.

Откуда-то справа послышался писк. Я перевела взгляд на сверкающий панцирь корсета, и увидела, что одно из окошек приборной панели свирепо наливается красным светом. Врач, который до этого заполнял что-то в своем планшете, встревоженно произнес:

— Господин Шуман, все-таки лучше ее не волновать. А то она до полиции не доживет.

Боль, которую усмирил было корсет, стала пульсировать с удвоенной силой. Я сжала зубы так, что челюсти заныли, и обмякла на кровати. А ведь сейчас придет полиция, и надо будет вести себя так, чтобы хоть на какое-то время меня оставили в покое.

Интересно, Шуман так вцепился в меня потому, что я ведьма? Или он работает над тех, кто бросил бомбу в машину Ульриха?

— Доживет, — сухо ответил Шуман. — Никуда не денется.

С офицерами полиции мне повезло. Это были обычные следователи, которые не стремились повесить меня прямо в палате просто за то, что я ведьма.

— Вы можете говорить, доктор Рихтер? — спросил один из них, высокий и рыжий. Шуман ухмыльнулся — по нему было видно, что он готов придушить меня голыми руками.

— Может, — ответил он. — Если будет упираться, я вам помогу.

Рыжий понимающе кивнул.

— Эксперты установили, что это был взрыв, — сказал он, стараясь не смотреть в сторону инквизитора. У полиции и инквизиции были давние противоречия. Вроде бы они работали вместе, но каждое ведомство постоянно тянуло одеяло на себя.

Было видно, что офицерам неприятно находиться в одном помещении с инквизитором.

— Да, — кивнула я. — Врач «скорой помощи» сказала, что это была Лягушка.

Второй полицейский, лысый и угрюмый, был из тех, кого держат вечными лейтенантами. Таких всегда бросают в самые неприятные дела и не повышают по службе. Я посмотрела ему в глаза и добавила:

— Господин майор, было три удара.

— Эксперты говорят, что взрыв был один, — сказал вечный лейтенант, едва заметно прикрыв глаза. Ага, повышение пришлось ему по душе. — Где была бомба, доктор Рихтер? В вашей сумке?

Это было настолько нелепо, что мне захотелось рассмеяться. Все спланировали невероятно топорно, но никто не стал бы об этом беспокоиться. Ведьму надо было убить. Не получилось? Закатаем ее за решетку по надуманному обвинению.

На меня медленно накатывало чувство беспомощности, знакомое каждой ведьме. Тебя бьют, а ты не можешь защититься.

— Бог с вами, господин майор! — усмехнулась я. — У меня был клатч с ладошку. Какая бомба?

— Миниатюрная А-204, - сказал рыжий. — Их можно разместить даже в корпусе ручки. Не то, что в клатче.

Мне хотелось закрыть глаза. Еще утром все было нормально — а теперь все рухнуло.

Ингу Рихтер хотят устранить. Из больницы я поеду в тюрьму, а там меня зарежет сокамерница — подставная утка.

И все закончится. Виланд никогда не узнает, кто похитил его сестру.

Сколько таких девушек похищено по стране? Сколько тех, кому не повезло иметь в братьях старшего советника Виланда?

Оставался один способ — он не спас бы меня, но позволил выгадать время.

И я послала нервный импульс в солнечное сплетение и обмякла на кровати, потеряв сознание.

Не знаю, сколько я плавала в сонной тьме. Но потом во тьму проник тихий скрип двери — я очнулась и увидела, что палата погружена во мрак. За окнами царила глухая ночь.

Рядом, по счастью, не было ни Шумана, ни врачей, ни полиции. Они сочли меня слишком слабой для допроса.

Вернутся утром. Обязательно вернутся.

В следующий момент я увидела того, кто открыл дверь, и удивленно ахнула.

— Тихо, — едва слышно сказал Арн Виланд. — Это я.

— Что вы тут делаете? — испуганно прошептала я. Появление Виланда испугало меня чуть ли не сильнее Шумана с полицией.

Вот уж точно: никогда не знаешь, откуда к тебе придет помощь. Хотелось надеяться, что это именно она.

Виланд бесшумно прикрыл дверь и прошел к моей кровати. Окинул пристальным взглядом скорлупу корсета, и я почему-то ощутила почти девическую стыдливость.

На больничной койке ты всегда слаб. И становишься еще слабее, когда на тебя смотрят вот так, оценивающим тяжелым взглядом. Когда на тебя смотрит инквизитор, который ненавидит ведьм.

— У вас была бомба? — негромко спросил Виланд.

— Нет, конечно! — воскликнула я. — Откуда? Послушайте, — сейчас надо было все ему сказать, пока у меня была возможность говорить. — Покушались не на моего куратора. Устранить хотели именно меня. И теперь мне светит обвинение в покушении на убийство… — в горле запершило так, что на глазах выступили слезы. — Потому что я могу выяснить, что случилось с вашей сестрой.

Виланд понимающе кивнул. Сейчас, в полумраке, без своего делового костюма с иголочки, а в простом свитере, мягко обнимавшем тело, и джинсах, он был похож скорее на благородного разбойника, чем на инквизитора. На Робина Гутту, который спасал несчастных страдающих красавиц от монстров и насильников.

— Я так и думал, — кивнул он. — Я вам верю, Инга. Подняться сможете?

— Попробую, — сказала я, невольно вздохнув с облегчением. Надо же, Выродок Арн — и на моей стороне! Повезло, без шуток.

Но вот встать с кровати мне не удалось. Какое-то время я возилась на простыне, словно черепаха, которую шутки ради перевернули на спину. Вспотела, чувствовала себя уродливой и неуклюжей — наконец, протянула Виланду руку и сказала:

— Помогите.

Это был очень тонкий момент. Ведьма обращалась за помощью к инквизитору — должно быть, история такого не знала. В босые ступни уткнулись гладкие ледяные плиты пола: Виланд поставил меня на ноги и произнес:

— Теперь пойдем. Тихо и быстро. Что бы ни случилось, держитесь у меня за спиной.

Мне одновременно сделалось очень смешно и очень страшно.

— Организуете мне побег? — спросила я. Лицо Виланда осталось спокойным и строгим.

— Будем считать, что так, — ответил он.

Мы бесшумно выскользнули в коридор, погруженный в полумрак. Весь этаж спал. Откуда-то доносилось негромкое бормотание телевизора: должно быть, дежурный врач сидит в кабинете и сражается со сном.

Я всегда знала, что ночью в больницах какая-то особенная, давящая атмосфера. Словно все плохое, что копится в этих стенах днем, после захода солнца набирает силы, поднимает голову и делает шаг по белым плитам пола. Его некому остановить. Врачи и медсестры устали и дремлют в ожидании конца смены, а люди в палатах слишком слабы, чтоб бороться.

Будто отзываясь на мои мысли, корсет негромко пискнул, и панель управления снова налилась красным. Виланд недовольно обернулся на меня, я развела руками. Мол, очень стараюсь, но ничего не могу поделать. Я действительно пострадала.

Виланд осторожно приоткрыл одну из дверей, и мы выскользнули на боковую лестницу, озаренную тусклым светом мерно гудящих ламп. Чем ниже мы спускались, тем громче становились голоса: больница жила, на первом этаже дежурили врачи, и белые машины «скорой помощи» привозили пациентов в приемный покой.

— Выйдем на стоянку, — прошептал Виланд. — Как вы?

— Держусь, — ответила я. Боль медленно пульсировала в теле, наливалась в животе, дрожала под ребрами. И все-таки я везунчик — Ульрих-то лежит в коме.

Да и жив ли он вообще? Может быть, в эту минуту санитары увозят его тело в морг — а Шуман, которому наверняка доложили о смерти коллеги, готовится рвать меня голыми руками.

Наконец мы спустились на первый этаж, умудрившись никому не попасться на глаза. Я едва шла, несмотря на работу корсета. Виланд толкнул неприметную дверь с надписью «Эвакуационный выход», и я заметила, что замок, висевший на ней, довольно грубо взломан.

Мы вынырнули в ночь. Выход на стоянку был ярко освещен: справа под фонарями стояли несколько машин «скорой помощи», за ними я увидела голубой седан полицейского экипажа. Ясно, это по мою душеньку. Интересно, когда стражи порядка обнаружат мое исчезновение?

Словно отзываясь на мои мысли, где-то за нашими спинами завизжала сирена. Хлопнули двери голубого седана: уже знакомые мне офицеры выскочили из машины и кинулись к входу.

Хорошо, что они сочли меня слишком слабой для побега и не остались в коридоре.

— Вперед! — прошипел Виланд и потянул меня за руку куда-то влево: там на контрасте с ярко освещенным входом в приемный покой царил полный мрак. В него мы и нырнули: мягко пикнул электронный замок, и Виланд практически втолкнул меня на заднее сиденье машины.

Кажется, получилось!

В следующий миг машина вырвалась на дорогу и помчалась в сторону ворот. Я услышала сначала один хлопок, потом второй, и машинально попробовала пригнуться и закрыть голову. Корсет взвыл, и уже второе окошко налилось красным, словно советовало мне не дергаться.

— Они стреляют? — испуганно спросила я. — В нас?

Жизнь ведьмы — всегда охота, но в меня никто и никогда еще не стрелял. Как-то обходилось. Я была законопослушной зарегистрированной ведьмой и подумать не могла, что надо мной в прямом смысле слова будут свистеть пули.

Виланд выругался. Машина вильнула на дороге, послышался еще один хлопок, и заднее стекло осыпалось лавиной осколков. Я по-прежнему барахталась на сиденье, закрывая голову, и повторяла снова и снова: не кричать, только не кричать.

Я не герой и никогда им не была.

Мне было так страшно, что сердце почти выпрыгивало из груди. Все во мне дрожало и рвалось от ужаса, к горлу подкатывала тошнота. Я была не в неуклюжем корсете — в сжатой ладони смерти.

Не знаю, сколько продлился наш побег сквозь ночь, но наконец машина остановилась, и Виланд негромко спросил:

— Инга, вы живы?

Кажется, он не ожидал услышать ответ. Я пошевелилась на сиденье — тишина. В разбитое стекло дул ветер, пахнувший соснами и водой. Судя по резным очертаниям деревьев на темном бархате неба, мы заехали куда-то в лес.

— Да, — выдохнула я. — Жива. Как вы, Арн?

Виланд усмехнулся.

— Никогда бы не подумал, что буду вывозить ведьму из-под огня полиции. Но мы оторвались. Пойдемте, время дорого.

Он вытащил меня из машины, и я увидела, что мы стоим на обочине дороги, которая действительно шла через густой сосновый лес. Чуть поодаль я увидела уже знакомый автомобиль, который вчера привез меня в Тихие холмы. Водитель стоял рядом, услужливо смотрел в нашу сторону.

— Все в порядке, господин Виланд? — спросил он. Виланд кивнул и проронил:

— Отгони машину подальше и возвращайся.

Водитель кивнул и быстрым шагом направился к пострадавшему седану — я заметила, что на нем не было номеров. Еще минута — и седан тихо заурчал мотором и скрылся в ночи.

— Такое чувство, будто я смотрю боевик, — призналась я. — Побег от полиции, все эти выстрелы, сменная машина… Вы все продумали, Арн.

Виланд усмехнулся.

— Разумеется. Я не привык действовать наугад.

— Теперь я полностью завишу от вас, — сказала я. — Побег от полиции мне никто не простит. И еще неизвестно, жив ли мой куратор.

— Ульрих? — осведомился Виланд. — Жив, конечно. И вы тоже будете жить, Инга. Вы ведь хотите выжить?

— Думаю, от меня не ждут другого ответа, кроме положительного, — откликнулась я. Виланд все-таки был невыносим. Сейчас, когда горячка погони улеглась, он снова стал собой — холодным, рассудочным, жестким.

Когда он выводил меня из клиники, то был другим. Мне казалось, что именно тогда я видела настоящего Арна Виланда: живого, сильного, готового на все ради справедливости.

Но сейчас ему не нужна была справедливость — во всяком случае, для меня. Я была лишь инструментом для спасения его сестры, вот и все.

— Тогда вы все правильно понимаете, — удовлетворенно прищурился он. Вынул из кармана портсигар — и сразу же закрыл его: передумал курить и оставлять следы. — Будьте умницей, Инга. И мы поладим.

Глава 2

В Тихие холмы мы приехали на рассвете. Автомобиль Виланда бесшумно промчался по единственной улице и нырнул в ворота. Я заметила, что ни в одном доме поселка не горел свет. Вот и хорошо, есть шанс, что нас никто не заметил. Приличные и порядочные люди по ночам спят, а не таращатся в окна.

Такие, как Арн Виланд, всегда выходят сухими из воды. А я считай, что расписалась в покушении на своего куратора. Теперь вся полиция и инквизиция будут искать беглую ведьму, и теперь моя жизнь и свобода зависят только от того, насколько полезной я буду для Выродка Арна.

Меньше, чем за сутки, я умудрилась влипнуть в крупные неприятности. Что ж, беды нужно встречать с высоко поднятой головой и готовностью сражаться. И неважно, ведьма ты или нет.

Виланд помог мне выйти из машины. Я в очередной раз убедилась в том, что похожа на уродливую черепаху в сверкающем панцире, посмотрела на свои грязные босые ноги, и где-то глубоко мелькнула мысль, что я уродлива. Та мысль, которую я с раннего детства загоняла как можно дальше — но так и не смогла загнать.

Какое, казалось бы, дело, насколько я сейчас хороша? Я не собиралась тешить взор Арна Виланда. Да и он видел во мне лишь инструмент.

— Мне понадобится одежда, — сказала я.

Виланд понимающе кивнул.

— Разумеется. Вы не будете здесь жить в больничных штанах. Все уже готово.

— А! — усмехнулась я. — Я помню, вы все продумали до мелочей.

Виланд отдал мне короткий поклон.

— Конечно. Я даже забрал ваши документы.

Даже это! Я почти обрадовалась, но потом подумала, что «забрал» еще не значит, что «отдаст мне».

— Что ж, спасибо, — сказала я. В этот момент меня так повело в сторону от усталости и боли, что я, сама того не ожидая, упала в руки Виланда, почти потеряв сознание. Он подхватил меня, и какое-то время я видела только его глаза: темно-серые, с зеленоватой радужкой.

Господи, сколько же чувств и эмоций в них было!

Виланд был встревожен — вдруг я прямо сейчас умру у него на руках? За тревогой пульсировала далекая неприязнь — я была ведьмой, и ему бы не держать эту ведьму в руках, а надевать на нее огненный ошейник. И брезгливость тоже была. Не каждый день в руки такого холеного красавца, как Арн Виланд, падает ведьма в больничных портках и босиком. И с немытыми ногами к тому же.

Но в тот момент я не думала о его чувствах. Просто смотрела в глаза. Чутье ведьмы захлебывалось криком: беги, кролик, спасайся, кругом собаки! — и вдруг захлебнулось и ушло.

Мне стало… надежно. Звучит невероятно, звучит ужасно, но это так.

— Инга, — прочла я по его губам. — Инга, что..?

Так смотрят на женщину, когда хотят поцеловать ее. Или убить.

Меня вдруг обдало порывом огненного ветра, по телу пробежала волна мурашек. Сердце пропустило удар. Корсет пискнул, все окошки залились алым, но я сейчас могла только смотреть на Виланда.

Жесткие черты лица почти скульптурной четкости. Растрепанные волосы. Острый, обжигающий запах — а в нем азарт погони, бурлящая кровь, агония жертвы и триумф победителя.

Больно. Больно и горячо.

И тогда я окончательно потеряла сознание.

Я пришла в себя довольно быстро — меня как раз клали на кровать, и уверенный женский голос властно отдавал распоряжения:

— Эту дрянь — срезать! Дополнительный аккумулятор — в корсет! Капельницу сюда!

Я открыла глаза, что лежу на кровати в незнакомой комнате. Должно быть, это была гостевая, которую мне отвел Виланд. Возле меня суетились две низкорослые смуглые женщины в белых костюмах медсестер. Одна из них проворно срезала с меня грязные больничные штаны и тотчас же принялась обтирать мои ноги теплой влажной тканью. Вторая установила капельницу, безболезненно попав в вену.

Все их движения были отработанными до автоматизма. Похоже, несчастной Кире часто требовалась медицинская помощь.

В голове постепенно прояснялось. Я посмотрела чуть в сторону: за окнами, которые выходили в пышный сад, тихо серел рассвет. Интересно, меня уже объявили в международный розыск? А ведь к Виланду наверняка придут с вопросами, и он не может этого не понимать… Пустит ли он полицию осмотреть свой дом?

Шуман, должно быть, сейчас лопается от злости. В его практике еще не было такой дерзкой ведьмы, которая отважилась сбежать почти у него из рук.

— Вам надо поспать, — в поле зрения появилась третья женщина в белом. Судя по властной осанке, подчеркнуто аккуратной прическе и поджатым губам, эта немолодая леди исполняла обязанности врача в доме Виланда. — Корсет мы перезарядили, он лучше всего работает во время сна.

— Вы врач Киры Виланд? — уточнила я. Поджатые губы дрогнули в тонкой улыбке.

— Да, доктор Рихтер. Меня зовут Эмма Хаунд, — суровое лицо на мгновение смягчилось, и Эмма добавила: — Я рада, что вы здесь.

— Я вчера видела Киру, — сказала я. — Как прошла ночь?

Повинуясь едва заметному движению левой брови врача, медсестры покинули комнату. Эмма осторожно присела на край кровати и ответила:

— Тревожно. Мы не говорили ей, что господин Виланд уедет, но она как-то это почувствовала. Проснулась незадолго до полуночи, сказала, что ей снова приснился дурной сон. Я сделала ей укол кетагона.

Я понимающе кивнула. Я и сама назначила бы Кире именно кетагон.

— Что ей снится?

Эмма вздохнула.

— Вы ведь знаете сказку о Красном плаще, Лесной невесте?

Конечно, я знала. Жутковатая история о том, как в давние времена девушек наряжали в красные плащи и отправляли в чащу — приносили в жертву неведомым и неназываемым, пытаясь задобрить их. Девушек называли Лесными невестами: люди с ужасом описывали, как из-за деревьев появлялись белые волки и, взяв жертву в кольцо, уводили прочь.

Ни одна из них не вернулась.

— Да, я читала ее, — ответила я. — Реконструкция древнейшего мифа о невинной искупительной жертве.

Эмма кивнула. Мне казалось, что она обрадовалась моему ответу, словно мы с ней вдруг заговорили на одном языке.

— Кире снится, что она идет по лесу, одетая в красный плащ. Ее сопровождают белые волки. Она говорит, что в конце пути ее ждет тысячелетний страх. И очень боится за ребенка. Доходит до того, что она не хочет засыпать.

Возможно, Кира пыталась вспомнить, что с ней случилось, и подсознание подавало ей все, что произошло, в виде старой сказки. Неудивительно, что она боится засыпать. Я бы тоже боялась, если бы знала, что увижу темный лес и волков.

Ничего, Кира. Мы справимся. Я обязательно стану святым Робином, покровителем потерянных странников, который протянет руку и выведет тебя из леса.

У меня нет другого выхода. И у тебя тоже.

* * *

После укола я проспала до полудня и проснулась от того, что пискнул корсет, требуя подзарядки. Я открыла глаза и увидела, как уже знакомая медсестра ловко меняет аккумулятор.

— Добрый день! — сказала она с легким акцентом. Улыбка была такой доброжелательной, словно я была родственницей или подругой этой маленькой желтолицей женщины. — Как самочувствие?

— Добрый день. Вроде бы получше, — ответила я, задумчиво прислушиваясь к себе. Боль в боку отступила, голова была ясной: регенерирующий корсет отлично справлялся с работой. Я вспомнила наш вчерашний побег с Виландом из больницы и представила, как сейчас могла бы ехать в тюрьму. А Шуман сидел бы рядом и представлял, каким именно способом будет вынимать из меня те ответы, которые ему нужны.

Что представлять — я туда и поеду, как только Виланд сочтет меня ненужной. Возможно, Шуман в самом деле составит мне компанию.

— Мне бы умыться, — сказала я. Горячая вода и гель для душа сейчас казались мне спасательным кругом. Нырнуть в воду, смыть с себя всю дрянь вчерашнего дня… Медсестра понимающе кивнула.

— Конечно, доктор Рихтер. Сейчас.

Девушку звали Джи Бию, Чистая Яшма: она помогла мне подняться с кровати, проводила в ванную, которая примыкала к комнате и, пока я приводила себя в порядок, встревоженно повторяла:

— Доктор Рихтер, может быть, вам помочь?

Я улыбалась и уверенно говорила, что все в порядке. Но, когда я закончила с водными процедурами и вернулась на кровать, то поняла, что силы почти покинули меня.

Нет, пожалуй, не стоит торопиться. Незачем стараться стать супергероем, если ты не супергерой.

— Здесь полиция, — сказала Джи Бию, когда принесла поднос с завтраком. Вид у девушки был крайне встревоженный. Я понимающе кивнула, чувствуя, как в животе ворочается страх. Конечно, никто не станет обыскивать дом старшего советника Виланда, ну а вдруг?

— Господин Виланд просил передать вам вот это, когда они придут, — Джи Бию передала мне тонкий цветок беспроводного наушника.

Я снова кивнула. Интересный знак доверия, если это именно то, о чем я подумала. Я вставила наушник в левое ухо и услышала:

— …мы разыскиваем доктора Ингу Рихтер, — отчеканил незнакомый мужской голос. Послышалось неопределенное хмыканье.

— Она была здесь вчера, — равнодушно произнес Виланд. — А что случилось?

— Вечером покушалась на своего куратора, потом сумела сбежать из-под стражи, — охотно объяснил незнакомец. Я заметила, что из его голоса исчезли чеканные нотки. Присутствие Виланда подавляло и заставляло выпрямляться по струнке.

— Надо же! Она выглядела достаточно миролюбивой… для ведьмы.

Это «для ведьмы» прозвучало, как плевок. Сейчас Виланд был вполне искренен. Он последовал моему совету и постарался принять тот факт, что нуждается в помощи такой, как я. Но давняя ненависть никуда не делась.

Кстати, надо будет разобраться, откуда вообще она взялась.

— Почему она приезжала к вам?

— Я пригласил ее, — с прежним равнодушием признался Виланд. — Доктор Рихтер известный психотерапевт, хоть и ведьма. Моя сестра Кира тяжело больна, я решил проконсультироваться.

— Соболезную, господин Виланд, — теперь в голосе полицейского появились далекие заискивающие нотки. Ему, разумеется, было наплевать на все проблемы несчастной Киры Виланд, но положение обязывало стелиться ковриком. Перед такими, как Виланд, все бегают на полусогнутых — даже если их власть уже стала призрачной.

Скандал с пропажей сестры стоил Виланду карьеры. Все ведьмы страны вздохнули с облегчением, когда он ушел в бессрочный отпуск. Все прекрасно понимали, что чем дольше Выродок Арн сидит в своих Тихих холмах, тем меньше вероятность того, что он вернется на службу.

— О чем вы говорили?

— О Кире. Я показал выписки из больничных документов, доктор Рихтер осмотрела ее и сделала назначения. Вот и все.

— Какой она вам показалась? С точки зрения инквизитора?

Виланд усмехнулся. Я почти увидела, как презрительно искривились его губы.

— Законопослушной, — ответил он. — Первым делом я проверил ее документы, все, что прислал куратор. Законопослушная зарегистрированная ведьма уровня Каппа, все бумаги в порядке. Так вы говорите, она покушалась на куратора?

— Так точно! — звонко ответил полицейский. Мне казалось, он обязательно должен стоять по струнке — а Виланд сейчас сидит в кресле и смотрит на него с некой снисходительностью крупного начальника к глупому подчиненному. — У нее было миниатюрное взрывное устройство в сумке. Привела его в действие, когда они ехали в машине.

Интересно, почему они держат меня за такую дуру? Или это просто желание задавить меня любой ценой, и его даже не особенно скрывают?

— Все в порядке, доктор Рихтер? — испуганно спросила Джи Бию. Должно быть, я побледнела или как-то изменилась в лице. Я кивнула и услышала, как Виланд осведомился:

— А что куратор? Ульрих Ванд, кажется?

— Сегодня утром вышел из комы. Ничего не помнит.

Теперь уже мне захотелось усмехнуться. Ульрих хотел, чтобы я информировала его обо всем, что случится в доме Виланда. Теперь он вел себя очень грамотно: ничего не помню, ничего не знаю.

Вряд ли ему хочется, чтобы организаторы взрыва занялись им вплотную.

Я машинально отправила в рот ложку каши с фруктами и не почувствовала вкуса.

— Понятно, — процедил голос Виланда у меня в ухе. — У вас есть еще вопросы?

— Нет, господин Виланд, это все! — мне казалось, что полицейский вздохнул с облегчением. — Благодарю вас за содействие!

— Всегда рад помочь.

Потом я услышала шаги — должно быть, Виланд прошел вслед за полицейским, провожая его к выходу. Хлопнула дверь. Некоторое время было тихо, а затем Виланд поинтересовался:

— Доктор Рихтер, вы здесь?

Я едва не подпрыгнула от неожиданности.

— Да. Я здесь.

— Все слышали? — поинтересовался Виланд, и в его голосе мелькнуло нечто, чему я пока не могла дать названия.

— Слышала. И оценила этот жест.

Виланд снова усмехнулся. Я почти видела, как он стоит в гостиной, небрежно убрав руки в карманы дорогих брюк и глядя в окно.

От его фигуры веяло холодом — но за этой стужей Виланд был настоящим. Проникнуть туда, к нему, было определенным вызовом.

Возможно, самым важным в моей жизни.

— Да, доверие очень важно в нашей с вами ситуации. Я тоже рискую очень многим, доктор Рихтер. Как вы себя чувствуете?

Ну надо же! Я думала, что не спросит.

— Намного лучше, чем вчера, — ответила я. Мне показалось, что Виланд прикрыл глаза и кивнул.

— Тогда спуститесь в гостиную. У меня появилась одна идея.

Я понятия не имела, что за идея пришла в голову Виланду, и надеялась, что она не причинит мне вреда. Переодевшись с помощью Джи Бию в такой же белый костюм, который носила доктор Хаунд, я медленно спустилась на первый этаж.

Виланд ждал меня в гостиной. Просторная, обставленная антикварной мебелью, она чем-то напоминала мне музейные интерьеры резиденции прежней королевской династии. Конечно, такой, как Виланд, и должен жить в роскоши.

Жаль только, что она не делает его счастливым.

— Еще раз доброе утро, Арн, — сказала я, опустившись в ближайшее кресло. — И еще раз спасибо за это.

Я протянула ему наушник. Виланд приблизился ко мне, взял его и какое-то время крутил в руке. Прикосновение к моей ладони было мимолетным, но пальцы обожгли мою кожу.

— Я тоже рискую, — повторил он. — Если выяснится, кто организовал ваш побег, то мне тоже не поздоровится.

— Мы в одной лодке, — миролюбиво сказала я. — И уже решили, что не будем топить друг друга.

Виланд кивнул и отошел к окну. Оно выходило в яблоневый сад — ветки пригибались к земле под тяжестью темно-красных плодов размером с мужской кулак. Должно быть, весной, когда все цветет, здесь удивительно хорошо.

— Вы читали сказку о Лесных невестах? — спросил Виланд.

— Это не совсем сказка, — ответила я. — Доктор Хаунд вчера упомянула, что Кире снятся сны о волках.

Виланд вздохнул с облегчением.

— Что вы об этом думаете?

Я неопределенно пожала плечами. Мне все больше и больше хотелось поработать с Кирой — попробовать не снять, но приподнять свою печать, и заглянуть туда, где прошлое девушки еще не скрыто.

— Подсознание таким образом говорит с ней о том, что произошло, — ответила я. — Если бы вы сегодня лицензировали снятие печати, то я смогла бы заглянуть туда.

Виланд обернулся и посмотрел на меня так яростно и обжигающе, что я отшатнулась. Казалось, он с трудом сдерживает желание закатить мне пощечину, да такую, которая выбросила бы наглую ведьму из его дома.

Предлагать инквизитору снять печать — да, это с его точки зрения высшая наглость и дерзость. До такого еще надо додуматься.

— Я могу сделать это сама, — добавила я, не дожидаясь его ответа. — Уровень Каппа это может. Но я прошу об этом вас, чтобы вы окончательно поверили в мою искренность.

Кажется, Виланд прикидывал, что сейчас со мной сделать. Пальцы на правой руке сжались и разжались, словно он собирался набросить на мою шею тот ошейник, который надевал ведьмам вместо печати. На мгновение я почувствовала, как в нем запульсировала ненависть.

Я была ведьмой. Из-за меня он влип в серьезные неприятности — да, Арн Виланд хотел спасти свою несчастную сестру и был готов на все ради нее. Но его ненависть и презрение никуда не делись: вот, выступили потом на побледневшем лбу.

Ведьма предлагала инквизитору снять ее печать. Неслыханно.

— Вы понимаете, о чем просите?

Холода в голосе Виланда было достаточно, чтобы весь регион погрузился в вечную мерзлоту. Я кивнула, стараясь выглядеть невозмутимой.

В конце концов, я повидала всяких пациентов. И умела добиться от них того, что нужно.

— Арн, вы видели шабаш ведьм по долгу службы? — невозмутимо поинтересовалась я. Чего мне стоила эта невозмутимость! Виланд подавлял меня, как всякий инквизитор подавляет ведьму — и голова кружилась, а в груди зарождался огонь.

Беги! Спасайся!

— Видел, — нахмурился Виланд. — Но какое это имеет отношение…

— Самое что ни на есть прямое, — ответила я. — Во время шабаша ведьмы соединяют свои разумы и умножают силы. В каком-то смысле это полное проникновение в душу другого человека. В такие моменты мы полностью открыты друг другу. Вы называете это черной волшбой, а мы — величайшим доверием.

В потемневших глазах Виланда заплясали огоньки, ноздри дрогнули. Как же он ненавидел меня в эту минуту! Ведьмы были пятном на идеальной ткани его мира. Он посвятил всю жизнь устранению этого пятна, и все в нем сейчас дрожало и звенело.

— Вы недаром искали психотерапевта-ведьму, Арн, — сказала я с искренним сочувствием и пониманием. — Все остальные просто не справились. Вы ведь и сами думали о шабашах, не правда ли? И эти мысли причиняли вам мучительную боль. Настолько мучительную, что вы позвали меня.

Виланд вдруг горько рассмеялся. Провел ладонями по лицу, словно пытался стряхнуть наваждение. Я заметила, что в гостиной стало холоднее.

— Знаете, как меня называют ваши товарки? — осведомился Виланд. — Выродок Арн. Если вы решили отомстить мне за мою работу, то у вас не будет лучшего случая и повода.

Он был прав. Если ведьме выдается настолько редкий шанс, то она его не упустит. Наша ненависть взаимна.

— Я врач, — спокойно сказала я. — Ваша сестра мой пациент, да и вы в какой-то мере тоже. А врачи клянутся лечить, но не вредить и не убивать. Даже если эти врачи — ведьмы. Можете мне поверить. Я не желаю зла ни вам, ни Кире.

Когда Виланд пригласил меня в Тихие холмы, он понимал, что ему придется довериться ведьме. Вложить ей в руки свою семью, свои страхи и надежды, перешагнуть через все, что до этого наполняло его жизнь.

Он понимал. Теперь оставалось принять, а понимание и принятие — немного разные вещи.

И их не бывает без боли.

— Я уничтожу вас, доктор Рихтер, если вы что-то сделаете после снятия печати, — сухо проронил Виланд, и я почувствовала, как в голове просветлело. В крови словно заплясали пузырьки игристого вина, давая мне возможность почувствовать то, что ощущал Виланд, когда уезжал со мной от погони.

— Я это понимаю, — кивнула я. Инквизитор не мог бы сказать ничего другого. — Но вам не придется, Арн. Можете мне поверить.

Виланд устало прикрыл глаза и вздохнул:

— Что ж… давайте руку.

Я послушно поднялась ему навстречу.

Какое-то время Виланд молча смотрел на мою протянутую ладонь, а затем руку пронзила такая боль, что на несколько мгновений я перестала дышать.

Да, ставить печать больно. Но снимать — еще больнее.

Но это было не все. Гостиная, Виланд, я — все вдруг скользнуло куда-то в сторону, размазалось туманными полосами. Я увидела детскую спальню: маленькая кровать, лампа, которая бросала на стены звездочки света, груда игрушек, плакат с мультяшным чудовищем на стене.

Мальчик на кровати не спал — он старательно делал вид, что спит.

Женщина — высокая, с красивыми темными локонами, небрежно рассыпанными по спине, одетая в спортивный костюм — сидела рядом и осторожно гладила мальчика по телу. В ее взгляде влажно мерцали слезы. Я чувствовала, что ее наполняют любовь, тепло и нежность. Те самые, которые бывают, когда прощаешься навсегда.

И еще тоска. Какая же в ней была тоска!

Меня дернуло, поволокло в сторону, и я уткнулась лицом в грудь Виланда. Его сердце гулко колотилось под мягким свитером, инквизитор почти дрожал от боли и злости. Казалось, еще немного — и он набросит мне на шею петлю из зеленого огня.

Должно быть, ему никогда не приходилось снимать печать. И сейчас он сломал и перемолол самого себя.

Корсет издал протестующий писк. Бок и грудь снова наполнились болью.

— Живы? — услышала я издалека.

— Жива, — откликнулась я и вдруг против воли спросила: — Та женщина и ребенок… кто они?

Виланд отстранился. Я чувствовала, как он каменеет, как из него уходит все живое, оставляя уже не человека, а давние, но не умершие чувства.

Ненависть и боль. Ничего больше.

— Моя мать, — ответил Виланд. Он старался говорить спокойно, но за этим спокойствием поднималась буря, готовая уничтожить нас обоих. — Моя мать и я.

* * *

— Она ушла, когда мне было десять.

Я не настаивала на подробном рассказе. После снятия печати мне больше всего хотелось лечь и провести в тишине хотя бы четверть часа. Тело наполняла пульсирующая энергия бодрости, ноги так и рвались вперед — двигаться, плясать, лететь, а руки дрожали, словно я переборщила со спиртным.

Но Виланд уже не мог молчать. Я заглянула в то место, которое он считал своим, личным, важным. Я сунулась в запертое и опечатанное хранилище его тайн.

И это вышибло его из жизни. Это сделало его слабым. Исчезла защитная скорлупа, которая окружала его много лет. Виланд стоял передо мной — открытый, беззащитный, несчастный. Одно неосторожное прикосновение — и будет взрыв.

Никто и никогда не видел его таким.

— Я не засыпал. Хотел побыть с ней еще минутку, — по лицу Виланда прошла судорога, он прижал ладонь ко лбу, словно пытался справиться с головной болью. — Но она все равно ушла. Утром ее уже не было. Оставила меня и Киру. Кире было полтора месяца. Она, конечно, не помнит мать. Даже снов с ней никогда не видела.

Я подошла к нему так, как подходят к огромному дикому зверю, которого охотники загнали в угол. Осторожно взяла за руку — Виланд вздрогнул, но не оттолкнул, просто послушно прошел вместе со мной к дивану.

Здесь не было магии. Я искренне сочувствовала ему. Сумела отстраниться от того, что Виланд был яростным карателем, и увидела в нем давно и глубоко страдающего человека.

И он никогда не говорил об этом. Носил свою боль в себе, и она гнила в его душе, отравляя его ядом.

— Я все время думал, что это моя вина, — глухо сказал Виланд, рассматривая свои пальцы, нервно стиснутые в замок. — Что я что-то сделал не так. Сказал что-то неправильное, плохо поступил, и поэтому она ушла, — он усмехнулся и с язвительной горечью добавил: — Мне даже плакать было нельзя, потому что Кира пугалась. Отцу это не нравилось. Он ничего не говорил, но я чувствовал.

Я снова взяла его за руку и принялась осторожно водить по ладони кончиком указательного пальца. Это всегда помогало моим пациентам расслабиться и успокоиться. Виланд, конечно, не был одним из них, но нуждался в помощи не меньше.

— А ваш отец? — спросила я. — Как он все объяснил?

Лицо Виланда исказилось в кривой ухмылке. Он будто бы снова с головой нырнул в свое детство и увидел огромную темную фигуру отца, заслонявшую весь мир.

— Он сказал, что ведьмы и шлюхи всегда уходят, — ответил Виланд. — А когда ведьма еще и шлюха, то ее ничто не удержит. Говорил, что она променяла семью на большой хрен, — он сделал паузу, потом произнес: — Знаете, потом я стал искать ее. Видел в каждой высокой черноволосой женщине, бежал за ними, догонял… И так и не нашел.

Все правильно. Поиск того, что потеряно — одна из стадий проживания горя. И как же гадко и страшно, что мальчик в это время был совсем один! Он хотел вырваться из тьмы своего страдания, но все равно оставался там в одиночестве. Никто не протянул ему руки.

Мне хотелось найти Виланда-старшего и посильнее стукнуть его по лбу. Пусть жена ушла из дома, это не причина для того, чтоб бросать сына наедине с болью потери — он ведь не мог с ней справиться в одиночку! Или папаше было наплевать на то, что творилось в сердце мальчика, и он упивался только собственным горем?

Как вообще можно говорить своему сыну про то, что мать променяла семью на любовника, тем более, настолько грубо? Вроде бы я повидала всякое за время работы — и все равно не переставала удивляться.

— А потом пришли отчаяние и гнев, — сказала я и осеклась. Только сейчас до меня окончательно дошло то, о чем говорил Виланд-старший. Арн понимающе кивнул. Видно, я изменилась в лице, потому что он угрюмо произнес:

— Да, доктор Рихтер, моя мать ведьма. Сюрприз, сюрприз. И да, вы правы. Потом были отчаяние и гнев. Однажды отец привел меня на вечер в школе… и все дети были с мамами. Помню, я так разозлился на нее, что у меня в глазах было темно.

Рука Виланда по-прежнему была тяжелой и горячей, но я чувствовала, как охватившее его напряжение постепенно разжимает острые когти. Ему становилось легче — пусть это были жалкие крупицы, но он знал, что они появились.

— Вы видели, как ваш отец переживает горе? — спросила я. Сейчас, когда на ладони не было печати, мне работалось намного легче и проще, чем с ней.

Это было похоже на игру на музыкальном инструменте — я знала, как расположить пальцы и как ими работать, чтобы получить красивую музыку. Я одновременно была и инструментом, и музыкантом.

Это было странное, почти забытое ощущение.

— Нет, — коротко ответил Виланд. — Он вел себя так же, как и всегда. К нам приехала бабушка, его мать, чтобы вести хозяйство и помогать с Кирой. Я вообще ей не нравился, она со мной почти не говорила.

Некоторое время он молчал. Потом вдруг встрепенулся, словно его внезапно разбудил далекий звук, и спросил:

— Как вы это сделали?

Я выпустила его руку и ответила вопросом на вопрос:

— Что именно?

— Я ни с кем не говорил об этом, — признался Виланд, и его глаза потемнели. Он будто заглядывал в самого себя. — Я никому не говорил так много.

— Вам от этого плохо?

Он пожал плечами.

— Не знаю. Непривычно. Это потому, что я снял печать?

— Нет. Это потому, что я хороший психотерапевт, — улыбнувшись, ответила я. Виланд тоже улыбнулся правой стороной рта.

— Я понимаю, что сейчас поступлю непрофессионально, — сказала я. — Но, Арн. Послушайте меня очень внимательно. Ни одна ведьма не бросит своего ребенка. Такова наша природа. Если ваша мать оставила вас и Киру, значит, дело было не в большом хрене. Ведьма никогда не променяет своих детей на любовника. Можете мне поверить, это так.

Виланд недоверчиво покосился на меня.

— В чем же тогда дело?

— Возможно, она спасала вашу с Кирой жизнь, — сказала я. — Знаете, мы, ведьмы, довольно эгоистичны. Это во многом залог нашего выживания. Если ваша мать переступила через себя, то у нее были на это веские причины. Например, жизнь ее детей.

Виланд нахмурился. Его лицо сделалось осунувшимся и бледным — настоящая маска горя.

— А вы, Инга? — негромко спросил он. — Что случилось с вашим ребенком? Откровенность за откровенность.

Я усмехнулась. Вспомнились бледно-зеленые стены больничной палаты, открытое окно, осеннее золото берез в нестерпимо синем небе. Вспомнилось то, что я прошла одна, то, с чем я привыкла жить.

То, что всегда будет со мной. Как и потеря Виланда.

— Я была беременна, — ответила я. — Мой муж изменил мне, я об этом узнала, и у меня случился выкидыш. Вот и все.

Меньше всего я хотела говорить об этом. Меньше всего я хотела говорить об этом с таким, как Виланд. Это было место моей тьмы, и я не ждала там посторонних.

— Что было потом? — спросил Виланд. Для него это не было простым любопытством. Он увидел в ведьме человека.

— Я развелась. Стала работать в клинике, — ответила я. — Вот и все.

Возможно, он ждал, что я заплачу. Но я давно уже выплакала все слезы по поводу своей несбывшейся жизни.

Все кончилось.

— Вы действительно сможете помочь Кире, — признал Виланд. — Давайте начнем.

Через четверть часа Кира спустилась в гостиную в сопровождении доктора Хаунд. Выглядела она точно так же, как и вчера — полнейшее умиротворение и равнодушие ко всему, что происходит. Когда сестра пришла, то я обратила внимание на то, как изменилось лицо Виланда. Растерянность после нашего нечаянного сеанса вытеснило тепло и любовь.

Виланд смотрел на Киру так, словно видел не девушку, которая лишилась рассудка, а свою сестру — ту, какой она была до похищения.

— Вы ее зарегистрировали? — спросила я. Виланд отрицательно мотнул головой.

Даже так! Инквизитор, страх и ужас всех ведьм, не стал регистрировать свою сестру. Возможно, так Виланд убегал от самого себя. Ведьм следовало мучить, но он не мог причинить боль Кире.

— Лучше после родов, — торопливо сказала доктор Хаунд, и Виланд посмотрел на нее с благодарностью. Да, она в каком-то смысле приняла удар на себя, и ему не пришлось оправдываться. — Сейчас это может повредить ребенку, и Кира так и так находится под постоянным надзором инквизиции.

Я понимающе кивнула. Подошла к Кире, которая села на диван — просто повиновалась доктору Хаунд — и сказала:

— Привет, Кира. Помнишь меня?

Девушка ласково посмотрела на меня. Во взгляде не было даже тени мыслей и понимания. Ходячая кукла.

— Да, — едва слышно прошелестела она. — Вы приезжали вчера. Странный костюм.

Я понимающе кивнула и осторожно взяла Киру за руку. Изящные длинные пальцы, мягкая чистая кожа — и тень зеленой печати, которая когда-нибудь расцветет на этой розовой ладони.

— Это регенерирующий корсет, — ответила я, скользя пальцем по ладони. — Он меня лечит.

Кира нахмурилась. Расслабленная безвольная рука на мгновение налилась твердостью и силой.

— Меня тоже постоянно лечат, — процедила она, и от доброты во взгляде не осталось и следа. — Лечат и лечат. Всегда уколы.

Я покосилась на Виланда. Он выглядел растерянным, но это было уже привычным чувством. «Никогда такого не было, и вот опять» — так называл это ощущение один из моих коллег. Я прекрасно понимала Виланда: к безумию родного человека трудно привыкнуть. Оно еще долго будет удивлять и пугать своей новизной.

— Я не буду тебя лечить, — пообещала я. Взгляд Киры смягчился. Глубокая складка на переносице разгладилась. — Я хочу с тобой поиграть. Ты любишь игры?

Кира кивнула.

— Люблю. Люблю бросать мяч.

— Обязательно побросаем, — улыбнулась я. — Чуть попозже, хорошо?

Виланд нахмурился, и доктор Хаунд тотчас же встрепенулась:

— Может, не стоит? В ее положении подвижные игры…

Я посмотрела на нее так, что Эмма тотчас же умолкла. Сейчас работу вела я, и я терпеть не могла, когда мне мешали. Она опустила глаза к полу, и я продолжала:

— А сейчас просто дай мне вторую руку, Кира. Будет весело, обещаю.

Впрочем, в шабаше не было ничего веселого. Народная молва считает шабаш безумной оргией, и меня это не удивляло. Люди любят приписывать другим свои низменные наклонности. Но для ведьм шабаш прежде всего был работой. Тяжелой и трудной работой, после которой несколько дней будешь лежать пластом.

Хотелось надеяться, что мой корсет ее выдержит и поможет восстановиться.

Кира послушно дала мне вторую руку. Я закрыла глаза и сделала несколько глубоких вдохов и выдохов. Надо было сосредоточиться и сделать то, о чем я только читала.

Инквизиция настолько яростно и жестоко сражалась с шабашами, что большинство ведьм только слышали о них, но не участвовали.

Пальцы накрыло нестерпимым зудом — там концентрировалась энергия. Еще мгновение — и она рванулась вперед зеленоватыми змеями, сотканными из тумана. Руки Киры дрогнули в моих ладонях, но она не пыталась освободиться.

