Элизабет Гилберт

Жизнь в лесу: Последний герой Америки

Посвящается двум самым потрясающим женщинам, которых я знаю, —

моей старшей сестре Кэтрин Мердок

и дорогой подруге Деборе Люэпниц.

Вы даже не представляете, как вы сильно на меня повлияли.

Именно фронтиру[1] американский национальный характер обязан своими лучшими качествами. Сила и выносливость в сочетании с любознательностью и остротой восприятия; практический и находчивый склад ума, пусть не творческий, но достаточно мощный, чтобы вершить великие дела; неуемная энергия, бьющая ключом; абсолютный индивидуализм, направленный на благие или дурные цели, и рожденные свободой деятельность и оптимизм – вот характерные черты фронтира…

Фредерик Джексон Тернер

Elizabeth Gilbert

The Last American Man

Перевела с английского Ю. Ю. Змеева

Жизнь в лесу: Последний герой Америки / Элизабет Гилберт; [пер. с англ. Ю. Змеевой]. – М.: Группа Компаний «РИПОЛ классик» / «Пальмира», 2018. – 978-5-386-12175-4

The Last American Man Copyright © 2002, Elizabeth Gilbert All rights reserved © Змеева Ю. Ю., перевод на русский язык, 2018 © Издание на русском языке, оформление. ООО Группа Компаний «РИПОЛ классик», 2018

Глава l

Какая дикая жизнь! Какой свежий взгляд на жизнь!

Генри Уодсворт Лонгфелло; высказывание об американском первооткрывателе Джоне Фримонте, которому Лонгфелло намеревался посвятить эпическую поэму

К семи годам Юстас Конвей умел метать ножи так метко, что мог пригвоздить к дереву бурундука. К десяти попадал из лука в бегущую белку на расстоянии пятидесяти футов. В двенадцать ушел в лес один с пустыми руками, построил шалаш и неделю питался лишь тем, что росло под ногами. В семнадцать покинул родительский дом, отправился в горы и поселился в вигваме, который построил сам. Добывал огонь, потирая две ветки одну об другую, купался в ледяных ручьях и носил шкуры животных, которых убил на охоте и чье мясо съел.

Юстас переехал в горы в 1977-м. В том же году вышла первая часть «Звездных войн».

Через год, когда ему было восемнадцать, Юстас Конвей переплыл реку Миссисипи на самодельном деревянном каноэ. Водовороты на этой реке засасывали дерево высотой сорок футов и выплевывали его в миле ниже по течению. В следующем году он отправился в поход по Аппалачской тропе[2] из штата Мэн в Джорджию; почти весь путь он добывал пропитание охотой и собирательством. В последующие годы Юстас исходил немецкие Альпы в кроссовках и обогнул на байдарке всю Аляску. Взбирался по скалам в Новой Зеландии и жил с индейцами навахо в Нью-Мексико. В двадцать пять решил посвятить себя более глубокому изучению примитивных культур, чтобы освоить новые первобытные навыки. Прилетел в Гватемалу, сошел с трапа самолета и начал спрашивать прохожих: «И где тут у вас первобытные люди?» Ему указали на джунгли. Он шел несколько дней и наконец набрел на далекую деревню индейцев майя, большинство из которых никогда даже не видели белого человека. Он прожил среди них пять месяцев – учил язык, изучал религию и освоил профессию ткача.

Но самое невероятное приключение ждало Юстаса в 1995 году, когда ему пришло в голову проехать через всю Америку на лошади. Он взял с собой своего младшего брата Джадсона и близкого друга. Это был отчаянный и совершенно спонтанный поступок. Юстас не знал, возможно ли совершить верховое путешествие по Америке и даже законно ли это. Он просто поужинал с семьей в канун Рождества, надел кобуру, достал из чулана кавалеристское седло, которому было восемьдесят лет (местами оно так протерлось, что во время езды жар лошадиного тела обжигал ноги), оседлал коня и отправился в путь. По расчетам Юстаса, к Пасхе он со спутниками должен был достигнуть Тихоокеанского побережья – хотя все, с кем он делился этим планом, смеялись ему в лицо.

Трое всадников гнали коней галопом, преодолевая почти пятьдесят миль в день. Они питались мясом сбитых оленей и супом из белки. Спали в сараях и домах у местных жителей, которые были в полном восторге от их затеи, но, достигнув сухой безлесной пустыни Среднего Запада, каждый вечер падали с лошадей и засыпали прямо на земле, там, где упали. Чуть не погибли под восемнадцатью колесами грузовика, когда однажды на переполненном мосту лошади запаниковали. В штате Миссисипи их чуть не арестовали за то, что они ехали без рубашек. В Сан-Диего они привязали лошадей на газоне между торговым центром и восьмиполосной трассой. Там же на газоне и ночевали, а к полудню следующего дня прибыли на берег Тихого океана. Юстас Конвей направил коня прямо в волны. До Пасхи оставалось десять часов. Он пересек страну за 103 дня, установив мировой рекорд.

По всей Америке самые разные люди восторгались Юстасом на его лошади и задумчиво говорили: «Как бы мы хотели сделать то же самое».

И каждому из этих людей Юстас говорил: «Вы можете».

Но я забегаю вперед.

Юстас Конвей родился в Южной Каролине в 1961 году. Его семья жила в комфортабельном доме в пригороде, в новом районе, застроенном одинаковыми домами, но прямо на заднем дворе начинался лес, который еще не успели вырубить под строительство. Это был дикий нетронутый первичный лес[3] без единой тропинки. Лес, существовавший еще до открытия Америки, где и в наши дни встречались медведи и зыбучие пески. Именно в этом лесу отец Юстаса Конвея, которого тоже звали Юстас Конвей и который знал всё, учил своего юного сына различать растения, птиц и животных американского Юга. Вместе отец и сын бродили в лесах часами, разглядывали кроны деревьев и обсуждали форму листьев. И это первое, что помнит Юстас Конвей: леса, безграничные, как космос; лучи солнца, пронзающие завесу из зеленых листьев; поучающий голос отца; волшебное звучание слов саранча, береза, тюльпановое дерево[4]; и прежде незнакомое удовольствие от познания нового, сохраненное памятью тела: внимательно и долго рассматривая все эти деревья, он, еще совсем маленький ребенок, нетвердо стоящий на ногах, вскидывает голову так высоко, что чуть не падает.

Всему же остальному Юстаса годами учила мать. Она научила его ставить палатку, насаживать приманку на крючок, разводить костер, правильно вести себя с дикими животными, плести веревки из травы и искать глину в русле реки. Читать книги с замечательными названиями: «Юный путешественник Дейви Крокетт[5]» и «Мудрость дикого леса»[6].

Сшивать шкуры оленя. Мать Юстаса Конвея привила ему привычку добиваться полного совершенства во всех делах. Она не была похожа на других матерей. В сравнении со среднестатистической мамой с американского Юга 1960-х она была куда отчаяннее. Выросла в принадлежавшем ее семье летнем лагере, в горах Ашвилла в Северной Королине, где ее воспитывали как мальчишку. Неисправимая сорвиголова, опытная наездница и умелый плотник, в возрасте двадцати двух лет она продала свою серебряную флейту и купила билет до Аляски, где поселилась в палатке у реки с собакой и ружьем.

Когда Юстасу исполнилось пять, лес за его домом вырубили, очистив территорию под застройку, но вскоре семейство Конвеев переселилось в другой пригород, в Северной Каролине. Городок назывался Гастония, и его окружали дремучие леса. Как только Юстас, его младшие братья и сестра научились ходить, миссис Конвей разрешила им бегать по лесу босиком, без рубашек и без присмотра. С рассвета до заката каждая минута их детства прошла в лесу – за исключением того времени, что они проводили в школе и в церкви (потому что в планы миссис Конвей не входило воспитание дикарей).

«Наверное, я была не очень хорошей матерью», – говорит миссис Конвей сейчас, но слова ее звучат не слишком убедительно.

Прочие матери Гастонии, разумеется, ужасались при виде подобных воспитательных методов. Некоторые даже звонили миссис Конвей и с тревогой говорили:

– Разве можно разрешать детям играть в этих лесах! Там же ядовитые змеи!

Спустя тридцать лет их беспокойство по-прежнему вызывает у матери Юстаса улыбку и умиление.

– Можно подумать! – говорит она. – Мои дети всегда могли отличить ядовитых змей от обычных. В том лесу с ними все было в полном порядке.

Американскую историю можно вкратце пересказать в двух словах: сначала был фронтир, а потом его не стало. Все случилось очень быстро. Сначала индейцы, затем первооткрыватели, поселенцы, маленькие города, большие. Никто не обращал внимания на то, что происходит вокруг, – вплоть до того момента, пока дикая природа не была покорена; после этого все захотели ее вернуть. Последующий приступ ностальгии (взять хотя бы шоу Буффало Билла[7] и ковбойские полотна Фредерика Ремингтона[8]) знаменовал собой культурную панику совершенно определенного рода, в основе которой лежал вопрос «Кем вырастут наши ребята?».

Проблема была в том, что в классической европейской истории взросления провинциальный юноша, приехав в большой город, становился утонченным джентльменом, в то время как в американской традиции все было с точностью до наоборот. Американский юноша мог считаться взрослым, лишь бросив цивилизацию и отправившись в горы. Там он прощался с городскими привычками и становился сильным и работящим мужчиной. Не джентльменом, заметьте, а мужчиной.

Это был совершенно определенный тип человека – американец, взращенный природой. Он не был интеллектуалом.

Его не интересовали знания и философия. Он питал «некое отвращение ко всему древнему», выражаясь словами Токвиля[9]. Обычно его можно было увидеть «мчащимся по прериям без седла и шляпы верхом на статном скакуне» (так описывал первооткрыватель Джон Фримонт героя американского фронтира Кита Карсона). В свободное от прерий время он размахивал громадным топором, «без видимых усилий срубая кедры и дубы», как подметил в XIX веке один довольно впечатлившийся иностранный гость.

Надо сказать, что для всех иностранных гостей в XVIII и XIX веке американские мужчины были сами по себе туристической достопримечательностью, причем не менее интересной, чем Ниагарский водопад, новая суперсовременная железная дорога и экзотические индейцы. («На свете нет людей тщеславнее американцев, даже французы им не чета, – писал один британский наблюдатель в 1818 году. – Американцы считают свою голову идеальной энциклопедией и уверены, что иностранцы ничему не могут их научить».) И всё же все соглашались – хорошо это или плохо, это отдельный вопрос – с тем, что перед ними новый вид человека и что определяющим качеством американцев является их находчивость – следствие того, что Новый Свет им пришлось отвоевывать у самой природы. Не обремененные классовыми ограничениями, бюрократией и нерешительностью, свойственной городским жителям, американцы за один день могли сделать столько дел, что это казалось невозможным. В том-то и дело: никто просто не мог поверить, как быстро американцы умеют работать.

Немец Готтфрид Дюден, который приехал на Запад в 1824 году с целью найти подходящее жилье для немецких семей, заинтересованных в эмиграции, писал домой в изумлении: «Строительные работы, на которые в Европе уходят века, в Северной Америке завершаются за несколько лет благодаря добровольному сотрудничеству отдельных граждан». В год приезда Дюдена фермеры из Огайо строили канал длиной 230 миль. На строительстве не было занято ни одного профессионального инженера. Дюден увидел «прекрасные города», которые расцветали на том самом месте, где два года назад не было ничего. Новые дороги, новые мосты, «тысячи новых ферм» и «сотни пароходов» – эти новые корабли были построены руками людей, умело спроектированы и работали идеально. Если американцу нужно было что-то сделать, он просто брался и делал.

Эта идея, эта концепция отважного и трудоспособного гражданина Нового Света таила в себе огромную привлекательность. Английская писательница Изабель Берд, получившая известность благодаря своим холодным, объективным очеркам о путешествиях, едва сдерживалась, казалось, от девчоночьего визга, описывая крепких парней, которых встретила в путешествии по Америке в 1850-е годы:

«Тому, кто не видел ни одного из представителей породы „мужчин с Запада“, невозможно объяснить, что это такое… Они высокие, красивые, широкоплечие и мускулистые; у них орлиный нос, пронизывающие серые глаза и курчавые каштановые волосы и борода. Они носят кожаные куртки, кожаные штаны, тяжелые сапоги с вышитыми отворотами, серебряные шпоры и кепи из алой ткани, расшитой слегка обтрепавшейся золотой нитью – несомненно, подаренной какой-нибудь представительницей прекрасного пола, пленившейся красотой и смелостью этих охотников. В их присутствии никому не бывало скучно; они умели рассказывать истории, насвистывать мелодии и петь… То были веселые и удалые песни об отчаянной жизни на Западе, рыцарские по духу и свободные, как ветер».

Конечно, меня там не было. И я не могу знать, насколько эти впечатления правдивы, а в какой мере рождены желанием восторженной иностранки поделиться сенсационными новостями. Я знаю лишь, что мы, американцы, купились на эту рекламу. Мы купились на нее и добавили ее в наш и без того полный котел доморощенных мифов. Так и появилось универсальное представление о том, какими были настоящие американцы и из какого теста они были сделаны. Ковбой Пекос Билл[10]. Лесоруб Пол Баньян[11]. Они меняли ход рек, погоняя могучих синих волов, и укрощали диких лошадей, надев на них поводья из гремучих змей. Они были непобедимыми героями, рожденными легендами фронтира. И все это знали.

И потому Фредерик Джексон Тернер был не единственным, кто забеспокоился, услышав неожиданную и официальную новость Департамента по переписи населения от 1890 года: американского фронтира вдруг не стало. Но он был первым, кто задал вопрос: чем обернется исчезновение фронтира для будущих поколений? Его беспокойство передалось другим; зазвучали новые вопросы. Кем вырастут наши ребята, если непокоренных территорий не осталось и негде будет проявить себя?

Что, если они станут изнеженными, бездеятельными слабаками?

И что, если они, боже упаси, станут похожими на европейцев?

Я познакомилась с Юстасом Конвеем не где-нибудь, а в Нью-Йорке. Это было в 1993 году.

Нас познакомил его брат Джадсон, ковбой. Я работала вместе с Джадсоном на ранчо в Скалистых горах Вайоминга. Тогда мне было двадцать два, и я изображала ковбоя с Запада, что стоило немалых усилий, потому что на самом деле я родом из Коннектикута, где прежде играла в хоккей на траве. Но я приехала в Вайоминг, чтобы обрести опыт и увидеть настоящую жизнь, которую, как мне казалось, может дать лишь американский фронтир – или то, что от него осталось.

Я искала американский фронтир с тем же рвением, что и мои родители двадцать лет назад. Тогда они купили три акра земли в Новой Англии и затеяли игру в первых поселенцев. У них были куры, козы и пчелы; они сами выращивали огородные плоды и зелень, которые мы употребляли в пищу; родители шили одежду, мыли голову в бочке с дождевой водой и обогревали дом (точнее, только две комнаты) собственноручно нарубленными дровами. Я и моя сестра росли в самых что ни на есть спартанских условиях XIX века, несмотря на то что жили в эпоху Рейгана в одном из самых обеспеченных районов Коннектикута, а наша одинокая маленькая ферма стояла на большой трассе всего в миле от загородного клуба.

И что с того? Меня с сестрой поощряли игнорировать эту реальность. Мы собирали ежевику в канавах у шоссе в домотканых платьях, а мимо проносились машины и восемнадцатиколесные грузовики сотрясали землю. Мы бегали в школу после утреннего удоя, с засохшим козьим молоком на рукавах. Нас учили не обращать внимания на ценности окружавшей нас культуры и вместо этого сосредоточиться на священном и старинном американском принципе – умении выжить в любых условиях, что считалось главной добродетелью.

Неудивительно, что, когда мне исполнилось двадцать два, я решила: не нужна мне ни магистратура, ни работа в любой из престижных сфер. У меня были другие стремления. Мне хотелось узнать пределы своих возможностей, а сделать это, как мне казалось, можно было только в Вайоминге. Меня вдохновляли родительский опыт и пламенный призыв Уитмена к американским юношам XIX века: «Не полагайтесь на книги! Полагайтесь на свою страну! Отправляйтесь на Запад и на Юг! Живите среди мужчин и будьте мужчинами! Седлайте лошадей, учитесь быть меткими стрелками и быстрыми гребцами…»

Другими словами, я отправилась в Вайоминг, чтобы стать настоящим мужчиной.

Мне нравилось работать на ранчо. Я была походным поваром. Скакала верхом на лошадях по диким полям, сидела у костра, пила самогон, травила байки, ругалась матом, научилась говорить с акцентом и в целом вела себя как классический жулик, который пытается притвориться настоящим ковбоем. Когда приезжие спрашивали, откуда я родом, я отвечала: «Лаббок, Техас». Если за этим не следовало наводящих вопросов, меня вполне можно было принять за настоящую девчонку с ранчо. Прочие ковбои даже дали мне настоящее ковбойское прозвище. Они звали меня Блейз.

Но только потому, что я сама их попросила.

Мое поведение было насквозь и полностью фальшивым, однако, как юная американка, я имела полное право притворяться. Я всего лишь следовала нашему национальному ритуалу. Притворялась не больше, чем Тедди Рузвельт сто лет назад, когда он, изнеженный денди, уехал из Нью-Йорка на Запад, чтобы стать там крутым мужиком. Он слал домой самовлюбленные, полные гордости за собственную персону письма, хвастался пережитыми трудностями и гардеробом настоящего мачо. («Вы бы меня видели, – писал он своему другу с Востока, – в сомбреро, юбке из оленьей кожи с бахромой и бусинами, чапарахо — брюках для верховой езды из лошадиных шкур – и кожаных сапогах с плетеной шнуровкой и серебряными шпорами».) Я знаю это письмо, потому что и сама писала также многим своим знакомым. («На прошлой неделе купила сапоги из кожи гремучей змеи, – это из моего письма с ранчо родителям в 1991 году, – и уже разносила их в клочья, бегая по конюшне. Хотя какого черта! – они для того и нужны».)

С Джадсоном Конвеем я познакомилась в день своего приезда на ранчо. Джадсон был первым, кого я увидела после долгого путешествия по бескрайним горам Вайоминга, и, можно сказать, я влюбилась в него с первого взгляда. Но не влюбилась в смысле «Давай поженимся!», а в смысле «Вот это парень!». Потому что Джадсон Конвей выглядел так: стройный, красивый, в ковбойской шляпе, слегка надвинутой на глаза, и весь в пыли, что было очень сексуально. Ему осталось лишь подойти ко мне своей развалистой, ковбойской походкой (как в классических голливудских вестернах: «Простите, мэм, но я скакал всю ночь»), и я была готова на что угодно.

Джадсон нравился мне, потому что я была девушкой, и к тому же не слепой, а он был красавцем, каких поискать, – но я также сразу почувствовала, что между нами много общего. Ему тоже было двадцать два года, и он, как и я, прикидывался ковбоем. Джадсон был таким же парнем с Запада, как и его новая подруга Блейз. Мы были такими же ребятами с Запада, как Фрэнк Браун, еще один двадцатидвухлетний ковбой с нашего ранчо. Фрэнк закончил колледж в Массачусетсе, но теперь отзывался на прозвище Бак. А Хэнк, наш главный, который перед выездом любил с гиканьем крикнуть: «А ну вдарим, парни!», – тот на самом деле был сыном помощника генпрокурора Юты. Мы все играли в одну и ту же игру.

Но Джадсон был моим любимчиком, потому что наша игра приносила ему больше всего удовольствия. У него имелось небольшое культурное преимущество: он был с Юга и умел растягивать слова. Это было так круто! Уолт Уитмен пришел бы в восторг, увидев, как живет Джадсон. Он учился грести и стрелять из лука, объехал всю Америку на товарных поездах и автостопом, целовался с девчонками из всех штатов, рассказывал невероятные истории и был отличным охотником. А как он ездил верхом! Знал всякие трюки – например, когда лошадь шла галопом, он подскакивал на ней вверх и вниз – и умел проделывать разные другие впечатляющие вещи, хоть те и не имели практической ценности для работы на ранчо.

Мы с Джадсоном работали вместе в Вайоминге два года, а потом наши пути разошлись. Но мы не потеряли связь. Как солдат Гражданской войны, Джадсон прилежно писал многословные письма и отсылал их обычной почтой. Никогда не звонил – только писал. А писать ему было о чем, потому что жизнь его не стояла на месте: весной он охотился на голубей в родной Северной Каролине, летом водил рыболовные туры на Аляску, осенью работал проводником на лосиной охоте в Вайоминге, а зимой помогал туристам, приезжающим на острова Флорида-Кис, во время трофейной рыбалки.

«Хочу научиться рыбачить в соленой воде и поступить на рыболовецкое судно, – писал он в свою первую поездку во Флориду. – Живу у ребят, с которыми как-то катался верхом в Вайоминге. Разговорились с ними, и вот я здесь… Часто бываю в нацпарке Эверглейдс[12] – наблюдаю за птицами, сражаюсь с аллигаторами».

«Я не зарабатываю на жизнь, – это из его письма в первый приезд на Аляску, – а просто живу».

Джадсон не раз обещал, что приедет навестить меня в Нью-Йорке, куда я переехала после Вайоминга. («В Гудзоне есть рыба?» – спрашивал он.) Но шли годы, а он так и не заехал; а я и не надеялась его увидеть. («Значит, замуж собралась? – написал он однажды, отвечая на мое длинное письмо. – Надо было мне все-таки приехать…») А потом, спустя годы после нашей последней встречи, он вдруг позвонил. Это было само по себе удивительно. Джадсон не пользуется телефоном, когда под рукой есть почтовые марки. Но это был срочный звонок. Джадсон сообщил, что прилетает в Нью-Йорк на следующий день – ко мне в гости. Вот так взял и решил. Хочет посмотреть большой город. А потом добавил, что с ним будет его старший брат Юстас.

И действительно, братья Конвей приехали на следующее утро. Вышли из желтого такси прямо напротив моего дома и встали, являя собой самое неправдоподобное и фантастическое зрелище. Красавчик Джадсон был похож на сельского сердцееда из вестерна. А рядом с ним стоял его брат – вылитый Дейви Крокетт.

Я знала, что передо мной вылитый Дейви Крокетт, потому что прохожие на улице тут же стали кричать:

– Йоу, чувак! Это ж вылитый Дейви Крокетт, мать его!

– Зацени, братан: Дейви Крокетт. Одно лицо!

– Король фронтира, мать его!

Разумеется, некоторые ньюйоркцы приняли его за Дэниэла Буна, мать его, – но каждому нашлось что сказать по поводу этой колоритной фигуры, как ни в чем ни бывало расхаживавшей по улицам Манхэттена в одежде из оленьих шкур и с гигантским ножом за поясом.

Вылитый Дейви Крокетт, мать его.

Так я познакомилась с Юстасом Конвеем.

За два дня среди нью-йоркских небоскребов, которые вдруг стали казаться нелепыми, я узнала всё о жизни Юстаса Конвея. В один из вечеров я повела Джадсона и Юстаса в одно злачное место в Ист-Виллидж пропустить по маленькой; пока Джадсон танцевал со всеми симпатичными девчонками и рассказывал им увлекательные байки о жизни на ранчо, мы с Юстасом сели в уголке, и Юстас не торопясь поведал мне о том, как прожил семнадцать лет в вигваме в Северной Каролине, на южных склонах Аппалачей. Он называл свои владения Черепашьим островом – в честь большой черепахи, которая, согласно индейской легенде о Сотворении мира, носит на спине Землю. Юстас сказал, что ему принадлежат тысяча акров земли в лесу, совершенно неосвоенная территория, и заповедное водохранилище.

Мне стало любопытно. Как человек, который питается опоссумами и подтирает зад листьями, сумел накопить на тысячу акров девственного леса? Но оказалось, Юстас Конвей был не так уж прост. Он скупил эту землю постепенно за деньги, заработанные лекциями в местных школах, где он учил восторженную мелюзгу питаться опоссумами и подтирать зад листьями. Земля, признался он, это единственное, на что он потратил деньги за всю жизнь. Все остальное он мог сделать своими руками – построить, вырастить или убить. Он добывал еду охотой, пил воду из речки и сам шил себе одежду…

Юстас признался, что люди слишком романтизируют его образ жизни. Потому что, когда его спрашивают, чем он зарабатывает на жизнь, он отвечает: «Живу в лесу». Каждый собеседник сразу млеет и мечтательно произносит: «О лес! О лес! Обожаю лес!», – как будто Юстас целыми днями только и делает, что пьет росу с лепестков клевера. Нет, «жизнь в лесу» для Юстаса Конвея означала совсем другое.

Несколько лет назад, к примеру, он охотился на оленя зимой и увидел великолепной красоты восьмилетнего самца, который кормился в кустах. Юстас выстрелил. Олень упал. Юстас не знал, мертв ли олень, и стал ждать, не попытается ли тот подняться и убежать. Олень не шевелился. Медленно и бесшумно Юстас подкрался к тому месту, где упал олень, и увидел, что громадный зверь лежит на боку, а из носа его течет тонкая парующая струйка крови. Глаза оленя двигались – он был жив.

«Вставай, братец! – крикнул Юстас. – Вставай, и я прикончу тебя!»

Олень не двигался. Было невыносимо смотреть, как он лежит там раненный, но стрелять в упор в его прекрасную голову также невыносимо. Поэтому Юстас достал из-за пояса нож и вскрыл оленю яремную вену. Еще живой олень взбрыкнул и начал бодаться. Юстас ухватился за рога, по-прежнему сжимая нож, и началась борьба. Человек и животное продрались через кусты, скатились по откосу; олень брыкался, Юстас пытался направить острые рога в стволы деревьев и камни. Наконец он разжал одну руку и перерезал оленю шею – рассек вены, артерии, горло. Но животное все еще брыкалось. Тогда Юстас ткнул его мордой в землю, прижал голову коленями и удушил умирающего зверя. А потом обагрил руки в его крови и размазал ее по своему лицу. Юстас плакал и смеялся и в экстазе благодарил Вселенную за это чудо – удивительное существо, которое столь мужественно пожертвовало жизнью ради того, чтобы он, Юстас, мог выжить.

Вот что Юстас Конвей понимал под «жизнью в лесу».

Наутро после нашего разговора в баре я и братья пошли гулять в парк Томпкинс-Сквер[13]. Там я с Джадсоном потеряла Юстаса. Я нигде не могла его найти и заволновалась – подумала, что в непривычной среде он беспомощен и уязвим. Но когда наконец обнаружила его, он был занят приятной беседой с такой страшной шайкой драгдилеров, которых никто не хотел бы встретить в темном переулке. Они угостили его крэком; Юстас вежливо отказался, но продолжил разговор о других вещах.

– Йоу, чувак, – обращался к нему один из драгдилеров в тот момент, когда я подошла, – где ты прикупил такую крутую рубаху?

Юстас объяснил, что не купил свою рубашку, а пошил сам. Из оленьей шкуры. Он в деталях описал, как выстрелом из ружья убил оленя, освежевал его («Вот этим самым ножом!»), выдубил шкуру при помощи оленьих мозгов, раскроил ее и сшил рубашку сухожилиями, извлеченными из позвоночника зверя. Он заверил торговцев наркотиками, что это не так уж сложно и при желании они могут сделать то же самое. А случись им посетить его домик в горах, его Черепаший остров, он с удовольствием обучит их всем премудростям выживания в диких условиях.

Я сказала:

– Юстас, нам пора.

Члены шайки пожали ему руку и сказали:

– Ты крут, Юстас. Ты крут.

Вот так Юстас общается со всеми – при любой возможности старается рассказать людям о природе. При этом он не отшельник, не хиппи и не адепт апокалипсических теорий. Он живет в лесу не потому, что прячется от людей, и не потому, что выращивает марихуану, и не потому, что там у него склад оружия на случай неминуемой расовой войны. Он живет в лесу, потому что там его место. И он пытается вдохновить других людей составить ему компанию, потому что верит, что его призвание, ни больше ни меньше, – возродить американский дух, снова научив граждан нашей страны жить на фронтире. Другими словами, Юстас Конвей считает, что его призвание – изменить мир.

Черепаший остров – идеальный мир площадью тысячу акров, созданный по собственному плану Юстаса, – был задуман как школа, дикий университет, монастырь под открытым небом. После того как Юстас годами изучал примитивные сообщества, после того как дикая природа бесчисленное множество раз способствовала его саморазвитию, у него сложилась целая теория. Он убежден, что современное американское общество сможет избавиться от царящего в нем морального разложения, от жадности и недугов, лишь ощутив тот восторг, что возникает при непосредственном соприкосновении с «высоким искусством и добродетелью природы».

Он верит, что наше постоянное стремление к комфорту уничтожает неприрученную красоту природы, нашей истинной среды обитания, которая очень многому способна нас научить, заменяя ее красотой безопасной, но насквозь фальшивой «среды». Юстас видит перед собой общество, идущее по пути деградации, к которой его подталкивает пресловутая американская находчивость. Умные, амбициозные, вечно стремящиеся к большей эффективности, всего за два коротких века мы создали вокруг себя мир круглосуточного комфорта, где достаточно лишь нажать кнопку, чтобы получить желаемое. Для удовлетворения основных человеческих потребностей, таких как еда, одежда, крыша над головой, развлечения, транспорт и даже сексуальные удовольствия, нам не нужно больше трудиться, исполнять ритуалы и даже осознавать эти самые потребности. Теперь, чтобы получить всё это, нужны всего лишь деньги. Или кредитная карточка. Поэтому никто больше ничего не умеет делать. Все владеют одним узким специальным навыком, который позволяет заработать достаточно денег, чтобы оплатить удобства и услуги, необходимые современному человеку.

Но, заменив все сложности нажатием кнопки, мы что-то потеряли – и Юстас единственный, кто чувствует эту потерю. Наш народ все чаще страдает от депрессии и стрессов, и это неудивительно. Говорят, что все современные удобства служат для того, чтобы сэкономить нам время. Но что мы будем делать в это свободное время? Мы создали систему, которая удовлетворяет все наши потребности, не вынуждая нас прилагать усилия и действовать, и теперь можем заполнить свободное время… но чем?

Ну, прежде всего, для этого есть телевидение – целая куча телепрограмм, которые отнимают часы, дни, недели и месяцы жизни среднего американца. Кроме того, работа. С каждым годом американцы проводят на работе всё больше и больше времени; почти в каждой семье оба родителя (при условии, что семья полная) просто вынуждены работать полный день, чтобы иметь возможность оплатить все товары и услуги. А работа означает время на дорогу. А это означает стресс. Меньше времени на семью и друзей. Еду в машине по пути на работу. Здоровье, которое ухудшается из года в год. (За всю историю человечества ни в одной стране не было столько толстяков и ведущих сидячий образ жизни людей, как в Америке. И с каждым годом средний американец всё набирает и набирает в весе. Такое впечатление, что нам так же плевать на наше здоровье, как и на природные ресурсы: мы считаем, что, если откажет жизненно важный орган, всегда можно купить новый. Мы уверены, что кто-то другой всё за нас сделает. И точно так же мы верим, что кто-то другой посадит новый лес, если мы вырубим старый. Если вообще заметим, что леса больше нет.)

Эта позиция не только эгоистична – она также свидетельствует о том, как далеко мы ушли от истоков. Мы потеряли всякую связь с природой. Вот так всё просто. Мы больше не выращиваем плоды и овощи, поэтому нам незачем обращать внимание на ту же смену времен года. Какая разница, зима на дворе или лето, если клубника продается круглый год? Если круглый год можно поддерживать комфортную температуру 70 градусов по Фаренгейту[14] в жилище, как мы заметим, что близится осень? Должны ли мы готовиться к осени? Проявлять к ней уважение? Или задумываться о том, есть ли связь между конечностью нашего существования и осенью, временем, когда всё живое в природе умирает? А когда снова приходит весна, должны ли мы замечать возрождение всего живого? Нужно ли остановиться ненадолго и, возможно, поблагодарить кого-нибудь за это? Порадоваться этому? Если никогда не выходить из дома, кроме как на работу, нужно ли вообще замечать эту мощную, сокрушительную, невероятную и вечную жизненную силу, которая течет и изменяется вокруг нас беспрестанно?

Ответ очевиден: нет. Потому что мы больше не обращаем на эту силу внимания. Так кажется Юстасу Конвею, когда он смотрит на Америку. Он видит людей, утративших связь с естественными циклами, которые в течение тысячелетий лежали в основе человеческого существования и человеческой культуры. Утратив эту жизненно важную связь с природой, мы рискуем утратить нашу человечность. Мы не инопланетяне на нашей планете; Земля наш дом, и все живые существа состоят с нами в родстве. Эта планета подарила нам жизнь, и здесь мы умрем, а в промежутке это наш дом. И нам никогда не понять самих себя, если мы не знакомы с законами жизни на Земле хотя бы в общих чертах. Нам необходимо это знание, чтобы осмыслить нашу жизнь в более глобальном, метафизическом контексте.

Но пока Юстас видит пугающее зрелище: мы настолько оторваны от естественных ритмов, что идем по жизни как сомнамбулы: слепые, глухие, лишенные чувств. Как роботы мы обитаем в стерильной среде, в которой притупляется ум, ослабляется тело и атрофируется душа. Но Юстас верит, что в наших силах снова стать людьми. Мы снова становимся людьми, когда задумываемся о том, сколько лет той или иной горе. Когда наблюдаем за идеальным ритмом приливов и отливов, рассветов и закатов. Когда собственными глазами видим жестокую красоту убийства ради выживания. Замечая каждый нюанс нашего природного окружения, мы наконец видим картину целиком и осознаем, что каждому из нас дается лишь один ослепительный момент жизни на Земле, – и мы должны встретить эту реальность с восторгом и ощущением собственной ничтожности, покорившись законам Вселенной и исполнившись благодарности за возможность быть ее частью – пусть малой, но все-таки неотъемлемой.

Сама по себе эта идея не радикальна. Этими же понятиями оперируют все приверженцы экологического образа жизни на Земле. Но Юстас Конвей отличается от них тем, что он с раннего детства испытывал абсолютную уверенность в том, что его личное предназначение – помочь американцам вырваться из этого сомнамбулического существования. Он всегда верил, что лишь у него одного есть на это силы, лишь он один может взять на себя ответственность и стать вестником перемен. Один человек, одна идея.

А идея, собственно, заключалась в том, чтобы заманить американцев в таинственный утопический мир, построенный в лесу Юстасом. Там под его руководством они избавились бы от слабости, невежества и мелочности – последствий современного воспитания. Используя свое обаяние как приманку, он завел бы людей обратно в леса, снял с их глаз шоры, показал бы им великолепные пейзажи нетронутого фронтира и воскликнул: «Смотрите же!» Затем отступил бы в сторону и начал любоваться пробуждением.

Юстас всегда хотел, чтобы к нему приезжали дети и жили в примитивных летних лагерях, но и взрослых он принимал с радостью. Они становились его «учениками» и в течение довольно длительного времени всерьез изучали жизнь в условиях дикой природы под его руководством. Разумеется, он понимал, что невозможно затащить в лес всех американцев до последнего, и потому дал клятву выбираться в «мир» и проповедовать свою идею, быть проводником лесного духа среди людей, нести запах леса в волосах, на коже, в своих словах. Он проповедовал свою доктрину в школах, на ярмарках, в супермаркетах, на парковках и бензоколонках – одним словом, везде, где мог. Горячо объяснял свою точку зрения бизнесменам, няням, домохозяйкам, проституткам, миллионерам и наркоманам Америки.

Юстас всегда был уверен, что, вдохновившись его энергией и примером, американский народ постепенно изменится. Отдельные американцы станут более зрелыми и научатся снова быть сильными и находчивыми. Затем они оставят своего учителя и отправятся распространять новые знания среди соотечественников. Через этих проповедников идея Юстаса Конвея о жизни в идеальном согласии с природой передастся от семьи к семье, от города к городу, от округа к округу и от штата к штату, пока наконец все мы не начнем жить, как он: сами выращивать съедобные растения, разжигать огонь с помощью двух палочек и ценить дар человеческого существования. Тогда мы спасем и нашу великую нацию, и всю планету.

Таков был план Юстаса.

Слишком смело? Безусловно. Но Юстас был не таким, как все…

Его нельзя было не воспринимать всерьез. Как восторженно заявлял его брат Джадсон, а я впоследствии убедилась своими глазами, навыки Юстаса по выживанию в условиях дикой природы были поистине бесчисленны. Он умел всё. У него были все физические и умственные задатки, необходимые, чтобы преуспеть. Идеальные зрение, слух, чувство равновесия, рефлексы и сосредоточение. Развитые мышцы и легкое, но сильное тело, как у прирожденного бегуна на средние дистанции. Его тело было способно на всё, что от него требовалось. Как и ум. Юстасу достаточно было однажды услышать какую-нибудь мысль или понаблюдать за процессом, чтобы воспроизвести его в точности, закрепить навык и немедленно начать совершенствовать принципы этого процесса. Мне никогда не приходилось встречать людей, которые были бы так внимательны к своему непосредственному окружению. Цитируя слова Генри Адамса об одном из ранних американских поселенцев, можно сказать, что ум Юстаса был похож на «режущий инструмент – практичный, экономичный, острый и точный».

Людям с таким складом ума свойственна шокирующая честность. Когда я однажды спросила Юстаса, есть ли что-нибудь, что он не умеет делать, он ответил: «Нет, наверное, ничего, что давалось бы мне с большим трудом». Другими словами, его убежденность в том, что он может изменить мир, подкрепляется уверенностью в своих силах. Добавьте к этому непоколебимую силу воли и твердую жизненную позицию прирожденного реформатора. А еще обаяние, которое воздействует на каждого, с кем Юстасу случится вступить в разговор.

На Черепашьем острове я впервые побывала в 1995 году. В середине моего отпуска Юстас должен был покинуть горы, и я поехала с ним. Ему пришлось выйти из леса (а он часто это делает), чтобы рассказать о жизни в лесу, заработать денег и разнести благую весть. И вот мы проехали через всю Северную Каролину и очутились в маленьком летнем лагере, где детей учили экологически ответственному образу жизни. Группа угрюмых подростков собралась в столовой в ожидании вечернего мероприятия, и на первый взгляд все они казались придурками – кричали, хамили, толкались, визжали и хохотали. Задачей Юстаса было увлечь этих деток идеей жизни на лоне природы.

«Ничего хорошего из этого не выйдет», – подумала я тогда.

Юстас, в джинсах и клетчатой рубашке – в тот раз обошлось без оленьих шкур, – вышел на сцену и зашагал к микрофону. На шее у Юстаса висели два больших клыка койота. К поясу был пристегнут нож.

Дети по-прежнему визжали, пихались и хихикали.

Юстас, худой и серьезный, стоял у микрофона, сунув руки в карманы. Помолчав немного, он сказал:

– Я не привык кричать, поэтому и сегодня буду говорить тихо.

Толчки, визг и смех прекратились. Кривляющиеся подростки в благоговении обратили взоры на Юстаса. Мертвая тишина наступила как по команде, клянусь. Прямо как в книжке «Учителю с любовью»[15].

– Я ушел в лес, когда мне было семнадцать, – заговорил Юстас. – Я был немногим старше, чем вы сейчас… – И он поведал о своей жизни.

Дети смотрели на него, как загипнотизированные: в тот момент можно было каждому из них делать прививку, и они этого не заметили бы. Юстас рассказал им о выживании в условиях дикой природы и своих приключениях и произнес свою знаменитую речь о мире коробок и мире кругов.

– Я живу среди природы, где все взаимосвязано, все представляет собой круг, – сказал он. – Времена года сменяются по кругу. Наша планета круглая и движется вокруг солнца. Вода в природе также перемещается по кругу – падает с неба и разносится по Земле, распространяет жизнь, а затем испаряется. Я живу в круглом вигваме и развожу костер круглой формы, а когда ко мне приходят близкие, мы садимся в круг и разговариваем. Жизненные циклы растений и животных также кругообразны. Я живу на лоне природе и вижу это своими глазами. Древние люди понимали, что наш мир представляет собой круг, но мы, люди современные, больше этого не замечаем. Я не живу в зданиях, потому что здания – это мертвое место, где ничего не растет, не течет вода, где кончается жизнь. Я не хочу жить там, где нет жизни. Люди говорят, что я отказываюсь жить в реальном мире, но на самом деле это они, современные американцы, живут в мире придуманном, потому что разорвали связь с естественными жизненными циклами…

– Круговорот жизни яснее всего предстал передо мной, – продолжил Юстас, – когда я ехал на лошади по Америке и увидел труп недавно погибшего койота. От жары в пустыне тело койота превратилось в мумию, но вокруг зеленым кольцом уже росла свежая трава. Животное отдавало земле питательные вещества, и та возрождалась снова. Тогда я понял, что это не смерть, а вечная жизнь. Я вынул у койота зубы и сделал себе это ожерелье, которое всегда висит у меня на шее, чтобы я не забывал этот урок…

– Но жизнь сегодняшних людей – представляет ли она собой круг? – спросил он. И сам ответил: – Нет. Их жизнь – это коробка. Они просыпаются каждое утро в коробке – своей спальне, – потому что другая коробка рядом начинает пищать, сообщая, что пора вставать. Едят завтрак из коробки, а потом выбрасывают эту коробку в другую коробку. Потом выходят из коробки, в которой живут, садятся в коробку на колесах и едут на работу, а это еще одна большая коробка, разделенная на сотни маленьких коробочек, где люди целый день сидят и смотрят в коробки перед собой – компьютерные мониторы. Когда кончается день, все снова садятся в свои коробки на колесах и едут домой, в свои коробки, где весь вечер сидят у телевизора – коробки, которая их развлекает. Они слушают музыку из коробки, едят еду из коробки и складывают в коробку свою одежду – всю свою жизнь они проживают в коробке! Знакомая картина?

Дети засмеялись и захлопали в ладоши.

– Вылезайте из своих коробок! – призвал детей Юстас. – Вы не обязаны жить так, потому что кто-то сказал, что это единственно возможный путь. Вы не прикованы к своей культуре! Это не единственный способ жить – люди тысячелетиями жили по-другому!

Он говорил еще час, после чего зал взорвался аплодисментами, как на собрании религиозных фанатиков. После лекции Юстас сел на край сцены, выпил из стеклянной бутылки свежей родниковой водой с Черепашьего острова – он везде ее с собой носит. К нему с благоговением подходили притихшие дети, а директор лагеря горячо пожал ему руку и вручил чек на щедрую сумму в скромном конверте.

Дети окружили Юстаса плотным кольцом. Самый крутой хулиган в рэперском наряде подошел и встал рядом с Юстасом. Ударив себя кулаком в грудь, он торжественно произнес:

– Ты рулишь, чувак. Ты реально клевый.

Юстас откинул назад голову и рассмеялся. Другие дети выстроились в очередь, чтобы пожать ему руку, после чего забросали его вопросами.

– А вы можете прямо сейчас развести костер?

– Могу.

– Если бы вас высадили голым посреди Аляски, вы бы выжили?

– Думаю, да. Но если бы у меня был нож, было бы проще.

– Вам было страшно, когда вы впервые ушли в лес?

– Нет. Цивилизация гораздо страшнее леса.

– А ваши родители злились на вас, когда вы ушли?