Умница. Ты просто умница, девочка.

А теперь потерпи немного.

В следующий миг меня накрыло тьмой — настолько густой и непроницаемой, что можно было забыть о том, что есть свет. Я рванулась вперед: не зная дороги, по наитию. Тьма окутывала меня тяжелым сминающим покрывалом, в ней не было ничего, в ней все угасало.

Таким теперь был разум Киры. Тьма и ничего, кроме тьмы.

На какой-то миг мне показалось, что я могу потерять здесь себя. Просто не найду выхода и навеки останусь блуждать во мраке, понятия не имея, куда иду.

Это было настолько жутко, что я снова рванулась вперед и наконец-то увидела свет. Еще один рывок — и тьма осталась позади, рассеялась, утекла туманом.

Это был лес: еловый, мрачный, давящий. В прохладном воздухе висела дождевая взвесь, и девушка в красном плаще все ниже надвигала капюшон, пытаясь закрыться от мелких ледяных капель. Я чувствовала ее страх — такой, от которого подгибаются ноги, а тело покрывается потом. Там, впереди, за деревьями ее ждали. Девушка не знала, кто встретит ее в конце тоненькой тропинки, но от них не стоило ждать ничего хорошего.

— Пойдем вместе? — предложила я. Девушка обернулась, и я увидела Киру.

Сейчас в ее лице не было ни капли безумия. Просто испуг, который сменился облегчением и надеждой при моем появлении.

— Кто вы? — спросила она, чуть не плача. — Я заблудилась, я…

— Я доктор Инга Рихтер, — ответила я и протянула Кире руку. — Я здесь, чтобы помочь тебе.

Инга не взяла ее. Взгляд девушки потемнел.

— Вас послал Арн? Я здесь из-за него. Мама ушла из-за него. Это он во всем виноват!

Интересно, кто ей все это внушил? Жизнь с отцом, бабушкой и старшим братом с памятью о матери, которая окутывала их семью, словно прогнивший затхлый саван? Или те, кто похитил Киру и не хотел, чтобы я докопалась до правды?

В одном Кира была права: это действительно был темный лес.

— Я пришла сюда, чтобы тебе помочь, — миролюбиво промолвила я. — И я не боюсь волков. А ты?

Кира взвизгнула от страха и наконец-то схватила меня за руку. Из-за деревьев медленно выступили гибкие белые тени и сгустились в волчьи фигуры. Огромные белые звери пока не нападали. Делая осторожные шаги, они окружили нас с Кирой, и я почувствовала, как у меня от страха заболел живот.

Нельзя им показывать, что ты их боишься. Кем бы ни были эти волки — настоящими животными-проводниками, мыслями Киры или злыми духами — они не должны учуять нашего страха.

Я впервые видела волков настолько близко. Золотистые глаза смотрели на нас без злобы — настороженно и властно.

— Куда они хотят нас привести? — спросила я. По щекам Киры катились слезы.

— Не знаю, — ответила она. — Тут везде лес.

А в следующий миг над нами снова сгустилась тьма и выбросила меня на диван в гостиной.

Глава 3

— Болит, — капризно жаловалась Кира, показывая на голову. После того, как первый сеанс закончился, доктор Хаунд сделала ей укол успокоительного и торопливо увела из гостиной. Если я сначала понравилась к Эмме, то теперь она начинала испытывать ко мне некую неприязнь.

Так бабушка, обожающая внука, недолюбливает строгую учительницу.

Я по-прежнему сидела на диване, с болезненной гримасой терла виски и вспоминала: лес, волки, тропинка.

Подсознание зашифровывало информацию в особых символах. Лес — это жизнь, в которой заблудилась Кира. Волки — это могут быть одновременно похитители и близкие люди. В том числе, брат. Тропинка — дорога на свободу или в тюрьму.

— Вы что-то увидели? — спросил Виланд. Он присел было на край дивана, но потом поднялся и принялся мерить гостиную нарочито резкими широкими шагами. Ему сделалось не по себе от того, что он забылся и сел рядом со мной.

Я была ведьмой. Виланд уже начал видеть во мне человека, но ему предстояло пройти очень долгий путь. Почти такой же тяжелый, как тропа в лесу с волками.

— Да, — кивнула я. — Мне удалось проникнуть в ее разум. Там как раз то, что снится Кире: лес и волки. Тропа, которая ведет через этот лес. Страх. В следующий раз я попробую пройти вместе с ней.

Виланд нахмурился.

— Когда это будет?

Я пожала плечами. Мой корсет сначала казался мне довольно легким, пусть и не слишком удобным. Но сейчас он лежал на моем теле, словно рыцарские латы.

И это было тяжело.

— Послезавтра, — ответила я. — Мне нужно окончательно оправиться и посмотреть, как наш первый опыт повлиял на Киру.

Виланд кивнул. Снова заходил по гостиной. Ему было странно. Непривычно, неловко, неправильно. Он всю жизнь сражался с ведьмами — и теперь в его доме их было целых две. И обе без печатей. И провели шабаш. А он, инквизитор, не только не помешал всему этому — он организовал шабаш своими руками.

Будет тут непривычно.

— Она сказала вам, что это все из-за меня? — поинтересовался Виланд. Я вопросительно подняла бровь и ответила вопросом на вопрос:

— Почему вы думаете, что она должна была так сказать?

Виланд усмехнулся.

— Это было первым, что она мне сказала, когда вернулась, — он дотронулся до виска, словно пытался справиться с головной болью. — Там было полно полиции, репортеры друг на дружку лезли… Я еле к ней пробился. Помню, не сразу узнал ее, так она похудела.

Виланд наконец-то перестал ходить и почти рухнул в кресло. Я молчала. Я слушала. Это было моим главным навыком: уметь молчать и слушать так, чтобы человек продолжал говорить.

— Кричу ей: «Кира! Кира, это я!» — продолжал он. Если бы кто-то увидел нервную и жалкую улыбку, которая на мгновение скользнула по губам Виланда, то не поверил бы, что он вообще способен так улыбаться. — Она посмотрела на меня и сказала: «Все из-за тебя, Арн. Это все из-за тебя».

Я понимающе кивнула. Наверняка в тот момент Кира не понимала, о чем говорит. Но она могла подозревать, что ее могли похитить ради того, чтобы Арн Виланд после скандала утратил свое положение и больше не имел никакого веса ни в каких раскладах.

Но он мог вернуться туда, откуда упал. Видимо, поэтому Ульрих и потребовал, чтобы я следила и все докладывала.

— Да, она упомянула об этом, — сказала я. — Но, Арн, поверьте: это не то, о чем вам сейчас стоит задумываться. Потому что…

Пол вдруг сделался совсем рядом — в следующий миг я уже уткнулась лицом в пушистый ворс светлого ковра, свалившись с дивана. Голову наполнил шум и гул, в горле запульсировал ком тошноты, глаза заполнило обморочным туманом. Откуда-то справа послышался сдавленный стон, и уже мутнеющим взглядом я увидела…

…как Виланд, рухнувший на пол, беспомощно скребет пальцами по ковру. Из его носа сочилась тонкая струйка крови, и это было по-настоящему жутко: инквизитор с окровавленным лицом…

…как в гостиную входят люди — камуфляжная форма без знаков отличия, темные балаклавы, закрывающие лица, автоматы в руках…

Потом стало совсем темно.

Я не могу объяснить, как получилось так, что я одновременно валялась без сознания на полу и отчетливо видела то, что происходит в гостиной. Доктор Хаунд осторожно вывела Киру — судя по отсутствующему взгляду и покрасневшим щекам девушки, ей вкололи просто лошадиную дозу апитума. Теперь она будет тихой и послушной, не станет сопротивляться и позволит сделать с собой все, что угодно.

Один из людей в форме стянул балаклаву. Тяжелое лицо с грубо вылепленными чертами не было лишено определенного обаяния — мне казалось, что я уже где-то видела этого молодого мужчину с коротко подстриженными рыжими волосами и глазами разного цвета: один карий, второй бледно-голубой.

— С нее сняли печать, — сказала доктор Хаунд и кивнула в мою сторону. — Уровень Каппа. Керн, она смогла пробиться к воспоминаниям Киры.

Губы Керна дрогнули, лицо сделалось похожим на трагическую маску. Я почувствовала легкий пинок в бок — он толкнул меня носком ботинка. Возможно, пытался проверить, действительно ли я в обмороке или притворяюсь. Удовлетворенно кивнул.

— Плохо, Эмма, очень плохо. Она ставит под провал весь проект «Имаго», — вздохнул Керн. Доктор Хаунд нахмурилась. Кира по-прежнему стояла рядом с ней — кукла, безвольно опустившая руки.

— Ты ее устранишь? — спросила доктор Хаунд со странной смесью надежды и страха. Керн покосился в сторону своих людей, и, повинуясь его неслышному приказу, один из мужчин приблизился к Кире и, взяв ее под локоть, быстро повел к выходу.

В глазах Эммы заискрился ужас. Она поняла, что будет дальше, и это понимание заставило ее трястись от страха. Я видела, как задрожали ее кончики пальцев, как губы сжались в тонкую нить, пытаясь удержать крик.

— Эмма, прости, — вздохнул Керн и добавил: — Все очень плохо. Очень. Я могу забрать с собой только одного.

Потом я услышала короткую очередь, и рядом со мной что-то тяжело рухнуло на пол. Вскоре я почувствовала, как пальцы намокают в чем-то теплом.

Крови было много. Хорошо, что в этом состоянии я не испытывала чувств — иначе уже орала бы во весь голос от ужаса и осознания той точки невозврата, за которой уже ничего нельзя исправить.

Издалека донесся звук ревущих моторов — нападавшие покидали Тихие холмы.

Вокруг меня снова сомкнулась тьма.

* * *

— Берт, забирай ее. Увози в Харрент и жди моего звонка.

— Да, господин Виланд. Машина уже готова.

Виланд запрокинул голову к потолку, и я почти увидела, как он устало закрыл лицо ладонью, словно пытался заслониться от боли, которая сейчас раздирала его душу.

«Почти» — потому что зрение до сих пор отказывало. Перед глазами плавали цветные пятна. Они то складывались в бесформенный белый сугроб с кровавым росчерком на полу, то сливались в черный силуэт Виланда на фоне окна.

В горле было сухо и горячо. Ноги подкашивались.

— Керн, — прохрипела я. — Одного из них звали Керн. Вам что-нибудь говорит это имя?

Цветные пятна снова проплыли передо мной, и я почувствовала, как живот и глотку скрутило тошнотворным спазмом.

— Керн? — переспросил Виланд. — Керн Хаммон, ведьмак в международном розыске. Террорист-наемник. Два года о нем ничего не слышно.

Надо же, какие люди навестили Тихие холмы. Надо же, с кем работала милая и добрая доктор Хаунд.

— У него разные глаза? — уточнила я. — Карий и голубой?

Зрение окончательно прояснилось. Помощник Виланда осторожно поддерживал меня под руку, косился с опаской. Да, от ведьмы уровня Каппа со снятой печатью не стоит ждать чего-то приятного, парень это понимал и с трудом сдерживал дрожь.

— Откуда вы знаете? — ответил Виланд вопросом на вопрос. Несколько мгновений я не чувствовала ничего, кроме его горя. Киру снова похитили, и он снова ничего не смог сделать.

А тут еще я. Ведьма, из-за которой вокруг него роятся неприятности, словно осы. Ведьма, которую он сам позвал в свой дом и открыл душу — тоже сам.

И надо снова терпеть мое присутствие и отвечать на мои вопросы — когда душа рвется на клочья от уже знакомого горя.

Оно не должно было вернуться — но вернулось.

Во рту появился отвратительный вкус крови, но я должна была рассказать обо всем, что увидела.

— Хаммон похитил вашу сестру, Арн. Доктор Хаунд работала на него, она рассказала… — я кашлянула и, давясь от боли в горле, продолжала: — что я смогла пробиться к воспоминаниям Киры. Поэтому ее и забрали…

Виланд подошел ко мне вплотную. Выглядел он, прямо скажем, отвратительно, словно на него рухнул какой-то неизлечимый недуг. В Тихие холмы, должно быть, уже ехала полиция — или тут принято все делать в тайне от остального мира?

— Откуда вы знаете? — повторил Виланд, глядя мне в глаза. Должно быть, раньше у меня ноги бы подкосились от этого взгляда, который проникал в самую темную глубину и крючьями выцарапывал то, что ему было нужно.

Но сейчас я держалась. Сама удивлялась этому — но мне было спокойно.

— Думаю, это из-за того, что вы сняли печать, — призналась я. — Когда всех нас вырубило, я все равно смогла видеть то, что происходит. Керн еще упомянул некий проект «Имаго». То, что я пробилась к памяти Киры, ставит его под угрозу.

Ноздри Виланда гневно дрогнули. Почему-то мне показалось, что в эту минуту он меня не слышит. Виланд был сильным человеком, это глупо отрицать, но сейчас, когда его сестру снова похитили, он словно бы вываливался из жизни.

Не знаю, как описать это точнее, но он будто одновременно был в гостиной рядом с трупом доктора Хаунд, и очень далеко, в далеких закоулках души. Там, где прятался маленький мальчик Арн, который потерял маму и пытался сжиться с горем своей утраты, не имея возможности даже оплакать его.

— Проект, — повторил Виланд и смог-таки взять себя в руки. Минута слабости оказалась именно минутой, не больше. — Уезжайте с Бертом, доктор Рихтер. Я позвоню.

В ту же минуту я услышала далекий визг и вой полицейских сирен — стражи порядка въезжали в Тихие холмы. Время было дорого, но я все-таки освободила руку из пальцев помощника и крепко взяла Виланда за предплечья, словно собиралась встряхнуть, как следует.

Он вздрогнул, но не отстранился, и я отметила это — Арн Виланд сделал еще один крошечный шажок от Выродка к человеку в самом себе. Думал ли он два дня назад, что позволит ведьме прикоснуться к нему? Что сам снимет печать с этой ведьмы?

На самом деле Виланд был потрясен. Очень глубоко потрясен, и этот шок еще себя проявит.

— Арн, — твердо сказала я. Сейчас, в эту минуту, у него не было власти: здесь распоряжалась я, и я давала все нужные установки. — Мы найдем ее. Очень скоро. Вы это знаете.

Виланд снова вздрогнул — и опомнился, отстранился от меня.

— Господи Боже… — прошептал он. — Берт, увези ее.

Я понимающе кивнула, и Берт практически поволок меня в сторону неприметной двери из гостиной.

Спустя несколько минут мы вышли в маленький боковой дворик с открытыми воротами, выходившими в рощу — он почти полностью был занят серым внедорожником. Колеса и дорожный просвет были такими, что под машиной можно было сидеть на корточках. Кваканье сирен нахлынуло и оглушило — полицейские машины въезжали в ворота. Берт помог мне занять кресло рядом с водителем, сел на руль, и внедорожник бесшумно выехал со двора.

— Дьявольщина, — сказала я, когда Тихие холмы остались позади, и мы въехали в рощу. — Приедут эксперты, перетряхнут весь дом, а там полно моих следов и отпечатков.

Берт покосился в мою сторону, и в его взгляде было уважение. Страх почти исчез.

— Дело дрянь, — негромко заметил он. Я почему-то удивленно подумала, как это он работал с Виландом и до сих пор боялся ведьм. — Все свалят на вас, доктор Рихтер. И убийство, и похищение.

Я горько рассмеялась. Внедорожник проворно катил по дороге, и беспечные зеленые березы постепенно стали перемежаться дубами и вязами. Роща делалась настоящим лесом, и этот лес был угрюмым и мрачным.

Буду плохо себя вести — и Виланд отдаст меня медведям, или какие твари тут еще водятся.

От этой мысли стало еще смешнее.

— Да, я уже поняла, что нахожусь в полной власти вашего хозяина, — непринужденно заметила я и поинтересовалась: — Харрент это что?

Последние березки остались позади. Лес сделался глухим и угрюмым. Даже летний день здесь, казалось, померк. Я невольно обратила внимание на то, что лес был лишен обычных лесных звуков. Не слышалось птичьих голосов, среди ветвей не перепархивали синицы, не скрипели деревья. Даже ветра не было. Кругом царила густая тишь — такая, от которой кожа на загривке покрывалась мурашками.

Казалось, что из-за толстых стволов вот-вот выскользнут белые волчьи тени.

— Харрент — это охотничий домик в лесу, — неохотно объяснил Берт, и я невольно заметила:

— Вам неприятно о нем говорить.

Берт криво усмехнулся. Он был располагающим парнем: открытое чистое лицо с простыми, почти деревенскими чертами, слегка растрепанные волосы, которые не желали послушно лежать в стрижке. Я когда-то давно поняла: с такими лицами бывают и святые подвижники, и редкостные подлецы.

— Приятного мало, это точно, — сказал Берт. — Видите лес?

— Вижу, разумеется, — ответила я, сумев-таки выдавить беспечную улыбку. — Вроде бы мы в нем едем, не так ли?

Берт снова усмехнулся.

— Он очень необычный, — произнес он. — Понятия не имею, какой придурок решил строить рядом элитный поселок.

— Должно быть, об этом лесе идет дурная слава, — усмехнулась я, пытаясь сбросить неприятное ощущение взгляда в спину. — Когда-то давно здесь приносили жертвы языческим богам. И до сих пор в лесной чаще можно наткнуться на каменные плиты… они торчат из земли, словно гнилые зубы. И готовятся кусать тех, кто неосторожно подойдет к ним слишком близко.

Берт нервно сжал руки на руле. Снаружи послышался неприятный протяжный скрип, словно деревья склонились над дорогой, пытаясь получше рассмотреть машину. Я почти видела, как трещит их кора, выпуская зубастые рты, как сучья с неприятным трутся друг о друга.

Откуда-то донесся негромкий язвительный смех, и я была уверена, что он мне не померещился.

— Не пугайте меня, доктор Рихтер, — с какими-то детскими интонациями попросил Берт. — Я и так тут всегда места себе не нахожу.

— Почему? — удивилась я. Тому, кто работает с Арном Виландом, нужны не просто нервы — колючая проволока в три ряда. Он должен быть спокойным и холодным в любых обстоятельствах.

Иначе как ты будешь охотиться на ведьм и пытать их? Ты станешь их жалеть, а не мучить — и не задержишься в инквизиции надолго.

— Здесь очень много магии, — нехотя ответил Берт. — Скоро сами увидите.

Я и так чувствовала, что над нами и этим лесом лежит густая непроницаемая завеса. Есть такая штука — природная магия, вы и сами наверняка ее чувствовали, если забирались достаточно далеко в лес или выплывали в открытое море.

Именно природной магией объясняют легенды и сказки о водяных и леших.

Но в этом месте, в общем-то, недалеко от поселка и столицы, этой магии было слишком много.

И я подозревала, что это работа Виланда.

Дом я заметила не сразу.

Внедорожник остановился на большой круглой поляне, и Берт вздохнул с облегчением, словно теперь ему ничего не угрожало. Я удивленно посмотрела по сторонам. Стена леса, трава, торчащие стебли пижмы — все.

— Мы что, уже приехали? — удивленно спросила я. Берт озадаченно покосился на меня, а потом словно бы вспомнил что-то важное и улыбнулся.

— А, ну конечно же! Вы его не видите! — ответил он и добавил: — Можем выходить.

Я послушно выбралась из внедорожника и встала на траву. Тишина. Полное отсутствие птичьих голосов, ветра, шелеста листвы. И совершенно пустая поляна, на которой должен стоять дом.

Я усмехнулась. Ну конечно. Выродок Арн прекрасно понимал, как сильно ведьмы его любят. Он знал, что однажды к нему могут прийти те, кто хочет отомстить за свою жизнь или за близкого человека.

И он благоразумно подготовил место, в котором можно спрятаться, и которое не найдет ни одна ведьма. Даже Каппа со снятой печатью.

— Идите сюда, доктор Рихтер, — позвал Берт и протянул мне руку. Я послушно взяла ее, и в это время послышался легкий звук — словно лопнул огромный мыльный пузырь.

И на поляне появился дом. Секунду назад его не было — и вот он. Небольшой, но ухоженный, и сразу видно, подготовленный к долгой изолированной жизни. Берт повел меня к крыльцу, и перед моим внутренним взглядом замелькали картинки: погреб, наполненный припасами, несколько комнат, одна из которых набита медицинским оборудованием, которое способно работать в автоматическом режиме, запасы пресной воды и фильтры — да тут можно пережить ядерную зиму без особого беспокойства!

— Вижу, господин Виланд готов к разным сложностям, — заметила я. Берт кивнул и, поднявшись по ступеням, отпер дверь и нырнул внутрь.

— Проходите! — услышала я. — Обустраивайтесь и не стесняйтесь. Господин Виланд приедет вечером, так что пока… — Берт высунулся из дому и добавил: — Просто попробуйте отдохнуть.

Я поднялась по ступенькам и вошла в дом. Маленькая прихожая, за ней — небольшая, но уютная гостиная в северном стиле, и двери, по всей вероятности, на кухню и в спальню. Я устало опустилась на диван, небрежно застеленный пестрым домотканым покрывалом, и спросила:

— Берт, а вы не знаете, есть ли тут подзарядка для корсета?

Все панели на моей медицинской скорлупе были красными: корсет готов был отключиться.

Я только сейчас окончательно поняла, какими были эти два дня. Вчера утром я вела прием в клинике, и жизнь была вполне спокойной и предсказуемой. А сегодня утром самый лютый инквизитор страны снял с меня печать. А сейчас, в четыре, если верить круглым настенным часам, я окончательно стала беглянкой без документов.

И меня обвиняют в покушении на убийство куратора. И хорошо, если не припишут похищение Киры Виланд и убийство Эммы Хаунд, чтоб уж до кучи.

— Должна быть, — ответил Берт и открыл одну из дверей. Я невольно вздохнула с облегчением. Вскоре он появился с большой серебряной пластиной, опутанной проводами, и озадаченно признался:

— Вот только я не знаю, как все это подключать.

Я ободряюще улыбнулась.

— Ничего. Я попробую разобраться. Это ведь мне надо поправиться как можно скорее.

Теперь уже Берт вздохнул с облегчением. Интересно, о чем думал этот добрый парень, когда шел работать в инквизицию? Хотел пытать ведьм, искать справедливости или просто сделать карьеру и заработать?

Я напомнила себе, что это не мое дело.

— Мне пора, доктор Рихтер, — сказал Берт. «Наконец-то избавится от такого пугающего общества», — подумала я, а Берт добавил: — Там справа кухня, все есть, так что приятного аппетита. А вон там телефон. Господин Виланд вам позвонит.

Я улыбнулась ему так искренне и сердечно, как только могла.

— Спасибо за заботу, Берт. Берегите себя.

Он быстрым шагом покинул дом, и я услышала, как машина развернулась на поляне и поехала назад на такой скорости, словно за Бертом гналась Дикая охота — ведьмы верхом на лошадиных скелетах.

Что ж, пожалуй, можно отдыхать. За эти два дня я страшно устала от террористов, инквизиторов и мерзавцев.

Телефон зазвонил вечером, когда солнце уползло за деревья, и на поляну рухнула непроницаемая тьма. Я зашторила окна, включила свет в гостиной и подумала: хочется верить, что это место скрыто не только от ведьм, но и от обычных людей.

— Ваших следов они пока не нашли, — сказал Виланд, не утруждая себя приветствиями. — Эксперты все еще в доме. И во дворе — ищут отпечатки шин.

Я понимающе кивнула. Представила, как Виланд стоит у окна в своем кабинете, спрятав руки в карманы: высокий, ссутуленный от той тяжести, которая снова рухнула ему на плечи. От него во все стороны рассыпались огненные брызги ненависти и злости.

И возле дома наверняка нетерпеливо гарцевали журналисты. Очередное горе Выродка Арна должно выйти в мир на первых полосах газет и в прямом эфире. Так, чтобы все ведьмы процитировали Писание: по делам твоим да воздастся тебе — и плясали от счастья.

— Хорошо, — ответила я. — Арн, я не осматривала дом… тут есть компьютер? И выход в сеть?

— Есть, конечно, — ответил Виланд. — Зачем вам?

Я вздохнула.

— Дело в том, Арн, что подсознание оперирует образами, которые мы уже видели и знаем. И Кира уже видела именно таких волков. Белых, с серым пятном на загривке.

Кофе-машина на кухне сварила мне большую чашку мокко и пискнула, выключаясь. Я едва не подпрыгнула от неожиданности — настолько резким был электронный звук в мягкой тишине дома.

— Честно говоря, я плохо разбираюсь в волках, — устало ответил Виланд. — К чему вы клоните?

— Если это животное-эндемик, то можно вычислить место, в котором содержат Киру, — сказала я и не смогла удержаться от крошечной шпильки: — Вы знаете, что такое эндемики?

Виланд фыркнул. Презрение и злость придали ему сил — я чувствовала, как его усталость отступает перед раздражением.

Отлично. Значит, он будет держаться. Пока в нем пульсируют сильные эмоции, они будут толкать его вперед и не позволят сдаться. Арн Виланд выживет только ради того, чтобы добраться до меня и сжать мою шею.

— Я ходил в школу, доктор Рихтер, — процедил Виланд. — Это животные, которые обитают в каком-то определенном месте, и больше нигде.

— Да, — кивнула я и объяснила: — Арн, я специально бешу вас, чтобы вы не утонули в своем горе. Чтобы опирались на другие сильные чувства, например, на вашу ненависть к ведьмам. И хочу, чтобы вы это понимали.

Виланд помолчал, а затем ответил:

— Да. Держаться на сильных чувствах.

— Я поищу этих волков, — сказала я. — У нас есть волки, Керн Хаммон и проект «Имаго». Мы их найдем, Арн. Всех. И я вам не враг. Надеюсь, вы это знаете.

Виланд снова умолк. Я почти видела, как кончики его губ опускаются в трагической гримасе античной маски.

— Я знаю, Инга, — наконец, ответил он. — Знаю. Спасибо.

* * *

Ноутбук нашелся в спальне. Я вышла в сеть и провела за ним два часа, пытаясь найти тех волков, которых мне показало подсознание Киры.

И ничего не нашла. Белых волков с серым пятном на загривке не существовало в природе.

Новостные сайты пестрели пугающими заголовками. «Кризис инквизиции?» «Новое безумие ведьм или новая надежда для страны?» «Ведьмы наносят удар?» «Кира Виланд похищена снова: месть ведьм ее брату?»

Я невольно зачиталась, переходя по ссылкам.

Ульрих вышел из комы и, к моему удивлению, сообщил, что на него покушались из-за дела, которое он вел. Журналист «Первого Новостного» сумел пробраться к нему в палату — я смотрела ролик и удивлялась тому, как держится Ульрих. Даже на больничной койке — дерзкий и наглый красавец, которого никто не победит.

Все женщины страны сейчас им любовались. Все девушки были готовы влюбиться — а как не влюбиться в героя?

Обычные женщины и девушки, конечно. Не ведьмы. Ведьмы всеми силами души желали Ульриху смерти.

Капельница и пищащие приборы придавали ему некое обаяние сказочного рыцаря, который сражается со злом и в болезни, и в здравии.

— Пока я могу сказать, что за этой бомбой стоит один из столпов нашей экономики, — произнес Ульрих. Улыбнулся — и эта улыбка не сулила ничего хорошего. Никому, особенно упомянутому столпу. — Недавно я выяснил, что он очень плотно сотрудничает с кругом незарегистрированных ведьм, которые помогают ему так успешно вести дела. Ведьмы там от уровня Дельта, матерые дряни. Какое сегодня число?

— Шестнадцатое! — пискнула журналистка. Невооруженным глазом было видно, что Ульрих ей нравится.

— Ну вот, как раз сегодня планировался его арест, — ответил Ульрих и вдруг посмотрел прямо в камеру и сказал: — Друг мой, ты от меня не убежишь. И ты меня не закопаешь, я вылезу. Советую прийти в наше ведомство с повинной, потеряешь часть бизнеса, но не голову. Голову я тебе, так и быть, сохраню в память твоих заслуг перед страной.

Вот даже как! Решительный тип мой бывший куратор, ничего не скажешь. Решительный и наглый. Впрочем, я прекрасно понимала, что он просто притягивает одно из своих дел к покушению — в него бросили Лягушку из-за меня. В этом я не сомневалась.

— Ваша подопечная ведьма, психотерапевт Инга Рихтер, обвиняется в покушении на вас, — сказала журналистка. — Вы что-то можете сказать по этому поводу?

Глаза Ульриха сощурились — с экрана смотрел хищник. Ощущение, что он видит меня, было живым и пугающим. Я машинально дотронулась до виска, пытаясь поднять ментальный щит и отстраниться от взгляда куратора.

— Доктор Рихтер светило в своей области, — с искренним уважением произнес Ульрих. — Она зарегистрированная законопослушная ведьма уровня Каппа. И она не имеет отношения к этой бомбе, говорю вам точно.

Ну спасибо, господин Ванд, спасибо, дорогой куратор.

Хотя мы же с ним успели стать коллегами, да…

Я отодвинула ноутбук и, поднявшись из-за стола, выключила свет. Комната погрузилась во тьму — за окнами тоже царил мрак, и сейчас, стоя рядом с ним, я невольно чувствовала, как во мне шевелится страх.

Женщина. Раненая. Одна среди леса.

Как тут не бояться? Система безопасности Виланда не действовала на ведьм, которых сюда привели его помощники или он сам — но сгустки природной магии, лежавшие на этом лесе, заставляли волосы по всему телу подниматься дыбом.

Я нырнула в кровать, укуталась в одеяло и попробовала заснуть — но сон не шел.

Мысли крутились вокруг слов Ульриха о круге ведьм, которые работали на помянутый столп экономики. Собственно, это был один из немногих способов пробиться в жизни — и закрепиться в ней кем-то больше и важнее, чем кабатчица в дворовой разливайке или дворничиха.

Я всегда знала, кем хочу быть. Десять лет школьной травли только укрепили мое намерение — я сказала себе, что буду работать с умами и душами, и только с ними.

Прежде всего — чтобы исцелиться самой. Чтобы забыть, вычеркнуть, вычистить из души всю ту грязь, которую на меня стали лить с того момента, как анализ крови на гормоны показал: маленькая Инга Рихтер — ведьма.

Конечно, у нас на лбу не написано, кто мы. В метро и на улице вы не отличите ведьму от обычного человека — и слава Богу, что не отличите. Но во всех документах, которые мы заполняем, нужно написать о том, кто мы.

Конечно, есть закон о неразглашении. Но в нашем мире все секрет — и ничего не тайна. Директор рассказывает учителям, а учителя — своим верным школьным прилипалам.

И вскоре весь класс шипит на девочку в сером форменном платье, которая испуганно озирается, прижимая к себе сумку с учебниками: ведьма! Ведьма!

Потом я поступила в университет. Первый же учебный день закончился тем, что меня вызвал к себе декан факультета для важного разговора. Помню, как стояла перед его столом, в очередной раз чувствуя себя грязной, и рассматривала сувенир: нефритовый глобус на золотой подставке.

Он был прекрасен. Я смотрела на него для того, чтобы сохранить силу духа. Удивительная вещь среди чужой ненависти и моей горечи.

— Рихтер, я надеюсь, вы понимаете ваше положение, — сказал декан и провел скомканным носовым платком по смуглой лысине. Я чувствовала, что он нервничает. Нервничает и боится меня просто потому, что я ведьма.

— Я понимаю, — негромко ответила я. — И хотела бы узнать, как мне понять его лучше. И правильнее.

— Ага! — расхохотался декан. Ему сразу стало легче, страх и нервозность отступили. — Сразу видно будущего психотерапевта! Рихтер, вы ведьма уровня Каппа. Это самый высокий уровень среди студентов университета. Значит, вы должны — что?

Мне казалось, что глобус вращается. Что моря наполняются водой, а материки — сочной зеленью деревьев и трав. Сколько лет прошло — а картинка до сих пор стояла передо мной, как живая.

Через несколько лет я видела такой же глобус в витрине дорогого магазина с сувенирами. Хотела купить, даже вынула банковскую карточку из сумки — но почему-то передумала.

— Быть послушной, — ответила я. — И делать то, что мне говорят.

Это правило знают все ведьмы. Мы уже рождаемся с этим знанием. Это единственный способ выжить.

— Правильно, — кивнул декан. — Одному моему другу из правительства нужна как раз такая ведьма. Будешь вести себя хорошо — спокойно закончишь учебу. Никто на тебя не откроет рта. Никто даже не узнает, что ты ведьма. А потом пристрою тебя в хорошее место, а не утки за психами выносить. Не обману, не сомневайся. Я человек честный, и своих не подвожу.

Нет, это была не морская вода на глобусе. Это в моих глазах скопились слезы, и я должна была сдержать их, не позволив пролиться.

— Я зарегистрированная ведьма, — напомнила я и показала левую ладонь. Зелень печати проявилась под кожей и медленно расплылась по кабинету малахитовым дымком. — Я не могу колдовать.

Декан ухмыльнулся.

— Кое-что ты все-таки можешь, Рихтер. Будь умницей — и мы поладим.

И я была умницей. Послушно делала то, что мне говорил декан и его товарищ — второй человек в министерстве обороны. Жить стало легче: однокурсники и преподаватели относились ко мне сдержанно-нейтрально, а меня это вполне устраивало. Спокойное молчание лучше громких оскорблений.

Декан сдержал слово. Никто не знал, что я ведьма, но окружающие все равно что-то чувствовали и предпочитали держаться от меня в благоразумном отдалении.

За годы учебы я не завела друзей. Так, знакомые и приятели, с которыми можно было посидеть за кружкой пива в кабачке после пар, которые давали списывать и которые вздохнули с облегчением после выпускного.

Главным было то, что я могла учиться. Могла постигать и открывать, могла наконец-то делать то, к чему стремилась. Призрак испуганной девочки в сером платье постепенно отступал, растворялся в памяти.

На третьем курсе я купила квартиру в хорошем квартале неподалеку от исторического центра столицы — моя работа вполне щедро оплачивалась. Разумеется, никто из однокурсников об этом не узнал. Я не привлекала к себе ненужного внимания. На четвертом наконец-то стала публиковаться в научных журналах, в том числе, иностранных. Декан сдержал слово, и я пришла на работу в клинику профессора Гербера — место, о котором любой психотерапевт может только мечтать.

И каждый вечер, начиная с первого дня учебы, я забиралась под душ и стирала жесткой мочалкой все то, что мне приходилось чувствовать. Но постепенно это ушло.

Я привыкла. Человек ко всему привыкает. Звучит банально, но это правда.

Иначе просто не выжить.

— Инга.

Я встрепенулась. Надо же, заснула! Провалилась в сон, который выплеснул на меня воспоминания.

Виланд сидел на краю кровати — одетый в камуфляж, он выглядел суровым и напряженным. От него веяло опасностью и тревогой.

— У нас мало времени, — сказал он. — Мы уезжаем.

* * *

— Она жива, — твердо произнесла я, и Виланд глухо повторил:

— Да. Она жива. Я знаю.

Знакомая громада внедорожника уверенно двигалась через лесную тьму. Мы выехали сразу же, как только я надела зарядившийся корсет и камуфляж, принесенный Виландом. Сейчас Виланд сидел рядом со мной на заднем сиденье, смотрел куда-то в затылок Берта, и его лицо казалось высеченным из камня.

Я думала, что если дотронусь до его щеки, то она будет ледяной и твердой. Мраморной.

Сейчас, когда мы были вынужденными бездельниками, он наконец-то выпустил свое отчаяние. Правая рука лежала на колене, пальцы будто бы вибрировали от напряжения. Я опустила руку на запястье Виланда и сказала:

— Арн. Мы точно знаем, что Кира жива. С ней и ребенком все будет в порядке. Они представляют исключительную ценность для «Имаго», с них пылинки будут сдувать. Вы ведь это понимаете.

Рука Виланда дрогнула, освобождаясь, и он откинулся на спинку сиденья и закрыл ладонями лицо. Пытался отстраниться от меня, внедорожника, своего горя.

В общем-то, он прекрасно держался. Другой на его месте уже орал бы и бился в истерике. А Виланд лишь каменел лицом.

— Хаммон использовал направленную пси-волну, — глухо произнес Виланд. — Установка вырубила всех в Тихих холмах. Знаете, что такое пси-волна? Нажать на кнопку — и люди полчаса будут валяться без сознания. Хотел бы я найти ту продажную армейскую дрянь, которая снабдила Хаммона установкой.

Я знала, о чем идет речь. Именно над этой установкой я работала со вторым человеком в министерстве обороны. Ее тестировали на мне.

Но Виланду не стоило об этом говорить. Он мог не совсем правильно все понять.

— Вы ничего не могли сделать, Арн, — сказала я. Чувство собственного бессилия сейчас терзало его сильнее отчаяния. Терзало так, что Выродок Арн готов был бросаться на стены, как дикий зверь. — Пожалуйста, примите это, и больше об этом не думайте.

Внедорожник ощутимо тряхнуло на каком-то камне или корне. В зеркале заднего вида я увидела глаза Берта — одновременно испуганные и решительные.

Виланд понимающе кивнул. Усилием воли он сумел-таки взять себя в руки. Минуты слабости прошли — началась работа. А когда такие люди, как Арн Виланд, берутся за дело, то они идут до конца.

— Эксперты серьезно поработали в доме, — сказал он. — Нашли несколько ваших отпечатков и волос, но это неудивительно, я говорил, что вы приезжали на осмотр. Знаете, что самое интересное?

Я только руками развела. Откуда бы?

— После вскрытия доктора Хаунд выяснилось, что она была ведьмой, — сообщил Виланд. — Давно, еще в юности. А потом стала человеком. Самым обычным человеком.

Я услышала легкий щелчок — должно быть, с таким удивленным звуком и отпадает челюсть. Быть ведьмой и стать человеком? Как такое возможно?

Должно быть, так же, как можно было сделать ведьму из Киры Виланд.

— Удивительно, — выдохнула я. — Доктора Хаунд кто-то сделал человеком, а вашу сестру — ведьмой. Должно быть, это и есть цель проекта «Имаго».

Мы наконец-то вырвались из леса, и внедорожник помчался по проселочной дороги, поднимая клубы пыли — золотой и розовой в лучах восходящего солнца. Судя по пышным клубам ракит, что зеленели одинокими запятыми среди бескрайних полей, мы ехали на север — эти деревья растут только там.

На мгновение мне стало грустно. Сейчас я всем своим существом почувствовала, как мир, которым я жила, сделался прошлым.

Раньше я была психотерапевтом. Ведьмой, которая смогла устроиться в обществе и жить в нем почти без проблем. А теперь стала изгнанницей на дороге приключений.

Хотелось надеяться, что я дойду живой до ее конца.

— Да, она была человеком, — кивнул Виланд. — Я все проверил. Я не впустил бы ведьму в свой дом и к Кире.

Конечно, не впустил бы. Но жизнь повернулась так, что старший советник Виланд, гроза и ужас всех ведьм, сгусток ненависти к любому волшебству, был вынужден принять самое сложное решение в жизни.

Теперь он пытался с ним жить. Пока у него получалось.

Я решила не заострять внимания на этой фразе и поинтересовалась:

— Куда мы едем?

Виланд вздохнул. Из сумки, которая стояла рядом, он извлек термокружку и протянул мне. Я открутила крышку, и машина наполнилась запахом крепкого кофе.

— Очень кстати, Арн, — улыбнулась я. — Спасибо.

Мелькнула мысль, что мы с ним сейчас похожи на солдат удачи: оба в одинаковом камуфляже. Мой корсет под безразмерной зеленой футболкой был похож на бронежилет.

Я всегда старалась находить что-нибудь забавное в любой ситуации. Иногда это помогало выжить.

— Город Абенхайм, — ответил Виланд. — Мы с вами переходим на нелегальное положение, Инга.

Это я и так поняла.

— Вы решили искать Киру самостоятельно, — сказала я. — В прошлый раз и полиция, и инквизиция оказались бессильны.

Виланд кивнул. Покосился в мою сторону, и в его взгляде мелькнуло уважение.

Думал ли он, что когда-нибудь станет уважать ведьму? Наверняка и предположить не мог ничего подобного.

Но жизнь меняет нас, хотим мы того или нет. Я надеялась, что в случае Арна Виланда это перемены к лучшему.

— И как будет выглядеть наше нелегальное положение? — спросила я. Было ясно, что и тут Виланд подготовился. Если бы началась война или бунт ведьм, то он залег бы на дно, а потом вынырнул с новой личностью и документами.

Конечно, если бы его не повесили в первый же день. Впрочем, я в этом сомневалась. Такие не тонут.

— Новые документы, — ответил Виланд. — Новые личности. Кстати, Инга, вам придется стать моей женой.

Я рассмеялась — не смогла удержаться. Это прозвучало настолько нелепо, что я могла только расхохотаться в голос. Я, ведьма уровня Каппа — и жена Выродка Арна?

Господи, какая глупая шутка.

— Вы шутите? — спросила я. Виланд только плечами пожал.

— Не думайте, что я от этого в восторге. Но муж и жена, которые передвигаются по стране, вызовут у полиции меньше вопросов, чем просто пара. Тем более, такая странная, как наша. Вы-то до сих пор считаетесь преступницей, Инга.

Я закусила губу.

— Вчера своими ушами слышала, как мой куратор сказал, что я не при чем, — ответила я. Виланд усмехнулся.

— Машина правосудия движется медленно, — заметил он. — Вас по-прежнему ищут. Старший советник Шуман очень хочет с вами побеседовать по поводу вашего побега. Представляете, как именно он будет это делать, при его любви к ведьмам?

Я, к сожалению, представляла. Однажды Ульрих водил меня в допросную — в ознакомительных целях. Должна же я знать, что происходит с теми ведьмами, которые совершают ошибки… Белые высокие стены, алые с золотом стяги — лев, символ инквизиции, скалил зубастую пасть, попирал трехголовую змею. И такой же белый стол с зажимами для рук и ног. Когда Ульрих нажал одну из кнопок на панели управления, стол ощетинился множеством металлических шипов.

Если я сделаю что-то, что не понравится куратору, то меня положат на этот стол, и такие шипы вопьются в мое тело. Я сделала из урока правильные выводы.

— Но наш брак… это ведь не по-настоящему? — уточнила я, понимая, что сейчас выгляжу по-настоящему глупо. Виланд снова усмехнулся, и я поняла, что ему понравилось то, как он смог меня поддеть.

— Разумеется, доктор Рихтер. Это способ маскировки.

Я невольно вздохнула с облегчением.

Впереди появились первые дома Абенхайма.

Глава 4

Абенхайм был небольшим, но довольно уютным городком. Такие городки с красными черепичными крышами, башенками и зелеными садами рисуют в книгах сказок — смотришь и понимаешь, что именно в таких местах и должны жить веселые и счастливые люди. Внедорожник проехал по старой, еще булыжной мостовой, остановился возле двухэтажного домика с палисадником, полным розово-белой пены мальв и космей, и мне подумалось, что мы приехали на съемочную площадку какого-нибудь фильма о любви.

Все здесь было чистеньким, аккуратным и каким-то ненастоящим. «Интересно, есть ли здесь полиция?» — подумала я. Должно быть, в таких подчеркнуто правильных местах никто не совершает преступлений. Должно быть, тут и ведьм нет.

— Как вы смогли скрыть от остальных, что ваша сестра стала ведьмой? — спросила я. Виланд, который открыл было дверь, замер. Одарил меня тяжелым пронизывающим взглядом, словно хотел посоветовать держать язык за зубами и не лезть, пока не спросили.

— Вы задаете трудные вопросы в неподходящий момент, доктор Рихтер, — нехотя процедил он. Я улыбнулась так обаятельно, как только могла.

— Видимо, потому, что хочу получить на них ответ. И подозреваю, что вы собираетесь провернуть что-то похожее со мной.

Губы Виланда сжались в тонкую нитку.

— Вы потерпите полчаса? — спросил он. — Нам нужно разместиться в нашем временном убежище.

Я кивнула. Потерплю, разумеется. Куда мне деваться?

Выйдя из машины, я пошла за Виландом, стараясь держаться максимально мило и незаметно. Когда мы поднялись на крыльцо, дверь открылась, и наружу высунулась примечательная физиономия. В другое время я назвала бы ее скверной. Длинный нос, маленькие, глубоко посаженные глазки, кожа в каких-то пятнах — ни дать ни взять, театральный злодей.

Впрочем, я прекрасно понимала, что сейчас все очень серьезно.

— А, дружище Арн! — протянул длинноносый. — Давненько ты не заезжал. Матуша с тобой?

Матушами на севере называли, скажем так, легкодоступных женщин. Я посмотрела на говоруна так, что он счел нужным опустить неприятно блеснувший взгляд и добавил:

— Простите, барышня. У нас тут непритязательные нравы.

— Ты все так же болтаешь, Лука, — ухмыльнулся Виланд и прошел в дом. Я подалась за ним, и, миновав тесную прихожую, мы оказались в небольшой, скромно обставленной гостиной. В открытые окна мягко веяло ветром из сада, откуда-то доносился запах яблочного пирога.

Только сейчас я поняла, насколько голодна.

— Болтаю, дружище, а что поделать! — Лука плюхнулся в одно из кресел и спросил: — Чем могу вам помочь?

Виланд сунул руку в карман и извлек туго скрученные купюры. Лука сгреб денежный рулет настолько ловко, что я невольно залюбовалась.

— Я окончательно перехожу на нелегальное положение, — сказал Виланд. — Мне нужны документы на двоих.

Лука откинулся на спинку кресла и прикрыл глаза. Мне казалось, что я вижу сон или смотрю фильм. Господи Боже, совсем недавно в моей жизни все было тихо и спокойно. Ульриха с его кураторским контролем тоже можно было вытерпеть, это было предсказуемо и понятно.

А теперь мы с Выродком Арном сделались нелегалами и будем изображать мужа и жену. Меня ищет инквизиция во главе со старшим советником Шуманом, которому помучить ведьму — особое удовольствие, и он от него не откажется. А еще есть Керн Хаммон и проект «Имаго». И у меня были подозрения, что они тоже не оставят меня в покое.

Остается надеяться, что я выживу среди всего этого.

— Господин и госпожа ван Хутен, — произнес Лука. — Обычные люди, без намека на ведьм и инквизиторов. Господин Тиль ван Хутен — врач общей практики. Госпожа Клара ван Хутен… — Лука снова окинул меня оценивающим взглядом и добавил: — Допустим, школьный психолог. Лицо умное.

Я усмехнулась. Почти попал, надо же.

— Хорошо, — кивнул Виланд. — Второй этаж свободен?

— Конечно! — улыбнулся Лука. — Поднимайтесь, устраивайтесь. Илица сейчас принесет завтрак.

В одну из комнат на втором этаже Виланд вошел как хозяин, который возвращался домой. Я прошла за ним, сказав себе, что ничему не должна удивляться. Просто еще один инквизитор, который тесно связан с криминальным миром. Только и всего.

— Думаю, у нас есть время для вопросов, — сказала я, когда Виланд закрыл за нами дверь. — Их у меня много.

Виланд кивнул. Прошел к окну и несколько минут смотрел в сад, на белые и розовые мазки цветов. От его фигуры вдруг повеяло такой тоской и одиночеством, что я невольно поежилась.

— Что вы знаете о Кодексе Зигфрида? — спросил он. Я неопределенно пожала плечами — я знала примерно то же, что и все остальные.

За хранение копий — пожизненное заключение. За разговоры о нем — три года строгого режима. Это все, что ведьме полагалось о нем знать.

Потому что он содержал знания о том, как ведьма может колдовать даже после печати на ладони.

Второй человек в министерстве обороны показывал мне его — я стояла рядом с огромным столом, перелистывала хрупкие желтые странички, исписанные темными мелкими буквами, которые по легенде Зигфрид написал собственной кровью, и думала: если об этом узнают, то я закончу свои дни в клетке. Именно Кодекс дал мне возможность делать то, что приказывали.

— Полный сборник заклинаний, — ответила я. — Зигфрид написал его своей кровью и довольно быстро умер после завершения. А что?

— В нем есть заклинание Ангельского плаща, — сказал Виланд. — Оно способно окутать ведьму либо инквизитора так, чтобы их не чуяли. Как думаете, я смог провести Большую охоту?

В горле сделалось сухо. Я устало опустилась на край кровати, занимавшей почти половину комнаты. Мелькнула мысль о том, что если мы задержимся в гостеприимном доме Луки, то мне, возможно, придется спать на ней рядом с Виландом.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍От этой мысли повеяло подвальным холодом и сыростью.

— Замаскировали себя и своих людей, — ответила я. Голос показался чужим. — И никто из ведьм вас не почувствовал.

Виланд кивнул.

— Только себя. Больше никого. Инквизиторам тоже светят сроки за Кодекс Зигфрида. Мы с вами тоже побудем под плащом какое-то время.

Что ж. Пожалуй, это не самый худший вариант. Еще бы изменить внешность, чтобы меня не опознали по полицейским ориентировкам! Наверняка они уже расклеены по всем вокзалам и аэропортам.

— А это место? — поинтересовалась я. — Вы держитесь здесь, как хозяин.

Виланд обернулся ко мне, улыбнулся правой стороной рта.

— Это, скажем так, моя конспиративная квартира, — ответил он. — У меня неприятная репутация, вы сами видите. Однажды может случиться, например, переворот. Или бунт ведьм. А мне совершенно не хочется присесть на кол в числе первых. Или повиснуть на фонаре. Ничего другого меня не ждет.

Я понимающе кивнула. Виланд трезво оценивал свои перспективы и был на диво предусмотрителен. Впрочем, я успела убедиться в этом не раз и не два.

— И вы подготовились. Я уже убедилась, что вы ничего не пускаете на самотек.

Виланд усмехнулся.

— Совершенно верно. Новые документы и новая жизнь. В том числе и для вас, раз уж мы с вами в одной связке.

Я кивнула. Мне понравился такой подход.

— Последний вопрос, Арн… раз уж мы с вами в одной связке, — повторила я. — Мой куратор. Что он знает?

— Ничего, — ответил Виланд, и по едва заметному движению его глаз я поняла, что он врет. — Он ничего не знает.

В доме пришлось задержаться.

День тянулся медленно и лениво. Нам принесли сытный завтрак — яичницу с ветчиной, грибами и помидорами — затем появился Лука и принес тонкий ноутбук.

— Решил, что понадобится, — сказал он и сообщил: — Между прочим, госпожа Рихтер в общегосударственном розыске. Видел полицейские расклейки.

Я сжала челюсти. Интересно, что почувствовал господин Майнцман, когда увидел плакаты с моей фотографией и алой надписью: «Внимание, розыск!» Должно быть, обрадовался почти до оргазма. Наконец-то ведьму прижучат, наконец-то она получит по заслугам.

И пожалел лишь о том, что он не сможет приложить к этому руку.

— Ваши коллеги крепко в меня вцепились, — сказала я, когда Лука вышел. Виланд снова улыбнулся одной стороной рта: эта улыбка придавала ему некое трагическое очарование.

Если бы его жизнь сложилась иначе, он мог бы стать актером или телеведущим. Сейчас смотрел бы с афиш и экранов и, возможно, не делил окружающих на людей и ведьм.

— У нашего Герхарда кличка Акула, — сообщил Виланд. — Если он за кого-то хватается, то уже не выпускает.

Я не сдержала улыбки. Это, похоже, была общая кличка для всех инквизиторов.

— Что будем делать дальше? — спросила я. Виланд неопределенно пожал плечами. Пробежался пальцами по клавиатуре ноутбука, открыл новостной сайт.

— Пока ждем документы и информацию. Потом немного правим вашу внешность… и выдвигаемся в путь, — сообщил он. — О, а вот и господин Шуман вещает!

Я посмотрела на экран. Шли новости, и старший советник Шуман, угрюмый и растрепанный, говорил, что:

— …повторял и буду повторять: если ведьма законопослушна, то ей нечего бояться. В нашей стране закреплено верховенство закона и равенство всех перед ним. Ведьма, инквизитор, обычные люди — перед его лицом мы равны.

Я не сдержала усмешки, вспомнив уголовный кодекс. За убийство в состоянии самообороны, например, давали условный срок. Если оборонялась ведьма, то ее отправляли в тюрьму минимум на пять лет. Вот вам и равенство.

Было видно, что Шуману неприятно находиться перед камерами. Я узнала журналиста — Леон Мюллер, известный крайне передовыми взглядами, удивленно поднял левую бровь.

— Старший советник Шуман, тогда как вы объясните тот факт, что ведьмы массово уходят в подполье, лишь бы не проходить регистрацию? И почему Инга Рихтер, психотерапевт с мировым именем, которая, по словам ее куратора и всех знакомых, действительно законопослушна, вдруг сбегает с больничной койки, хотя тот же куратор прямо заявляет о ее невиновности?

Шуман налился краской, фыркнул, словно рассерженный еж. Конечно, если бывают ежи ростом с откормленного хряка.

— Поэтому мы и ищем госпожу Рихтер, чтобы об этом узнать, — процедил он. — Всего доброго.

Следующий кадр: Мюллер уже стоит напротив дворца инквизиции. Внизу экрана бежит строка: «Инга Рихтер объявлена в общегосударственный розыск по делу о покушении на Ульриха Ванда».

— Нас уверяют, что мы живем в открытом и справедливом обществе для всех, — произнес Мюллер. — Но то, что почти четверть его граждан не чувствуют себя защищенными и не верят в закон и порядок, говорит о том, что до открытости и справедливости еще очень далеко. Возможно, дело Инги Рихтер и поиски Киры Виланд помогут нам приблизить настоящее равенство. Леон Мюллер, специально для «Главных новостей».

Я понимающе кивнула. Виланд развернул к себе ноутбук и сказал:

— Эти прекрасные разговоры о равенстве ведутся уже много веков. Но мы имеем то, что имеем.

— Вас это вполне устраивает, — ответила я. — Это мне приходится скрываться.

Еще несколько лет назад у меня в душе все забурлило бы от гнева и обиды. Но сейчас я могла сохранять спокойствие. Ничего нельзя изменить. Людям нравится поднимать кого-то на вилы, такова наша природа. Не ведьм, так кого-нибудь еще. Например, женщин, которые не хотят рожать. Или мужчин, которые любят других мужчин.

Неважно. Главное, чтобы были те, на кого можно выплеснуть недовольство. Остальным так спокойнее живется.

— Куда мы поедем потом? — спросила я, решив сменить тему.

— Зависит от того, какие новости принесет Лука, — сказал Виланд, открыв новую вкладку с новостями. — И я надеюсь, что они помогут нам сесть на хвост Хаммону.

Он посмотрел на меня тем взглядом, каким рачительный хозяин смотрит на нужный инструмент и добавил:

— Вы бы поспали, Инга. Неважно выглядите.

Я кивнула и вскоре уже лежала под одеялом на кровати. Виланд покосился в мою сторону и вдруг спросил:

— Что-то не так?

Надо же! Инквизитор озадачился тем, что у ведьмы может быть что-то не так. Впрочем, это добрый знак. Не отдавая себе в этом отчета, Виланд уже начал видеть во мне человека, а не жертву, на шее которой надо жадно сомкнуть зубы.

— Все в порядке, — добродушно ответила я. — Не беспокойтесь за меня, Арн.

Он вдруг фыркнул так же, как Шуман, нос и губы нервно дрогнули, словно я поймала его на чем-то предосудительном.

— Даже не собирался, уж поверьте, — процедил он и демонстративно уткнулся в ноутбук.

В других обстоятельствах я задала бы вопрос: «А что это было?». Но сейчас было ясно: Выродок Арн думал о ведьме рядом с ним как о равной себе — и ощутил удивление и испуг, когда понял это.

И это все дальше и дальше уводило его от Выродка.

Я провалилась в сон сразу же, как только закрыла глаза, и он выплеснул меня в просторный кабинет, окна которого выходили на столичный проспект Покорителей. В человеке, который стоял у открытой створки со смартфоном в руке, я узнала Ульриха. Мой куратор выглядел неважно — а как бы еще после аварии? — но держался нагло и дерзко.

— Это классический прокол, — сказал он. — Однажды его совершают все. Решают, что проще убить, чем платить тому, кто много сделал и много знает. Это якобы одним махом решает все проблемы. Что тебя не устраивало, Штефан?

Все во мне сжалось, когда я поняла, что Ульрих может ощутить мое присутствие. Ничем хорошим это не кончится. В ту же минуту я напомнила себе, что сплю и вижу сон.

Но страх никуда не делся. Еще сильнее сжал меня ледяными руками.

Потому что это был не совсем сон. Мне вдруг стало ясно, что я каким-то образом умудрилась действительно заглянуть туда, где Ульрих обстряпывал какие-то свои делишки.

— Мне не нужны твои куколки, — процедил Ульрих, выслушав ответ. — Мне нужны деньги и карьера, все. Чего ты добился в итоге? Меня нет — и твоя псина сразу же сорвалась с поводка. И загрызла человека, который важен для «Имаго»…

Трубка разразилась гневной тирадой, в которой я, впрочем, не разобрала ни единого слова. Лицо Ульриха напряглось и окаменело, глаза потемнели. Если бы я стояла рядом, то обязательно сделала бы шаг в сторону.

С такими лицами могут только убивать.

— Штефан, тебе голова нужна, чтобы жрать? — голос Ульриха прозвучал с издевательской любезностью. — Как ты тогда добрался туда, где сейчас сидишь? Я не прикрывал Хаммона — и он убрал Эмму. Свел с ней давние счеты. Кого он пристрелит следующим, девицу Виланд?

Невидимый Штефан что-то сконфуженно пробормотал, и Ульрих ответил:

— В три раза. И тогда я начну работать прямо сегодня. Кстати, Штефан… Я скопировал все документы по нашей совместной работе. И передал их в надежные руки. Если со мной или доктором Рихтер что-то случится, то их сразу обнародуют. Понимаешь, каким боком это тебе выйдет?

Я удивленно ахнула и тотчас же зажала рот ладонью. Только бы Ульрих не почувствовал моего присутствия, не догадался, что я подслушиваю!

Но у него было отменное чутье. Ульрих обернулся, окинул комнату хмурым взглядом и снова уставился в окно.

— Ну тогда я рад, что ты такой понимающий. Чего..? А, да нравится она мне. Все, дальше не твоего ума дело.

Ульрих мазнул пальцем по смартфону, прерывая разговор, и снова обернулся. «Он меня не видит. Это сон», — напомнила я, но страх креп, страх сбивал дыхание и заставлял падать на колени и закрывать голову.

В правой руке Ульриха вспыхнул шар, сотканный из зеленого тумана. Мне показалось, что все мои внутренности стянуло в ледяной узел, пульсирующий от ужаса. «Проснись! — крикнул кто-то издалека. — Инга, проснись!»

— Инга? — почти ласково произнес Ульрих. По его губам скользнула мечтательная улыбка. — Инга, это ты?

И тогда я все-таки сумела проснуться.

* * *

— Инга! Инга, проснись!

Я открыла глаза, боясь, что увижу Ульриха и его кабинет с окнами на проспект. Но надо мной был потолок комнатки в доме Луки и встревоженное лицо Виланда.

— Инга? — окликнул он. Я вдруг поняла, что Виланд держит меня за плечи, почти обнимает — это был настолько естественный и в то же время неприемлемый, чуждый жест, что мы одновременно отстранились друг от друга. Волнение на лице Виланда сменилось привычным ровным спокойствием с легким оттенком неловкости, словно ему было не по себе.

— Вы кричали, — коротко сказал Виланд. — Потом над вами поплыли искры.

Он сделал паузу и признался:

— Я испугался за вас.

Я села на кровати и провела ладонями по лицу, пытаясь окончательно прийти в себя.

— Арн, вы знаете кого-нибудь по имени Штефан? — спросила я. Виланд нахмурился, словно хотел чертыхнуться.

— Нет, — ответил он. — Не знаю никаких Штефанов.

— А тот столп экономики, которого упоминал Ульрих? — продолжала я, не желая верить, что мой сон, такой реалистичный и страшный, был просто сном. Виланд пожал плечами.

— Не знаю, — повторил он. — Что случилось, доктор Рихтер?

— Мне приснился мой куратор, — сказала я. — Ощущение было таким, словно я действительно смогла к нему попасть. Он говорил с этим Штефаном о покушении. У меня сложилось впечатление, что Ульрих оказывал ему ряд услуг за щедрое вознаграждение. Потом этот Штефан решил, что Ульриха проще убрать, чем платить ему, и все кончилось бомбой.

Нет, это был не сон. Сны подчиняются собственной логике, но, проснувшись, мы понимаем, что ее не было. Я действительно смогла подслушать разговор своего куратора.

Возможно, за это следует поблагодарить снятую печать.

Виланд нахмурился, черты его лица сделались набрякшими и тяжелыми.

— Он каким-то образом контролировал Хаммона, — продолжала я. — Не смог этого делать — все кончилось убийством доктора Хаунд. Арн, скажите мне правду. Как Ульрих связан с делом Киры.

Виланд устало провел ладонями по лицу. Он ничего не хотел рассказывать — потому что это значило бы расписаться в собственном бессилии и недальновидности.

— У нас было несколько совместных дел, — произнес Виланд. — Мы с ним стали друзьями в определенной степени. Он посоветовал мне доктора Хаунд. И вас.

За эти дни Виланд пережил слишком много. Повторное похищение сестры, а теперь еще и предательство человека, которому он доверял. У таких, как Виланд, не бывает друзей, но есть те, кому они могут приоткрыть душу.

Вот и еще одна рана. Неожиданная, глубокая. В компании с замешательством и удивлением, за которыми скрывается стыд.

— Вы доверяли ему, — сказала я так, чтобы Виланд почувствовал мою поддержку. — А он подсунул вам своих людей. И вы, и Кира все это время были под колпаком. Арн, вы доверились не тому человеку, но… — я понимала, что скажу ужасную глупость, но все-таки промолвила: — Здесь нет вашей вины. Вы не виноваты в чужой подлости. И вам нечего стыдиться. Вы никому не сделали ничего плохого.

Сказав об этом, я тотчас же прикусила язык, вспомнив всех тех ведьм, которых уничтожил Выродок Арн. Впрочем, речь сейчас шла не совсем о них.

Виланд кивнул. Сжал руки в кулаки, несколько раз медленно постучал кулаком о кулак.

— Мне кажется, Ульрих понял, что я его подслушивала, — продолжала я. — Может быть, отправиться к нему? Вы же инквизитор, у вас все заговорят…

От смартфона Виланда поплыла легкая классическая мелодия — он посмотрел на экран, нахмурился и процедил:

— На ловца и зверь.

— Ульрих? — спросила я. Страх вернулся, провел по шее ледяной ладонью. Виланд утвердительно качнул головой и мазнул пальцем по экрану, принимая звонок.

— Где Кира? — осведомился он так холодно и властно, что во мне все сжалось. Вот она, сила и воля инквизитора — ему нельзя не подчиниться, ему нельзя не ответить, если он задает вопрос. В ушах зашумело, тело наполнилось слабостью.

Но Ульрих лишь рассмеялся — так легко и беспечно, словно сейчас лежал где-нибудь на тропическом пляже, и в мире не было ни забот, ни проблем.

— Дружище, я уверен, с ней все в порядке! Ты-то сам где? Доктор Рихтер с тобой?

Ноздри Виланда дрогнули, на щеках заиграли желваки. Попадись ему Ульрих сейчас, Виланд разодрал бы его на клочья голыми руками. Я чувствовала, как в нем пульсируют ярость и гнев — такие, которые не позволяют дышать и помрачают разум. Он был, как дикое животное, которое внезапно обнаружило, что вокруг него — клетка, и выхода нет.

Остается только выть и грызть прутья решетки.

— Передай ей трубку, — услышала я Ульриха: он говорил по-прежнему беспечно и мягко, но от звука его голоса по телу прошла огненная волна. Виланд стиснул челюсти и послушно протянул мне смартфон.

На какое-то мгновение я испугалась, что Виланда сейчас хватит удар — так потемнело его лицо.

— Добрый день, Ульрих, — ответила я. Мне казалось, что я до сих пор вижу своего куратора: он по-прежнему стоял у окна и смотрел, как по проспекту Покорителей ползут пестрые жуки машин.

— Здравствуй, Инга. Как самочувствие? — осведомился Ульрих так, словно я была его лучшей и самой любимой подругой. Вспомнилось, что он сказал Штефану, и я снова почувствовала озноб.

— Все в порядке, — коротко ответила я. — Как вы?

Виланд одарил меня острым взглядом — зачем разводить сантименты? Я прикрыла глаза.

— Бывало и лучше, но держусь, — сообщил Ульрих и поинтересовался: — Это была ты, верно? Ты была в моем кабинете и услышала разговор… ну, в общем-то, неважно, с кем. Ты сама сбросила печать, или Арн помогал?

Я покосилась на Виланда: он отрицательно качнул головой.

— Сама, — ответила я. Мне казалось, что Ульрих уважительно улыбнулся.

— Даже так… Ты сильная, Инга. Одна из самых сильных, с кем мне приходилось работать. Не хочешь развернуть ситуацию в свою сторону?

Я снова покосилась на Виланда: тот на меня не смотрел. Ритмично прищелкивал пальцами, и над его кистью кружились алые искры. Нервничал, представлял, как сожмет голову Ульриха в ладонях и раздавит ее — так же, как Ульрих размазал в кашу его доверие.

Ты никогда не знаешь до конца, кому доверяешь свои тайны и беды. Просто надеешься на порядочность человека, который может оказаться незнакомцем.

— Для этого придется изменить мир, — улыбнулась я. — И сделать так, чтобы ведьму считали человеком, а не отбросом. Но вряд ли я сумею это провернуть.

Ульрих усмехнулся.

— Больше не подсматривай за мной, — сказал он. — Договорились? И вот еще что. Искать меня не надо. У меня сейчас слишком много хлопот. Передай Арну, что если он сядет мне на хвост, то с Кирой может случиться какая-нибудь неприятность. Вы сейчас… ага, Абенхайм, улица короля Георга, 17. Вот и сидите там потихоньку.

— Верно, — ответила я. — Вы прекрасно отследили звонок, Ульрих.

Он рассмеялся — искренне и беспечно.

— Не звонок, — произнес Ульрих. — Арна и тебя. Ладно, отдыхайте и будьте умниками. Я никому не расскажу, где вы.

Разговор прервался. Я вернула смартфон Виланду и подумала, что давно не чувствовала себя настолько вымотанной. К усталости добавлялось мерзкое ощущение грязи, в которой меня вывалял Ульрих.

Вроде бы не сказал и не сделал ничего особенного. Но я чувствовала себя так, словно он швырнул меня в канаву.

— Вы слышали? — поинтересовалась я. — Он велел нам сидеть смирно. И обещал молчать о том, где мы.

Виланд в очередной раз щелкнул пальцами, и над его рукой повис шар, сплетенный из пылающих алых нитей. Комнату наполнил отвратительный запах горелого мяса.

— Слышал, — ответил Виланд. — Но у меня другие планы.

* * *

— Так, ладно, — сказала я, когда успокоилась и взяла себя в руки. — Теперь объясняйте, Арн. Все без утайки.

Виланд вопросительно поднял левую бровь. Конечно, он не привык, чтобы ведьмы раздавали ему приказы и требовали отчета в его действиях. Я это понимала.

Теперь и ему оставалось понять, что его жизнь немного изменилась. Не просто знать это — но чувствовать и принимать.

— Что именно, доктор Рихтер? — спросил он. Сейчас Виланд выглядел расслабленным, словно не было никакого разговора с Ульрихом, но я ощущала, как за этой спокойной мягкостью клокочет буря.

Неудивительно. Узнать, что человек, которому ты доверял, стоит за похищением твоей сестры — будешь тут в ярости.

— Почему вы дали мне тот знак? — поинтересовалась я. — Почему я должна была сказать, что сама сбросила печать?

Виланд снова покосился в мою сторону. Почему-то мне стало жарко и душно, словно мы вдруг оказались в тропиках, под солнцем и лианами. По спине пробежала капля пота.

— Полагаю, вы еще хотите предложить нам немедленно бежать, — произнес Виланд. Спокойно, без ожидаемой насмешки. — Потому что Ульрих обязательно пришлет сюда полицию. Верно?

Верно. Это было предсказуемо.

— Вы говорили со своим куратором и сказали ему, что сами сняли печать, — со знанием дела продолжал Виланд. — Такое бывает после потрясений и травм, и это не преследуется по закону. Вы пережили взрыв и аварию, и это послужило толчком к спонтанному сбросу печати. Знаете, что бывает после таких сбросов?

Я, к сожалению, знала. Видела своими глазами еще в университете. Девушка с физмата сбросила печать во время одного из экзаменов — преподаватель, глядя то, как его студентка изменилась в лице во время ответа, испуганно поставил ей «отлично», и она побрела по коридору, прижимая к груди зачетку и не понимая, куда идет. Вовремя среагировала охрана: вызвали скорую и куратора, и студентку увезли в больницу.

Она вернулась через три месяца — бледная, погруженная в свои мысли. Когда ее о чем-то спрашивали, она вздрагивала всем телом и какое-то время молчала, обдумывая ответ. Я еще несколько раз сталкивалась с ней в коридорах, все время думая о том, что боюсь такой судьбы и не хочу ее.

— Временное помешательство, — ответила я. — Человек не осознает, что делает.

Виланд кивнул.

— Правильно. И вы в состоянии этого помешательства сбежали из больницы, не осознавая, что делаете. Заколдовали водителя той машины, он увез вас. Потом опомнились, пришли в себя, и так получилось, что мы с вами встретились, и вы сдались властям в моем лице. Вы ведь законопослушная ведьма, правда?

Он нахмурился, словно вспомнил о чем-то важном и очень болезненном. Должно быть, вернулся в прошлое, туда, где обнаружил, что Кира стала ведьмой уровня Альфа, и решал, что теперь делать.

— Вас отправят в больницу, — продолжал Виланд. — Состава преступления нет, полежите пару недель и вернетесь.

Я усмехнулась.

— Арн, вы плохо представляете себе, что такое психиатрическая больница. Оттуда не выходят через пару недель. Особенно ведьмы.

Виланд одарил меня неприятным колким взглядом.

— По-моему, намного лучше, чем тюрьма, — заметил он. — А вам именно она и светит, Шуман приложит все усилия, чтобы закрыть вас за железную дверь. И вообще-то я представляю, что это такое, доктор Рихтер. Кира была там неделю. Еще до того, как выяснилось, что она ведьма.

Некоторое время мы молчали, потом я спросила:

— Значит, если сюда сейчас приедет полиция и местная инквизиция, то мы просто выходим с поднятыми руками?

Виланд кивнул.

— Совершенно верно. Как герои боевика. Но он не вызовет полицию. Мы нужны ему живыми. И в том месте, откуда он сможет нас забрать тогда, когда понадобится.

Я не могла с этим не согласиться. Ведьма уровня Каппа со снятой печатью — заманчивая вещь. С тем же Кодексом Зигфрида в руках она может сделать очень, очень многое. Знал бы об этом мой старый знакомый из министерства обороны — побежал бы меня искать, теряя погоны.

Да и Виланду наверняка найдется какое-нибудь занятие в проекте «Имаго». Будь иначе, он бы уже был мертв. Хаммон пристрелил бы его в Тихих холмах, но не сделал этого. Хотя, казалось бы, странно: у него была прекрасная возможность расправиться с Выродком Арном и отомстить за всех убитых и изувеченных им ведьм.

Но он не стал этого делать. Потому что приказ был совсем другим, и Хаммон подчинился, несмотря на то, что Ульрих его уже не контролировал. Или — кто знает? — ему было достаточно смерти доктора Хаунд.

— Я нужна, да, — кивнула я. — А вы?

Виланд пожал плечами.

— Не знаю. Возможно, из-за Киры. Но думаю, меня бы уже убрали, если бы я не был нужен, — он усмехнулся и добавил: — Я слишком намозолил всем глаза. И вашим, и нашим, как говорится.

С этим нельзя было не согласиться. Фанатичный, жестокий, готовый на все ради достижения своих целей, Арн Виланд не пользовался любовью начальства. Да, его продвигали и награждали — и при этом боялись.

Так боятся огромного бойцового пса — вроде бы он верен хозяевам, но никто не знает до конца, что у него в голове. И нет никаких гарантий, что в один совсем не прекрасный день он не бросится на хозяев и не перегрызет им глотки. Просто потому, что ему так захотелось.

— Когда все это закончится, вы сможете жить по-другому, — сказала я. Виланд грустно улыбнулся. Мы сидели рядом на кровати, солнечный квадрат от окна полз по стене, и мы оба словно зависли вне времени и пространства.

Где-то хозяева проекта «Имаго» работали с Кирой — может быть, снова делали ее человеком, или усиливали ее уровень как ведьмы. Где-то Шуман рыл землю, чтоб найти меня — мой побег был для него как плевок в лицо. Где-то Ульрих выбивал из неизвестного Штефана новые деньги и чины.

И только мы спокойно сидели на кровати и ничего не делали.

— Я не знаю, как это, — признался Виланд. — Все, что я умею — охотиться на ведьм.

Да, пожалуй, после такой работы в магазин продавцом не пойдешь.

— Где вы учились? — спросила я: надо было отвлечься, поговорить о чем-то другом и очистить разум от волнения.

Должно быть, Виланд учился в Севрене, нашем элитном университете, где за партами сидят отпрыски крупных чиновников и бизнесменов. Однако, Виланд ответил:

— Первый политехнический. Политология.

Понятно. Одна из тех специальностей, где пять лет говорят ни о чем — и Виланд пошел туда просто ради корочки. Охотиться на ведьм, пытать и убивать их его научили уже в инквизиции.

— Вам нравилось учиться? — спросила я. Виланд вдруг улыбнулся, и в его глазах неожиданно появились искорки, словно он придумал что-то очень интересное.

— Мне нравится ваш подход, Инга, — сказал он. — Давайте поговорим о пустяках, а я пока подумаю, что нам делать дальше.

Я улыбнулась. Почему бы и нет? Полиция и инквизиция пока к нам не ломятся.

— Думаю, вы найдете разумный выход, — ответила я. — Так вам…

— Откровенность за откровенность, доктор Рихтер, — перебил Виланд. — Согласны?

Я кивнула. Мы оба угодили в водоворот, из которого можем не выбраться живыми. Можно и поговорить о пустяках, если это поможет Виланду сконцентрироваться.

Тем более, иногда пустяки оказываются важнее всего.

— Хорошо, — улыбнулась я. Виланд понимающе кивнул и вдруг легким и плавным движением развернул меня и уложил на кровать. Я и ахнуть не успела от неожиданности, нахмурилась, прикидывая, что бы сказать. Виланд вытянулся на покрывале рядом и сообщил:

— Спину тянет. И не хочу, чтобы вы доминировали.

— А, вот оно что, — ответила я. Кажется, страх был напрасным: Виланд по-прежнему держался на некотором расстоянии и не собирался делать ничего неподобающего. — Это правда, нам лучше быть на одном уровне.

— Да, — согласился Виланд. — Если бы вы сидели, то были бы похожи на няньку у кровати больного. А я не люблю болеть. И няньки мне не нужны.

В его голосе прозвучало столько сдержанной гордости, что я невольно улыбнулась и прикрыла глаза. Совсем недавно я и представить не могла, что буду лежать с Выродком Арном Виландом в одной кровати. И слава богу, что я просто лежу!

Мне вдруг сделалось неловко и неудобно. Тело и мысли словно бы стали чужими — такими, которые никогда не могли бы принадлежать мне.

— Договорились, — сказала я, пытаясь прогнать раздражающее ощущение. — Откровенность за откровенность.

* * *

— Я не хотел учиться, отец настоял. Мол, в семье все с высшим образованием, и я тоже должен. А мне было все равно, и я пришел в университет и просто ткнул пальцем в список специальностей. Попал в политологию, подал документы. А потом учеба, потратил впустую пять лет жизни. В основном, пил и портил девок. Сессии сдавал на обаянии и наглости.

Ну конечно. Что еще нужно политику? Как раз обаяние, наглость и поклонницы. Я видела по телевизору тех, кто на таком сочетании смог забраться довольно высоко, уселся как следует и слезать не собирался. Если бы Арн пошел в политику, то тоже сидел бы далеко и высоко — и все ведьмы были бы этому только рады.

Интересно, где учился Ульрих? Я вскользь подумала о том, насколько велика разница между нами. Виланд пошел учиться потому, что ему велели. Я поступила в университет для того, чтобы выбраться из той тьмы, которая меня окружала почти с рождения.

И у меня это получилось. На какое-то время. А теперь я вновь рухнула во мрак, и поди знай, что будет дальше.

— А я училась для того, чтобы исцелиться, — призналась я. Мне вдруг захотелось быть откровенной с Виландом. Мне захотелось открыть ему душу и показать все, что в ней скрыто. — Я в итоге смогла это сделать.

Виланд удивленно посмотрел в мою сторону.

— Вас травили одноклассники, доктор Рихтер? Неужели? — осведомился он так, словно считал, что я вру. Я усмехнулась.

— Не только они. Вся школа.

В глазах Виланда мелькнула тень непонимания, словно он никак не мог осознать, что кого-то могут травить. Плевать в спину, лить воду в портфель, обзывать такими словами, от которых покраснеют пьяные грузчики. Впрочем, конечно: и Арн, и Кира родились с золотыми ложками во рту. Никто не обижал их, все хотели с ними дружить, а не пинать на лестнице и смеяться, глядя, как жертва скатывается по ступенькам. Это ведь очень смешно, когда второклассница падает вниз, а платье задирается, обнажая тонкие ноги в дешевых колготках…

К тому же, я была ведьма. А ведьмы не равны людям. Ведьмы заслуживают все, что с ними происходит. Даже если этим ведьмам всего восемь лет.

— Надо же. А я думал, что вы были лучшей в классе. Звездой, любимицей учителей и ребят. Вы очень обаятельны, — произнес Виланд и искренне добавил: — Мне жаль, что так все было. Мне правда жаль, доктор Рихтер.

Я улыбнулась.

— Об этом не стоит жалеть, Арн. Я уже прошла через это, проработала и победила. Больше не больно.

— Хорошо, если так, — ответил Виланд. — А ваш муж?

Я неожиданно почувствовала запах, идущий от инквизитора. Дорогой одеколон с нотками апельсина и кедра и теплый, едва уловимый аромат кожи. Тонкая лента запах почти сразу же пролетела мимо, и потом я уже больше не могла поймать ее.

Почему-то этот запах заставил меня замереть. Я боялась дышать, словно этот запах мог причинить мне боль — или счастье. Сама не знаю, почему мне вдруг подумалось о счастье: здесь его в принципе не могло быть.

— Откровенность за откровенность, Арн, — ответила я, пытаясь сбросить оцепенение. — Сейчас ваша очередь.

Виланд рассмеялся — очень непринужденно, словно мы не ждали общего врага, и сами не были врагами, а сидели где-нибудь в милом кафе за десертом. Можно было подумать, что у нас свидание.

От этой мысли мне стало жутко.

— Я не женат, — ответил он. — Без детей. Мне этого никогда не хотелось. Так, свидания и ничего серьезного. Секс и никаких обязательств. Как мороженое, съели и забыли.

Чего-то в этом роде я и ожидала. У Виланда была другая страсть, горькая и мучительная, которая отнимала все его время и внимание. Он хотел сражаться. Вычистить из мира ту грязь, что была с ним с того вечера, когда мать поднялась с края кровати и ушла навсегда из его жизни, а он не сумел ее удержать.

Мы оба хотели исправить свою жизнь. Мы надеялись, что нам станет легче.

— Вы не похожи на того, кого девушки оставят просто на уровне свиданий, — заметила я. Виланд улыбнулся правой стороной рта. Закинул руки за голову.

— Ну, мне приходилось разбивать сердца, если вы об этом, — произнес он. — Но знаете, если человеку сразу говоришь: только секс, ничего личного — а он потом упрямо пытается все перевести на другой уровень и не собирается ничего слушать… В общем, кто ему доктор?

Холодный, маняще равнодушный, он всем своим видом бросал вызов. И женщины стремились к нему белыми мотыльками — согреть, растопить, оживить. Но тепло его души таилось настолько глубоко, что никто не мог к нему подобраться.

Даже сам Виланд.

— Откровенность за откровенность, — произнес он. Должно быть, решил, что и так сказал слишком много. — Ваш муж, доктор Рихтер.

Откуда-то донеслась музыка. Ветер приносил из палисадника тихий аромат цветов. Я вдруг подумала, что теперь, после того, как все закончилось, уже не могу вспомнить ни лица, ни манер, ни голоса того человека, которого когда-то любила больше жизни.

Закрываешь глаза — и тьма. И в этой тьме силуэт, который мог бы принадлежать кому угодно, и те черты, которые могли мне просто присниться.

Тьма и пустота на месте нескольких лет счастливой жизни. И больше ничего.

— Думаю, он счастлив с новой женой, — ответила я, стараясь, чтобы мой голос звучал максимально невозмутимо. Вспомнилась больничная палата, профессиональное сочувствие в голосе врача, горькие чувства, которые скрутили все в моей душе.

Тогда я молилась о том, чтобы заплакать. Чтобы боль потери и предательства вымыло слезами. Чтобы я наконец-то смогла дышать и не кричать от ощущения пустоты в душе и теле.

Но слезы не пришли. Ни тогда, ни потом.

— И вы хотите ему счастья? — поинтересовался Виланд. — Вы его простили?

Он задавал вопросы не потому, что сочувствовал мне или разделял то, что было у меня в душе. Я была для него ценным экспонатом, который надо было изучить. Или не менее ценным инструментом, который должен хорошо работать — и для этого следует разобраться, какие в нем детали, и как они взаимодействуют друг с другом. Куда можно нажимать, а что лучше не трогать.

Возможно, из Виланда бы вышел хороший психиатр. Но не хотела бы я попасть ему в руки.

— Не то что бы простила, — ответила я. — Пережила и забыла. Теперь все это не имеет для меня значения.

«Возможно, у вас больше не будет детей, госпожа Рихтер».

«Возможно? Говорите, как есть, доктор, я все равно узнаю».

«Вероятность новой беременности — один процент, госпожа Рихтер. Мне очень жаль».

Я действительно пережила и забыла. Какое-то время не могла смотреть на детскую площадку во дворе своего дома. Там было слишком много смеха, звонких криков, стуканья мяча. Там был мир, в котором мне не нашлось места.

Но я справилась. Даже однажды поиграла в куклы с трехлетней девчушкой, которая сидела на скамье у моего подъезда — и обошлось без мыслей о том, что у меня могла бы быть такая дочка.

— Он знал, что вы ведьма? — спросил Виланд. Надо же, как его заинтересовала моя скромная персона…

— Моя очередь спрашивать, Арн, — ответила я. — Откровенность за откровенность…

Я не успела задать вопрос. В дверь постучали.

Глава 5

На пороге обнаружился Лука. Помахав новенькими темно-синими книжечками паспортов, он прошел в комнату и заявил:

— Господин и госпожа ван Хутен, все готово!

Виланд протянул мне мой паспорт — я открыла его, увидела фотографию и прочла: «Клара ван Хутен». На фотографии — лицо молодой светловолосой женщины, смутно схожее с моим. Изумительно. Думала ли я о том, что однажды буду скрываться по поддельным документам в компании инквизитора?

Сказал бы мне кто об этом, я бы рассмеялась ему в лицо. И вот теперь я героиня боевика, и никто не обещает мне счастливого конца.

Выжить бы. Именно этим и занимаются все ведьмы от начала времен.

— Что полиция? — осведомился Виланд. Я посмотрела на него и поняла, что за время нашей почти светской болтовни о личной жизни он успел придумать план действий.

Лука ухмыльнулся и бросил в мою сторону липкий неприятный взгляд.

— Старательно ищет доктора Рихтер для поговорить, — ответил он. — Но обычно для поговорить не объявляют общегосударственный розыск. А тут прямо никакого терпежу. Листовки возле управы раздают. Мне птичка на хвосте принесла, что в Иннсмуне то же самое.

Я поежилась. Посмотрела на Виланда и только потом поняла, что это выглядело так, будто я машинально искала у него защиты.

— Шуман хочет навесить на меня какую-нибудь дрянь, — сказала я. Виланд отрицательно качнул головой.

— Скорее всего, он собирается использовать вас в каких-нибудь сомнительных схемах, доктор Рихтер. Несколько раз появлялась информация о том, что Шуман тесно связан с криминалом. Внутреннее расследование ничего не показало, но сами понимаете, он просто хорошо заметает следы.

Я вздохнула. Машинально сунула паспорт в карман и снова села на кровать. Если ведьма нужна министерству обороны, то она может понадобиться и старшему советнику инквизиции. Почему бы и нет?

Мне стало мерзко. Такие, как Виланд, на нас охотятся. Такие, как Шуман и Ульрих, хотят использовать. Бежать некуда.

И да, Арн прав: моя карьера оборвалась. Все кончено. Я уже никогда не буду работать по профессии в приличном месте. Разве что частные консультации, да и то вряд ли.

На мгновение к глазам подкатили слезы. Я прекрасно понимала сложившееся положение вещей с самого начала, с момента взрыва — но почувствовала и окончательно приняла только сейчас. Я потеряла все, чего добивалась много лет. Надо ли поблагодарить за это Виланда — или не стоит?

Виланд правильно понял выражение моего лица. Он сел рядом со мной и негромко произнес:

— Я вам помогу, доктор Рихтер. После того, как все закончится, я вас не оставлю. Все будет хорошо, можете мне поверить.

Он говорил об этом настолько уверенно, словно не было ни проекта «Имаго», ни людей, которые хотели нас уничтожить, ни полиции, которая искала меня по всей стране. Мне даже удалось улыбнуться.

— И это инквизитор говорит ведьме, — сказала я. Виланд вздохнул так, словно мои слова задели его.

— Это человек говорит человеку, — ответил он. — Когда я давал присягу, то клялся спасать и защищать. Собственно, это я сейчас и делаю.

Какое-то время мы молчали. Лука тихонько сидел на табурете у двери, предпочитая до поры до времени не заявлять о себе. Наконец Виланд спросил:

— Есть ли что-то от Хаммона?

— Он засветился в Бьюрене, — охотно сообщил Лука. — Есть такой милый городочек к северу. Уж очень старался, рожу поменял, но все же оставил крошечный отпечаток. Как думаешь, это стоит десяти миллионов?

Десять миллионов крон — такова была награда за любую информацию о террористе. Баснословные деньги. Виланд выразительно посмотрел на Луку и ответил:

— Я уверен, что ты надежно припрятал этот отпечаток. Я прав?

Лука расплылся в улыбке.

— Разумеется! Пригодится еще на что, и мне, и вам. В общем, у Керна в том поселке баба. Я поспрашивал — там просто роман, а не отношения. Держит его за бубенчики, одним словом. Он у нее чуть ли не в ногах валяется, а она капризничает и морду воротит, все не так и не этак. Он уже вокруг нее и боком, и с подскоком, а толку нет.

— Надо же! — искренне удивился Виланд. — Никогда бы не подумал, что Хаммоном могут так вертеть.

Я понимающе кивнула. Могут. Еще как могут. Конечно, это бывает редко — но все-таки бывает. И такие люди, которые держат в страхе всех окружающих, жестокие и властные, зачастую пляшут под дудку совершенно заурядной и ничем не примечательной женщины. Знаменитый террорист практически ест у нее из рук — вот где настоящая магия. Куда уж нам, ведьмам, до нее.

— Вертит, как хочет, — со знанием дела заметил Лука. — В общем, билеты в Бьюрен я вам купил. Подумал, что вы захотите пообщаться и с Хаммоном, и с его подругой.

— Конечно, захотим, — ответил Виланд и обернулся ко мне: — Вам придется поработать, доктор Рихтер. Для начала — изменить нашу с вами внешность. Потом, возможно, придется бросать цепь-порчу. Умеете?

Я удивленно посмотрела на Виланда. Вроде бы рядом со мной сидел тот же самый человек, который убивал ведьм, надевал ошейники на выживших и безжалостно искоренял даже малейшие ростки волшебства. И он предлагал мне колдовать?

Я понимала, что Арн Виланд удивит меня еще не раз и не два.

— Не умею, — призналась я. — Я всегда была законопослушной ведьмой. Мне не нужны проблемы.

Виланд понимающе кивнул.

— Разумеется. А меня всегда учили, что цель оправдывает средства. И что нужно действовать так, как того требуют обстоятельства, — сказал он.

Почему-то я этому не удивилась. Похоже, главный принцип любого инквизитора — это отсутствие принципов. Поступай так, как требует сиюминутная необходимость, а там видно будет.

Поэтому мне было не по себе. Ведь если Виланду потребуется избавиться от меня, то он это сделает. И забудет обо всем, что пообещал мне. Потому что так потребуют обстоятельства.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍- Я уже заметила, — сухо сказала я. — Так как нужно менять нашу внешность?

Виланд улыбнулся — той улыбкой, от которой млела бы любая девушка. Той улыбкой, которая обещала тепло, любовь и страсть. На мгновение у меня в груди сделалось горячо-горячо.

— Ничего пугающего, — произнес он и, поднявшись с кровати, протянул мне руку. — Идите сюда.

Я послушно встала, взяла Виланда за руку. Он снова улыбнулся и сказал:

— Это не страшно, доктор Рихтер. Дышите глубже.

Я испуганно посмотрела на него, и в этот момент меня ударило. Невидимый кулак прилетел в живот, заставив согнуться и подавиться воздухом. Комната закружилась цветным хороводом, желудок и горло стиснуло спазмом, глаза сделались горячими и сухими. На мгновение мне показалось, что я горю — по телу побежали зеленоватые языки огня и растворились в мешанине звуков, запахов и красок.

Если бы не рука Виланда, то я не удержалась бы на ногах. Комната качнулась, и я почувствовала, как меня мягко опустили на кровать.