– Отец не понимал, почему я не хочу жить в современном доме с удобствами, но мама все поняла.

– Вы когда-нибудь болеете?

– Редко.

– А к врачу ходите?

– Никогда.

– Вы умеете водить машину?

– А как бы я сегодня сюда добрался?

– Вы пользуетесь какими-нибудь современными инструментами и приборами?

– Постоянно пользуюсь бензопилой, чтобы расчищать от зарослей землю. Телефоном. Пластиковыми ведрами. Да, пластиковое ведро – это вещь! У меня много корзин и коробок из коры и травы, я знаю, как их делать, и много раз пользовался примитивными методами добычи воды. Но пластиковые ведра, скажу я вам, значительно упрощают дело. Ух! Пластиковые ведра! Чудо. Жить без них не могу.

– А зубная щетка у вас есть?

– В данный момент нет.

– А расческа?

– Раньше у меня была расческа из дикобраза. Но теперь нет.

– Как это из дикобраза?.

– Из его щетины.

– И как вы ее раздобыли?!

– Однажды, когда я отправился в поход по Аппалачской тропе, дикобраз спас мне жизнь, и в его честь я сделал расческу из его щетины.

– А как дикобраз спас вам жизнь?

– Он дал мне еду, когда я умирал с голоду.

Последовала длительная пауза: дети пытались понять, что это значит. Потом они хором произнесли: «А-а-а…» – и расспросы продолжились.

– Почему вы умирали с голоду?

– Потому что еды не было.

– Почему не было еды?

– Дело было зимой.

– А сколько времени вы дольше всего не ели?

– В течение двух недель, а потом убил того дикобраза.

– Покажете расческу из его щетины?

– У меня ее больше нет. Как-то раз принес на лекцию вроде этой и показал ребятам примерно вашего возраста, а потом кто-то ее украл. Можете представить, как я расстроился?

– У вас есть ружье?

– Даже несколько.

– Вы когда-нибудь убивали человека?

– Нет.

– А жена у вас есть?

– Нет.

– Почему?

– Наверное, я пока не встретил подходящую женщину.

– А вы хотите жениться?

– Больше всего на свете.

– В лесу бывает одиноко?

Юстас не сразу ответил. Задумался, а потом с улыбкой сказал:

– Только по вечерам.

Позднее тем вечером, когда мы с Юстасом остались наедине, он признался, что у него сердце разрывается, когда он общается с современными американскими подростками. Да, он находит с ними общий язык, но люди не способны понять, как глубоко ранит его невежество этих детей, их безответственность в личных отношениях, неуважение к старшим, защищенность на материальных желаниях и полная беспомощность, которой никогда не встретишь, скажем, у детей амишей[16].

Но я невнимательно слушала жалобы Юстаса, потому что мне не давали покоя несколько вопросов.

– Хотела спросить о сегодняшней лекции, – сказала я. – Вас везде так встречают?

– Да, – ответил Юстас.

– Люди любого возраста, из всех социальных групп?

– Да.

Я задумалась и после паузы спросила:

– Как вы думаете, почему эти дети так внимательно слушали вас сегодня?

Юстас ответил так быстро, однозначно и прямо, что у меня по спине пробежали мурашки.

– Потому, – сказал он, – что они сразу поняли: я настоящий. Раньше им наверняка не приходилось встречать настоящих людей.

Глава 2

Мой сын, мой палач,

Беру тебя на руки,

Маленький и смирный, ты только что встал,

Согрею я тебя своим теплом.

Дональд Холл, «Мой сын, мой палач»[17]

Зимой 1975 года, когда Юстасу Конвею было четырнадцать, он начал новый дневник и в самом начале написал:

«Я, Юстас Конвей, живу в довольно большом доме в Гастонии, Северная Каролина. У меня есть мать и отец, а также двое братьев (Уолтон и Джадсон) и сестра (Марта). Я увлекаюсь индейскими ремеслами и фольклором. Недавно организовал группу для исполнения индейских танцев. В группу вхожу я, мой брат Уолтон (старший из двух), Томми Моррис – это мой близкий друг, он живет в двух кварталах от моего дома – и Пит Моррис, брат Томми. Их отец покончил с собой примерно два года назад, но мать скоро опять собирается замуж. Я хожу в музей естественной истории Шиле[18], как только появляется возможность, потому что мне там нравится, и нравятся люди, которые там работают. Я сам чуть не устроился туда на работу! Моя комната похожа на музей. Я завесил стены индейскими рисунками и фотографиями индейцев, медвежьими шкурами, которые прислал мне дядя с Аляски, и всякими индейскими вещицами, которые сделал сам. Больше в моей комнате уже ничего не помещается, там очень мало свободного места, а есть еще столько вещей, которые я не могу там хранить!»

Он был необычным ребенком. Постоянно был чем-то занят. Ходил каждый день в школу, разумеется, – но лишь потому, что так было необходимо. После школы ехал на велосипеде в музей Шиле – небольшой естественно-научный музей с запылившимися диорамами времен Первой мировой войны, изображавшими флору и фауну Северной Каролины. Именно там была его настоящая школа: директор музея, мистер Алан Стаут, проникся симпатией к мальчику и всегда был рад видеть его под крышей музея, ставшего для Юстаса сказочным убежищем.

А Юстаса сложно было не полюбить. У него была потрясающая широкая улыбка, хоть улыбался он редко – был серьезным мальчиком, что мальчикам вообще несвойственно. Стойкий в своих увлечениях, он интересовался геологией, антропологией, историей, биологией – всем, о чем слышал. Мистер Стаут разрешал Юстасу целыми днями возиться в подсобках музея, и мальчик был в полном восторге. («Никто не знает об индейцах больше мистера Стаута, – с благоговением писал Юстас в своем дневнике. – И еще он пишет прекрасные акварели – пейзажи Теннесси, где он родился и вырос».) Никогда мистер Стаут не встречал таких детей, как Юстас, и больше не встретит. Стоило дать этому мальчику книгу, как он прочитывал ее от корки до корки, задавал с десяток вопросов, а к следующему вечеру просил новую. Когда мистер Уоррен Кимзи, музейный спец по набиванию чучел, показал Юстасу, как очищать от шкуры и потрошить убитого кролика, мальчик повторил операцию с фанатичным стремлением к совершенству и тут же потребовал другого кролика, чтобы улучшить свой навык.

«Уоррен в музее новичок, – писал Юстас в своем дневнике. – Но он уже успел стать мне ближе всех. Он нравится мне больше всех людей в мире».

Юстас был прекрасным помощником. Его энтузиазм не угасал ни на минуту. Юстас был всегда рад помочь подмести в кладовой или взять на себя любую обязанность, даже если от нее отказались все остальные. Мистер Стаут даже разрешил ему проводить в музее репетиции индейских танцев. Юстас был главным в группе, а мистер Стаут – кем-то вроде тренера. Он возил ребят на соревнования, учил их шить и украшать бусинами традиционные индейские танцевальные костюмы, довольно сложные в изготовлении. Когда Юстас стал старше, мистер Стаут начал брать его в байдарочные походы на реку Катавба Саут-Форк, где он собирал образцы воды для государственных исследований по экологии. Иногда они с Юстасом вдвоем ходили в походы, и мистер Стаут с восхищением наблюдал, как паренек ловит, убивает, свежует, жарит и ест гремучих змей.

Юстас не просто нравился мистеру Стауту – директор уважал мальчика. Считал его гением. Внимательно следил за взрослением Юстаса Конвея, как Томас Джефферсон – за взрослением своего юного соседа по имени Мерриуэзер Льюис[19] (мальчик, о котором президент всегда вспоминал, что тот «даже в юном возрасте обладал невиданной смелостью, предприимчивостью и прозорливостью»). Кроме того, мистер Стаут чувствовал, что Юстасу просто необходимо где-то проводить время после школы – где угодно, только не дома. Он не знал подробностей жизни семьи Юстаса, но встречал его отца, а этого было достаточно, чтобы понять, что жизнь в «довольно большом доме» на Дирвуд-драйв была несладкой.

И вот Юстас коротал время в музее, после чего убегал в леса за домом. Проверял капканы, охотился на черепах, протаптывал тропинки. И всё, что видел во время своих лесных вылазок, описывал в дневнике. Он вел дневник много лет, но не записывал в нем свои переживания, а скорее дотошно фиксировал все, что произошло с ним за день (от приключений на природе до более рутинных событий), и составлял длинные списки того, что предстоит сделать на следующий день.

«Сегодня кормил червяками малыша каймановой черепахи. Смотрел фильм про мальчика и его ручного голубя, репетировал пляску с обручами[20] и начал готовить перья для украшения боевого посоха[21]. Потом тренировался играть в настольный теннис. Я делаю успехи. Намерен читать Библию каждый вечер, пока не дочитаю до конца. Возможно, возьмусь за головной убор, который должен быть украшен настоящими перьями из индюшачьего хвоста».

«Сегодня наткнулся на трехдневный след пумы. Поймал пятнистого полоза длиной пять с половиной футов. Поставил капкан на енота в том месте, где видел следы трехдневной давности. Надеюсь поймать его, чтобы использовать его шкуру».

«Начал читать книгу „Войны с западными индейцами“. Начал работу над чучелом оленя – набил две ноги… Марта сказала, что на Гарднер-Парк-драйв сбили белку. Я освежевал ее и заморозил – разделаю потом».

Целая страница в его детских дневниках была озаглавлена «Лягушки». Там он записывал информацию и наблюдения. («Сегодня поймал трех древесных лягушек и посадил в свой террариум объемом 10 галлонов. Наутро обнаружил в поилке кучку икры. Еще я поймал саламандру и подсадил ее к лягушкам. По-моему, одна лягушка умерла, потому что я давно не видел их втроем…»)

На первый взгляд Юстас был кем-то вроде Генри Торо[22] в миниатюре. Но не совсем. Хотя он был внимателен к окружающей среде, у него никогда не было (и не появится) умения Торо наслаждаться природой в праздности. (К примеру, Торо писал: «Порой летним утром, приняв ванну, как обычно, я мог сидеть на залитом солнцем крыльце от восхода до полудня, погруженный в раздумья среди сосен, орешника и сумахов[23], в полном одиночестве и тишине».) Юстас Конвей никогда не стал бы предаваться подобному праздному декадентству. Даже в детстве он никак не мог сидеть часами и наблюдать за движением солнца в небе – слишком много у него было деятельной энергии. Юстаса постоянно обуревала жажда действия. Его скорее можно сравнить с юным Тедди Рузвельтом, который тоже был энергичным и целеустремленным ребенком, тоже учился у мастера-таксидермиста, с такой же увлеченностью создал мини-музей естествознания в собственной спальне и так же аккуратно фиксировал научные наблюдения в своих детских дневниках. Юного Юстаса Конвея, как и Тедди Рузвельта, можно назвать «человеком действия».

Друзей у Юстаса было немного. Он слишком отличался от других детей и даже в возрасте десяти лет это понимал. Глядя на своих ровесников, он видел ребят, которые часами просиживали перед телевизором, а потом обсуждали то, что увидели, и подражали телевизионным персонажам. А он не знал ни одного из этих героев.

Еще у других ребят были странные увлечения. В школьной столовой они играли в игру с непонятными правилами: надо было украсть у других мальчиков карандаши и разломать их надвое; кто сломает больше всего карандашей, получает больше очков. Эта игра вызывала у Юстаса недоумение и расстраивала его. Разве можно с таким неуважением относиться к чужой собственности? Ведь карандаши сделаны из дерева и стоят денег. Он также видел, как в классе мальчишки тратили целые семестры на то, что рисовали гоночные машины в тетрадках – причем каждую на новом листке! Даже тогда Юстас недоумевал: какая напрасная трата времени… и бумаги. Казалось, этим мальчишкам просто нечем заняться. Они умели лишь драться и ломать вещи. Но Юстас всегда мог найти себе полезное занятие; никаких часов в сутках не хватило бы, чтобы выполнить и изучить всё, что ему хотелось.

Многие соседские ребята знали его и участвовали в его жизни, но не были друзьями в обычном для детей смысле: они скорее уже тогда были его учениками. К примеру, Юстас шел по улице, обернув вокруг шеи черного гигантского большеглазого полоза, что не могло не привлечь внимания. Дети собирались вокруг Юстаса и задавали вопросы, а он рассказывал им о повадках и жизни змеи и поручал собрать еды для нее, а особо заинтересованных брал с собой в лес и учил ловить змей самостоятельно. Даже старшие ребята ходили с Юстасом в лес: он учил их строить крепости, следя за процессом, и ходить по болотам в поисках еды для ручных черепах.

Но в школе у Юстаса друзей не было. Без полоза на шее, который мог служить темой для разговора, и лесного пейзажа как свидетельства собственного авторитета он был совершенно безнадежен в общении со сверстниками. В столовой сидел с такими же изгоями, как он сам – умственно отсталыми школьниками, детьми с ортопедическими скобками на ногах и отпрысками беднейших семей Басконии, на которых было грустно смотреть. Но и с этими детьми он не дружил. Они даже не знали его имени. Просто обедали вместе каждый день и с виноватым облегчением отводили взгляд, когда школьные задиры выбирали себе новую жертву.

Но был среди учеников один мальчик по имени Рэнди Кейбл, который переехал в Гастонию недавно. Его родители были горцами из аппалачской деревни. Они переехали в обеспеченный пригород, чтобы найти работу на местных фабриках. У Рэнди тоже не было друзей. И вот как-то раз в седьмом классе он как обычно играл один на перемене на самом краю детской площадки, где кончался асфальт и начинался лес. Другие дети затеяли шумную игру в бейсбол, но Рэнди Кейбл не умел играть в бейсбол. Он бродил на опушке леса и вдруг нашел черепаху. Едва он стал разглядывать ее и трогать палкой, когда к нему подошел Юстас Конвей – высокий, смуглый и серьезный мальчик.

– Любишь черепах? – спросил он.

– А кто их не любит, – ответил Рэнди.

– Я все о черепахах знаю. У меня на дворе живет больше сотни, – сказал Юстас.

– Да ладно.

– Правда. Хочешь, приходи ко мне домой, я тебе покажу.

Рэнди Кейбл подумал: ага, как же.

Но после уроков приехал к Юстасу на велосипеде и собственными глазами убедился, что тот говорил правду. На его дворе действительно жила обширная и ухоженная колония черепах. Несколько десятков клеток и ящиков, в которых проживало более ста черепах разных пород, стояли в тени и были снабжены системой подвода и отвода воды. С шестилетнего возраста Юстас кормил их и ухаживал за ними по круговому графику, тщательно фиксируя всё происходящее в своем дневнике.

Юстас любил черепах. Ему нравился их характер, спокойствие и идеальное душевное равновесие, аура безмятежности и древности, которую они вокруг себя создавали. По части черепах у Юстаса был настоящий талант. Он мог найти черепаху где угодно. Заметить даже хорошо спрятавшуюся черепаху, у которой торчит из травы всего один квадратный дюйм панциря. В детстве Юстас даже пару раз слышал звук, который издают черепахи. Он молча шел по лесу, и вдруг до него донеслось это почти беззвучное шипение, когда черепаха быстро втягивает в панцирь голову и лапы. Юстас остановился, замер, оглянулся и увидел ее – маленькую коробчатую черепаху всего в трех футах. Она спряталась в зарослях, укрывшись в своем панцире.

Юстас разработал целую систему по отлову хитрых расписных черепах, которые обитали в прудах и озерах. Притаившись с удочкой на лесистом берегу, он закидывал в воду приманку – большой кусок жирного бекона – в паре футов от греющейся на солнце черепахи. Затем он медленно проводил приманку мимо черепахи, пока та не улавливала запах и не сползала в воду. Тогда Юстас осторожно подманивал ее к берегу, а потом выскакивал из кустов, прыгал в воду с сетью наготове и хватал черепаху, прежде чем та успевала в испуге нырнуть на дно.

Дома он сажал пойманную черепаху в один из фанерных ящиков: каждый такой ящик был изготовлен специально с учетом нужного для животного количества тени, воды и травы. У Юстаса жили замыкающиеся черепахи, иловые черепахи, коробчатые и расписные. Он кормил их раками, овощами и червями (последних разводил сам под бревнами, аккуратно разложенными в лесу за домом). Черепахи Юстаса были так довольны жизнью, что размножались в неволе. Еще у него на заднем дворе жили змеи и осиротевший детеныш лисицы по кличке Спутник. (Местный житель нашел животное и принес в музей, чтобы там о нем позаботились, – а мистер Стаут отдал его Юстасу.) Это была империя Юстаса, где царил полный порядок; именно такой ее увидел Рэнди Кейбл в тот день. Деревенскому парнишке вроде Рэнди всё это показалось раем. И мальчики стали друзьями.

«Сегодня впервые ходил к Рэнди Кейблу домой, – написал Юстас в своем дневнике вскоре после того, как показал Рэнди черепах. – Он показал мне свой лес и ручей. Видели следы ондатры, енота, птицы и кошки. Рэнди показал мне ондатровую нору в глинистом берегу ручья. Сделали птичий силок из длинной веревки и положили приманку – кусок хлеба. Дрозды всё ходили и ходили вокруг нее, но ни один не зашел внутрь петли. Еще мы наделали кольев для ямы-капкана. А я снял шкуру с кролика, чтобы сшить из нее телогрейку».

Так шли месяцы и годы. Юстас запомнился Рэнди странным и любопытным ребенком: он много знал и смотрел на окружающий мир с несвойственной большинству двенадцатилетних ребят восприимчивостью. Видел даже мельчайшие детали. Например, однажды он сказал Рэнди: «Любишь шоколад? Знаешь, как лучше всего его есть? Положи маленький кусочек под язык, и пусть там растает. Тогда вкус останется надолго, и ты научишься его ценить».

Юстас обожал Рэнди Кейбла и его отца, который вырос в горах и знал всё об охоте, рыбалке и съедобных дикорастущих травах, которые можно собрать на берегу реки. Юстас бегал к Рэнди при любой возможности. А вот Рэнди заходил к Конвеям намного реже. Там было не очень уютно. Мать Юстаса была милой женщиной, но вот мистера Конвея Рэнди побаивался. Особенно жутко было ужинать в доме Конвеев. Во время еды дети и мать почти всегда молчали. Мистер Конвей сидел во главе стола, мрачный и саркастичный; чтобы вывести его из себя, достаточно было пошевелиться. Казалось, всё его внимание было направлено на Юстаса. Стоило мальчику заговорить, как отец принимался его передразнивать. Если Юстас рассказывал что-нибудь о случившемся с ним за день, мистер Конвей насмехался над сыном, называл все его увлечения «глупыми детскими играми». Когда он спрашивал, как Юстас написал последнюю контрольную работу по математике, и получал ответ, который ему не нравился, – на мальчика обрушивался град оскорблений и насмешек.

– Ты идиот, – говорил Юстасу отец. – Никогда не встречал такого тупицу, как ты. И как у меня мог родиться такой придурок? Что мне прикажешь думать? Ты просто ни на что не годен и никогда ничему не научишься.

И мистер Конвей призывал других детей вместе с ним посмеяться над невиданной тупостью их никчемного старшего брата. И они с охотой соглашались – как те непопулярные дети с ортопедическими скобками на ногах из столовой, которые всегда были рады, что издеваются не над ними, а над кем-то другим.

Еще Рэнди Кейбл заметил, что отец Юстаса постоянно придирается ко всем насчет поведения за столом. Прежде ему никогда не приходилось бывать в «приличном» доме и сидеть за столом, где соблюдались столь строгие правила. Если Юстас ел слишком быстро или брал не ту вилку, отец готов был его буквально затоптать за «нелепые и примитивные» манеры. Поэтому Рэнди боялся даже взять вилку; у него дома его никогда не стали ругать бы за что-то подобное. С тех пор прошло тридцать лет, а Рэнди до сих пор не может понять, почему мистер Конвей был так зациклен на столовом этикете. «У нас за столом, – говорит он, – каждый занимался своим делом и помалкивал».

Что ж. Можно сказать, что и у Юстаса дома было то же самое.

Для того чтобы мужчина назвал первенца в свою честь, есть, на мой взгляд, немало причин. Я понимаю, что этот обычай, как правило, является всего лишь социальной условностью (особенно на американском Юге), но мне кажется, что он несет в себе более значительный смысл. Кое-кто говорит, что это тщеславие, – но у меня есть подозрение, что дело тут в качестве, противоположном тщеславию, а именно неуверенности в себе. Это побуждение кажется мне трогательным и полным надежды – словно отец, испугавшись ответственности при появлении на свет новой жизни, нового мужчины, нового соперника, обращает тихую молитву к небесам, надеясь именем ребенка создать некую связь между ним и собой. Если ребенок носит знакомое имя, то уже не воспринимается как чужак или возможный узурпатор. Отец может без страха взглянуть на новорожденного сына и сказать: ты это я, а я это ты.

Но в том-то и дело, что он не ты, а ты не он. Посему этот обычай хоть и успокаивает, но таит в себе немало риска.

Полное имя мистера Конвея – Юстас Робинсон Конвей III, а своего сына он называл Юстас Робинсон Конвей IV. С самого начала двое различались лишь этим определением: большой Юстас и маленький. Они даже внешне были похожи, маленький на большого: одинаковые широко распахнутые и умные карие глаза под тяжелыми веками. И поначалу Юстас-старший был очень рад появлению в доме маленького Юстаса. Он замечательно ухаживал за малышом, любил его, гордился им, был к нему внимателен, терпелив, нежен и хвастался его успехами. Готов был играть с ним постоянно. Когда малыш подрос, водил его в лес за домом, показывал на деревья и говорил: «Смотри…»

Юстас был умным и увлекающимся ребенком – и это неудивительно, ведь его отец сам был общепризнанным гением. Гордость старого богатого рода землевладельцев и предпринимателей из южных штатов, он получил специальность инженера-химика и докторскую степень в Массачусетском технологическом институте. (В школе закончил несколько классов экстерном, в колледже перескочил через несколько курсов и защитил магистерскую диссертацию, когда ему было немногим больше двадцати.) В том, что касалось чисел и науки, у него был настоящий дар. Даже больше, чем дар: это была любовь. Алгебра открывала свои загадки Юстасу-старшему с такой же простотой, с какой дается гармония наделенным музыкальным слухом. Физика? Он души в ней не чаял. Тригонометрия? Сплошное удовольствие. Химия? В химии для него вообще не было загадок – эта наука казалась ему простой, занятной и увлекательной. Головоломки, фигуры, таблицы, уравнения – в этом была вся его жизнь. Он сам себя описывал как человека, «чьим существованием управляет чистая логика». Был ли он тщеславным? Возможно. Даже если и так, вполне логично быть тщеславным в мире, где все остальные – не более чем до абсурда беспечные существа, которые делают выбор, основываясь не на безупречной логике, а на прихотях и эмоциях.

С двадцати до тридцати лет Юстас Робинсон Конвей III работал в университете Северной и Южной Каролины, где читал курс химического машиностроения студентам ненамного его моложе. Работа была хорошая, но ему не нравилась сама академическая среда с ее бесконечными интригами. Ему всегда было сложно работать с людьми. В конце концов он бросил преподавание и устроился в частную компанию – на химический завод. Там он тоже не общался с ровесниками, но его уважали и даже немного боялись за его интеллект. Бывший коллега, для которого Юстас-старший был доктором Конвеем, вспоминает, как однажды пришел к нему с вопросом касательно одной химической формулы. Желая дать как можно более подробный ответ, доктор Конвей начал писать уравнение на доске; он писал и добавлял все больше данных, пока не удалился в другую область химии и, увлекшись, не исписал всю доску. Его коллега, разумеется, ничего не понял.

Суть в том, что Юстас-старший был влюблен в свой интеллект и потому наверняка с восторгом наблюдал за эволюцией интеллекта у своего сына. Он с увлечением наблюдал, как его тезка мудро решает все те удивительные дилеммы, с которыми сталкиваются младенцы в своем развитии. Вот он учится отличать солнечный свет от тени. Узнавать лица и предметы. Вставать на ноги. Складывать слова в предложения. Стоит показать ему листок, и он по его форме назовет дерево. Этот ребенок гений! Еще чуть-чуть, и он начнет решать математические уравнения просто так, для забавы!

И тут Юстасу-младшему исполнилось два года.

В день рождения за завтраком – маленький Юстас всё еще сидел на высоком детском стульчике – Юстас-старший вручил сыну подарок. Перед уходом на работу ему не терпелось посмотреть, как мальчик с подарком играет. Это была головоломка. Но она оказалась слишком сложной для двухлетнего ребенка; маленький Юстас несколько раз попытался ее сложить, отчаялся и быстро потерял интерес. Миссис Конвей вспоминает, как ее муж словно обезумел и напустился на малыша. «Он начал кричать на него и говорить ужасные вещи». Ребенок ничего не понял, до смерти испугался и завопил во весь голос, а когда миссис Конвей попыталась вмешаться, муж накричал и на нее – за то, что балует сына и хочет сделать из него тупицу и неудачника. Нет, вы только посмотрите! Это же простейшая задача! Решение очевидно! Только умственно отсталый ребенок не в силах сложить простую головоломку.

Стоит ли говорить, что с этого момента жизнь Юстаса легче не стала. Она превратилась в кошмар. Мистер Конвей решил, что сын издевается над ним, притворяясь тупицей из упрямства, – и потому мальчику нужна дисциплина. Юстас вспоминает (а его мать и братья подтверждают), что его воспитание скорее напоминало военный лагерь, чем обычное детство. Стоило маленькому Юстасу совершить самую малую провинность – например, взять без спросу молоток из отцовского чулана с инструментами, – как его запирали в комнате, где он часами сидел без еды и воды. Если он не успевал доесть всю еду до крошки за определенное время, Юстас-старший вынуждал его сидеть за столом весь вечер – даже если ребенок засыпал прямо на стуле. Если во время игры Юстасу случалось вырвать кусок дерна из отцовской лужайки, отец бил его деревянным веслом. А случись ему постричь траву против часовой стрелки, – а не по часовой, как приказал отец, – его ждал скандал и суровое наказание.

Когда Юстас-старший вспоминает об этом сейчас (как ни странно, он не прочь поговорить о тех временах), он признает, что допустил ошибку. Да, возможно, он был слишком суров. Но его интересовало лишь одно – как вырастить идеального ребенка. А гнев был результатом острого разочарования, вызванного неожиданными неудачами сына.

– Всем людям свойственно думать, что они могут контролировать своих детей, – но теперь я понимаю, что это невозможно, – сказал он мне. – Лучше вообще ничего не планировать – просто позволить им быть такими, какие есть, и вырасти такими, какими должны стать. Но в молодости я этого не понимал. Когда у меня родился сын, я так обрадовался, что решил, будто могу сделать Юстаса таким, каким хочу его видеть. А потом выяснилось, что ребенок он трудный. А мне хотелось, чтобы он был таким, как я!

– Это каким же? – полюбопытствовала я.

– Прежде всего способным учеником, как я. Никогда не думал, что мой сын не сможет научиться считать! Я часами просиживал с ним, пытался заставить его сосчитать горстку монет, но он был совершенно неспособен! Полная противоположность моим ожиданиям. Я надеялся, что мы вместе будем работать над проектами, но с ним было невозможно работать. Он всегда был проблемным ребенком. Я его совсем не понимаю. Мы друг друга не понимаем.

Как-то раз я спросила мистера Конвея:

– Вы не жалеете, что ваши с Юстасом отношения сложились именно так, а не иначе?

Он ответил сразу, будто ждал, что я задам ему этот вопрос:

– Я очень несчастен из-за того, что наши отношения не сложились. Это самая большая неудача в моей жизни. Но я не знаю, как это исправить. Не думаю, что у нас когда-нибудь будут хорошие отношения.

– Неужели надежды нет?

– Я отказываюсь признавать, что не любил сына. Может, кто-то скажет, что это так. Я не знаю. Мне кажется, я очень его любил. Я был счастлив, что у меня появился сын. Я же вам уже рассказывал. Никак не мог дождаться его рождения.

Юстас Конвей тоже помнит эти монеты. Каждый вечер час за часом его отец раскладывал их стопками на полу в гостиной и требовал, чтобы Юстас решал задачи на сложение, деление и умножение. Он помнит страшную пустоту в голове, которая возникала при этом каждый раз; помнит, как отец запрещал ему ложиться спать, пока он не решит все задачи правильно, до полуночи заставлял его сидеть напротив стопок монет, один вид которых стал вызывать у него страх. Помнит, как плакал, а отец кричал. Помнит унижения и бесконечные издевки.

Реакция мистера Конвея на поведение старшего сына была и чрезмерной, и глубоко личной. Как будто с самого начала он принял решение не хвалить ребенка ни за что, и это решение доходило до откровенного абсурда. Когда в связи с успехами группы, исполнявшие индейские танцы, фотографии Юстаса начали печатать в газетах, его отец нарочно отказывался читать эти статьи. («По мне так это полный бред, – говорил он, – но вы не хотите меня слушать».) Когда Юстасу вручили награду Смитсоновского института за молодежные достижения, отец не пришел на церемонию.

Однажды в Рождество Юстас-младший потратил все карманные деньги и купил отцу орешков и пачку жевательной резинки. Он знал, как отец любит орешки и жвачку. В утро Рождества Юстас, нервничая, вручил подарок отцу. Тот принял его, сказал спасибо, но так и не открыл.

Вдобавок ко всему, Юстас плохо учился. Если в детском саду он еще делал успехи (в его рекомендации написано, что он хорошо прыгал, сам себе завязывал шнурки, ладил с другими детьми, с готовностью выполнял поручения и знал свой номер телефона), то ко второму классу скатился до одних троек, учился очень средне и, по словам одного из преподавателей, «нуждался в помощи родителей при выполнении домашних заданий».

«Юстас совсем не старается, – писала его учительница в третьем классе. – Он должен выучить наизусть таблицу умножения».

Какой ценный совет! Семилетнего Юстаса и так насильно держали за кухонным столом по четыре часа каждый вечер. Отец запирал дверь и закрывал ставни, таким способом изолируя себя и мальчика от остальных членов семьи, и в мертвой тишине орал на ребенка, который тем временем делал задание по математике. Помощь родителей? Юстас и без того при мысли о школе сжимался, как пружина; он до смерти боялся домашних заданий и в панике ждал кошмарного ежевечернего ритуала, представлявшего собой замкнутый круг бесплодных стараний, неудач и наказаний. О таком виде издевательств над детьми не пишут в газетах. Отец Юстаса не прижигал его тело сигаретами. Но не сомневайтесь: травма, нанесенная отцом Юстасу, была очень глубокой. Юстас был до такой степени несчастен, что его страх нашел физическое проявление. Все детство он страдал запорами – «слишком боялся даже ходить в туалет».

«Каждый вечер, – вспоминает Юстас, – неделями, месяцами, годами мой отец словно отрезал мне ноги. Потом обрубки, оставшиеся от ног. Потом руки. А в конце разрубал меня надвое».

В доме было еще трое детей: Уолтон, Марта и очаровательный малыш Джадсон. Все они описывают свое детство по-разному, что вполне логично, ведь с годами обстоятельства быстро меняются. Когда родились другие дети, им так и не пришлось испытать на себе тот груз, который их отец взвалил на Юстаса.

Самого младшего, Джадсона, почти не затронул наиболее драматичный период в жизни семьи; как свойственно младшим детям, он пребывал в счастливом неведении. Хоть он и называл отца «упрямым эгоистом», он никогда его не боялся. Джадсон был очаровательным малышом; отец любил его и ласково называл Жучком. К тому же, когда родился Джадсон, Юстас-старший уже забросил свою затею по воспитанию идеальных детей, передал их матери и – его собственные слова – «удалился в подвал», погрязнув в молчаливых раздумьях о своей тяжелой судьбе. Поэтому Джадсон и избежал основного удара.

Так и вышло, что детство Джадсона было похоже на летний лагерь, где никогда не кончались каникулы. У него был старший брат Юстас, который брал его с собой в лес, учил лазать по горам и показывал прочие крутые штуки, связанные с дикой природой. С самого рождения Джадсон стал для Юстаса чем-то вроде особого проекта: он стремился увести его из дома в лес, где было намного безопаснее. Пытался вывести Джадсона за пределы видимости Юстаса-старшего. Это было сознательно решение, и Юстас ясно помнит, когда его принял. Он понимал, что Уолтона с Мартой уже не спасти (отец уже успел «промыть им мозги», считал он), – но когда родился Джадсон, Юстас взглянул на него и решил: «Этот мальчик будет моим. Я спасу ему жизнь». В ответ Джадсон начал боготворить Юстаса, хотя сегодня он признает: «Я никогда не был выдающимся учеником, каким хотел видеть меня Юстас. Я был ленивым. Он все время говорил что-то вроде: «Пойдем свежевать оленя!» А мне хотелось остаться дома и поиграть с фигурками героев «Звездных войн». Но я готов сделать всё, лишь бы быть рядом с ним».

Марта, единственная дочь в семье, была серьезным и ответственным ребенком, и она помнит, что ее детство кардинально отличалось от жизни ее подружек. У нее были змеи, черепахи и лисьи детеныши, которых надо было кормить; у нее были живые птицы и долгие лесные экспедиции с Юстасом («он был нашим главарем»), во время которых случались всевозможные приключения. Она помнит все те опасности, которые ей пришлось одолевать вместе с братом. Сколько дней они провели на берегу порожистых речек, в самодельных домиках на деревьях и наблюдая за ядовитыми пауками! Марта выросла и стала очень ответственной и заботливой матерью и даже представить не может, почему ей со старшим братом вообще разрешалось заниматься такими вещами без присмотра взрослых. Она помнит, что их отец был суров, – но также помнит свою непоследовательную и чрезмерно либеральную мать и постоянную родительскую ругань по поводу вопросов воспитания. («Когда же вы наконец договоритесь!» – хотелось крикнуть ей тогда.) А Юстас… Юстас, по ее словам, «сам напрашивался на неприятности», потому что не учился так хорошо, как рассчитывал папочка, и был слишком упрямым.

Что касается Уолтона Конвея, он почти не помнит свое детство. Оно видится ему «сплошным пятном, широкими темными мазками». Правда, он помнит, что в детстве его преследовал повторяющийся кошмар: ему снилось, что отец ведет его в подвал, привязывает к столу и отрезает руки и ноги.

И еще помнит один случай, когда ночью родители поругались, и отец кричал на мать и грозил «заколоть ее ножом для льда». А еще вспоминает отца, который склонился над десятилетним Юстасом и грозился «размозжить ему башку».

Но всё же Уолтон уверен, что всё было не так плохо, как говорит Юстас. Отцу были свойственны проблески любви – например, когда он вытирал слезы ребенку, который свез колено. А как же та кошмарная ночь, когда Уолтон пригрозил сбежать из дому и отец выломал дверь в его комнате, застал мальчика в тот момент, когда тот вылезал в окно, чтобы убежать, и выбросил его из окна? Нет, он, конечно, его не выбросил. Не может быть, чтобы мистер Конвей нарочно выбросил сына из окна второго этажа; нет, он «всего лишь немного меня подтолкнул», говорит Уолтон.

Ну да ладно. Одно Уолтон помнит точно – что вовсе не его отец был главной причиной несчастий и проблем в доме. Нет, главной причиной был Юстас. Это Юстас всегда был проблемой. Даже в раннем детстве он всегда осложнял всем жизнь. Был угрюмым, недовольным, капризным ребенком и «не делал домашнюю работу». Папа был строгим и вспыльчивым, но ему можно было угодить, притворившись послушным. Уолтону и Марте, которые всегда учились лучше всех в классе, решение семейных проблем виделось очевидным: если бы Юстас хорошо учился, отец был бы доволен. Если бы Юстас перестал упрямиться, отец прекратил бы кричать на мать и остальных детей.

«Почему нельзя было просто признать, что он прав? – спрашивал Уолтон у Юстаса много лет спустя. – Почему нельзя было уступить? Почему ты должен был всегда делать всё по-своему, даже в два года, – всё делать ему назло? Почему вечно ему перечил и выводил его из себя?»

Однако если попросить привести конкретный пример, Уолтон не может вспомнить ни одного раза, когда Юстас действительно перечил отцу. И всё же Уолтон уверен, что так и было. Мало того, его представление о Юстасе как о строптивце, бросающем вызов отцу, его равноправном и упрямом противнике («даже в два года») в точности совпадает с тем, как Юстаса описывает сам мистер Конвей. Видимо, все младшие дети в семье покорно усвоили то, что им внушили. Однако образ своенравного малыша никак не вяжется с рассказами людей со стороны, которым приходилось бывать в доме Конвеев в те годы. Мистер Стаут из музея Шиле вспоминает, как его приглашали на ужины в дом Конвеев и маленький Юстас ел в полной тишине, с забитым, нервным видом, старательно пытаясь «ни в коем случае не взглянуть отцу в глаза».

Тетя Юстаса вспоминает, как однажды, когда ему было четыре года, отец разбудил мальчика среди ночи, притащил вниз к гостям и вынудил отвечать на сложные математические вопросы. Каждый раз, когда малыш ошибался, Юстас-старший насмехался над ним и унижал, видимо, рассчитывая, что его словесные издевки развлекут гостей. Это продолжалось до тех пор, пока мальчик не расплакался. В этот момент тетя вышла из комнаты, потому что просто не могла больше на это смотреть. Тогда она подумала, что это самый «садистский и отвратительный способ издеваться над ребенком» и дала себе обещание никогда больше не возвращаться в дом Конвеев.

И как и мистер Стаут, тетя Юстаса не припоминает, чтобы в течение вечера мальчик хоть раз сказал отцу что-то вроде «Пап, может, хватит?».

А вот когда Уолтон вспоминает, как отец грозился размозжить Юстасу башку, – у него при этом возникает только один вопрос: что Юстас опять сделал не так, что разозлил папочку? Когда вспоминает, как отец грозил заколоть мать ножом для льда, то думает: наверное, они опять ссорились из-за Юстаса. И если Юстаса часами запирали в комнате без еды и воды, значит, он действительно вел себя плохо.

Пожалуй, труднее всего в этой истории понять, где была мать, пока над ее ребенком так издевались. Как случилось, что Карен Конвей, в прошлом Карен Джонсон, неугомонная наездница-чемпионка, отважный лесоруб, девчонка, которая в двадцать два года продала свою серебряную флейту и купила пропуск на Аляску – как случилось, что такая женщина не смогла защитить сына? Почему она не оградила Юстаса-младшего от отца?

Она и сама до сих пор не может это объяснить. Наверное, дело в том, что брак – слишком сложное дело, и ни одна семья не может избежать трагедий. Сейчас миссис Конвей утверждает, что боялась мужа. Ей доставалось не меньше, чем сыну. (Любимым развлечением мужа было подстрекать детей посмеяться над матерью, которую он обзывал «большим жирным бегемотом».) Друзья и родные умоляли ее оставить мужа, но ей не хватало смелости уйти, по крайней мере, надолго. Отчасти это объясняется тем, что миссис Конвей была глубоко религиозна и верила, что развод – один из смертных грехов. А отчасти… как знать? Кто знает, почему женщины не бросают мужей? Она помнит лишь, что когда пыталась встать на защиту сына, это еще больше злило мужа, и наказания становились более суровыми. Поэтому она быстро решила, что для блага самого мальчика лучше не вмешиваться.

Вместо этого она придумала, как помочь сыну втайне. Она тайком поддерживала его, словно он был диссидентом в тоталитарном государстве, посаженным в одиночную камеру. Иногда – я это не придумала – подсовывала ему записки («с любовью от того, кто любит тебя и больше всего о тебе заботится»), но также проявляла свою любовь наедине, когда никто не видел. Она научила его жизни в лесу и разрешила свободно там бегать. В лесу Юстас имел возможность не просто быть лучшим, но и вздохнуть полной грудью, ничего не опасаясь вдали от бушевавших в родном доме торнадо. А еще Карен внушила сыну – и это был самый важный ее поступок – тайную, но сильную уверенность в том, что он, Юстас Робинсон Конвей IV, когда-нибудь вырастет и изменит мир – что бы ни говорил и ни делал его отец.

Теория о том, что человек может изменить мир, не была ее собственным изобретением. Она усвоила ее от отца, выдающегося философа-идеалиста С. Уолтона Джонсона. Дед Юстаса по материнской линии был уникальным человеком, ветераном Первой мировой войны, и все его звали Шефом. Вскоре после возвращения с войны Шеф Джонсон основал в Северной Каролине филиал американских бойскаутов. Он хотел работать с детьми, потому что знал, что именно способно превратить хилых мальчишек в сильных мужчин, способных изменить мир. Он верил, – нет, пожалуй, стоит пойти дальше и назвать это не просто уверенностью, а несгибаемой научной догмой, – что это превращение лучше всего достигается в сложных условиях фронтира, неосвоенной земли, и, как многие американцы до и после него, был обеспокоен тем, как исчезновение дикой природы повлияет на воспитание американских мальчиков. Шеф Джонсон не собирался спокойно стоять и смотреть, как американские мальчишки вырастают изнеженными бездельниками, как их расхолаживает «влияние города, которое размягчает мозги и ограничивает восприятие».

Ну, уж нет. Пока он жив, этого не будет.

Итак, первый отряд бойскаутов в Северной Каролине был хорошим началом, но Шеф быстро разочаровался в программе – ему казалось, что мальчиков в бойскаутской организации слишком балуют. Поэтому в 1924 году на 125 акрах горной территории близ Ашвилла основал частный летний лагерь, установив в нем крайне строгие правила. Он назвал его «лагерь «Секвойя» для мальчиков, где слабые становятся сильными, а сильные – великими». (К сожалению, нет свидетельств о том, удалось ли слабым стать великими, но готова поспорить, что они старались изо всех сил.) У Шефа было лишь одно требование к своим подопечным и сотрудникам: чтобы те неустанно стремились к физическому, моральному и интеллектуальному совершенству во всех сферах жизни. Тогда, и лишь тогда, смогут они стать людьми, способными изменить мир.

«В каждую эпоху возникает необходимость в людях, способных изменить мир, – писал Шеф в одном из многочисленных опубликованных трактатов на эту тему. – И в каждую эпоху находятся люди, откликающиеся на эту необходимость, – как откликнулись Аристотель, Галилей и Вильсон[24]… Эти люди верили, что в силах изменить мир, и готовили себя к решению предстоящей задачи. Их влекла непреодолимая сила. Ни один человек не способен изменить мир, если не верит с глубочайшей убежденностью, что именно он может сделать уникальный вклад в современное общество. Скажете, это тщеславие? Вовсе нет! Это всего лишь осознание своей миссии и смелость дойти до конца. Тот, кем движет внутреннее убеждение, что у него есть миссия, которую он должен выполнить во что бы то ни стало, что он рожден исключительно для этой цели, что он должен исполнить свой долг и исполнит его – такой человек способен изменить мир».

Шеф считал, что лучше всего воспитывать таких героев на природе и с самой юности. Он писал: «В настоящих американских мальчишках слишком силен дух первооткрывательства, чтобы в городе чувствовать себя как дома». И вот он предложил родителям избавить детей от «эмоциональных стрессов городской жизни» и переселить их в «лагерь, где все добиваются цели», где «величие гор» в сочетании с обучением у наставников, которых директор сам отобрал за «способность к зрелому, здоровому, мудрому и ответственному лидерству», помогут ребятам вырасти такими, как «задумано природой и самим Богом», и стать «настоящими мужчинами».