Тошнота отступала.

— Ну, роскошно! — услышала я удивленный возглас Луки. — Один в один как в паспортах!

Значит, получилось. Виланд использовал меня в качестве усилителя своей магии — прогнал через меня заклинание и вот, пожалуйста: теперь у нас новые лица.

— Поезд через три часа, Клара! — надо мной склонился незнакомый темноволосый мужчина. В его острых чертах и блеске черных глаз было что-то птичье. Тиль ван Хутен, врач общей практики и мой очаровательный супруг, похожий на ворона. — Мы еще успеем поужинать!

* * *

Лука позаботился и об одежде для нас: врач и школьный психолог не будут разгуливать по улицам в камуфляже. Медленно одевшись — последствия взрыва еще давали о себе знать, и тело ныло — я посмотрела в зеркало.

Да, именно так и выглядят те, кто работает в школе. По мнению таких, как Лука, разумеется. Серая юбка чуть ниже колена, серый же пиджак и белая блузка с какими-то нелепыми синтетическими кружевами по вороту. В этом наряде довольно привлекательная Клара ван Хутен стала выцветшей, даже золотистые локоны, мягко спадавшие на плечи, сделались какими-то блеклыми и неухоженными.

Я смотрела на незнакомую женщину в зеркале и чувствовала скуку. Даже зевнуть захотелось.

Но, в общем-то, все было правильно. Я никогда не выглядела бы вот так: синим чулком, который слишком ограничен для того, чтобы что-то видеть за пределами работы. Но те, кто будет смотреть на меня, увидят именно этот скучный образ и ничего не заподозрят.

Отличная маскировка.

Виланду достались брюки, голубая рубашка и жилет, посмотрев на который, сразу становилось ясно, что он связан супругой, которая не очень-то сильна в вязании, зато полна энтузиазма. Виланд угрюмо посмотрел в зеркало и мрачно сообщил:

— Да, могло быть и хуже.

Я ободряюще улыбнулась, поправила его галстук жестом добропорядочной супруги и заметила:

— Арн, это идеальный облик. На нас никто не обратит внимания.

Он бросил в мою сторону цепкий оценивающий взгляд, словно с трудом представлял, как это господина ван Хутена угораздило жениться на такой бледной моли.

Такой красавец и сокрушитель сердец, как Арн Виланд, на эту Клару и не взглянул бы.

На обед мы отправились в небольшой ресторанчик дальше по улице, и я с удовольствием убедилась, что мы не выделяемся из толпы. Не беглая ведьма в компании инквизитора, а просто не слишком обеспеченная пара, которая не привлекает к себе внимания. Когда мы вошли в ресторанчик и сели за дальний столик, то я негромко сказала:

— Не сорите деньгами, Тиль. У вас их не очень-то много. Врач общей практики в этой глуши, мягко говоря, небогат.

Официант расторопно принес книжки меню. Виланд уткнулся в свою, бросил в мою сторону хмурый взгляд.

— И что я должен заказать? — буркнул он. Я скользнула взглядом по строчкам с описанием блюд и сказала:

— Мясо с овощами и картофелем и салат. Самое популярное и самое недорогое.

Виланд кивнул и махнул официанту.

Стоит отдать ресторанчику должное, порции здесь были огромные, а мясо, истекающее соком — горячим и свежим. Только когда передо мной поставили тарелку, от которой поднимался сытный дух только что приготовленной еды, я поняла, насколько на самом деле голодна, и как соскучилась по той жизни, которая была у меня совсем недавно, и которую я потеряла.

В той жизни можно было пойти в ресторанчик, не надевая чужого лица и не переживая о том, что за тобой могут следить.

— Теперь я просто обязан пригласить вас в приличное заведение. Потом, когда все закончится, — сообщил Виланд, нарезая мясо на кусочки быстрыми движениями ножа. Я смотрела и думала о том, как в былые времена инквизиторы брали свои ящики с остро наточенными инструментами и шли в допросные к ведьмам.

Все изменилось, но какая-то глубинная память души осталась. Я не могла избавиться от мерзкого знобкого чувства, которое охватывало меня при взгляде на нож и руки Виланда.

— Если мы выживем, я даже приму ваше приглашение, — ответила я и не сдержала улыбки. — Отличная из нас выйдет пара. Ведьма без регистрации и инквизитор в отставке.

Взгляд Виланда сделался темным и грустным, словно я напомнила ему об очень неприятных вещах. Мне подумалось, что он до сих пор тяжело переживает свою отставку. Особенно то, что Ульрих, которого Виланд считал другом, все это продумал и предусмотрел. Избавился от Виланда, который постепенно становился опасным для своих хозяев.

— Знаете, я сейчас подумала, что Ульрих будет и дальше нас отслеживать, — сказала я, решив направить застольный разговор в другое русло. — И увидит, что мы уехали. С Кирой, он, конечно, блефует, она нужна проекту, но…

Виланд усмехнулся. Отправил в рот кусок мяса, прожевал.

— Мы с вами приняли другой облик, — ответил он. — Теперь нас не отследить. Пропали. Он нас не найдет.

— Ваши банковские карты? Счета? Он ведь…

— Не беспокойтесь, Клара. У меня на такой случай есть запасные.

Я невольно рассмеялась.

— Мне как обычно нравится ваша предусмотрительность. Вы все продумали.

Виланд довольно откинулся на спинку стула.

— Я прекрасно понимаю, с кем работаю, — ответил он. Провел салфеткой по губам, и сквозь птичий облик Тиля ван Хутена проглянул инквизитор Виланд — вальяжный, какой-то тяжеловесный, полный силы и власти. — И знаете… не думал, что скажу это, но с вами, ведьмой, получается гораздо честнее и порядочнее, чем с моими коллегами.

Я едва не ахнула от удивления. Представила, чего стоило Виланду это признание. Какие внутренние силы ему потребовались, чтобы открыто об этом сказать.

Нет, он уже не Выродок Арн. Выродки не признают неприятную правду и не говорят о ней другим.

— Всего несколько дней, — сказала я с искренним уважением. — Но как вы изменились!

Во взгляде Арна мелькнул испуг, словно я застала его за чем-то непристойным. Как жаль, как неправильно, что иногда самые чистые и честные порывы своей души мы считаем странными и почти неприличными…

Впрочем, это, возможно, была защитная реакция психики. Раз уж приходится работать бок о бок с ведьмой, то стоит смириться с этим и увидеть свои положительные стороны. Я делаю с ней одно дело, значит, она хорошая.

Иногда это помогает выжить. И не только ведьме.

— Вы так думаете? — недоверчиво поинтересовался Виланд, задумчиво водя вилкой в картофельном пюре. — Я даже не знаю, как к этому относиться.

— Мне кажется, эта перемена к лучшему, — спокойно ответила я. — И мне нравится быть рядом с человеком, который не видит во мне врага только из-за моего уровня гормонов.

Виланд нахмурился — должно быть, вспоминал учебники биологии, в которых пишут о ведьмах и инквизиторах. Кефамин — гормон, который во многом обуславливает склонность ведьм к колдовству. Не повезло его иметь — значит, станешь отверженной.

Тем, у кого в крови есть метарол, повезло намного больше. Салаимские фанатики с юга называли его «Уздой Господней» — именно он делал инквизитора способным обуздать ведьму.

Чистая случайность — и вековые напластования ненависти и злобы за ней.

— Знаете, я почти уверен, что в проекте «Имаго» как раз работают с гормональной терапией, — сообщил Виланд. Я отстраненно подумала о том, насколько прихотливо течет наша беседа — от предложения пообедать в приличном месте к терапии ведьм.

— Я читала об этом, — сдержанно ответила я. Идеально прожаренное мясо вдруг утратило вкус. — Была целая государственная программа, и даже добровольцы. И все они в итоге стали овощами. Просто выключились лобные доли мозга.

Во рту появилась горечь, в горле пересохло. Виланд кивнул.

— Увы.

Несколько минут мы молчали, глядя в тарелки и думая о своем, а затем Виланд вдруг сказал:

— Бьюрен, ну конечно же! Вы вовремя сказали про уровень гормонов!

Я удивленно посмотрела на него.

— Что-то прояснилось?

Улыбка Виланда была победной и торжествующей.

— В Бьюрене живет доктор Дедрик Готтлиб, — сообщил он. — Один из разработчиков проекта гормональной терапии. Побеседуем и с ним тоже.

Посадка в поезд оказалась сложнее, чем мы предполагали.

Войдя в светлое и гулкое здание вокзала, я сразу же увидела металлическую рамку и охрану, и на мгновение меня охватило холодом. Сейчас она нальется зеленым светом, и эти здоровяки, которые пока сосредоточенно разгадывают кроссворды, заломят мне руки.

Клара ван Хутен не ведьма уровня Каппа. В отличие от Инги Рихтер — вон на доске объявлений красуется плакат с моей фотографией и алой надписью «Внимание, розыск!»

Мне вдруг стало так тоскливо и горько, словно во всем мире не осталось ничего, кроме боли. Бежать? Некуда.

Виланд предупредительно сжал мой локоть, и мне сделалось легче. Я отошла от дверей и принялась копаться в сумочке, делая вид, что ищу билеты. Вновь всколыхнулось чутье ведьмы, память тысяч ведьм прошлого о том, как на них охотились, загоняли в угол, забивали насмерть и плясали на костях. Если бы не Виланд, который по-прежнему держал меня под руку, я бы точно упала. Сама не знаю, откуда вдруг на меня навалилась такая паника — она просто выжирала меня изнутри, лишая рассудка.

«Беги! — орало что-то внутри. — Беги!»

— Рамка, — прошептала я. — Они меня вычислят.

И тотчас же подал голос один из охранников, который что-то заподозрил и оторвался от журнальчика:

— Господа, все в порядке?

Не выпуская моего локтя, Виланд повлек меня в сторону рамки. Мы нырнули в нее, и к моему удивлению, она не налилась тревожной зеленью сигнала. Мельком заглянув в наши паспорта, охранник сел на прежнее место и вернулся к труду над сканвордами, а мы прошли в сторону скамеек.

Там я почти упала: ноги не держали. Виланд сел рядом и едва слышно произнес:

— Все в порядке. Слышите? Все хорошо. Я прикрыл нас обоих. Заклинание Ангельского плаща, помните?

Я устало провела ладонями по лицу, чувствуя, как моя синтетическая блузка превращается в мокрую от пота тряпку. Конечно, Виланд накрыл нас тем заклинанием, которым защищал Киру от излишне любопытных.

Как я этого не поняла…

— Надо же, а я об этом не подумала, — призналась я.

Плакат с моей фотографией снова и снова притягивал взгляд. Я всегда хотела быть законопослушной ведьмой, но это кончилось общегосударственным розыском. И в этом была какая-то горькая ирония.

Как ты ни барахтайся — не выплывешь.

— Ничего страшного, — улыбнулся Виланд. — Невозможно держать в голове все и сразу.

— К этому надо стремиться, — вздохнула я. Над нами ожил громкоговоритель, сообщая, что на первую платформу прибыл поезд из столицы. — Спасибо, что прикрыли.

Один из охранников что-то негромко сказал коллеге, косясь в нашу сторону, и отступивший было страх снова нахлынул на меня кипящей соленой волной. Виланд бросил на них быстрый взгляд и едва заметно провел пальцем по моему запястью.

Руку стало жечь. Должно быть, так Виланд усилил заклинание. Стараясь сохранять равнодушный вид, я принялась рассматривать свой билет. Незачем бегать от того, что чувствуешь — сейчас я чувствовала только ужас и тошноту. Эти толстомордые любители сканвордов оказались не такими простаками, какими были на первый взгляд. Бывают люди с природным чутьем на ведьм: им не надо смотреть на печати, чтобы понимать, что дело нечисто.

Ничего удивительного, что такие сидят в охране. Все прекрасно понимают, что ведьмы обязательно придумают какую-то пакость — вот пусть чуткие граждане и будут на страже.

— Мы не похожи на мужа и жену, — негромко сообщил Виланд. — Они сейчас поймут, что мы притворяемся. Я усилил покрывало, но надо что-то еще. Есть идеи?

Я вздохнула. Титаническим усилием воли отогнала страх и тоску и ответила:

— Давайте подойдем к окну.

Мы поднялись со скамьи и пошли к окну — охранники пристально смотрели на нас, уже не скрывая своего интереса. Один из них задумчиво взвешивал рацию на ладони. Если так и не найдут, к чему пристать, то наверняка передадут информацию коллегам из железнодорожной полиции, а те имеют полное право задержать нас на трое суток. Хватит ли сил у Виланда прикрывать нас столько времени?

— Что нужно делать? — спросил Виланд. Мы расположились так, чтобы он стоял лицом к свету, и я поправила его галстук и вынула из кармана своего пиджака крошечный носовой платочек.

Охранники не сводили с нас глаз. Ну что ж, будет им представление.

Я сложила платок треугольником, от души послюнявила острый уголок и принялась оттирать с щеки Виланда невидимую грязь. Теперь сквозь страх и желание бежать и не оглядываться стало пробиваться привычное желание сражаться.

Я не сделала ничего плохого. Я не сдамся и не пойду в руки палачей со смиренно склоненной головой.

Несколько мгновений Виланд смотрел на меня так, словно я надела ему на голову ночной горшок. Впрочем, он почти сразу же сориентировался, подставил щеку так, чтобы мне было удобнее. Краем глаза я заметила, что охранник отложил рацию на стол, и мне сразу же стало легче.

Виланд улыбнулся и взял меня за руку. Мы вернулись на скамью — охранники потеряли к нам всякий интерес и занялись пестрой толпой кочевых рома, которые ввалились в здание вокзала разноцветным клубком, вопящим на все голоса. Какое-то время Виланд держал мою руку в своей, и я чувствовала, как уходит страх, и вместо него появляется спокойствие и уверенность.

Все будет хорошо. Инквизиторы умели манипулировать ведьмами — сейчас Виланд использовал свою силу, чтобы я окончательно пришла в себя.

— Это бывает, — по-прежнему негромко произнес он. Рома вопили так, что мне практически приходилось читать по губам. — Необъяснимый страх, паника, которыми невозможно управлять. Побочный эффект от нашего защитного покрывала.

Вот оно что! Теперь, когда я знала, что всему виной не моя подспудная робость и неумение сражаться со страхами, а влияние заклинания, мне было намного проще.

Я оценивающе посмотрела на Виланда. По остроносому лицу Тиля ван Хутена сложно было судить о чувствах Выродка Арна. Он выглядел вполне спокойным, лишь в глубине глаз плескалось что-то темное, словно рыба проплывала на глубине.

— Вы тоже все это чувствуете? — спросила я, в общем-то, не ожидая ответа. Однако Виланд кивнул и признался:

— Да. Хочется убежать, чтоб с собаками не нашли. Но ничего, сядем в поезд, и я уберу заклинание.

Я понимающе кивнула.

— В отличие от меня, вы прекрасно держитесь.

Виланд улыбнулся. Мне хотелось верить, что тепло в его улыбке было вполне искренним. Даже не знаю, почему.

Сейчас в Виланде было что-то, к чему я потянулась. Что-то очень настоящее, давным-давно скрытое во тьме мыслей и сомнений, что-то ожившее.

Мне хотелось к этому прикоснуться. Очень хотелось.

— Вы тоже молодец, — ободряюще произнес Виланд, и в этот момент диктор объявил о прибытии нашего поезда. — Идемте, мне не терпится сбросить эту дрянь.

* * *

Когда проводник проверил наши билеты и принес чай, дверь в купе закрылась, а поезд мягко качнулся и поплыл вперед, я наконец-то смогла вздохнуть с облегчением. Виланд запер дверь, и на мгновение купе погрузилось в непроницаемую тьму, пахнувшую пеплом.

Когда она развеялась, то воздух сделался настолько свежим и чистым, словно мы попали на курорт где-нибудь в горах. Несколько минут я просто дышала им и не могла надышаться. Виланд вытянулся на своей полке, небрежно сунув под голову подушку, и сообщил:

— Как же я устал, вы не представляете.

— Почему же? — я размешала сахар в стакане с чаем и сделала первый глоток. Крепкий и сладкий, он взбодрил, заставил встряхнуться. — Заклинания отнимают много сил? Или вы о другом?

Я подозревала, что именно Виланд имеет в виду. Он всю сознательную жизнь ненавидел ведьм и сражался с ними. Ему доставляло удовольствие причинять им страдания. А сейчас ему приходится действовать заодно с ведьмой, с которой он собственноручно снял печать. Да, цель оправдывает средства — но иногда эта цель слишком много весит, и под тяжестью этого груза можно согнуться и сломаться.

Виланд хорошо справлялся — пока еще. Но ему было тяжело, и эта подспудная тяжесть могла плохо кончиться и для него, и для меня.

— Обо всем, — сказал Виланд. — Постоянно думаю о Кире. Об Ульрихе, — он бросил быстрый взгляд в мою сторону и подчеркнуто равнодушно сообщил: — И о вас.

— Надеюсь, только хорошее? — с улыбкой поинтересовалась я. Виланд кивнул — и тотчас же хмыкнул, словно не мог определиться со своими мыслями.

— Я никогда так близко не общался с ведьмой, — признался он. — Знаете, это очень странное чувство. Мне неприятно, потому что вы ведьма, к тому же, незарегистрированная. Иногда меня просто переворачивает, когда вы рядом.

Я понимающе кивнула. Именно этого я и ожидала — Виланд еще долго продержался, не говоря о своем чувстве и сдерживая его. И не делая ничего такого, что могло бы навредить мне.

— Это профессиональное, — сдержанно сказала я. — Было бы странно, если бы вы сохраняли спокойствие.

Виланд улыбнулся правой стороной рта. Его лицо стало похоже на плохо слепленную трагическую маску.

— Иногда я почти хватаю себя за руку, чтобы не ударить вас, — глухо сообщил он. — Понимаю, что рядом ведьма, и уже хочу ее смять. Раздавить, надеть ошейник, чтоб не дергалась. Чтоб дышать не могла. А потом вижу, что это вы. И мне… и мне делается очень стыдно. Потому что вы помогаете мне, вы ищете Киру. Если бы не я, с вами не случилось бы всего этого.

Я снова улыбнулась, стараясь держаться непринужденно и ровно. Все правильно. Арн Виланд инквизитор, который надевал на ведьм ошейники. Он и не может чувствовать ничего другого. Я его враг.

И ему неприятно было признаваться в этом. Чувства, которые теперь в нем жили, были гораздо острее и глубже ненависти. Они терзали и мучили, они не давали ему дышать.

Все правильно. Начинать жить по-настоящему — всегда больно.

— Знаете, мне кажется, вы больше никогда не вернетесь в инквизицию, — сказала я. — Вы слишком изменились, Арн.

Птичье лицо Тиля ван Хутена обрело угрюмый вид. Я прикоснулась к открытой ране.

— Пожалуй, вы правы, — ответил он. — Боюсь, что в каждой ведьме я теперь буду видеть вас.

Это прозвучало почти как признание в любви. Я с грустью подумала, что такие, как Виланд, вряд ли кого-то полюбят по-настоящему. Это просто им не дано.

Они другие.

— По-моему, это не так уж и плохо, — сказала я. — Прежде всего для вас, Арн.

Виланд оценивающе посмотрел на меня, словно пытался понять, можно ли мне верить и в какой степени.

— Мне неприятно это признавать, — сказал он, — но вы правы. Осталось только понять, как с этим жить. Это непросто.

За окном мелькали поля и перелески. Проплыла синяя гладь величавого озера с заросшими камышом берегами. Странное это дело — дороги и вагонные разговоры. Все словно бы зависает вне времени и пространства. Ни там, ни тут.

И это позволяет быть искренним до конца. В первую очередь с самим собой.

— Сначала вы видели во мне врага, как и во всякой ведьме, — негромко сказала я, внимательно рассматривая пальцы Клары ван Хутен. — Но были вынуждены прибегнуть к моей помощи, и я стала вашим инструментом. А потом, после всего, что мы успели пережить за эти дни…

Виланд сел. Энергично провел ладонями по лицу, словно пытался прогнать дремоту и усталость. Казалось, в нем засветился и поплыл маленький, но очень яркий огонек.

— И что потом? — спросил он, испытующе глядя на меня. Должно быть, когда он так смотрел на ведьм, несчастные женщины признавались во всем, что делали и не делали.

И у меня что-то дрогнуло и зазвенело в глубине души. В той самой тьме, которая сгустилась во мне однажды солнечным днем в больнице, когда врач говорил о моем ребенке, а мужчина, которого я любила больше жизни, убегал навсегда. Темные рыбы поплыли в глубокой воде, я наконец-то почувствовала себя живой, я наконец-то была собой, а не кем-то.

Мне хотелось надеяться, что Виланд ничего не заметил. Что он не уловил тайного движения моей души. Что он…

— Потом мы увидели друг в друге людей, — негромко ответила я. — Людей, а не охотника и жертву. Я уже не раз вам об этом говорила. Но мне кажется, вы окончательно это приняли только сейчас.

Виланд кивнул. Его взгляд потеплел.

— Я рад, что мы встретились, Инга, — признался он. — И поверьте, я не хотел разрушить вашу жизнь. Не знаю, что будет потом, но я в любом случае не оставлю вас.

Это было сказано настолько уверенно, словно Виланд говорил об очень предсказуемых вещах. Я сделала еще один глоток чаю — в горле пересохло — и сказала:

— Нам еще нужно дожить до этого «потом», Арн.

Виланд протянул руку и осторожно, словно боялся сломать, сжал мои пальцы. Я замерла — так замирает зверек в клыках хищника. Сердце застучало так, словно хотело сбежать, к щекам прилил жар.

Что со мной? Мне потребовалось значительное усилие, чтобы взять себя в руки. Это Виланд так влияет на меня? Но зачем?

— Мы обязательно доживем, Инга, — уверенно произнес он, глядя мне в глаза. Этот взгляд делал меня слабой и податливой, как воск. Я смотрела на Виланда, чувствовала, как купе плывет где-то в стороне, и понимала, что сейчас не могу сопротивляться. Со мной можно делать все, что угодно.

— Меня радует ваша уверенность, — негромко ответила я. — И что же мы с вами будем делать, когда доживем?

Виланд неопределенно пожал плечами. Мне казалось, он не задумывался об этом. Просто проживал час за часом на пути к спасению сестры, просто с каждой минутой прорывался туда, где все бы закончилось, и можно было бы жить дальше.

И это было единственно верным и правильным. Не тратить силы на раздумья и метания, а просто плыть по реке жизни.

Она всегда выносит туда, куда нужно.

— Я буду воспитывать ребенка Киры, — произнес Виланд. — В финансовом плане проблем не будет, у меня есть очень грамотные инвестиции. А вы, Инга, станете работать на меня.

Он улыбнулся и с неожиданным смущением добавил:

— Думаю, с моей головой еще придется потрудиться.

В Бьюрен мы приехали ранним утром. В дороге я успела выспаться и, выйдя за Виландом на перрон, думала о том, что готова ко всему. Сражаться? Будем сражаться. Искать одного из самых опасных террористов? Найдем.

Я давно уже не чувствовала себя настолько решительной. Жизнь с печатью на ладони заставляет опускать голову как можно ниже.

Но теперь печати не было. И мне казалось, что я готова взлететь.

Бьюрен оказался небольшим туристическим городком. Раньше неподалеку добывали розовый мрамор, и теперь провалы карьеров, поросшие сосновым лесом и заполненные водой, привлекали любителей отдыха на природе. Пока мы неторопливо шли по безлюдной сонной улочке вдоль аккуратных, почти открыточного вида домиков и магазинчиков, я поинтересовалась:

— Вам не кажется, что Лука очень быстро нашел Хаммона? Террорист в международном розыске — и его почти сразу же обнаруживает какой-то… — я замялась, пытаясь подобрать слово. — Какой-то Лука!

Виланд усмехнулся. Я вдруг поймала себя на мысли о том, что начинаю скучать по его прежнему лицу.

Мне сделалось как-то не по себе. Хотя… может, это нормально? Может, я тоже стала видеть человека в Выродке Арне?

— Спецслужбы прекрасно знают, где его искать, — сообщил он. — Но пока он нужен как пугало на свободе. Знали бы вы, сколько денег выбито и сколько законов проведено за его счет?

Я только руками развела.

— И почему я не удивляюсь?

— Не знаю! — рассмеялся Виланд. — Возможно, потому, что вы уже привыкли.

Любимая женщина Керна Хаммона была хозяйкой маленькой гостиницы. Проникшись авантюрным духом опасных приключений, я подумала, что это очень удобно. Всегда есть крыша над головой и еда, всегда можно пересидеть здесь какое-то время.

Мы поднялись по лесенке, вошли в гостиницу и увидели регистратора, дремлющего за стойкой. «Милое место», — подумала я. Холл был таким чистым и аккуратным, что казался игрушечным — или декорациями для съемок. Мне почему-то снова стало не по себе.

Виланд мягко нажал на кнопку звонка: регистратор резко проснулся, едва не свалился со стула и почти перевернул на себя гроссбух. Надо же, здесь вместо компьютера здоровенная книга записей. Должно быть, туристам нравится.

— Доброе утро, — улыбнулся Виланд и протянул регистратору наши паспорта. — Тиль и Клара ван Хутен, номер на двоих.

— Доброе, доброе, самое доброе утро, — забормотал регистратор, водя пальцем по строчкам в книге. — А! Вот! Номер забронирован, все верно.

Некоторое время он старательно переписывал данные из наших паспортов, потом вернул нам документы и вручил ключи от номера.

— Добро пожаловать! Завтрак ровно в девять!

Когда мы поднялись на второй этаж, вошли в номер и закрыли за собой дверь, то Виланд подошел к окну так, чтобы его не заметили с улицы и сказал:

— Посмотри-ка. Дом напротив нас.

Я подошла так же осторожно, как и Виланд. Увидела белый домик с румяной черепичной крышей с такими же мальвами и космеями в палисаднике, которые красовались возле дома Луки. Судя по сдвинутым белым шторам с кружевами, его обитатели еще спали сладким сном.

Но вот открылась дверь, и на крыльцо, кутаясь в шаль, вышла молодая темноволосая женщина. Посмотрев на улицу и зевнув, она ушла в дом. Видно, не заметила ничего интересного.

— Дом любовницы Хаммона, — сообщил Виланд. — И его хозяйка.

— Ждет милого друга? — предположила я, сев в маленькое ротанговое кресло. Номер мне понравился: небольшой, но вполне уютный.

— Вряд ли, — Виланд занял второе кресло, поставив его так, чтобы было видно улицу. — Просто вышла посмотреть, что за погода. Просто так.

— Что будем делать? — поинтересовалась я.

— Мы супружеская пара, которая вместе проводит отпуск, — ответил Виланд. Я невольно вспомнила о том, как иногда при взгляде на меня его просто переворачивает. Вот и сейчас его лицо едва заметно дрогнуло, словно он хотел затягивать петлю на моей шее, а не изображать любящего мужа. — Позавтракаем, переоденемся и отправимся на прогулку к карьерам. Потом — обед в каком-нибудь приличном месте. И все это — пристально глядя по сторонам.

Последнюю фразу он сказал отрывисто и сухо. Я раздражала его — просто потому, что была ведьмой. Виланд боролся с этим чувством, но это было трудно.

Попробуй одолей то, что копилось в тебе много лет. Вряд ли это получится вот так сразу.

— До завтрака еще полтора часа, — сказала я, посмотрев на круглые часы на стене. — Я переоденусь и немного прогуляюсь, если вы не против.

Сейчас это было правильным: подняться и уйти, чтобы лишний раз не злить инквизитора. Он успокоится, гнев, который копился и почти прорвался, уляжется, и я вернусь. Будем дальше делать общее дело.

Виланд нахмурился.

— Против, вообще-то. Сейчас нам лучше не разделяться. Что, если кто-то поймет, что вы ведьма? И вызовет инквизицию?

Он был прав, конечно. Я так и сказала:

— Вы правы, Арн. Но я чувствую, что вам не по себе в моем обществе. И не хочу, чтобы вы хотели меня раздавить.

Виланд поднялся с кресла, и я растерянно умолкла. От него сейчас шла настолько тяжелая волна, что хотелось упасть на колени и беспомощно закрыть голову ладонями. Мелькнула мысль, что он еще долго держался. Что он сейчас по старой привычке швырнет мне на шею зеленую петлю и будет смотреть, как я хриплю, захлебываясь слезами и мольбами, и царапаю горло, стараясь освободиться.

Это было настолько жутко, что у меня пальцы онемели.

— Ох, доктор Рихтер, — вздохнул Виланд. Приблизился ко мне вплотную — но вместо того, чтобы бросать петлю, осторожно заправил прядку волос за мое правое ухо.

От его пальцев веяло теплом. Это было далекое, почти потерянное воспоминание: вот я, совсем еще юная, стою у окна в университете, и Курт подходит ко мне и точно так же убирает прядку волос мне за ухо.

Господи, как же давно это было! Я была уверена, что забыла и свои чувства, и память, и боль, что ушли пятна солнечного света на стене, и мое простое и немодное светлое платье, и ту легкость, которая тогда наполняла мое тело и душу.

Все забылось — и все вернулось. Нахлынуло и смяло, сделав меня маленькой и слабой.

— Дело не в этом, Инга, — негромко произнес Виланд — так, словно хотел признаться в чем-то, и необходимость этого признания причиняла ему невыразимую боль. Мне захотелось закрыть ему рот ладонью, чтобы он молчал — да только руки не слушались.

Но он ничего не успел сказать. Гостиницу сотряс грохот, и дверь в наш номер сорвало с петель.

Глава 6

— Инга!

Мир наполняло негромкое шуршание морских волн и прохладный запах соли и водорослей. Волны набегали на берег и отступали, чтобы вскоре вернуться. Здесь было настолько спокойно, что я хотела остаться тут навсегда. Пусть будет море, и волны, и берег, и ни капли горя…

— Инга! Инга, очнись!

Это был не голос — это чужая тревожная мысль откуда-то проникла в мою голову. Заскулив от боли, я содрогнулась всем телом, и меня выбросило в гостиничный номер, на новенький ковер. Но если несколько мгновений назад здесь царило солнечное утро, то теперь в номере была непроницаемая тьма.

Рука Виланда стиснула мое запястье, и я услышала его голос:

— Инга, очнись. Инга!

— Почему… — рот наполнило отвратительной горечью, горло пересохло, и каждый звук приносил боль. — Почему здесь так темно?

— Это Сумеречник, — услышала я, и в ту же минуту Виланд подхватил меня и прижал к себе так крепко, что какое-то время я улавливала гулкое биение его сердца.

Тьма вокруг нас постепенно обретала форму. Теперь в ней ворочалось что-то тяжелое — я чувствовала его злобу. Мы были живыми — а оно ненавидело все живое и стремилось только к одному: жрать. Из мрака вынырнуло что-то похожее на сморщенные щупальца, усеянные десятками блестящих черных глаз, и я почувствовала, как что-то хлестнуло меня по боку.

Ткань пиджака с треском разорвалась, и кожу опалило болью. Мне почудилось, что злобная тьма рассыпалась язвительным смехом.

— Держись, — шепнул Виланд, и во тьме вспыхнул свет.

Сумеречник был похож на огромного осьминога — конечно, если бывают осьминоги с раздвоенной головой и чуть ли не сотней клубящихся щупалец. Свет не пришелся ему по нраву: Сумеречник разразился пронзительным тонким воплем, вскинул все свои щупальца, и я увидела, как в них открылось множество ртов, в которых теснились кривые иззубренные зубы.

Я бы заорала от ужаса, да голос куда-то пропал. Так я и смотрела на раззявленные пасти и извивающиеся щупальца Сумеречника, пока Виланд вдруг не развернул меня к нему лицом и не выдохнул:

— Держись. Все будет хорошо.

Хорошо? Да неужели! Пока было похоже на то, что Виланд собирался скормить меня этой дряни.

Еще одно щупальце выстрелило от Сумеречника в мою сторону, и в тот же миг я почувствовала, как что-то обжигающее наполняет меня и рвется вперед, к чудовищу. Энергия, которую выпустил Виланд, была такой, что на мгновение я ослепла и оглохла.

Все охватило ревущей зеленью огня. Сумеречник заверещал, отбиваясь от языков пламени, и комнату наполнило омерзительной вонью. Еще мгновение — и осьминог надулся и с грохотом разлетелся во все стороны горелыми клочьями плоти.

Я обмякла в руках Виланда, и он осторожно опустил меня на ковер и почти рухнул рядом.

— Живы? — услышала я и откликнулась:

— Жива…

Гостиничный номер снова наполнял яркий свет летнего утра. Я устало посмотрела по сторонам: весь номер был покрыт вонючими плевками черной жижи — вот и все, что осталось от Сумеречника.

— Откуда он тут взялся? — спросила я. Перед глазами до сих пор стояли бесчисленные щупальца, глаза, рты. Я и предположить не могла, что в мире может существовать что-то подобное. А Виланд, похоже, встречался с этой пакостью не раз и не два.

— Понятия не имею, — ответил Виланд, устало смахивая со лба прилипшую черную жижу. — Но мне это не нравится. И вы правы, нам лучше отсюда уйти.

Но уйти мы не успели. Едва только Виланд помог мне подняться на ноги, как в номер ввалилась целая компания. Возглавлял ее наш знакомец, регистратор, только теперь в нем не было ни капли давешней угодливости, лишь нетерпение.

— Ну как я и говорил! — воскликнул он. — Этот носатый — инквизитор. Баба — ведьма. Уровень Гаус, не меньше! И работают в связке.

Я почувствовала глубокое, почти детское разочарование. Откуда этот невзрачный тип так хорошо во всем разобрался? Откуда он так хорошо знает уровни ведьм? Один из его спутников протянул было ко мне руку, но Виланд негромко произнес:

— Только тронь. Сломаю.

Руку тотчас же убрали. Виланд говорил так, что было ясно: он слов на ветер не бросает и готов бороться до конца. Все четверо спутников регистратора дружно сделали шаг назад.

Разумно. С человеком, который размазал Сумеречника по стенам тонким слоем, надо держаться именно так: осторожно и уважительно. Регистратор это прекрасно понимал, потому что прошел в комнату, плюхнулся в кресло и произнес:

— Ты зачем Сумеречника-то разорвал? Ну выдрал бы ему пару щупалец, и хватит. Отросли бы… Где теперь нового брать?

Виланд развел руками. Встал так, чтобы закрыть меня от незваных гостей.

— Ну извини. Не знал, что это твой питомец.

— Пито-омец! — передразнил регистратор. — Он хренову тучу денег стоит!

— Так какого хрена ты его на нас напустил?

Регистратор фыркнул.

— А надо было проверить, откуда вы такие красивые к нам нарисовались! Она — та ведьма, которую все ищут. А ты кто такой, родное сердце?

Я невольно дотронулась до лица. Оно все еще принадлежало Кларе ван Хутен. Как, дьявол его побери, администратор понял, что дело нечисто?

— Крокодил тебе родное сердце, — презрительно произнес Виланд и дернул головой. В ту же минуту меня качнуло так, что я с трудом устояла на ногах, а опомнившись, увидела, что Виланд вернул нам собственный вид.

— Чего сразу крокодил-то? — поинтересовался регистратор и, всмотревшись в Виланда, вдруг осклабился и произнес: — А, ну точно. Инквизитор, — он пощелкал пальцами и добавил: — Ты этот, Выродок Виланд. А ты… — он оценивающе посмотрел в мою сторону и сказал: — Да, уровень Каппа. Без печати. Ну не зря тебя все так ищут.

— И ты решил нам устроить проверку, — процедил Арн. Регистратор кивнул.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍- Конечно. Молодцы, показали себя во всей красе и силе, — одобрительно произнес он.

Я неожиданно подумала, что следующим номером программы будет наш вывод на задний двор и пули в голову. Почему-то эта отстраненная мысль меня совсем не напугала. Регистратор посмотрел на меня так, словно понял, о чем я думаю, и снова осклабился:

— Успокойся, цыпа, пока вас никто не тронет. Посидите немного за железной дверью, чтобы дел не наделали.

— А потом? — угрюмо поинтересовался Арн. Регистратор только руками развел.

— Посмотрим, ребята. Это уже как начальство решит.

* * *

— А если бы на нашем месте были обычные люди? — поинтересовалась я.

Нас с Виландом отвели в подвал. По пути регистратор бубнил о том, что теперь придется номер отмывать и новые двери ставить. Его спутники хранили молчание, бросая в сторону Виланда тревожные взгляды.

Боялись — и это было правильно. Человека, который способен разорвать Сумеречника на клочки, и следует бояться.

— И вот чего ты ему просто щупальце не отстрелил? — в очередной раз вопрошал регистратор, глядя на Виланда. В его глазах страха не было, только обида. — Одно! Он бы и уполз, на том и закончили бы. Знаешь, каких он деньжищ стоит?

— Представляю, — хмуро ответил Виланд. Выглядел он очень мрачным, и я понимала, о чем он думает.

Нас предали. Лука передал информацию о нашем прибытии вместе с фотографиями супругов ван Хутен. На всякий случай нас решили проверить, и проверка удалась. Потому-то Лука и обнаружил логово Хаммона так быстро — знал, где искать.

— Ну и вот, — проворчал регистратор, отпирая дверь подвала. — Где теперь такого возьмешь?

— Вы не ответили на мой вопрос, — сказала я, задержавшись на пороге. В подвал, едва освещенный тусклой лампочкой, уходила деревянная лестница с узкими ступеньками, и мне совсем не хотелось туда спускаться. Регистратор ухмыльнулся, и я заметила, что один из его спутников медленно запустил руку во внутренний карман потертого пиджака, не сводя с меня глаз.

Решил, что я заговариваю зубы, и приготовился стрелять. Именно этого и ждут от ведьм с начала времен. Тем более, если это ведьма уровня Каппа, у которой сняли печать.

— Да ничего бы им не было, — ответил регистратор. — Заснули бы, потом поднялись бы с головной болью. Видели бы во сне море. Нам проблемы не нужны, сами понимаете. Чем тише, тем лучше. Это с вами можно пошуметь.

Я обменялась с Арном выразительными взглядами. Значит, нам надо было просто упасть на ковер и заснуть. Тогда бы нас оставили в покое, решив, что мы простые туристы, а Лука что-то перепутал или соврал.

Регистратор мягко толкнул меня между лопаток, и я принялась спускаться по лестнице за Виландом. Подвал был абсолютно пуст. Серые бетонные стены и такой же бетонный пол — больше ничего. Гостиничные запасы хранились в другом месте, а здесь…

Я посмотрела по сторонам и на одной из стен увидела едва заметный красноватый потек. Да, похоже, здесь хозяйка гостиницы и ее приятель террорист расправлялись с недругами. Вот тебе и милое местечко.

Мне вдруг стало отчетливо ясно, что мы не выйдем отсюда живыми.

Хлопнула дверь, и мы с Виландом остались одни. Я поежилась, зябко кутаясь в пиджак, разорванный щупальцем. Холодно.

Виланд сбросил свой пиджак на пол, опустился на него и произнес:

— Идите сюда, доктор Рихтер.

Я послушно приблизилась к нему, села на пол. Виланд обнял меня, прижал к себе так осторожно, словно боялся сломать. От него веяло живым теплом, и мне стало легче. Озноб отступил, забрав с собой страхи.

Я никогда не думала, что буду сидеть вот так, в обнимку с инквизитором. Но мы замерли рядом, согревая друг друга, и я слышала, как где-то далеко-далеко ритмично бьется сердце Виланда.

Судя по тому, как ровно оно стучало, Виланд был совершенно спокоен. Его ничто не пугало.

— Хоть бы они не выключили свет, — вздохнула я. Виланд улыбнулся.

— Боитесь остаться со мной в темноте, доктор Рихтер? — весело поинтересовался он. Я снова вспомнила, как Виланд рассказывал о своих отношениях с женщинами. Непроницаемо холодный и равнодушный. Снежный рыцарь из сказки — и нет той солнечной любви, которая растопила бы его.

— А мне есть, чего бояться? — ответила я вопросом на вопрос. Виланд пожал плечами. Задумчиво погладил меня по руке от локтя к кисти, и это плавное, почти невинное прикосновение отдалось по всему телу обжигающей волной.

— Наверно, уже нет, — произнес он и признался: — Когда Сумеречник вас ударил, и вы упали… в общем, я давно так не пугался. Даже самому странно. Я в тот момент даже не видел в вас ведьму.

Я удивленно посмотрела на него.

— Не помню, чтобы я падала.

— Вы падали, да, — заявил Виланд. Мягко сжал мои пальцы. Я подумала, что могла бы сидеть с ним вот так долго-долго, купаясь в его тепле. — Я вас поймал, а потом ударил в первый раз. Мне стало страшно, что вы умрете.

— Что это за дрянь была? — поинтересовалась я. Любая другая женщина на моем месте сейчас бы не тратила время на разговоры о Сумеречниках. Мы совершенно одни и, возможно, скоро нас убьют. Зачем терять драгоценные минуты на болтовню?

— Питомец, — вздохнул Виланд. — Магическая дрянь. Они очень редкие, понятия не имею, где этот умник его выкопал…

Он помолчал и вдруг добавил настолько язвительно, словно испытывал стыд за свои слова и чувства:

— Я вас не люблю, доктор Рихтер. Но мне за вас страшно. Правда.

Ощущение было таким, словно во мне что-то лопнуло. Я почти услышала тонкий звук натянутой струны — а потом мне сделалось жарко, словно мы упали в огонь.

Люди говорят «Я тебя люблю» самыми разными способами. Иногда — не произнося ни слова. Я торопливо пробовала себя убедить в том, что сказанное Виландом не имеет никакого значения.

Что он просто пытается отвлечься от мыслей о том, что с нами будет, когда подвальная дверь откроется.

Что все это просто слова — как листья, которые подхватит и унесет ветер, и если мы выберемся отсюда живыми, то он ни о чем и не вспомнит. Тем более, о том, что говорил ведьме. Зарегистрирует меня по новой, и на этом все закончится.

И у меня не получалось. Я вдруг отчаянно и горько подумала, что устала жить без любви. Что страстно хотела ее найти — и так же глубоко боялась в очередной раз обжечься и все потерять. Что мне было так больно, что я не хотела жить.

Все эти годы я жила без воздуха. И осознала это только теперь.

— Инга? — негромко окликнул меня Виланд. Свет лампочки стал тускнеть и мигать, по подвалу потекли тени. — Инга, все в порядке?

— Да, — негромко ответила я. — Кроме того, что мы, возможно, скоро…

Он не дал мне договорить. Прикосновение его губ к моим губам было осторожным, почти невинным, но у меня сразу же поплыла голова, как во хмелю, а тело наполнило слабостью.

Сколько лет назад я целовалась? Много. Считай, в другой жизни. Да, скоро для нас все кончится — но оно даже и к лучшему. Можно позволить себе расслабиться, можно откликнуться на этот поцелуй, который из мягкого и осторожного стал настойчивым и властным, можно…

Свет вспыхнул ярче, и открылась дверь.

* * *

— Значит, ведьма уровня Каппа.

Хаммон взял меня за руку, перевернул ладонью вверх и довольно улыбнулся. Сейчас у него был вполне цивилизованный вид — легкий запах простенького одеколона, белая рубашка, бледно-голубые джинсы и мягкие светлые туфли делали его похожим на клерка, который приехал в отпуск.

Да и вся обстановка теперь была очень мирной и спокойной. Нас извлекли из подвала — ухмыляющийся регистратор не скрывал, что выключил свет для того, чтобы лишний раз нас пугнуть — и привели в кабинет хозяйки гостиницы. Странное дело: сидя в мягком кресле, я слышала, как за стеной весело переговариваются туристы, а в открытое окно веет запахом шашлыка, который жарили в открытой кухне — и мне все это казалось ненастоящим.

Были только мы, Керн Хаммон и возможные пули в голову. Все остальное было миражом. Сном, в котором Арн Виланд целовал меня так, словно это его последний поцелуй.

— Да, — кивнула я. — Именно Каппа.

Хаммон улыбнулся так, словно я была его подругой или родственницей, но в его разноцветных глазах колыхалось беспримесное безумие. Он мягко погладил меня по щеке и довольно произнес:

— Не думал, что мы встретимся в таких грустных обстоятельствах, Инга. Мои работодатели очень в тебе заинтересованы, и сейчас я понимаю, почему.

Я тоже понимала. Ведьма уровня Каппа — лакомый кусочек. Интересно, что бы сказал Хаммон о моей работе на министерство обороны?

— С Кирой Виланд все в порядке? — поинтересовалась я. Арн, сидевший в соседнем кресле, посмотрел на меня с благодарностью. Особенное очарование сцене придавали приятели Хаммона, которые держали Виланда на мушке — пять пистолетов смотрели ему в лицо, но Виланд выглядел крайне невозмутимо.

Его поцелуй до сих пор горел у меня на губах. Я старалась о нем не думать, но мысли все возвращались и возвращались к нему…

— Да, с ней все хорошо, — кивнул Хаммон. — И ничего плохого не случится. Она очень ценна.

Виланд вздохнул с явным облегчением. Хаммон с неудовольствием покосился в его сторону.

— А вот что касается ее брата, то тут я ничего не могу обещать. Как дела, Выродок?

Виланд презрительно ухмыльнулся. Тот человек, который был со мной в подвале, исчез бесследно — сейчас в кресле сидел матерый инквизитор, садист и убийца, и Хаммон это прекрасно понимал.

Мне казалось, что по кабинету неторопливо ходят два огромных хищника. Пока они не начинали схватку — просто оценивающе смотрели друг на друга, но стоит Виланду броситься — и от Хаммона останутся примерно такие же клочья, как от Сумеречника.

— Все было отлично, пока не увидел твою рожу, — сообщил Виланд, пристально рассматривая заусенец у себя на пальце. Было ясно, что эта невидимая глазу помеха для него в тысячу раз важнее ведьмака-террориста. — Давай так: ты привозишь сюда Киру, и мы уезжаем. И на этом закончим.

Хаммон даже глаза скосил от удивления. Один из пистолетов в руке его товарища дрогнул, и Хаммон вдруг рассмеялся.

Считая себя хозяином положения, он не ожидал подобной бескрайней наглости. Виланду, который переживал за жизнь сестры, надо было покорно опустить глаза к полу и дышать через раз. Но он не собирался этого делать, и это давало мне надежду.

— Иначе что? — осведомился Хаммон, стараясь говорить спокойно. Но я чувствовала, как в нем полыхает и пульсирует огонь ярости. Каратель ведьм был в его руках — ненависть уже застилала Хаммону глаза. Улыбка Виланда стала беспечной и очень обаятельной.

За ней была страсть охотника на людей. За ней было то, чему Виланд посвятил свою жизнь.

Движение его руки было изящным и плавным — так дирижер взмахивает палочкой перед оркестром. Зеленая лента сорвалась с кончиков его пальцев и молниеносным рывком охватила шею Хаммона. Все произошло так быстро, что он не успел и подумать о сопротивлении.

Кто-то ахнул. Хаммон растерянно протянул руку к шее и тотчас же опустил ее. Зеленая петля дрожала, то сжимаясь, то ослабляя захват. Один из пистолетов, направленных на Виланда, вздрогнул и опустился — Виланд одобрительно посмотрел в сторону его владельца и сказал:

— Это правильно. Уберите.

Оружие тотчас же опустили. Виланд поднялся с кресла и неторопливо приблизился к Хаммону. Петля ощетинилась острыми иглами, погрузилась в кожу на шее, и Хаммон сдавленно заскулил от боли. Не знаю, каким чудом он еще держался на ногах. На лбу выступили капли пота.

Ставить печать — больно. Очень больно. Надевать петлю — невыносимо. Я смотрела на то, как глаза Хаммона заполняет мутная пелена, как он беспомощно царапает шею и открывает рот, словно выброшенная на берег рыба, и видела, что сейчас Виланд получает бесконечное удовольствие.

Ему не надо было ни любви, ни чувств. У него была своя страсть, глубокая и искренняя. Сейчас я видела, почему Арна назвали Выродком…

И мне стало жутко. От одной мысли, что этот человек прикасался ко мне, охватывало зимней стужей и начинало буквально трясти в лихорадке.

— Иначе я затяну петлю так, что ее будет не снять, — хищно улыбнулся Виланд. — Видишь, ты и так не способен ее ослабить. Больно, правда? Так и захлебнешься своим ядом, и все кончится. Инга, что будем делать? Может, и правда придушим его, получим деньги за его голову?

— Отпусти его, — выдохнула я.

Виланд удивленно посмотрел на меня — он не ожидал, что я это скажу. Сюрприз вышел неприятным. Я могла бы сказать очень много. Например, что убивать и пытать человека без суда и следствия — это действительно быть Выродком, ничем не лучше Хаммона. Что однажды он поклялся защищать и спасать.

Хаммон дернул головой, и изо рта потекла струйка крови, сорвалась на рубашку. Губы посерели.

— Арн, пожалуйста, — умоляюще повторила я, понимая, что готова расплакаться от охвативших меня чувств. — Не надо. Отпусти его.

— Ведьма, — устало произнес Виланд. — Вы всегда защищаете своих, правда?

Он нервно дернул правой рукой, и на кончиках его пальцев вспыхнули языки зеленого пламени. Вспыхнули — и сразу же погасли: Виланд хотел набросить петлю и на меня, но сдержался.

Каких безумных сил ему это стоило? Я встала между инквизитором и его добычей, я должна была исчезнуть…

— Арн. Это ради тебя, — сказала я.

Какое-то время Виланд смотрел мне в лицо — и его взгляд был таким, что я с трудом сдерживала крик.

Потом он ослабил хватку.

* * *

Виланд видел во мне соратника.

То, что сейчас я почти вцепилась в него, не позволяя задушить Хаммона, разрушало едва выстроенную новую картину мира. И что греха таить, перечеркивало и поцелуй в подвале, и все, что могло бы случиться между нами.

Я должна была быть на его стороне. Я не имела права защищать Хаммона, и Виланд пока не понимал, почему я это сделала.

Но он опустил руку, и петля ослабла, повисла на исцарапанной шее Хаммона, как причудливый галстук. Я видела, что Виланд разочарован. Не в том, что ему не дали придушить ведьмака-террориста. Во мне.

Я отнеслась к этому легко. Скоро он поймет, что все сделано правильно.

— Не думал, что примерю твою петлю, — проговорил Хаммон, и в его разноцветных глазах появился живой блеск. Виланд осклабился.

— Я ее еще не снял, — напомнил он. — Привези сюда Киру, и я, так уж и быть, передумаю.

Взгляд Хаммона обрел мечтательную задумчивость, по губам скользнула мягкая улыбка.

— Мне ее не отдадут, — сообщил он. — Я всего лишь часть системы безопасности «Имаго». Но я — не весь проект.

Похоже, Виланд ожидал именно этого. Он вернулся в свое кресло, и спутники Хаммона, словно опомнившись, снова направили на него оружие. Виланд покосился на них с тем раздраженным неудовольствием, с которым смотрят на жужжащего комара.

Это было плохо. Выродок Арн только что показал себя во всей красе, и у кого-нибудь из этих ребят скоро могут сдать нервы. Судя по их физиономиям, они повидали всякое, но вот с матерым инквизитором столкнулись впервые.

Честно говоря, я сейчас сама не понимала, как набралась храбрости встать у него на пути.

— Хорошо, — кивнул Виланд, не сводя глаз с петли. Зелень в ней наливалась золотом и пульсировала, и во взгляде Виланда была такая голодная алчность, что я замирала от страха. — То, что ты здесь, это твоя личная инициатива, верно?

Хаммон прикрыл глаза, словно вслушивался в ответ, который ему продиктовали невидимые губы, прижавшиеся к уху. Кивнул.

— Да, но в рамках «Имаго», — ответил он. — Руководство знало, что ты отправишься на поиски сестры. Мне было приказано не пропустить тебя дальше первой линии обороны.

Значит, тихий курортный Бьюрен и есть первая линия. Милый городок, в котором проживает основоположник гормональной терапии ведьм. Мне вдруг страшно захотелось повернуть время вспять и никогда не приехать к Виланду в Тихие холмы.

Почти сразу же я подумала, что все равно бы сделала это. Ульрих хотел подсунуть меня к Виланду, а мой куратор из тех, кто всегда добивается своего.

— Что же ты не убил нас? — поинтересовался Виланд. — Хватило бы простой автоматной очереди в подвал.

Хаммон посмотрел на него с определенным сочувствием.

— Мне не приказывали убивать, — сказал он, и я вдруг ощутила прикосновение чего-то очень далекого, почти неуловимого и очень неприятного. — Мне приказывали не пропускать.

Мне казалось, что чьи-то пальцы с вкрадчивой осторожностью скользят по моему лицу. Очерчивают скулы, проходятся по носу и лбу, дотрагиваются до век и губ — это было настолько дрянное чувство, что в животе заворочался клубок тошноты. Прикосновение было таким реальным, что я невольно дотронулась до лица, пытаясь поймать невидимую руку.

И никого не поймала.

— А мне ничего не приказывали, — ухмыльнулся Виланд. — И либо мы с тобой выйдем отсюда и поедем за Кирой, либо это сделаю я один. А ты не выйдешь.

Он говорил так, что было ясно: мордовороты Хаммона не имеют ни значения, ни влияния. Если понадобится, то Виланд уйдет, оставив за собой дымящиеся груды мяса, которые совсем недавно были людьми. И Хаммон это понимал.

Он вдруг вздрогнул всем телом и вновь потянулся к зеленой петле на шее. Карий глаз утек к переносице, серый закатился под верхнее веко. Хаммон нервно затряс головой, и, когда он посмотрел на меня, то я готова была поклясться, что его глазами смотрит Ульрих.

Виланд тоже это понял. Впервые за все время в этом кабинете он по-настоящему напрягся. Я почувствовала, как в нем заискрились те силы, которые позволяли ему обуздывать ведьм — набрасывая петлю на Хаммона, Виланд не потратил и десятой части.

— Инга, — казалось, лицо Хаммона мнут и растягивают чужие пальцы, и это было настолько жуткое зрелище, что я с трудом сдерживала крик. Голос, который вырывался из серых губ, принадлежал Ульриху. В этом не было сомнения. — Я же велел вам сидеть на месте. А вы?

Виланд вдруг рассмеялся и понимающе качнул головой.

— Сосуд силы, ну конечно! — воскликнул он и поинтересовался: — Значит, именно за этим ты ездил на побережье в прошлом году! Якобы в командировку! Искал тех, кто научит тебя помещать свой дух в чужое тело?

Хаммон склонил голову к правому плечу так, словно чужая рука лежала у него на затылке и направляла.

— Это ресурс, — ответил он голосом Ульриха. — Причем очень значительный. Глупо было бы им не воспользоваться. Арн, дружище, зря вы не остались в том домишке. Очень зря.

«Почему бы просто не позвонить по телефону, если хочешь поговорить? — подумала я и сразу же нашла ответ: — Потому что ему нужно нас запугать. Показать свои возможности».

Решение, которое пришло ко мне, было прыжком во мрак. Но ничего другого у нас не было.

— Ульрих, это я, — промолвила я, глядя в разноцветные глаза Хаммона и представляя своего куратора. Вот он стоит у окна кабинета и смотрит на проспект Покорителей — но видит кабинет хозяйки провинциальной гостиницы и меня: растрепанную, в рваной одежде.

Он не раз упоминал, что я ему нравлюсь. Этим надо было воспользоваться — хотя бы для того, чтобы все мы остались живы.

Глаз Хаммона снова скатился к переносице. Я услышала, как Виланд поднялся с кресла, но не обернулась. Смотрела на Хаммона и видела Ульриха.

— Инга, — мягко произнес Хаммон. — Голос разума во всем этом безумии.

Я улыбнулась, надеясь, что Ульрих видит эту улыбку. В груди что-то натянулось и зазвенело — только потом я дала название этому чувству.

Азарт охотника. Вот что это было.

— Верно, — ответила я. — Ульрих, давай поговорим разумно. Ты понимаешь, что Арн не отступит от поисков Киры. Я буду помогать ему. И все мы собираемся выжить.

Хаммон понимающе кивнул.

— Разумеется.

— Ульрих, возьми нас в «Имаго», — выдохнула я. — Нас обоих. У меня, собственно, не так много вариантов на дальнейшую жизнь, а ведьма уровня Каппа со снятой печатью может… ну ты сам понимаешь, сколько может. Плюс инквизитор, твой коллега, — я сделала паузу и добавила: — Брат Киры и сын своей матери.

Виланд издал одновременно удивленный и возмущенный возглас.

— При чем здесь моя мать?!

— Возьми нас в «Имаго», — повторила я, глядя в глаза Хаммона и видя Ульриха. Лицо Хаммона снова дрогнуло, и он выдохнул:

— Умница. Пойдем, пообщаемся с глазу на глаз.

Для разговора наедине Хаммон отвел меня в тот номер, который мы с Виландом заняли утром. Сейчас в нем уже была новая дверь, а от грязи и ошметков Сумеречника не осталось и следа: номер так и сверкал чистотой. Здесь все делали быстро — оставалось надеяться, что Ульрих тоже не замешкается с принятием решения.

— Конечно, ты умница, Инга, — одобрительно произнес Ульрих губами Хаммона. — А теперь рассказывай.

На Хаммона страшно было смотреть. Лицо было уже не бледным — мертвенно-серым. Из треснувшей губы сочилась кровь, правый глаз то и дело скашивался к переносице.

Мне подумалось, что с террористом покончено. Ульриху придется искать другой сосуд силы.

— Что именно? — поинтересовалась я.

— Почему ты упомянула мать Арна, — ответил Ульрих. Я села в кресло, а Хаммон прошел к окну и с тоской уставился на дом своей возлюбленной.

Если у нее есть хоть капля ума, то она сейчас сидит в самой дальней комнате и не высовывается. Просто ждет, когда все закончится, и, возможно, надеется, что Хаммон выживет.

— Он рассказывал, что его мать бросила их семью, — сказала я. — Но она была ведьмой, а ни одна ведьма не оставит своих детей. Значит, у нее были просто экстремально важные причины, чтобы так поступить. Скорее всего, мать Арна спасала жизнь ему и Кире.

Хаммон утвердительно качнул головой. Марионетку дернули за веревочки. Я с ужасом представила, каково это: впустить в себя чужой разум, сделаться послушной игрушкой в чужих руках…

Чем Хаммону платят за это?

— Правильно, — произнес Хаммон. — Но ведь это еще не все, правда?

— У ведьм редко рождаются дети с метаролом, — сказала я. — Сын-инквизитор у мамы-волшебницы это в каком-то смысле курьез. И у дочери этой мамы наверняка есть какие-то любопытные особенности. Киру отобрали для «Имаго» не просто так. И ее брат вам тоже пригодится.

Хаммон усмехнулся. Уважительно посмотрел на меня, и я не смогла понять, чей это взгляд: его собственный или Ульриха.

— В «Имаго» работаю не только я, — произнес он. — Но думаю, что ты права, вы оба можете нам пригодиться.

— Что это за проект? — спросила я. — Гормональная терапия ведьм?

Хаммон отвернулся от окна и уставился на меня так, словно Ульрих решил, стоит ли посвящать меня в детали. Затем он произнес:

— Нет. Не совсем это. Но у нас интересно, сама убедишься.

По комнате словно прошел затхлый ветер. Сделалось холодно.

— Ульрих, — спросила я. — Ты собирался сделать меня сосудом силы, когда отправлял к Виланду?

Хаммон отступил от окна и приблизился ко мне. Слизнул кровь с губы, легонько стукнул пальцем мне по кончику носа. Это простенькое движение было наполнено такой жутью, что я застыла, не в силах пошевелиться.

Ульриху всегда нравилось играть со мной. Он наслаждался моим страхом, он заставлял меня трястись от ужаса просто ради забавы. Вот и сейчас он взялся за старое, чтобы напомнить: пусть Виланд снял печать с моей руки — я все равно в его власти.

— Нет, — ответил он, и мне хотелось верить, что Ульрих говорит правду. — У меня были на тебя совсем другие планы.

Хаммон стоял почти вплотную. Чувство, будто я проваливаюсь в пропасть, было настолько реальным, что я посмотрела на носки своих туфель, чтобы убедиться, что пока крепко стою на ногах. Хаммон подхватил меня под локти, я уперлась ладонями в его грудь и уловила биение сердца: гулкое, отрывистое, способное оборваться в любую минуту.

— Мне страшно, — призналась я, глядя в пестрые глаза Хаммона и пытаясь увидеть ведьмака за могущественной тенью Ульриха. — Мне…

— Тшш, — ласково произнес Хаммон. — Я знаю, знаю. В этом и смысл.

— Не надо, — сказала я, понимая, что это звучит невероятно жалобно и безнадежно. Можно, конечно, заорать и надеяться, что Виланд разбросает во все стороны бравую пятерку, держащую его на мушке, и примчится мне на помощь, но…

Я не знаю, как смогла это сделать. Увидела настоящего Хаммона — крошечного, голого, скорчившегося на ледяном бетонном полу подвала. Протянула руку, дотронулась до него. Когда Хаммон встрепенулся и осмелился поднять голову, то я сказала ему:

Выброси его. Выброси прочь. Ты сможешь.

Объятия Хаммона стали еще сильнее, но через несколько мгновений он разжал руки и обмяк на полу без сознания.

Самое время вздохнуть с облегчением.

Я сделала несколько глубоких вдохов и выдохов, выравнивая дыхание. Господи Боже, Ульрих наверняка бы пошел до конца, и с него сталось бы надо мной надругаться чужими руками…

Нет, лучше об этом не думать.

Я присела на корточки рядом с распластавшимся на ковре Хаммоном, похлопала ведьмака по бледным щекам.

— Керн! Керн, очнись!

Хаммон что-то пробормотал, не открывая глаз. Я взяла его за руку, помассировала точку между большим и указательным пальцем, и Хаммон отчетливо выругался.

— Да, — кивнула я. — Полностью с тобой согласна, это действительно полный финиш.

Хаммон попробовал сесть — и не смог. Я усадила его, привалив спиной к кровати, и спросила:

— Жив? Как ты себя чувствуешь?

Хаммон смог лишь повторить свою фразу о полном финише. В эту минуту мне было невероятно жаль его. Перестать быть собой, послушно выполнять приказы жестокого и беспощадного хозяина и не иметь возможности вернуться к себе — это было страшно.

Кем бы ты ни был, ты не заслуживал такого.

— Как… — Хаммон перевел взгляд на меня, и его тусклые глаза прояснились. — Как ты его выкинула?

Непонимание и страх в его взгляде сменились почти религиозным почитанием. Хаммон стиснул мои пальцы так, что я едва не вскрикнула от боли.

— Никак, — ответила я. — Ты сам это сделал, Керн. И можешь повторить, если захочешь.

Хаммон смотрел на меня с ужасом и надеждой. Должно быть, Ульрих был для него неизлечимой болезнью, и тот факт, что он смог исцелиться, потряс его. «А действительно ли ты террорист? — подумала я. — Или тебя заставляли делать то, что ты не хотел?»

Решив не торопиться с выводами по поводу нравственных качеств Хаммона, я осторожно высвободила руку и сказала:

— Если ты отвезешь нас в центр, то я и дальше буду тебе помогать. Согласен?

Глаз Хаммона снова пополз к переносице, но почти сразу же вернулся в нормальное положение. Должно быть, Хаммон и Ульрих пришли к общим выводам.

— Хорошо, — кивнул Хаммон. — Идем.

* * *

Я плохо представляла, как помочь Хаммону избавиться от влияния Ульриха. Но пока отсутствие плана действий меня не расстраивало. Мы с Виландом вышли из гостиницы, люди Хаммона усадили нас в пыльный внедорожник, и машина двинулась по улице в сторону центральной площади города.

— Ульрих один из руководителей проекта? — осведомился Виланд. Он сидел рядом со мной, сцепив пальцы в замок на колене, и я обратила внимание, что он избегает смотреть в мою сторону. Он не знал, что произошло во время моего разговора с Ульрихом, не представлял, как именно я убедила его включить нас в проект «Имаго», и это его, мягко говоря, бесило.

Это нормально. Я на его месте тоже бесилась бы. Особенно учитывая то, что речь шла о матери Виланда, и именно это сыграло ключевую роль.

— Да, на него многое подвязано, — неохотно ответил Хаммон, сидевший рядом с водителем. На лицо террориста медленно возвращался румянец. Я вновь подумала о том, чем именно должны расплачиваться за то, что из человека делают сосуд силы.

Какие услуги Ульрих оказывает Хаммону?

— Он и есть система безопасности для «Имаго», — с прежним ленивым равнодушием произнес Виланд. — Если с ним что-то не в порядке, то все рушится. Верно?

Хаммон покосился на инквизитора, и в его взгляде мелькнуло что-то, похожее на уважение.

— Верно, — хмуро ответил он и машинально дотронулся до шеи. Петля поблекла, утратила свою изумрудную зелень, втянула в себя шипы. Но она по-прежнему была там. И Виланд не собирался ее снимать.

Я видела эту петлю, и мне было не по себе. Если я ошибусь по-крупному, то Виланд подарит такое украшение и мне. От него веяло стужей, и я чувствовала, что сейчас он жалеет о том, что пошел на поводу у эмоций и поцеловал меня в подвале.

Я была ведьмой. Он инквизитором. Что может быть между нами, кроме зеленой печати?

И от этого было горько. Я сама не ожидала, откуда могла взяться настолько глубокая горечь. Мы ведь не были близки настолько, чтобы…

Нет, лучше об этом не думать. Я должна сохранять здравый ум, голос разума во всем этом безумии, как выразился Ульрих.

Виланд наконец-то покосился на меня — я почувствовала его взгляд, как ожог.

— Доктор Готтлиб с вами? — поинтересовался Виланд. Хаммон развернулся в кресле и почти минуту оценивающе рассматривал Виланда. Тот откинулся на спинку сиденья и улыбнулся краем рта. Дескать, что? Не ожидал?

— Скажи сразу, чего ты не знаешь? — поинтересовался Хаммон. Виланд развел руками, и я снова подумала о том, что из него получился бы прекрасный актер, который играл бы маньяков и психопатов. Ух, какие это были бы популярные герои!

— Не знаю, при чем тут волки, — ответил он. Хаммон провел ладонью по волосам, отвернулся и произнес:

— Увидите. Это тоже интересно.

Вскоре машина свернула в проулок и въехала в гостеприимно распахнутые ворота белого двухэтажного дома. Когда она остановилась у входа, то Хаммон почти вывалился из нее и бросился бежать. Открылась дверь, его впустили, и я услышала короткий обрывок фразы:

— …быть более благоразумным…

Да, пожалуй, это пригодилось бы всем нам.

Водитель решил, что мы с Виландом никуда не денемся, и вышел покурить. Запах табака лизнул ноздри. «Старый ангел», такой когда-то курил мой добрый знакомый в министерстве обороны.

«Девочка, если случится что-то, с чем ты не справишься сама — звони».

Визитку втиснули мне в руку. Я опустила глаза: черные буквы и цифры тотчас же намертво вцепились в память. Умирать буду — не забуду.

Меньше всего я хотела снова возвращаться в старые времена. Но сейчас, когда мы с Виландом сидели в машине во дворе незнакомого дома, я с трудом сдерживала желание раздобыть телефон и набрать номер.

Понятия не имею, что было бы потом. Возможно, точечный удар, из-под которого меня извлекут за минуту до того, как все превратится в пепел. Или спецкоманда головорезов, которая вернет меня на службу в министерство обороны.

Задумавшись, я не сразу поняла, что Виланд взял меня за руку — а когда поняла, то чуть не вздрогнула.

— Он что-то с тобой сделал? — спросил Виланд.

Если бы я ответила «да», то и от Ульриха, и от Хаммона остались бы только клочки, как от Сумеречника. Взгляд Виланда был непроницаемо темным — я смотрела в эту тьму и всем сердцем хотела, чтобы в ней появился свет.

— Нет, — ответила я. — Ничего. Мы просто говорили.

— Ты бледная, — произнес Виланд. Мне казалось, что он меня не видит — настолько погружен в свои мысли.

Я машинально прикоснулась к лицу.

— Да. Это все тяжело, Арн.

— При чем здесь все-таки моя мать? — спросил Виланд.

Водитель швырнул окурок в урну возле ступеней, но в машину пока не сел — ждал, когда появится Хаммон.

— При том, что она все-таки спасала вам жизнь, — ответила я. — При том, что вы с Кирой — уникальные дети. У меня есть подозрения, что она принимала участие в чем-то вроде «Имаго», и Киру в первый раз похитили именно потому, что она — дочь своей матери.

Виланд вздохнул. Выпустил мою руку, устало провел ладонями по лицу.

— Знаешь, я несколько лет думал, что мама вынуждена скрываться, — признался он. — Что она разведчица, и ее отправили за рубеж. И она даже не может подать нам знак, что жива. Такие наивные детские мечты. Думают же дети о том, что их ушедшие отцы летчики и космонавты. И не приходят к ним потому, что выполняют особую миссию.

Я прекрасно понимала, о чем он говорит. Как же было больно от этой горькой наивности детства!

— Возможно, ты был прав, — сказала я.

Виланд посмотрел на меня почти с обидой.

— Не стоит так шутить, — посоветовал он. — Все это неуместно, и я не понимаю…

Он растерялся. Сейчас он действительно был в замешательстве. Я подумала, что никто и никогда не видел Виланда таким, похожим на ребенка, который заблудился в лесу.

Я не успела ответить. Хаммон почти вывалился из дома — вид у него был настолько светлый и блаженный, словно он одним махом избавился от всех своих проблем. Возле локтевого сгиба я заметила пластырь, которого там раньше не было.

Следом за ним вышел человек, которого в других обстоятельствах я бы представила за кафедрой в университете. Невысокого роста, с редкими рыжеватыми волосами и лицом, изъеденным оспинами, он держался так, будто знал какую-то тайну.

И смотрел со снисходительностью родителя к ребенку.

— Господа! — звонко произнес он. — Выходите-ка из машины. Угощу вас кофе, и побеседуем.

Мы с Виландом послушно вышли к крыльцу, и инквизитор поинтересовался:

— И кто же приглашает нас на кофе?

Незнакомец улыбнулся и вынул из нагрудного кармана рубашки маленькие очки.

— Доктор Дедрик Готтлиб, — представился он и сделал шаг в сторону, открывая нам путь. — Ваши имена я знаю.

Глава 7

Основоположник гормональной терапии ведьм собирался обедать. Нас провели через гостиную, обставленную дорогой мебелью, в большую светлую столовую, и молодой человек в белой рубашке и брюках, похожий не на официанта, а на санитара из хорошей частной клиники, тотчас же принялся выставлять на стол тарелки и стаканы. Когда мы с Виландом сели, то трое таких же молодых людей встали за нашими спинами.

Значит, Готтлиб нас боялся. Мы могли отколоть какой-нибудь номер, который бы пришелся ему не по вкусу. И тогда эти обаятельные молодые люди нас обезвредят.

— Значит, Инга Рихтер, — проговорил Готтлиб, когда в тарелки разлили куриный суп-пюре с сухариками. — Как себя чувствуете после снятия печати?

— Честно говоря, мне постоянно хочется есть, — с улыбкой призналась я, взяв ложку. — А так — ничего особенного. Как обычно.

Готтлиб рассмеялся — словно стекляшки по полу рассыпали. Он выглядел вполне миролюбиво, но за этой спокойной внешностью чувствовалось существо, которое не имело отношения к людям. Мне казалось, что на меня смотрит огромная рептилия, и маска человека, наскоро прилепленная к чешуе на месте лица, вот-вот спадет.

Губы Готтлиба дрогнули в улыбке, словно он догадался, о чем я думаю. Я почти увидела, как за стеклышками его очков моргнули желтые глаза с темными вертикальными зрачками.

— Тогда приятного аппетита! Кстати, как вы отнесетесь к тому, чтобы ваш уровень Каппа превратился, допустим, в Мют?

Я смогла проглотить суп и не подавиться им от удивления. Ведьмы уровня Мют — это обязательная регистрация, ежедневный контроль куратора и еженедельное обновление печати.

Они сильны. В кодексе Зигфрида было несколько заклинаний специально для них — таких заклинаний, которые могли бы перевернуть мир или уничтожить его в прямом смысле слова. Если бы на моего знакомого в министерстве обороны работала ведьма уровня Мют, то работа шла бы в десять раз быстрее.

Я вспотела, сердце забилось часто-часто, а руки сделались ледяными.

— Я, пожалуй, откажусь, — вздохнула я, прилагая невероятные усилия, чтобы выглядеть спокойной и уравновешенной. — Предложение, конечно, щедрое, но я не хочу каждый день видеть Ульриха Ванда.

Готтлиб откинулся на спинку стула, прикрыл глаза и сладко улыбнулся. Ни дать, ни взять — дедушка, который доволен оценками в дневнике любимой внучки. Впрочем, считать этого человека плюшевым добряком — самая большая ошибка, которую только можно совершить.

— Хорошо, хорошо, — произнес он. — Ну а если вы станете обычным человеком? Избавитесь от кефамина и заживете самой тихой и спокойной жизнью. Вас пригласят на зарубежную конференцию, а вы не станете переживать, даст ли куратор разрешение на выезд. Просто купите билет и сядете в поезд. И рамка на вокзале больше никогда не мигнет зеленым.

Я отложила ложку. Посмотрела на Готтлиба, пытаясь понять, о чем он сейчас думает. Ни о чем — только о том, что он знает обо мне почти все.

Та конференция была очень важна. Мне прислали приглашение, дело было лишь за тем, чтобы получить разрешение от куратора. Я пришла к Ульриху, и он, выслушав мою просьбу, весело ответил:

— Нет. Никуда вы не поедете, доктор Рихтер.

От этих слов что-то во мне оборвалось. Я пыталась взять себя в руки, попробовать переубедить его, но какое-то время могла лишь беспомощно открывать и закрывать рот. Это было как пощечина. Как удар в живот. Как…

Это была лишь игра с живым человеком. А Ульрих любил со мной играть.

— Почему? — все-таки спросила я.

— Потому что я хочу, чтобы вы никуда от меня не уезжали, — с прежним весельем в голосе признался Ульрих, но я видела, что он говорит серьезно. — Уедете, захотите там остаться, найдете нового куратора. А меня это очень расстроит.

Тогда я разрыдалась — так, что Ульриху пришлось отпаивать меня каплями авентина. Когда я успокоилась, он сказал, что пошутил, выписал мне разрешение и пожелал удачной поездки и счастливого пути.

И это была лишь одна из его «невинных шалостей». А теперь Готтлиб говорил, что все может измениться, и я буду жить без всякого участия инквизиции в моей жизни.

Я посмотрела на Виланда — он сидел напротив меня и не отрывал взгляда от стола. На мгновение мне показалось, что Виланд укутан чем-то непроницаемым, и этот плотный кокон не позволял к нему прикоснуться.

Я моргнула, и наваждение исчезло.

— Как доктор Хаунд? — осведомилась я, стараясь, чтобы мое волнение не прозвучало в голосе. Виланд был прав: здесь и сейчас мы должны быть непробиваемо спокойны.

Готтлиб грустно усмехнулся.

— Бедная Эмма… Мне очень жаль, что так вышло. Она была хороший человек и хороший врач. Правда, Арн?

Виланд угрюмо посмотрел на него и ответил:

— Я не подпустил бы к сестре плохого человека и плохого врача. Кстати, где Кира?

Готтлиб снова рассмеялся. То ли ему нравилось отыгрывать роль этакого милого душеньки с неприятной физиономией, но славным характером, то ли мы действительно забавляли его.

— С Кирой все в порядке, Арн, не волнуйтесь вы так! Кстати, что это на вас наброшено?

Значит, мне не показалось, и Виланд действительно закрылся от нашего радушного хозяина.

— Ангельский плащ, — ответил Виланд. — Но с моей легкой корректировкой.

Готтлиб откинулся на спинку стула и посмотрел на Виланда с искренним уважением. Когда он заговорил, то в его голосе больше не было ни капли веселья.

— Очень серьезно, очень. Впрочем, сын Эрны Виланд всегда подавал большие надежды.

Виланд не изменился в лице, хотя Готтлиб, возможно, полагал, что упоминание о матери заставит его нервничать.

— Вы знали мою мать, — равнодушно произнес он. Готтлиб кивнул.

— Вы меня не помните, конечно. Вам было всего восемь дней, когда мы с вами встретились в первый раз.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍Я отчетливо увидела, как над головой Виланда проплыла искра. Его ноздри дрогнули, пальцы левой руки сжались в кулак и разжались.

— Видимо, я болел, раз понадобился врач, — глухо сказал он. Готтлиб усмехнулся.

— Это такая же болезнь, как у вашей очаровательной спутницы. Когда вы родились, Арн, то кефамин в вашей крови подбирался к ста пятидесяти. Какая норма, помните?

Я никогда не видела, чтобы люди бледнели настолько резко. На мгновение мне показалось, что Виланд вот-вот свалится со стула — в его лице не было ни кровинки, глаза потемнели.

Ведьмак? Он родился ведьмаком?

В ушах шумело. Я чувствовала, как все куда-то плывет, и не могла удержать своего мира.

— Для новорожденных — девяносто, — ответил Виланд. Машинально взял салфетку, принялся разрывать ее на тонкие полоски. Готтлиб недовольно поморщился, но ничего не сказал.

— Совершенно верно, — кивнул он. — Вы были уникальным новорожденным, Арн. О вас сразу же доложили в инквизицию, и им это, сами понимаете, не понравилось. Эрна буквально сбежала с вами из больницы и пришла ко мне.

Я почти увидела мать Арна. Осунувшаяся молодая женщина, которая едва держалась на ногах, прижимала к себе сверток с младенцем. До клиники Готтлиба она добиралась на попутках, вздрагивая от любого необычного звука и постоянно оглядываясь в страхе погони. Ребенок молча смотрел на нее — он словно понимал, что плакать нельзя, и не издавал ни звука, хотя ему было очень страшно.

— Да, меня бы ликвидировали, — проронил Виланд. — И мою мать заодно. Таков протокол. Младенцы-ведьмаки крайне непредсказуемы, и…

Он не договорил. Уткнулся лицом в ладони и какое-то время сидел, не произнося ни слова. В столовой сделалось тихо-тихо.

— Как вспомню, каких усилий мне это стоило… — усмехнулся Готтлиб. Он смотрел на Виланда так, как великий мастер мог бы смотреть на свой шедевр. Виланд и был шедевром. Уникумом. — Но через неделю Эрна вышла из клиники со своим ребенком, и в нем не было ни следа кефамина.

Он помолчал и добавил:

— А вот метарол — был. Восемьдесят семь при норме девяносто.

Несколько долгих минут мы сидели молча. Виланд смотрел на скатерть, и его левая рука то сжималась в кулак, то разжималась — так он пытался справиться с волнением. Лицо инквизитора потемнело, на виске запульсировала вена. Он сейчас выглядел так, словно заглянул в ад. В ту тьму, с которой боролся всю жизнь, и которая, как оказалось, была частью его самого.

Я вспоминала приемы первой помощи на тот случай, если Виланда хватит удар.

— Ну будет, будет, — миролюбиво произнес Готтлиб. — Я понимаю, что это потрясает даже такую отважную душу, как ваша. Всю жизнь преследовать ведьм, охотиться на ведьм — и вдруг понять, что изначально вы были ведьмаком.

К моему удивлению, Виланд овладел собой довольно быстро. Когда он заговорил, его голос звучал вполне спокойно.

— Это давние дела, доктор Готтлиб. И они уже не имеют никакого значения. Кем бы я ни был, я всегда буду уничтожать зло.

Готтлиб рассмеялся. Сделал глоток из бокала.

— Отлично сказано, мой дорогой, просто отлично! — одобрил он. — От сына Эрны я не ожидал ничего другого.

Взгляд Виланда был темным и мертвым — лишь он говорил о том, что сейчас творилось у него в душе. Что кипело и горело там — тем пламенем, которое невозможно утолить.

Но он интуитивно выбрал правильное поведение на данный момент. Мы с ним все проработаем потом — а пока надо показать, что выпад Готтлиба не достиг цели.

В конце концов, он мог и врать. Просто ради того, чтобы выбить Виланда из жизни, лишить душевного равновесия и заставить совершать ошибки.

— Потом моя мать работала на вас, — произнес Виланд. — Вы продолжили программу гормональной терапии ведьм. Проект «Имаго» — это ведь он и есть, верно?

Готтлиб откинулся на спинку стула. Я заметила, что охранники напряглись, словно почуяли неладное, или им подали какой-то знак.

— Да, все начиналось как гормональная терапия, — кивнул он. — Когда я понял, какие перспективы это открывает, то засекретил свои исследования. Для этого пришлось официально признать поражение, заявить, что мои эксперименты оказались неудачными… ну и предъявить пару дюжин ведьм с кашей вместо мозга.

Во мне что-то дрогнуло и оборвалось. Я давно успела привыкнуть к тому, что мир к нам жесток, но очередное доказательство этой жестокости заставило меня стиснуть зубы до боли в челюстях.

— Что же было потом? — поинтересовался Виланд. Я видела, что он успокоился — что ж, хорошо. Судьба каких-то там ведьм, которых убили просто ради того, чтобы Готтлиб прикрыл свои делишки, его не волновала и не пугала.

— Потом я продолжил работу, — ответил Готтлиб. — Привлек ряд заинтересованных людей, которые обеспечили развитие проекта, так что могу без ложной скромности сказать, что «Имаго» сейчас работает на полную мощность.

— Ульрих Ванд — система безопасности, — негромко добавила я. — Скажем так, крышует вас со стороны инквизиции.

Готтлиб посмотрел на меня вроде бы добродушно — но от этого взгляда мне захотелось сесть на корточки и закрыть голову руками. Во мне все затряслось, как будто душа превратилась в кисель.

— Верно в какой-то степени. Но его участие в «Имаго» намного глубже и важнее, — ответил Готтлиб так, что было ясно: он меня окончательно оценил и решил держаться не снисходительно, а на равных.

— Поставляет вам талантливых ведьм, — продолжала я. Это было вполне в духе Ульриха. Возможно, поэтому он и велел нам с Виландом сидеть в Абенхайме. Не хотел, чтобы я в итоге добралась до Готтлиба — потому что если бы хотел, я давно была бы в «Имаго».

Готтлиб прикрыл глаза.

— Как приятно работать с такой разумной женщиной, — заметил он. — Да, в том числе и это. У господина Ванда есть доступ ко всем базам данных по ведьмам. И он их использует в нужных целях.

Нужные цели, надо же.

— Нужные цели для кого? — не отставала я. — Что в итоге? Чего вы добиваетесь?

На тонких губах Готтлиба появилась мечтательная улыбка. Почему-то она сделала его лицо пугающим. Так мог улыбаться тот, кто давно мертв, но до сих пор не понял этого.

— Это, конечно, прозвучит излишне пафосно, но я иду к прекрасному миру для всех, — ответил он. — К миру без ведьм и инквизиции. Или к миру, в котором все будут ведьмами, и тогда ваши способности, дорогая Инга, уже никого не напугают. Постепенно «Имаго» придет именно к этому. Уже сейчас мы можем очень многое.

Лицо Виланда дрогнуло, и впервые я испугалась за него по-настоящему. Казалось, еще мгновение — и случится взрыв, такой, который оставит на месте дома Готтлиба лишь выжженную воронку.

— Да, — кивнул Виланд. — Вы уже можете превращать людей в ведьм. Как Киру.

Готтлиб рассмеялся. Махнул рукой.

— Ваша сестра — это еще одно направление нашей работы. Кира во многом уникальна, и жаль, что она смогла сбежать.

Губы Виланда шевельнулись, словно он проклинал или молился. Я подумала, что дела сейчас обстоят намного хуже, чем несколько часов назад в гостинице, после нападения Сумеречника.

Нас проверяли и испытывали. Мне казалось, что мы с Виландом стоим на обледеневшем карнизе и вот-вот сорвемся в пропасть.

— Сбежала? — каким-то мертвым, не своим голосом произнес Виланд. — Когда?

— Когда вы нашли ее в Кавендонских лесах, — ответил Готтлиб. — Мы не отпускали Киру, это был побег. Куколки очень неустойчивы, она смогла отвести глаза всей охране…

— Куколки? — переспросил Виланд. — Так вы называете ваши… человеческие заготовки?

Готтлиб от души расхохотался, и это было так мерзко, что меня передернуло.

Я привыкла работать с мерзостью. В людских душах чего только не свалено. Но сейчас Готтлиб казался мне настоящим чудовищем. Беспросветным монстром.

— Не совсем, — ответил он. — Ваша сестра, как и ваша мать — уникумы. Их организмы содержали нечто, что вы назвали заготовками, а мы называем куколками. Коротко говоря, есть три типа людей: ведьмы, инквизиторы и зауряды, обычные люди. Куколки — это те, кто способен к трансформации. Из зауряда — в ведьму. Из ведьмы — в зауряда. Именно такие уникумы и двигают «Имаго» вперед. Они помогли добавить несколько очень важных элементов в принцип терапии ведьм.

Виланд провел ладонями по лицу. Мне казалось, что над его головой парят оранжевые искры. Я чувствовала его напряжение и понимала: хватит. С него на сегодня хватит, или это может кончиться плохо. Очень плохо.

— Доктор Готтлиб, — сказала я. — Давайте отложим остальные подробности на завтра. Я прошу вас как коллега. На сегодня с нас хватит.

Я сдавалась. Я признавала наше с Виландом поражение — но меньше всего мне нужен был свихнувшийся инквизитор во всей этой заварухе. Готтлиб смерил Виланда оценивающим взглядом и понимающе кивнул.

— Да, вы правы. Сегодня у нас все равно больше нет времени на разговоры. Отведайте желе, оно сегодня изумительное. А потом Керн отвезет вас в центр.

Он сделал еще один глоток из бокала и добавил:

— Вам предстоит неблизкая дорога.

Один из молодых людей неожиданно подошел к столу и, склонившись к Готтлибу, что-то быстро зашептал ему на ухо. Готтлиб выслушал его, расплылся в довольной улыбке и произнес:

— Ну конечно, как я мог забыть! И еще встреча со старым другом! Куда же без нее!

Где-то далеко хлопнула дверь, и в гостиной послышались звонкие уверенные шаги. Я подозревала, какой именно друг к нам идет, и могла сказать точно: таких друзей и даром не надо. Судя по лицу Виланда, он все понял и вполне разделял мое мнение.

Ульрих, который вошел в столовую, выглядел бледным и изможденным. Светлая рубашка и белые джинсы болтались на нем так, будто были на несколько размеров больше, чем нужно. Авария и взрыв не прошли для него бесследно.

Но при этом Ульриха наполняла такая энергия, что я невольно удивилась тому, что она не поднимает его над землей. Над головой моего куратора кружились золотые искры, и я чувствовала, что все это — чужая сила, заемная. Ульрих где-то подпитался, как батарейка.

Или от кого-то. Возможно, от тех ведьм, которых он поставлял в проект «Имаго». Почему бы ему не иметь маленький личный круг, который ему служит не за страх, а за совесть?

На меня тяжелой соленой волной накатил страх. Ударил в голову, скрутил живот — и исчез. Ульрих подавлял, но я могла ему противостоять. Во всяком случае, пока.

Надо было держаться спокойно и с достоинством. Ульрих, возможно, ждет моего страха и мольб о помощи — именно так и должна вести себя ведьма без печати в присутствии куратора, который одним движением пальца способен скрутить ее в бараний рог.

Но я не собиралась доставлять ему удовольствие.

— Надо же. Действительно, старый друг, — произнес Виланд. Он говорил очень спокойно, но я прекрасно понимала, что в любой момент он может броситься на Ульриха. И мой куратор тоже это знал — но держался так, словно ему ничего не угрожало.

Конечно, Готтлиб вряд ли допустил бы драку в своем доме. Поэтому Ульрих мог позволить себе быть спокойным и беспечным, словно он и в самом деле приехал на обед к товарищу.

Я понимала, что Виланду сейчас хотелось сказать очень многое. Например, о том, что все это время он доверял Ульриху, а в итоге по его доверию прошлись в грязных сапогах. Что он метался в поисках единственного родного человека, а Ульрих прекрасно знал, где находится Кира.

Еще и утешал наверняка, мразь. Утешал и смеялся.

Но сильнее всего Виланду хотелось бить. Вгрызаться в глотку Ульриха, подобно бешеному зверю. Разорвать на части. Уничтожить. Я чувствовала, как от него так и брызжет та дикая сила, что способна превратить человека в обезумевшее животное, которым движет только одно: желание грызть и рвать.

Мне захотелось взять Виланда за руку. Просто для того, чтобы он понял, что не один здесь, что рядом есть человек, который поддерживает и разделяет то, что сейчас его терзало и рвало. Иногда это так важно — почувствовать живое.

Но я не сделала этого. Не смогла.

Не знаю, почему.

— Конечно! — широко улыбнулся Ульрих. — Мне пришлось кое-что переиграть, но от этого получится только лучше.

Он сел на свободное место, вальяжно откинулся на спинку стула и произнес:

— И да, мы друзья. Пусть тебе и сложно в это поверить.

Виланд все-таки сорвался. Движение его правой руки было чем-то похоже на легкий жест дирижера — с пальцев сорвался дымный зеленоватый шар и прошил воздух над головой Ульриха. Темные волосы куратора задымились; Ульрих скривился, выругался и нервно провел ладонью по голове.

— В следующий раз брошу ниже, — пообещал Виланд.

Губы Ульриха дрогнули в сладкой улыбке. Он искренне наслаждался тем, как Виланд сейчас горел от ненависти, горя и желания отомстить.

— Тебе что-нибудь говорит имя Штефана Морави? — спросил он. Виланд кивнул.

— Предприниматель. В десятке богатейших людей страны. Видел его в журналах.