При этом лагерь «Секвойя» не был гитлерюгендом. Шеф свято верил, что ни одного американского мальчишку, даже если он слабак и неудачник (сейчас это кажется невероятным с учетом того, в какое время всё происходило, но цвет кожи и религиозные воззрения не имели никакого значения для Шефа), нельзя лишать возможности стать человеком, способным изменить мир – благодаря обучению в лагере «Секвойя». Ваш сын – «обычный здоровый мальчик» с «превосходными физическими данными»? Что ж, в таком случае он вернется из «Секвойи», «приумножив свои природные способности». Но что если ваш ребенок «замкнут, слишком умничает и порой перечит старшим»? Без колебаний отправляйте его в «Секвойю»; свежий воздух научит его «необходимости развивать физическую силу под стать умственной». Ребенок «робок, застенчив, не умеет заводить друзей»? В «Секвойе» его научат общаться. Ваш мальчик задира? Наставники объяснят, что унижать других – «трусливое и презренное поведение». Даже если ваш сын «толстый увалень, которого все дразнят», – его стоит отправить именно в лагерь «Секвойя»: даже если он не станет обладателем идеальной фигуры, то, по крайней мере, научится «воспринимать шутки с юмором и реагировать на них с достоинством».

Мать Юстаса Конвея была единственной дочерью Шефа Джонсона. (Есть чудесная фотография «Секвойи» в 1940-е годы: весь лагерь выстроился рядами в соответствии с возрастом. В объектив улыбаются вытянувшиеся по струнке вожатые, серьезные мальчики с одинаковой стрижкой – и одна маленькая девочка со светлыми волосами и в белом платье, которая сидит в самом центре. Пятилетняя дочка Шефа, в будущем мать Юстаса Конвея.) Карен выросла в лагере, и все детство ее окружали не только леса и мальчики, но и идеалы. Она любила отца и принимала его догмы с куда большей готовностью, чем ее братья. И когда пришло время выходить замуж, Карен выбрала себе в мужья любимого отцовского вожатого. Она влюбилась в Юстаса Конвея III, блестящего молодого человека, который казался живым воплощением святейших принципов Шефа: строжайшая личная дисциплина, физическая мощь, университетский диплом.

И хотя ее муж, став винтиком корпоративной машины, забросил идеалы воспитания юных умов на природе, сама Карен никогда не переставала верить в лес. И когда родился ее первенец, даже не сомневалась в том, какие методы воспитания выбрать. Свободная жизнь в сложных условиях, постоянно понуждающая на подвиг, и непременно в лесу. Именно благодаря матери Юстас в возрасте семи лет мог метнуть нож и пригвоздить к дереву бурундука. В десять лет подстрелить бегущую белку на расстоянии пятидесяти футов стрелой, выпущенной из лука. А в двенадцать уйти в лес в одиночку, с пустыми руками, чтобы самому построить укрытие и жить охотой.

В то время как мистер Конвей терпеливо объяснял мальчику, какой он жалкий идиот, миссис Конвей каждый день ходила в библиотеку и приносила Юстасу тонны книг – воодушевляющие биографии американцев: Джордж Вашингтон, Дей-ви Крокетт, Дэниэл Бун, Авраам Линкольн, Кит Карсон, Джон Фримонт, Эндрю Джексон, Джеронимо[25], Красное Облако[26], Сидящий Бык[27]. То были серьезные рассказы о героизме, дикой природе и силе духа. Вот кто должен стать твоим кумиром, говорила мать Юстасу, когда отец не слышал. Вот каким человеком ты должен стремиться вырасти – способным изменить мир.

Юстас Конвей даже в детстве (и особенно в детстве) воспринимал сказанное буквально и усвоил мораль этих рассказов так четко, будто его мать приставила ему к уху воронку и влила ему их прямо в голову. Когда он прочел о том, что храбрые индейцы проверяли свою моральную и физическую выносливость, пробегая несколько миль по пустыне с полным ртом воды, но не глотая воду, он попробовал точно также пробежать несколько миль по лесу. Когда Юстас узнал, что первооткрыватели фронтира годами носили одни и те же штаны из оленьих шкур, он принял решение сшить себе такие же и никогда не надевать другие. Прочитав о том, что Льюис и Кларк взяли с собой в экспедицию столько же бумаги и чернил, сколько еды и пуль, он начал вести дневник. А узнав о том, как одного отважного индейца бросили на вражеской территории в битве с поселенцами и тот, раненный и покинутый всеми, с простреленным коленом, прятался в канаве, укрывшись листьями, поедал ползающих по нему крыс и так пережил зиму… что ж, этот сценарий было трудно воспроизвести, но Юстас отдал дань духу рассказа, попросив семейного дантиста поставить ему пломбу без обезболивания. Он хотел научиться терпеть физическую боль.

Еще в начальной школе Юстас ежедневно таскал с собой по шесть героических биографий и приключенческих книг. Читал книгу в классе, пока ее не отнимала учительница, потом брал другую. Когда и вторая книга попадала в руки учительницы, брался за третью, четвертую и так далее. Когда наконец учительница отбирала все, просто смотрел в окно и придумывал проекты, основанные на прочитанном. К примеру, он был всего лишь в пятом классе, когда начал строить пятиэтажный домик на дереве (с подвалом и коридорами, которые тянулись к ветвям соседнего дерева), следуя описанию подобного дома в «Швейцарском Робинзоне»[28].

Разумеется, школьные учителя понятия не имели, что делать с этим странным мальчиком, который не проявлял интереса к занятиям. И когда Юстас перешел в пятый класс, учительница вызвала миссис Конвей для разговора.

– Мне кажется, Юстас просто неспособен к обучению, – сказала она.

Но было уже слишком поздно: Юстас уже получил свое образование – по крайней мере, в том, что касается навыков и идеалов, привитых ему матерью. А поскольку ее понятия о воспитании противоречили идеям мужа, фокус был в том, чтобы не пытаться объединить эти философии в одну воспитательную доктрину, а применять их отдельно друг от друга, одну – открыто, на виду у всех, а другую – тайно, но последовательно. Юстас терпел отцовскую суровость и унижения лишь по вечерам и выходным, а его долгие свободные дни в лесу заполняли воодушевляющие материнские уроки. Обоих родителей объединяло одно: абсолютная однонаправленность. Оба ставили Юстаса в центр внимания, где он удостаивался высокой похвалы или был унижен. Мать Юстаса внушала ему, что он может изменить мир и любое дело на Земле ему под силу; отец твердил о его никчемности.

Поскольку Юстас воспринимал всё буквально, он верил обоим родителям. Непонятно, как у него голова не взорвалась от всех этих противоречий. Но неудивительно, что в детстве ему казалось, будто он является объектом крупного и садистского научного эксперимента. Что вся жизнь его проходит в огромной лаборатории и его просто проверяют, а его реакции пристально изучают ученые, которых он не видит и чьих мотивов не понимает. Разве можно придумать этому какое-то другое объяснение? Как объяснить, что днем он получает тайное письмо от матери, где написано, что он «красивый, храбрый, бесстрашный, умный и любящий сын», что им «можно только гордиться» и за него надо «воздавать благодарность Небесам» – и в тот самый день пишет в дневнике, что отец сравнил его с «тупым черномазым из трущоб»? «Мне хотелось его убить, – добавляет Юстас. – Не знаю, что со мной будет».

Он спал всего несколько часов в сутки. Остальные члены семьи ложились спать, а Юстас не спал до двух, трех, четырех утра. Доделывал домашнюю работу, которая всегда казалась ему рутиной – за исключением тех случаев, когда он должен был написать доклад на тему вроде «Вигвамы, их прошлое и настоящее». А потом, закончив с уроками, брал свой дневник и исписывал целые страницы рассказами о событиях и наблюдениях.

«Сегодня впервые в этом году ходил к озеру Робинвуд. Поймал большую самку расписной черепахи, которую отпустил в прошлом году зимой перед спячкой».

«Сегодня наконец увидел всех трех черепах в террариуме одновременно!»

«Сегодня Рэнди Кейбл поймал саламандру-альбиноса, и я ее заспиртовал».

«Черному большеглазому полозу нравится его новая клетка».

Он перечитывал дневник, отслеживая свои успехи по выживанию в лесу. Каждый день он ставил перед собой трудные цели по выживанию в условиях дикой природы, потому что, как сам позднее сказал, «вырос в среде и в семье, которая не предусматривала никаких ритуалов становления. Пришлось изобретать их самому».

Сделав записи в дневнике, Юстас не ложился до самого утра и увлеченно совершенствовал свои навыки в вышивании и плетении корзин. Он мог несколько месяцев работать над одной лишь парой мокасин из кожи оленя: сидел при тусклом свете, раскрыв на кровати старую книгу об индейском прикладном искусстве, и копировал сложные узоры из бусин со старых индейских нарядов. Это помогало ему отвлечься.

Мир трагических крайностей, в котором он жил, воспитал из него ярого перфекциониста. Ему было важно проживать каждую минуту своей жизни так, чтобы она была абсолютно идеальной. Это делалось и для того, чтобы уменьшить вероятность отцовских издевок, и для того, чтобы доказать матери, что ее похвала заслуженна. Юстас установил для себя невообразимо высокую планку. (Спустя годы он сокрушался в своем дневнике, что так никогда и не испытал «бесценной свободы детства»; над ним постоянно нависала «угроза неудачи»). Даже наедине с собой, даже ночью, когда он тайно работал над своей любимой индейской вышивкой, его действия должны были быть безупречными – иначе работа не принесла бы никакого удовлетворения. Распарывая неидеальные швы и пробуя снова, Юстас нашивал каждый ряд бусин до тех пор, пока те в точности не воспроизводили работу древних мастеров-шайенов[29]. В своей комнате на Дирвуд-драйв он делал произведения искусства, о которых другой ребенок даже бы не помышлял.

Наконец, выбившись из сил, он выключал свет и пытался уснуть. Иногда лежал в темноте и слушал, как ругаются родители. Часто плакал. А часто засыпал, прижав к горлу охотничий нож. Прикосновение лезвия к шее странным образом успокаивало. Успокаивала мысль, что в любой момент, если станет слишком плохо, он может покончить с собой. Осознание, что у него есть выбор, всегда дарило Юстасу спокойствие, необходимое, чтобы уснуть.

Глава 3

Полагаю, мало кому удалось испытать такое счастье, как нам в нашем положении, за много сотен миль в обдуваемой ветрами глуши. Я часто говорил брату: видишь, как мало нужно природе, чтобы жить в довольствии? Счастье, спутник удовлетворенности, находится в нас самих, а не в наслаждении внешними факторами.

Дэниэл Бун

Дейви Крокетт сбежал из дома в тринадцать, спасаясь от гнева отца. Отец Дэниэла Буна бил сыновей, пока те не начинали молить о пощаде, – но Дэниэл ни разу не сломался. («Ты не умеешь умолять?» – спрашивал его отец.) Все дни он проводил в одиночестве в лесу, подальше от отцовской территории, и к пятнадцати годам обрел репутацию одного из лучших охотников в лесах Пенсильвании. Джону Фримонту, исследователю дикой природы, было пять, когда он лишился отца. Отец Кита Карсона тоже погиб (на него упала ветка горящего дерева; он оставил жену с восемью детьми, которых ей пришлось воспитывать в одиночку), и в шестнадцать Кит сбежал из дома. Покоритель гор Джим Бриджер остался сиротой в четырнадцать.

В то время в этом не было ничего необычного. Товарные поезда, идущие на Запад, везли немало мальчишек, сбежавших из дома по разным причинам, – и можете быть уверены, многие из них подались на фронтир, потому что считали, что даже самая опасная неизведанная земля в мире лучше того, что происходит в их родном доме в Новой Англии, Виргинии или Теннесси. В наших учебниках истории много пишут о том, что именно влекло юношей на фронтир, но я не слишком удивлюсь, если окажется, что они вынуждены были податься туда из-за плохих отношений с жестокими отцами.

Так уж сложилось: в каждом поколении есть своя «новая волна ребят», которые бросили родной дом и готовы отправиться куда угодно, лишь бы подальше от отца. Это хороший способ быстро населить страну, хоть и не идеальный для внутреннего благополучия наших семей. Именно это пытался сделать Юстас Конвей – сбежать. Его детские годы были одной сплошной травмой, и он мечтал лишь об одном – удрать от всего этого.

«Перед сном, – писал он в дневнике в четырнадцать лет, – отец заходил в комнату и учил меня, как вести себя с людьми. Говорил, что я думаю только о себе. Что никто никогда меня не полюбит, что я пытаюсь всеми руководить и не делаю ничего для других. Мне кажется, бежать из дому глупо, но в лесу мне было бы лучше. Если я всё же уйду, то постараюсь не возвращаться, даже если буду умирать с голоду. Всё лучше, чем это».

Но он не стал принимать поспешных решений и вытерпел еще целых три года. Лишь окончив школу, как полагалось, Юстас Конвей пошел своей дорогой. Взял своими руками сделанный вигвам (старая женщина из индейского племени, которая знала Юстаса в те годы, описала этот вигвам как «самую красивую вещь, которую когда-либо видела»), нож, несколько книг – и был таков.

«Надеюсь, что со мной всё будет в порядке, – написал он в дневнике, когда ушел из родительского дома, – и я выбрал путь, который мне подходит».

За этим последовали, пожалуй, самые счастливые годы его жизни. Из имущества у него были лишь вигвам и мотоцикл. Юстас жил в горах и у подножия гор недалеко от Гастонии. Он разобрал и собрал свой мотоцикл, чтобы узнать, как работает мотор. Сам сшил всю свою одежду. Ел крапиву и охотился на мелкую дичь с помощью духового ружья племени чероки, используя самодельные дротики. Вырезал тарелки и миски из дерева, отполированного барсучьим жиром. Делал кружки из глины, взятой со дна ручья – того самого, где купался. Спал на траве, на шкурах животных. Плел веревки из коры и собственных волос. Расщепил кору белого дуба и сплел из нее корзины. Готовил на костре и грелся у костра – и в течение трех лет не брал в руки спички.

«Мой дом выглядит вполне сносно, – писал он в дневнике, когда привел в порядок свое новое убежище. – И я надеюсь устроиться в нем и познать себя. В этом мне поможет тот образ жизни, который я веду в данный момент». Он не сразу привык к новой жизни. («Ночью пошел дождь, и я нехотя поднялся и закрыл дымовые отдушины – а надо было сделать это перед сном».) Но Юстас Конвей понял почти сразу, что наконец зажил той жизнью, которая ему предназначена. «Проспал до семи, – записал он в дневнике после одной из первых ночевок в вигваме, – а потом солнце пробилось сквозь полотняные стены задымленной палатки и привлекло мое внимание к миру. Встал, умылся родниковой водой. Как же моему телу нравится то, что я делаю! Всем счастливого дня!»

Его вигвам был замечательным – он был и крепостью, и храмом, и домом, который совершенно удовлетворял Юстаса своей легкостью и возможностью быстро перемещать его и не оказывал на него никакого психологического давления, в отличие от слишком неподвижного дома в классическом понимании. Вигвам можно было собрать и разобрать в течение нескольких минут, упаковать, погрузить на багажник машины друга, поехать в школу и поставить на игровой площадке, на радость детишкам (в тот же день его пригласили читать лекции о природе). Или взять на индейскую церемонию в другой штат и провести выходные, танцуя и общаясь с американскими индейцами, с которыми с годами подружился. Или отдать на хранение, пока сам путешествуешь по стране автостопом, просто потому, что так захотелось. А можно было жить в вигваме где-нибудь в лесной глуши, испытывая восторг от того, что его никто никогда не найдет.

После школы Юстас устроился на работу, но продержался недолго. Он уехал в Теннесси, где работал учителем природоведения в учебном заведении для трудных детей и детей-инвалидов – школе «Бодайн». Он прекрасно ладил с учениками, хотя был немногим их старше, – а вот с начальством отношения не ладились. Дело в том, что Юстаса Конвея не радует работа под чужим началом. Это противоречит его натуре. Он тут же поругался с директором, который пообещал, что разрешит ему жить в вигваме на школьной территории, и не сдержал обещание. А Юстаса Конвея не радуют люди, которые не держат обещания.

От негодования Юстас не находил себе места и поехал в гости к другу по имени Фрэнк, который тоже любил лес и учился в колледже в Алабаме. Они отлично провели время. Бродили по лесу, упражнялись в стрельбе из старого ружья, рассказывали анекдоты. Но у Юстаса было чувство, что его друг чем-то озабочен. Юстас прямо об этом спросил, и Фрэнк рассказал, что расстался с подругой и вся его жизнь пошла коту под хвост: он бросил заниматься спортом, бросил учебу и работу. И не имел ни малейшего представления, что делать дальше. Когда он закончил свой грустный рассказ, Юстас выпалил («слова просто соскочили у меня с языка, как лягушка с горячей сковородки»): «А давай пойдем в поход по Аппалачской тропе».

Он до сих пор не может вспомнить, откуда взялась эта мысль. Просто вдруг она пришла ему в голову.

– Точно, – сказал Фрэнк. – Давай!

И вот Юстас позвонил директору школы «Бодайн» и сказал, что увольняется (об этом не стоит и жалеть; директор оказался трусом, нарушившим слово, да и вообще, кому нужна работа?). Через четыре дня двое молодых людей стояли на автостанции в Монтгомери, штат Алабама, и ждали автобуса, который отвезет их в Бангор, штат Мэн. Внезапность и смелость их решения удивила даже мать Юстаса, которая обычно поощряла такого рода приключения.

«Твой звонок с новостями очень меня удивил, – писала она ему в коротком письме, надеясь застать его перед отъездом. – Что-то я не уверена насчет этого похода. Понимаю, зачем ты решил его предпринять, и согласна: это очень полезное дело. Но, с другой стороны, это решение свидетельствует о твоей неспособности держать слово и понять, что важнее». Затем она добавила несколько провокационную, и очевидную, мысль – видимо, чтобы подкрепить свои опасения: «Твой отец называет тебя прохвостом и никогда не успокоится, если ты не начнешь серьезно относиться к жизни и думать о будущем. Он считает, что тебе нужно больше работать, быть более ответственным и держать данное слово. Он тебя не одобряет!»

М-да. Кто не слышал эти слова в девятнадцать?

Приключения начались сразу же… с приключения. Юстас с Фрэнком купили билеты на автобус, но не могли сесть в него, не решив одну последнюю проблему. Они ждали на станции девушку, подругу Фрэнка, которая должна была принести спальный мешок – важнейшую в походе вещь. Они ждали и ждали, но девушка так и не пришла. Они умоляли водителя автобуса подождать, но в конце концов ему пришлось уехать, чтобы не нарушать график. Фрэнк и Юстас были в отчаянии. А потом, спустя всего несколько секунд после того, как отъехал автобус, появилась девушка со спальным мешком. Фрэнк с Юстасом сели в ее фургон и помчались вдогонку за автобусом. Когда они его наконец догнали, Юстас попросил девушку ехать рядом. Они начали сигналить, размахивать руками, однако, хотя другие пассажиры смотрели на них во все глаза, водитель делал вид, что их не существует. Но Юстас Конвей не из тех, кто спокойно позволяет себя игнорировать, и он ни в коем случае не хотел упустить свой автобус в Мэн. Поэтому он попросил девушку (которая гнала машину со скоростью семьдесят пять миль в час) поравняться с окном кабины водителя. Затем Юстас опустил стекло, вылез из окна, забрался на крышу фургона и встал, держась одной рукой за багажник, а в другой сжимая билеты – свой и Фрэнка. Он стал размахивать билетами и громко кричать водителю: «Пустите нас в автобус!»

«В этот момент, – вспоминает Юстас, – водитель, видимо, решил, что лучше затормозить и подобрать нас. Все пассажиры громко приветствовали нас, а одна полная дама сказала, когда мы шли по проходу: „Ну, вы даете, ребята! Прямо как в кино!“».

Они добрались в Мэн, доехали до Бангора автостопом, и тут выяснилось, что приехали они слишком рано – не сезон. Рейнджеры предупредили, чтобы они даже не думали заходить в лес, где снегу по колено, а земля покрыта толстой ледяной коркой. Разумеется, предупреждение друзья проигнорировали и вышли в горы на рассвете следующего дня. В тот день они видели белоголового орлана, который держался в ледяном разреженном воздухе на неподвижно распростертых крыльях. Юстас и Фрэнк отправились в путь, опередив на месяц других походников.

Одного они не предвидели: что в пути им будет постоянно не хватать еды. Всё время. Они постоянно были голодными. Проходили по двадцать пять – тридцать миль ежедневно почти без еды. С собой у них были овсяные хлопья и… впрочем, это почти всё, что у них было. С утра оба съедали по чашке жидкой овсяной каши. Фрэнк быстро проглатывал скудный завтрак и печально смотрел на Юстаса, который смаковал каждую ложку, словно ел шоколад. На первом отрезке пути на тропе им почти не встретилась дичь, на которую можно было бы поохотиться; было еще слишком рано, животные не успели подняться так высоко в лес, а кроме того, земля была покрыта твердой коркой льда, так что съедобные растения не могли сквозь нее пробиться.

Когда друзья добрались до Нью-Гемпшира, уже почти обезумев от голода, Юстас заметил в кустах стаю куропаток. Достав свернутую веревку, которую хранил в кармане, он сделал лассо диаметром около восьми дюймов, намотал веревку на длинную палку и подкрался к одной из птиц. Накинув лассо ей на шею, он затянул петлю, дернул за веревку и оторвал птице голову. Фрэнк закричал от радости, заплясал на месте и стал обнимать и целовать Юстаса. Куропатка тем временем по-прежнему хлопала крыльями и забрызгивала кровью плотный белый снег. «Бог свидетель, – вспоминает Юстас, – от этой птицы ничего не осталось». Они съели все, включая мозги и лапки и, так и не наевшись, уничтожили все до одной кости.

Голод послужил такой сильной мотивацией, что они стали прекрасными охотниками. Юстас научил Фрэнка ловить птиц с помощью лассо (к счастью, сам он научился этому, еще играя с Рэнди Кейблом), и они крадучись двигались дальше по тропе на юг. Кроме птиц, ели раков, форель, ягоды, крапиву – всё, что попадется. Убивали гремучих змей и вспарывали им живот, чтобы посмотреть, нет ли внутри крольчат или чего-нибудь съедобного; потом съедали и змею, и содержимое ее желудка. Однажды Юстас даже убил дикушу[30], запустив в нее камень. Он увидел птицу и подумал: я хочу ее съесть, – а потом взял первый попавшийся булыжник, швырнул, убил чудное существо и съел до косточки – одни перья остались.

Друзья твердо решили жить только охотой и собирательством. Но чтобы опробовать подобный образ жизни, они выбрали странное и отнюдь не лучшее место – облюбованная туристами Аппалачская тропа многие годы так сильно эксплуатировалась человеком, что еду здесь было найти труднее, чем в обычном лесу. И Юстас понимал, что с точки зрения сохранения окружающей среды нет ничего хорошего, если каждый турист и дальше будет делать то же, что делает он. Он осознавал всё это и даже чувствовал себя немного виноватым из-за того, что пользуется и без того обедневшей землей, но всё-таки продолжил эксперимент. Юстас знал, что за прошедшие тысячелетия люди из примитивных племен проходили огромные расстояния пешком, питаясь лишь тем, что попадется на пути, и был уверен, что и ему с Фрэнком это под силу. Но факт оставался фактом: они умирали с голоду.

Они ели, когда представлялся шанс поохотиться и собрать ягоды; они копались в отбросах, а бывало, даже воровали. Добравшись до парка Бэр-Маунтин в штате Нью-Йорк, друзья попали на праздник Четвертого июля: сотни пуэрториканских и доминиканских семей устроили в парке пикник. Для Юстаса и Фрэнка это было настоящее блаженство. С каким восторгом они обнаружили, что все мусорки в парке завалены рисом, бобами, недоеденной курицей, воздушной кукурузой и тортами в красивых коробках! Они были как та крыса на ярмарке в «Паутине Шарлотты»[31] – двое всеядных в раю. Под звуки сальсы они перекрикивались, склонившись каждый над своим баком: «Тут целый кусок ветчины! О боже! Сладкий картофель!»

Но забавнее всего оказалось в Мэне, когда они сошли с тропы и остановились в небольшом городке, пробыв несколько дней у семьи, которая держала на дворе «коммунальную» свинью. Коммунальной свинья называлась потому, что все жители города кормили ее отходами со своего стола, а когда наступало время резать хряка, мясо делили на всех и запасали на зиму. Об этом любопытном обычае Юстас и Фрэнк узнали в тот день, когда хозяйка напекла пирогов с яблоками и вручила ребятам ведро очисток для свиньи. Оказавшись на улице, Фрэнк с Юстасом переглянулись, посмотрели на очистки и хором сказали: «А ну ее, эту свинью». И, спрятавшись за сараем, умяли все очистки. После этого друзья любезно предложили хозяйке освободить ее на время от обязанности самой кормить свинью. И по сей день, рассказывая об этом случае, они упоминают лишь о том, что добрые люди из того маленького городка выбрасывали слишком много хорошей еды. А славная коммунальная свинка не прибавила в весе ни грамма, пока в городке гостили Юстас Конвей и Фрэнк Чэмблес.

Их путешествие удалось во всех отношениях. Движение вперед, восторг, новые открытия, преодоление трудностей и откровения – всё это каждый день ждало их на пути. Между друзьями возник особый контакт, чувство неразрывного родства. Их взгляды относительно дикой природы и проблем современного американского общества совпадали; они оба были глубоко увлечены индейским фольклором и философией. Юстас рассказывал Фрэнку о своих проблемах с отцом, а Фрэнк – о своих разногласиях с отцом и чувствах к подруге Лори. Этих ребят объединяло то, что они были абсолютно серьезны; в них не было ни капли циничности, равнодушия и самолюбования, свойственных их поколению в целом. Они были откровенны друг с другом и ничуть этого не стыдились.

Их не смущали даже разговоры о Боге. Оба выросли в семьях баптистов-южан, где преданность вере и фундаментализм воспринимались как нечто само собой разумеющееся. Дед Юстаса, Шеф Джонсон, был христианином до мозга костей, человеком несгибаемой морали, и мать Юстаса пыталась привить религиозные догмы своему первенцу. И в детстве Юстас был замечательным христианином. С малых лет стал звездой воскресной школы – любознательный, понятливый, внимательный. Всегда обожал Иисуса Христа. Юстасу страшно нравилась история о том, как Иисус вошел в храм и, обнаружив там торговцев, «опрокинул их прилавки к чертовой матери». А особенно близок ему был тот отрывок из Библии, где говорилось, как Спаситель уединился в дикой глуши, чтобы найти ответы на важные вопросы.

Но с возрастом Юстас разочаровался в верующих и церковных лидерах. Он чувствовал их неуверенность и лживость. Каждое воскресенье сидел между папой и мамой, которые склонили голову, и слушал напыщенную проповедь. И с каждым разом, к неудовольствию Юстаса, ему всё больше приоткрывались лживая природа этого действа и суровый контраст между показным образом благополучной семьи и реальным разладом в семейных отношениях. Этот глубокий разлад каждое воскресенье родители задвигали на полку, чтобы не потревожить соседей. Вскоре он взял привычку разглядывать другие «благополучные» семьи в церкви. Все они были нарядно одеты, все сидели на скамьях, склонив голову, а он не мог не думать о том, какие кошмары скрываются под сборником церковных гимнов.

Его всё больше начал раздражать христианский цикл «молитва – грех – покаяние – молитва – грех – покаяние». Неужели никто не видит, что это не более чем разновидность морального взяточничества, причем невиданного размаха?

Грешишь – и получаешь немедленное прощение; идешь и грешишь снова, потому что знаешь, что тебе снова всё простится. Такое поведение казалось Юстасу глупым, трусливым и недостойным. А откуда вообще взялось мнение, что все люди рождены грешниками? И если людям так нравится Библия, почему бы им просто не следовать совершенно ясным указаниям, которые она дает, и перестать лгать, обманывать, красть, убивать и ходить к шлюхам? Сколько раз нужно перечитать десять заповедей, чтобы наконец дошло? Просто перестаньте грешить, и всё! Живите так, как вас учили! Тогда не надо будет ходить в церковь каждое воскресенье, преклонять колени, плакаться и каяться! Тогда у всех появится куча времени, которое можно провести на свежем воздухе, в лесу, а именно лес, по мнению Юстаса, был «единственным местом, где можно найти истину. Там нет лжи, обмана, иллюзий, лицемерия. Это всего лишь реальное место, и все существа в нем живут по совершенным правилам, которые никогда не менялись и не изменятся».

Разумеется, в силу своего характера и индивидуальности Юстас вскоре отказался ходить в церковь и стал сам искать ответы. В подростковые годы он прочел множество книг о самых разных религиях мира и остался верным заветам христианства, добавив к ним кое-что из других верований. Его вдохновляли древние суфийские мистики, возносившие восторженную хвалу любви; будучи сосредоточенным перфекционистом, он инстинктивно склонялся к основному буддийскому постулату – что достигнуть просветления можно лишь путем постоянного созерцания своего сознания. Ему импонировала даосская идея о том, что люди подобны воде, и они должны огибать твердые препятствия, меняя форму и принимая природные очертания, и что лишь терпение точит камень. Нравились философские уроки восточных боевых искусств, которые учили тому, что если отступить перед агрессором, то он не сможет навредить тебе, а навредит лишь себе самому.

Почти в каждой религии он находил что-то для себя и готов был говорить о Боге с кем угодно, включая мормонов, свидетелей Иеговы и кришнаитов в аэропорту. Но ближе всего ему были верования американских индейцев. Он узнал о них от индейских вождей, с которыми познакомился в музее Шиле, и в ходе собственных антропологических исследований. Юстас полностью разделял идею о том, что Бог – или Божественная сущность – есть в каждом живом существе на планете и что всё на планете является живым. Не только звери, но и деревья, и воздух, и даже твердые камни – всё это является вечной и неотъемлемой частью жизни на Земле.

В этом взгляды Юстаса и его спутника по Аппалачской тропе, Фрэнка, полностью совпадали. Оба были убеждены, что Бога можно обнаружить лишь в природе. Именно поэтому они ступили на тропу – чтобы обнаружить Божественное присутствие в окружающем мире и в себе. И их ничуть не смущали разговоры об этом «Божественном», которые они вели каждый вечер. По вечерам друзья доставали самодельные индейские трубки, курили и молились; их объединяла вера в том, что трубка – инструмент молитвы, а дым – священное воплощение их мыслей, обращенных в космическое пространство. Юстас и Фрэнк понимали, что кому-то вид двух белых парней, курящих трубку мира, может показаться нелепым и даже возмутительным. Но они не просто играли в индейцев – они проходили ритуал взросления, проживали жизнь с полной серьезностью и вместе встречали трудности и открытия, которые нес каждый новый день. Именно этот контакт больше чего-либо еще Юстас ценил в путешествии.

А потом они дошли до Пенсильвании, и Юстас Конвей встретил девушку.

Ее звали Донна Генри. Ей было девятнадцать лет, она училась в колледже в Питтсбурге, и Юстас познакомился с ней на пенсильванском отрезке Аппалачской тропы. Донна пошла в поход на выходные с тетей и двоюродной сестрой, и поход обернулся сплошным мучением, потому что тетя и сестра были в ужасной физической форме и напихали в рюкзаки слишком много вещей и припасов. Поэтому в момент встречи с Юстасом Донна не шла, а сидела на тропе, устроив вынужденный привал по требованию родственниц. Она сидела и пыталась не слушать, как тетя с сестрой жалуются на натертые ноги, боль в мышцах и ноющую спину… и тут появился Юстас Конвей.

К тому времени Юстас начал избавляться от вещей, которые считал ненужными. Продвигаясь всё дальше на юг и ближе к Джорджии, он устал нести кучу вещей и, положившись на старый принцип «чем больше знаешь, тем меньше нужно», постепенно выбросил всё, кроме спального мешка, ножа, веревки и котелка. Он даже избавился от одежды. Последнюю тысячу миль пути он прошел обнаженным, связав вместе две банданы и используя их в качестве набедренной повязки. Не оставил даже куртки, чтобы согреваться. Когда он шел, ему не было холодно; когда не шел, то спал. Когда лил дождь, Юстас надевал на голову пакет для мусора. Устав от скучной ходьбы (он преодолевал тридцать миль в день, и даже такой темп казался ему скучным), принимался бежать по тропе.

Таким он и предстал перед Донной Генри в тот день на тропе: худое, загоревшее до черноты, бородатое и дикое существо почти без одежды, но в кроссовках, несущееся сквозь лес со скоростью койота. Несмотря на худобу, тело его состояло из одних мышц. И у него было потрясающее лицо. Увидев Донну, он остановился. Она поздоровалась, Юстас ответил. А потом улыбнулся своей чудесной улыбкой, и в тот момент Донна почувствовала, что больше не замечает ни тети, ни сестры, ни тяжелого рюкзака. Все растворилось в сиянии этой улыбки, и у Донны осталась лишь уверенность, что жизнь ее никогда уже не будет прежней.

Я люблю порассуждать на тему сексуальной жизни своих знакомых. Можете считать это хобби или извращением – оправдываться я не буду. Просто констатирую факт. При этом должна признаться, что, несмотря на то что моя голова несколько месяцев была занята Юстасом Конвеем, у меня ни разу не возникло мысли о нем как о человеке, который занимается сексом. Особенно в сравнении с его братом Джадсоном, который ни с чем, кроме секса, у меня не ассоциируется. Но мне почему-то казалось, что Юстаса не занимают такие обычные и приземленные вещи. Мне казалось, что секс ему просто не нужен.

Когда я впервые увидела братьев вместе, я сразу заметила этот резкий контраст. В том баре в Ист-Виллидж Джадсон флиртовал и танцевал со всеми существами женского пола, что оказывались в его поле зрения. Юстас же сидел в углу, выпрямив спину, и совершенно серьезно рассказывал мне о том, как здорово пить воду из ямки в земле. О том, как солнечные лучи, просачиваясь сквозь листву деревьев в Аппалачах, влияют на процессы в организме. И о том, что лишь те, кто живет в глуши, способны познать главную истину существования – что смерть всегда рядом с нами, она так же близка и важна, как и сама жизнь, и этого не надо бояться – это священная истина, которую нужно восхвалять.

«Я гуру, – казалось, говорит он, паря где-то высоко над нашим миром. – Ты можешь верить мне и следовать за мной, но не вздумай со мной заигрывать…»

Этот человек купался в ледяных ручьях, поэтому вряд ли у него были проблемы с либидо. И всё же – именно это меня и смутило – Юстас Конвей позиционировал себя как эпического американского героя. А сама идея романтической или плотской любви, увы, напрочь отсутствует в классическом американском эпосе.

Как заметил в своей мудрой книге «Любовь и смерть в американской литературе» писатель Лесли Филдер, мы, американцы, – единственная нация в мире, для которой романтическая любовь никогда не являлась понятием священным. У остального мира есть Дон Жуан – у нас есть Пол Баньян. В «Моби Дике» нет любовной линии, Гекльберри Финн так и не нашел себе подружку, Джон Уэйн и помыслить не мог о том, чтобы променять свою лошадь на какую-то там жену, а Дейви Крокетт и подавно не ходит на свидания.

Эволюция этих персонажей проходит на фоне одной-единственной их истинной любви – природы. Они всё делают сами или с помощью верного скакуна. Женщины существуют для того, чтобы их спасать и отдавать должное их красоте, прежде чем умчаться вдаль на фоне заката – в одиночестве. Иногда это приводит к странному результату: в то время как во всей мировой литературе обычно женщины ревностно оберегают свою святую невинность, в американском героическом эпосе именно мужчины столь же упорно хранят добродетель.

Возьмем в качестве примера «Зверобой» Джеймса Фенимора Купера. Нэтти Бампо, красавец, смельчак, умница и к тому же холостяк, так и не женится, потому что, реши он это сделать, ему пришлось бы бросить свою идеальную жизнь в уединении фронтира, где он наслаждается полной свободой. Мало того что Зверобой не женится, – ему как будто вообще не нравятся девчонки! Когда ослепительная красотка Джудит Хаттер, неглупая, и смелая к тому же, буквально предлагает ему стройную, темноволосую и ясноглазую себя, он отвечает вежливым отказом, несмотря на то что уже целую вечность торчит в горах в одиночестве. Правда, при этом замечает, что будет вечно уважать ее, и если вдруг нужно будет как-нибудь спасти ей жизнь, пусть обращается.

Джудит, разумеется, ничего не понимает. Что за непробиваемый экземпляр этот одичавший герой в оленьих шкурах? Не то что красавчики капитаны охраны, что родились в городе, но живут в бараках по соседству и любят флиртовать и танцевать! Она даже предлагает Нэтти поселиться вместе с ним в лесной глуши, вдали от удобств цивилизации, но он все равно ей отказывает! Неужели Зверобой не знает, что такое любовь?

«А где же тогда твоя любимая, Зверобой?» – спрашивает Джудит, пытаясь хоть немного прояснить ситуацию.

«В лесу, Джудит, – отвечает он (и речь его свидетельствует не только об отношении эпического американского героя к женщинам и окружающей среде, но и о банальном неумении складывать слова в предложения). – Она – теплый дождь, что капает с веток; и роса на поляне в лесу; и облака, парящие в голубом небе; и птицы, поющие в чаще; и пресный источник, водой которого я утоляю жажду; и все чудесные дары Божьего провидения!»

«Ты хочешь сказать, что никогда не любил женщину, но больше всего тебе милы твои поляны и жизнь в лесу?» – спрашивает Джудит. (Женщины в этих романах иногда немного туповаты, зато отлично позволяют развить мысль.)

«Это так, Джудит», – отвечает Зверобой.

И посылает красотку Джудит утолять жажду из чьего-нибудь еще пресного источника.

Так вот. Я довольно хорошо начитана и к тому же впечатлительна. Поэтому разве можно винить меня в том, что, взглянув одним глазком на Юстаса Конвея, я вообразила, что он и Нэтти Бампо по прозвищу Зверобой – одно и то же лицо? Они даже внешне похожи и одеваются одинаково («ростом около шести футов, в мокасинах, легкого, худощавого телосложения, не лишенного, однако, мускулатуры, которая свидетельствовала о небывалом проворстве»). Да и кто, как не Юстас, писал мне письма, полные эротичных, но при этом совершенно невинных описаний, вроде такого: «Рассвет застал меня на дереве, где росло множество спелых вишен. Я смотрел с высоты на своего коня, а мой рот и ладони были наполнены вишнями – и их было еще много». Да, решила я, природа – вот единственная любовь Юстаса, а Божье провидение – единственное, в чем он нуждается.

Но я ошиблась.

В 1981 году на Аппалачской тропе пути Юстаса Конвея и Донны Генри пересеклись. Донна – спортивная, общительная и очень симпатичная девушка – сразу приглянулась Юстасу, а он понравился ей. Они поздоровались, затем улыбнулись друг другу. Донна не знала, почему из одежды на нем всего два платочка, поэтому сразу же предложила ему еды, сгорая от любопытства. Отчасти ей хотелось накормить Юстаса для того, чтобы задержать его подольше, потому что он понравился ей с первого взгляда, а отчасти – чтобы разгрузить рюкзаки двух нытиков – тетки и сестры. Юстас съел всё, что Донна ему дала. Он мог есть сколько угодно, точно умирал с голоду. Впрочем, так и было.

Когда он сказал, что ему нужно пополнить запас воды, Донна воскликнула: «Мне тоже!», – и они прошагали милю до ближайшего ручья. Юстас рассказывал ей о приключениях, пережитых на пути из Мэна. Донна Генри пришла в такой восторг, что пригласила его поужинать со своими родственниками. Во время ужина Юстас съел все их припасы до крошки, одновременно рассказав о своих приключениях, своем вигваме и примитивном образе жизни.

Донна сказала Юстасу, что он может устроиться на ночлег рядом с ними. Юстас принял приглашение и, когда небо потемнело, а костер догорел, забрался в палатку Донны и прижался к ней всем своим стройным мускулистым телом. С этого момента Донна, считайте, пропала.

Наутро, уже по уши влюбленная, Донна отправила тетку с сестрой обратно со всеми вещами, а сама следующие двадцать пять миль прошла вместе с Юстасом. Донна была в прекрасной форме – прошлым летом она ходила в поход с друзьями из колледжа, – так что без труда поспевала за Юстасом. Они шагали, разговаривали, ели ежевику прямо с куста, а Юстас рассказывал Донне о каждой травинке, камне и веточке, что попадались на пути.

В конце концов Донне пришлось вернуться в реальную жизнь, в Питтсбург, но ей этого не хотелось. Юстас сказал, что они – хорошая команда, и Донна была с ним согласна – так и есть! И время для того, чтобы объединиться, было самое подходящее, потому что, как выяснилось, Юстасу предстояло лишиться своего верного спутника. Фрэнк Чэмблес решил прекратить путешествие, так как слишком скучал по своей подруге Лори и чувствовал, что у него еще есть шанс всё исправить, если он закончит поход и направит все силы на примирение. Юстас понимал друга и принял его искренние извинения. И всё же ему было очень жаль потерять спутника – ведь до конца пути оставалась всего какая-то тысяча миль. И вот он увидел, как хорошо держится на тропе Донна (не говоря уж о том, что делить с ней палатку было очень приятно), и его осенило. Он предложил ей встретиться с ним в Виргинии спустя несколько недель и продолжить поход. Донна предложение приняла. В тот момент она была готова пойти хоть в Исламабад, лишь бы снова увидеть Юстаса Конвея.

По прошествии нескольких недель она села на ночной автобус, захватив рюкзак и спальный мешок, и поехала на юг навстречу Юстасу. Бегство Донны с каким-то худосочным парнем в одной набедренной повязке настолько рассердило ее мать, что та даже не сказала дочери «до свидания».

М-да. И с кем из нас не случалось то же самое в девятнадцать?

Донна думала, что поход по Аппалачской тропе с Юстасом Конвеем подразумевает задушевные беседы, прогулки, наблюдение за природой, романтику – и так будет весь остаток пути. И действительно, в первый день похода Юстас не отходил от нее и рассказал ей много интересного о деревьях и цветах. Однако на второе утро пути он рано проснулся и сказал: «Сегодня я пойду вперед. Хочу пройти тридцать миль. Встретимся на стоянке в обед». С тех пор они больше вместе не ходили. Каждый день она шла без него по тропе. Он выходил на рассвете – она шла следом. Единственным средством общения были записки с руководящими указаниями, которые он ей оставлял. «Донна, вода в 20 футах налево. Там же хорошее место для отдыха». Или: «Впереди тяжелый подъем, но я знаю – ты справишься!»

По вечерам она нагоняла его в лагере, который он разбивал к ее приходу. Они ели еду из помойки, или пойманную дичь, или гнилые объедки, а потом ложились спать. Иногда Юстас долго не засыпал и полночи рассказывал Донне о том, как мечтает изменить мир, – и ей очень нравилось его слушать. Донна никогда не была счастливее, чем в те дни, за исключением, пожалуй, того момента, когда он назвал ее своей «маленькой итальянской крепышкой».