Я с трудом сдержала желание присвистнуть по-босяцки от удивления. Вот, значит, с кем Ульрих вел ту непринужденную беседу! Вот кому он настолько дерзко говорил о том, для чего нужна голова!

То, что мы выжили после взрыва, было действительно чудом. Такие люди, как Штефан Морави, все доводят до конца и всегда добиваются нужных результатов.

Сейчас, когда я окончательно осознала, насколько близко мы с Ульрихом в тот вечер были к смерти, мне стало трудно дышать. К щекам прилила кровь.

А Ульрих покосился на Готтлиба — он тем временем смотрел на нас так, словно мы были актерами, которые разыгрывали спектакль — и осведомился:

— Вы уже говорили им о куколках?

Тот кивнул.

— В общих чертах.

— Моя сестра — куколка. Которая стала ведьмой из человека, — едва слышно произнес Виланд. Ульрих кивнул.

— Тогда ты знаешь об «Имаго» почти все, — сказал он и мягко провел ладонью над столом. Над рукой вспыхнуло прозрачное золотистое пламя, и Готтлиб тотчас же предупреждающе воскликнул:

— Друг мой! Вы мне скатерть сожжете!

Ульрих поднял руку чуть выше и произнес:

— Вариантов у нас всего два, дружище. Либо мы через час закапываем твое тело в садике за домом. Либо ты присоединяешься к «Имаго» как объект исследований. У меня есть подозрение, что ты — некое подобие особой куколки, но я должен изучить тебя поподробнее.

Я опустила глаза к скатерти и подумала: только бы Виланд был благоразумен. Только бы он согласился — а там мы бы нашли способ, как выбраться из всего этого. Только бы…

Но сегодня Виланд узнал и сделал слишком много, чтобы оставаться благоразумным.

Первый удар сбросил Ульриха со стула и отшвырнул к стене столовой. Все произошло настолько быстро, что мой куратор и не понял, что в него летит туманный красный шар. Охранники Готтлиба и дернуться не успели — второе движение правой руки Виланда направило в их сторону что-то похожее на золотистое покрывало, которое мгновенно опутало их непроницаемым коконом.

Сейчас передо мной был тот Выродок Арн, который держал в страхе не только ведьм. И в нем не было ничего, кроме ненависти.

— Арн! — вскрикнула я, понимая, что он меня уже не услышит. — Арн, не надо!

Разве какая-то ведьма сможет его остановить?

Пусть молится, чтобы ей не досталось.

Виланд поднялся со стула и потряс рукой — в ней тотчас же сгустились очертания нового шара. В следующий миг он сорвался с пальцев и понесся в сторону Ульриха. Мой куратор поднялся было на колени — но новый удар практически впечатал его в стену.

После такого не выжить. Особенно Ульриху, который еще не оклемался после аварии.

По столовой поплыл удушающий запах гари. Волосы Ульриха дымились, из носа и ушей текла кровь. Теперь он лежал совершенно неподвижно, как сломанная кукла.

«Убит, — с какой-то отстраненностью подумала я. — И Виланд сжег все мосты, уничтожив коллегу. Что будет со мной?»

Ответ был немного предсказуем. Ничего хорошего.

Готтлиб по-прежнему сохранял непроницаемое спокойствие зрителя в первом ряду. Сперва актеры спорили, потом сражались, вот один победил. Виланд взял из держателя салфетку и принялся тщательно оттирать руки.

Он выглядел таким спокойным, что меня в очередной раз пронзил страх. И представление ему нравилось. Возможно, он добивался именно этого: устранить Ульриха и поставить на его место человека с личной заинтересованностью в проекте «Имаго».

Потому что Виланд будет работать не за зарплату и не за чины и звания. Он просто захочет быть рядом с сестрой и матерью.

Потому что любовь — главная сила, которая им движет. А свою ненависть он выразил, растерев Ульриха в порошок.

Осталось только понять, какое место в новой структуре определено мне. И нужна ли кому-то живой ведьма уровня Каппа без печати, бывший психотерапевт.

— Мне кажется, доктор Готтлиб, в проекте «Имаго» новая система безопасности, — произнес Виланд. — В моем лице.

Готтлиб устало вздохнул. Наконец-то поднялся со стула, приблизился к Ульриху и со вздохом простер над ним руку. Не было ни громов, ни молний, ни искр, но мой бывший куратор содрогнулся всем телом и открыл глаза.

Его взгляд был мутным. Неживым. Готтлиб провел над Ульрихом рукой, словно погладил — тот хрипло втянул воздух и еле слышно проговорил:

— Ловко, дружище… Очень ловко…

— Нам пора, — миролюбиво произнес Готтлиб. — Поднимайтесь, Ульрих. Нас всех заждались в «Имаго».

* * *

Спустя четверть часа мы покинули гостеприимный Бьюрен уже в статусе сотрудников проекта «Имаго».

Виланд ехал во внедорожнике впереди, в компании Готтлиба. Я с Ульрихом и Хаммоном следовала за ними и, глядя, как за окном проносятся аккуратные домики и сады, которые постепенно сменили огороды, поля и перелески, думала о том, что у нас есть, и что с этим делать.

Для начала мы выжили. Постепенно вечерело, длинная стрела шоссе таяла в золотистом свете усталого солнца, и я думала о том, сколько всего нам принес этот день. Встреча с Сумеречником и победа, моя договоренность с Хаммоном, разговор с Готтлибом и сражение с Ульрихом…

Я покосилась в сторону своего куратора. Ульрих дремал, откинувшись на сиденье. Быстрые манипуляции Готтлиба поставили его на ноги, и я невольно задумалась о том, кем на самом деле был доктор Дедрик Готтлиб.

Ведьмак? Непохоже. Мы всегда чувствуем своих.

Еще мы узнали о том, что проект «Имаго» способен усилить ведьму на несколько уровней или вообще превратить в инквизитора, заместив гормоны, как это случилось с Виландом.

А еще — мать и сестра Арна были куколками. Рожденные людьми, они смогли трансформироваться в ведьм.

Я не могла не волноваться за него. Снова и снова повторяла себе: он это переживет, мы это проработаем и пройдем — но даже представить боялась, что именно он сейчас чувствует. Хотя Виланд смог выплеснуть свой гнев и утолить жажду мести. В некотором смысле это было даже хорошо.

— О чем задумалась, Инга? — негромко полюбопытствовал Ульрих. Я покосилась на него: он не открыл глаз и по-прежнему казался спящим.

Я заметила, как напрягся Хаммон, который сидел впереди, рядом с водителем.

— О сегодняшнем дне, — честно сказала я. — В нем было очень много всего.

Хаммон провел ладонью по лицу, и мне показалось, что он пытается от нас заслониться. Ульрих открыл глаза, со стоном сел поудобнее и произнес:

— Я всегда относился к тебе хорошо. Ты мне нравишься, Инга, это правда.

Мне стоило большого труда сохранять невозмутимое выражение лица.

— Какой ответ вы хотите от меня услышать, господин Ванд? — осведомилась я. Ульрих болезненно скривился. Каждое движение по-прежнему причиняло ему боль. Ульрих знатно его приложил. Лицо куратора сейчас напоминало плохо слепленную маску из красной глины.

— Пока я хочу, чтобы ты послушала, — сказал он. — Готтлиб предложит повысить твой уровень. Обязательно, если еще не предложил. Откажись.

На мгновение меня накрыло — мне показалось, что я превратилась в туго сжатую пружину. Избитый и изувеченный, Ульрих все равно мог влиять на меня. С него сталось бы и новую печать поставить — просто для того, чтобы разозлить Виланда и показать, кому я принадлежу на самом деле.

Ко мне снова вернулось то чувство, с которым я совсем недавно входила в кабинет куратора. Не делаешь ничего плохого — и все равно стремишься опустить голову как можно ниже.

— Он уже предлагал, — ответила я. — Хотел поднять меня на уровень Мют. А я сказала, что ни в коем случае, потому что тогда мне придется видеться с вами каждый день. А мне этого не хочется.

Ульрих рассмеялся так, словно мне удалась особенно удачная шутка. У него лопнула нижняя губа, выступила кровь. Я поежилась.

Вскоре мы свернули с шоссе, и проселочная дорога понесла нас среди деревьев. Было в них нечто пугающее, что напомнило мне лес за Тихими холмами. Солнце уходило за растрепанные вершины, и мне слышался тоскливый скрип, словно деревья пытались склониться над дорогой и рассмотреть машины.

О чем, интересно, говорит Виланд с Готтлибом?

Мелькнул большой щит с надписью «Федеральный заповедник Кавентона. Проезд строго запрещен. Охраняемая зона». Чуть поодаль я заметила раскрытые ворота, которые почти улеглись на землю. Ульрих поймал направление моего взгляда и произнес:

— Тут другая охрана.

— Я так и поняла, — ответила я. Научный центр «Имаго» явно прикрыли так же, как и Виланд — свой домик в лесу. Какой-нибудь грибник будет ходить рядом с корзинкой и ничего не увидит. Впрочем, обстановка тут была такая, что местные пойдут за грибами куда угодно, только не сюда.

Ощущение взгляда на затылке становилось все сильнее.

— Ты поняла? — гнусаво произнес Ульрих, с кривой гримасой ощупывая нос. — Не соглашайся на предложения Готтлиба. Ни на какие предложения. Я понимаю, что ты пыталась найти выход из ситуации и вытянуть этого дуболома, — он болезненно скривился. — Но знаешь, ты нашла вход в проблему. Вот и все.

— Почему я должна тебе верить? — поинтересовалась я. Водитель и Хаммон все больше напоминали послушных кукол. Им приказали вести нас и не произносить ни слова — они везли и молчали. Но где-то в грязном подвале их подсознания вопили от ужаса скорченные голые фигурки.

В лесу темнело. Я почти слышала их крик.

— Потому что у тебя нет другого выхода. Виланд разменяет тебя сразу же, как только будет возможность, — сухо ответил Ульрих. Я заметила, что его лицо стало меняться. Постепенно уходила одутловатость, кожа бледнела, красные и черные следы кровоподтеков утекали, словно их стирали ластиком. Зато Хаммон обмяк в пассажирском кресле, и его голова безжизненно свесилась к плечу.

— Ты подпитался от него? — спросила я. Ульрих кивнул.

— Не от тебя же. На самом деле это просто. Хочешь, научу?

Я поморщилась. Мне противна была сама идея забирать силы у другого человека. Возможно, в этом я и отличалась от инквизиторов. Они считали, что цель оправдывает средства.

Я с ними не соглашалась.

— Виланд изменился за эти дни, — сказала я. Вспомнила, как мы лежали на кровати в комнате в доме Луки, вспомнила, как Виланд поцеловал меня в подвале — и решила не уточнять, в чем именно были перемены. Ульриху лучше по-прежнему видеть Выродка Арна, который едва не размозжил его голову об стену. Это дает нам надежду на то, что мы сможем развернуть ситуацию в свою пользу.

Ульрих усмехнулся.

— Да, возможно, — ответил он. — Красивая и умная женщина всегда меняет человека к лучшему. Особенно если ради нее пожертвовали и карьерой, и будущим… да всем, в общем-то. Но скажи, Инга, я тебя когда-нибудь обманывал? За те годы, что мы друг друга знаем, я хоть раз соврал тебе?

Я неопределенно пожала плечами — тем жестом, который подразумевает, что собеседник сам ответит на свой вопрос.

Да и вообще, какая честность может быть у инквизитора в отношении ведьмы?

— Ты манипулировал мной, — все-таки сказала я. — Ты использовал меня все это время.

Ульрих запустил руку в карман, негнущимися пальцами выцепил смартфон и пробежался по экрану. Машины свернули в сторону и быстро двинулись по идеально заасфальтированной стреле дороги.

Мы почти приехали.

— Вот, посмотри, — сказал он и протянул мне смартфон. — Вот что с тобой было бы, если бы я, как ты говоришь, тобой манипулировал.

Некоторое время я всматривалась в фотографию и не могла понять, что, собственно, вижу. А потом в сплетении огненных вихрей я различила простертые к небу руки и бледные женские лица.

Откуда-то из наступающих сумерек послышался гортанный вскрик шаманского бубна. Потом я услышала монотонные голоса, взывающие к земле и небу — они заклинали те силы, которые правили нашим миром задолго до появления людей. Во мне что-то задрожало и потекло туда, где огненные цепи соединялись над деревьями столбом ревущего пламени.

Я помотала головой, и наваждение исчезло — осталась лишь нечеткая фотография на экране смартфона.

Круг ведьм. Личный круг Ульриха Ванда, который давал ему силы. То, что я не стояла в нем, было неким капризом моего куратора — не верить же в то, что я ему действительно нравлюсь.

— Интересно, — сказала я, вернув ему смартфон. — Так к чему ты клонишь? Что я должна верить тебе, а не Виланду и Готтлибу?

Неужели он настолько глуп, что действительно на это рассчитывает. Меньше всего мне сейчас хотелось играть на одной стороне с куратором.

— Ты убедишься, что это единственная правильная вещь, которую ты можешь сделать, — произнес Ульрих, убирая смартфон. Как он не разбился, когда Виланд швырял по гостиной его хозяина — вот загадка. — Потому что если перед Виландом встанет выбор между тобой и сестрой… Как думаешь, кого он выберет?

Я прекрасно знала ответ. Разумеется, сестру, родного человека. Конечно, мне было горько от этой мысли, но я признавала ее правоту. И понимала, что Готтлиб может поставить Виланда перед подобным выбором.

— Разумеется, Киру, — спокойно ответила я. — И что? Выбирать родных — это правильно. Я как ведьма это понимаю и признаю.

Ульрих прикрыл глаза, словно ему надоел этот разговор. Машина свернула еще раз, и мы выехали к огромному пятиэтажному зданию, которое казалось каким-то ненастоящим, слишком ярким и современным в центре дикого леса.

— Выбирай тех, кто будет за тебя в любых обстоятельствах, — посоветовал Ульрих, не открывая глаз. Машины остановились возле главного входа, и я скептически осведомилась:

— Неужели тебя?

— Меня, — совершенно серьезно ответил Ульрих. — Кого же еще?

Глава 8

Нас разместили в общежитии для сотрудников. Моя комната была белой, с минимумом мебели и невольно напоминала о том, что в любой момент может превратиться в тюремную камеру, если я не буду слушаться хозяев «Имаго». На кровати лежал чехол с одеждой. Вся она — и нижнее белье, и брюки, и рубашка — тоже была белой.

Приведя себя в порядок в крошечной ванной, примыкавшей к комнате, я переоделась и решила выйти и осмотреться. Нас очень быстро провели из холла к лифту, так что я даже сориентироваться не успела. Но от здания веяло такой подавляющей властью и мощью, что я понимала: это очень серьезное место для серьезных дел.

И нам с Виландом придется постараться, чтобы не покинуть его вперед ногами. Или не стать теми, кому выжгут лобные доли мозга, как тем несчастным ведьмам.

Я выскользнула в коридор — длинный, белый, едва озаренный потолочными лампами. Судя по тому, какая тут была тишина, обитатели этажа уже легли спать. Если они вообще тут были. Я сделала несколько шагов в сторону лифта и заметила, что камера под потолком сразу же мигнула зеленым огоньком, отреагировав на движение.

Одна из дверей тотчас же открылась, и я услышала негромкий голос Виланда:

— Инга. Сюда.

Я послушно нырнула в его комнату. Свет там был приглушен, и Виланд, одетый в такой же белый костюм, как и я, казался похожим на привидение. Он обнял меня, и в этом движении было что-то такое, от чего я едва не расплакалась.

У меня все дрожало в душе, словно я стала музыкальным инструментом, и кто-то безжалостно рвал мои струны.

— Я испугался за тебя, — негромко признался Виланд. Его дыхание щекотало мое ухо, и мне наконец-то стало спокойно. Волнение улеглось — буря ушла, и можно было не волноваться о том, что случится.

— Все хорошо, — так же негромко ответила я. — Ну, развели нас в разные лифты, подумаешь…

Не знаю, сколько могла бы стоять вот так. Мне было ясно лишь одно: все то время, которое прошло с того дня, когда я очнулась в залитой солнцем палате, я нуждалась лишь в прикосновении к живому. К человеку, который примет меня и разделит мою боль.

— Что тебе говорил Ульрих? — поинтересовался Виланд. Я улыбнулась.

— Что тебе нельзя доверять. Что я могу положиться только на него. Что у Готтлиба какие-то планы на меня как на ведьму без регистрации.

Виланд усмехнулся.

— Ну разумеется. Я не ожидал ничего другого.

Я и сама не поняла, как мы оказались на кровати. Просто в комнате особо негде было сесть — и вот я уже лежу на покрывале в объятиях Виланда и смотрю, как возле лампы крутится мелкая мошка. Казалось, что весь мир сошелся в одну точку — в эту крошечную комнату — и мы с Виландом поплыли куда-то вперед и вверх, к звездным россыпям над лесом.

— А ты? — спросила я. — Готтлиб что-то сказал?

Виланд негромко рассмеялся. Прикоснулся губами к моему виску.

— Он предложил мне работу. Я узнаю все подробности «Имаго» и продолжу карьеру в инквизиции. Буду поставлять в проект особо одаренных ведьм.

Меня окатило ледяной волной, смывшей все живое тепло. Об этом говорит Арн Виланд? Человек, который ненавидел ведьм всю сознательную жизнь, который шел на все, чтобы их уничтожить?

Он так легко примкнул к «Имаго»? Или это цель, которая оправдывает средства?

— Я тебя не совсем понимаю, — призналась я. — Мне кажется, ты очень легко ко всему отнесся. Просто принял ситуацию и поплыл в ней, и это странно.

— Скажи еще, что это тебя пугает, — улыбнулся Виланд. Мягко скользнул пальцами по моему лицу, словно пытался запомнить его. По телу побежали мурашки, стало еще холоднее — но где-то далеко в этом холоде медленно поползли зеленые языки пламени.

— Пугает, да, — призналась я. — Это не похоже на того Арна Виланда, которого я встретила в Тихих холмах. Кстати… — я посмотрела по сторонам, но не заметила ничего подозрительного, и едва слышно спросила: — Здесь есть прослушка?

В таких местах обязательно полно жучков. Люди, похожие на Дедрика Готтлиба, ничего не пускают на самотек.

— Ну разумеется, — ответил Виланд так, словно речь шла об элементарных вещах. — Под кроватью. Видимо, Готтлибу крайне интересно, как именно мы займемся любовью и в каких позициях.

Я даже поперхнулась от неожиданности. Нет, все понятно, мы взрослые люди, а опасности и страшные приключения сближают, так что к этому все и шло, но все же…

Нет, я действительно растерялась — особенно от того, насколько спокойно Виланд говорил об этом. И ему понравилась моя растерянность: Виланд улыбнулся и сказал:

— Я набросил на них морок, наш разговор они не запишут. И не смотрите на меня так, доктор Рихтер, я начинаю вас бояться, — окончательно насладившись выражением моего лица, он добавил уже серьезно: — Но Готтлиб уверен, что ты моя любовница. Иначе с чего бы мне везде тебя прикрывать?

Я нахмурилась. В общем-то, такое положение дел тоже было предсказуемо.

— Возможно, потому что я могу помочь Кире? — предположила я. Махнула рукой. — Арн, расскажи, каков твой план. Что нужно сделать?

За окном сгустилась тьма. Свет лампы становился тише, словно намекал, что обитатели здания должны отправляться на боковую. Виланд по-прежнему обнимал меня так, будто у него никого не было ближе и нужнее.

Мне было больно — и в то же время легко. Мне хотелось, чтобы подозрения Готтлиба на наш счет оказались справедливыми — и я понимала, что это может все разрушить.

— Я собираюсь узнать все подробности, — произнес Виланд. — Войти в доверие к Готтлибу и его спонсорам. Собрать о них информацию, даже, возможно, завербовать для «Имаго» каких-нибудь ведьм. Вывезти отсюда Киру и ребенка. А потом я собираюсь все это уничтожить, — он сделал паузу и добавил: — Чтобы ничего не осталось.

Чего-то в этом роде я и ожидала. Внутренний голос усмехнулся с интонациями Ульриха: он хочет вывезти сестру и племянника. Ты не входишь в этот список.

Неважно, подумала я. Все это не имеет значения.

— Ты думаешь, у тебя получится? — недоверчиво спросила я. — Не победить, нет. Хотя бы выжить?

— У нас, — уточнил Виланд, и его рука плавно двинулась по моему боку, поднимая рубашку. — Я же говорил, что не оставлю тебя.

И зеленое пламя охватило нас и поднялось до небес. Я горела в нем, но не чувствовала боли. В мире ничего не осталось, кроме нас и такого простого и всепоглощающего стремления — соединиться с этим человеком, стать его частью, познать его тело и душу.

Все во мне звенело так, что я боялась, что перестану дышать. Мы избавились от одежды, и, покорно откинувшись на спину, я поплыла в волнах того обжигающего наваждения, что почти заставляло терять разум.

Я наконец-то вернула то, что утратила много лет назад. И моя сказка наконец-то стала не страшной, а счастливой. А потом в животе содрогнулся и лопнул огненный шар, и от накатившей волны наслаждения я почти потеряла сознание.

В глазах потемнело.

Шторм закончился. Волны мягко вынесли нас на берег.

Я проснулась от того, что пальцы Виланда мягко поглаживали мою щеку. В первые минуты после пробуждения, пока и тело и разум еще парили в блаженном спокойствии, я улыбалась от тепла чужих объятий и нежности, а потом подумала: если бы неделю назад мне сказали, что я проснусь в одной постели с Выродком Арном Виландом, то я бы рассмеялась тому человеку в лицо.

— Не спишь, — негромко сказал Арн, и по голосу я поняла, что он улыбается. — О чем думаешь?

Это было не по правилам. По правилам мне следовало бы не засыпать в его руках, уткнувшись лицом в грудь и ловя биение его сердца. По правилам ему не следовало задавать таких вопросов. В своих прежних отношениях он поднимался раньше партнерши на одну ночь и к ее пробуждению уже уходил, и больше они не встречались.

— Если бы мне кто-то сказал, что мы с тобой займемся любовью, я бы ему не поверила, — призналась я.

Невольно вспомнился мой первый приезд в Тихие холмы, когда Арн встретил меня в саду. Холодный, запечатанный своим горем, способный видеть во мне только врага и в то же время инструмент для своих целей.

Кем я стала для него теперь? Кем мы оба стали?

— Ну, я бы тоже не поверил, — усмехнулся Арт. — Но тем не менее…

Его рука мягко скользнула по моему плечу, пальцы быстро пробежались по соску левой груди и двинулись ниже, к животу. Но до того, как мы решили не тратить блаженные утренние часы даром, я все-таки сказала:

— Пообещай мне одну вещь, Арн.

— Любую, — ответил он, и быстрая россыпь поцелуев рассыпалась по моей груди и потекла туда, где тело уже отвечало на чужую ласку, становясь горячим и послушным, как глина в руках мастера.

— Когда ты не сможешь сопротивляться, — выдохнула я, — то скажи мне об этом.

Арн понимающе кивнул, и в следующие полтора часа нам было не до разговоров.

Потом, одеваясь и глядя на себя в зеркало в ванной, я думала о том, что за последнюю Виланду пришлось пережить слишком много. Постоянный контакт с ведьмой, с которой он сам снял печать, очередное похищение сестры, предательство друзей и, в качестве вишенки на торте, новость о том, что он сам родился ведьмаком.

Он запечатал в себе свои чувства и загнал их в самую глубину души. Но там, во тьме, они по-прежнему были живы. Пусть Виланд запретил им говорить, пусть он заверил себя в том, что цель оправдывает средства — однажды мог случиться взрыв.

И я надеялась, что в тот момент буду рядом.

Потом мы вышли в коридор, и я увидела, что дверь в мою комнату приоткрыта. Дурное предчувствие тотчас же царапнуло меня по голове и сказало, что, проведя ночь в постели Виланда, я сумела избежать неприятностей.

— Странно, — сказала я. — Точно помню, что закрывала дверь.

Мы заглянули в комнату — никого. Мои вещи лежали на стуле, как раз там, где я их оставила. Виланд прошел по комнате и вдруг запрокинул голову к потолку и несколько раз резко втянул воздух, словно брал след.

— Ульрих, — произнес он и внезапно оскалился, будто на миг действительно превратился в хищника, который почуял добычу и теперь готов мчаться за ней, не разбирая дороги. Сомкнуть челюсти на шее, почувствовать вкус крови, которая наполняет рот.

— Предсказуемо, — сказала я, взяв Арна за руку, и почти вытащила его из комнаты. — Знаешь, сейчас лучше делать вид, что ты успокоился, и вы вместе делаете общее дело. Готтлибу это понравится. Его спонсорам — тоже. И ты станешь ближе к своей цели.

Он мрачно кивнул. Когда мы шли к лифту, я чувствовала, как в Виланде пульсирует сила — тяжелая, темная.

Выживем ли мы, если будет взрыв?

Сейчас в Виланде не осталось ничего от человека, с которым я провела ночь. Любящий, нежный, искренний мужчина исчез без следа. Хотя… сейчас он ненавидел Ульриха вполне искренне.

Лифт вынес нас в просторный холл на первом этаже, где шла самая обычная деятельность крупного медицинского центра. За полукруглой стойкой регистрации стояла секретарша, разбирала красные и зеленые папки и одновременно говорила по телефону, какие-то люди, одетые в такие же белые рубашки и брюки, как и мы с Виландом, спешили по делам, изредка заворачивая к автомату с кофе — словом, шла та жизнь, которая выглядела спокойной и привычной.

И не скажешь, что мы находимся в глухом лесу.

От группы людей отделился мужчина, в котором я не сразу, но узнала Хаммона — настолько приличным, почти цивилизованным он выглядел после всех вчерашних приключений. Подойдя к нам, он взял меня под локоть и, старательно не глядя в сторону Виланда, произнес:

— Идемте, доктор Рихтер. Вас ждут в лаборатории.

— В какой лаборатории? — мрачно осведомился Виланд, который явно не хотел меня отпускать, особенно с таким спутником, как Керн Хаммон.

— Не имею права докладывать, — так же мрачно сообщил Хаммон, по-прежнему не глядя на Виланда, и мы быстро пошли по коридору мимо одинаковых светло-серых дверей с номерами. Мелькнула табличка «Отдел некроформирования», и я вздрогнула.

— Куда мы все-таки идем? — поинтересовалась я. Хаммон открыл передо мной дверь и, пропустив меня на лестницу, ответил:

— Здесь нет прослушек. Расскажи, что я должен сделать, когда…

Я поднялась на несколько ступенек так, чтобы стоять выше Хаммона. Он смотрел на меня так, словно я одна на всем свете понимала его и могла спасти.

— Готтлиб знает? — уточнила я. Хаммон кивнул.

— Он все про нас знает. Так что?

— Ты понимаешь, что они с Ульрихом могут снять любую твою защиту? — спросила я. Хаммон сокрушенно кивнул. Должно быть, вспомнил наше с ним общение в гостиничном номере Бьюрена.

— Я поставлю блок, — сказала я, вспомнив одно из заклинаний Кодекса Зигфрида. — Но ты сегодня же должен уехать отсюда в столицу. Сможешь?

Хаммон снова кивнул. Он готов был убраться к черту на рога, не то, что в столицу, лишь бы подальше от Ульриха.

— Блок сработает, когда ты въедешь в город, — продолжала я. — А в столице ты пойдешь по адресу… — я прищурилась, вспоминая. — Улица маршала Хотти, восемнадцать. Потребуешь аудиенции у генерала Хайнса…

— Смеешься?! — лицо Хаммона дрогнуло, изменилось так, будто он доверял мне, а я плюнула ему в лицо. Собственно, у его хозяев это была привычная манера поведения. — Я в международном розыске, твой генерал Хайнс меня там же за задницу подвесит.

Где-то хлопнула дверь, но на лестницу никто не вышел.

— Ты скажешь ему вот что, — ответила я, не обращая внимания на слова Хаммона. — Доктор Рихтер передает привет Томату на память о Глохенхайме. Напоминает, что однажды он обещал ей любую помощь. Керн Хаммон ее связной, он нуждается в защите и помощи. Скоро я подам знак для действия по форме «Гутта».

Хаммон послушно повторил все, что я ему сказала. У генерала Хайнса была кличка Томат — при малейшем волнении он краснел так, что делался похожим на спелый помидор. Проект, в котором я работала, назывался «Глохенхайм», но всего этого Хаммон, конечно, не знал.

Но этого было достаточно, чтобы защитить его и спасти нас. Что бы ни задумал Виланд, я все равно хотела подстраховаться.

— Томат — это и есть тот генерал? — уточнил Хаммон. Я кивнула.

— Да, но если ты кому-нибудь об этом скажешь, он точно повесит тебя за задницу.

— Понятно, — ответил Хаммон. — Ладно, надеюсь, все получится. Это и правда невыносимо. Что я должен сделать?

Я вопросительно подняла бровь.

— Для чего?

Хаммон одарил меня сердитым взглядом. Я подумала, что напрасно дразню его. Такие, как Хаммон, способны нарезать таких, как я, на ломтики, а потом завялить и съесть с пивом.

— А, блок. Я его уже поставила. Чувствуешь холодок в голове?

Хаммон нахмурился и вдруг улыбнулся, словно ему вдруг сделалось настолько легко, что он готов был оторваться от земли. Я понимающе кивнула: заклинание внутреннего слова действовало именно так. А блок, который не позволит никому из хозяев «Имаго» отследить его, действительно включится в тот момент, когда Хаммон въедет в город.

Мне нужно было подстраховаться.

— Да, — улыбка Хаммона стала еще шире. — Чувствую. Я все сделаю, не волнуйся.

— А генерал Хайнс обеспечит тебя убежищем, — ответила я. — Что теперь?

Мы поднялись на третий этаж и вышли в широкий белый коридор, в котором было всего две двери. Хаммон подошел к одной из них и негромко произнес:

— А теперь держись. Удачи.

За дверью располагался просторный кабинет, отдаленно напоминавший стоматологический. Такое же большое кресло с нависшими над ним тонкими щупами из незнакомого мне оборудования, большой стол врача с открытым ноутбуком, шкафчик с инструментами и препаратами. За столом расположился Готтлиб — увидев меня, он обернулся и доброжелательно произнес:

— А, дорогая Инга! Наконец-то!

Дверь бесшумно закрылась, и я обреченно подумаю, что бежать некуда. Возможно, когда генерал Томат приедет в этот лес, то найдет лишь тень без лобных долей мозга вместо меня.

— Что вы собираетесь делать? — поинтересовалась я, стараясь говорить, как можно спокойнее. Готтлиб улыбнулся и произнес:

— Окончательно привести вас в «Имаго». Привести к совершенству, доктор Рихтер. Садитесь.

Делать было нечего. Я села в кресло, вольно вытянула ноги и осведомилась:

— Тут что, зубы лечат?

Готтлиб вопросительно поднял бровь. Возможно, он ожидал другого вопроса и иной реакции.

— У вас болят зубы? — ответил он вопросом на вопрос. Я развела руками.

— Слава богу, нет. Но обстановка похожа.

Готтлиб усмехнулся. Пробежался по клавишам, и на экране ноутбука открылся текстовый файл, украшенный моей фотографией. Официальное инквизиционное досье — когда-то я очень хотела заглянуть в него.

Потом мне стало все равно. Я не узнала бы о себе ни нового, ни хорошего.

— Доктор Инга Рихтер, ведьма уровня Каппа, — произнес Готтлиб. Сдвинул очки на кончик носа и вдруг действительно стал похож на доброго врача. — Не буду ходить вокруг да около. Вы интересны для «Имаго» по двум причинам. Вас можно трансформировать в ведьму более высокого уровня — это первое. С Каппой мы еще не работали. А второе — вы нравитесь своему куратору, а это никогда нельзя недооценивать. Понимаете?

Надо было сориентироваться как можно скорее и не наделать при этом ошибок. Да, я нравлюсь Ульриху, он говорил об этом в открытую. Да, Готтлиб уже предлагал мне скачок в уровне, и я отказалась.

Но теперь…

Я вдруг подумала, что Готтлиб может сделать меня человеком — но только человек Инга Рихтер вряд ли на что-то сгодится ее старым знакомым в министерстве обороны. И случись что, ее никто не будет вытаскивать из неприятностей.

Вспомнилось, как Ульрих советовал любым способом отбояриться от предложений Готтлиба. Но сейчас, сидя в его кабинете, я понятия не имела, как это сделать — и нужно ли это делать.

— Понимаю, — кивнула я. — Но вроде бы вам понравилась решимость Арна Виланда? И его желание занять место Ульриха в «Имаго»?

Готтлиб негромко рассмеялся.

— Знаете, как говорят на востоке, знакомый бес лучше незнакомого. Я пока плохо представляю, как именно господин Виланд сможет заменить Ульриха. Он решителен, во многом фанатичен, но этого все-таки недостаточно.

Все правильно. Выродок Арн был свирепым псом, который охотился на ведьм. Такова была его слава и жизнь. Его не считали тем, кто способен хитрить и добиваться своей выгоды.

Иногда прямолинейность и предсказуемость становятся грехом.

— Хорошо, — кивнула я и указала на аппарат, который нависал над креслом. — Это больно?

Готтлиб усмехнулся. Ему нравилась моя решимость, и я видела, что пока все идет так, как надо. На самом краю моего сознания подрагивала золотистая нить: Хаммон попрощался с «Имаго», и его внедорожник ехал через лес к границам заповедника.

— Раньше было больно, — ответил Готтлиб. — Когда я только начинал, приходилось работать вручную. А сейчас так, легкий дискомфорт. Как будто вас обстрекало крапивой.

— Кто вы сами, доктор Готтлиб? — поинтересовалась я. — Если уж я ложусь под ваш аппарат, то имею право на правду.

Он понимающе кивнул. По панели на аппарате пробежали красные огоньки, налились зеленым. Кабинет наполнила приятная музыка — что-то расслабляющее, восточное.

Это действительно было предложение, от которого невозможно отказаться. Если бы я стала упрямиться, то меня принесли бы под этот аппарат насильно. Готтлибу нужна моя покорность, и готовность к совместной работе — залог моего выживания.

— Я был ведьмаком уровня Мют, — ответил Готтлиб, мечтательно улыбнувшись. — Потом все убрал, добавил метарола. А потом избавился и от него, стал человеком. Впрочем, оставил себе ряд нужных способностей.

— Ученые всегда проводили эксперименты на себе, — сказала я, чувствуя, как волосы по всему телу вдруг выпрямились ершом. Вроде бы ничего особенного не происходило, но мне казалось, будто во мне что-то плывет.

Или я сама превратилась в огромную рыбину, которая скользит в толще неведомых вод?

Музыка сделалась громче — какое-то время в мире не было ничего, кроме музыки и воды. И я плыла, и все во мне плыло, и я была рыбой, которой предстояло выйти из океана и покорить сушу.

Вот чем была магия — океаном. Если бы Арн был здесь, то наверняка чувствовал то же самое. Вспомнилась ночь, которую мы провели в объятиях друг друга, вспомнилось все, что он делал для меня с момента нашей встречи, и я вдруг испугалась, что забуду обо всем, когда преображение завершится.

«Я не люблю тебя. Но я за тебя боюсь».

Голос Арна прозвучал настолько отчетливо, будто он стоял рядом с креслом. Я попробовала посмотреть, но не увидела ничего, кроме волн.

— Арн? — позвала я. — Ты здесь?

— Инга? Где ты? Почему я тебя слышу? — спросил Арн и вдруг осекся. Я испугалась, что неуловимая связь между нами исчезла, но он вдруг произнес: — Готтлиб тянет тебя к уровню Мют и… нет. Ты уже Окулус. И рост продолжается.

Я по-прежнему ничего не чувствовала. Просто плыла в воде и музыке, мне не было ни страшно, ни больно. Но в голосе Арна звенел страх.

— Окулус, — повторила я. — Редкая рыба, да?

Можно было и не спрашивать. Ведьмы уровня Окулус почти не встречались в этом веке. Исключительная редкость, недостижимое могущество — и разрешение на незамедлительное убийство, если ведьма совершит ошибку.

Я могла бы пускать реки вспять и переставлять местами города. И получила бы пулю от Ульриха.

«Сейчас самое время испугаться», — подумала я, но страх так и не пришел. Зато в груди возникло какое-то неудобное, давящее ощущение, словно кусок встал поперек желудка. Вода забурлила, вскипела, и меня стало бросать на волнах, как игрушку.

— Инга! — услышала я крик Арна. — Он тебя тянет на Эпсилон! Инга, сопротивляйся!

Выродок Арн Виланд никогда не мог бы кричать с таким страхом. Он никогда бы не боялся за меня, потому что всю жизнь убивал ведьм, а не щадил их. Так какая ему разница, что я стану Эпсилоном — чистым безумием, которым владеет лишь бескрайняя, неутолимая жажда уничтожения?

— Инга… — произнес Арн. Его голос прыгал и дробился у меня в ушах, он говорил и говорил, но слова уже не имели смысла. Я стала тем существом, которому не нужно речи.

Я стала тем, кто говорит на языке древней тьмы и смерти.

Вода бурлила, и волны расступались. Меня наполнял огонь и ярость. Меня тянуло куда-то вверх — я ничего не видела, но чувствовала, что там — моя добыча. Там мягкие и безопасные двуногие существа, на которых я буду охотиться. У них нежное мясо и густая сладкая кровь, у них хрупкие кости, которые так приятно будет разгрызать…

— Инга.

Что такое инга? Кто такая инга? В висках шумела и пульсировала кровь, чужой голос причинял боль, чужая сила куда-то тащила.

— Инга. Возвращайся. Ты нужна мне, слышишь? Инга, я тебя люблю.

И в следующий миг я очнулась в кресле Готтлиба — трясущаяся, насквозь промокшая от пота, оглохшая. Готтлиб, нависавший надо мной, упирался ладонями в подлокотники и выглядел так, словно это не меня, а его только что протащило на уровень…

— Хиат, — произнесли мы в один голос, и Готтлиб выдохнул, всматриваясь в мое лицо:

— Я планировал остановиться на Окулусе. Что вы помните, доктор Рихтер?

— Воду, — выдохнула я. Мне по-прежнему казалось, что эта вода до сих пор плещется во мне, обнимает, влечет куда-то… Готтлиб понимающе кивнул.

— Все верно. Странно, что вас вытянуло настолько высоко. Уровень Хиат — уникальная вещь. Я встречал такой только один раз.

Уникальная вещь. Все верно. Я не человек — я лишь инструмент для достижения чужих целей.

И как смешно, что человека во мне увидел только Выродок Арн. Смешно и как-то нелепо, что ли.

Волны сомкнулись надо мной, и наступила тьма.

* * *

Первым, что я услышала, когда начала приходить в себя, был голос Ульриха:

— …исключительной ценности. Да. Когда вы в последний раз видели ведьму уровня Хиат?

Вместо ответа я услышала дальний шум воды и испугалась, что преображение начинается снова. Чья-то рука прижала мое запястье к прохладной ткани простыней, и Ульрих произнес:

— Да. Проваливается. Не контролирует уровень. Ладно, перезвоню.

Ладонь стало жечь. Я открыла глаза и увидела белые стены своей комнаты и Ульриха, который сидел на краю кровати и с заметным усилием вдавливал свою ладонь в мою. Над нашими руками парили завитки зеленого тумана, складывались в знакомую вязь.

Он снова ставит печать?

Меня бросило в жар — такой жестокий и пронизывающий, что в самом его сердце таился холод. На какое-то мгновение боль в руке закрыла весь мир. Я вскрикнула, попыталась отдернуть руку — Ульрих бросил на меня свирепый взгляд и прорычал:

— Тихо!

Я зажмурилась. Боль в руке все нарастала, печать проникала под кожу, и ощущение волн, что до сих пор мягко качали меня, постепенно отступало. Что-то во мне закручивалось огненными спиралями, сопротивлялось, пыталось отбросить Ульриха в сторону — но он не сбавлял напора, и пламя, что поднималось во мне ревущей стеной, улеглось и растаяло.

Зеленый дым наполнил комнату непроницаемой завесой и вдруг растворился, словно его и не было. Я обмякла на кровати, завороженно глядя, как пылающие нити печати втягиваются под кожу. Ульрих провел ладонями по лицу, стирая пот.

— Готово, — негромко произнес он. — Потерпи, сейчас будет полегче.

Он был бледен и выглядел так, словно весь день работал на стройке, таская камни. Должно быть, это требует немало сил — обуздать ведьму уровня Хиат. К тому же, Ульрих никогда этого не делал.

Его некому было обучить. Но он справился.

— Готтлиб об этом знает? — поинтересовалась я. Ульрих покосился на меня, не понимая, о чем я говорю, а потом кивнул и ответил:

— Знает. Сам попросил меня об этом.

Это уже становилось интересным. Готтлиб попросил Ульриха поставить мне печать и вновь сделаться моим куратором — а Виланда просто аккуратно отстранили. Вряд ли даже поставили в известность о том, что со мной сделали.

Знакомый бес лучше незнакомого. Готтлиб не доверял Виланду — и правильно делал. Я бы очень сильно удивилась, если бы он поступил иначе.

Нас допустили в «Имаго». Но еще не факт, что нам разрешат пройти дальше стойки регистрации.

— Где Виланд? — спросила я. Ульрих криво усмехнулся. Осторожно, словно боялся спугнуть, дотронулся до моей щеки — прикосновение отдалось ударом тока по всему телу.

И вот теперь мне стало по-настоящему страшно — тем страхом, который поднимается из первобытных глубин души, не подчиняется разуму и не дает дышать. Я попробовала пошевелиться — и не смогла. Тело сделалось каким-то тяжелым, неловким и чужим.

— Как я и говорил, — произнес Ульрих, не сводя с меня пристального взгляда. — У сестры. Готтлиб разрешил им встретиться.

— Как себя чувствует Кира? — спросила я, неотрывно глядя в лицо Ульриха. Пока мы смотрели друг на друга, он ничего со мной не делал, и я боялась разорвать этот контакт.

Я понимала, что Ульрих добивается того, чего хочет. И сейчас, после той ночи, что была у нас с Арном, это было действительно невыносимо.

— Отлично, — улыбнулся Ульрих. — Я же говорил, волноваться не о чем. Готтлиб стабилизировал ее сознание, она прекрасно себя чувствует. И с ребенком все в порядке. Наш друг получил свое, и, я полагаю, теперь он счастлив.

Ну разумеется. Именно за этим Виланд и проделал такой долгий путь. На какое-то мгновение мне сделалось обидно. Арн нашел сестру, родного человека, а Кира нашла разум. И только я осталась одна — и меня, к тому же, изувечили.

Сейчас я могла воспринимать рост уровня только как увечье, с которым мне предстояло жить дальше.

Я закрыла глаза. Усилием воли взяла себя в руки. Все было правильно, все шло так, как и должно было идти. Пальцы Ульриха по-прежнему гладили меня по щеке — вот это казалось мне намного опаснее.

— Может, уберешь руку? — предложила я. Попробовала сесть, и, к моему удивлению, это у меня получилось. Ульрих не удерживал — просто отстранился. Смотрел на меня, и в его глазах плавали веселые искры.

— У меня исключительно серьезные намерения, — заверил куратор. Я усмехнулась, показала ему ладонь.

— Разумеется. Уровень Хиат подлежит уничтожению сразу после вычисления. В нашей ситуации, наверно, ежедневному контролю куратора.

Во мне все дрожало и звенело. Я чувствовала, чего сейчас хочет Ульрих, и собиралась отбиться от этого любой ценой. Не ради возможного будущего с Арном — я понимала, что во многом наша ночь была лишь средством сбросить напряжение.

— Правильно, — улыбнулся Ульрих. Протянул руку, с какой-то семейной заботой застегнул пуговицу на моей рубашке. — Так что нам с тобой теперь предстоит исключительно близкий контакт.

Конечно. Именно к этому все и шло. Я знала о ведьмах, которые спят с кураторами за ряд приятных привилегий, но никогда не собиралась входить в их число.

— Вы берете женщин исключительно силой, господин Ванд? — нарочито равнодушно спросила я. — Или шантажом?

Ульрих усмехнулся. Его взгляд сделался спокойным и холодным, как у человека, который всегда добивается того, чего хочет.

— Напрасно вы так, доктор Рихтер, — сухо сказал он. — Я всегда относился к вам с исключительным уважением.

Мне захотелось расхохотаться в голос. Уж чего-чего, а уважения в наших отношениях никогда не было. Инквизитор по определению не уважает ведьму, он просто использует ее, когда…

В ушах поднялся шум, и комната соскользнула в сторону. Когда я опомнилась, то обнаружила, что Ульрих лежит на кровати, а я успела оседлать его и вжать его руки в сбившиеся простыни.

И в этом не было ничего от страсти. Я стала хищником, а Ульрих жертвой — и я готова была рвать его глотку, а он это прекрасно понимал.

— Ты мой куратор? — голос, прозвучавший в комнате, был хриплым и холодным, чужим, не моим. — Курируй. Будем делать общее дело, раз мы с тобой такие хорошие друзья. Мы друзья, да?