Вся эта дикая природа была ей в новинку. (Один раз, когда они проходили мимо стада на лугу, она спросила: «Это коровы или лошади?») Но Донна была открыта всему новому и ничего не боялась. Однажды, прошагав двадцать пять миль, они ужинали вместе. Садилось солнце, и небосвод был удивительно красив. Донна сказала: «Юстас, а давай взбежим на гору и посмотрим закат!» И это после того, как они прошли двадцать пять миль! Он часто говорил, что она «одни сплошные мышцы», и называл ее самым неприхотливым попутчиком. Она была готова на всё, лишь бы поспевать за своим парнем. Мало того, Донна верила во все его мечты и хотела помочь ему их осуществить. Он вдохновлял ее и вселял в нее жизненные силы. Наступало утро, и он первым выходил на тропу, а Донна шла через некоторое время следом без колебаний и вопросов. Сейчас Донна говорит, что этот ритуал стал «символом их отношений».

«Я просто согласилась на его условия, – вспоминает она. – Меня словно влекла за ним какая-то магнетическая сила, заставляющая преодолевать по двадцать пять – тридцать миль в день. Я была стройной и сильной, и мне хотелось показать ему, что я могу быть с ним на равных. Я совершенно потеряла голову от любви. И пошла бы за ним на край света».

Когда Юстас Конвей вспоминает тот поход по Аппалачской тропе, перед его глазами возникает не Фрэнк Чэмблес и не Донна Генри. Хотя Юстас готов отдать должное своим попутчикам, которые покорно следовали за ним и никогда не жаловались, – он, вспоминая те прекрасные несколько месяцев в лесу, чаще всего представляет себя в одиночестве. Наконец-то он остался один. Вырвался из родного дома, сбежал от тирании отца и оказался наедине с собой.

Он помнит, что от боли в ногах при ходьбе текли слезы, но он ни разу не остановился, потому что еще в детстве приучил себя терпеть физическую боль, как храбрый индеец. Помнит, что порой так мучился от жажды, что перед глазами расплывались круги. Помнит, как пришел в городок Пеарисбург, штат Виргиния; он стоит на тропе, и там есть гостиница и продуктовый магазин. Юстас так долго голодал, что решил побаловать себя обедом. Настоящим обедом, купленным за американские деньги, а не продиктованной суровой необходимостью трапезой из кролика, полупереваренного гремучей змеей и добытого из ее желудка. Вот что Юстас написал об этом обеде:

«Я купил самую спелую, большую и прекрасную дыню, которую только можно представить. Картонку яиц: две с половиной дюжины. И эти яйца были не маленькие. И не средние. И даже не большие. Это были гигантские яйца. Еще я купил половину самой огромной буханки белого хлеба, которую смог найти. Пакет молока и пачку йогурта. Кругляшку маргарина, кусок сыра и одну большую луковицу. После чего пошел на кухню в гостинице, обжарил на маргарине лук и сделал гигантский омлет из всех яиц, добавив в него натертый кусок сыра. Всё это я съел. Потом поджарил весь хлеб и посыпал его оставшимся сыром. Выпил целый пакет молока. Съел йогурт. А потом – спелую, восхитительную дыню. Когда я закончил обед, не осталось ни крошки, но я по-прежнему не мог сказать, что наелся досыта. Зато впервые за много месяцев почувствовал себя сытым. „Да, наконец-то я поел хорошо“, – подумал я тогда».

Еще он помнит другой долгий день в Виргинии, когда шел до поздней ночи, чтобы выполнить ежедневную норму пройденных миль. Он шел по темной проселочной дороге в сельской глуши. Был вечер пятницы, и деревенские парни разъезжали на своих пикапах, слушали музыку и выпивали по пути на вечеринку. Увидев Юстаса, они остановились спросить, куда он идет.

– Приятель, может, тебя подвезти? – спросили ребята.

– Нет, спасибо, – отвечал Юстас.

– Откуда идешь?

– Из Мэна.

Его ответ, казалось, ничуть не впечатлил деревенских парней.

– А куда путь держишь? – полюбопытствовали они.

– В Джорджию, – сказал Юстас – и услышал недоверчивый возглас:

– Это дурачьё топает пешкодралом до самой Джорджии!

Видимо, деревенские ребята просто не знали, где находится Мэн.

Потом им стало жалко Юстаса, они угостили его пивом и укатили восвояси. Юстас шел в темноте, попивал пиво, мурлыкал себе под нос и слушал песни виргинских цикад. Он как раз допил банку, когда мимо проехал очередной пикап. Послышался вопрос:

– Может, тебя подвезти, приятель?

И повторился слово в слово недавний разговор – вплоть до последней фразы «Это дурачьё топает пешкодралом до самой Джорджии!».

Поход Юстаса закончился в сентябре 1981 года, накануне его двадцатого дня рождения. Путь занял четыре с половиной месяца. Юстас написал сам себе письмо с поздравлениями – проникновенное письмо, из тех, какие пишут только в двадцать лет, искреннее и преисполненное гордости и изумления от осознания грандиозности только что свершенного подвига.

Солнце скрылось за горной грядой, и тени сгущаются над лесом. Сегодня мой последний вечер на Аппалачской тропе, последняя ночь «долгого и нескончаемого путешествия». Я начал его так давно, что это кажется туманным сном. За это время я сильно изменился. Я стал мужчиной. Индейцы дали бы мне новое имя: Охотник на Ястребов. Теперь мои цели и принципы высоки, как у самого Короля Птиц. Я о многом могу рассказать. Я много где побывал и много кого повстречал. Все эти люди были разными, но по большей части хорошими. Я научился молиться чаще и принял немало даров от Божественного провидения. Я верю, что Бог запланировал это путешествие для меня еще до того, как я об этом узнал… То, что подвигло меня отправиться в путь, поначалу было довольно простой причиной, но со временем наполнилось глубиной и опытом. В начале путин стремился найти хороший способ стать ближе к природе и познать себя. Кажется, и то и другое мне удалось. Я очень доволен. Я хотел бы, чтобы дневной свет позволил мне закончить эти мысли, но ночь наступает, и тени уже не видны. Ночные звери вышли на охоту, и я должен следовать циклу, который избрал.

Юстас Р. Конвей

И с тех пор он действительно следовал этому циклу. Все его последующие путешествия и свершения выросли из этого похода. К примеру, когда спустя несколько месяцев Юстас сидел за столом в Северной Каролине, устроив себе пикник, и свежевал енота, к нему подошел мужчина и сказал:

– Юстас Конвей? Я видел вас на Аппалачской тропе – вы чистили змею. Помню, мы разговорились о приключениях на природе.

Мужчина представился Аланом Йорком, и они поговорили немного, а потом Алан сказал:

– Хотите вместе пойти в поход вокруг Аляски?

Юстас ответил:

– Не уверен, что Аляску можно обойти пешком, но вот на байдарке наверняка можно обогнуть.

Так они и сделали. Юстас и Алан проплыли на байдарке кругом всего штата, сражаясь с холодом и сильными волнами, а всего в нескольких дюймах под ними проплывали сельди и лососи, киты и бурые водоросли.

После такого приключения путешествие по мексиканским деревням, где Юстас учился гончарному ремеслу и плетению корзин, и вовсе показалось плевым делом. Поездка в Мексику прошла так успешно, что воодушевленный Юстас полетел в Гватемалу, сошел с трапа самолета и спросил первого встречного: «И где тут у вас первобытные люди?» А ведь всё началось с Аппалачской тропы. И, вспоминая себя девятнадцатилетнего на Аппалачской тропе, Юстас всегда ярче всего видит один момент – момент, который до сих пор считает самым счастливым в жизни.

Он в Нью-Гемпшире. Миновал Мэн, не умерев с голоду и не замерзнув до смерти. Он переходит гряду. Повсюду разливается розовый утренний свет, делая четче тени на снегу, льду и гранитных скалах. И это всё. Обычный вид Белых гор в конце зимы. С годами Юстасу предстоит побывать в сотне мест от Аляски до Австралии и Аризоны, куда более интересных, чем это, и увидеть самые невероятные панорамы нашей планеты; и возможно, что этот вид был не самым красивым в его жизни, а этот переход – не самым героическим, не одним из тех, что заставляет сердце биться чаще, за спиной у него будут переходы и посложнее. Но именно тогда, утром в Белых горах, Юстас Конвей почувствовал себя свободным. Он почувствовал себя человеком и понял, что именно здесь хочет быть в эту секунду. Он понял, что способен совершить то, что делает сейчас, и всегда знал, что способен на это – у него просто не было возможности принимать решения самостоятельно. И этот момент наполняет его смирением, восторгом, чистотой, глубиной понимания и чувством избавления без меры, потому что именно в эту секунду он осознает, что на этой высокой и прекрасной горе отец его не увидит. Он его не достанет. И никто не достанет. Теперь никто не сможет его контролировать и не от кого ждать наказания.

Юстас стоит на перевале, не в силах пошевелиться от счастья, и ошеломленно похлопывает себя по бокам. Так чувствуют себя смертники, которым удалось спастись, потому что винтовки солдат расстрельного взвода дали осечку; он даже проверяет, нет ли следов от пуль – и их нет. Воздух пахнет сладко, Юстас слышит биение своего сердца и смеется, смеется, понимая, что невредим.

И это лучший момент в его жизни, потому что именно в эту секунду Юстас Конвей впервые понимает: он выжил.

Глава 4

Мы немного обескуражены таким количеством планов социальной реформации. Некоторые даже читать не умеют, а все равно припасли в кармашке жилета проект нового общества.

Ралф Уолдо Эмерсон

Когда осенью 1981 года Юстас Конвей вернулся в Северную Каролину, он стал искать новое место, где поставить вигвам. Он знал, что если поискать не спеша, то можно найти отличное местечко. В те годы Юстас только начал жить взрослой жизнью, и если ему нужно было поселиться на одном месте надолго, он легко находил пристанище на земле добрых людей, которые разрешали ему у себя обосноваться, и питался тем, что дает эта земля.

«Уникальность моя в том, что я живу в индейском вигваме, – объяснял Юстас в письме, написанном добровольно с целью рассказать о себе северокаролинскому землевладельцу, чьи замечательные владения он заприметил. – Я искал место, где бы осесть грядущей осенью, и увидел ваши земли. Хотел бы узнать, не разрешите ли вы мне разбить лагерь у ручья. Денег у меня немного, но небольшая арендная плата мне вполне по карману. Я мог бы быть сторожем и присматривать за вашими владениями. С уважением и пониманием отнесусь к вашему решению. Я вложил в письмо конверт с маркой и обратным адресом для ответа, а также газетную вырезку, где более подробно рассказывается о моем образе жизни».

Юстасу наверняка было нелегко выбрать, какую именно вырезку послать хозяину – ведь в последнее время о нем часто писали в газетах. Он был очень популярен и стал любимчиком репортеров Северной Каролины, которым нравилось наведываться в гости к «спокойному и непритязательному, очень скромному молодому человеку», который жил «в условиях суровее спартанских, не позволяя себе даже такой роскоши, как спички для разведения костра».

Газетчики любили его, потому что он был идеальным героем. Красноречивый, умный, вежливый, очень фотогеничный, с захватывающей историей – юный Юстас Конвей и его вигвам были мечтой любого редактора, публикующего материалы об интересных людях. Юстас жил охотой и собирательством, как жители гор в прошлом веке, но при этом не был злобным приверженцем крайних взглядов, который отказывается платить налоги и разглагольствует о неизбежном вымирании белого человека. Любил природу и имел склонность ее идеализировать, но был вовсе не тщедушным хиппи, предлагающим людям бегать голышом и обниматься с деревьями. Жил в изоляции от общества, но не был отшельником, бегущим от мира, о чем свидетельствовало вежливое гостеприимство, с которым он встречал представителей прессы. Да, он бросал вызов своим сверстникам, заставляя их задуматься о современном американском образе жизни, но был при этом вежлив и правильно строил речь, разыгрывая карту студента-отличника со всеми, кто сомневался в его респектабельности.

Насчет студента-отличника все верно. Любопытно, но после похода по Аппалачской тропе Юстас решил поступить в колледж. Странный выбор для человека, который так ненавидел учебу. Но Юстас всегда верил, что сможет хорошо учиться, если избавится от давления отца. И так и вышло: в колледже у него были одни пятерки даже по математике. Можно с уверенностью сказать, что в местном колледже Гастон таких студентов, как Юстас, больше не было. В кампусе он стал настоящей знаменитостью благодаря своему вигваму, одежде из оленьих шкур, спокойному голосу и рассказам о приключениях в горах и на реке Миссисипи. Другие студенты воспринимали его так, как в дальнейшем будут воспринимать все в течение жизни. Девчонки были от него без ума, иначе и не скажешь; ребята стремились во всем ему подражать. Он потихоньку становился похожим на себя нынешнего, его внешность становилась все более экзотической и привлекательной: широкие скулы, четко очерченные губы, широко расставленные глаза с тяжелыми веками, длинный нос с горбинкой. Юстас был в прекрасной форме: увидев его по возвращении из путешествия по Аппалачской тропе, его друг сказал, что тот выглядит как «высокая каменная скала». Каштановые волосы почернели. У него была смуглая кожа и белые зубы. В его лице абсолютно не было вялости: сплошные косые линии, тени и острые грани. Он был существом удивительной жизненной силы и выглядел так, словно его вырезали из дерева. От него пахло зверем, но это был чистый запах. В его сторону оборачивались. Он был популярен и вызывал всеобщий интерес.

Скотт Тейлор, студент, который учился с Юстасом в те годы, вспоминает: «…с широкой улыбкой, в одеждах из оленьих шкур, он казался самым крутым парнем в мире. Мне очень хотелось посмотреть, как там у него в вигваме, – но не напрашиваться же в гости». Спустя некоторое время Скотт все-таки напросился. Стоял «прекрасный дождливый осенний день», и Юстас усадил гостя у ручья и заставил резать овощи для рагу. Скотт никогда не делал ничего подобного, и этот опыт был для него как удар электрическим током. Он вырос в консервативной семье в пригороде, рано женился и поступил в колледж, чтобы изучать химию. Всё, что Юстас говорил или делал, было для него потрясением и откровением.

Скотт вспоминает: «Мне было девятнадцать, как и моей жене. У нас была маленькая квартира, и мы пытались сделать ее похожей на типичный дом семейной пары, представляющей американский средний класс. Просто подражали своим родителям, не задумываясь о нашей собственной жизни особенно глубоко. Потом я как-то пригласил Юстаса Конвея в гости. Он молча обошел наш дом, посмотрел на всё и сказал: «Ребята, сколько же у вас барахла!» А я никогда даже не задумывался о том, что можно жить по-другому. Юстас тогда сказал: «Только представь, что ты мог бы потратить эти деньги не на вещи, а на путешествие вокруг света или на книги. Представь, как много ты узнал бы о жизни». Клянусь, я никогда не слышал, чтобы кто-то говорил что-то подобное. Юстас дал мне почитать книги о плотничном и кожевенном деле и обработке древесины, показал, что я мог бы научиться этим навыкам и делать вещи сам. Он говорил: «Знаешь, Скотт, во время летних каникул можно не только работать в офисе. Ты мог бы путешествовать автостопом по Америке или поехать посмотреть Европу». Европа! Автостоп! Это были самые экзотические слова, которые я когда-либо слышал».

За два года учебы в колледже Гастон Юстас добился больших академических успехов и смог перевестись в Аппалачский государственный университет, расположенный в горах, в городе Бун, Северная Каролина. Обучение там длилось четыре года. Поначалу Юстас переживал, получится ли у него учиться в университете, потому что обучение в высшем учебном заведении требовало больших интеллектуальных усилий, чем учеба в провинциальном колледже. Годы отцовской критики по-прежнему заставляли его сомневаться в своих силах; к тому же его пугало само число будущих однокурсников.

В первый день занятий он даже не стал надевать свой наряд из оленьих шкур – боялся привлечь внимание. Надев обычную одежду, рано вышел из вигвама и сел на мотоцикл, чтобы успеть осмотреться в кампусе и сориентироваться. Но по пути увидел на обочине сбитого машиной кролика и по привычке остановился и подобрал его. (Сбитое на дороге зверье давно уже стало основной его пищей. У Юстаса было такое правило: если блохи на шкурке еще живы, значит, мясо достаточно свежее и его можно есть.) Юстас сунул кролика в рюкзак, поехал дальше и первым явился на занятие по археологии. Вообще-то, до занятия оставался целый час, потому что Юстас собирался осмотреть университетскую территорию. Но у него все равно было еще много времени, а он не хотел просто сидеть без дела и потому подумал: а не освежевать ли пока кролика?

И тут его осенило. Он вспомнил слова матери, которые та часто ему повторяла: «Твоя школа будет такой, какой ты сам ее сделаешь». И вот он решил что-нибудь сделать. Поспрашивал и нашел преподавателя, который должен был вести сегодняшнюю лекцию. Преподавателем оказалась женщина, профессор Клоусон; она только что закончила Гарвард, и это был не просто ее первый рабочий день в этом университете, но первый рабочий день вообще, – а еще она никогда раньше не жила на Юге. Должно быть, Юстас здорово ее напугал.

– Послушайте, – сказал он. – Я понимаю, это ваша лекция, но у меня есть идея. Я подумал: может, мы с вами сегодня вместе проведем занятие по археологии? Я мог бы рассказать о своем примитивном традиционном образе жизни. И еще у меня есть кролик – я только что нашел его сбитым на краю дороги, – и его как раз надо освежевать, чтобы мне было что есть на ужин. Может, в качестве наглядного примера разрешите мне освежевать кролика перед студентами? Я использую инструменты, которые сам сделал из камня, точно такие же были у первобытных людей. Отличное получится занятие, как думаете?

Профессор Клоусон долго и пристально смотрела на Юстаса. Потом встрепенулась и сказала:

– Ладно. Так и сделаем.

Они пошли в кабинет геологии, взяли пару твердых кусков кремня и вернулись в аудиторию. Когда собрались другие студенты, профессор Клоусон представилась, раздала кое-какие распечатки и сказала:

– А теперь я передаю слово одному из наших студентов, который покажет вам, как освежевать кролика первобытными инструментами.

Юстас вскочил, достал кролика из рюкзака, точь-в-точь как фокусник из шляпы, взял камни и начал свой восторженный рассказ, одновременно затачивая куски кремня.

– Будьте осторожны, чтобы кусочки кремня не попали в глаза, – предупредил он и рассказал, что первобытные люди могли двумя маленькими, остро заточенными камнями было расчленить и выпотрошить взрослого оленя. Юстас и сам делал так много раз. Между прочим, ацтеки делали такие точные и острые каменные орудия, что с их помощью можно было выполнять операции на мозге – «с большим успехом, между прочим!». Для археологов изучение каменных орудий представляет большую важность не только из-за их исторического значения, но и потому, что на костях животного, разделанного таким предметом, остаются характерные следы. Поэтому ученые могут определить, умерло животное своей смертью или же его убил и съел человек.

Затем Юстас подвесил сбитого кролика к шнуру старых бежевых жалюзи, завязав его аккуратным скользящим узлом. Юстас быстро распотрошил кролика, попутно рассказывая о том, что толстый кишечник животного обычно довольно чистый, так как содержит только твердые каловые массы, однако с тонким кишечником и желудком надо быть осторожным – в них находятся жидкие и дурно пахнущие отходы пищеварения. Стоит случайно проткнуть эти органы, и «вся эта гадость выливается на мясо, а это просто ужасно».

Продолжая работу, Юстас рассказывал о физиологии диких кроликов. Их кожа тонкая, как папирусная бумага, и потому легко рвется. Не то что шкура оленя, объяснил он, сделав небольшой надрез от задней лапы к анальному отверстию и другой лапе. Оленья шкура, в отличие от кроличьей, прочная, долговечная и используется для многочисленных целей. С дикого кролика не получится снять шкуру чулком, свернуть и сделать варежку. Аккуратно снимая шкуру, которая рвалась, как влажное бумажное полотенце, он объяснил, что главное – отдирать шкуру одной длинной полоской, как будто чистишь яблоко. Тогда из шкуры одного кролика получится полоска меха длиной восемь футов – вуаля!

Юстас вручил шкурку сидящим впереди студентам, чтобы те рассмотрели ее и передали дальше. Они спрашивали, что можно сделать из этой легко рвущейся полоски. Разумеется, ответ был у Юстаса наготове. Индейцы брали полоску кроличьего меха и оборачивали ей сплетенную из травы веревку – мехом наружу. Высыхая, трава и кожа накрепко прилипали друг к другу, и получалась длинная и прочная веревка. Если сплести несколько таких веревок, получится легкое, мягкое и очень теплое одеяло. В пещерах древних людей в Нью-Мексико, где Юстас был много раз, такие одеяла можно найти спрятанными в углу – в сухом пустынном климате они прекрасно сохранились, хотя прошло более тысячи лет.

С того дня Юстас Конвей снова стал знаменитостью. К нему вернулась уверенность, и он даже стал надевать на занятия одежду из оленьих шкур. Более того, в тот вечер профессор Клоусон побывала в гостях у Юстаса в его вигваме и съела большую порцию кроличьего рагу.

– А до того дня была строгой вегетарианкой! – вспоминает Юстас. – Но кролика уплетала за обе щеки.

Добро пожаловать на Юг, профессор.

Все годы учебы в колледже Юстас прожил в вигваме, не только получая образование в университетских лекториях, но и совершенствуясь в науке жизни на природе. Большинство навыков, необходимых для комфортной жизни в условиях дикой природы, он освоил еще в детстве и в юношеские годы. И теперь пожинал плоды тех часов, что провел за внимательным изучением и освоением лесов за домом, точнее домами, семейства Конвей и на Аппалачской тропе. То, что сам Юстас называет врожденной «неусыпной и неослабной осознанностью», наделило его опытом уже в раннем детстве.

В те годы он также уделял немало времени совершенствованию охотничьих навыков. Начал изучать повадки оленей, потому что обнаружил, что чем больше знает о животных, тем больше у него шансов их выследить. Спустя годы, став действительно умелым охотником, он вспоминал то время в университете и понимал, что упустил тогда с десяток оленей. Много раз он стоял всего в двадцати футах от оленя и попросту его не замечал. Юстас научился не просто оглядывать лес в поисках «огромных рогов и большого зверя на поляне, на которого указывает знак: «Вот олень, Юстас, – прямо здесь!» Нет, он научился видеть оленей так же, как видел черепах, – внимательно наблюдая за мелкими различиями оттенков окружающей растительности или едва заметным движением в кустах. Научился замечать тот момент, когда олень шевельнет ухом; видеть маленькие белые пятнышки на его животе, скрытые осенней листвой, и разгадывать его «камуфляж». Как человек с абсолютным слухом, который способен услышать каждую ноту, сыгранную отдельным инструментом в оркестре, Юстас слышал треск ветки в лесу и по этому звуку мог определить диаметр ветки, свидетельствовавший о том, наступил ли на нее тяжелый олень или белка. А может, то был треск сухой ветки, сломавшейся на утреннем ветру? Юстас мог отличить и этот звук.

За годы, что он прожил в вигваме, он также научился уважать и ценить любую погоду, что устанавливалась в природе. Если дождь шел три недели подряд, не было смысла возмущаться – очевидно, природа именно это для него и задумала. Поэтому Юстас пытался приспособиться и использовать время, проведенное в укрытии: он шил одежду, читал, молился или практиковался в традиционном индейском вышивании бусинами. Он лучше других понимал, что зима столь же важна и прекрасна, как весна, а снежные бури имеют такое же значение и так же необходимы, как солнечный свет летом. Юстас слышал, как его ровесники в колледже жалуются на погоду, возвращался в вигвам и делал длинные записи в дневнике. Он обнаружил, что «в природе не бывает непогожих дней. Нельзя так судить природу, потому что в ней всё так, как должно быть».

«Костер сегодня хорошо разгорелся, – писал в дневнике холодным декабрьским днем Юстас Конвей, студент колледжа, – и я наслаждаюсь замечательным теплом. Это просто здорово. Мой образ жизни оказался бы непосильным для многих современных людей. Например, вчера вечером, когда стемнело, я развел костер и стал греть воду и готовить ужин. Когда вода согрелась, разделся до пояса (при температуре ниже нуля), обмылся и вымыл волосы. Большинство моих однокашников никогда не согласились бы на это!»

Вероятно, Юстас был прав. Хотя справедливости ради отмечу, что некоторые молодые люди спокойно представляли себя на его месте. К примеру, Донна Генри. Хотя имя ее не упоминается в дневниках Юстаса, она проводила рядом с ним немало времени – прямо там, в его вигваме. И так же раздевалась до пояса и мыла волосы при минусовой температуре.

После того как она с Юстасом покорила Аппалачскую тропу, Донна никуда не делась. Следующим летом они вместе отправились в поход по национальным паркам западных штатов, снова шагая с невероятной скоростью (он шел впереди, она пыталась поспевать следом). И после того как они провели много времени наедине с природой, Донна поняла, что хочет выйти замуж за этого парня. Она так ему и сказала. И добавила: «Между нами существует какая-то связь; мы как две половинки, как лучшие друзья. Такое бывает раз в жизни». Но Юстасу казалось, что он слишком молод и ему рано задумываться о женитьбе. В двадцать лет Юстасу меньше всего хотелось жениться – худшей перспективой казалось разве что возвращение в отцовский дом. Весь его путь – учеба, путешествия, жизнь в вигваме – имел целью полную противоположность брака: смысл его был в том, чтобы достичь полной свободы.

И всё же он любил Донну и ценил ее общество, поэтому не прогонял. Во время учебы в колледже она даже ненадолго переехала к нему в вигвам и восприняла его интересы как свои собственные. Научилась шить одежду из оленьей кожи, занялась изучением индейской культуры, стала ходить с Юстасом на шаманские сборища, познакомилась с его друзьями и изображала хозяйку вигвама.

Одним словом, Донна Генри превратилась в профессиональную актрису. И из-за этого чувствовала себя растерянной и брошенной. Виделась она с Юстасом довольно редко. Он изучал две специальности – антропологию и английский, – а когда не занимался уроками, посвящал все время активной общественной деятельности и преподаванию, чувствуя, что в этом его предназначение. В двадцать лет Юстас Конвей уже работал над тем, чтобы стать человеком, который изменит мир – а это значит, что на подругу у него совсем не было времени. Он начал путешествовать по южным штатам, преподавать в школах и оттачивать наглядную интерактивную демонстрацию экологической грамотности и ответственного образа жизни – свой «цирковой номер», как он впоследствии эту деятельность окрестил. Получалось у него это просто превосходно. Даже скептически настроенные бизнесмены хлопали ему стоя. Что касается детей… Дети обожали Юстаса. Он был для них чем-то вроде лесного Санта-Клауса. «Мистер Конвей, вы очень хороший человек, – написал ему один мальчик. – Спасибо, что пришли к нам в День наследия[32]. Мне очень понравился рассказ об индейцах, особенно про то, как они жили и чем питались. Было очень интересно посмотреть, как вы шьете одежду. Кажется, за один день с вами я узнал больше, чем за все восемь лет учебы в школе».

Кроме того, Юстас был поглощен разработкой собственной философии. Он знал, что должен стать учителем, – но чему именно он будет учить мир? Юстасу хотелось показать, какое негативное влияние современное потребленчество оказывает на нашу планету. Научить людей быть свободными от того, что его дед называл «влиянием города, которое размягчает мозги и ограничивает восприятие». Научить их делать выбор сознательно. («Сокращение объемов потребления, вторичное использование, вторичная переработка – всё это хорошие идеи, – говорил он, – но и к ним нужно прибегать лишь в крайнем случае. А я советую вам сосредоточиться на других двух идеях: отказ от покупки и отказ от потребления. Даже прежде чем покупать вещь, которая в итоге окажется на помойке, спросите себя, зачем она вам вообще нужна. И не покупайте. Откажитесь от нее. Вам это под силу».) Все сводилось к тому, что люди должны измениться. Должны вернуться к жизни в согласии с природой, иначе миру конец. И Юстас Конвей верил, что может их этому научить.

В годы учебы в колледже он работал над рукописью своей книги; не знаю, как точно ее охарактеризовать, назовем ее пособием. Она называлась «Прекрасная прогулка: жизнь среди природы». Это был подробный план, призванный помочь американцам отказаться от современной безжизненной культуры в пользу более насыщенной жизни на лоне природы, где они и их дети смогут процветать вдали от «смога, пластика и нескончаемого потока тупой болтовни, от которого плавятся мозги, растет кровяное давление, появляются язвы и сердечные заболевания». Юстас понимал, что внезапный переезд в глушь приведет в ужас большинство американцев, но был уверен, что если ему удастся написать четкий пошаговый путеводитель, то даже самые изнеженные семейства смогут жить в лесу в комфорте и безопасности. «Прекрасная прогулка» написана в удивительно оптимистичном тоне и внушает уверенность, что всё, о чем рассказывается в книге, под силу любому американцу. Каждое слово этой книги свидетельствует о том, что уже в двадцать один год Юстас был уверен: у него не только есть ответы – он сможет заставить всех к себе прислушаться.

Книга поделена на несколько частей: отопление, освещение, здоровье, постель («для начала надо понять принципы теплоизоляции»), гигиена, одежда, инструменты, приготовление пищи, уход за детьми, вода, животные, общество, огонь, уединение, добыча пропитания, духовный взгляд на мир. Юстас пишет четко и убедительно. Через всю книгу рефреном проходит идея: чем больше человек знает о природе, тем меньше его жизнь похожа на «поход» и тем более комфортно его существование. Юстас уверяет читателей: если вы знаете, что делаете, вы не будете мучиться в лесу от дискомфорта.

«Жить в глуши и чувствовать себя несчастным бессмысленно! Жизнь среди природы станет прекрасной прогулкой, лишь если вы научитесь гармонично подстраиваться под природную среду и жить в счастье, в довольствии, вспоминая каждый прожитый день. Вспоминая не потому, что спалили ботинки или подхватили дизентерию, выпив зараженной воды! А потому, что смогли приручить дикую природу и превратить ее в хорошее, славное, мирное, полезное и уютное место для жизни – в свой дом, каким он и должен быть».

Не спешите, советует Юстас. Действуйте постепенно. «Для начала изучите базовые навыки на дворе своего дома». Осваивая изготовление теплой постели из натуральных материалов, «попробуйте переночевать на крыльце своего дома в холодную ночь – в этом случае вы всегда сможете вернуться в спальню и разобраться, что не так». Вы готовы начать самостоятельно добывать пропитание и готовить на открытом огне? Прежде чем переезжать в австралийскую глушь, устройте пикник в местном парке. «Если ужин сгорит, всегда можно заказать пиццу. Или начать всё с начала и попробовать второй раз, третий, с каждым разом совершенствуя навыки». И самое главное, пишет Юстас, «будьте внимательны даже в мельчайших деталях! Лишь через три с половиной года жизни в лесу я понял, как важно, чтобы стекло масляной лампы всегда было чистым. Не то чтобы я не чистил его раньше – просто делал это кое-как. Но теперь на нем действительно ни пятнышка, и по ночам я вижу гораздо больше».

Юстас уверяет: нужны лишь практика, здравый смысл и присущее всем американцам стремление попробовать что-нибудь новое. Не сдавайтесь, верьте в себя, и очень скоро вы и ваши близкие будете жить в «уединенном укрытии в лесу, где тишь и благодать», совсем как в вигваме Юстаса Конвея.

Загвоздка была в том, что из-за преподавательской и общественной деятельности и работы над книгой самый главный лесной человек проводил в лесу не так уж много времени. Сидя в вигваме, мир не изменишь. Если уж вознамерился это сделать, надо выйти в люди. Нельзя упускать ни одной возможности развернуть кампанию. А Юстас видел такие возможности повсюду – их было так много, что это сводило его с ума. В один январский день он сделал замечательную запись в дневнике: «Был рад увидеть утреннюю звезду через дымовой проход». И тут же добавил: «Сегодня попробую начать статью для журнала о жизни в вигваме».

У него было столько встреч и обязательств, что нередко он отсутствовал в своем уединенном лесном жилище в течение нескольких дней. И всё это время Донна Генри, его девушка и старая походная попутчица, просиживала одна в вигваме. Она сидела и наблюдала за природой, пока ее любимый читал очередную лекцию, сам сидел на лекции, танцевал на индейской сходке или стоял в окружении восхищенных почитателей, – и с каждым днем это времяпровождение казалось ей все менее и менее безмятежным. В отсутствие Юстаса Донне было нечем заняться, кроме как наводить в вигваме порядок (теперь она признает, что сама виновата в том, что не смогла вести независимое существование, не оглядываясь на мужчину, которого боготворила).

И иногда, когда Юстас и Донна всё-таки оказывались вместе, он бывал с ней жесток. Его стремление к совершенству распространялось и на Донну. Он раздражался из-за того, что она не выполнила все домашние дела, не сумела испечь блинчики на костре и не начистила до блеска масляную лампу. Он был слишком занят своими делами, чтобы научить ее всё делать правильно. Она должна была сама всему научиться. Должна была на себя взять инициативу!

Шли месяцы, и с каждым днем Донна уверялась в мысли, что ничего не может сделать правильно и, даже если постарается, ей никогда не угодить Юстасу. Каждый день она переживала из-за того, что на этот раз вызовет его недовольство. А потом, одним холодным январским днем, наконец сломалась. Юстас пришел домой и принес несколько белок, которых нашел сбитыми на дороге. Бросил их на пол и сказал: «Свари нам на вечер суп». И тут же ушел на следующую встречу.

«Не забывайте, – вспоминает Донна теперь, – это он мечтал о такой жизни, а я соглашалась с ним и жила в его вигваме, потому что любила. Но я не умела варить суп из белок. Я же из Питтсбурга. Он лишь сказал, что головы надо оставить, чтобы ни кусочка мяса не пропало. И вот я сидела и пыталась снять мясо с костей, не зная, что лучше сварить тушку целиком, и тогда мясо от костей само отделится. Разумеется, у меня почти ничего не получилось. Но я сделала всё возможное и оставила головы плавать в супе, а кости закопала в лесу за вигвамом. Когда Юстас вернулся и заглянул в котелок, где плавали беличьи головы, он спросил: «А где же мясо? И где все кости?» Я рассказала ему, что сделала, – и он пришел в ярость. Он так разозлился, что заставил меня пойти на улицу – в январе, посреди ночи, – выкопать эти чертовы кости и показать их ему, чтобы я убедилась, сколько мяса пропало понапрасну. Потом он заставил вымыть кости и сварить новый суп. Через четыре дня я от него ушла».

После этого Донна и Юстас шесть лет не разговаривали. Донна занялась изучением индейской культуры. Переехала в резервацию и вышла замуж за индейца народности сиу – прежде всего потому, что ей казалось, будто он заменит ей Юстаса. Но ее брак был несчастливым. Ради сына – его звали Тони – она собралась с духом и стала жить одна. Впоследствии снова вышла замуж (на этот раз за хорошего человека), основала собственное успешное издательство и родила второго ребенка.

И всё же спустя двадцать лет Донна по-прежнему любит Юстаса. Ей кажется, что они были созданы друг для друга и он просто дурак, что на ней не женился. Несмотря на «глубокие эмоциональные отношения» с нынешним мужем, порядочным человеком (который без вопросов смирился с так и не угасшими чувствами жены к бывшему любовнику, приняв Донну Генри такой, какая она есть), несмотря на опасения, что «Юстас не умеет любить, только руководить», она верит, что ее предназначение на этой Земле – быть «идеальной спутницей» для Юстаса Конвея. И что, возможно, их история будет иметь продолжение. А пока она каждый год посылает сына в летний лагерь Юстаса на Черепашьем острове, где тот учится быть мужчиной.

«Для моего сына Юстас Конвей – герой, – говорит она. – Не знаю, будут ли у Юстаса когда-нибудь свои дети, но если в душе он считает детьми своих учеников, мой Тони – один из них».

Что касается Юстаса, он вспоминает о Донне с нежностью. «Из всех людей, которых я встречал, она обладала самой удивительной природной выносливостью. Сильная попутчица, готовая к приключениям». Донна была замечательной, и из нее вышла бы прекрасная жена – но он был слишком молод для брака. Когда я спросила его, помнит ли он знаменитую историю с беличьим супом (вообще-то, я сказала так: «Пожалуйста, Юстас, скажи, что всё было не так!»), Юстас вздохнул и ответил, что это не только реальный эпизод, но и один из тех случаев, что повторяются «снова и снова с разными людьми» на протяжении всей его жизни. Голос у него был очень виноватый; ему было искренне жаль, что он подходит к людям с такими высокими требованиями, а его бескомпромиссность порой заставляет других чувствовать себя несчастными. Потом мы сменили тему и закончили разговор.

Но, вернувшись домой в тот вечер, я обнаружила на автоответчике сообщение от Юстаса. Он задумался об истории с беличьим супом и ни в коем случае не хотел, чтобы я неправильно его поняла. Он вспомнил, почему вел себя так жестко. Причина того, почему он заставил Донну выкопать беличьи кости среди ночи, заключалась в том, что для него это была прекрасная возможность научить ее свежевать белку правильно!

«И к чему выбрасывать хорошее мясо? – продолжал он. – А то, что был январь, только сыграло нам на руку: температура была низкая, и мясо прекрасно сохранилось в холодной земле. Если бы дело было летом, я обо всем забыл бы – ведь мясо давно протухло бы на солнце, покрылось личинками и насекомыми. Должно быть, я принял все это во внимание и понял, что мясо хорошее и шанс научить Донну идеальный. Вот я и решил, что нельзя так просто его отбрасывать, понимаешь? Поэтому, когда я попросил ее выкопать кости, я действовал из чистой логики».

Завершив свое сообщение в надежде, что мне теперь все ясно, Юстас пожелал мне приятного вечера и повесил трубку.

«Что пытается доказать этот современный Робинзон?» – вопрошал один из многих газетчиков, наведавшихся в вигвам Юстаса за годы его обучения в колледже. И приводил ответ Юстаса на этот вопрос: «Ничего. Большинству людей нравится жить в домах, смотреть телевизор и ходить в кино. Мне нравится жить в вигваме, смотреть, как падает с неба дождь или снег, и слушать язык природы. Если им кажется, что деньги и материальные ценности в жизни главное, разве я могу их осуждать? В ответ я прошу лишь, чтобы и ко мне относились столь же непредвзято».

Но на самом деле всё было не так просто. Юстас требовал куда большего, чем неотъемлемое право жить в покое и одиночестве вдали от осуждающих человеческих глаз. Легко сделать так, чтобы тебя все оставили в покое – просто ни с кем не разговаривай, не выходи на улицу и не приглашай к себе в дом репортеров; не говори о том, как тих шум дождя и не пиши книги, которые учат людей, как изменить жизнь. Хочешь, чтобы тебя оставили в покое? Тогда переезжай в лес и сиди там тише воды ниже травы. Это называется отшельничеством, и если не рассылать из своего укрытия «бомбы» в конверте, вполне возможно, что никто не обратит на тебя внимания. Если ты этого добиваешься.

Но Юстас добивался совершенно иного. По сути, его желания были противоположны тому, что он сказал репортеру: он хотел, чтобы люди смотрели на него и задумывались, потому что верил, что знает лучший образ жизни для всех американцев, – и люди должны внимательно рассмотреть этот образ жизни, чтобы понять, что он, Юстас Конвей прав. Он хотел, чтобы люди, которые смотрят телевизор и ходят в кино, увидели, как живет он, задали ему вопросы об его жизни, убедились, что он счастлив и здоров, тщательно обдумали его идеи и опробовали их на себе. Хотел достучаться до них – до каждого из них.

Потому что именно так должен вести себя человек, который стремится изменить мир, а Юстас Конвей по-прежнему видел себя в этой роли. Как и его мать. Когда в 1984 году Юстас с отличием окончил университет, миссис Конвей написала ему письмо, чтобы поздравить с успехами и напомнить, что его путь еще не окончен.

«Это новое достижение на твоем пути – выдающийся успех, достигнутый долгим, тяжелым трудом, – писала она. – Как человек, способный понять и оценить обстоятельства, при которых ты получил диплом по двум специальностям, я аплодирую тебе и поздравляю тебя с великой гордостью и восхищением! Но помни: твое образование должно продолжаться до самой смерти. Только что ты заложил хорошие основы, но я желаю тебе обрести мудрость, которая важнее знаний. Молю Бога, чтобы Он направил тебя на путь и защитил, и благословляю тебя на продолжение путешествия по нашей прекрасной Земле. Твоя гордая и преданная мать».

Юстасу и не нужно было об этом напоминать. Он и так сгорал от нетерпения. «Хочу сделать что-нибудь великое, почувствовать, что у меня получилось, что я достиг цели», – писал он в своем дневнике.

С каждым днем его всё больше тревожило то, что он видел вокруг. Однажды вечером произошел эпизод, который его особенно удручил. К вигваму Юстаса пришли ребята из деревни и попросили одолжить дробь, чтобы пристрелить большого енота, которого они загнали на дерево у водораздела, где жил Юстас. Они напились, отправились на охоту – и теперь пребывали в весьма веселом настроении. Но охотники из них такие плохие, признались они Юстасу, что, даже выстрелив в енота более двадцати раз, они не смогли достать его с того дерева. Наверняка упрямец сидит на нем раненный. Не одолжит ли Юстас дробь, чтобы прикончить поганца раз и навсегда?

Юстасу было совершенно невыносимо слышать лай собак, треск выстрелов («Как будто война началась», – сокрушался он позднее, делая запись в дневнике), наблюдать неспособность охотников и их полное неуважение к жизни животного. Разве можно стрелять в живое существо, как в пластиковую мишень на ярмарке, а потом оставить его страдать и больше часа слоняться в поисках дроби? И разве они не куча неумелых ослов, если промахнулись целых двадцать раз? И главное, почему он должен решать проблемы этих идиотов, которые нарушили его уединение посреди ночи, в то время как он пытается скрыться от человеческого общества?

Не высказывая ничего из этого вслух, Юстас встал и оделся. У него не было дроби, но он взял старую винтовку и проследовал за собаками и охотниками по залитой лунным светом тропе к дереву. Один выстрел – и еноту пришел конец.

«Лишь когда я снял с него шкуру, – писал он потом, – я увидел, что единственное отверстие в ней оставила моя пуля».

Деревенские парни даже не задели енота. Хотя стреляли двадцать раз. Впрочем, им было все равно. Им нужна была лишь шкура, которую Юстас снял и отдал им, чтобы они потом ее продали. Снимая шкуру, он чуть не плакал; мясо он оставил себе, чтобы съесть позднее, торжественно поблагодарив енота за то, что тот отдал свою жизнь. Деревенские парни все равно не стали бы есть мясо енота.

Этот случай поверг Юстаса в уныние. Неуважение к природе. Жадность. Глупость. Пренебрежение жизнью другого существа, полное отсутствие уважения к законам природы – при виде всего этого у Юстаса болела душа, ведь его миссией на Земле было проповедовать старинные принципы святости любой жизни. Но как внушить это людям столь грубым, столь невежественным? Людям, для которых стрельба по животным – пьяное развлечение, которым не нужно даже мясо?

«Пропади всё пропадом, – писал он в дневнике. – Что мне делать? Если я попытаюсь объяснить им, что к чему, они просто скажут, что я очередной хиппи, свихнувшийся на экологии».

И это тоже не давало Юстасу покоя. Ему надоело, что все воспринимают его как чудака, свихнувшегося хиппи – ведь он мог дать миру намного больше. Он всё больше погружался в раздумья, стал более раздражительным; ему уже не приносило удовлетворение шитье одежды из оленьих шкур или охота на дичь с помощью духового ружья. Юстас был готов к чему-то большему, к настоящему подвигу.

«Мне нужно новое, более свежее, живое и стимулирующее занятие, – писал он. – Хочу видеть жизнь крупным планом, с зубами и когтями. Настоящую, мощную, заставляющую выбиться из сил. Есть вещи более реальные и более способствующие удовлетворению и самореализации, чем бесконечная болтовня с ребятами об одном и том же из года в год. Не хочу больше говорить о том, что надо бы что-то сделать, – хочу делать, хочу собственными глазами увидеть, что такое реальная жизнь и какие ограничения она накладывает! Не хочу, чтобы моя жизнь обернулась пшиком, чтобы я ничего не оставил после себя. Мне постоянно твердят, что я много чего делаю, но мне кажется, я топчусь на месте. Я не продвинулся ни на шаг! А жизнь слишком коротка, и, возможно, завтра меня уже не будет… Так что же мне делать? И как? И что я смогу? В каком направлении мне идти? Уход от реальности – это не ответ. Есть только один путь – судьба. Судьба. Я должен довериться судьбе».

Другими словами, он не мог просто сидеть в вигваме, штопать мокасины и слушать шум дождя. И кстати, о вигваме – Юстас не хотел всю жизнь переезжать с места на место, с чужой земли на чужую. Все участки земли, где он когда-либо разбивал лагерь, в итоге продавались и застраивались прямо у него на глазах. И наблюдать, как это происходит, было ужасно. Он словно стоял на песчаной отмели и ждал приближения прилива. Но где можно укрыться от коммерческого строительства? Он всего лишь хотел продолжать преподавать, но на своих условиях, не сорок пять минут в конце учебного дня по милости директора очередной школы. Юстасу нужны были новые сложные задачи, и больше власти, и больше людей, до которых можно достучаться. И еще ему нужна была земля.

Теперь, спустя годы, когда Юстаса Конвея спрашивают, зачем он поселился на Черепашьем острове и вложил столько сил в сохранение тысячи акров этой территории, он говорит следующее (в итоге эта речь стала одним из самых мощных моментов в его лекциях):

«В детстве мне нравилась книга „Возвращение в тенистую рощу“. Это книга о зверях, которые жили в чудесном лесу. Жизнь их была идеальной, счастливой и безопасной, пока однажды не приехали бульдозеры и не снесли их дом, чтобы построить дорогу для людей. И вот зверям некуда идти, их дом уничтожен. Но они забираются в товарный поезд и едут на Запад. Там находят новый лес, такой же, как старый, который они потеряли, и живут долго и счастливо.

Я всегда вспоминаю эту книгу, потому что все мои дома тоже были уничтожены. В детстве я жил в Колумбии, штат Южная Каролина, рядом с глухими местами, лесами и болотами. Потом пришли застройщики, надругались над землей и уничтожили ее. И моя семья переехала в Гастонию, штат Северная Каролина, – там родители купили дом рядом с несколькими сотнями акров леса, через который пробегал прозрачный красивый ручей. Я любил этот лес. Я знал, что он лучше, чем любое другое место, потому что проводил там все дни, играл и исследовал природу. Всё детство я наслаждался этой землей. Строил в лесу крепости, прокладывал тропинки, учился бегать по чаще со спринтерской скоростью, перекатываться при падении, вставать и бежать дальше. Лазал по кустам и прыгал с дерева на дерево, как Тарзан. Знал рисунок листьев, чувствовал тепло земли. Все звуки, цвета и чувства этого леса были мне знакомы.

А потом по всему лесу стали появляться землемерные столбы. Я не знал, для чего они, – но понимал, что ничего хорошего ждать не приходится. Понимал, что это вторжение в живую природу и пытался вырвать столбы там, где они появлялись. Но я был всего лишь ребенком – разве мог я остановить строителей? Они с корнем вырубили мой лес и застроили всю территорию домами. Землю, которую я любил, уничтожили, а ручей превратился в очередной загрязненный водоем. Леса не осталось. Гарднер-Вудз умер. От него осталось лишь имя.

Потом я переехал в вигвам, который поставил на участке моих друзей недалеко от Алленз-Ноб, где растет лиственный лес. Я жил там до тех пор, пока участок не расчистили под жилое строительство. Потом я встретил старого горца из Буна, Джея Миллера, и тот разрешил мне поставить вигвам на своей чудесной земле в Аппалачах. Мне там очень нравилось. Я жил на опушке леса Говардс-Ноб, где водились медведи, дикие индюшки и рос женьшень. У самого входа в вигвам был источник, из которого я пил каждое утро. И жизнь моя была прекрасна до того дня, когда старина Джей Миллер не решил погнаться за всемогущим долларом и не продал лес на древесину. Приехали ребята из лесозаготовочной компании и построили лесопилку прямо рядом с моим домом. Они подбирались всё ближе, уничтожая все деревья до последнего, что стояли между ними и моим вигвамом. В то время я как раз заканчивал колледж, и, чтобы готовиться к экзаменам, мне приходилось пользоваться берушами – столько шума было от лесопилки. Когда я наконец переехал, лес, который я любил и который дарил мне жизнь, пропитание, одежду, превратился в гигантское поле с пеньками. Чистейший источник, из которого я пил, был испорчен и заилился.

Так что мне было делать? Именно тогда я понял, что мораль из „Возвращения в тенистую рощу“ – сплошное вранье. Это наглая ложь, цель которой – убедить детишек в том, что на Западе всегда найдется другой лес, да и звери всегда найдут другой дом – он где-то там, за холмами. Детям пудрят мозги, внушая, что нет ничего страшного в том, что приехали бульдозеры. Но это не так, и мы должны рассказать людям, что это ложь, потому что бульдозеры будут приезжать и приезжать, пока деревьев больше не останется. И нет безопасных мест. И что я сделал, когда понял это? Я решил купить свой лес и бороться насмерть с любым, кто захочет его уничтожить. Это был единственный выход и самый важный мой поступок в этой жизни».

Юстас понял, что пришло время искать Черепаший остров.

«Земля, я должен купить землю, – раз за разом писал он в дневнике в начале 1980-х годов, точно напоминая себе о том, что нужно сделать. – Своя земля! Я мечтаю о ней. Хочу ее. Ради нее я готов пойти на жертву».

Глава 5

Вот то самое место!

Бригам Янг; произнес эту фразу, впервые увидев долину Большого Соленого озера[33]

Америка, ее земли и мечтательный характер ее жителей всегда легко вписывались в утопические теории. Можно даже поспорить, что любой, кто приехал в Америку по доброй воле, был утопистом в миниатюре – человеком, у которого было собственное, пусть даже скромное, представление о кусочке рая в Новом Свете. Правда, есть и такое мнение, что эта страна была утопией в течение тысячелетий до прихода европейцев, которые, появившись в Америке, тут же принялись всё уничтожать и подстраивать эту землю под свои конкретные планы. Но вы только представьте, какой Америка казалась ранним поселенцам: свободная, безграничная, безлюдная. Нетрудно было поддаться искушению и начать мечтать об обществе, которое можно здесь создать.

Разумеется, идею утопии придумали не американцы. Как обычно, этим мы обязаны грекам. А европейцы строили планы идеального общества еще до начала эпохи Возрождения. Сэр Томас Мор, Томмазо Кампанелла, Фрэнсис Бэкон – у всех них были свои теории, как позднее у Рабле, Монтеня и Гоббса. Но этим ученым мужам не удалось превратить идеи в реальность. Они были мыслителями и писателями, а не харизматичными лидерами. Кроме того, на истерзанной войнами карте Старого Света не осталось мест, где можно было бы воплотить настоящую утопию. С политической, географической, социальной точки зрения это было невозможно. Поэтому все эти ученые напоминали кораблестроителей, которые никогда не видели море. Они могли навоображать кораблей любого размера и формы, но этим судам никогда не пришлось бы расправить паруса.

Но с открытием Америки – точнее, с появлением самого понятия «Америка» в современном представлении – мыслители, писатели, а с ними и харизматичные лидеры получили проблему на свою голову. Потому что Америка была тем местом, где все их теории могли осуществиться. Стоило лишь приобрести немного земли и уговорить отправиться за собой группу людей. И вот, в добавление к крупным утопическим планам таких деятелей, как Джефферсон (планам, которые впоследствии стали называться «правительством»), по всей стране возникли десятки утопических схем поменьше – и куда экзотичнее.

Между 1800 и 1900 годами в Америке с переменным успехом возникли более сотни подобных общин. Идея основать общину Амана в Америке пришла в голову немецким инспирационалистам, галантерейщику, плотнику и безграмотной горничной, еще в Германии. Но лишь в 1842 году, когда аманисты эмигрировали в США и купили пять тысяч акров земли близ Буффало, их мечты осуществились. Эта община, где царили принципы строгости, немногословия, трезвости, высокой организованности и ремесленного профессионализма, достигла процветания и впоследствии, выгодно продав свою землю, перебралась в Айову, где ее члены благополучно жили до 1932 года. Такой же успех ждал шекеров[34] – эта секта продержалась дольше всех, что удивительно, если учесть, что они проповедовали целибат. А трудолюбивые раппиты из общества «Гармония»[35] за первый год проживания в долине Коннокенессинг, Пенсильвания, соорудили пятьдесят бревенчатых домов, школу, мукомольную мельницу, амбар и расчистили 150 акров земли.

Но дела у большинства американских утопических общин обстояли не так хорошо. Обычно они разваливались при столкновении с совершенно неутопическими реалиями, такими как банкротство, внутренняя борьба за власть, неразрешимые философские разногласия и банальное человеческое несчастье. Общество «Новая Гармония» было основано в Индиане в 1825 году Робертом Оуэном, который назвал свой проект «новой империей добра». По замыслу Оуэна, «добро» должно было разнестись «от общины к общине, от штата к штату, от континента к континенту и, наконец, объять собой весь мир, проливая свет и изобилие на сынов человеческих, даря им счастье». За Оуэном последовали несколько сотен приверженцев, но у него не было конкретного экономического плана, и, когда община начала разваливаться, он быстро уехал в Англию. А его последователи приняли пять конституций за один год и раскололись на четыре соперничающие секты. В конце концов община распалась вследствие десятка судебных процессов.

Колония Бишоп-Хилл была основана шведом Эриком Янссоном, который в 1846 году привез восемьсот своих последователей в США с целью основать социалистическое общество. Первую зиму верующие провели в пещерах Иллинойса, где за две недели от холеры умерли 144 человека; Янссон же просто наблюдал, как его последователи гибнут один за другим, и сопровождал их уход сказанными радостным тоном словами: «Идите же, покойтесь с миром!» Община спиритуалистов в Маунтин-Коув основала идеальное общество в виргинской глуши – по их подсчетам, именно в этом месте располагался Эдемский сад. Но, как и Адам с Евой, спиритуалисты даже пикнуть не успели, как из рая их изгнали: эксперимент продлился всего два года. Беззаботные фрутландеры[36] появились на свет благодаря Бронсону Элкотту, харизматичному пропагандисту «глубоких размышлений», который верил, что работать нужно лишь по «велению духа». Фрутландерам принадлежит американский рекорд как самой быстро развалившейся общине: они продержались лето 1843 года и разошлись по домам, когда стало холодать.

Икарианцы[37] прибыли в Америку из Франции. Отправляя их в путь, их вдохновитель Этьен Кабе произнес следующее напутствие: «3 февраля 1848 года войдет в историю, ибо в этот день свершилось одно из величайших событий в истории человечества: первый отряд на корабле „Рим“ отбыл в Икарию… Да будут благосклонны к вам ветер и волны, солдаты рода человеческого!» Пожалуй, ни одни солдаты рода человеческого не испытали столько страданий, как икарианцы, поселившиеся на ста тысячах акров болотистых земель в окрестностях Нового Орлеана, где один за другим умерли от малярии, изнурения, голода, утомления и ударов молнии.

И всё же любимым утопистом всех времен и народов остается Шарль Фурье. Фурье всё рассчитал и расписал в нескольких толстенных книгах. В середине XIX века секты его приверженцев возникали по всей Америке, а особенно в Новой Англии, где после сурового экономического кризиса множество мужчин остались без работы. Из сорока фурьеристских общин, основанных в Штатах, лишь три продержались более двух лет. Когда я смотрю на это с современных позиций, мне сложно представить, как идеи Фурье вообще смогли распространиться за пределы его изумительно больной головы.

И всё же, наверное, было что-то привлекательное в его упорядоченной теории, раз ему удалось убедить американцев (а они искали конкретных ответов на вопросы), что именно она им нужна.

Шарль Фурье откровенно заявлял, что единственная надежда человечества – высокоорганизованная общественная структура общин, детальностью и иерархией напоминающая муравейник или улей. Самую маленькую общину – он называл ее группой – составляют семь человек, двое из которых располагаются в «крыльях», воплощая «восходящую» и «нисходящую» крайности, а оставшиеся трое – в центральной части для поддержания равновесия. В идеале каждым родом деятельности (воспитание детей, уход за домашней птицей, выращивание роз и так далее) заведует отдельная группа. Пять групп из семи образуют серию, которая также имеет центральную часть и два крыла. Фаланга – вершина человеческой организации – состоит из нескольких серий, соединившихся для создания коммуны из 1620–1800 человек. Каждая фаланга должна занимать три акра земли с огородами и садами, а ее члены должны проживать в прекрасном фаланстере[38], состоящем из спален, бальных залов, общественных мест, библиотек и детских комнат.

В идеальном обществе Фурье работа оценивается по степени полезности. Таким образом, самые неприятные и необходимые виды деятельности (канализация, кладбищенские работы) оплачиваются лучше всего и считаются самыми уважаемыми. Люди находят себе работу согласно природным склонностям. Что касается детей, которые от природы любят копаться в земле и грязи, – из них должны формироваться специальные отряды по поиску съедобных отходов в мусорных кучах, «маленькие орды». Такая работа будет высоко оплачиваться, а на парадах эти дети всегда будут стоять во главе шеренги, и жители коммуны будут приветствовать их «салютом почтения».

Фурье дошел до того, что заявил, будто, помимо создания структуры идеального общества, разгадал механизм существования Вселенной. По его мнению, планеты живут восемьдесят тысяч лет, и эпоха существования планеты делится на естественные стадии. Фурье считал, что, когда Земля достигнет восьмой стадии, у людей вырастут хвосты с глазами, тела покойников превратятся в «ароматные воздушные потоки», а полярные льды начнут источать благоуханную росу; появятся шесть новых лун и все злые животные мутируют и станут безобидными (это будут «антиакулы», например, или «антиблохи»). Именно в эту эпоху, великую восьмую стадию развития Земли, фаланги Фурье завоюют всю планету, пока их не станет ровно 2 985 984 и все их участники не станут друг другу братьями, говорящими на одном языке.

Вот такие дела. Как видите, с этими утопическими идеями стоит лишь дать волю воображению – и понеслась.

И всё же выяснилось, что у мечтаний такого рода есть временной предел, и таковым оказался век девятнадцатый. Тысяча девятисотый год знаменовал собой не только исчезновение большинства американских утопических общин, но и конец разговоров о том, что хорошо бы купить землю где-нибудь в глуши и создать идеальное общество вместе с кучкой последователей. Виною тому было пришествие индустриального века, с которым связывают упадок американских нравов в целом. Массовое производство товаров, переход от аграрного хозяйства к урбанистической экономике, уменьшение числа ремесленников-одиночек – всё это постепенно уничтожало американскую идею самодостаточности. Всё сложнее было поверить, что один человек (или одна община, или, если угодно, одна фаланга) способен существовать отдельно от гигантской машины, какой стала Америка. Начала появляться система (или затягиваться петля, можно и так сказать). К концу века американская культура – крикливая, мощная, устоявшаяся, унифицированная и вездесущая – уже не пыталась измениться. Лишь в 1960-е годы американцам предстояло вновь найти в себе силы (или, если хотите, дойти до отчаяния) и предпринять новую попытку массового формирования утопических сообществ.

Безусловно, шестидесятые на самом деле начались в пятидесятые. Всё началось с движения битников, которое принесло с собой новую музыку, сомнения в оптимальности существующей общественной системы, серьезный интерес к экспериментам с наркотиками и сексом и в целом тенденцию противостояния общепринятому. К середине 1950-х годов старые романтические понятия XIX века о том, чтобы отделиться от развращающего влияния крупного общества, снова стали выглядеть привлекательно. Поэты, вроде Аллена Гинзберга (продолжатель дела Уолта Уитмена), и писатели, к примеру Джек Керуак (он называл себя «городским Торо»), взялись заново отыскать способ жить в Америке, не погрязая в бесконечном цикле «работа – производство – потребление; работа – производство – потребление…» (Керуак).

Битники часто вызывают ассоциации с городской жизнью, особенно с Сан-Франциско. Но поэты-битники придерживались классических идей XIX века, идей Тедди Рузвельта, и отвергали влияние города, делавшего из людей слабаков, и стремились к более тяжелым испытаниям, чтобы стать настоящими мужчинами. В начале 1960-х поэт Лью Уэлч бросил престижную работу редактора в Чикаго и стал отшельником, поселившись у подножия гор Сьерра. Джек Керуак в юности работал в Национальном лесничестве, сидя на пожарной вышке в горах Каскейд. (Он также служил на торговом судне и был кондуктором на Южно-Тихоокеанской железной дороге.) Аллен Гинзберг и поэт Гари Снайдер в 1940-х и 1950-х, соответственно, были матросами. («Мне пришлось поработать в самых разных сферах, – говорил Снайдер. – Горжусь тем, что девять месяцев отслужил на танкере в открытом океане, и никто даже не догадался, что я учился в колледже».)

Битники разочаровались в отупляющих потребительских ценностях современной Америки и считали дикую природу и физический труд хорошим способом «разогнать кровь», как говорил Керуак. За спасением снова отправились на фронтир. К середине 1960-х годов эти идеи всё больше распространялись среди американской молодежи. Одни только романы Керуака вдохновили бесчисленное количество юношей отправиться в путешествие по стране навстречу судьбе, но и «Уолден» – давно забытое произведение, восхваляющее природу и нонконформизм, – в то время был открыт заново, равно как и эссе великого натуралиста XIX века Джона Мьюира. Назревала контркультурная революция, и на волне движения сопротивления, как свойственно, родились новые утопии.

С 1965-го по 1975-й десятки тысяч молодых американцев опробовали на себе жизнь в экспериментальных идеалистаческих коммунах. Жизнь в этих коммунах выглядела красочной и экзотичной, в отличие от утопических общин XIX века. Большинство коммун быстро потерпели крах – порой до абсурда быстро, – хотя идеалистическим представлениям их основателей трудно не симпатизировать.

Среди таких коммун был знаменитый Дроп-Сити в Колорадо, детище безумных художников-хиппи, которым нравилось жить бедно. Они строили дома из бутылочных пробок и брезента (я не шучу), и их недолговечная утопия проходила на фоне «разнообразной барабанной музыки, колокольчиков, звона, бренчания и мантр». Основатели Дроп-Сити до такой степени презирали какие бы то ни было правила и суждения, что принимали в свою общину всех и вся. Поэтому в конце концов коммуна превратилась в притон наркоманов и жутких байкерских шаек. Та же судьба постигла добряков калифорнийцев из Горда-Маунтин, которые основали открытую общину в 1962 году, понадеявшись, что их приветственная политика привлечет множество художников и мечтателей. Вместо этого в 1968-м коммуну пришлось закрыть, так как ее оккупировали наркоманы, беспризорники, беглые арестанты и уголовники.

Великий ЛСД-гуру Кен Кизи и его последователи, которые называли себя «веселыми шутниками», устроили неформальную мини-утопию в доме Кизи в Калифорнии (в конце концов Кизи надоела эта община, которую он прозвал «коммунальным заблуждением», и в 1969-м он посадил всю толпу на автобус до Вудстока, строго-настрого приказав никогда не возвращаться). Психоделическая утопия Тимоти Лири была более сложно организована. Она располагалась на зеленой территории, некогда принадлежавшей семье Эндрю Меллона[39], в Милбруке, штат Нью-Йорк. Эксперимент Лири описывали как «школу, коммуну, домашнюю вечеринку невообразимого масштаба», и хотя в Милбрук приезжали даже серьезные ученые, чтобы поговорить о культуре и поэзии, в 1965 году мечте пришел конец, потому что никто не хотел выполнять домашние обязанности.

Другие коммуны 1960-х отличало схожее отсутствие внутренней структуры. Основатели ранчо «Черный медведь», поначалу организованного вообще без всяких установок, в конце концов сдались и придумали два строжайших правила: 1) не сидеть на кухонных столах; 2) не вертеть без дела ручку маслобойки, потому что, как вспоминает один старый хиппи, «всех ужасно бесило, когда кто-нибудь садился на кухонный стол и начинал вертеть ручку маслобойки». Не считая этих двух исключений, на ранчо «Черный медведь» можно было заниматься чем угодно.

Управлять этими утопическими коммунами было не так уж просто. Их основатели были всего лишь детьми, не больше того. Это были белые дети, выходцы из среднего класса, закончившие колледж и не имевшие никаких практических навыков работы на ферме. Коммуны сворачивались по всей Америке: изнутри их подтачивали наркомания, дезорганизация, апатия, ненависть, банкротство; снаружи атаковали традиционные американские ценности и законы. К примеру, у хозяев ранчо «Утренняя звезда» были постоянные проблемы с местным шерифом, который в 1967 году арестовал лидера коммуны Лу Готлиба за «управление организованным поселением с нарушениями санитарных норм штата». Готлиб, который был не только утопистом-идеалистом, но и редкостным хитрецом, отшутился по поводу своего ареста: «Если полиции удастся найти хоть одно доказательство того, что это поселение организованное, хотел бы я на него взглянуть».

Да, господа полицейские, в большинстве утопических сообществ 1960-х было трудно найти даже малейший признак организации. Теперь, оглядываясь на те времена, легко говорить, что эти коммуны были не более чем спонтанным побочным эффектом неконтролируемого молодежного движения, в действительности искавшего лишь новые, неизбитые способы избежать взрослых обязательств. Хотя при ближайшем рассмотрении оказывается, что не каждая коммуна 1960-х представляла собой сумасбродный балаган. Некоторые были основаны на серьезных религиозных принципах, другие преследовали важные политические цели, а участники третьих осознанно и упорно пытались вести добродетельный и простой образ жизни. А нескольким коммунам хиппи даже хватило организационных навыков, чтобы обеспечить долгосрочное выживание.

Община из Теннесси с простым названием «Ферма» существует на основе принципов коммунального хозяйства аж с 1971 года, после того как в ее первоначальный анархический режим внесли кое-какие базовые изменения. С годами в коммуне установились более традиционные правила и ограничения, а реалистичные представления о соблюдении индивидуальных прав в большом коллективе коммунальной утопии позволили ее членам сохранить рассудок и не допустить возникновения взаимной ненависти и обид. Как и всем прожившим более года экспериментальным коммунам, «Ферме» пришлось променять свой ранний романтизм на прагматичные организационные принципы. И всё же долгосрочные и успешные общественные проекты «Фермы» (программы экологического образования и юридическая фирма, предоставляющая бесплатные услуги) отражают идеалистические представления ее основателей.

Убеждение, что прежний идеализм еще живет, – не менее важный фактор для выживания коммуны, чем грамотная бухгалтерия и строгая политика в отношении чужаков. Это как в счастливом браке: если искра юной романтической любви не затухает, супругам легче выдержать испытания в течение десятилетий. Как объяснил один из старожилов «Фермы», «вместе нам пришлось пережить нелегкие времена. Отчасти мы хотим увидеть успех этого проекта из-за чистой сентиментальности».

В связи с этим нельзя не вспомнить знаменитую «Свиноферму»[40] в Калифорнии. Со дня ее основания прошло более двадцати пяти лет, а ферма до сих пор процветает – не в последнюю очередь благодаря харизматичному руководству своего лидера, великого хиппи и визионера Хью Ромни, по прозвищу Уэйви Грейви (единственный американский утопист, который может гордиться тем, что в его честь назван сорт мороженого «Бен и Джерри»). Годами Уэйви Грейви упрямо отстаивал свои хипповские ценности: «свобода для всех, добро в мир», – отказываясь идти на компромисс, и в результате утопическое сообщество его мечты живо как памятник силе чистейшего идеализма. Летний лагерь «Свинофермы» (лагерь «Виннарейнбоу») – процветающее калифорнийское заведение, как и благотворительная ветвь организации, которая уже многие годы оказывает помощь слепым в странах третьего мира.

Нынешние жители «Свинофермы» по-прежнему охотно и старательно поддерживают и своего харизматичного лидера, и его серьезные политические убеждения. Продолжительный успех этой коммуны опровергает утверждение о том, что единственным способом выжить в современной Америке является подчинение нормам общества. Несмотря на все уступки и разочарования, испытанные за десятки лет, жители «Свинофермы» по-прежнему борются за свои идеалы и настойчиво отстаивают первоначальный шокирующий постулат о том, что они «одна большая семья, движущаяся галлюцинация, армия клоунов».

Юстас Конвей родился в начале 1960-х. Годы формирования его личности прошли на фоне крупнейшей контркультурной революции, но свободные нравы того времени, казалось, совсем не повлияли на его идеи. Современные хиппи относятся к Юстасу положительно, потому что думают, что он один из них. И на первый взгляд это действительно так – ведь у него длинные волосы, густая борода, он проповедует возврат к природе, а на его грузовичке можно прочесть надпись-наклейку «Друзья бывают разных цветов». Но при этом всем Юстас довольно консервативен. Он презирает наркотики и наркоманов, ему противна сексуальная распущенность, и иногда его обвиняют в том, что он ценит дисциплину выше свободы. Если, к примеру, вы захотели бы отнять у него его ружье, то вам, скорее всего, пришлось бы вырывать его из его холодных мертвых пальцев. Нет, Юстас Конвей не движущаяся галлюцинация и не обкурившийся пехотинец армии клоунов.

Но все же у него есть кое-что общее с утопическими мечтателями и хиппи 1960-х (а также с их предшественниками, романтическими утопистами 1860-х). Это идея, свойственная американцам, как никому другому, что общество способно измениться и хочет перемен. Если раздобыть кусок земли и очень сильно захотеть, можно начать небольшой проект, который со временем разрастется и вдохновит всю страну на массовые изменения. Как и все утописты, Юстас Конвей не боялся опробовать эту идею на практике. Не боялся заявить во всеуслышание, что у него есть ответы на все вопросы. Не боялся сформулировать абсолютно новый взгляд на мир.

Юстас хотел, чтобы Черепаший остров стал больше чем просто природным заповедником. И больше чем просто летним лагерем вроде лагеря «Секвойя», принадлежавшего его деду. Это не должен быть просто летний лагерь, где дети могли бы на время отдалиться от дурного влияния города и вырасти сильными мужчинами. Нет, Юстас намеревался превратить Черепаший остров в арену колоссального утопического эксперимента, в ходе которого попытался бы, ни много ни мало, изменить и спасти Америку. Остров должен был стать моделью будущего. Ведь Юстас не раз слышал старую поговорку: «Стоит изменить всего одну жизнь, и ты изменишь весь мир».

По правде говоря, он считал эту поговорку полным бредом. Незачем мыслить так ограниченно, люди! Разве можно довольствоваться изменением всего одной жизни? Почему бы ни изменить всю планету? Ведь это его судьба.

«Бог создал только одного такого человека, как ты, – писала Юстасу мать, которая никогда не уставала напоминать ему о его особом предназначении. – И у Него есть для тебя миссия, для исполнения которой ты должен применить данные тебе способности».

Юстас был с ней полностью согласен. Когда ему исполнилось двадцать пять, он буквально горел идеей основать собственную коммуну. Желание было, осталось найти землю.

Он и не ожидал, что отыщет свой замечательный Черепаший остров именно в Северной Каролине, где цены на недвижимость росли с каждым днем, а проблема перенаселения стояла уже тогда. Но оказалось, что далеко в горах за территорией университета и курортного городка Бун тянутся тенистые низины, где жизнь не менялась десятилетиями. Недвижимость здесь стоила дешево, люди в горах жили тихо, и Юстас начал наводить справки, не продает ли кто большой участок земли. Услышав, что на продажу выставлена земля «старой церкви Элли-Черч», он отправился на место со своим бывшим профессором из университета, который хорошо разбирался в покупке земельных участков и налоговых расчетах – двух вещах, о которых Юстас в то время не знал ничего, но вскоре узнал всё.

То, что они увидели в конце разбитой грязной дороги, было совершенством. 107 акров земли, которую Юстас теперь описывает как «классический вторичный южноаппалачский лиственный лес». Эта земля была красива до умопомрачения. Там было всё, что искал Юстас: свежая родниковая вода, много солнечного света, красивый горный ландшафт, ровная земля для посадок, множество деревьев для строительства, потрясающе разнообразная экосистема. Это был смешанный лес с преобладанием берез, рожковых деревьев и оксидендрумов. Воздух в лесу был влажный и тяжелый; подлесок зарос папоротником и травянистыми растениями. Прекрасный климат для ядовитого плюща и медноголовых змей; впрочем, и более безобидные существа и растения имелись здесь в изобилии: форель, дятлы, желтый и розовый венерин башмачок, женьшень, орхидеи, волчья стопа[41], рододендроны…

Почва под его ногами была пружинистой, черной и влажной. Как большинство лесов американского Восточного берега, этот не был первичным. Это был вторичный лес, восстанавливающийся после вырубки; лес, который снова отвоевал свои позиции после того, как более ста лет назад его срубили и землю стали возделывать, а затем не трогали несколько десятков лет (в этом конкретном случае местных деревенских ребят приманил город у подножия гор и работа на фабриках). Теперь в лесу снова поселились дикие животные и появились деревья. Здесь было полно белок и наблюдались все признаки растущего поголовья оленей. Численность птичьей популяции была просто невероятной; во влажном утреннем воздухе голоса птиц казались Юстасу песней джунглей, восхваляющей саму жизнь. Он подозревал, что неподалеку водятся и горные львы. А может, и медведи.

Впервые Юстас увидел свой участок зимой 1986 года. Стоило ему свернуть с главного шоссе, как он оказался в непроходимых Аппалачах, и по мере того, как он взбирался всё выше и выше в горы Блу-Ридж, это становилось всё более очевидным. Все немногочисленные местные были коренными жителями этих мест. Настоящими, исконными жителями горных деревень. Они жили в лачугах с жестяными крышами в низине, окруженной крутыми горными уступами. Их дворы были заставлены ржавой техникой и доисторическими колымагами, а домашнюю живность – кроликов, кур – они держали на крышах, подальше от лис. Даже словосочетание «жалкое существование» неспособно в точности охарактеризовать тяжелую жизнь, которую они влачили.

Дороги в этих краях были извилистые, без разметки; Юстас даже не знал, туда ли он заехал, поэтому оставил свой грузовичок во дворе одной из полуразвалившихся лачуг и постучал в дверь, чтобы спросить, где находится старая церковь Элли-Черч. Дверь открыла бледная худая женщина в хлопчатобумажном переднике и с нескрываемым ужасом воззрилась на Юстаса из-за москитной сетки. Видимо, никогда еще в ее дверь не стучал кто-либо, кроме членов семьи.

«Она делала тесто для печенья, – вспоминает Юстас, – и руки у нее были в муке, а лицо белое, как мука на ладонях. Увидев меня, женщина затряслась от страха, а когда наконец заговорила, то таким слабым и прерывистым голоском, что я уж испугался, что она в обморок упадет. Она говорила, как те больные люди в больнице, которым тяжело произносить слова, но они всё же стараются. Мне хотелось сказать: „Поберегите силы! Молчите!" Вот такая она была».

Женщину, открывшую дверь, звали Сьюзи Барлоу, и она принадлежала к тесному клану аппалачских семей, которым вскоре предстояло стать соседями Юстаса. Семейства Барлоу, Карлтонов и Хиксов[42] (ну прямо говорящая фамилия) жили в этой скалистой горной низине, сколько себя помнят. Это были добрые люди, которые любили уединение и до сих пор вырывали зубы самодельными железными щипцами, если возникала необходимость. Они разводили свиней и делали потрясающую солонину, засаливая мясо пятидесятифунтовыми кусками. Разводили гончих для охоты и на продажу. Щенков держали в гостиной; те слепо копошились в большом деревянном загоне и писали на выцветшее лоскутное домотканое одеяло, за которое на нью-йоркском аукционе вполне можно было бы выручить пару сотен долларов. Карлтоны, Хиксы и Барлоу были бедными, но глубоко верующими людьми, свято почитали Воскресенье и трепетали пред библейскими заветами.

«Вот что я вам скажу, – говорит Юстас. – Вы знаете, что у меня есть кое-какие претензии к христианству. Но когда я навещаю своих аппалачских соседей и те говорят: „Не помолишься с нами, брат Юстас?“, я падаю на колени и молюсь. Падаю прямо на кухне, на истертый линолеум, беру их натруженные руки в свои и молюсь от чистого сердца – потому что более искренне верующих людей я не встречал».

Это были идеальные соседи. И идеальная земля. Юстас был готов к воплощению своей утопической идеи. Но не хотел действовать в одиночку.

Хотя на первый взгляд Юстас являл собой романтический американский архетип «одинокого мужчины – покорителя дикой природы», ему по-прежнему отчаянно хотелось разделить свою мечту с женщиной. И проектируя идеальный утопический дом, он одновременно придумывал себе идеальную утопическую жену – в столь же точных и фантастических подробностях. Он совершенно определенно знал, какой она будет, как будет выглядеть и что привнесет в его жизнь.

Она должна быть красивой, умной, выносливой, любящей, способной, верной; быть нежным его дополнением, приносящим больше человечности в блестяще продуманный им план жизни и поддерживающим его идеи. В его мечтах она нередко представала юной и прекрасной индианкой, смиренной, влюбленной, безмятежной. Евой, которая поможет Юстасу построить Эдем. Это была та самая девушка мечты, о какой грезил Генри Дэвид Торо, уединившись в Уолден-Понд: невинное дитя природы, совершенная женщина, созданная по образу и подобию греческой полубогини «Гебы, дочери Геры и дикорастущего латука, наделенной способностью возвращать богам и людям жизненную силу юности… пожалуй, единственная девушка на Земле, обладавшая выносливостью, здоровьем и крепкой физической силой, – куда бы она ни ступила, на этом месте рождался источник».

Такой была женщина мечты Юстаса – воплощение цветущей красоты, плодородия и грации. Но найти ее было не так просто. И дело не в том, что Юстас не знал много женщин. Нет, у него было много знакомых девушек, но среди них сложно было найти подходящую.

Отношения Юстаса с девушкой по имени Белинда отражают типичный опыт его общения с противоположным полом. Белинда жила в Аризоне и увидела Юстаса по национальному телевидению, в программе «Вечерний альманах», во время которой он рассказывал о жизни в лесу. Белинда влюбилась в него с первого взгляда, очарованная романтическим образом дикого, но образованного человека с гор, и узнала его адрес. У них началась страстная переписка, и Юстас даже жил с Белиндой на Западе некоторое время, но эти отношения так и не стали реальностью. Белинда имела ребенка, но это была лишь одна из причин, вынудивших их расстаться. Главная проблема заключалась в том, что Юстас не знал, любит Белинда его как человека или она влюблена в его образ.

После Белинды была Фрэнсис, «крепкая девчонка из Англии», и Юстас влюбился и в нее.

«У нее есть мудрость, сила и упорство, которые сделали бы ее хорошим партнером, – писал он о Фрэнсис в своем дневнике. – Я нуждаюсь в любви и общении – их в моей жизни было так мало. Да, я романтик. Иногда я кажусь себе рассудительным и даже холодным и методичным, но порой бываю таким мальчишкой, таким наивным идеалистом».

Но и Фрэнсис вскоре ушла, а после нее появилась Битси, в которую Юстас влюбился по уши. Битси была загадочной красавицей из племени апачи и врачом. И не просто апачи, а прямой наследницей одного из приближенных Джеронимо. У нее было всё, о чем когда-либо мечтал Юстас: лучезарная улыбка, длинные волосы, темная кожа, крепкое тело, «взгляд, от которого таешь», уверенность, изящество. Но и с Битси у него ничего не получилось.

«Я всё еще хочу быть с тобой, – писала она в письме, которым положила конец их отношениям. – И всё же не могу. Ты меня очаровал. Но я чувствую, что нужна тебе для твоих целей. Я не хочу, чтобы меня спасали, учили и вели к какой-либо цели, кроме моей собственной. Ты рожден, чтобы отдавать, чтобы учить. Кому-то это подходит. Но мне кажется, я нужна тебе для того, чтобы сделать меня одной из твоих почитательниц. Прости, если мои слова звучат жестоко. Я этого не хотела. Но твои стремления затмевают мои».

Он не слишком хорошо воспринял разрыв.

«ПРОПАДИ ВСЕ ПРОПАДОМ, БИТСИ! – изливал он свою злобу на страницах дневника в 1986 году. – Я рыдаю, бьюсь головой об пол, кричу от боли. Будь всё проклято, ничего не помогает! Я не могу смириться! Ты. Мне нужна ты. Ты единственный выход… мое сердце кровоточит. Я люблю тебя, как саму жизнь, как саму Вселенную! Я болен от этой любви! И что я могу сделать? Ничего. Ничего, ничего, ничего, НИЧЕГО, НИЧЕГО. О, я не вынесу этой потери! Хочу, чтобы ты стала моей женой, моей спутницей, хочу разделить с тобой жизненные приключения. Мне никогда не найти тебе замену… как это объяснить с точки зрения судьбы, существования Бога, вечнотекущей энергии Вселенной?»

Выдержка из дневника Юстаса, февраль 1987 года: «Валери Спрэтлин. Моя любовь. Я снова влюблен. И откуда ты взялась? Неужели Бог послал? Неужели ты существуешь на самом деле? И ты моя? Неужели я люблю тебя так сильно, как мне кажется, или я влюблен в ту любовь, которую ты мне даришь? Мне хочется думать, что ты послана мне в ответ на мои молитвы. Неужели ты – следующий шаг в моей жизни, где всё предначертано и постоянно что-то происходит, где я постоянно чему-то учусь? Неужели судьба так могущественна и нам предназначено быть вместе?»

В 1987 году Валери Спрэтлин, красивая, энергичная девушка десятью годами старше Юстаса, работала в департаменте природных ресурсов в Джорджии. Валери заведовала одной пятой всех парков в штате. Услышав о Юстасе и его «цирковом номере» от подруги из Северной Каролины, пригласила его в Джорджию для проведения семинаров для паркового персонала. Валери и Юстас влюбились друг в друга с первого взгляда. Ее интриговал его образ жизни, магнетическое обаяние и смелые планы по спасению всего мира. В письмах она обращалась к нему «мой первобытный дикарь». Она была в восторге от его классического образа: оленьи шкуры, вигвам и прочее. Ее предыдущий бойфренд был музыкантом из «Оллман Бразерс Бенд»[43], Валери десять лет колесила по Штатам с группой, и это привило ей вкус к приключениям.

«Пусть встретились с тобою мы всего как две недели, – писала она Юстасу в стихотворной форме, – но чувства мои к тебе уже до облаков взлетели».

Вскоре после знакомства Юстас предложил Валери составить ему компанию в трехнедельном путешествии по юго-западу США. Он направлялся в Меса-Верде, где было множество доисторических индейских памятников[44]. «Поехали!» – ответила она, и они уложили вещи в багажник ее маленькой «тойоты» и отправились в путь. Валери вспоминает, что Юстас ни разу не разрешил ей купить еды; они или добывали ее сами, или ели овсянку с изюмом на завтрак, обед и ужин. «Проклятие, – вспоминает она, – никогда не встречала человека, который так трясся бы из-за каждого потраченного цента». Юстас повел ее на прогулку в Большой Каньон – только это была «не милая неспешная прогулочка, а марш-бросок на целый день без еды, не считая гребаной овсянки с изюмом». На следующий день они пошли в Брайс-Каньон и три дня шли пешком без остановки. Это был поход в стиле Юстаса: двадцать пять миль за раз без единого перерыва.

– Юстас Конвей, – наконец сказала Валери, когда однажды вечером он захотел подняться на очередную гору, чтобы посмотреть очередной закат, – мне слишком тяжело.

Юстас посмотрел на нее с изумлением:

– Но Валери, это первый и единственный раз, когда ты здесь оказалась! Неужели откажешься от возможности полюбоваться таким чудесным видом?

– Давай договоримся, – ответила она. – Я вскарабкаюсь с тобой на эту чертову гору, если ты пообещаешь, что, когда мы выберемся отсюда, ты первым делом сводишь меня в настоящее кафе и купишь мне бургер, жареную картошку и колу!

Юстас рассмеялся и согласился, и она взобралась на гору. Валери была романтичной и влюбленной девушкой, но никогда не позволила бы собой вертеть. Она была умной и храброй. Знала, где провести черту, в то время как остальные пассии Юстаса не находили в себе сил ему противоречить. И при этом Валери была безумно в него влюблена. Эколог по призванию, учитель по образованию, в нем она усмотрела все свои представления о мире, умноженные на пятьдесят. Она поддерживала все его начинания, и вскоре в их разговорах о будущем местоимение «я» сменилось местоимением «мы». Юстас больше не говорил «я должен найти хороший участок»; теперь он говорил «мы должны найти хороший участок». Валери оказалась той женщиной, которую он всегда надеялся встретить, настоящей спутницей жизни. Вместе они осмотрели весь Юг в поисках участка земли, который подошел бы для воплощения его – их – утопии.

Так и случилось, что в конце зимы 1986 года Юстас Конвей отвез Валери Спрэтлин в горы в окрестностях Буна и показал участок, который намеревался купить. Дело было ночью. Шел ледяной дождь. Они ехали в в недавно купленном Юстасом потрепанном старом фургоне, с дырами в днище, сквозь которые внутрь машины проникали выхлопные газы. Путь в гору больше напоминал высохшее русло ручья, усеянное булыжниками и ямами, и совсем не напоминал дорогу, предназначенную для автомобилей. Наконец они вышли из машины, и Юстас радостно прокричал:

– Вот оно! Вот это место!

Было холодно. И темно. Завывал ветер. Валери ничего не видела вокруг. Она присела под елкой, пытаясь укрыться от дождя, но дикие куры, гнездившиеся на дереве, начали кудахтать, и от их копошения на спину Валери обрушился поток ледяной воды.

– Юстас, мне здесь не нравится, – сказала Валери.

– Понравится утром, – заявил он.