Я не видела — чувствовала, как надо мной плывут зеленые искры. Ох, если мой друг генерал Хайнс увидит, в кого меня превратил Готтлиб — из шкуры вон выпрыгнет, лишь бы заполучить такую силу.

— Конечно, — ответил Ульрих. Мягко, спокойно, чуть ли не ласково — то ли он сразу понял правила игры, то ли искренне наслаждался тем, что происходило. — Мы друзья, Инга.

Мне вдруг захотелось укусить Ульриха за щеку. Просто ради того, чтобы попробовать на вкус его кровь.

— А раз мы с тобой такие друзья, — прохрипела я, не выпуская его рук, — то и давай дружить. И я тебе яйца оторву, если ты меня хоть пальцем тронешь. Понял?

По стене протянулась густая темная тень — что-то горбатое, жуткое, не имеющее отношения к человеку. Ведьма уровня Хиат.

Ужас, накативший на меня ледяной волной, был таким, что я едва не потеряла сознание. Не знаю, как я удержалась. Не знаю.

— Я понял, — ответил Ульрих с прежним спокойствием. — Я все понял, Инга. Мы договорились.

Я выпустила руки куратора, сползла с него и скатилась с кровати на пол. Больше всего мне хотелось сейчас забиться под эту кровать, закрыть голову и никогда оттуда не выбираться. Спрятаться, скрыться — как бешеное животное, которое забивается во тьму, прячась от людей и зная, что скоро бросится на них.

Во мне сейчас плескалось безумие, и я боялась, что не смогу удержать его. Еще немного — и я потеряла бы себя и никогда не смогла бы вернуть. Я стала бы тем изувеченным несчастным существом, которому место лишь в закрытой палате психиатрической клиники.

Для меня все закончилось бы и никогда не воскресло.

Кажется, я заскулила от страха. Сунула в рот кончики пальцев, прикусила. Надо опомниться, Господи, надо опомниться и не сойти с ума, я же смогу, я справлюсь, я по-прежнему Инга Рихтер, а не горбатое чудовище…

— Инга! Ох ты ж дьявольщина… Ну ничего, ничего, это бывает. Сейчас, потерпи.

Ульрих выволок меня из-под кровати, привалил к стене, как мешок тряпья или манекен. Не осознавая до конца, что делаю, я протянула ему вторую руку.

— Печать, — прошептала я. — Ульрих, ставь вторую печать. Третью, десятую… Удержи меня.

Он понимающе кивнул, и я разрыдалась. Реальность ускользала прочь, стены вырастали до неба и рассыпались каменной крошкой, я больше не была собой, я…

Кругом был лес. Темный, не знавший света, наполненный шагами и голосами тех, кто умер до появления людей. Я шла по узкой тропинке в самое сердце мрака, красная ткань плаща тянулась по земле, и затхлый воздух застревал в легких. Белые тени волков мелькали за стволами. Когда-то так шла и Кира — во тьму, в надежде, что после нее будет свет.

— Еще немного, — услышала я голос Ульриха. — Сейчас сработает. Просто потерпи еще чуть-чуть.

Правую ладонь обожгло, и лес наполнился волчьим воем.

Глава 9

— Ничего, скоро все будет в порядке. Надо просто немножко потерпеть.

Лицо женщины, которая склонилась надо мной, казалось смутно знакомым, хотя я была уверена, что мы никогда не встречались. Около пятидесяти, очень красивая и очень ухоженная, она была похожа на актрису. Снималась бы в каком-нибудь триллере о безумных ученых и сверхсекретных базах.

— Потерплю, — ответила я. Посмотрела по сторонам и обнаружила, что сижу в кресле-каталке, а от правой руки тянется трубка капельницы. Женщина отошла, села за такой же стол, какой был в кабинете Готтлиба, и принялась быстро-быстро вносить данные в ноутбук.

За окном сгустилась темень. Надо же, целый день прошел. Я вдруг поняла, что Виланд так и не появился. Мы расстались с ним возле стойки регистрации, и он будто бы окончательно остался в прошлом.

Жив ли он? Что с ним делают? Или все в порядке, он наконец-то с сестрой, и теперь ему просто все равно, что со мной происходит? Я уже не тот инструмент, который ему нужен…

Незнакомка посмотрела куда-то за меня и добавила уже без малейшего следа вежливости в голосе:

— Ты тоже хорош, Ульрих. Четыре печати! Кто это выдержит?

«Четыре печати», — повторила я. Да, неудивительно, что теперь приходится сидеть с капельницей. Помнится, после первой я несколько дней провалялась пластом. Зато голова теперь была свежей и ясной — я всмотрелась в себя и обнаружила лишь чистый разум, без малейшей примеси безумия.

— Так было нужно, Эвга, — услышала я голос своего куратора — усталый и какой-то надтреснутый. И это тоже неудивительно: постановка печатей отнимает силы и у инквизиторов.

Особенно, если пытаешься обуздать ведьму уровня Хиат. И у тебя это все-таки получается.

— Я сама попросила его, — ответила я и тотчас же осеклась. Эвга? Эвга Виланд?

Так вот почему она кажется мне знакомой! Я вижу в ее лице черты Арна и Киры. Мать Арна, та самая ведьма… я с трудом смогла сохранить невозмутимый вид.

Женщина прикрыла глаза, улыбнулась и кивнула, словно прочитала мои мысли.

— Вы могли умереть, доктор Рихтер, — сказала она. — Вас спасло чудо.

— Я могла потерять разум, — медленно проговорила я. — Это пугает меня намного сильнее смерти.

Эвга улыбнулась. Вынула из кармана маленькое стекло на металлической ручке, похожее на увеличительное, посмотрела на меня сквозь него и одобрительно кивнула.

— Конечно, — сказала она. — Вы по долгу профессии понимаете, чем это чревато. И я очень вам благодарна за то, что вы пытались помочь Кире. Это было именно то, что нужно.

Я не увидела, но почувствовала, как напрягся Ульрих. Обернулась к нему — он стоял у стены, сохранял спокойный и независимый вид, словно ничего не случилось.

Я вспомнила свое желание укусить его за щеку и поежилась. Насколько же близко Готтлиб подвел меня к тому краю, за которым уже не было ничего — ни возврата, ни надежды.

Эвга была права — мое возвращение действительно оказалось чудом.

— Я сказала Арну, что вы оставили их потому, что спасали, — сказала я, пристально глядя в лицо Эвге. Что чувствовала эта женщина, когда была вынуждена практически сбежать из дома и устоявшейся жизни? Каково ей было вспоминать о покинутых сыне и дочери?

И каково ей было видеть, как ее ребенок постепенно превращается в Выродка Арна, гонителя и чудовище? А ведь Готтлиб наверняка держал Эвгу в курсе биографии детей. И она знала и об отношении Арна к ведьмам, и о Большой охоте…

Лицо Эвги дрогнуло, словно я зацепила что-то очень важное в самой глубине ее души. Она убрала руки с клавиатуры и какое-то время сидела молча, будто пыталась понять, стоит ли мне доверять.

— Откуда вы знаете, доктор Рихтер? — спросила она. Я пожала плечами. Ульрих отступил от стены и осторожно отсоединил капельницу.

Он косился на меня с опаской, и мне это понравилось. Хотя с таким количеством печатей я все равно ничего не смогла бы сделать.

— Я ведьма, — ответила я. — А ни одна ведьма не бросит своих детей просто ради гулек. Дети для нас в каком-то смысле сверхценность, вопрос выживания. А вы — бросили. Значит, вас заставило это сделать нечто очень важное.

Эвга бросила взгляд в сторону Ульриха. Усмехнулась.

— Дедрик сказал, что если я не присоединюсь к «Имаго», то он убьет Арна и Киру, — с горечью призналась она. — Я была куколкой… вы знаете, что это такое?

Я кивнула.

— Куколка была сверхценностью для проекта, — продолжала Эвга. — И я решила не проверять, насколько Дедрик серьезен.

— Более чем, — заметила я. — Я убедилась, что он слов на ветер не бросает. Вы уже видели Арна?

На какое-то мгновение лицо Эвги сделалось темным и безжизненным, и я поняла, что она боится. Ей было страшно встретиться с тем мальчиком, которого она оставила вечером в детской, страшно увидеть, каким он стал — и понимать, что во всем этом есть ее вина.

— Вы ни в чем не виноваты, Эвга, — искренне сказала я. — Вас вынудили так поступить и не оставили выбора.

Эвга понимающе кивнула и дотронулась до лица, словно пыталась закрыться от меня.

— Вы говорили с ним об этом, — произнесла она с полуутвердительной интонацией. Я кивнула.

— Он понял, почему так получилось, — ответила я. До прощения дело еще не дошло — прощение вообще сложная вещь, и оно не всегда случается прямо сразу. Но понимание — это огромный шаг к нему.

Кто-то открыл дверь в кабинет. Я обернулась: Арн вошел сюда так, словно его тянули за невидимые нити, и с каждым шагом они рвались, оставляя его один на один с прошлым и настоящим.

Лицо Эвги смялось, превратившись в маску отчаяния, боли и любви. По щеке прокатилась слеза. Арн подошел к столу и медленно-медленно опустился на пол и взял мать за руку.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍Мне хотелось закрыться от них — так же, как Эвга минуту назад пробовала заслониться от меня. Но я продолжала смотреть.

Эвга сползла со стула и почти упала рядом с сыном. Обняла его, слепо ткнулась губами в макушку.

— Мальчик мой, — услышала я и обернулась на Ульриха.

Тот понял меня без слов и бесшумно выкатил кресло в коридор.

До лифта мы добирались в молчании. Я с трудом сдерживала слезы. Когда лифт открыл двери на нужном этаже, то Ульрих сказал:

— А он даже не посмотрел в твою сторону.

Это прозвучало, как издевка. Дескать, посмотри своими глазами, что на самом деле важно для того, кого ты по глупости стала считать близким человеком. Сестра и мать — вот и весь его мир.

Ты можешь сражаться за свой разум и жизнь, всю твою суть могут и будут менять и рвать так, как сочтут нужным — Арну Виланду до этого нет дела. А вот доброму куратору Ульриху — есть.

Я не ожидала ничего другого. Все это было очень предсказуемо.

Возможно, Ульрих полагал, что я сейчас пролью слезу. Но я не собиралась играть на его поле.

— Он видел меня утром, — равнодушно заметила я. — А мать не видел двадцать лет. Считал ее мертвой. Ульрих, так и должно быть. В этом нет ничего необычного или неправильного.

Ульрих хмыкнул. Толкнул дверь моей комнаты, вкатил кресло и помог мне разместиться на кровати. Только сейчас я почувствовала, что сегодняшний день выпил из меня все силы. Хотелось просто лежать и не шевелиться. Растечься по кровати медузой и спать, спать… Ульрих заботливо укрыл меня одеялом и сказал:

— Честно говоря, не думал, что этот день кончится.

— Я тоже, — призналась я. Ульрих понимающе кивнул.

— Отдыхай, — сказал он. — Завтра все будет намного проще.

Честно говоря, я не могла с ним согласиться.

* * *

Я проснулась от того, что на мою кровать кто-то сел — осторожно, словно боялся спугнуть. Потом меня с той же осторожностью взяли за руку — я открыла глаза и увидела Арна.

Он ничем не напоминал того человека, который совсем недавно встретил меня в Тихих холмах. Мягкий, растерянный, позволивший себе быть слабым, сейчас бывший Выродок стал тем, кем был бы без той жизни, которую посвятил войне и ненависти.

Теперь Арн стал настоящим, хорошим, порядочным человеком. Живым, а не статуей, заледеневшей в своей ненависти.

И таким он мне нравился намного больше.

— Как ты? — негромко спросил он. Я улыбнулась, прислушалась к тому, что творилось у меня в душе и теле, и удивленно обнаружила, что чувствую себя вполне неплохо. Слегка ныло в животе, вот и все. Пройдет с первой же чашкой кофе.

Печати Ульриха едва заметно покалывали ладони и руки у локтей — сдерживали бродившую во мне силу. Я невольно ощутила благодарность. Могла бы сейчас бегать по лесам и выть, распугивая волков…

— Хорошо, — так же негромко ответила я. — А ты?

Арн улыбнулся — все, кто его знал, никогда бы не поверили, что он способен улыбаться вот так, горько, светло и искренне. Это была одновременно его и не его улыбка.

— Я не знаю, — признался он. — Моя мать жива. Не могу в это поверить.

Да, Эвга Виланд была жива. Должно быть, они говорили всю ночь, и теперь Арн не знал, как будет жить дальше с тем, что долгие годы ненавидел свою мать и посвятил себя истреблению ведьм — мать, которая все это время спасала жизнь ему и сестре.

Это был тяжкий груз, который ему предстоит нести дальше.

— Вы поговорили, — сказала я с полуутвердительной интонацией. Попробовала сесть, и по телу прокатилась волна слабости, напоминая, что мне пока лучше не геройствовать.

Готтлиб превратил меня в самую сильную ведьму в мире. Возможно, что и в истории. И слава богу, что Ульрих смог запечатать эту силу и не дать ей лишить меня разума.

— Да, — кивнул Арн. — До утра. Ты знаешь… я теперь понятия не имею, что делать дальше со своей жизнью.

Я понимающе кивнула.

— Вас обоих использовали, Арн, — уверенно сказала я. Сочувствие и понимание во мне были густыми, как восточное вино. — И тебя, и твою маму изувечили и сломали. И все, что вы сейчас можете друг для друга сделать — это отомстить тому, кто с вами так поступил.

Арн ухмыльнулся и на мгновение превратился в того самого инквизитора, которого я встретила несколько дней назад. То, что он так старательно растил в себе все эти годы, не уйдет из него просто так, за несколько часов. Ему предстоит жить с этим до конца. Запирать двери для прошлого и холодными декабрьскими ночами слушать, как оно стучит, пытаясь выбраться.

Я знала, что он справится. Он умел не только ненавидеть.

— Иногда я думаю, — негромко признался Арн, — что Готтлиб — это тот самый злой гений, которого надо будет уничтожить, и все закончится. Отрубить дракону голову.

Закончится? Как бы не так! Готтлиб — главная фигура в «Имаго», но фигура заменяемая. Он не просто безумный ученый, который сшивает монстра из человеческих останков в полуразвалившейся башне. Убрать Готтлиба — придут его спонсоры, крайне заинтересованные в дальнейшем развитии проекта и поставят на место покойного доктора Дедрика кого-нибудь другого. Машина «Имаго», вся эта человеческая мясорубка, будет работать и дальше. Сначала, конечно, медленнее, чем сейчас, а потом…

— Но я понимаю, что это ничего не изменит, — вздохнул Арн. — Вместо одной срубленной головы вырастет другая, вот и все.

Я невольно вздохнула с облегчением. Здравый смысл его не покинул, и это было очень хорошо. Инквизитор Арн Виланд всегда все продумывал до мелочей, и это давало нам надежду.

— Это, конечно, прозвучит невероятно, — сказала я. — Но нужно уничтожить то, что дает им всем работу. Основу проекта «Имаго».

Арн посмотрел на меня так, словно я сказала невероятную глупость, но затем его взгляд изменился. В нем появилось уважение и понимание — я высказала то, о чем он думал этой ночью, когда говорил с матерью.

— То, о чем говорил Готтлиб, — добавила я. — Помнишь? Мир без ведьм и инквизиторов. Мир, в котором все — зауряды. И никакого метарола и кефамина.

Арн прикрыл глаза. Кивнул.

— Направленная пси-волна, — произнес он. — То, чем Хаммон вырубил всех нас в Тихих холмах, перед тем, как забрать Киру.

Что еще мне нравилось в Арне, так это то, что он всегда размышлял в нужном направлении, независимо от того, что при этом чувствовал, и насколько гадко у него было на душе.

— Помню, — кивнула я. — Хотите соединить ее с аппаратами Готтлиба? И ударить по миру?

Арн усмехнулся.

— У нас, во-первых, нет такой установки, и я не знаю, где ее взять. У Хаммона был портативный вариант, и он вряд ли им поделится. А нам нужна боевая машина, — сказал он. — И не существует таких, которые накрыли бы всю планету. Иначе здесь ходили бы люди не в белых халатах, а в форме.

Интересно, каким станет его лицо, когда я скажу, что как минимум знаю, где можно раздобыть такую установку? И при грамотном подходе ведьма моего уровня действительно сможет… Нет, дальше думать было слишком жутко.

Я перестала бы быть ведьмой. Просто женщина, психотерапевт, без особенностей и грехов, которая может спокойно жить в мире без зла и унижений. Сколько людей избавились бы от страхов и ненависти? Сколько людей нашли бы счастье? Мир, в котором можно не бояться того, что на тебя в любой момент начнут охоту, счастливый, идеальный мир…

— Ты удивишься, — задумчиво сказала я. — Но у нас будет такая установка.

Выражение изумления на лице Арна было почти комичным. Он нахмурился, удивленно посмотрел на меня: шучу? Издеваюсь над ним?

«Безнадежно, — сказал внутренний голос. — Генерал Хайнс никогда не пойдет с вами в одном строю. Его вполне устраивает наличие того врага, с которым можно сражаться до конца времен».

Впрочем, зачем мне сам генерал, когда нужна лишь установка для генерации пси-волны? Я понимала принцип ее работы и знала, как именно ее усилить.

У нас могло получиться.

— Инга, ты не перестаешь меня удивлять, — признался Арн. — У тебя есть друзья среди военных?

— Не друзья, — неохотно призналась я, понимая, что все-таки придется рассказывать правду. — Бывшие коллеги, которые готовы прийти на помощь.

Волков было десять. Стоя у края просторного вольера, я смотрела, как они со знанием дела расправляются со свиной тушей. Хищники — пусть я прекрасно понимала, что эти белые сильные существа не вырвутся из вольера, но все равно смотреть на них было жутко.

Кругом был лес — давящий и мрачный даже сейчас, в довольно светлый и теплый день. Готтлиб разрешил нам прогуляться к вольеру — он говорил о волках со сдержанной гордостью и любовью, но мне почему-то казалось, что ему просто нравится держать животных в неволе и владеть ими.

В любой момент он мог сделать с ними все, что ему захочется.

— Почему именно волки? — поинтересовалась я. Арн, который стоял рядом со мной, неопределенно пожал плечами.

— Они нравятся Готтлибу. Почему — это уже вопрос скорее к тебе, как к психотерапевту.

Некоторое время мы молчали, потом Арн произнес:

— Знаешь, я и представить себе не мог, что ты связана с военными. Причем настолько плотно, что такие люди, как генерал Хайнс, у тебя в друзьях и помощниках.

— Нам повезло, — невозмутимо ответила я. — Это дает нам хоть какие-то шансы выжить.

Один из волков завладел куском мяса пожирнее, отволок его в сторону. Я смотрела, как он ест, и знала, что нужно делать, чтобы добыть установку. Благо мой личный волк уже запущен к генералу.

— Я предполагал, что ты можешь быть с кем-то связана, — сказал Виланд. — Но второй человек в министерстве обороны… Удивительно.

— Ничего удивительного, — сказала я, стараясь говорить максимально невозмутимо. — Полагаю, что все сильные ведьмы с кем-то сотрудничают. Ульрих поставлял таких Штефану Морави… да мало ли, кому еще. Вспомни, кого ты уничтожал, и какой у них был уровень.

Арн нахмурился. Я знала, что надавила на ту часть его души, которая стала болеть в последние несколько дней — ту самую часть, которую звали совестью. Это не могло не радовать. Пока в человеке звучит голос совести, он живет. Он остается человеком, а не выродком.

Но профессионал взял верх — и Арн сказал так, словно докладывал начальнику:

— Мелкие, честно говоря. Все незарегистрированные ведьмы были на низком уровне. Кто посерьезнее, вроде тебя — все с регистрацией.

— Конечно, — усмехнулась я. — Потому что все работают с солидными людьми, а там проблемы не нужны.

Никакой банкир или военный не подпустит к себе ту ведьму, которую не сдерживают печати. А для работы вполне хватит заклинаний из кодекса Зигфрида — и его используют намного шире, чем говорят даже таким, как Арн Виланд.

— Должно быть, ты не думала, что однажды установка, которую ты создавала, вырубит тебя, — предположил Виланд. Волки расправились с мясом и легли отдыхать — красивые даже теперь, с окровавленными мордами и лапами.

— Я ее не то что бы создавала, — поправила я. — Теперь нужно ее украсть. Хаммон уже в столице, его надо просто направить в нужное место.

Арн усмехнулся.

— Представляю, что начнется, — сказал он, — когда обнаружат, что машинке приделали ноги.

Я тоже усмехнулась.

— Эта машинка может вырубить все население планеты, когда я за нее возьмусь, — хмуро сказала я. — И это будет правильно.

Арн кивнул.

— Мир без ведьм, — сказал он. — Мир, в котором все люди — зауряды. Он, конечно, потеряет часть своего обаяния. Но…

Мир без волшебства — я даже представить себе не могла, каким он будет. Конечно, скучнее — но мне хотелось надеяться, что и справедливее тоже. Хотя я по долгу профессии понимала людскую природу: людям надо назначать кого-то виноватым, а потом бежать за ним с вилами.

Кто станет не таким, как все, когда ведьмы и инквизиторы превратятся в заурядов?

— Он будет лучше, — уверенно сказала я, и Арн кивнул.

— Чем займешься, когда все закончится?

Мне захотелось рассмеяться — я вдруг вспомнила физиономию директора Майнцмана, который обязательно помчится снова приглашать меня на работу в клинику. Специалисты моего уровня на дороге не валяются. И теперь-то он будет исключительно вежлив и мил — такой, как со всеми остальными.

— Вернусь в свою клинику, — ответила я. — Или не вернусь. Открою пекарню, например. Любишь яблочные пироги?

Арн улыбнулся — той самой светлой и обаятельной улыбкой кинозвезды, которая когда-то бросала женщин к его ногам. Я прекрасно понимала, что скоро все закончится. Даже если мы выживем и вернемся к нормальной жизни, то у нас больше никогда не будет никакого «Мы». Просто опасная ситуация свела нас вместе — и больше ничего. Мы с Арном слишком разные, чтобы быть вместе после того, как опасные приключения подойдут к концу.

Лучше не задумываться и не мечтать. Потом будет проще расставаться.

— Люблю. Испечешь мне, когда все закончится?

Я посмотрела на него и поняла, что он не верит в то, что мы выберемся из всего этого живыми. По большому счету, путь Арна Виланда был закончен. Он нашел сестру, он встретился с матерью, которую считал мертвой, ему пришлось пройти опасную и долгую дорогу к самому себе…

Он не знал, что делать потом. Кем быть, чем заниматься, чему посвятить свою жизнь и что вообще делать с жизнью?

— Постараюсь, — улыбнулась я. Покосилась в сторону исследовательского центра, который нависал над лесом и казался каким-то ненастоящим. — Но мне понадобится твоя помощь.

Арн понимающе кивнул. Сейчас он был похож на военного, который ждет приказа. Я с каким-то внутренним неудобством подумала, что стала главной в нашей странной паре.

— Что нужно сделать? — спросил он.

— Ты должен будешь достучаться до Хаммона, — ответила я. — Именно ему придется угонять для нас установку… я скажу, как это сделать. А потом…

Мне не хотелось об этом говорить. Сама мысль внушала мне холодный ужас — я понимала, что все может кончиться именно тем, чего я больше всего боюсь.

— Потом, когда установка прибудет, ты снимешь мои печати, — продолжала я и сама удивилась тому, насколько спокойным был мой голос в тот момент, когда во мне все дрожало и звенело от страха. — Я активирую обе установки, машину Готтлиба и запуск пси-волны.

Ведьма моего уровня действительно могла бы накрыть планету и все изменить. Оставалось надеяться, что я не сойду с ума и выживу.

Что еще мне оставалось, кроме надежды?

— Хорошо, — понимающе кивнул Арн. — Но как нам добраться до машины Готтлиба так, чтобы нас не подстрелили по пути? Вдобавок еще и с грузом?

Я вспомнила, как Эрна Виланд смотрела на сына. Она станет тем третьим, кто нам так нужен.

Потому что ее жизнь тоже была сломана, а душа изувечена. Потому что она тоже хотела мстить.

— Твоя мать нам поможет, — твердо сказала я. — И вот еще что, Арн. Пообещай мне, что выполнишь мою просьбу. Дай слово.

Складка между бровями Арна стала глубже, словно он понял, о чем именно я говорю.

— Что я должен сделать? — спросил он.

— Если все это изменит меня слишком сильно, — проговорила я, — или лишит разума… То ты должен меня убить.

Несколько пронзительно долгих мгновений Арн молчал — а потом вдруг порывисто обнял меня, растерянно поцеловал в висок. Мне захотелось разрыдаться — потому что это действительно было прощание, и в эту минуту он меня любил.

— Обещаю этого не допустить, — услышала я его шепот. — Мы выживем, Инга. Поверь мне.

* * *

Мы смогли приступить к делу только вечером.

После возвращения от вольеров с волками Арн отправился к Готтлибу: они обсуждали ту работу, которую ему предстояло сделать для «Имаго». Готтлиб планировал частично заменить Ульриха: Арну предстояло приводить в проект новых ведьм. Не пустячки уровня «Альфа» — Готтлибу нужны были ведьмы посерьезнее.

— Даже без регистрации, — сказал Арн перед тем, как мы расстались. — Он говорит, что у меня в этом большой опыт.

Я усмехнулась. Что верно, то верно — Арн Виланд работал как раз с незарегистированными ведьмами, которые скрывались от инквизиции.

— Когда он планирует забросить тебя в столицу? — спросила я. Арн пожал плечами.

— Через неделю, полагаю. Надо окончательно сформулировать мою легенду… где я был все это время.

— Можно сказать, что ты преследовал меня, — предложила я. — Предполагал, что я имею отношение ко второму похищению Киры. Как она, кстати?

Лицо Арна помрачнело.

— Я боюсь за ребенка, — признался он. — Что с ним будет, когда все начнется?

Я понятия не имела, что ему ответить. Насколько я понимала, работа двух установок затронет только ведьм и инквизиторов, а не заурядов. Сколько этих ведьм сейчас беременны? Что с ними случится, выживут ли они вообще?

— Ну… можно, конечно, подождать до родов, — сказала я, и мой голос прозвучал растерянно. Я сама не знала, почему выбросила из своих расчетов Киру.

Может, потому, что не видела ее все это время. И забыла о ней за своими заботами и бедами.

Я думала, что мне станет стыдно — но не стало.

— Нет, — ответил Арн, и я поняла, что это решение ему дорогого стоило. — Лучше все сделать сейчас. Не дать ему шанса сломать чьи-то жизни.

Когда мы подошли к входу в здание «Имаго», то я негромко задала вопрос, который не мог не интересовать:

— Чей это ребенок?

Арн нервно усмехнулся.

— Анонимный донор, — ответил он. — Готтлиб хотел отследить процесс беременности у «куколки», это важно для его работы, — Арн провел ладонью по лицу и спросил: — Мерзко звучит, правда?

Я понимающе кивнула. Да. Мерзко. Люди не должны становиться подопытными кроликами.

Вечером, после того, как лампы в наших комнатках стали угасать, напоминая, что сотрудникам «Имаго» пора отдыхать, Арн пришел ко мне, и я невольно заметила, что он бледен.

— Завтра меня отправляют в столицу, — сообщил он.

Уже завтра! Я готова была поклясться, что Готтлиб что-то почувствовал и решил нас разделить. Что ж, так даже лучше. У Хаммона будет помощник — все-таки добывать установку в одиночку и перевозить ее через всю страну довольно трудно, даже если ты опытный и бывалый.

— Он решил развести нас в разные стороны, — сказала я. Мы сели на кровать, и в тихом вечернем сумраке мне вдруг показалось, что у меня еще не было никого ближе и роднее Арна. Даже муж — теперь я понимала, что он всегда был немного чужим.

Я знала, что это пройдет. Что однажды — может быть, очень скоро — мы с Арном действительно разойдемся в разные стороны. Но сейчас я чувствовала, как невидимая тонкая игла пришивает нас друг к другу — быстро-быстро, крепко-накрепко. От Арна веяло живым теплом, и я не хотела с ним расставаться.

— Скорее всего, — согласился Арн. — Меня облекли доверием, а тебя дали в награду Ульриху, чтобы он не обижался за понижение в ранге.

Я презрительно фыркнула. Не собиралась я быть никакой наградой, тем более, для господина Ванда. Да и он вряд ли собирался как-то на меня посягать — после того, что произошло в этой комнате, я надеялась, что потеряла для Ульриха всякий интерес.

— Значит, ты уедешь, — сказала я. — Так даже лучше. Вот что надо будет сделать…

И я подробно рассказала Арну о доступе на базу, в которой хранится установка. Конечно, мои данные могли устареть, но это было намного лучше, чем ничего. В столице Арн встретится с Хаммоном, и действовать они будут уже вместе.

А я буду работать здесь, с Эвгой. И нам предстоят дела чуть ли не сложнее.

— Я понял, — кивнул Арн, когда я закончила объяснения, и признался: — Никогда бы не подумал, что стану работать вместе с Керном Хаммоном.

— В его делах еще надо разобраться, — сказала я. — Возможно, часть из них были продиктованы Ульрихом и «Имаго».

Арн снова кивнул и, мягко обняв меня, произнес:

— Не хочу о них говорить. Пока больше не надо. Ты уже думала о том, что мы будем делать дальше?

Мне захотелось прижать руку к его губам, чтобы он замолчал. Потому что у нас не будет никакого «дальше», его просто не может случиться. Но я лишь удобнее устроилась в объятиях Арна — больше всего мне сейчас хотелось продлить эти мгновения тепла и душевного родства.

— Честно говоря, не думала об этом, — вздохнула я, и Арн усмехнулся.

— Мне казалось, ты всегда все продумываешь до мелочей.

— Я думала о тебе то же самое, — рассмеялась я.

Готтлиб наверняка знал, что сейчас мы вместе. На мгновение мне сделалось страшно: я вдруг подумала, что Арн может не добраться ни до какой столицы. Люди Готтлиба просто убьют его, как только он выедет за ворота центра, и бросят тело волкам. А с меня потом снимут печати и окончательно доведут до безумия.

Просто чтобы посмотреть, как это может выглядеть.

— Ты боишься, я чувствую, — сказал Арн. Обнял меня крепче, так, словно хотел слиться со мной в единое существо — в этом движении было столько любви и тепла, что мне захотелось плакать от нарастающей безграничной нежности.

— Боюсь, — кивнула я. — За тебя, за себя… Иногда мне начинает казаться, что у нас нет выхода. Что ничего не получится.

Я тотчас же осадила себя, напомнив, что должна сохранять спокойствие в любой ситуации. Что бы ни случилось, я не должна говорить о своих страхах. Мне следует быть уверенной и в себе, и в окружающих, и заражать этой уверенностью всех остальных. Но Арн снова поцеловал меня в висок и ответил:

— Я понимаю. Мне тоже страшно, но я знаю одну вещь.

— Какую же?

— После всего этого мы с тобой поедем на море. Целый месяц в хижине на побережье… ну или в самом дорогом отеле. Будем лежать под пальмами, любить друг друга и ни о чем не волноваться.

Между нами и морем стоял Готтлиб, проект «Имаго» и Ульрих, который никогда не упускал своего. Но в эту минуту я вдруг расслабилась и искренне, всем сердцем поверила, что однажды мы с Арном будем идти по берегу моря, держась за руки, и закатное небо над нами обретет золотые и розовые оттенки, и в мире не будет никакого зла.

— Любить друг друга? — улыбнулась я. — Мне это нравится. Давай начнем прямо сейчас.

Глава 10

Арн уехал из центра ранним утром. Стоя в просторном белом холле возле окна, которое выходило на стоянку и лес, я допивала кофе из пластикового стаканчика и старалась держаться максимально спокойно.

Никто не должен был понять, что я чувствую, глядя, как Арн садится во внедорожник в компании с незнакомым мне человеком в камуфляже. Готтлиб сейчас наверняка наблюдал и за отъездом Арна, и за мной — мне следовало выглядеть доброжелательной, а не печальной.

Никто не должен был понять, что в душе у меня все рвалось и звенело от тоски. Возможно, я вижу Арна в последний раз. Я до сих пор чувствовала его запах, кожа помнила прикосновение его губ и пальцев, я все еще принадлежала ему — а он мне.

Это было моим. Я никому не позволила бы отнять у меня это чувство.

Внедорожник вывернул со стоянки, выехал на дорогу и вскоре исчез за деревьями. Я сделала последний глоток кофе и подумала, что надо бы еще раз подойти к автомату. Надо было успокоиться, чтобы потом сделать все, что нужно, с Эвгой. Отключить все системы безопасности и обезвредить персонал.

Идеальная работа для двух женщин.

Я выбрала капучино, нажала на кнопку, и автомат тихо зашумел, готовя кофе. В тот момент, когда я забирала стаканчик, кто-то вкрадчиво шепнул на ухо:

— Уже скучаешь в разлуке?

Я сжала пластик слишком сильно, горячий кофе плеснул на пальцы. Зашипев от боли, я выпрямилась и обернулась: передо мной стоял Ульрих и выглядел так легко и беспечно, словно мы были где-нибудь на курорте. Даже рубашка у него была не белая, как было принято в «Имаго», а яркого цвета фуксии.

— А я должна скучать? — холодно спросила я. Ульрих пожал плечами.

— Конечно. Так полагается, когда расстаешься с любимым человеком. А у вас вроде все… — он сделал паузу, подбирая слово, но так его и не сказал.

— Ты что-то хотел, Ульрих? — поинтересовалась я. — У меня нет времени для болтовни, извини.

Ульрих приблизился вплотную, и выражение его лица мне не понравилось. «Если что — плесну ему кофе в физиономию», — подумала я, и он спросил:

— А чем ты собираешься заниматься? Доктор Готтлиб дал тебе несколько дней для восстановления, но… Вряд ли ему понравится, что вы собираетесь сделать.

Так. Не знаю, как Готтлибу, но мне такой поворот точно не нравился. Надо было потянуть время, понять, что знает Ульрих. Ох, дьявольщина!

— С чего же ты решил, что мы что-то собираемся сделать? — улыбнулась я. Если сейчас ведется запись нашего разговора, то он может закончиться под аппаратом в кабинете Готтлиба. Или в лаборатории, где меня разберут на части.

— А разве вы не за этим сюда приехали? — улыбка Ульриха стала совершенно очаровательной, но в голосе зазвенел металл. — Брось, Инга, я все знаю.

Я прошла к одному из мягких белых кресел в холле, села и сказала:

— Мне кажется, ты пытаешься меня запугать. Верно?

Ульрих сел напротив и ответил:

— Если бы я пытался тебя запугать, то мы говорили бы не здесь. А ты понимаешь, как я умею говорить, когда мне нужна правда.

Я понимающе кивнула. Уточнила:

— Нас слышат?

Вряд ли Ульрих ответил бы мне правду. Но мне важны были не слова, а выражение лица, движение глаз и мелкие жесты — именно они и открывают истину.

— Нет, конечно, — нахмурился он, и я поняла, что куратор не врет. — Я что, похож на идиота?

Я усмехнулась. Видимо, кое-кто решил прокрутить собственные делишки за спиной Готтлиба. Посмотрим, как это может помочь нам с Арном.

— Хорошо, давай говорить открыто. Где именно я прокололась?

Ульрих усмехнулся.

— Тем, что поставила Хаммону блок. Я чувствую, что это твоя работа, и не могу к нему пробиться, — ответил он. — И не могу его вернуть. Значит, он тебе зачем-то нужен.

Я невольно ощутила какую-то холодную, мстительную радость.

— Хорошо, — вздохнула я. Сейчас надо было сделать вид, что я в каком-то смысле признаю свое поражение. — И что мы с этим будем делать?

Ульрих прикрыл глаза. Разговор ходил вокруг да около, и это стало его утомлять.

— Зависит от того, чего именно мы все хотим, — ответил он. — Вы с Арном — спасти его мать и сестру и выжить при этом. Я — сохранить все, что приобрел.

Вот, значит, как. Ульрих почувствовал, что запахло жареным, и решил спасаться. Хитер, хитер… впрочем, простачок на его месте не прожил бы и недели. Я сделала глоток из стаканчика — кофе показался каким-то безвкусным — и ответила:

— Разумно. Что ж… тогда слушай.

Сейчас у меня не было другого выхода. Конечно, Ульрих мог бы отвести меня к Готтлибу после такого откровенного и подробного рассказа — допустим, чтобы выслужиться перед ним. Но я чувствовала, что он не сделает этого.

Не только мы, ведьмы, стремимся спасаться и выживать. У инквизиторов, несмотря на их силу и власть, есть такой же инстинкт.

Я говорила десять минут. Ульрих спокойно слушал, и со стороны наша беседа напоминала милый и неторопливый разговор старых знакомых. Когда я закончила, то Ульрих сходил к автомату за кофе и шоколадным батончиком и сказал:

— Если тебя спросят, то мы с тобой обсуждали поездку на море. Я такой милый и добрый, что хочу тебя туда свозить.

Море? Я с трудом сдержала горькую усмешку. После нашего вечернего разговора с Арном это прозвучало как издевка.

— Хорошо, — кивнула я. Заклинание, которое сейчас окутывало нас, наверняка трансформировало слова в какую-нибудь светскую болтовню.

— Как вы собираетесь нейтрализовать систему безопасности? — поинтересовался Ульрих.

— Мы с Эвгой работаем над этим, — уклончиво ответила я. Ульрих зашуршал оберткой батончика и сказал:

— Хорошо. Давай договоримся так. Вы с Виландом и его семейством сохраняете мне жизнь. Я помогаю тебе избавиться от охраны и сделаю так, что вам никто не помешает, — он усмехнулся, покачал головой. — Мир без ведьм, надо же. Мне такое и в голову бы не пришло.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍- А что пришло бы? — поинтересовалась я. Надо же, какого неожиданного сообщника подсунула мне судьба!

— Ну допустим, сжечь этот лес вместе с центром, — ответил Ульрих. — Нанести точечный удар со спутника, у меня ведь тоже есть друзья среди военных. Но ты права, надо менять саму основу.

Да, можно было уничтожить здание и ученых. Но все это — восстановимые потери. Особенно с теми деньгами, которые были у спонсоров Готтлиба и «Имаго». Они никогда не отказались бы от того, что давал им проект. Они смогли бы его возобновить — и тогда новый Готтлиб потрошил бы новых ведьм.

И все началось бы сначала.

— Морави все равно тебя уберет, — уверенно сказала я. — Он не простит тебе того, что ты остался в живых и не спас «Имаго».

Улыбка Ульриха стала такой лучезарной, словно я признавалась ему в любви.

— Мне есть, где спрятаться, — ответил он. — Не волнуйся.

День прошел в спокойном ожидании. Готтлиб меня не вызывал — видимо, решил дать мне время для восстановления. Я посвятила время изучению центра: познакомилась с планами этажей, заглянула в просторную светлую библиотеку, а потом, после обеда, еще раз прошла к вольеру с волками.

Да, Готтлиб действительно создал здесь не просто научную базу, а неприступную крепость. Если бы не внезапная поддержка Ульриха, у нас бы ничего не получилось.

Я понимала, почему он вдруг решил выступить на нашей стороне. Хаммон был марионеткой Ульриха, а сам Ульрих — такой же игрушкой для Готтлиба и его спонсоров. Зная характер своего куратора, я понимала, что он будет терпеть все это до поры, до времени. Но у него не будет ни искренней преданности проекту, ни какой-либо заботы о его будущем.

Спасти и прикрыть свою задницу. Вот и все. Впрочем, вполне возможно я вела бы себя точно так же на его месте.

У вольера с волками спиной ко мне стоял человек — в привычном белом одеянии сотрудников центра и белой шапочке. Я не сразу поняла, что это Готтлиб — а когда поняла, уже поздно было куда-то сворачивать и делать вид, что идешь в другую сторону.

Захотелось выругаться, да покрепче.

— А, доктор Рихтер! — улыбнулся он. — Как самочувствие?

Я улыбнулась в ответ и сказала:

— Все в порядке, благодарю вас. Любите волков?

Я невольно обратила внимание, что в присутствии Готтлиба звери выглядят какими-то вялыми, словно неожиданно заболели. Должно быть, он как-то подавлял их — ведь еще вчера волки были совершенно здоровыми. Вон с каким аппетитом уминали мясо…

Мне сделалось не по себе. Я неожиданно почувствовала себя маленькой и слабой — такой, которая никогда не переиграет «Имаго» и Готтлиба.

— Очень люблю, — признался Готтлиб с какой-то чуть ли не смущенной улыбкой. — Удивительные животные, свободные, сильные. Ненавидят неволю — но вынуждены в ней жить.

— Не хотите их выпустить? — поинтересовалась я. Ведьмы знают, что такое жизнь в неволе — и я искренне сочувствовала волкам.

— Нет, — улыбнулся Готтлиб. — Кого тогда я буду любить?

— Но любить можно не только тех, кто смотрит из вольера, — сказала я. Чутье подсказывало мне, что этот разговор не кончится ничем хорошим.

— Боюсь, у меня это не получится, — признался Готтлиб и вдруг задал вопрос в лоб: — Скучаете по Виланду?

Я постаралась сохранить спокойный, даже равнодушный вид, и ответила:

— Я очень редко скучаю, доктор Готтлиб. Особенно по господину Виланду.

Похоже, Готтлиб ожидал услышать иной ответ, потому что вопросительно поднял левую бровь и удивленно осведомился:

— Неужели! А мне казалось, вы привязались друг к другу.

Ну разумеется. Только я не буду тебе об этом рассказывать.

— Я его врач, — ответила я. — А в критической ситуации врач не оставляет пациента и думает о его благе. Со стороны это может быть похоже на любовь и дружбу, но это не они.

— Ему повезло, — серьезно произнес Готтлиб. — Вы хороший врач, — и добавил без перехода: — Я хочу проверить кое-что. Пойдемте в мой кабинет.

«Вот и все», — подумала я. Арн не доберется до столицы, а со мной все закончится через несколько минут.

На мгновение на меня нахлынуло такое отчаяние, что я с трудом удержалась на ногах.

— Да, разумеется, — сказала я, с нарочитой гримасой боли потирая лодыжку и делая вид, что споткнулась, когда пошла за Готтлибом. — Что это будет?

— Я хочу проверить одну свою теорию, — весело ответил он. — До этого у меня не было ведьмы вашего уровня, но теперь… Пара заклинаний из Кодекса Зигфрида — и вы. У меня самое хорошее предчувствие.

Не помню, как мы дошли до его кабинета. Вроде бы только что я брела мимо вольера с больными волками — и вот уже сижу в знакомом кресле, надо мной нависает аппарат Готтлиба, едва слышно пощелкивая сверкающими металлическими манипуляторами, и я откуда-то знаю, что он на самом деле огромен и прошивает все здание сверху донизу.

Девушка в белом приклеила датчики мне на виски и на лоб и сказала:

— Есть контакт, доктор.

Я чувствовала, что это не просто помощница или медсестра. У девушки был милый и безобидный вид — но я почти видела, что за ним скрывается опытный профессионал, способный разорвать меня на части, если понадобится. Готтлиб подстраховался — мало ли, что придет мне в голову?

По экрану ноутбука побежали зеленые цифры. Я не знала, что они означают, да это было и не нужно. Сейчас, сидя в кресле, я чувствовала всю систему, созданную Готтлибом, так, словно она была частью меня. Как рука или нога. Мы были едины и неразделимы.

— Отлично! — довольно произнес Готтлиб. Принтер зашуршал, выплюнув лист бумаги — Готтлиб протянул его мне и поинтересовался: — Вы уже работали по такой схеме, доктор Рихтер?

Я скользнула взглядом по листку. Да, Кодекс Зигфрида. Заклинание дальнего целительства — судя по схеме, у больного была запущенная пневмония, и оставалось ему недолго.

— Я должна его вылечить? — уточнила я и сразу заметила, как напряглась медсестра, словно боялась, что я брошусь на них. Готтлиб кивнул.

— Да. И мы сделаем еще кое-что…

Он пробежался по клавиатуре, и я почувствовала, как правую ладонь стало печь. Перевела на нее взгляд и увидела, как от кожи поднимается зеленоватый дымок.

Готтлиб снял одну из печатей. Голова поплыла, и я едва не соскользнула с кресла. Зато ожила вся система — мне казалось, что по всему ее механическому телу побежали электрические импульсы, заставляя волосы на моей голове подниматься светлой короной. Все во мне запульсировало и пришло в движение. Я вцепилась в подлокотники кресла, чтобы не упасть.

— Работаем! — прорычал Готтлиб. — Работаем, доктор Рихтер! Передавайте импульс!

Я снова посмотрела на схему — лист бумаги так и выплясывал в моих трясущихся пальцах — и сделала то, что от меня требовалось. Вся система пришла в движение, и я почувствовала, как здание содрогнулось. В висках пульсировала кровь, щеки налились жаром. Левая рука изогнулась так, словно ее скорчило судорогой.