Поблизости не было ни единого строения. В ту ночь Юстас и Валери спали, накрывшись брезентом, – а еще пошел снег. Около полуночи Юстас забрался на самую высокую кочку в округе и закурил трубку мира, вознося молитву благодарности за то, что наконец нашел свою судьбу. Тем временем Валери дрожала от холода под брезентом и думала: «Идет снег, я даже не знаю, где я, и сейчас я замерзну до смерти, а этот чертов придурок просто бросил меня и ушел курить трубку!»

Но утром, когда Юстас показал ей всю территорию, Валери начала понимать, чем ему так понравилось это место. Пока там не было ничего, кроме густого леса, но Юстас уже распланировал свой персональный мирок площадью 107 акров: здесь будет мост; здесь – палаточный лагерь; вот тут прекрасное место для выпаса лошадей, а здесь можно поставить сарай; здесь будут домики для гостей, а в один прекрасный день он купит землю по ту сторону хребта, и они засадят ее гречихой…

Он видел всё это как наяву. И описывал так красочно, что и она начала видеть.

Земля стоила почти восемьдесят тысяч долларов. У Юстаса были кое-какие накопления, но восемьдесят тысяч… Ни один банкир в мире не удостоил бы и взгляда парнишку в одежде из оленьих шкур, который живет в вигваме. Так где же современному лесному жителю взять восемьдесят тысяч, когда они нужны, причем срочно? Единственным знакомым Юстаса, у кого имелись такие деньги, был его отец.

Юстас не имел ни малейшего желания просить у того денег. Вообще-то, он не имел ни малейшего желания даже видеться с ним. Отец так и не сказал ему ни одного доброго слова. Никак не отреагировал, узнав, что его «идиот» закончил колледж с отличием. Ни разу не сходил послушать, как Юстас выступает перед целыми залами зачарованных зрителей; отказывался слушать рассказы о нем или смотреть фотографии, сделанные во время его походов; читать газетные и журнальные вырезки о сыне. (Миссис Конвей вырезала статьи про Юстаса из газет и оставляла на кофейном столике на виду у мужа, но тот их даже не касался; он ставил на вырезки стакан или клал поверх свой «Уолл-стрит джорнал», будто их и не видел.) Одним словом, с тех пор, как дети покинули дом, Юстас-старший стал к ним еще более равнодушен.

«Жаль, что отец тебе не пишет, – писала мать Юстаса, когда он был еще в колледже, – но у него слишком много дел. В свой день рождения Марта получила от него первое письмо за всё время, и оно было таким ужасным, что она читала его и рыдала».

Юстас с удивлением понимал, что даже теперь, в двадцать пять лет, его по-прежнему преследуют детские обиды. Он думал, что с возрастом, когда его физическое тело покинет родной дом, всё пройдет. Но почему отец по-прежнему способен заставить его плакать? Почему ему по-прежнему снятся сны, от которых он просыпается в четыре утра и «снова ворошит старые воспоминания о несчастье и боли»? Наведавшись в Гастонию на Рождество, Юстас с потрясением обнаружил, что его отец так и остался «самым грубым, самым осуждающим, самым недовольным человеком из всех», кого он знает.

А ведь Юстас пытался помириться со своим отцом. Пытался еще в подростковые годы. Мать всегда поощряла его «наступать на горло собственной песне», чтобы улучшить отношения с Юстасом-старшим.

«Все мои надежды и молитвы о том, чтобы в этом году у тебя и у всех нас дома всё наладилось, – писала она Юстасу перед началом учебы сына в выпускном классе. – Твой отец жаждет от тебя любви, уважения и послушания не меньше, чем ты ждешь любви и уважения от него. Дети обязаны уважать родителей. Мне кажется, одна из главных причин, почему вы не ладите с отцом, заключается в том, что он всегда был для тебя „второй скрипкой“ ты всегда уделял больше внимания и времени мне, полагался на меня в своих нуждах и дарил мне свою любовь. Это началось еще с тех пор, как ты был совсем маленьким, и, поскольку я уделяла тебе слишком много времени и внимания, накапливалось, как снежный ком, и привело к возникновению очень несчастливых отношений. Но пока еще есть надежда, что между тобой и отцом всё наладится, однако ты должен поработать. В юности люди гибче, и они способны менять свое поведение и отношение. Умерь свою гордыню, повинись перед отцом и признай, что в прошлом говорил и делал вещи, вызывавшие его неудовольствие, но отныне будешь стараться угодить ему изо всех сил».

И вот Юстас с двенадцати лет начал писать отцу письма. Он знал, что отец считает себя талантливым в общении человеком, и надеялся, что сможет улучшить с ним отношения, если правильно выразит свою мысль. Он неделями корпел над этими письмами, пытаясь найти самые уважительные слова и подойти к разговору как взрослый со взрослым. Он писал, что понимает всю сложность их отношений, и говорил, что приложит все силы, чтобы их исправить. Возможно, кто-нибудь мог бы помочь им поговорить? Юстас извинялся перед отцом за то, что разочаровал его: если бы у них получилось обсудить проблему, не повышая голоса, то он изменил бы свое поведение и наконец угодил отцу.

Но тот так и не ответил ни на одно из этих писем, хотя иногда зачитывал их вслух издевательским тоном, чтобы развлечь братьев и сестру Юстаса. А там было к чему придраться: орфографические и грамматические ошибки, да и наглость Юстаса, который возомнил, что может говорить с отцом на равных. Юстаса-старшего особенно позабавило письмо, которое сын написал ему, будучи уже в старшей школе; в этом письме он предположил, что его брат Уолтон, одаренный и чувствительный мальчик, чувствовал бы себя намного лучше в частной школе, где его не задирали бы деревенские парни из Гастонии-Хай. Что за бредятина! Юстас-старший снова и снова зачитывал эти строки другим детям, и все – даже Уолтон – должны были смеяться над маленьким Юстасом за то, что тому хватило идиотизма указывать отцу, что лучше для его же детей!

Повзрослев, Юстас не оставлял попыток.

«Я пишу тебе не для того, чтобы вызвать обиду или недовольство, – говорилось в одном из его взрослых писем. – Напротив. Мне жаль, что от меня в твоей жизни сплошная боль и ничего хорошего. Я всегда стремился быть хорошим. Угодить тебе, маме, всем подряд. Мое главное желание – чтобы ты меня принял, оценил, признал, увидел во мне что-то большее, чем мусор (невежественного тупицу, который вечно неправ и ни на что не годен). Я ищу любовь, а нахожу пустоту. Мне всегда хотелось лишь одного – чтобы ты меня любил. Я как мотылек над пламенем свечи. Может, пора признать свое поражение и держаться от тебя подальше? Но даже если я уеду далеко и буду отрицать реальность, я все равно буду нуждаться в твоем признании».

И снова он не получил ответа.

Итак, отношения Юстаса с отцом едва ли можно назвать сердечными, но Юстасу нужно было где-то взять много денег, а у его отца, бережливого и проницательного человека, они были. Раньше Юстас ни разу не взял у отца ни цента: это был вопрос гордости. Когда мистер Конвей однажды предложил сыну обсудить вопрос денежной поддержки, Юстас ответил: «Не думаю, что я это заслужил». На этом все и закончилось. Юстас никогда не просил отца помочь с оплатой учебы в колледже, хотя мистер Конвей спокойно платил за обучение младших детей. И как же теперь ему, уже взрослому, подступиться к отцу и попросить денег? Причем довольно большую сумму.

Как можно догадаться, у них произошел настоящий обмен любезностями. Чего только Юстас не наслушался от старика. Что его затею непременно ждет провал. Чтобы он не рассчитывал на милость отца, когда шериф придет с документами о банкротстве, – да и кто он вообще такой, раз возомнил, что способен взять на себя ответственность за 107 акров земли и управление собственным делом?

«Если ты думаешь, что тебя ждет успех, то ты ошибаешься», – снова и снова повторял его отец.

Юстас сидел неподвижно, как камень, обтекаемый водами реки, и позволял ледяному шквалу проноситься мимо, сжав губы, с непроницаемым лицом. Он всё время повторял про себя успокаивающую мантру: я знаю, что прав… я знаю, что прав… я знаю, что прав...И в конце концов отец дал ему денег.

Под немаленький процент, разумеется.

15 октября 1987 года Юстас Конвей выкупил первый участок Черепашьего острова. И тут же взялся за работу, чтобы вернуть долг отцу. Это удалось ему за год. Юстас заработал такую невероятную сумму, проделав огромный объем работы. Он объехал весь Юг с турне, которое вымотало его эмоционально и физически; он учил, проповедовал и протягивал руку. Благодаря контактам Валери в Службе национальных парков, его приглашали читать лекции в школах и экологических центрах. Юстас превратился в сам себя рекламирующий товар.

«Такое интересное было время, – вспоминает Валери сейчас, – эти первые два года на Черепашьем острове. Мы с Юстасом жили в моем уютном пригородном доме в Джорджии, составляли расписание лекций и пытались наскрести деньги на выплату долга его отцу. Я стала чем-то вроде агента Юстаса, искала ему работу по всему штату. В конце концов я бросила хорошую работу, продала хороший дом и переехала на Черепаший остров. Я шла за своим счастьем. Мне хотелось жить там, и нигде больше. Мы трудились не покладая рук, чтобы обустроить остров. Я помогла Юстасу соорудить первую постройку – сарай для инструментов, – потому что для него важнее всего было иметь такое место, куда можно было бы сложить все инструменты, нужные для реализации его плана. Мы жили в вигваме, и я каждый день готовила пищу на дровяной печи, но была счастлива такой жизнью, потому что хотела всему научиться. И верила в то, что мы делали. В то, что мы проповедуем. Это был и мой духовный путь – он шел параллельно пути Юстаса».

Их жизнь была, что называется, и смех и грех. Юстас так много разъезжал, что носил все документы, чеки, календари и письма в старой кожаной сумке. Адреса школ и листовки они хранили в коробках в вигваме, и те напитывались влагой во время дождя, рвались, плесневели и становились едой для мышей. Телефона не было. Однажды Юстас спустился с утеса и спросил у соседа, старого Лонни Карлтона, нельзя ли воспользоваться его телефоном и позвонить по межгороду, а деньги он вернет потом. Для старого аппалачского фермера вроде Лонни междугородний звонок был из разряда событий, которые случаются раз в году, обычно связаны со смертью кого-нибудь из родственников и редко продолжаются дольше двух минут. А Юстас сел у телефона и шесть часов договаривался с директорами школ, руководителями бойскаутских отрядов и репортерами по всему Югу. Всё это время старый Лонни наблюдал за ним с открытым ртом.

Когда стало очевидно, что без собственного телефона не обойтись, Юстас провел от соседского дома кабель в ближайшую пещеру, которая стала его «офисом». Зимой по вечерам он спускался с горы в пещеру и использовал ее как базу для заключения «довольно ловких деловых сделок», общаясь с людьми, делая заметки и освещая «кабинет» пламенем трескучего костра. Позднее Юстас получил разрешение провести линию в амбар, принадлежавший соседу, Уиллу Хиксу.

Валери поставила аппарат в пенопластовую сумку-холодильник, чтобы тот не заржавел от влаги. Она помнит, как звонила по делу и обсуждала гонорары за лекции прямо на сеновале, а рядом мычали коровы.

«Люди всё спрашивали: что это за шум? И я отвечала: а, это просто телевизор в другой комнате. Говорю вам, всё было точно также, как в „Зеленых акрах“[45]. Потом телефон намок и сломался. Я попыталась высушить его на дровяной печи, и, разумеется, он расплавился, как часы с картины Дали. Так мы и жили».

Что-то надо было менять. Однажды в благодарность за проделанную работу Юстас пригласил Валери на романтический ужин в Бун, в кафе «Красная луковица». За ужином он набросал на салфетке проект офисного здания, которое, как он решил, им необходимо иметь. У Юстаса намечался сорокадневный отпуск – редкая возможность отдохнуть от лекций, – и за ужином он решил, что за такой короткий срок как раз можно построить офис. Если не сейчас, то когда? И вот наутро, еще до рассвета, Юстас приступил к строительству.

Он решил, что это будет пассивный дом[46] площадью двадцать квадратных футов, сделанный из шлакобетонных блоков, стекла и грубой древесины, с солнечными батареями для получения энергии. Юстас точно не знал, как построить пассивный дом, ведь за всю свою жизнь он построил лишь сарай для инструментов. Но он был уверен, что ему это под силу. Он выбрал хорошо освещаемое солнцем место вблизи входа на участок, чтобы офис служил своего рода станцией для новоприбывших на Черепаший остров и располагался далеко от центра лагеря, который он предполагал сделать в гуще леса. Юстас вкопал три стены глубоко в землю, чтобы обеспечить теплоизоляцию, и с помощью Валери уложил кирпичный пол, чтобы накапливать солнечное тепло. Установил красивые стеклянные двери, купленные за пять долларов на блошином рынке. Дверные ручки смастерил из оленьих рогов. Сделал большие окна и окно в потолке для света и тепла – все материалы для этого были найдены Юстасом на свалке.

Передняя часть крыши, которая видна со стороны входа, выложена черепицей, неровно разломанной вручную для красоты. Но задняя часть практичная, из жести. Внутри помещения стены обшиты досками из старой белой сосны шириной два фута, которые Юстас нашел в заброшенном амбаре: они создают в комнате теплую атмосферу старины. Из оставшихся досок он сооруди два больших стола и массивный книжный шкаф, который также выполняет функцию стены, разделяя офис на две отдельные солнечные комнаты. На полу – ковер ручной работы, купленный во время аукциона, устроенного индейцами навахо. На высоких полках вдоль стен выставлена коллекция редких корзин и гончарных изделий, в том числе один антикварный горшок, который Юстас заприметил как-то раз на крыльце старого пуэбло[47] в Роли[48]. Он тут же понял, что это ценная вещь, и предложил хозяйке дома купить его за двадцать долларов. «Нет проблем, – сказала она, – забирайте. Не представляете, как мне надоело обметать грязь вокруг этого старого горшка». Позднее Юстас отправил фото горшка эксперту аукционного дома «Сотбис», и тот оценил его в несколько тысяч долларов.

Офис Черепашьего острова – замечательное место. Здесь повсюду чудесные картины и книги, а вокруг и внутри растут цветы, посаженные Юстасом: ирисы, кастиллеи[49] и венерин башмачок. Это теплый дом с телефоном и автоответчиком, где царит дружелюбная атмосфера; дом, который полностью обеспечен энергией благодаря солнечным батареям. И Юстас сделал проект, распланировал работу, построил дом и отделал его всего за сорок дней.

К тому времени в горах у него сложилась репутация человека неугомонного. К примеру, древесину он закупал у аппалачского старожила по имени Тафт Бройхилл, владевшего лесопилкой. Юстас весь день строил дом и продолжал работать ночью при свете фар своего грузовика. Когда у Юстаса кончились доски (дело было около полуночи), он поехал на соседнюю гору, где стояла лесопилка Тафта Бройхилл а. Юстас разбудил старого фермера и рассчитался с ним прямо посреди ночи, чтобы не тратить драгоценные дневные часы на всякие там сделки. Потом вернулся на Черепаший остров, поспал три или четыре часа и снова приступил к работе еще до рассвета.

Другой раз он снова отправился к Тафту Бройхиллу около полуночи в компании друга, который приехал, чтобы в течение нескольких дней помогать Юстасу. Пока старик загружал доски в машину, среди приготовленного для распила леса Юстас заметил шикарное бревно гикори[50] – слишком красивое, чтобы пускать его на доски. Он спросил, можно ли его купить и не распилит ли мистер Бройхилл его на куски определенного размера.

– Зачем это вам? – спросил старик.

– Сами посудите, сэр, – объяснил Юстас, – как здорово было бы вырезать из этого прочного орешника ручки для инструментов и всё в этом роде.

Старик запустил бензопилу и в полночь, в свете фар грузовика, под падающим снегом принялся распиливать бревно. Вдруг он остановился, выключил пилу и выпрямился. Пристально посмотрел на встревожившегося Юстаса и его приятеля и сказал:

– Знаете, мне вот интересно стало – а чем вы, ребята, в свободное время занимаетесь?

Юстас работал без отдыха. Буквально в ту же минуту, как офис его был достроен, он снова пустился в путь, чтобы проповедовать блага примитивного образа жизни, индейскую мудрость и прелесть «простого существования» – и тем зарабатывать. Он в бешеном темпе носился из штата в штат, пытаясь убедить людей прекратить крысиные гонки и насладиться благостным единением с природой. Это было очень тяжело. Один приятель даже купил ему радар-детектор для обнаружения полицейских радаров, чтобы его перестали штрафовать за превышение скорости во время бесконечных поездок на очередные выступления. К февралю 1988 года Юстас был уже на грани безумия. Тогда он писал:

«Это долгий и грандиозный путь – попытка сделать то, что я делаю сейчас. Без гроша за душой пытаюсь выкупить большой участок земли. Я так много вкладываю в эту затею, работаю каждый день, стараюсь изо всех сил, и даже сегодня, когда у меня нет ни лекций, ни занятий, я двенадцать часов оформлял документы, отвечал на звонки, давал советы, договаривался насчет будущей работы, взваливая на себя всё больше, и больше, и больше. Мне это по силам, я, как увлеченный атлет, разгорячившийся от адреналина, работаю даже во сне – я называю это „работа-сон“, – жертвую временем, которое мог бы провести с Валери или за сбором цветов… Атланта, Августа, Токкоа, Кларксвилль – я продаю свое время сотням людей, день за днем выхожу на сцену и кричу, КРИЧУ!

Я живу за счет энергии сцены и зрителей, она помогает мне не разваливаться… Посплю семь минут, потом просыпаюсь, снова за руль – снова в отличной форме. Ты лучше всех, говорю я себе. Дергаешь их за ниточки, как марионеток, заставляешь их двигаться, говорить и слушать, управляешь ими: раз, два, – но они совершенно тебя не понимают! Неужели вы не понимаете, что мне нужен отдых? Свежий воздух? Мне нужно дышать, черт возьми! Оставьте меня в покое, тупые ублюдки! Вы что, не видите? Тупые людишки, вы что, не понимаете? „Это лучшее шоу, которое я видел, – вы просто молодец!“ Сколько раз я уже это слышал, сколько раз пережевывал этот картон! Ну да ладно. У меня есть моя земля. Мой тихий маленький заповедник, где я однажды отдохну, в конце длинного тоннеля, но одно не вяжется с другим… Насколько близко я смогу подпустить к себе людей? О люди, люди всего мира, я так вас всех люблю! Боже, дай мне силы завершить мой путь. Однажды я найду себе место, где солнечный свет и мягкий папоротник; тогда я лягу и отдохну. Тогда наступит покой».

Спустя несколько недель в конце аналогичного монолога в дневнике Юстас добавил:

«Как много сил уходит на попытки понять, хочу я провести всю жизнь с Валери или нет».

Летом 1989 года в лагерь на Черепашьем острове приехали первые ученики.

Теперь Черепаший остров уже не был идеей – он стал организацией. Юстас напечатал брошюры и визитки, заключил договор со страховой компанией, закупил аптечки первой помощи и зарегистрировал некоммерческий статус своей организации. Мечта стала явью. И дети были в восторге – каждый год! Сотрудники лагеря встречали семьи у дороги, и, вместо того чтобы заехать на гору и припарковаться на импровизированной стоянке, все вместе шли к Черепашьему острову пешком. А если родителям такой подъем был не по силам? – спросите вы. Что ж, плохо. Тогда прощайтесь прямо здесь, ребята. Так что дети попадали в плодородную долину Черепашьего острова через лес, пешком, словно проникая в королевство через заколдованную потайную дверь. А когда лес кончался, гостям открывались солнечные луга и чудесный старый новый мир, который отличался от всего, что эти дети видели раньше. Здесь не было ни электричества, ни водопроводной воды, ни машин, ни торговли.

Когда дети прибывали в лагерь, им навстречу выходил Юстас Конвей в одежде из оленьих шкур, со спокойной улыбкой на лице. Всё лето он учил детей питаться едой, о которой те слыхом не слыхивали, точить ножи и пользоваться ими, вырезать из дерева ложки, вязать узлы и играть в индейские игры. А каждый раз, когда они срезали с дерева ветку, они должны были отрезать локон своих волос и оставить его у дерева в знак благодарности. Юстас учил их с уважением относиться к природе и друг другу. Он стремился вылечить духовную травму, нанесенную детям, как ему казалось, современной американской культурой. Как-то раз он гулял в лесу с группой ребят, и они наткнулись на заросли сладкого вереска. Не успел Юстас объяснить детям, какие вкусные листья у этого растения, как те накинулись на вереск, точно стая саранчи, срывая листья пригоршнями.

– Нет! – остановил их Юстас. – Не уничтожайте всё растение целиком! Относитесь с уважением к дарам природы. Возьмите один листок, откусите часть, передайте по кругу. Помните, что мир не предназначен для того, чтобы потреблять и уничтожать его. Помните, что вы не последние, кто пройдет по этому лесу. Не последние, кто будет жить на этой планете. Вы должны оставить что-то после себя.

Он даже учил их молиться. Когда ученики просыпались на рассвете, Юстас вел их на тот самый холм, где молился с трубкой мира зимой, когда впервые переночевал на Черепашьем острове. Они назвали это место «рассветным холмом» и сидели там в тишине, наблюдая за восходом и размышляя о грядущем дне. Он водил их к водопадам и прудам и купил старую лошадь, чтобы они могли кататься. Учил их ловить и есть раков, водившихся в ручье, и ставить капканы на мелкую дичь.

А если ребенок заявлял: «Не хочу убивать беззащитное животное», Юстас говорил ему:

– Открою тебе один секрет, мой маленький друг. Всё дело в том, что в природе не бывает беззащитных животных. За исключением, пожалуй, пары моих знакомых людей.

Наконец у Юстаса появилось место, где он мог учить детей двадцать четыре часа в сутки, ни на что не отвлекаясь, без ограничений времени и ресурсов. Под рукой было всё, что он хотел показать своим ученикам. Они как будто жили внутри энциклопедии.

Они гуляли на природе, и Юстас объяснял:

– Вот этот гриб называется «лактерия». С ним нужно быть предельно осторожным, потому что в мире есть еще четыре гриба, которые выглядят точно так же. Два из них ядовитые, два съедобные. Поэтому не спешите такой гриб есть! Разницу можно узнать, только если разломить гриб и коснуться языком молочно-белого вещества вот здесь. Видите? Если вкус горький, значит, это яд.

Еще он рассказывал о том, как индейцы использовали лещину в лечебных целях, и показывал, где орешник растет.

– А это – береза вишневая, – продолжал он. – Попробуйте пожевать кору. Приятный вкус, да? Из внутренней части коры, самой ценной, аппалачские старожилы варят березовое пиво. Может, потом этим и займемся.

У него кружилась голова от успеха, которого он добился. Казалось, нет никаких пределов тому, чему он мог бы научить этих детей. Они возвращались домой, к своей жизни в уютном пригороде, и родители писали Юстасу письма, в которых были такие строки: «Наш сын стал совсем взрослый – что вы с ним сделали? Как вы его учили, что он начал так живо интересоваться миром?»

Юстас также проводил недельные семинары для взрослых. Однажды он повел группу, состоявшую из мужчин и женщин, в лесной поход. Они шли по берегу реки, и одна женщина, которая никогда раньше не была в лесу, вдруг закричала, показывая на змею, плывущую против течения. На Юстасе была лишь набедренная повязка, поэтому он нырнул в воду, поймал змею голыми руками, а потом рассказал о строении ее тела женщине из города. Он заставил женщину потрогать змею и заглянуть ей в рот. В конце концов змея оказалась в руках у женщины, а друзья стали ее фотографировать.

Был и такой случай. Юстас повел небольшую группу дошкольников на лесную прогулку. Обратив внимание детей на густую листву над головой, он стал рассказывать им о разных деревьях. Затем они попили из ручья, чтобы понять, что вода берется из земли, а не течет из крана. Они шли по лесу, а Юстас объяснял, как образуется лесная почва.

– Лес – живое существо, – сказал он в конце, но понял, что дети его не понимают. Тогда он спросил: – Кто хочет стать моим помощником?

Вперед вышел маленький мальчик, и Юстас с помощью других детей вырыл в земле две длинные неглубокие ямы. Он и маленький мальчик легли в эти углубления лицом вверх, а другие дети закопали их, так что осталось видным только лицо.

– Теперь мы стали лесной почвой, – сказал Юстас. – Давай расскажем другим, что мы видим и чувствуем. Объясним, что с нами происходит.

Юстас и пятилетний ребенок лежали на мягкой лесной подстилке и описывали, что видят и чувствуют. Они рассказывали о том, как солнце сначала бьет в глаза, а потом деревья машут ветвями и приходит тень. Как сверху на них падают сухие сосновые иглы, капли влаги от прошедшего дождя попадают на щеки, а по лицу ползут насекомые и пауки. Это было удивительно. Дети смотрели и слушали как зачарованные. Потом конечно же тоже захотели, чтобы их закопали.

И Юстас закопал их всех по шею по очереди. Каждый ненадолго превратился в лесную почву и увидел всё своими глазами, а Юстас подбадривал их, когда их звонкие голоса раздавались в чистом влажном воздухе.

– Лес живой! – повторяли дети. – Он правда живой!

Им просто не верилось.

Глава 6

Всё мое время занимает общественная работа… С большим удовлетворением услышал, что первое издание моей книги было полностью распродано… Хотел бы узнать, есть ли у вас представитель в Новом Орлеане и городках штата Миссисипи – там книга будет продаваться лучше, чем в других местах… Пришлите, пожалуйста, 10 экземпляров, я хотел бы раздать их друзьям. Также хотел бы напомнить, что половина от 62,5 процента всей прибыли от продажи книги, по нашей с вами договоренности, принадлежит преподобному Томасу Чилтону из Кентукки[51]…

Из делового письма Дейви Крокетта издателю его мемуаров

В мае 2000 года я сидела за столом в освещенном солнцем кабинете Юстаса Конвея. Он сидел напротив. Между нами стояла большая картонная коробка, в которой, если верить надписи, некогда хранилась смазка для бензопил фирмы «Стилх». В этой коробке Юстас держал документы на все свои земельные участки, общая площадь которых теперь равнялась тысяче с лишним акрам. В коробке лежали конверты из коричневой бумаги, подписанные безо всякой системы: «Сделки, касающиеся пустующих участков», «Карты земли Джонсона», «Налоги на землю», «Участок Кэйбелла Грэгга», «Информация о праве проезда», «Лесохозяйство»; на самом толстом конверте было написано: «Потенциальные покупатели земли и земля на продажу».

За два месяца до этого мы с Юстасом объехали на лошадях весь Черепаший остров по хрустящему снегу в фут глубиной. Поездка заняла несколько часов. Временами нам приходилось слезать с лошадей, чтобы спуститься с крутого спуска или подняться по крутому склону, но больше Юстас не сделал ни одной остановки. Он показал мне каждое дерево и каждый камень, отмечавший границы его территории; рассказал, кому принадлежит земля по другую сторону границы, как хозяева за ней ухаживают и за какие деньги он готов когда-нибудь эту землю купить. Так я увидела Черепаший остров живьем, а теперь мне хотелось увидеть его на карте.

И вот Юстас достал большую карту и развернул перед собой, как пират развернул бы карту сокровищ. Его земля на карте была обозначена маленькими и большими квадратами, переходящими один в другой. Он рассказал, как за годы приобрел все эти участки. В результате перед моими глазами нарисовался портрет гения. Как шахматный мастер, Юстас собрал головоломку воедино. Сначала он купил 107 акров, которые стали долиной Черепашьего острова; затем, заработав денег с годами, постепенно выкупил все холмы вокруг долины. Для строителей холмы представляют собой самую ценную недвижимость, потому что все хотят иметь дом на вершине холма. Забрав себе холмы, Юстас сделал землю у их подножия гораздо менее привлекательной для охотников за участками, которые могли бы забрести в эти края, тем самым снизив вероятность того, что они будут куплены до того, как у него самого появятся деньги на эту землю.

«У меня была цель – чтобы все вершины холмов вокруг стали моими, – сказал Юстас. – Мне хотелось смотреть из центра долины, и не видеть вокруг ни мелькания света, ни домов, ни эрозии, уничтожающей леса; не хотелось слышать никаких звуков, кроме звуков природы. Вершины холмов также имеют ключевое значение, потому что именно там обычно строят дороги, – а если через лес прошла дорога, считай, всему конец. Дороги приносят людей, а люди приносят разрушение, и я должен был это предотвратить. Поэтому и купил все холмы. Если бы я этого не сделал, уже сейчас здесь была бы дорога, даю гарантию».

Выкупив вершины, он заполнил оставшиеся пустоты на карте, купив склоны холмов, соединявших его долину с горами вокруг. По сути, он занимался тем, что постепенно превращал свои владения из маленькой, плоской долины в низине в большую «чашу», идеальную долину, со всех сторон защищенную горами. Потом он купил самые важные 114 акров, «землю Джонсона». («Дик Джонсон был хозяином соседних сорока тысяч акров, и он выставил их на продажу. Конечно, весь участок был мне не по карману, но я должен был застолбить этот буфер между моим заповедником и тем, что застройщики решат натворить по ту сторону границы». Землю Джонсона надо было купить срочно; Юстасу пришлось раздобыть денег за два дня, и он это сделал.) Потом он приобрел еще один участок, который сам называет «китовым хвостом» из-за его формы. («Это очень красивый участок с отвесной скалой и панорамным видом. Я знал, что рано или поздно кто-нибудь увидит его – и подумает: вот бы построить здесь дом, – поэтому не мог его не купить».) Наконец он купил самый маленький кусок земли, оказавшийся самым дорогим: всего пять акров, за которые пришлось выложить круглую сумму. («Я понял, что если выкуплю эту землю, то получу доступ к большому участку с другой стороны, потому что этот маленький пятачок – единственное место, где можно проложить дорогу. Большой участок мне был не по карману, но я вполне мог втихую купить этот кирпичик. Это была мера предосторожности. Возможно, однажды я куплю и оставшуюся землю, когда не останется настоящих конкурентов».)

Но самым важным участком на Черепашьем острове оказался кусок земли площадью 156,16 акра, «участок Кейбелла Грэгга». Кейбелл Грэгг был хитрым старым аппалачским фермером, которому принадлежал маленький лоскуток земли за Черепашьим островом. Это был последний кусок, необходимый Юстасу для замыкания границы, что сделало бы его долину неуязвимой извне. Уже тогда, когда Юстас впервые увидел эти леса, он понял, что это то самое место, где он однажды построит дом. Это были не самые привлекательные 156,16 акра на свете, но, если кто-нибудь до них добрался бы, загрязнил или застроил, Черепаший остров пострадал бы даже от самой близости испорченной земли. Так что участок Грэгга играл ключевую роль. Для Юстаса он был как ахиллесова пята.

«Если бы я не заполучил землю Кейбелла Грэгга, – сказал Юстас, – моей мечте пришел бы конец. Если бы кто-то другой купил эту землю, это был бы крах всех моих начинаний.

На следующий день я пошел бы и продал всю свою землю, уехал бы отсюда и забросил все свои планы, потому что всё было бы испорчено. Пришлось бы начать с начала в другом месте. Почти десять лет я просыпался каждое утро и думал о том, как добиться успеха. Я строил дома, расчищал просеки, возводил мосты, и всё это время знал, что, если не куплю землю Кейбелла Грэгга, все мои усилия будут напрасны».

С 1987 года по 1997 год Юстас делал все возможное, чтобы прибрать к рукам эти 156, 16 акра. В этот период упоминание о земле Кейбелла Грэгга встречается через каждые десять страниц его дневника, если не чаще. Юстас бесконечно писал Грэггу письма, водил его на экскурсии по Черепашьему острову, посылал подарки, а с годами даже стал наведываться к нему в дом престарелых, чтобы обсудить условия. И раз десять думал, что сделка у него в кармане, но старик Кейбелл Грэгг вдруг передумывал, или удваивал цену, или говорил, что получил более выгодное предложение. Это сводило Юстаса с ума. Он хранил бутылку шампанского, прибереженную на случай покупки участка. Спустя десять лет она покрылась «пылью слоем в одну шестнадцатую дюйма» (Юстас сообщает об этом с точностью в присущей ему манере). Он готов был сделать любое, самое безумное предложение, лишь бы участок достался ему. Было время, когда Грэгг вдруг заинтересовался роскошным викторианским особняком в Буне, – и Юстас чуть не купил его, чтобы потом обменять на землю, но сделка провалилась.

В конце концов он получил свой драгоценный участок. Но это стоило ему большой личной жертвы: чтобы стать хозяином земли, он совершил самый отчаянный и рискованный поступок.

Заключил сделку с дьяволом.

Рядом с горами, где живет Юстас, есть еще одна гора. Многие годы на ней был лишь лес. Десятки тысяч акров горных земель простирались прямо перед глазами Юстаса, и с той самой минуты, как он впервые увидел Черепаший остров, он мечтал выкупить всю эту территорию и умножить свои владения. Он не знал, как это сделать, но намеревался выяснить. Каждый раз, когда он ехал к Черепашьему острову из Буна, он проезжал одно место, где останавливал фургон, выходил, стоял и смотрел на овраг, долины, обозревая свои земли и прекрасную, высокую, поросшую лесами гору рядом. Однажды я найду способ сделать ее своей, думал он.

А однажды вечером 1994 года, направляясь из Буна в сторону Черепашьего острова, он увидел на своем любимом месте «кадиллак». Возле машины стояли четверо мужчин в костюмах и смотрели в бинокли через овраг на прекрасную высокую, поросшую лесами гору. У Юстаса остановилось сердце. В тот самый момент он понял, что его планы когда-нибудь получить во владение красивую гору раз и навсегда потерпели крах. Он не знал, что это за люди, но знал, что им нужно и зачем они приехали. Всё было как в детской книжке «Возвращение в тенистую рощу». Есть только одна причина, заставляющая людей в костюмах смотреть на лес в бинокль в далеких Аппалачах: они хотят купить землю. Юстас остановил свой фургон рядом с «кадиллаком» и вышел. Люди в костюмах удивленно обернулись к нему, опуская бинокли. Юстас оглядел незнакомцев, уперев руки в бока. Один мужчина покраснел, второй нервно закашлялся. У них был такой вид, будто их поймали на воровстве или застали во время секса.

– Могу вам чем-то помочь, джентльмены? – мрачно проговорил Юстас.

Но было поздно: они сами сделали всё, что хотели, без посторонней помощи.

В тот день они не сказали Юстасу ни слова, но в течение следующих месяцев правда выяснилась. Оказалось, в город приезжал парень по имени Дэвид Каплан; он хотел скупить все незанятые земли в районе и построить эксклюзивный дорогой отель под названием «Божественная гора», куда приезжали бы обеспеченные искатели способов самосовершенствования и практиковали трансцендентную медитацию в пятизвездочных условиях. А для работы отеля, как водится, понадобились бы дороги, вертолетная площадка, поле для гольфа, теннисный корт и немаленькая территория для корпусов.

Дэвид Каплан был умен, амбициозен, и денег у него было пруд пруди. Акр за акром он скупил необходимые земли. Старые фермы, заброшенные овраги, чистые реки, луга, скалистые долины – всё это стало принадлежать ему. Деревенские парни со смехом рассказывали, как он, перед тем как заключить сделку, останавливал свой «ягуар» у еле живой дряхлой лачуги и говорил еле живому дряхлому старикану, который открывал ему дверь: «Здравствуйте. Я Дэвид Каплан. У меня много денег. Как дела?»

Ну что ж. Что сделано, то сделано. Потерянного не вернешь. И Юстас попытался забыть о «Божественной горе». Он даже шутил по этому поводу. Когда лес срубили и на его месте вырос дворец медитации, Юстас прозвал это место «Божественной конурой». Он также насмехался над новыми соседями, пародируя узнаваемым голосом детского телеведущего мистера Роджерса: «Божественная гора – наш сосед. Повторяйте, детки: сосед. Божественная гора строит дороги и уничтожает природу. Повторяйте, детки: при-ро-ду».

Он уверял себя, что медитационный центр – не самое плохое соседство, куда хуже было бы, если бы тысячи акров занимали дома на одну семью. В конце концов, медитирующие приезжали в отель «Божественная гора», чтобы почувствовать единение с природой, а что касается их ведической архитектуры и вегетарианства, так они искренне пытаются наладить гармонию со Вселенной (пусть даже для этого необходимо построить дом площадью 4 000 квадратных футов). К тому же Дэвид Каплан отдал под строительство всего 10 процентов купленной земли, защитив оставшуюся территорию от вырубки, охоты и дорожного строительства. А поскольку отель предназначается для отдыха в уединении, значит, его владельцы изначально были заинтересованы в том, чтобы прилегающие территории оставались покрытыми тихим лесом, что было и в интересах Юстаса. Поэтому появление Дэвида Каплана было еще не худшим возможным событием в его жизни.

Он стал смотреть на это так: ладно, допустим, Дэвид Каплан захотел скупить все земли в мире. Ну и отлично, не может же он, Юстас, его в этом упрекать. Вместо этого ему нужно сосредоточиться на том, чтобы защитить то, что у него уже есть. Другими словами, Дэвид Каплан может скупить хоть всю Северную Каролину – но только не 156,16 акра земли Кейбелла Грэгга.

И тут Кейбелл Грэгг вдруг закапризничал. Когда Юстас в очередной раз отправился к нему, чтобы обсудить сделку, тот начал говорить: «Знаете, те ребята из медитационного центра тоже хотят купить землю». Юстас не поверил Грэггу – его земля ни для кого не представляла ценности, кроме него. А потом понял, что происходит. Кейбелл Грэгг увидел, как все его соседи разбогатели, продав свои ценные участки Дэвиду Каплану с его крутым «ягуаром», и решил, что никогда не продаст землю Юстасу Конвею, который разъезжает на потрепанном фургоне 1974 года. Кейбелл тоже хотел ощутить себя причастным к буму в сфере недвижимости. И ждал предложения от богача.

Тогда Юстас назначил Дэвиду Каплану встречу. Проблема состояла в том, что Юстас Конвей и Дэвид Каплан не были закадычными друзьями. По сути, они были прямыми конкурентами: первобытный человек нового образца и застройщик нового образца. К тому же это были два умнейших человека в округе. И у них уже произошли кое-какие не слишком приятные стычки. Дэвид Каплан построил себе на территории отеля «Божественная гора» роскошный большой дом, ступеньки крыльца которого находились всего в каких-то четырех футах от границы с землей Юстаса. Юстас считал, что Каплан обнаглел, и так ему и сказал. Кроме того, один из вертолетов, обслуживавших «Божественную гору» постоянно, день за днем пролетал над заповедником Юстаса, поднимая ветер и производя шум. Как же Юстас его ненавидел! Что это за неприкосновенный заповедник, если у тебя над головой целыми днями кружит вертолет? Но сколько бы раз разгневанный Юстас ни названивал Каплану, вертолеты все равно летали. И однажды Юстасу так это надоело, что он взял ружье, направил его прямо на пилота и закричал: «А ну хватит жужжать у меня над головой!»

Тут уже Дэвид Каплан посчитал, что Юстас обнаглел.

Так что, когда Юстас пришел просить Каплана об одолжении, это, можно сказать, стало неординарным событием. И это была не просто просьба, а мольба о помощи. Юстас понял, что у него нет выбора, перевернулся на спину и подставил противнику горло. Он рассказал Каплану всё об участке Кейбелла Грэгга: сколько там акров, сколько эта земля стоит и как давно он хотел ее заполучить, – и рассказал, зачем ему нужен этот участок и что он сделает, если тот достанется кому-то другому. Не забывайте, что всю эту информацию он выложил человеку, который в открытую пытался скупить всю землю, которую только возможно. А потом Юстас попросил Дэвида Каплана, чтобы тот купил участок у Кейбелла Грэгга. После чего он, Юстас, его выкупит. Кейбелл останется доволен тем, что продал землю богатому застройщику; Юстас получит участок, необходимый ему, чтобы осуществить мечту; а Дэвид Каплан… Для Дэвида Каплана в этой сделке не было никакой выгоды, но, если бы он согласился, это просто было бы мило с его стороны.

И Каплан согласился. Они не подписали ни одного документа, а просто пожали друг другу руки. «Если ты меня кинешь, – вежливо пояснил Юстас, – мне конец». И ушел, доверив свою мечту самому главному своему противнику. Это был прыжок с трапеции. Русская рулетка. Игра в кости, когда все решает один бросок. Но Юстас должен был рискнуть, или у него не осталось бы ни единого шанса. Как бы то ни было, Юстас подозревал, что на самом деле Дэвид Каплан – порядочный человек. И не только порядочный, но и довольно умный, а значит, он не захочет заиметь в лице Юстаса Конвея смертельного врага.

В конце концов риск оправдался. Дэвид предложил Кейбеллу Грэггу ту же сумму, что предлагал ему Юстас все эти годы, и Грэгг заглотил наживку. Дэвид купил самый важный участок земли и через два дня, сдержав слово, перепродал его Юстасу.

Теперь империи Юстаса Конвея ничего не грозило.

Юстас Конвей не слишком хорошо осведомлен в современных делах. Он не читает газет и не слушает радио; когда в 1995 году один школьник спросил его, кто такой Билл Клинтон, Юстас ответил: «Кажется, это какой-то американский политик, но точно не скажу». Это чистая правда. Так что по части последних новостей он несведущ, но это вовсе не значит, что в бизнесе он разбирается хуже, чем ребята в костюмах с подпиской на журнал «Экономист». Юстас умный, прозорливый и потенциально безжалостный делец – в лучшем смысле этого слова.

Но люди редко видят его деловую жилку в действии – разве что те, кто проверяет налоговые декларации в управлении города Бун, Северная Каролина. Люди не видят его расчетливую сторону, потому что он говорит о ней намного реже, чем о звуке моросящего дождя или о том, как развести костер без спичек. Да ему и не платят за то, чтобы он об этом рассказывал. Но это не единственная причина того, почему никто не замечает его расчетливости. Как правило, люди не видят в Юстасе осмотрительного, учитывающего все обстоятельства бизнесмена, потому что не хотят этого видеть. Они боятся, что, если слишком внимательно рассмотреть его деловую сторону, испортится всё впечатление от оленьих шкур, вигвама, убитых одним выстрелом из старинного ружья енотов, собственноручно вырезанных деревянных тарелок и широкой, безмятежной улыбки. Ведь именно этот образ нужен им сейчас и был нужен всегда.

«Вежливы в общении и свободны как ветер», – писала британская писательница Изабель Люси Берд о мужчинах с американского Запада XIX века.

«Мой первобытный дикарь», – называла Юстаса влюбленная Валери Спрэтлин.

И все мы думаем так, когда влюбляемся в Юстаса. По крайней мере, те, кто влюбляется, думают именно так. Имя нам легион. Мне знакомо это чувство. Мне тоже в один момент показалось, что Юстас единственный настоящий мужчина, которого я когда-либо знала, и что стоило приехать в Вайоминг в двадцать два года именно ради того, чтобы познакомиться с таким человеком (и стать похожей на него) – с искренней душой, не зараженной ржавчиной современности. С первого взгляда Юстас кажется последним благородным представителем человечества, потому что в его реальности нет ничего виртуального. Это человек, который в буквальном смысле живет жизнью, давно ставшей метафорой для большинства населения нашей страны.

Вспомните те многочисленные статьи, что печатают каждый год в «Уолл-стрит джорнал», – статьи, посвященные какому-нибудь предпринимателю или бизнесмену, которого описывают словами «первопроходец», «смельчак» или «ковбой». Вспомните, как часто в отношении этих амбициозных современных мужчин используются выражения вроде «застолбить участок», «смело осваивать фронтир» или даже «скакать навстречу закату»! Мы по-прежнему используем лексикон XIX века, чтобы описать самых отважных граждан нашего времени, но теперь это всего лишь метафора, потому что никакие эти ребята не первопроходцы; они талантливые компьютерные программисты, биогенетики, политики или медиамагнаты, добившиеся большого успеха в стремительно развивающейся современной экономике.

Но когда Юстас Конвей говорит: «Застолбить участок», он имеет в виду конкретный столбик, который надо врыть в землю. Для Юстаса имеют абсолютно прямой смысл все выражения времен фронтира, которые мы используем метафорически. Он действительно крепко сидит в седле, держит порох в сухости и рубит с плеча. Когда он говорит о том, чтобы оседлать лошадей, придержать собак или сжечь мосты, можете быть уверены, речь идет о настоящих лошадях, собаках и мостах. А если Юстас выходит на охоту, это означает не агрессивное противодействие корпорации конкурентов, а то, что он действительно выходит на охоту.

Помню, однажды на Черепашьем острове я помогала Юстасу в кузнице. В его маленькой кузнице постоянно что-то происходит. Как и все деревенские старожилы, он умеет обращаться с молотом и наковальней – не в смысле изящной художественной ковки, а в плане починки сельскохозяйственных инструментов и изготовления подков для лошадей. И вот в тот день Юстас собирался починить сломанную деталь допотопной газонокосилки. Рядом в печи накаливались железные пруты. Он отвлекся, знакомя меня с основами кузнечного ремесла, – и некоторые заготовки слишком сильно раскалились, до такой степени, что металл мог растрескаться. Увидев это, Юстас сказал:

– Черт! Скорее куй железо, пока не слишком горячо!

И это был первый раз, когда я услышала, как кто-то употребил это выражение в прямом смысле. Впрочем, в том-то и прелесть общения с Юстасом: у него всё имеет только один смысл – прямой. Юстас является истинным воплощением человека из фронтира, чем давно уже не могут похвастаться люди его поколения – большинству из них остались лишь метафоры. Лексикон фронтира пережил сам фронтир, потому что понятие о настоящем американском мужчине основано на этом коротком периоде освоения земель, романтической независимости и движения на Запад. И хотя это понятие давно уже утратило смысл, мы держимся за него, потому что нам нравится сама идея. Мне кажется, именно поэтому многие мужчины в нашей стране по-прежнему считают себя первопроходцами.

В этой связи вспоминается мой дядюшка Терри, который родился на ферме в Миннесоте и вырос в семье детей американских первопроходцев. Смышленый и ранимый мальчик, рожденный в эпоху беби-бума, Терри не мог дождаться того дня, когда можно будет убраться из родного дома как можно дальше. Он переехал на Восток, начал собственный бизнес и теперь работает специалистом по компьютерам. Несколько лет назад Терри начал играть в компьютерную игру под названием «Орегонская тропа». Смысл игры: игрок – американский первопроходец XIX века, который едет на Запад в повозке со всем своим семейством; чтобы выиграть, надо добраться до Тихоокеанского побережья, пережив огромное количество виртуальных катастроф – болезни, внезапные снежные бури, нападение индейцев, голод на тяжелых горных перевалах. Чем лучше вы подготовились – то есть собрали нужные припасы и выбрали самый безопасный маршрут, – тем выше шансы на выживание.

Дядюшка Терри обожал эту игру и часами просиживал за компьютером, виртуально продвигаясь на Запад, в точности как его дед и бабка, которые шли в том же направлении сто лет назад, только по-настоящему. Лишь одно раздражало Терри в этой игре: компьютер не разрешал импровизировать перед лицом катастрофы. В окне вдруг появлялось сообщение о том, что у повозки сломалась ось и теперь ему придется умереть, потому что дальше ехать он не может. Компьютер объявлял нашему виртуальному первопроходцу, что ничего у него не выйдет. Игра окончена. И Терри вставал из-за стола, шел к холодильнику, брал пиво и начинал ругать создателей игры.

«Если бы я действительно шел по орегонской тропе, то нашел бы способ решить проблему! – возмущался он со смешной обидой в голосе. – Уж я бы решил, как починить чертову ось! Я же не идиот! Срубил бы дерево и смастерил бы что-нибудь!»

И он наверняка так и сделал бы. Мало того что Терри вырос на ферме, подстегиваемый юношеским идеализмом, он отправился в поход по американской глуши, чтобы обрести независимость. Столкнувшись с препятствиями на орегонской тропе, Терри наверняка выжил бы. Но он не тратит целые дни на то, чтобы доказать себе это. А Юстас именно этим и занимается. Он скачет на лошади через весь континент, терпит всяческие невзгоды и решает, что делать, когда ломается ось.

Сложности начинаются тогда, когда мы решаем, каким хотим видеть Юстаса Конвея, чтобы он соответствовал нашим понятиям о нем, а затем игнорируем то, что не сходится с первым романтическим впечатлением. Когда я увидела, как живет Юстас Конвей, моей первой реакцией было облегчение. Впервые услышав о его жизни и приключениях, я подумала: слава богу. Слава богу, что хоть кто-то в Америке по-прежнему так живет. Слава богу, что где-то там остался хоть один настоящий горец, покоритель фронтира, первопроходец, смельчак. Слава богу, что в нашей стране есть хоть одна поистине смекалистая и свободная дикая душа. Потому что на глубоком эмоциональном уровне существование Юстаса для меня означало, что мы, американцы, несмотря на все доказательства, свидетельствующие об обратном, по-прежнему являемся нацией свободных, сильных, диких, отважных, непокорных людей, а не ленивых, толстых, скучающих и утративших цель в жизни существ.

Вот что я почувствовала, впервые встретив Юстаса, – и с тех пор была свидетелем аналогичной реакции со стороны множества людей, которые с ним познакомились. Когда американцы, особенно мужчины, видят, как живет Юстас Конвей, они сразу думают: «Хочу быть таким, как он». Но если бы они присмотрелись к нему, то расхотели бы. Хотя им немного стыдно из-за того, что их современная жизнь так проста и комфортна, едва ли они готовы всё это бросить. Так что не спешите с выводами, ребята…

Большинство американцев не захотели бы жить среди природы, если такая жизнь подразумевала бы реальный дискомфорт. Но всё же их охватывает восторг, когда Юстас уверяет их: «И вы можете». Потому что большинство из них именно это и хотят услышать. Никто не хочет чинить сломанную ось повозки в снежную бурю на орегонской тропе, но все хотят знать, что могли бы это сделать, если бы пришлось. А Юстас живет, как живет, чтобы представить нам это утешительное доказательство.

«Вы тоже так можете!» – повторяет он.

И мы верим ему, потому что он сам себе верит.

Юстас – наше воображаемое «я» во плоти. Вот почему нам так приятно с ним встречаться. Это же всё равно что увидеть белоголового орла. (Раз остался хоть один, думаем мы, значит, не так всё плохо.) Разумеется, служить воплощением мифических надежд целого народа – довольно сложная задача для одного человека, но сложности Юстаса никогда не пугали. И люди это чувствуют; они видят эту уверенность в том, что он достаточно велик, чтобы служить живой метафорой, и достаточно силен, чтобы все наши стремления тащить на себе. Поэтому его можно идеализировать, и это приятно осознавать в наш век беспомощности и разочарований, когда идеализировать кого-либо просто небезопасно. И от этого у людей начинает кружиться голова, и они ведут себя несколько иррационально. Я знаю, ведь я сама была такой.

Мой любимый способ проводить время – перечитывать запись в дневнике тех времен, когда Юстас и Джадсон Конвеи приезжали ко мне в Нью-Йорк. Мне особенно нравится та часть, где я описываю, как только что познакомилась с Юстасом, и называю его «обаятельным, диким и донельзя простодушным старшим братом Джадсона».

Обаятельный? Несомненно.

Дикий? Не спорю.

Простодушный? Вот тут ты ошиблась, сестренка.

Что у Юстаса отсутствует напрочь, так это простодушие, и его сделки по покупке земли как нельзя лучше это демонстрируют. Люди, которые приезжают в горы, чтобы увидеть Юстаса Конвея и его землю, редко задаются вопросом, откуда она взялась. Черепаший остров является как бы продолжением Юстаса, поэтому люди почему-то думают, что остров возник как бы сам собой или Юстас из него вырос. Как и всё, что символизирует Юстас в глазах людей, его земля как будто не затронута разлагающими процессами деградирующего современного общества. Вопреки здравому смыслу люди считают Черепаший остров маленьким последним оплотом американского фронтира. Конечно же Юстас не мог совершить такой негероический поступок, как покупка земли, – наверняка он просто взял и застолбил участок.

Мы видим Юстаса глазами Доминго Фаустино Сармьенто, аргентинского интеллектуала XIX века, который побывал в Америке и успел увидеть, как «свободный фермер отыскивает плодородные земли, живописные места, желательно рядом с судоходной рекой, а когда наконец решает осесть, как в первобытный период мировой истории, просто говорит: „Теперь эта земля принадлежит мне!“ – и без лишних промедлений начинает пользоваться землей с разрешения двух главных королей мира: Труда и Доброй Воли». Нам так нравится эта картина, что если мы будем воспринимать Юстаса иначе и иметь иные понятия о том, как он заполучил свою землю, то испортится все наше чудесное и обнадеживающее представление о нем как о последнем американце. Но ведь история Юстаса Конвея – это и есть история становления американского мужчины. Проницательный, амбициозный, энергичный, агрессивный, темпераментный, Юстас замыкает длинный и блистательный ряд таких же, как он.

Его смекалка – вовсе не анахронизм. Мы хотим видеть в Юстасе Дейви Крокетта. Что ж, ради бога. Но кем был Дейви Крокетт? Он был конгрессменом, между прочим. Да, родился он в глуши и был способным охотником, который однажды прикончил медведя ножом (не в два года, конечно), но он также был хитер как дьявол и умел пользоваться своим «лесным» обаянием в политических целях. Во время дебатов с оппонентом из среды аристократов дровосека из Теннесси спросили, согласен ли он с тем, что «следующая законодательная сессия привнесет радикальные изменения в устройство судебной системы». Крокетт, одетый в потрепанный наряд из оленьих шкур, завоевал расположение местных, как ни в чем не бывало заявив, что не имеет понятия, что это за зверь такой, судебная система. Это, конечно, было забавно и мило, но, скорее всего, не соответствовало истине, так как Крокетт уже много лет работал в системе судопроизводства – он был мировым судьей, арбитром, городским уполномоченным, а теперь вот членом Государственного законодательного собрания.

Крокетт обладал блестящей способностью к саморекламе. Репортеры всегда могли рассчитывать на остроумный ответ или остросюжетную байку о столкновении с каким-нибудь диким и опасным зверем. Крокетт был достаточно хитер и тщательно подгадал выпустить свои героические мемуары – «Жизнь и приключения полковника Дэвида Крокетта из Западного Теннесси» – к выборам в Конгресс 1833 года. «Что за жалкое место город», – сокрушался он. А потом взял и переехал в Вашингтон, где охотно сошелся со своими бывшими противниками, северо-восточными вигами, с целью протолкнуть свой проект земельного закона.

Короче говоря, эти знаменитые американцы из лесной глуши стали знаменитыми американцами из лесной глуши благодаря своему уму, амбициозности и тщательной проработке имиджа. Вот, например, Дэниэл Бун, само воплощение свободного героя фронтира, был риелтором-спекулянтом (если не сказать застройщиком) высшей пробы. Он основал городок Бунсборо в Кентукки и подал более двадцати девяти запросов на земельные участки, в окончательном итоге присвоив несколько тысяч акров земли. Он участвовал в судебных разбирательствах по поводу пограничных споров, включая одно очень некрасивое дело, за которое он бился в колониальном суде более двадцати трех лет. (Даже в XVIII веке и даже для Дэниэла Буна процесс землевладения был гораздо более сложен с бюрократической точки зрения, чем простое заявление «Теперь эта земля принадлежит мне!». Даже Бун знал, как устроен мир. В письме своему другу-поселенцу он писал: «Не сомневаюсь, что ты хочешь скорее завершить свое дело с землей, но без денег это невозможно».)

На самом деле в американской истории немало героических моментов, которые были бы невозможны без денег. Между прочим, Дэниэл Бун и прославился-то потому, что заключил сделку со школьным учителем из Пенсильвании по имени Джон Филсон, семье которого принадлежал большой участок земли в Кентукки. Филсон искал способ разрекламировать свой штат и тем самым повысить стоимость земли. В конце концов он написал захватывающую книгу «Приключения полковника Дэниэла Буна», которая стала бестселлером и, как и предполагалось, приманкой для поселенцев, которые повалили в Кентукки скупать землю, принадлежавшую Буну и Филсону. Со стороны Буна это был очень умный и выгодный ход, помимо всего прочего сделавший его иконой при жизни.

И Бун, и Крокетт были куда более прозорливыми дельцами, чем можно было бы подумать по телесериалам 1950-х годов. («Самый крутой, самый лихой, самый отважный герой фронтира!») И не они одни. В Нью-Йорке были написаны и опубликованы несколько десятков приключенческих романов о Ките Карсоне, когда тот еще был жив («Кит Карсон – рыцарь прерий»; «Кит Карсон – принц золотоискателей» и т. д.). А старый босс Карсона, первооткрыватель Джон Фримонт, был достаточно умен, чтобы добавить пару романтических поворотов в свои отчеты касательно освоенных территорий, заказанные Конгрессом, – и это сделало их бестселлерами. Даже Льюис и Кларк умели себя продать. По возвращении из знаменитой экспедиции они специально оделись в потрепанные крутые наряды и вплыли по реке в Сент-Луис, где их приветствовали тысячи ликующих горожан и газетные репортеры, один из которых в восхищении написал: «С головы до ног одетые в оленьи шкуры, они и впрямь были похожи на Робинзонов Крузо!»

Так что когда Юстас Конвей проворачивает очередную «хитрую сделку», или меняет участок на участок, или пишет в дневнике: «Только что собрал большую папку с газетными вырезками. За годы обо мне написали около 35 статей в крупных журналах – впечатляющая подборка для саморекламы», или когда эксплуатирует свой образ жителя гор, чтобы собрать аудиторию, он вовсе не предает отцов американского фронтира – он воздает им должное. Они сразу поняли бы, что он задумал, и восхитились бы его смекалкой – потому что успех на нашем континенте всегда ждал лишь тех, кто умеет ловко управляться с делами.

«Уже целый год работаю семь дней в неделю, двадцать четыре часа в сутки, – написал Юстас через несколько лет после открытия лагеря на Черепашьем острове. – Наверное, я являюсь хорошим примером человека, который стремится к высшей цели, полагаясь не только на скорую выгоду, но и на свое видение будущего. Мое социальное и философское воспитание этому содействовало. Мой дед и лагерь „Секвойя" во многом были для меня примером. Слышу уханье рогатого филина, который напоминает мне о нем у теплого костра».

Он вернул отцу деньги («В день, когда я освободился от этого груза, я почувствовал себя по-настоящему счастливым»), но в его жизни постоянно возникали новые препятствия. Он пытался организовать на Черепашьем острове ежегодный лагерь для мальчиков и девочек. С детьми, как водится, постоянно были проблемы. То кто-то порезал руку об острое вулканическое стекло, так что пришлось накладывать швы; то кто-то отравился ядовитым плющом; то кого-то застали за курением марихуаны и отправили домой, потому что Юстас всю жизнь не терпел наркотики.

А ведь были еще и проблемы с персоналом. Вскоре Юстас понял, что с его перфекционизмом ему будет очень трудно найти подходящих сотрудников, которым он мог бы доверять. Некоторое время с ним работали его братья, Джадсон и Уолтон. Они были прекрасными сотрудниками, но у каждого была своя жизнь, и нельзя было рассчитывать, что они вечно смогут учить детей на Черепашьем острове. Уолтон закончил колледж и отправился в Европу (он проживет там несколько лет). Джадсону не терпелось уехать на лето на Запад – его ждали собственные приключения, путешествия в товарных поездах и автостопом. («Только что вернулся из похода по хребту Уинд-Ривер в Вайоминге, – писал Джадсон Юстасу на обороте одной из присланных открыток. – В 15 милях над границей леса, на высоте 12 тысяч футов, меня застал буран – в этом году снег выпал рано. Это было так весело! Надеюсь, в лагере всё в порядке. И кстати, я стал ковбоем».)

За исключением братьев, Юстасу было очень сложно найти людей, готовых работать с присущим ему упорством (или приблизительно так же) и при этом уважать его так, как он того заслуживает. Как человек, который часто говорил, что работать всего восемь часов в день просто «отвратительно», Юстас был редко доволен усилиями своих сотрудников. Те приезжали на Черепаший остров «в благоговении, изумлении, влюбленные в это место» (слова одного из бывших работников), но их ждало потрясение из-за того, как много приходится работать. Юстас неоднократно терял всех членов своей команды: они сами сбегали или он их увольнял.

Как бы ему хотелось, чтобы те непоколебимые люди, что работали с его дедом в лагере «Секвойя» в 1930-е годы, волшебным образом очутились рядом с ним вместо этих капризных современных деток, у которых, видите ли, есть чувства и потребности). Его дед требовал от людей безупречного, идеального поведения и по большей части получал то, что хотел. Если до Шефа просто доходил слух, что его сотрудника видели в городе в выходной с сигаретой, по возвращении в лагерь этот сотрудник обнаруживал свои чемоданы уже собранными. Шеф никогда не задумывался о том, что он ранит чьи-то чувства или поступает несправедливо. У него была полная власть – и именно этого хотел Юстас. Плюс желание работать с такой же отдачей, как он сам. Одним словом, планка была высоковата.

Мне довелось поработать у Юстаса Конвея. Этой участи не избежал никто из приехавших на Черепаший остров. Как-то осенью я провела там неделю – помогала Юстасу строить хижину. Работали мы втроем: я, Юстас и тихий, спокойный юный ученик по имени Кристиан Калтрайдер. Мы строили хижину по двенадцать часов в день, и никаких перерывов на обед я не припоминаю. Трудились молча и последовательно. Работа с Юстасом похожа на марш воинского подразделения – это нечто непрерывное и монотонное. Ты перестаешь думать и подстраиваешься под общий шаг. Юстас – единственный, кому можно говорить во время работы, и он делает это лишь для того, чтобы давать указания. Он делает это властно, хотя все его приказы вежливы. Он оторвался от работы лишь однажды. Попросил меня сбегать к ящику с инструментами и принести ему тесло.

– Извини, – сказала я, – понятия не имею, что это.

Он описал, как выглядит тесло – плотницкий инструмент, напоминающий топор, но имеющий лезвие, перпендикулярное рукоятке. Сказал, что тесло используется для обработки дерева. Я нашла инструмент и вернулась, чтобы отдать его Юстасу; в этот момент он вдруг опустил молоток, выпрямился, вытер лоб и сказал:

– Кажется, у кого-то из классиков было что-то про тесло. Разве не Хемингуэй писал о звуке ударов тесла, доносившихся со двора, где кто-то делал гроб?

Я прихлопнула слепня на шее и сказала:

– Ты, наверное, имеешь в виду Фолкнера. В романе «На смертном одре» есть место, где описывается, как кто-то делает гроб во дворе.

– Точно, – кивнул Юстас. – Точно, это у Фолкнера. – И вернулся к работе.

А я так и застыла на месте с теслом в руках, округлив глаза. «Точно, это у Фолкнера. А теперь давай рубить дальше».

Юстас хотел закончить пол хижины к закату того же дня, поэтому работали мы быстро. Ему так хотелось завершить работу, что он перепиливал большие бревна бензопилой. И в какой-то момент цепь задела сучок, и шина отскочила прямо в лицо Юстасу. Он остановил ее левой рукой и поранил два пальца.

Он издал короткий звук, похожий на «ра!», и отдернул руку. Брызнула кровь. Мы с Кристианом замерли в молчании. Юстас тряхнул рукой, разбрызгав кровь повсюду, а затем продолжил пилить. Мы ждали, когда же он что-нибудь скажет или попытается остановить кровотечение, которое было довольно сильным, но он не прекращал работу. И мы тоже занялись делом. У Юстаса по-прежнему текла кровь, но он пилил и орудовал молотком; кровь текла, а он всё пилил.

К концу дня вся его рука, бревна, инструменты, обе моих руки и руки Кристиана были в его крови.

И я подумала: так вот чего он ждет от нас.

Мы работали до заката, а потом пошли в базовый лагерь. Я шла рядом с Юстасом; рука его повисла вдоль тела, с нее капала кровь. По пути нам встретилось цветущее растение, и Юстас, никогда не упускавший возможности чему-нибудь научить других, сказал:

– Вот интересная штука. Обычно на одной недотроге[52] не бывает желтых и оранжевых цветов. Ты знала, что из ее стебля делают мазь, которая помогает от чесотки при заражении ядовитым плющом?

– Очень интересно, – заметила я.

Юстас забинтовал раненую руку только после ужина. И за всё это время заговорил о случившемся лишь один раз.

– Хорошо, что пальцы не отхватил, – сказал он.

Позднее тем же вечером я спросила его, какая у него была самая серьезная рана, и он ответил, что никогда серьезно не калечился. Однажды, разделывая тушу оленя, он по неосторожности рассек большой палец до кости. Это был глубокий длинный порез, «мясо висело и всё такое», и нужно было наложить швы. Вот Юстас и наложил – с помощью иголки с ниткой, используя шов, который ему хорошо знаком (он же шьет одежду из оленьих шкур). Рана зажила просто замечательно.

– Мне вот кажется, я не смогла бы себя зашить, – проговорила я.

– Человек может всё, надо только верить.

– А вот я и не верю, что смогу зашить свою кожу.

Юстас со смехом сказал:

– Ну тогда, наверное, в самом деле не сможешь.

«Люди здесь делают всё с таким трудом, – сетовал Юстас в своем дневнике в 1992 году – Среда для них совсем непривычная. И они-то не испытывают никаких проблем. Меня больше беспокоит то, как я раздражаюсь из-за их медлительности и невежества. А они тем временем блаженно наслаждаются каждой минутой».

Проблемы сыпались на Юстаса отовсюду. Один его друг заметил, что он зря не оформит медицинскую страховку. «Но я здоров!» – возразил Юстас. И тогда его друг объяснил, что если Юстас серьезно покалечится, скажем, в результате аварии и ему понадобится интенсивный уход, то на покрытие больничных расходов могут уйти все его сбережения, включая землю. Ну ничего себе! Раньше Юстас никогда об этом не задумывался. Кроме того, он должен был платить бесконечные налоги и оплачивать землемерные работы. Не говоря уж о браконьерах, промышлявших на его земле. Как-то он наткнулся на тупого парнишку, который пристрелил оленя не в сезон из незарегистрированного оружия всего в паре сотен футов от его кухни. И что ужаснее всего, его самого обвинили в браконьерстве.

Как-то раз, когда он вел занятие для восьмидесяти ребят, подъехали четыре федеральных автомобиля, из них вышли восемь полицейских и арестовали его за незаконную охоту на оленей. Егерь, которому пожаловался ненавидевший Юстаса сосед, сразу же направился на склад Юстаса, где у того хранилось несколько дюжин шкур, и обвинил его в охоте без разрешения. А на самом деле эти шкуры дали ему другие люди, чтобы он их выдубил. Юстас тогда страшно перепугался.

В течение месяца он собирал расписки у всех, кто дал ему шкуры, и подтверждения защитников окружающей среды и политических деятелей со всего Юга, которые клялись, что Юстас Конвей – экологически ответственный гражданин, который никогда не стал бы убивать дичи больше положенного по закону. Однако в день суда ему хватило наглости прийти в зал слушания в штанах из оленьей кожи. А почему бы и нет? Он всегда в них ходил. Он вошел в зал суда вразвалку, как Джеремайя Джонсон[53]. Матушка Моу, старая соседка из Аппалачей, которая жила в низине и ненавидела закон с той же лютой силой, что и своих деревенских соседей, пришла с ним, чтобы оказать моральную поддержку. («Как бы судья не стащил с меня эти штаны и не посадил меня в каталажку», – шутливым тоном произнес Юстас в разговоре с матушкой Моу. Та твердо сказала: «Не переживай. У меня под юбкой панталоны. Снимут с тебя штаны, я отдам тебе свои панталоны. Будешь щеголять в тюряге в моих подштанниках, Хьюстон!») Матушка Моу любила всех братьев Конвей, но никак не могла запомнить их по именам.

Когда пришло время Юстаса говорить, он произнес свою самую красноречивую и пылкую речь о жизни среди природы, мечтах и планах спасти окружающую среду. В результате изумленный и впечатленный судья, подписывая бумаги о снятии всех обвинений в браконьерстве, даже спросил: «Могу ли я чем-нибудь помочь твоему Черепашьему острову, сынок?»

Очередная проблема явилась в виде письма, отправленного мэру городка Гарнер в Северной Каролине индейским обществом «Треугольник». В нем члены общества выражали озабоченность «сведениями, полученными нами о человеке, который должен принять участие в организованном в вашем городке мероприятии 12 октября. Речь идет о мистере Юстасе Конвее… Как мы понимаем, мистер Конвей делится с широкой публикой и специализированными группами по интересам информацией о том, как выжить в условиях дикой природы, питаться дарами матушки-земли и вести как можно более простой образ жизни. Он также сооружает строения, известные как вигвамы. Но индейцы, проживающие на северо-востоке и юго-востоке нашей страны, никогда не жили в вигвамах. Индейцы Северной Каролины жили в так называемых длинных домах[54]. Мы всерьез озабочены тем, что люди, которым предстоит посетить это мероприятие, покинут его, ошибочно полагая, что: а) мистер Конвей – индеец, б) мистер Конвей является представителем индейцев и говорит от их имени и в) индейцы Северной Каролины жили в вигвамах. Смиренно просим вас запретить мистеру Конвею строить во время мероприятия вигвам по причинам, указанным выше».

У Юстаса совершенно не было времени на такую ерунду. Если и был хоть один человек на этой планете, который знал, что индейцы Северной Каролины не жили в вигвамах, то это был Юстас Конвей. В конце концов, он изучил языки большинства северокаролинских индейских племен, умел танцевать все их танцы, даже малоизвестные, регулярно добывал себе пищу при помощи охотничьих приемов индейских племен Северной Каролины и всегда четко объяснял своим слушателям, что сам является порождением современной белой американской культуры (чтобы доказать, что каждый может вести такой же образ жизни, какой ведет он сам). Также он объяснял, что в вигвамах жили индейцы с Великих равнин. Кроме того, как он сказал в ответе на письмо, «я не просто белый, который копирует индейские приемчики. Это не просто мое хобби. Я обладаю глубоким пониманием индейских обычаев и испытываю к ним уважение… Думаю, мои чувства не передать на письме… но, обживая матушку-землю, слушая крылатых тварей в воздухе и четвероногих на земле, я отдаю дань уважения всем силам Вселенной».

А ведь были еще и санинспекторы.

«В один из первых дней работы лагеря, – писал Юстас в дневнике в июле 1992 года, – за мной прибежал Джадсон. Я уж подумал, что кто-то ушибся. Но оказалось, люди в костюмах из санитарной инспекции пришли осмотреть лагерь. Я надел белую рубашку и отправился навстречу демонам. Разговаривал я с ними вежливо, объяснил, почему этот лагерь уникален. Провел обзорную экскурсию: показал наши достопримечательности, туалет, кухню (там было очень чисто) – в общем, очаровывал их, насколько возможно. Они восхитились тем, что мы делаем. Дэвид Шелли, один из наших ребят, устроил демонстрацию заточки ножей – это было впечатляюще. Инспекторы заявили, что „подумают“, смогут ли найти способ принять нашу нестандартную ситуацию».

Он работал не покладая рук. При всей любви к крылатым тварям в воздухе и четвероногим на земле, время записывать свои наблюдения за природой в дневнике он находил редко.

«С каким удовольствием я смотрю на хохлатого дятла, ныряющего с высоты, – наконец написал он в четыре часа утра, по окончании рабочего дня. – Мне кажется, я слышу его пение весь день. Приятно иметь такой фон – пение редкой птицы. Еще тут много ворон, и иногда пролетает ястреб. Рубиноголовые корольки так и шныряют кругом; один чуть не врезался мне в лицо, когда я поднимался на священное место над будущим лугом. Повсюду оленьи следы, но индюшек в этом году не видел. Мне нравится смена времен года. С нетерпением жду того дня (и постоянно думаю и говорю об этом), когда у меня будет достаточно свободного времени, чтобы рассмотреть все многочисленные тонкие изменения климата и жизни аппалачской долины в течение дня. В этой долине мое сердце, здесь я пускаю корни, здесь я борюсь за жизнь и здесь надеюсь умереть».

Но пока все это оставалось далекой мечтой. А типичная запись в дневнике выглядела так: «Вчера вечером обзвонил школы и подтвердил несколько лекций. Постоянно занимаюсь какими-то документами. Могу заниматься ими по три часа и не сдвинуться с места. Вчера пришлось сказать одной директрисе, что не смогу этой весной вести программу в ее школе. При этом меня охватило странное чувство гордости от сознания того, что я пользуюсь таким большим спросом, что приходится даже отказываться от работы. Но, боюсь, я так и не смог полностью осознать, каково ей в этой ситуации. Надо бы представить себя на ее месте».

Выступлений стало так много, что он вложил деньги в производство сорокапятиминутного фильма «Все мои братья: круг жизни» и в письме директорам школ по всему Югу описывал этот фильм как «пособие для классных занятий, которое можно использовать в любое время». Теперь Юстас мог вещать для зрителей и опосредованно. «Фильм подходит не только для уроков истории, но и для естественно-научных предметов, таких как экология, биология и антропология, – писал Юстас в сопроводительном письме. – В приложенном буклете содержится более подробная информация, однако недостаточно прочесть об этом фильме – его нужно увидеть. Я очень доволен этой лентой и рад, что имею возможность предложить ее вашей школе по доступной цене».

Но главная проблема была в том, что Юстас всё больше и больше сомневался, что его лекции вообще приносят какую-то пользу. Человека, который искренне верил, что может изменить мир, если только определенное количество людей согласны будут выслушать его в течение определенного времени, больше не удовлетворяла монотонная рутина коротких школьных лекций.

«Сегодня встречался с шестиклассниками, – писал он после одного особенно неприятного случая. – Просто невероятно, насколько невежественны и равнодушны эти дети. Мне их было просто жалко… Мотивация отсутствует напрочь. Как и понимание происходящего вокруг. Это просто роботы, которые живут по установленной программе. Вот действительно люди, неспособные выжить – в них нет ни творческой жилки, ни таланта, ни огонька. Они ведут заторможенное монотонное существование, завязнув в своем невежестве. Я спросил, известно ли им значение слова „священный“. Они не знали, что это значит. Когда я попросил их составить список самого ценного, что есть в мире, – они написали: „деньги“, „новые машины“, „сотовые телефоны“. Один мальчик написал „жизнь“. Слава богу, что хоть одна-единственная душа в этом классе сошла с протоптанной дорожки, где главной мотивацией является жажда обогащения… Эта ситуация была для меня откровенным вызовом, и я старался изо всех сил, пытался разбудить этих детей, заставить их задуматься, но не думаю, что далеко продвинулся в этом деле. Вот что значит жить в 1990-х – даже дети не похожи на людей».

После основания Черепашьего острова прошло всего два года, а Юстас уже начал «перегорать». В июле 1991-го он написал в дневнике: «Я понял, что мне действительно не хватает времени, проведенного наедине с собой. Я больше не хочу быть среди людей. Общение с сотрудниками Черепашьего острова на меня давит. Отнимает всё мое время и съедает мою жизнь… В офисе все тянут резину, дела не делаются. Вчера, когда я пытался заниматься документами, Валери, Айял и Дженни зашли в кабинет и стали что-то обсуждать. Как они смеют вторгаться в мое личное пространство? Вчера вечером кто-то выключил автоответчик – и это после того, как я двести часов просидел на телефоне. Сегодня утром я решил искупаться в ледяном ручье, чтобы немного охладиться, но кто-то унес мое ведро, которое всегда стояло на берегу. Потом я нашел во дворе гниющий носок… Ягнят сегодня не выпустили из загона (я этим не занимаюсь). Тогда я выпустил их сам и вспомнил тот день, когда строил загон, – а теперь никто не хочет заниматься этими животными.

Что мне делать? Мне надо решить, как управлять своей жизнью и лагерем и не чувствовать постоянного эмоционального опустошения. Конечно, мне хочется бросить всё, чем мы тут занимаемся. Это решило бы проблему, но погубило бы Черепаший остров и цель нашего центра… Что важнее? На карту поставлено мое личное пространство. Должен ли я стараться угодить себе или другим? Я работал не покладая рук, чтобы сделать Черепаший остров таким, каким он является сегодня. А что сделали другие? Какое участие они принимали в этой тяжелейшей работе? И как мне с ними жить после этого? И должен ли я вообще с ними считаться? Помогли бы уж лучше денежными переводами – это была бы реальная помощь… Я потрясен тем, как всё это на меня влияет. Только что проспал шесть часов неспокойным сном посреди дня… Что мне делать? Какие идеи? Передать власть кому-нибудь другому и сообщить всем о своих эмоциональных потребностях – пусть знают, что от меня лучше держаться подальше? А ведь мне даже необязательно здесь находиться. Вот это хорошая идея. Представьте, каково бы это было. Но мне нужно общаться с такой огромной толпой людей… Что ж, удачи тебе, Юстас».

К началу следующего года Юстас совершенно расклеился. Им овладели такая сильная усталость и разочарование, что у него не было сил даже на то, чтобы жаловаться на жизнь в дневнике. За весь год он сделал лишь одну мрачную запись:

«Что мне хочется написать сегодня? Чувствую глубочайшее эмоциональное недовольство реальностью нашей эпохи. Коррумпированное правительство, лживый народ, извращенные ценности и люди-роботы, которые ведут бессмысленную жизнь».

На следующей странице – запись, сделанная ровно через год после этого:

«Хочу сказать тоже самое… или то же самое – забыл, как пишется… что и год назад. Только на этот раз всё хуже. Наверное, я стал более циничным».

И хуже всего было то, что отношения с Валери испортились.

Юстас виделся с подругой крайне редко, так как постоянно был занят делами и много времени проводил в разъездах. Валери тоже много работала, и хотя по-прежнему была влюблена в Юстаса, ей всё чаще казалось, что рядом с ним она теряет себя.

«Я всё еще люблю его, – призналась она мне, вспоминая об их отношениях спустя пятнадцать лет. – И до сих пор храню все подарки, которые он мне сделал: ножны для кинжала, расшитые бусинами; маленький топорик, которым я пользовалась на Черепашьем острове; красивые серьги. Он всё время учил меня чему-то, и мне это нравилось. Нравилось, что он всегда дарил подарки, сделанные своими руками. Я как-то сказала, что хочу иметь свою трубку для церемоний и молитвы, а потом пришла однажды домой и увидела на кухонном столе красивый кусок мыльного камня. „Что это?“ – спросила я. „Твоя трубка, Валерий – „Не понимаю, – сказала я, – где трубка?“ И Юстас Конвей улыбнулся так, как умеет улыбаться только он, и сказал: „Она в камне, милая моя. Надо только достать ее оттуда“.

Я любила его, но рядом с ним забывала о том, кто я есть на самом деле: он подавлял меня силой своей индивидуальности. До нашего знакомства у меня была своя жизнь, а тут я стала человеком подневольным, и весь мой мир начал вращаться вокруг него. Он был – и остается – человеком любящим, но нетерпимым. Ему никогда не нравилось, когда другие высказывали свое мнение. У него была навязчивая идея – заработать денег, купить землю, добиться успеха. И он постоянно был в разъездах. Дошло до того, что мы вообще перестали видеться. Говорили лишь тогда, когда ему надо было отдать очередной приказ».

У Валери с Юстасом был хороший общий друг, индеец по имени Генри, который часто ездил с ними на церемонии и преподавал на Черепашьем острове. Спустя несколько лет одиночества и разочарований, чувствуя себя не более чем «первой леди Черепашьего острова», Валери сошлась с Генри. Она скрывала роман от Юстаса и отрицала, что между ней и Генри что-то было, даже когда Юстас прямо спросил ее об этом. Юстас чувствовал, что что-то не так, и однажды вечером пригласил Генри выкурить с ним наедине ритуальную трубку и спросил напрямик, спал ли он с Валери. Американские индейцы говорят только правду, когда раскуривают трубку, – это священный завет предков. Но Генри соврал Юстасу на голубом глазу.

Юстасу было очень тяжело. В глубине души он знал: что-то происходит, – но у него не было доказательств. Терзаемый сомнениями, он порвал с Валери, потому что чувствовал, что не может ей доверять. Спустя несколько месяцев после расставания Валери вернулась, сказала ему правду и стала молить о прощении.

Но Юстас Конвей не из тех, кому можно солгать и надеяться на второй шанс. Он пришел в такой ужас, что даже мысль о том, чтобы принять Валери обратно или забыть об измене, казалась ему невозможной. Юстасу было невыносимо осознавать, что он столкнулся с предательством даже в самых близких отношениях. После всех страданий, которые принес ему родной отец, он дал себе клятву, что вычеркнет из жизни любого, кто намеренно предаст или обидит его. С Валери пришлось попрощаться. Целый год Юстас размышлял и мучился вопросом, сможет ли снова доверять Валери, и в конце концов решил, что не способен на такое всепрощение.

«Правда для меня священна, – писал он Валери, объясняя, почему они не могут быть вместе. – Это моя сущность. Я живу ради правды. И ради нее умру. Я просил тебя быть честной. Просил, чтобы ты всегда говорила мне правду… даже если это очень больно, мне всё равно. Я умолял тебя об этом… Но ты плюнула на меня и плюнула на нашу истину. И разве после этого ты можешь называться женщиной, которая может дать мне то, что мне нужно? Да пошла ты к черту! Проклятие! С меня хватит. Сколько можно терпеть издевательства? Я и так уже был свидетелем жестокости отца… Мне нужна была твоя поддержка, а я получил удар в спину. Я так тебя люблю. Ты самый драгоценный человек. Я мог бы вечно обнимать тебя и гладить по милой головке, но искатель правды внутри меня сказал: довольно, хватит терпеть!»

Что касается его друга Генри…

«Ты курил со мной трубку в минуту нужды, когда я молился и просил тебя сказать мне правду. А ты соврал, как последний ублюдок. Ты заслуживаешь смерти. Сломай свою трубку надвое и воткни мундштук в сердце – тогда ты поймешь, как мне больно сейчас. По твоей вине женщина, на которой я хотел жениться, стала шлюхой. Ты не заслуживаешь того, чтобы называться человеком. Иди к дьяволу и умри».

«Я прекрасно понимаю, – писала Валери через несколько месяцев после разрыва, – почему ты пытаешься снять с себя любую ответственность за то, что наши отношения испортились и в конце концов развалились. Ведь тогда тебе пришлось бы признать, что, может быть, существует хоть капля вероятности того, что и ты являешься причиной боли, которую мы сейчас испытываем. Но если ты признаешь это, то вынужден будешь посмотреть на себя пристально и критически – а, как нам обоим известно, у тебя нет на это ни времени, ни желания, ни, прости за откровенность, хоть малейшего сомнения в собственном совершенстве. Поверь, я не пытаюсь уменьшить свою ответственность за то, что случилось; я лишь хочу, чтобы ты увидел картину целиком. Да, очень легко свалить всю вину на кого-то другого: «это всё мои родители», «правительство губит планету», «Валери разбила мне сердце»… То, что ты решил порвать со мной, потому что я «плюнула на тебя» и держишь клятву не терпеть лжи, конечно, звучит просто замечательно в твоих глазах, я в этом уверена… Но, оставив позади этот болезненный опыт, ты мог бы остаться с женщиной, которая наконец узнала, каково это – любить и быть любимой, которая понимала тебя, любила, верила в тебя, поддерживала тебя и пожертвовала всем, чтобы стать частью твоего мира. Неужели ты не понимаешь, от какого великого дара ты отказался? Я та женщина, которая принимает тебя со всеми твоими недостатками, изъянами, моральным изуверством и да, даже твоими странностями – и любит тебя после всего этого. Ты просто ТУПОЙ САМОВЛЮБЛЕННЫЙ УБЛЮДОК».

Это был ужасный год.

Но любые годы проходят. А с ними и сердечная боль. Вскоре после ухода Валери появилась Мэнди. «Привет, моя красавица, – писал Юстас своей новой возлюбленной. – Я хотел бы узнать тебя получше… тебе есть что мне дать. Когда ты откроешься этому миру, это будет настоящий подарок для нас всех. У меня кружится голова оттого, что я встретил тебя. Мне кажется, нам суждено быть вместе… Когда ты рядом, я чувствую себя юным и невинным. Я мог бы вечно смотреть в твои глаза и улыбаться…»

Потом Мэнди ушла, и пришла Марсия. «После встречи с Марсией кружится голова. Она настоящий подарок, вдохновение и новая надежда. Молю Бога о напутствии во всех делах».

Потом была Дейл. «Такая добрая и надежная, она, как и остальные, разделяет мое видение мира».

Потом настал черед Дженни. «Красавица с черными волосами в длинном белом льняном платье… что ждет тебя и меня, наши желания и мечты?»

После Дженни явилась Эми. «Прекрасные длинные волосы, невинная, лучистая улыбка… Я встретил ее на лекции в школе. Эми была так красива, что я едва мог сосредоточиться на словах. Просто смотрел и смотрел на нее, а после занятия подошел к ней и спросил, не могли бы мы побыть немного вместе».

В результате Юстас пробыл с Эми довольно долго. Она заканчивала колледж по специальности «естествознание» и оказалась прекрасной помощницей. Он провел неделю с ней и ее родными в их летнем домике в Кейп-Мей, Нью-Джерси, и после написал в дневнике:

«Всю неделю, что я провел здесь, мы сидели дома. Занимались бумагами для Черепашьего острова: Эми печатала на компьютере и делала копии на ксероксе, рассылала письма… брошюры о летнем лагере, ознакомительные анкеты, медицинскую информацию и бланки отказа от претензий, список лекарств для аптечек первой помощи, схемы пожарной безопасности и карты с указанием на расположение ближайших больниц… письмо Кейбеллу Грэггу с просьбой наконец продать мне землю в 1994 году, письма сотрудникам Черепашьего острова с благодарностью и напутствиями, список сотрудников, имена и телефоны для моего календаря, рекламные анонсы весенних занятий, новый список вещей, которые нужно и не нужно брать с собой, и указания новоприбывшим… контракты и еще много чего… Да уж, Эми работает превосходно; правда, она немного медлительна, но конечный результат всегда совершенного качества».