В глазах помутилось, но я увидела, как от левой ладони стали подниматься струйки дыма.

— Отлично, — услышала я голос Готтлиба. — Анна, зовите господина Ванда. Пусть он сам снимает с нее эту дрянь.

Ульрих придет и снимет печати. И тогда все закончится, не успев начаться. Если Арн жив, если он вернется сюда, то меня здесь уже не будет.

— Все было напрасно, доктор Рихтер, — Готтлиб рассмеялся далеко-далеко, его смех рассыпался пригоршней снежинок в накатывающей вьюге. — Смертные не перепрыгнут богов. Особенно такие глупые смертные.

И все утонуло во мраке.

* * *

— Умница. Все хорошо. Слышишь?

Голос Ульриха словно бы доносился откуда-то из-под воды.

— Умница, — повторил он, и я почувствовала прикосновение чего-то прохладного. Оно оживило меня, заставило встрепенуться и вырваться из-под душной пелены обморока. Я увидела, что лежу на белой кровати в незнакомой комнате, от левой руки убегала капельница, а за окном царила ночь.

Ульрих сидел рядом — судя по его виду, он был крайне доволен. А я вспомнила обо всем, что случилось в лаборатории Готтлиба и не сдержалась: рванулась вперед, чтобы надавать пощечин по этой наглой физиономии.

Сил не хватило. Я обмякла на кровати сразу же.

— Предатель, — только и смогла прошептать я. Лицо Ульриха дрогнуло, словно я задела его намного сильнее, чем собиралась. Я всмотрелась в него: он действительно был задет.

— Послушай, — негромко сказал он. — Мы упустили из виду одну простую вещь. Готтлиб не слышал нас из-за моего заклинания. Но в холле велась и видеозапись, а он может читать по губам. У меня не было другого выхода, Инга. Я все представил, как собственную разработку и выторговал тебе жизнь.

Некоторое время я могла думать только об одном: если все закончится, и я выживу, то тогда просто махну на все рукой и исчезну. В Брукенхальме есть частный санаторий, которым управляет мой бывший однокурсник: проведу там пару месяцев, чтобы забыть обо всем. Потом я взяла себя в руки и спросила:

— То есть, ты хочешь сказать, что дальше все идет по нашему плану?

Ульрих улыбнулся. Поклонился.

— Совершенно верно, доктор Рихтер.

— А здесь? — спросила я и посмотрела по сторонам. — Нас пишут?

— Здесь ничего нет, — сообщил Ульрих и добавил: — Это моя комната, а у меня есть некоторые привилегии.

Я обмякла на подушке. Страшно болели руки, с которых сдирали печати, но разум был чист, без малейшего следа безумия. Я понимала, что происходит, и что я делаю, я могла себя контролировать.

— Зачем Готтлиб… — начала было я и не договорила. Ульрих усмехнулся.

— Проверял, насколько сильно ты смогла включиться в его систему в первый раз, — ответил он. — Отлично. Ты теперь неотъемлемая часть всей системы проекта «Имаго» и установки Готтлиба. Он невероятно рад. И мечтать о таком не мог.

Вспомнился листок с заклинанием из Кодекса Зигфрида, который дрожал в моих пальцах. На какой-то миг мне сделалось холодно.

— А то, что я делала для него? — спросила я. — Сработало?

Ульрих ухмыльнулся. Я вдруг почувствовала, что во всем здании очень тихо. Почему-то оно показалось мне неживым, словно все люди давным-давно покинули его. И в этом было что-то очень неправильное — от волнения все во мне сжалось, как туго свернутая пружина

— Сработало, конечно, — кивнул Ульрих. — Человек на другом краю планеты полностью исцелился за четверть часа. Готтлиб прыгает от счастья. Так что можешь не волноваться. Через час Выродок Виланд доставит сюда машинку от твоего армейского приятеля, и мы начнем.

Так быстро? Я с ужасом поняла, что не готова, что все развивается настолько молниеносно, что мне страшно…

Нет. Надо было успокоиться и взять себя в руки. Нельзя было показывать Ульриху, насколько я взволнована.

— А люди в центре? — спросила я. Ульрих поднялся, отсоединил капельницу и ответил:

— А люди в центре мирно спят, дорогая Инга. Все без исключения. Поднимутся только утром.

И удивленно обнаружат, что среди них больше нет ни ведьм, ни инквизиторов — если, конечно, у меня все получится.

Я попробовала сесть — на этот раз все получилось. Спустив ноги с кровати и нашарив белые туфли, я осведомилась:

— И как же ты со всеми справился?

Улыбка Ульриха по-прежнему была очаровательной, но глаза похолодели. Когда люди смотрят так, то следующим номером программы обычно бывает выстрел в голову — я невольно напряглась, прикидывая, что буду делать, и как спасаться.

— Не только у тебя, моя дорогая, есть хорошие друзья, — ответил он и мечтательно добавил: — Что может быть приятнее крепкого сна?

Через несколько минут мы вышли в коридор. Ульрих готовился встречать Арна, Хаммона и украденную у военных установку. Первым, что я увидела, был один из охранников: он валялся на полу, уткнувшись носом в холодные кафельные плиты. Я испугалась, что Ульрих соврал мне, и этот человек не спит, а умер — настолько жалким и беспомощным выглядело его тело — но в эту минуту от него донесся богатырский храп.

Я не выдержала и нервно рассмеялась. Ульрих протянул мне руку — я взяла ее и спросила:

— И много их таких… валяющихся?

Мы неспешно пошли в сторону лестницы. Лифт гудел, то распахивая серебристую пасть, то снова закрывая ее. Человека, который лежал в кабине, я узнала: он флиртовал с секретаршей возле стойки регистрации. Должно быть, ехал к ней в гости.

— Говорю же тебе: все, кто в здании и в радиусе километра, спят, — сообщил Ульрих. — Я хотел было оставить Эвгу и Киру, но потом решил, что чем меньше народу путается под ногами, тем лучше.

Мы неторопливо спустились по лестнице. Часы над стойкой регистрации показывали половину одиннадцатого. Двое мужчин лежали на диванчиках возле автомата для продажи кофе и храпели на все лады. Я вспомнила, как совсем недавно Арн увозил меня из больницы — тогда ощущение неправильности всего, что с нами происходило, было в точности таким же.

Свет тонких ламп на потолке мигнул и слегка угас. Самое время появиться ночным дежурным — но в здании было тихо. Наши шаги эхом отлетали от стен, и я невольно вздохнула с облегчением, когда мы вышли на ступени центра. Здесь горели фонари, было светло и прохладно, и на стоянке я заметила автомобиль Ульриха с открытым багажником. Оттуда разливалось едва заметное бирюзовое свечение, и я даже потерла глаза, пытаясь понять, не мерещится ли мне.

Не мерещилось.

Ульрих заметил, куда я смотрю, и объяснил:

— Недавняя разработка «Имаго». Мягко воздействует на центры сна в мозге.

— Можно было бы использовать ее, — задумчиво сказала я. — И не гонять Арна к военным…

— Она точечная, — оборвал мои надежды Ульрих. — Даже регион не накроет, при всех твоих способностях.

Я в очередной раз подумала, что он слишком легко и быстро принял мысль о том, что скоро не станет ни ведьм, ни инквизиторов. Что скоро он сам превратится пусть в очень обеспеченного, но все-таки зауряда. Видимо, Готтлиб и «Имаго» так его допекли, что Ульрих был готов на что угодно, лишь бы развязаться с ними.

Послышался низкий тарахтящий шум мотора — из леса выезжал внедорожник, за которым следовала военная платформа для перевозки. Находившийся на ней аппарат был закрыт камуфляжным чехлом. За рулем сидел Арн — я увидела его бледное, но торжествующе счастливое лицо и наконец-то вздохнула с облегчением.

Со стороны вольера донесся горестный вой волков.

Арн смотрел на Ульриха так, словно с трудом сдерживал желание разорвать его на части. Хаммон выпрыгнул из внедорожника, подошел к нам, и его лицо обрело пугающее мертвое выражение.

Я прекрасно понимала обоих. Ульриха не могло здесь быть. Если я сумела обезвредить всех сотрудников «Имаго», то ему тоже следовало валяться где-нибудь без сознания, а не стоять на крыльце, сунув руки в карманы с самым беспечным видом.

— Он с нами, Арн, — сказала я, стараясь придать голосу максимальную твердость. — Все в порядке.

Взгляд, которым одарил меня Арн, заставлял сгибаться и закрывать руками живот. Когда он так смотрел на арестованных ведьм, они падали в обморок от страха. Ульрих ухмыльнулся и звонко произнес:

— Керн, дружище! Ловко же с тобой поработали, не пробиться!

Лицо Хаммона дрогнуло, но он сдержался и ничего не сделал. Только сказал:

— Не ори.

Ульрих беззаботно махнул рукой в сторону открытого багажника своего автомобиля.

— Все спят! Проснутся только утром, когда мы уже все закончим.

Арн взглянул туда, куда показывал Ульрих, и его улыбка сделалась холодной и хищной. Я радовалась тому, что он не спорил — но мне было неожиданно грустно от того, что он на меня не смотрел, словно заранее попрощался и решил обойтись без лишних эмоций.

«А чего ты ждала? — спросила я себя. — Поцелуев и объятий?»

Нет, конечно. Но он мог бы взять меня за руку. Или все это время я действительно была лишь инструментом: сперва для помощи сестре и ее поисков, затем — для проникновения в «Имаго» и теперь — для полного уничтожения ведьм. Собственно, к этому Арн и стремился всю жизнь, и здесь нет ничего необычного. Просто мне в какой-то момент захотелось согреться в своем одиночестве — и теперь все закончилось.

— Лаборатория Готтлиба на втором этаже, — сухо сказала я. Надо было не переживать по поводу того, что никогда не могло бы сбыться, а работать, пока у нас есть такая возможность. — Нам как-то надо поднять туда установку.

Некоторое время мы дружно смотрели на громадину под чехлом. Потом Ульрих не вытерпел и поинтересовался:

— Как же вы угнали эту махину?

Арн ухмыльнулся и снова стал похож на актера — который, допустим, играет спецагента или лихого искателя приключений. И стащить у военных установку для генерации пси-волны для него не составляет ни малейшего труда.

— Ну, когда за дело берутся ведьмак и инквизитор, — с определенной бравадой сообщил Арн, — то у них, как правило, все получается.

Хаммон, который по-прежнему выглядел хмурым и больным, добавил:

— Плюс еще я привлек старых товарищей.

Да, похоже, там была целая боевая операция. Инквизиция, ведьмаки и террористы — такое не каждый день увидишь. И наверняка генерал Томат уже несется сюда, чтобы разнести все это место по камушку.

Медлить было нельзя.

Волки выли, не переставая. Должно быть, излучение из багажника машины Ульриха причиняло им боль. «Потерпите немного, — подумала я. — Скоро все кончится. Скоро не будет ни ведьм, ни инквизиторов, и всех вас выпустят на волю».

Вой оборвался. Похоже, меня услышали.

— Ладно, за дело, — уверенно сказал Ульрих, взяв на себя управление. — Инга, иди в лабораторию и занимай место. Я знаю способ, как туда доставить эту дрянь.

На мгновение мне сделалось не по себе, когда я представила, как одна войду в здание, полное спящих людей и буду подниматься по лестнице, залитой тусклым светом. Впрочем, почти сразу же мной овладела та лихая бравада обреченного, которая заставляет шагать к эшафоту с шутками и прибаутками.

Раньше начнем — раньше закончим. Хорошо бы утром уехать отсюда и забыть обо всем, что здесь случилось.

— Хорошо, — кивнула я, и Арн наконец-то дотронулся до моей руки.

— Я провожу, — произнес он. — Мало ли, что там.

Ульрих кивнул и поманил Хаммона.

— Давайте. Потом спускайся, ты нам понадобишься.

Мы вошли в здание, которое теперь почти полностью погрузилось во мрак. Тишину нарушало лишь дыхание спящих — мне казалось, что я слышу всех, кто спит. Арн по-прежнему держал меня за руку — мы прошли через слабо освещенный коридор к лестнице, и он спросил:

— Где моя мать и Кира?

Я пожала плечами. Почему-то за все это время я почти не вспоминала о них.

— Ульрих сказал, что они спят. Что все будет в порядке.

— Ты ему доверяешь?

Мы вышли на лестницу — я вспомнила, как недавно мы поднимались здесь с Хаммоном. Мне было страшно. Снаружи донесся рев и грохот — я вздрогнула, поняла, что все уже началось. Скоро Ульрих снимет с меня печати, и я приведу в действие обе установки.

Все в мире станут заурядами — и это будет необратимо.

Я неожиданно обнаружила, что меня колотит озноб. Арн тоже это почувствовал — мы поднялись на нужный этаж, вышли в коридор, и он быстрым, порывистым движением обнял меня и прошептал:

— Все будет хорошо, Инга. Мы справимся. Веришь?

Я уткнулась лицом в его грудь и на какое-то время позволила себе стать маленькой и слабой — той, которая когда-то рыдала в больничной палате, залитой солнечным светом, той, которую тогда никто не обнял и не разделил ни боли, ни страха. Возможно, это было все, что у меня осталось: прижаться к любимому человеку среди грохота и рева и на мгновение разрешить себе заплакать.

Но минута слабости прошла — я понимала, что медлить нельзя, и повела плечами, освобождаясь из рук Арна.

— Все будет хорошо, — произнес он, глядя мне в лицо. — Мы справимся, Инга. Мы со всем справимся.

И я поверила ему.

Лаборатория Готтлиба была пуста — если, конечно, не считать ассистентки, которая свернулась калачиком возле стола и сладко спала. Арн окинул ее скептическим взглядом, но ничего не сказал. Я села в уже знакомое кресло, и грохот снаружи усилился.

— Что они делают? — спросила я. Арн выглянул в окно и ответил:

— Поставили установку на подъемник.

Я не выдержала и тоже посмотрела в окно — картина была, как из боевика. Установка была похожа на металлического сверкающего ежа, который недовольно выставил иголки — ежу не нравилось, что его умудрились взгромоздить на подъемник и теперь тащили неизвестно куда. Каким-то чудом рядом с ним держался Ульрих: увидев нас, он призывно замахал рукой и крикнул:

— Открывайте окно! Я залезу!

Арн подчинился, и вскоре Ульрих спрыгнул с подоконника и, подойдя к креслу, протянул мне несколько датчиков на липучках.

— На виски, — приказал он. — Машинка уже работает.

Но закрепить датчики я не успела. Послышалось легкое предупреждающее покашливание, и голос Готтлиба произнес:

— Вы слишком торопитесь, господа.

* * *

Мне показалось, что у меня в груди что-то зазвенело и оборвалось. «Мы проиграли, — тоскливо всхлипнул внутренний голос. — Мы проиграли».

Готтлиб выглядел, словно живой мертвец: бледный, осунувшийся, с ввалившимися глазами. Прибор Ульриха действовал на него — Готтлиб с трудом держался на ногах, покачивался, изредка встряхивал головой, пытаясь отогнать сон.

Но он не засыпал. Сжимал автомат в трясущейся руке. Я видела такой по телевизору — одно нажатие на курок, даже случайное, и все мы превратимся в кровавое решето.

Арн встал так, чтобы закрыть меня от Готтлиба. Ульрих шагнул чуть в сторону — к столу с открытым ноутбуком. Я не видела Хаммона, который был снаружи, за установкой пси-излучения, но чувствовала его страх.

Все участники «Имаго» боялись Готтлиба. Благоговели, уважали — и тряслись от ужаса, понимая, что любой из них может оказаться под установкой, если Готтлиб задумает что-то проверить в своих изысканиях.

Все они попали сюда не просто так. Все они были его игрушками — не только волки, но и люди.

— Доктор Рихтер, — прошелестел Готтлиб. — Спускайтесь оттуда. Пока вы для меня ценны. Пока.

— Даже не думай, — бросил Арн через плечо. — Инга, сиди.

«Он не будет стрелять», — с отчаянным страхом, доводящим до тошноты, и с такой же отчаянной надеждой подумала я. Мы нужны ему живыми. Мы ведь нужны? Или Готтлиб найдет еще одну ведьму, которую можно дотянуть до уровня Хиата?

— Не спится? — осведомился Ульрих. Он держался вроде бы непринужденно, но я понимала, что он что-то задумал. Арн по-прежнему закрывал меня собой.

Готтлиб негромко рассмеялся.

— Хорошая машинка, да. У тебя там, внизу… Ульрих, ты так и не понял… главная система безопасности здесь — это я. Не блоки, которые ты выключил, и не та дрянь, что ты включил. Она действует на меня, но плохо.

Автомат дрогнул — взглянул на кресло.

— Доктор Рихтер? Слышите? Отойдите, господин Виланд. Или я оставлю гору отличного парного мяса… от всех вас.

Как же досадно. Я могла повторять только это: как же досадно… У нас не было никакого оружия, кроме собственного ума — и я понятия не имела, что делать.

— Не стреляйте, доктор Готтлиб, — попросила я. Надо было действовать очень медленно и осторожно. Развернуться на кресле, спустить ноги на пол — и подать сигнал Хаммону, который все еще скрывался за установкой.

«У тебя что-то есть? Хоть что-нибудь!»

Я не ожидала, что придет ответ — и в тот же миг уловила мысль Хаммона:

«Есть. Я готов».

Со стороны вольеров донесся горестный вой волков, словно они чуяли неминуемую беду. Лицо Готтлиба дрогнуло.

— Не стреляйте, — повторила я. Арн обернулся ко мне — его глаза потемнели, словно он хотел меня остановить и не знал, как это сделать.

Он понимал, что теряет меня в эту минуту. И ничего не мог исправить.

Выстрел прозвучал неожиданно громко. Готтлиб удивленно посмотрел на меня, его левая рука дернулась — он словно хотел поднять ее и дотронуться до отверстия во лбу. Струйка крови пробежала по переносице, и Готтлиб рухнул на пол.

«Умер, — подумала я. — И не успел понять, что умирает».

Меня стало знобить. Захотелось укутаться во что-нибудь пушистое, свернуться калачиком на кровати и никогда с нее не вставать. Хаммон перелез через подоконник и, продемонстрировав нам свой пистолет, объяснил:

— Вы все так стояли, что раньше я выстрелить не мог.

Арн помог мне вернуться в кресло — слабость, которая на меня накатила, почти не давала двигаться. То ли это был страх от совершенного на моих глазах убийства, то ли понимание, что все идет к концу. Ульрих закрепил у меня на лбу датчики, и по монитору ноутбука побежали зеленые строчки: система начала работу.

— Зато теперь нам никто не помешает, — сказал он. Я не увидела, как Ульрих поставил мне капельницу — я не увидела этого, просто почувствовала клевок иглы.

Я могла смотреть только на Арна.

Он держал меня за руку, и мы оба понимали: возможно, я смотрю на него в последний раз, осознавая, что вижу его и люблю — еще не лишенная разума, еще живая. Это было страшное, призрачное ощущение. Я держала Арна за руку и теряла его.

— Все будет хорошо, — произнес он. Арн старался говорить спокойно, но и сам не верил в свои слова.

— Да, — ответила я. — Обязательно.

Я хотела сказать, что люблю его. И не сказала, словно вся обстановка лаборатории с трупом Готтлиба на полу могла как-то замарать то, что сейчас звенело и пылало в моей душе.

— Я тебя люблю, — проговорил Арн, и над моей головой поплыли золотые огоньки — установка генерации пси-волны начала работу. Через несколько минут я стану единым целым с двумя машинами, и во всем мире не останется ни ведьмы, ни инквизитора.

Только зауряды. И этот процесс будет необратим.

— Я тоже тебя люблю, — прошептала я и хотела пообещать, что вернусь, но не успела.

Все исчезло — растворилось в зеленоватом тумане. Я плыла в нем, повинуясь невидимой силе, которая мягко, но настойчиво влекла меня вперед. Я всматривалась в малахитовые завитки тумана — и видела дымные лица, искаженные болью.

Ведьмы. Все это были ведьмы, и я видела каждую: униженную, затравленную, казненную — с самого начала времен.

Это было наполнено такой пронизывающей могильной жутью, что я почти перестала дышать. Не почувствовала — просто вдруг осознала, что печатей, которые сковывали меня, больше нет.

Теперь та сила, что управляла зеленым туманом, пульсировала во мне — вся сила всех ведьм мира. Это было… я не знала, каким словом можно назвать то глубокое, одновременно сладкое и горькое чувство, которое сейчас овладело мною.

Должно быть, это было любовью. Тем единственным, что имеет смысл.

Или смертью — тем, что стирает любые смыслы.

Постепенно я снова стала ощущать свое тело — и обнаружила, что в солнечном сплетении пульсирует горячая живая точка. Тепло становилось гуще, росло, трепетало: зеленое марево тумана отступало перед ним, и я чувствовала, что тени ведьм улыбаются мне.

Сделай это, прошептал ветер — прохладный, пахнущий жасмином на рассвете. Сделай это ради нас всех: преданных, униженных, никому не нужных, не знавших любви. Пусть все мы жили и умерли не напрасно.

— Я сделаю, — отозвалась я. — Я все сделаю.

Точка взорвалась, рассыпав меня в тумане золотыми искрами, и все закончилось.

Глава 11

— Я рад, что с тобой все хорошо. Правда рад.

За окнами клиники царила осень. Маленький парк пламенел всеми оттенками красного и желтого, и это было удивительно красиво и тревожно. Белые часы на стене едва слышно шептали: цок, цок. Стрелка двигалась, но ощущение было таким, словно время остановилось и больше никуда не пойдет.

Мне нравилось это чувство. Я сделала глоток чая из чашки и ответила:

— Не совсем, Йохан. Но я не жалуюсь, как видишь.

Йохан, мой бывший однокурсник и директор частной клиники, смотрел на меня с искренним сочувствием. Мы с ним никогда не были друзьями, но всегда отлично ладили.

Когда такси высадило меня возле «Санаториума Ахельн», я вдруг поняла, что мне некуда идти — и я не хочу идти куда-то еще.

— Как ты себя чувствуешь?

Я улыбнулась.

— Неплохо. Можно сказать, заурядно.

Йохан улыбнулся в ответ. Шутка удалась.

— Расскажи, как это было? Я видел только, как все с ума сходят из-за этого. Какую газету ни возьми — все говорят только о конце эры ведьм.

Я откинулась на спинку кресла. Чем хороша наша профессия — в кабинете всегда будут мягкие и удобные кресла. Расслабился и рассказывай.

— Я очнулась уже в столице, — ответила я. — В реанимации. Почти сразу пришли военные, ну и началось…

Две недели меня допрашивали. Делали перерывы для процедур — и допрос продолжался. Я рассказала все, что успела узнать о проекте «Имаго». В подробностях описала все, что мы сделали. В какой-то момент офицер, который меня допрашивал, не выдержал: вынул пистолет и приставил мне ко лбу.

— Что же ты сделала, сука… — прошипел он. — Ты даже не понимаешь, что ты сделала.

Сейчас я не могла вспомнить его имени. Только бледно-голубые глаза, наполненные ненавистью.

Ничего другого я, в общем-то, не ожидала. Благодарности и медали на грудь мне не полагалось. Хотелось лишь, чтобы меня отпустили.

Все бывшие ведьмы и инквизиторы, которые в один прекрасный день проснулись заурядами, провели этот месяц в больницах. Записи в их картах были одинаковыми. Никакого кефамина. Никакого метарола.

Никакой магии в мире.

Официально все свалили на доктора Готтлиба. Образ безумного ученого, который запустил свою не менее безумную установку, не сходил с первых полос газет и экранов. Исследователь магии, основоположник гормональной терапии ведьм смог одним ударом завершить все, с чем столько лет сражалась инквизиция. Кто-то проклинал Готтлиба, кто-то считал его великим мучеником. Это мне нравилось: пусть ненавидят мертвого Готтлиба, чем живую меня.

А Готтлиба действительно ненавидели. Были те, кто благословлял его и молился за него — ведьмы, конечно, которые получили возможность начать жизнь заново, без преследований и ненависти. Но инквизиторы, которые потеряли работу, и те, кто тайно использовал способности ведьм, тонули в бессмысленной неутолимой злобе.

Меня давно убили бы, если бы узнали, кто именно лишил мир магии.

Потом в прессу просочились документы о спонсорах «Имаго», и международные скандалы вышли на новый уровень. Несколько крупных чиновников вплоть до министров лишились своих кресел. Несколько банкиров бежали за границу. Один из генералов застрелился.

Это явно была работа Ульриха. Чья же еще. Но я в какой-то момент сказала себе, что не хочу ничего узнавать. С меня достаточно, я и так увидела больше, чем нужно.

Потом допросы закончились, и меня выписали из клиники — подозреваю, что без вмешательства генерала Хайнса здесь все-таки не обошлось. Он помнил добро, и это не могло не радовать. Почти бегом спустившись по ступеням клиники, я взяла такси и поехала к Йохану. За окнами машины багровела осень, и мне хотелось уснуть до весны. Проснуться в апреле и увидеть, что мир окончательно изменился, и в нем все-таки есть место для меня.

Пусть и без любви — но есть.

— Ты не жалеешь? — спросил Йохан. Я улыбнулась.

Мне было не о чем жалеть. Все кончилось. Я своими руками создала новую жизнь, в которой никто и никогда не будет охотиться на ведьм, преследовать их и убивать. Я сама наконец-то стала такой же, как все. Возможно, именно поэтому Йохан сейчас держался так доброжелательно и мягко.

Он был одним из немногих, кто знал правду — а я знала, что Йохан будет молчать.

— Нет, — совершенно искренне ответила я. — Мне кажется, что все это правильно. Сейчас все успокоятся, и жизнь пойдет своим чередом.

На клен под окном опустилась ворона: упитанная, с растрепанным брюхом и блестящим клювом. Глядя на нее, я вспомнила тот давний сон, который приснился мне еще в реанимации.

Лабораторию Готтлиба озаряли солнечные лучи — наступало первое утро в мире без ведьм и инквизиторов. Все системы выполнили свою работу, отсоединились, и Ульрих запустил режим самоуничтожения. Когда сюда приедут военные и полиция, то они обнаружат лишь стерильно чистые компьютеры без малейшей возможности восстановить файлы.

Проект «Имаго» умер.

Я видела себя со стороны — сломанная кукла с беспомощно раскинутыми руками и белым лицом, похожим на старинную трагическую маску. Осторожно, словно боясь причинить мне боль, Арн обнял меня, уткнулся лбом в лоб. От него веяло таким одиночеством и настолько пронзительной болью потери, что мне хотелось закричать.

Вот и все. Больше мы не виделись.

Иногда я начинала думать, чем теперь занимается Арн — и обрывала эти мысли. Глупые, горькие, ненужные мысли, которые причиняли только боль. Я знала, что он вернулся домой, в Тихие холмы, вместе с матерью и сестрой. Теперь у него наконец-то была семья, которую он потерял много лет назад и наконец-то смог обрести.

«А как же ты?» — однажды спросил внутренний голос.

«А я никогда не была частью этой семьи, — подумала я. — Так что все справедливо».

«Он обещал, что не оставит тебя».

«Любые обещания — это только слова, — подумала я. — А слова это всего лишь листья на ветру, так, кажется, говорили в древности».

Клен ронял листья на темный блестящий асфальт во дворе. Я вдруг поняла, что мы с Йоханом молчим уже несколько минут.

— Так как ты себя чувствуешь, Инга? — повторил Йохан.

«Понятно, почему ты так мил, — подумала я. — Потому что доктор Инга Рихтер — специалист мирового уровня. А теперь это еще и специалист без проблем с инквизицией. Сможешь подружиться с ней, помочь, потом привлечь к работе — и она принесет тебе деньги. Много денег».

— Плохо, — призналась я, понимая, что вот-вот разрыдаюсь — так, как много раз до этого рыдали пациенты в этом кресле. — Мне очень плохо, Йохан. Мне нужна помощь.

Йохан ободряюще улыбнулся. По окнам зацокали капли дождя — мелкого, холодного, долгого. Интересно, что стало с волками в вольере Готтлиба? Их застрелили или выпустили? Или забрали в какой-нибудь зоопарк, спрятали за решетками…

— Тогда ты в правильном месте, Инга, — сказал Йохан. — И на правильном пути. Я тебе помогу.

* * *

Первые два дня в клинике я плакала.

Просто лежала на койке в своей палате и плакала. Подушка под моей щекой промокла насквозь, холодила кожу — а я словно бы наконец-то осознала все, что со мной случилось.

И оплакивала себя, свою прошлую жизнь, все, что потеряно и так и не будет обретено.

Там в душе, где раньше была магия, скованная печатями, теперь царила пустота. Это было похоже на ампутацию — лежа на койке в палате, я знала, что все ведьмы по всему миру сейчас испытывают схожие ощущения. Всем нам стало намного легче жить — и все-таки мы потеряли самих себя. С этим надо было смириться, привыкнуть, понять выгоды новой жизни не умом, а сердцем.

Я знала, что это пройдет.

Но пока мы могли только плакать.

Лекарства, которые мне приносили три раза в день, все-таки делали свою работу. На третий день в клинике я смогла встать, одеться в те вещи, которые были в шкафу, и выйти на прогулку.

Дождь кончился, и деревья, растерявшие большую часть листьев, казались угрюмыми и сонными. Черные стволы на красном фоне опавшей листвы смотрелись торжественно и тревожно. Ежась в тяжелой парке на четыре размера больше, я брела по мокрой асфальтированной дорожке и думала о том, что сейчас может твориться в моей квартире. Когда я там была в последний раз? Даже вспомнить страшно.

Кире скоро рожать — сама не знаю, почему я вдруг вспомнила об этом. Наверняка Арн сейчас с ней и матерью. Всем им надо наверстать упущенное за все эти долгие тяжелые годы.

Я знала, что они счастливы. Что они наконец-то могут быть самими собой.

Навстречу мне шел мужчина средних лет в такой же парке и серых джинсах, как у меня. Оценивающе всмотрелся в мое лицо, но ничего не сказал. Я почувствовала знобящее неудобство.

— Здравствуйте, — сказала я. Его лицо дрогнуло так, словно мой голос причинял ему боль.

— Здравствуйте, — ответил он. — Ведьма, да? Бывшая ведьма?

От этих слов у меня заныла голова.

— Откуда вы знаете? — спросила я. Мужчина усмехнулся и машинально дотронулся до виска.

— Вид у вас такой. Словно что-то потеряли и не можете найти.

Я вдруг поняла, кто он.

— А вы — инквизитор, да? — спросила я ему в тон. — Бывший?

Мужчина кивнул.

— Верно. Тоже потерял и не могу найти.

Я вдруг словно посмотрела на себя со стороны и поняла, что выгляжу так же — растерянно и горько. Знобящее чувство утраты заставило поежиться.

— А ваши друзья? — спросила я. Мы неторопливо побрели по дорожке, и я поймала себя на мысли о том, что не хочу спрашивать имени своего спутника и не хочу называть свое.

Мужчина усмехнулся.

— Одни в полиции, другие в армии. Нас расформировали и перевели на диво быстро. В пятницу ушли с одной работы, в понедельник уже вышли на другую.

— Логично, — заметила я. — Сильные мужчины с боевым опытом. Карьеристы, наглецы и дерзкие смельчаки. Их нельзя оставлять просто так, тут весь мир взвоет.

— Разумеется! — рассмеялся мой спутник. — Мне предложили работу в окружной полиции, но я решил сделать паузу. Скажем так, освоиться и поставить голову на место.

Мне очень понравился такой подход.

— Вижу, у вас это получается, — ободряюще улыбнулась я. Бывший инквизитор кивнул.

— Я, скажем так, прилагаю все усилия, — сказал он. — До пенсии еще пятнадцать лет, их надо провести с толком.

Я подумала, что он оправится от своей потери уже через несколько дней. Такой прагматичный подход не мог не принести результатов.

— Думаю, у вас все будет хорошо, — заметила я. — Вас не бросят. Помогут, поддержат. Наверняка уже есть службы психологической помощи.

Мой спутник кивнул, и несколько минут мы молча шли по тропинке. Каждый думал о своем.

— Да вот ведь еще пример! Вы наверняка слышали об этом человеке, — сказал бывший инквизитор после того, как мы некоторое время рассматривали белку, которая что-то усердно закапывала в опавшей листве. — Арн Виланд. И вы, и мы его называли Выродком.

На мгновение ноги сделались ватными, а к лицу прилил румянец. Я постаралась как можно скорее взять себя в руки, чтобы мой спутник не заметил, насколько я взволнована одним упоминанием этого имени.

Господи, если он скажет, что Арн мертв, то я умру прямо здесь. Просто остановится сердце.

— Да, я слышала о нем, — невозмутимо ответила я.

— Назначен личным советником президента по связям с общественностью и делам бывших ведьм и инквизиторов, — сообщил мужчина, и я невольно вздохнула с облегчением. Жив, здоров, рухнул в пучину новых дел.

Все было хорошо.

— Так что всех нас устроили, — сказал бывший инквизитор. — Кого-то даже очень высоко. Собственно, вот так сложилась жизнь у моих друзей.

Я не стала у него спрашивать, как устроились бывшие ведьмы. Его заботило не это.

Мне показалось, что он оценил то, что я не стала говорить о ведьмах.

Мы дошли до ограды, свернули назад, и я сказала:

— Никогда бы не подумала, что буду просто так гулять с инквизитором. По землям санаториума.

Бывший инквизитор рассмеялся. Я невольно заметила, что у него приятное, располагающее лицо. Наверняка он был хорошим инквизитором, и ведьмы не плакали от страха у него на приеме.

— Вот уж точно! Иногда я думаю, что таким, как мы с вами, самое место в санаториуме. И история пошла бы иначе, если бы наши с вами особенности однажды признали бы просто безумием. Когда-то на заре человечества.

— Мы поправимся, — уверенно сказала я. — И все у нас с вами будет хорошо.

Мы расстались возле входа в здание: я пошла в свою палату, а мой безымянный знакомый продолжил моцион. Надо же, какая внезапная встреча — спасибо ей, теперь я знаю, что с Арном все в порядке.

Он работает. Проводит время с семьей.

Он выбросил меня из головы.

Когда-то Ульрих прямо сказал об этом. Что Арн променяет меня на семью — помнится, тогда я ответила, что это правильно.

Я ведь не была его семьей. Просто наемный работник. Те чувства, которые овладели нами в страшные и долгие дни, были лишь наваждением, которое не позволяло сойти с ума. А теперь оно рассеялось.

В клинике был зал отдыха — там пациенты могли посмотреть телевизор или выйти в сеть с планшета. После обеда у меня было немного времени до беседы с лечащим врачом, и я отправилась в зал отдыха: завладела свободным планшетом и открыла поисковик.

Когда я вводила имя и фамилию Арна, то мои пальцы дрожали.

Арн Виланд действительно стал личным советником президента. Его наградили, и очень щедро. Пока одни люди, облеченные властью, использовали ведьм в своих интересах, другие ненавидели их и желали истребить.

И Арн довел дело до конца.

Некоторое время я смотрела на его фотографию на одном из новостных сайтов. Ничуть не изменился — хотя как бы ему меняться? Вырастить рога на лбу и крылья за спиной? Арн, одетый в деловой костюм, обменивался рукопожатием с президентом: оба выглядели довольными. Я смотрела на властного могущественного чиновника и поверить не могла, что когда-то он сказал, что мы поедем на море. Что когда-то он любил меня.

Все кончилось.

Я вернулась к строке поиска и набрала: Ульрих Ванд. Первым же делом мне выбросило ссылку на его страничку в социальной сети — ага, заходил четверть часа назад.

Значит, жив и здоров, если у него есть время на соцсети.

Я несколько минут гуляла по страничке Ульриха. В разделе «Карьера» появилось обновление: господин Ванд закончил деятельность в инквизиции и стал, надо же, переводчиком в Хьюнте, южном приморском городке. Далеко же его унесло. Интересно, чем он занимается на самом деле? Я прекрасно понимала, что переводчик — это просто прикрытие.

Впрочем, бог с ним. Мои дела с господином Вандом были закончены.

— Доктор Рихтер? — окликнули меня. Я подняла голову и увидела женщину в белом халате.

— Доктор Йохан ждет вас для беседы.

Я понимающе кивнула и поднялась с кресла.

Жизнь продолжалась. Сегодня я пусть немного, но убедилась в этом.

* * *

— Меня не ищут. Я прекрасно понимаю, почему. Но тем не менее…

Я не закончила фразу. Йохан понимающе кивнул. Я вспомнила, что когда-то он был одним из лучших на нашем курсе. Так что мне с ним повезло. Очень повезло.

— Ты хотела бы, чтобы искали, — сказал он. Я пожала плечами.

— Чтобы искал Ульрих — нет. Мне его хватило за время кураторства. Дружить с ним или спать с ним — нет, ни за что. Мне кажется, его влекло лишь к ведьме во мне. К ведьме, которая от него зависит. Теперь ведьмы не стало, и я ему не нужна. Вот и хорошо.

Мой бывший куратор зашел на мою страницу в соцсети — я отследила его в списке гостей — но ничего не написал. Просто убедился в том, что я жива: возможно, этого было достаточно. Может быть, он тоже устал от меня за время кураторства и теперь хотел жить новой жизнью, без бывших ведьм под боком.

— Иногда я думаю, — Йохан пощелкал пальцами в воздухе. — Оставили тебя в живых — и слава богу. Забыли — и слава богу. Иногда это очень правильно, просто взять и исчезнуть.

— Да, — согласилась я. — Но Арн…

Я снова не договорила. Обнаженный клен за окном медленно уронил последний кровавый лист. Снова зашелестел дождь, значит, о прогулках можно будет забыть — невелико удовольствие бродить под зонтом в компании сырости и угрюмых мыслей. Остается одно: взять планшет, лечь на кровать и запустить какую-нибудь простенькую старую комедию.

В старых комедиях все всегда заканчивается хорошо.

Йохан молчал. Ждал, когда я заговорю.

— Я понимаю, что меня вырвали у него из рук, — продолжала я. Надо же, я могу говорить об этом и не чувствовать боли. Все как будто отодвинулось в сторону и потеряло часть красок и звуков — и так было намного легче. — Увезли в реанимацию, ему, конечно, не сказали, куда. Потом меня допрашивали две недели, пускали только лечащего врача. Потом… потом я приехала сюда. Я понимаю, что его тоже допрашивали. Что Кира, возможно, уже родила, я ведь больше не видела ни ее, ни Эвгу. Что его потом назначили крупным чиновником. Поэтому вполне естественно, что он меня не ищет.

Говоря об этом, я думала о совсем других вещах. О том, что если ты любишь человека, то бросишься за ним — с учетом того, что у Арна были ресурсы для поисков. Ульрих меня не искал потому, что никогда не любил. Так, влекло к ведьме, это часто бывает. Но Арн дал понять, что я для него не просто инструмент. Он все-таки смог увидеть во мне не вещь, а человека, которого можно полюбить.

— Знаешь, мне кажется, что я ошибалась, — выдохнула я. — Просто принимала желаемое за действительное. Это не было любовью. Влечение в экстремальных обстоятельствах, чтобы на что-то переключиться, и чтобы крыша не поехала — да. Но не любовь. Но ведь можно хотя бы сказать мне спасибо за все?

Брови Йохана дрогнули. Он смотрел так, словно искренне сочувствовал мне — не как врач, а как родственник или близкий друг. Йохан был хорошим врачом: я вдруг поняла, что мне сейчас действительно нужно сочувствие.

Его пациентам везет.

— Ты слишком долго была сильной, — произнес Йохан. Я кивнула.

— И это тоже. А сейчас я понимаю, как это называется. Обида, вот как.

Потом, уже в своей палате, я легла на кровать и, включив планшет, вспомнила детскую поговорку о том, что на обиженных воду возят. Да, отвергнутая, забытая и недооцененная. Да, бывшая ведьма, которая просто делала свою работу. Надо будет, кстати, проверить свой счет — пришла ли мне оплата от Арна за мои труды?

Я вышла в сеть, выбрала комедию. Два попаданца из нашего времени в эпоху короля Герхарда, урка и профессор. Лучше следить за их похождениями, чем думать о том, что мне больно.

Я смотрела фильм ровно четыре минуты: в дверь постучали, и в палату заглянула медсестра. Вид у нее был одновременно удивленный и встревоженный.

— Доктор Рихтер, к вам посетитель.

Я выронила планшет из рук. Выбежала в коридор, бросилась в комнату для посетителей так, словно вдруг стала школьницей, которая неслась к своей первой любви. Лицо вспыхнуло румянцем, сердце колотилось так, что было больно дышать.

Арн? Он пришел? Он все-таки нашел меня? Или это кто-то из бывших пациентов, или генерал Хайнс, или, Господи помилуй, господин Майнцманн пришел приглашать обратно на работу? А я-то несусь, как дура, сердце чуть не выпрыгивает…

Я остановилась. Провела ладонью по волосам, несколько минут стояла и выравнивала дыхание. Надо было выглядеть спокойной и уверенной. Надо было делать вид, что у меня все хорошо — конечно, насколько это может быть хорошо в санаториуме.

Я толкнула дверь. Вошла.

И меня сразу же смяло и смело — я и понятия не имела, что обнимать могут настолько крепко. Какое-то время я не чувствовала ничего, кроме знакомых рук и незнакомого запаха: Арн сменил свой прежний терпкий и чуть горьковатый одеколон на мягкий, почти неуловимый аромат.

Или он так пах потому, что перестал быть инквизитором?

— Инга… Боже мой, Инга, ты жива… — выдохнул он куда-то в мои волосы. Я не сразу поняла, что плачу — реву, как школьница, и эти слезы вымывают из меня обиду, боль и тоску.

Арн отстранил меня, провел ладонями по щекам, стирая мои слезы. Господи, я бы все отдала за то, чтобы просто стоять с ним вот так, чувствуя мокрыми щеками его ладони. Он смотрел с такой горечью и любовью, что на мгновение мне стало страшно — не знаю, почему.

— Арн, — только и смогла выдохнуть я. Он снова обнял меня и едва слышно произнес:

— Я думал, что они тебя убили.

Потом я, конечно, перестала плакать — мы сели на диванчик, и Арн взял меня за руки так, словно никак не мог поверить в то, что я жива, и не собирался отпускать.

— Ты не представляешь, что творилось, — сказал он. Его голос постепенно обретал прежнюю уверенную твердость. Я смотрела на Арна и не могла отвести взгляд. — Множество бывших ведьм в больницах — низкие уровни легко справились с переходом, а те, кто повыше, нет. Я искал тебя и не находил.

Он запрокинул голову и закрыл глаза ладонью: я чувствовала, какая тяжесть сейчас наполняет его, и не могла вымолвить ни слова.

Мы нашли друг друга. Теперь все будет иначе. Теперь все будет правильно.

— Потом Хаммон вывел меня на твоего генерала Хайнса, — продолжал Арн. — И он сказал, что тебя, возможно, устранили физически. Потом Кира родила.

— Мальчик? — улыбнулась я. Арн тоже улыбнулся, словно вспомнил лицо ребенка, его ласковый, пока еще неосмысленный взгляд, крошечные пальцы.

— Мальчик, — ответил Арн. — Ингольф Виланд. Кира так захотела, в память о тебе. Мне сегодня позвонил бывший коллега, Курт Вейнер. Он сейчас тут лечится. Сказал, что видел в санаториуме женщину, похожую на тебя. Я ведь ориентировки выкладывал, он увидел одну, прежде чем сюда поехал…

Значит, моего безымянного знакомого звали Куртом. Я в очередной раз подумала о том, что случайные встречи никогда не бывают действительно случайными. Все происходит с нами не просто так.

— Мы живы, Арн, — сказала я. Тепло, которое сейчас выжигало всю боль в моей душе, становилось все сильнее, расплывалось по телу.

Наконец-то мы вернулись друг к другу. Я никак не могла до конца поверить в это. Но Арн держал меня за руку, и я невероятно отчетливо понимала: у нас обоих начинается по-настоящему новая жизнь. Именно сейчас, в эту минуту.

— Да, — кивнул он. — Мы живы. Помнишь, я говорил тебе в «Имаго», что когда все это кончится, мы поедем на море?

Я помнила. Конечно, я об этом помнила.

— Я повторяю свое предложение, — сказал Арн. Он решительно вздохнул, поднялся с дивана и вдруг встал на одно колено и снова завладел моими руками. — Инга, давай поедем на море в свадебное путешествие. Ты выйдешь за меня замуж?

А затем, конечно, случилась небольшая буря — такая, что я снова расплакалась, Арн снова обнял меня, и я, уткнувшись лбом в его плечо, могла лишь несколько раз повторить «Да».

В ту минуту я точно знала, что будет потом.

Будет наша долгая жизнь. Будут дети — теперь я не сомневалась, что они все-таки будут — и дом на солнечном южном побережье. Будет мир без вражды и боли — тот самый мир, который создали мы сами. Тот, который мы заслужили.

Ведь счастливый конец должен быть не только в сказках.

Конец

Content

Лариса Петровичева
ЛЕСНАЯ НЕВЕСТА

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11