А потом и Эми ушла. С тех пор ее письма Юстас хранит в конверте, на котором написано: «Фантазия о жизни с Эми потерпела крах при столкновении с реальностью: мечты превратились в обучение. По крайней мере, я принимал эти отношения такими, как есть, и сделал выводы».

А потом была Тония, прекрасная и загадочная альпинистка из австралийских аборигенов. Юстас отправился с ней в Новую Зеландию и Австралию, и в течение нескольких месяцев они вдвоем покорили все встреченные на пути горы и утесы. Тония была очень хороша собой и сильна характером, и Юстас полюбил ее по-настоящему, но ему казалось, что ее что-то удерживает, что она не может отдать ему себя целиком. К тому же ему было трудно открыть ей свое сердце так, как хотелось бы, из-за свежей памяти о женщине, принесшей в его жизнь столько страсти, желаний и горя, что он чуть не сломался пополам.

Потом была Карла, прекрасная и загадочная фолк-певица из Аппалачей, которая просто влюбилась в его образ жизни. Они познакомились на фолк-фестивале: он выступал с лекциями, она пела. («Видели бы вы на сцене эту девушку с ее гитарой, длинными волосами и мини-юбкой. Она отплясывала и зажигала так, что, глядя на нее, ты был готов весь мир перевернуть – такая она была горячая».) При взгляде на Карлу Юстас лишался сил, таял, готов был пасть к ее ногам от любви. Он и по сей день считает, что из всех женщин, которых он когда-либо встречал, Карла ближе всего соответствовала идеалу.

«Она была просто удивительна. Красивая и современная девушка из Аппалачей, дочь шахтера из Кентукки, Клара принадлежала к семье, где знания передавались в течение четырех поколений, – и таких людей я больше всего уважаю в американской культуре. Она была богиней. Играла на гитаре, сочиняла, танцевала, готовила лучше всех моих знакомых… Была свободной, независимой, смелой, умной, уверенной, а тело ее было невероятно гибким, мускулистым, с бронзовой кожей. Клара работала с лошадьми, играла на всех музыкальных инструментах, могла испечь пирог на открытом огне, готовила лекарственные отвары, сама варила мыло, умела разделывать дичь, мечтала завести кучу детей… Она была самой умелой, щедрой и ненасытной любовницей, которую я знал. Я мог бы продолжать расхваливать ее до бесконечности!.. Истинное дитя природы, она носила сексуальные ковбойские платья в клетку и танцевала в лесу, как молодая самка оленя. И была так талантлива, что я готов был бросить всё, чтобы помочь ей с музыкальной карьерой. И она была намного умнее меня. Умела шить и хорошо рисовала. И даже писала без орфографических ошибок. Она умела всё. Это была женщина мечты, женщина, о которой я даже помышлять не мог, а я ведь еще тот мечтатель».

Почти сразу же после знакомства Юстас попросил Карлу выйти за него замуж. Та засмеялась, запрокинув голову, и ответила: «С удовольствием, Юстас».

Они обручились, и Карла переехала на Черепаший остров. Теперь, вспоминая прошлое, Карла признает, что серьезные проблемы начались сразу же. «Поначалу мне показалось, что мы родственные души. Но не прошло и шести недель после знакомства, как я стала замечать в нем нечто, что меня пугало. Я выросла в Аппалачах, в патриархальной семье, где царили старые строгие порядки, поэтому особо остро восприняла гендерные стереотипы, которых Юстас явно придерживался. В некоторых ситуациях он искренне выступал поборником равноправия, но каждый раз, когда он выходил из себя, вовремя не увидев ужина на столе, я не находила себе места.

Кроме того, моей семье он не нравился совершенно. Они считали его мошенником и лицемером. Их беспокоило то, что он обладает надо мной властью. Мы едва познакомились, он пришел к нам домой, наскоро перекусил с моими родителями, собрал мои вещи и забрал меня к себе. Мы с родителями очень близки, и им казалось, будто меня у них украли. А Юстас возомнил, что они настраивают меня против него, поэтому попытался запретить мне с ними общаться. Смекнув, что к чему, отец и братья зарядили ружья, сели в фургон и поехали за мной».

Довольно скоро Карла, свободолюбивая душа, начала отбиваться от рук. Вскоре она завела любовника. Юстас узнал об этом странным способом – получил телефонный счет на сотни долларов. Звонили ночью, из его кабинета, всё время на один и тот же номер. Юстасу стало любопытно, и он набрал этот номер. Трубку снял мужчина, Юстас объяснил, что к чему. И тут его осенило.

– У вас случайно нет знакомой Карлы? – спросил он.

– Есть, – ответил мужчина. – Так зовут мою девушку.

– Да что вы говорите, – сказал Юстас. – А я думал, что она моя невеста.

Оказалось, каждую ночь Карла тайком уходила из вигвама и шла в офис, откуда звонила сексапильному игроку на банджо, с которым у нее был роман. Еще одно предательство. Как поется в старой ковбойской песне, это было не первое родео Юстаса. И как мы уже знаем, Юстас Конвей не из тех, кто станет терпеть рядом с собой лжецов и изменников. С Карлой пришлось попрощаться. Их скороспелому роману пришел конец.

Юстас был уничтожен. Раздавлен. Расколот надвое.

Вот что он писал в декабре 1993 года: «Борюсь с депрессией, отчаянием и болью. Мне очень больно из-за того, что так сложились отношения с Карлой, что меня отвергли и «ничего не вышло». Никогда еще я не прилагал столько усилий, чтобы отношения состоялись – я посвятил им всего себя. И никогда еще мне не было так плохо».

Ему было тридцать два года, и, оглядываясь на свою жизнь, он с потрясением внезапно осознал, что, хотя и достиг многого благодаря одной лишь силе воли, жены и детей у него не было. А ведь в этом возрасте у человека уже должна быть семья. Где та прекрасная женщина с распущенными кудрями, в клетчатом платье, что должна стоять у плиты с рассвета и печь к завтраку блинчики из теста на пахте? Где крепкие малыши, тихо играющие на полу хижины, которых он будет учить строгать орешник? Где он ошибся? Почему не смог удержать ни одну из любимых женщин? Все они чувствовали одно и то же – что он угнетал их или подавлял. А ему казалось, что они его не понимали и не поддерживали. Может, он просто встречался не с теми. А может, был неспособен поддерживать близкие отношения или боялся страданий и потому не позволял отношениям развиваться естественным, часто непредсказуемым путем. Может, пришло время опробовать новый подход? Ведь было очевидно, что в любви Юстасу так и не удалось уловить самое важное.

Он попросил свою подругу-психолога приехать на Черепаший остров и отвел ее на прогулку. В лесу он признался в своих опасениях: он боялся, что в эмоциональном плане с ним что-то не так, что он не умеет строить удачные отношения с людьми. Его сотрудники постоянно злились на него или не понимали, что он от них хочет; отношения с братьями были не настолько близкими, как ему хотелось бы; он отталкивал всех своих женщин или боялся подступиться ближе, довериться им. Он рассказал психологу о своем детстве и признался, что по-прежнему сильную обижается на отца. Возможно, всё это как-то связано?

– Кажется, мне надо обратиться к специалисту, – заключил он.

– Всё, что нужно тебе для счастья, Юстас, находится здесь, в этом лесу, – сказала его подруга. – Современная психология не для тебя. Ты самый здоровый человек из всех моих знакомых.

Вот таким люди представляют Юстаса Конвея и не желают воспринимать его по-другому. Должно быть, эта женщина так вдохновилась Торо («Тому, кто живет среди природы, свойственно равновесие чувств; он не знает, что такое черная меланхолия»), а идеализированный образ лесного жителя очаровал ее до такой степени, что она не удосужилась присмотреться к Юстасу внимательнее и увидеть не идеал, а реального, страдающего человека. Ей было невыносимо распрощаться с Юстасом, каким она его представляла. И разве можно ее винить? Она была не первой женщиной, готовой отрицать очевидное, лишь бы сохранить в своем сердце образ Юстаса как примитивного дикаря таким же, как в первый день знакомства с ним.

Юстаса ее слова не слишком убедили. По-прежнему пребывая в глубокой депрессии, он снова обратился к отцу.

«Я психически больной человек, – писал он ему. – Годы унижений взяли свое. Я травмирован. Глубоко обижен. Просыпаюсь каждый день и чувствую боль. Покажи это письмо психотерапевту и спроси, что он мне посоветует. Прошу, не пойми меня неправильно; я искренне благодарен тебе за матермальную помощь. Я очень ее ценю. Надеюсь, мою искренность ты не воспримешь как оскорбление и она поможет твоему развитию и более глубокому пониманию. Я стремлюсь оздоровить наши отношения, а не ухудшить их. С уважением, Юстас».

Но он снова не получил ответа.

Я хорошо знакома с родителями Юстаса Конвея. Много раз гостила и ужинала у них дома. Как и все, миссис Конвей я называю Большой мамой и, как и все, души в ней не чаю. Обожаю ее за доброту, обожаю ее рассказы о жизни на Аляске. Мне нравится, что каждый раз, когда я приезжаю, она обнимает меня и говорит: «А вот и наша красавица спустилась с гор!»

И я должна признать, что очень люблю отца Юстаса Конвея. Мне нравятся его начитанность и остроумие, безграничное любопытство, такое же ненасытное, почти нездоровое, как у сына; Юстас-старший хочет точно знать, сколько часов заняла дорога от Бостона до Гастонии, а когда я отвечаю, немедленно (и верно) подсчитывает, что я должна была остановиться на обед на сорок пять минут, иначе приехала бы раньше. Его дотошность беспощадна. Будучи «существом абсолютной логики», он неподатлив, как скала. Его диалоги с женой полны обескураживающих моментов. Пример.

Миссис Конвей. Может, Джадсон заскочит завтра.

Мистер Конвей. Ты зачем это мне говоришь? Ты же не знаешь, правда это или нет. Он что, позвонил и сказал, что приедет?

Миссис Конвей. Нет, но я оставила ему сообщение на автоответчике, пригласила к нам.

Мистер Конвей. Ума не приложу, с какой стати ты заявляешь, что он «заскочит». Какова вероятность этого, Карен, вероятность в процентах, если он даже не звонил? Совершенно очевидно, что мы ничего не знаем о его приезде. И говорить, что, может, Джадсон заскочит, неправильно – ты всех нас вводишь в заблуждение.

Миссис Конвей. Прости.

Мистер Конвей. Но мое мнение все равно никого не интересует.

Так что можете себе представить, почему с ним невозможно жить.

И всё же с мистером Конвеем вполне можно общаться. Когда я навещаю родителей Юстаса, мы с Юстасом-старшим часто обсуждаем серию фантастических историй «Удивительный Волшебник из Страны Оз», написанных Л. Фрэнком Баумом в начале столетия. Оказалось, и я, и мистер Конвей выросли на этих книжках, причем одного и того же издания, в твердой обложке. (В детстве мистеру Конвею дарили по одной книге из серии на каждое Рождество; я унаследовала от бабушки всю антикварную серию сразу.) Большинство людей не знают, что есть продолжение первой сказки про Дороти Гейл, поэтому Юстас-старший очень обрадовался, что я хорошо знала сюжет каждой из книг и даже помнила все шикарные иллюстрации в стиле ар-деко и второстепенных героев. Тик-Ток, курица Биллина, Голодный Тигр, Король Гномов, Роллеры и Полихрома (дочка радуги) – я знала их всех, как и он, и мы могли обсуждать их часами.

Еще я с ним гуляла во дворе, где он показывал мне птиц Северной Каролины. А однажды в полночь мы вышли на улицу смотреть на звезды. «Давно видела Марс?» – спросил мистер Конвей. Я ответила: «Вообще-то, нет», – и он мне его показал. Он признался, что каждую ночь выходит и следит за его орбитой, чтобы выяснить, как близко тот придвинулся к Сатурну.

– Уже три месяца они с каждым днем становятся все ближе, – сказал он. – Знаешь, что означает слово «планета»? Блуждающее тело.

Так что я и Юстас-старший иногда говорим о книгах, иногда об опере, а иногда о планетах. Но чаще всего – о его сыне. Юстасу-старшему всегда интересно, чем занимается на Черепашьем острове его сын. Что у него за ученики? Планирует ли он поехать в путешествие? Много ли построил хижин? Как выглядит скользкая дорога, ведущая на гору? Не испытывает ли он стресс или не впал ли в депрессию?

И я рассказываю ему обо всем. А однажды – потому что я просто не могу не коснуться самого сокровенного в жизни людей и не сказать вслух то, о чем принято молчать, – я сказала:

– У него все в порядке, мистер Конвей, но ему очень не хватает вашего одобрения.

– Чушь.

– Не чушь. Правда.

– Он со мной даже не разговаривает, – возразил мистер Конвей. – Я не знаю, что происходит в его жизни. Кажется, он не хочет иметь со мной ничего общего.

И правда, два Юстаса редко общаются, а видятся и того реже. Рождество один раз в год – этим двоим этого вполне достаточно для общения, к тому же Юстас-младший терпеть не может ночевать в доме родителей, потому что ненавидит общество отца. И всё же однажды, весной 2000 года, Юстас вернулся в Гастонию и остался у родителей на ночь. Появление Юстаса на пороге отчего дома в середине мая, не в праздник, будучи чрезвычайно необычным явлением, буквально потрясло его родителей. Но Юстасу надо было заехать на лесопилку недалеко от Гастонии, вот он и решил заглянуть на ужин. Я отправилась с ним.

Подъехав к дому – дому, в котором Юстас прожил худшие годы своей жизни, – мы увидели, что отец Юстаса склонился над старой газонокосилкой – маленькой, из тех, что надо толкать, помятой и проржавевшей. Юстас вышел из грузовика и улыбнулся.

– Что там у тебя, пап? – спросил он.

– Вчера катался на велосипеде и увидел, что кто-то выбросил газонокосилку, – ответил Юстас-старший. – А она ж совсем как новая!

– Серьезно? Вот эту газонокосилку кто-то выбросил?

– Вот идиоты, да? Отличная машина.

– Выглядит замечательно, пап. Просто супер.

На самом деле газонокосилка выглядела так, будто ее достали со дна пруда.

– А она работает? – спросил Юстас.

– Естественно.

– Вот это да!

Прежде я никогда не видела Юстаса с его отцом вместе. За все годы нашего общения это была их первая встреча, при которой я присутствовала. Не знаю, чего я ожидала, но уж точно не того, что наблюдала. Юстас стоял, облокотившись на капот грузовика, и весело улыбался, нахваливая спасенную отцом газонокосилку. А тот весь сиял, с восторгом демонстрируя сыну свою находку.

– Гляди, сын, вот тут ручка сломалась, а я приварил сверху металлическую нашлепку – и теперь всё работает!

– Молодец.

– А тебе на Черепашьем острове она не пригодится?

– Знаешь что, пап… Ей нашлось бы применение. Мотор я бы вытащил и использовал для чего-нибудь другого, а остальное разобрал на запчасти. Или пользовался бы ей так, или отдал кому-нибудь из соседей… Было бы здорово. С радостью ее заберу. У меня вещи не пропадают, ты же знаешь.

Через минуту счастливые отец и сын грузили газонокосилку в кузов грузовика.

Знали бы вы, какой ужин ждал меня в Гастонии в тот день! Двое Юстасов весь вечер перешучивались. Казалось, они больше никого вокруг не замечали. Никогда не видела мистера Конвея в таком бодром настроении, да и Юстас был на высоте. Готова поклясться, они ломали комедию передо мной, пытаясь показать, какие они шутники! У них сияли глаза. И у меня разрывалось сердце, когда я видела, как отчаянно им хочется заслужить одобрение друг друга. Уж лучше бы они подрались. Они тянулись друг к другу так же, как верная собачка бежит к хозяину.

Они наперебой вспоминали любимые семейные байки. Юстас уговорил отца рассказать, как однажды тот сильно порезал ногу и так взбесился из-за того, что в приемной больницы его игнорировали медсестры, что лег на пол перед их стойкой и отказался двинуться с места, пока его не проводят к врачу. Потом Юстас стал вспоминать свои приключения на Аппалачской тропе, а мистер Конвей весь обратился в слух; улыбку на его лице вызвал тот случай, когда Юстаса до такой степени измучила жажда, что он бросился пить из вонючей лужи, в которой лежал гниющий труп енота и «плавали синие куски гнилого мяса». Мистер Конвей ахнул, словно живо представил эту сцену.

– Ну кто еще способен на такое! – воскликнул он.

После ужина Юстас с отцом пошли во двор осматривать куст остролиста, который нужно было пересадить. Стоял теплый южный вечер, и солнце висело так низко над перистыми облаками, что воздух подернулся золотистой дымкой. Отец и сын стояли во дворе, сунув руки в карманы, и обсуждали судьбу остролиста. Вдруг раздалось птичье пение – длинная, мелодичная трель. Старший и младший Юстасы, как актеры по указке режиссера, одновременно посмотрели вверх.

– Кто это был? – спросил Юстас. – Пересмешник?

Мистер Конвей покачал головой:

– Не знаю…

Птица снова запела.

– Ну ничего себе, – проговорил Юстас, застыв на месте.

– Никогда не слышал, чтобы пересмешник выводил такие трели, – тихим, задушевным тоном произнес мистер Конвей. – Наверное, это дрозд.

Благозвучная, долгая трель повторилась.

– Дрозды так не поют, – возразил Юстас.

– Должен признаться, я с тобой согласен. Похоже на флейту, да? И не пересмешник… В один момент я готов был поклясться, что это дрозд, но у дроздов не бывает такой… гармонии.

– Я слышал таких птиц только в тропическом лесу, – заметил Юстас.

– Почти как музыка, – сказал его отец.

Они молча стояли рядом, запрокинув голову и глядя сквозь кружево густой листвы разросшихся кизилов и магнолий. Птица пела как по нотам, гамму за гаммой, точно оперная певица сопрано распевалась перед концертом. Что за птица, обитающая в Северной Каролине, выводит такие превосходные трели? Оба размышляли. В это время года, в такой час – кто бы это мог быть? На лице одного и второго мужчины застыло одно и то же выражение сосредоточенного размышления. Они слушали птицу и обменивались репликами.

– Ты ее видишь? – спросил мистер Конвей.

– Знаешь, пап, кажется, она за углом дома, – прошептал Юстас.

– Точно! Кажется, ты прав.

– Давай я пойду и попробую ее разглядеть, понять, что за птица.

– Да! Иди!

Юстас крадучись завернул за угол дома, где птица продолжала свои трели. Мистер Конвей наблюдал за сыном с довольным, счастливым видом. На лице его отражались гордость и интерес. Это было чудесное мгновение.

И тут я спросила:

– Мистер Конвей, как думаете, он ее увидит?

Довольное выражение тут же стерлось с его лица, сменившись более жестким и знакомым – раздражением. Метаморфоза длилась всего секунду, но это было равносильно тому, как уродливые металлические жалюзи опустились перед красивой витриной. Мера безопасности, которая его совсем не красила. Он, видимо, забыл, что я тоже стояла рядом. Может, я подслушивала? Или видела всю сцену? А теперь прошу его высказать отцовское одобрение?

– Нет, – уверенно сказал мистер Конвей. – Ему никогда не найти эту птицу. Он просто не сумеет. Вот если бы тут был один из его братьев, тот сразу ее увидел бы. У них талант на этих птиц. Но только не Юстас. Он безнадежен.

После этих слов мистер Конвей повернулся и скрылся в доме, захлопнув за собой дверь. Он ушел в самый чудесный час. Я была потрясена. Неужели этому человеку, который только что, это совершенно очевидно, был счастлив, так трудно сказать сыну хоть одно доброе слово? Спустя всё это время? Неужели он думает, что если поддастся хоть на сантиметр, то это его убьет?

Видимо, так оно и было.

Надо ли говорить, чем кончилась эта история? Разумеется, Юстас Конвей нашел птицу. Иначе и быть не могло. Он подкрался к птице, потому что так решил – а если Юстас что решит, так и будет. Он увидел, как она поет, и удостоверился, что это действительно дрозд, – но какой у него был голос! Юстас еще ни разу не слышал, чтобы дрозд пел так прекрасно. Убедившись в этом, Юстас поспешил за угол дома, сгорая от нетерпения.

– Я видел его, пап! – крикнул Юстас, но было уже поздно.

Он растерянно огляделся по сторонам.

Где папа?

Ушел.

Но почему?

Разве кто-нибудь может ответить на этот вопрос?

Юстас с нетерпением выбежал из-за дома, чтобы рассказать отцу о том, что видел и что узнал. Он делал это только ради него. Но отец не захотел слушать, не захотел присутствовать при этом. И Юстас вздохнул. Собрался. И заговорил как обычно – тоном самого рассудительного и усталого в мире учителя.

Вместо отца он мне рассказал о птице.

Глава 7

Бескрайний континент лежит перед ним, и он стремится вперед, словно его подгоняет время и он боится, что не найдет применения всем своим силам.

Алексис де Токвиль

У Юстаса десять лошадей. Он первым признается, что столько лошадей для маленькой фермы – абсурдное излишество и баловство, но ничего не может поделать: слишком уж животные хороши.

Меня с детства окружали лошади. Я росла среди людей, которые умели с ними обращаться. У дедушки были в конюшне чистопородные скакуны, а я работала на ранчо, хозяин которого содержал в идеальной форме семьдесят пять коней, не прикладывая к этому видимых усилий. Но что касается врожденного дара общения с лошадьми, никто из них не мог сравниться с Юстасом. Лошади его слушали. Они следили за каждым его шагом. Когда он гулял по пастбищам, лошади прекращали щипать траву и провожали его взглядом. Они замирали, словно ждали, когда он что-нибудь скажет: гарем преданных наложниц, горстка девиц на выданье, которые надеялись, что он их заметит.

И это особенно удивительно, если учесть, что в детстве Юстас вообще не видел лошадей, а первый конь появился у него всего десять лет назад. Юстас долго оттягивал этот момент – ведь лошади требуют особого ухода, а для их содержания нужна большая территория и немало денег. Когда живешь охотой и собирательством, самому прокормиться легко, а вот кормить еще и лошадь – это сложнее. Но он всегда знал, что однажды у него будет конюшня. Это тоже входило в его грандиозный план. К примеру, он купил старинную тягловую косилку еще за несколько лет до того, как у него появился луг, который нужно было косить, или лошадь.

Когда он наконец расчистил на Черепашьем острове большую площадку под пастбище, он приобрел у соседа-фермера большую старую кобылу першеронской породы, чтобы учить детей кататься и возделывать землю. Лошадь была медленной и неуклюжей, но даже рядом с этим унылым существом у Юстаса закипала кровь. Ему хотелось большего. И вот он купил себе крепкую молодую тягловую лошадь по кличке Бонни и на ее примере научился понимать образ мыслей лошади, чувствовать ее тревогу, принимать решения за долю секунды и уверенно отдавать приказы. Нашел он и двух учителей-коневодов – старожила гор, фермера по имени Хой Морец, который мог укротить любую лошадь традиционными методами, и юного меннонита по имени Джонни Рул, умение которого общаться с лошадьми на интуитивном уровне Юстас считал непревзойденным. Юстас приезжал на уроки на своей лошади, а потом оставался и наблюдал, как Хой и Джонни работают с животными, смотрел и учился. Те считали его идеальным учеником: он был внимателен, талантлив и все схватывал на ходу, потому что интуитивно понимал значение старой народной мудрости «Бог дал человеку два уха и один рот, чтобы тот слушал и помалкивал».

С помощью Бонни Юстас возделывал землю и перевозил тяжести: лошадь была сложена как раз для такой работы. Это был настоящий буйвол в лошадиной шкуре, и Юстас не мог на Бонни нарадоваться. Но он также загорелся идеей совершить путешествие верхом на большое расстояние. Время от времени он седлал свою крепкую кобылу и уезжал в горы, чтобы прочувствовать, каково иметь лошадь в попутчиках несколько дней. Юстасу очень нравились такие приключения, но Бонни была предназначена совсем для других дел. Слишком уж она была медленной и неповоротливой. Тогда Юстасу и захотелось купить себе настоящую скаковую лошадь. Проворный мотоцикл, а не гигантский бульдозер, каким была Бонни. И вот, посоветовавшись с наставниками и получив их согласие, в 1994 году он купил Хэсти – чистокровного морганского скакуна, чемпиона по выносливости.

Хэсти вполне соответствовал своему имени[55]. К тому же, когда Юстас его купил, это было уже обученное животное. Бонни Юстасу приходилось учить самому, но Хэсти сам стал его учителем. Юстас учился внимательно и быстро, и вскоре он и Хэсти стали общаться на равных и притираться друг к другу как пара. Они вместе совершали длительные путешествия и спускались с гор на побережье Северной Каролины. Как Юстас и ожидал, ему пришлась по душе физически сложная задача поддерживать высокую скорость передвижения на неровной местности, когда нет никаких гарантий безопасности. Однако он не рассчитывал, что обычные американцы, которые встречались ему на пути, будут проявлять к нему такой живой интерес. Лошадь и романтика путешествия верхом притягивали людей больше обычного.

Реакция была удивительной и неизменной. Первого января Юстас проезжал по побережью через одну из бедных деревень Северной Каролины. Ветхие мрачные жилища, трейлеры, ржавые машины во дворе. Проезжая мимо одной из лачуг, он заметил во дворе какое-то оживление. Несколько десятков людей – все они были чернокожие и бедные – собрались на большой семейный праздник. В холодном январском воздухе ощущался аромат жареного мяса. Стены небольшой постройки гудели и тряслись от топота празднующих. Заметив Юстаса – грязного, бородатого, спустившегося с гор белого парня на лошади, с ружьем поперек седла, – люди засмеялись, захлопали в ладоши и стали кричать: «Давай к нам!» И вот Юстас заехал на лошади во двор, прямо в гущу семейного праздника. Его задушили в объятиях и приветствовали, как двоюродного брата, приехавшего издалека. «Родственники» столпились и по очереди начали просить прокатить их. У людей было столько вопросов! Все хотели знать, кто такой Юстас, что у него за утопические идеи и куда он едет. Его так накормили ветчиной, пирогами, капустой, кукурузным хлебом и напоили пивом, что он не мог пошевелиться, а потом отпустили восвояси, отправив ему вслед делегацию провожающих. Те кричали «С Богом!», пока не отстали.

Юстас полжизни потратил, пытаясь достучаться до каждого американца в отдельности и разрушить стену непонимания, и для него этот случай стал откровением. Эта незапланированная встреча принесла много радости, и он знал, что его никогда не позвали бы на праздник, не будь с ним лошади. Юстас исходил всю Америку пешком, исколесил автостопом, на товарных поездах и на машине – но, лишь путешествуя верхом, смог по-настоящему сблизиться с людьми. Так вот в чем секрет, подумал он.

И решил, что пора планировать конный поход через континент.

Юстас хотел объехать всю Америку на лошади и решил взять с собой своего брата Джадсона. Джадсон Конвей был прекрасным попутчиком – о лучшем и мечтать было нельзя. Но дело было не только в этом. Юстасу казалось, что ему и Джадсону, двум братьям, просто необходим некий грандиозный совместный опыт. Он вдруг понял, что все еще считает Джадсона маленьким мальчиком, беззащитным ребенком, который прячется в спальне с куклами героев «Звездных войн», и ему захотелось избавиться от этого стереотипа. Ведь Джадсон стал мужчиной. Он был охотником, наездником, бывалым путешественником и ковбоем. Юстас хотел собственными глазами увидеть брата во всех этих ипостасях и заодно пережить массу приключений, которые наверняка сблизят его с Джадсоном и позволят им, братьям, воспринимать друг друга на равных.

Стоит ли говорить, что Джадсон был в полном восторге. Мечтал ли он наплевать на жизнь в современном обществе и пересечь Америку верхом, как настоящий голливудский герой-бродяга с Высоких равнин? Еще бы! Джадсон просто загорелся затеей Юстаса, ему не терпелось испытать на себе «жизнь на грани, возможность оторваться от всего». Он выказал готовность уехать не медля – только его и видели бы. Покажите на Запад, скажите «Вперед!» – и он скроется в облаке пыли.

На том братья и порешили. Они даже придумали своему проекту название – стали Беспредельными ездоками. Разумеется, Юстас сразу же взялся за организацию. Рассчитал, сколько лошадей им понадобится, сколько денег взять с собой, какие ружья, сколько времени потребуется на всё про всё. Собрал карты, рассказы бывалых путешественников, совершивших долгие конные походы, чтобы по возможности быть готовым к любым трудностям. Разумеется, было почти невозможно точно представить, что ждет их в пути, поэтому важно было мудро составить маршрут, подобрать правильных лошадей и хорошо начать.

Юстас выбрал путь через южные штаты. Путешествие Беспредельных ездоков должно было начаться с Джекилл-Айленда близ побережья Джорджии, откуда они стали бы быстро продвигаться на Запад через Алабаму, Миссисипи, Луизиану, Техас, Нью-Мексико, Аризону и Калифорнию. План Юстаса заключался в том, чтобы избегать больших городов, а также стараться, чтобы их по возможности не арестовали, и не попасть под колеса грузовиков (мать Юстаса взяла с него обещание, что «малыш Джадсон» не пострадает). В общем-то, это был весь план. Скорость – вот главное, на чем следовало сосредоточиться. Путешествие не должно было быть неторопливой прогулкой. Юстасу хотелось испытать абсолютный предел своих возможностей, а также возможностей брата и лошадей и узнать, смогут ли они выдержать такой долгий путь при постоянном физическом напряжении.

И вдруг у них появился попутчик.

Джадсон в своем стиле разболтал о поездке всем кому ни попадя, и слухи дошли до его знакомой Сьюзан Климковски, уроженки Северной Каролины, работавшей с ним на ранчо в Вайоминге. Это была красивая, скромная, ужасно стеснительная, но на удивление выносливая девушка двадцати пяти лет от роду, и в том, что касалось опыта верховой езды, она могла заткнуть за пояс Юстаса и Джадсона, вместе взятых. Она была одной из тех, кто садятся в седло, еще не научившись ходить. Сьюзан не искала приключений, не пыталась произвести впечатление, не изображала из себя что-то особенное – просто известие о том, что двое ребят собираются пересечь всю Америку на лошадях, всколыхнуло в ней непреодолимую решимость. Она должна была поехать с ними, и точка.

Джадсон достаточно долго работал со Сьюзан в Скалистых горах и знал, что физические тяготы похода ей по плечу. Но всё равно сказал, что ей сначала нужно спросить разрешения у Юстаса. Поскольку Сьюзан была сообразительной девушкой и уважала Юстаса Конвея, она не стала по телефону сообщать ему о своем желании присоединиться к Беспредельным ездокам, а села на лошадь, поехала в горы, где он жил, и обсудила вопрос, сидя в седле. Другими словами, наглядно показала Юстасу, как будет вести себя в пути: ее вещи были собраны, она явно не боялась трудностей и только и ждала команды «Вперед!».

Это впечатлило Юстаса, и он сразу понял, что Сьюзан умеет обращаться с лошадьми. Если она считает, что ей это по силам, пусть едет. К тому же у Сьюзан был симпатичный фургончик с новеньким прицепом для перевозки лошадей, и Юстас посчитал, что им в путешествии это не помешает. Он знал, что можно проскакать через континент и без автомобильного эскорта, но также понимал, что подготовка отнимает всё их время и с каждым днем дел накапливается всё больше. А теплый компактный трейлер, где можно было бы хранить одеяла или перевозить раненых лошадей, уменьшит риск и облегчит напряженные приготовления. Правда, это и обременит их немного, так как Юстасу с Джадсоном и Сьюзан придется вести трейлер по очереди, потом автостопом добираться до того места, где они оставили лошадей, садиться в седло и ехать целый день. Верхом они будут добираться до того места, где припаркован трейлер, а утром снова совершать бросок туда и обратно. Это, конечно, обременительно, но стоит того.

Да, это того стоит. Итак, теперь их было трое. Три человека, четыре лошади, один фургон, один прицеп и целый континент в их распоряжении. Они отправились в путь в канун Рождества 1995 года, надев шапочки Санта-Клауса и смеясь, полные энергии и готовые к приключениям. И только тронулись в путь, как нашли на обочине непочатую бутылку «Бакарди». «Божье благословение, дар природы», – объявил Юстас, после чего они разделили бутылку на троих и поехали дальше.

Юстас ехал верхом на Хэсти. Сьюзан сидела в седле 12-летнего Мака – теннессийского прогулочного вороного коня. У Джадсона же были Шпора, красивая арабская лошадь серой масти, которую он купил на аукционе, и Шеф – конь, купленный специально для путешествия и названный братьями в честь легендарного деда, Шефа Джонсона.

«Бедняга Шеф, – сказал Джадсон в тот день, когда они купили коня. – Пасся себе всю жизнь на лугу и не знал, что его ждет. Скоро он поймет, что значит быть лошадью».

Ни один из участников путешествия, будь то человек или лошадь, не ведал, что их ожидает. («Мы просто не представляли, во что ввязались, – скажет Юстас потом. – Это факт».) В отличие от Джадсона и Сьюзан, которые все еще думали, что их ждет сплошное веселье, Юстас с самого начала был на нервах и не на шутку беспокоился. Он понимал, что им придется выживать. Но что бы ни произошло, Юстас был готов зафиксировать это для истории. Он взял с собой маленький диктофон и восемнадцать кассет и на протяжении всего пути вел аудиодневник. Отчасти он делал это, потому что записи в бумажном дневнике отнимали много времени. К тому же его ежедневный поток сознания, сохраненный на пленке, вызывает в воображении слушателя гораздо более живые картины, ведь его сопровождает пение птиц, шум проносящихся машин и стук копыт.

«В одной руке держу диктофон, в другой – поводья скаковой лошади. – Это второй день пути. – Видел потрясающие заросли бородатого мха, девочку в яркой куртке, которая забралась на высокую старую сосну, прессы для патоки, угольные печи, пальметто[56]. На дороге много мусора: пластиковые стаканчики, картонные упаковки от пива, сигаретные пачки, бутылки, фантики, банки, еще бутылки, фольга… Просто удивительно, сколько здесь мусора. Но в двадцати – тридцати футах от дороги красота невероятная. Кроны, подсвеченные солнцем, гигантские сосны. Кажется, это монокультурный лес. Почва песчаная. Чувствую себя свободнее всех людей в Америке. Здесь, вдали от обязательств, так здорово. Как я хочу, чтобы больше людей вели такую простую жизнь».

Итак, Юстас документировал свой опыт, но к работе подключился и его внутренний этнограф. Ему хотелось пообщаться с простыми американцами, которых он встретит на пути. В последние годы его всё больше заботила проблема исчезновения местных диалектов по причине всепроникающего влияния средств массовой информации. Он был свидетелем этого процесса в своей родной низине, где аппалачские старожилы и их внуки, казалось, говорили на разных языках. У стариков по-прежнему сохранился выговор эпохи королевы Елизаветы (к примеру, слово sword, в котором w не произносится, они произносили, отчетливо выделяя w)\ они называли инструменты и животных устаревшими словами, которые вскоре вовсе забудутся, поскольку их молодые потомки уже все, как один, говорили, как нью-йоркские диджеи. Юстас обожает характерные подлинные диалекты и потрясающе их имитирует. Он знал, что это его последний шанс запечатлеть весь широкий спектр южных диалектов – ведь Беспредельные ездоки порой буквально заезжали к людям во двор. Закрытых дверей для трех путешественников не существовало; они провели линию через самый центр американской жизни: ни барьеров, ни границ, никаких ограничений. Они словно стали призраками, способными пройти сквозь стены. Проезжая мимо жилищ, они могли чувствовать запахи, прикасаться к жизни людей и заглядывать им в души.

На пленке у Юстаса есть запись разговора со стариком. Тот спрашивает:

– И что, сынок, у тебя за ферма?

– Ну, сэр, – ответил Юстас, – у меня есть примерно тысяча акров земли в Северной Каролине. В каком-то смысле можно сказать, что это примитивная и традиционная ферма, а также естественно-научный образовательный центр…

Но старик прервал его. Нет, нет. Ему не было дела до его фермы. Он хотел спросить, какое у него ружье[57]. На пленке слышно, как Юстас со смехом вежливо объясняет.

Нравились ему и голоса чернокожих из Джорджии – например, голос одного старика, который сидел на крыльце и по просьбе Юстаса рассказывал о своем детстве в семье издольщика[58]:

– Отец шел по дому и кричал: «Подъем, пацаны!» Электричества в доме не было. Он кричал: «Подъем!», а потом зычно добавлял: «Сказал же, хватит валяться!» В то время еще не было понятия «жестокое обращение с детьми», и мы знали, что лучше встать, потому что в папаше было аж 275 фунтов чистого веса, и когда он кричал «Подъем!», ничего не оставалось, как оторвать свой зад от матраса.

Разговорить людей было легко. Делу способствовал и романтичный внешний вид всадников. Юстас, высокий и худой, в старинном кавалерийском седле, дикий, бородатый, обычно с голым торсом и перьями в волосах, держался на лошади просто великолепно и даже не брался за поводья. Он был похож на дезертира из техасских рейнджеров, свободолюбивого воина, который потерял свой отряд и переметнулся к индейцам. Джадсон и Сьюзан щеголяли пыльными старомодными ковбойскими нарядами: кожаные краги, шпоры, поношенные ковбойские шляпы, длинные плащи-пылевики и банданы. И это лишь отчасти была игра на публику, ведь именно так принято одеваться, когда целый день едешь в седле под солнцем или дождем, держишь путь через кусты или в облаке пыли.

К чести Джадсона, он временами был готов пожертвовать своим ковбойским имиджем из практических соображений. В частности, взял в привычку надевать под краги обтягивающие лосины пастельного цвета, чем страшно пугал мужественных водителей грузовиков и деревенских парней, встреченных на пути. Но гладкая ткань защищала от ссадин, а если бесконечная езда надоедала, Джадсон просто снимал сапоги, надевал кроссовки и шел пешком несколько миль рядом с лошадью, разминая ноги.

Наездники притягивали взгляд, но основное внимание доставалось лошадям. «Где бы мы ни появлялись, – вспоминает Джадсон, – мы сразу оказывались в центре действия». В пригороде Атланты дети бежали им навстречу безо всякого стеснения и бросались гладить лошадей. Та же история повторялась в бедных деревнях Техаса, в семьях белых крестьян.

Даже в резервации апачей в Аризоне их встретили радушно. Резервация находилась в бесплодных, бедных землях, которые они хотели было объехать, потому что белые соотечественники еще за сотни миль предупреждали: не стоит рисковать жизнью и связываться с этими «безбашенными гадами апачами». Но Юстас, который был довольно хорошо осведомлен и в древней истории, и в нынешней политике, чтобы принять это предостережение всерьез, всё же решил не отступать от намеченного маршрута. Он так и сказал своим разнервничавшимся попутчикам: «Мы не станем менять маршрут из-за каких-то там расовых предрассудков. Разве это путешествие нас уже кое-чему не научило? Разве мы встретили хоть одного человека, который не отнесся бы к нам по-доброму? Черные, белые, латиноамериканцы – все были к нам добры. А если мы начнем избегать людей из страха, то уничтожим всё, за что якобы боремся. Вы, ребята, можете поехать и объездным путем, а я лично поведу коня прямиком через эту чертову резервацию – с вами или без вас. И мне плевать, даже если я получу пулю в голову».

И вот Беспредельные ездоки вместе двинулись прямо в резервацию апачей. И действительно, те оказались безбашенными гадами – сразу предложили им ночлег, еду и корм для лошадей.

Та же история повторялась в течение нескольких месяцев, даже когда они проезжали через городское гетто в Сан-Диего («Даже не думайте соваться туда!» – предупреждали их белые). Мексиканские детишки кубарем выкатывались на улицы и упрашивали покататься на лошадках, а их родители фотографировали путешественников, угощали их едой и желали им счастливого пути. По всей стране их встречали с одинаковым радушием. От одного округа к другому за ними следовали телекамеры и эскорт шерифа. По дороге от побережья к побережью они знакомились с мэрами и пасторами, которые выходили на площадь и приветствовали их от лица всех жителей города. В Америке поднялась волна гостеприимства и волнения.

Машины на дороге останавливались, водители выходили, подбегали к наездникам и задавали одни и те же вопросы: «Кто вы? Что делаете? Чем мы можем вам помочь?»

И все без исключения добавляли: «Мы хотим сделать то же, что и вы!»

И каждый раз Юстас отвечал: «Вы можете».

Их день начинался в четыре утра. Они приводили лошадей в порядок и пытались представить, где на протяжении следующих тридцати – пятидесяти миль раздобудут еду и воду для себя и животных. Ежедневно кто-нибудь из них отгонял трейлер на много миль вперед и возвращался в базовый лагерь автостопом; затем все вместе отправлялись в путь. Это отнимало много времени: иногда двум Беспредельным ездокам приходилось ждать часами, пока третий отважно пытался остановить машину в одиночку. Спать ложились не раньше полуночи. Темп езды был просто лютый. От постоянного сидения в седле все трое хромали, чувствовали себя разбитыми, но ни разу они не остановились и даже не перешли на шаг – только на рысь.

На длительных отрезках пути не всегда попадались кузнецы и ветеринары, и Юстас научился сам лечить лошадей и менять подковы. Он много раз видел, как подковывают лошадей, и решил, что и сам вполне способен это делать. Позвонил Хою Морецу, своему наставнику, горцу из Северной Каролины, и спросил, стоит ли подковывать лошадей самостоятельно в пути. Морец ответил категорично: «Не делай этого ни в коем случае. Ты умный малый, но не профессионал. Ты можешь научиться подковывать лошадей дома, на ферме, но вот на дороге слишком уж большой риск, слишком велика вероятность, что из-за твоего неумения животное получит травму». Совет был здравый, и Юстас был с Хоем согласен, но в конце концов не послушался старика, потому что все мы знаем: главное, чем руководствуется в жизни человек, это необходимость. Он должен был научиться, и научился. Кроме того, он сам делал лошадям уколы, давал лекарства, составлял рацион и постоянно наговаривал на диктофон свои наблюдения за их здоровьем.

«Сегодня Хэсти помочился темной кровью; боюсь за него… два раза упал, хоть кажется, что это невозможно, но так и было – прямо в грязь головой… Я завязал ему глаза и поводил по кругу, чтобы подготовить к переходу через мост. Если одна лошадь перейдет этот новый мост, сооруженный из металлических решеток, сквозь которые лошадь видит реку и потому очень боится идти, есть шанс, что остальные последуют за ней и мы будем в безопасности… В копыте у Шпоры застрял маленький камушек, поэтому ей было больно ступать… стараюсь следить, чтобы лошади не повредили связки: такие травмы нельзя оставлять без внимания».

Несколько раз на пути Юстас понимал, что нужны новые, не уставшие лошади. Тогда он останавливался и покупал или выменивал коней. Таку путешественников появились Кейджун, Толстяк Альберт, Черныш и Чавес. А также своенравный мул Питер Рэббит.

Питер Рэббит был родом из Миссисипи. Юстас давно хотел купить мула для Беспредельных ездоков – нужно было сильное вьючное животное. На пути он каждому встречному сообщал о том, что заинтересован в покупке. И в одном месте кто-то из местных жителей вспомнил, что неподалеку есть большая ферма, и владелец конюшни имеет животных на продажу. Фермер по имени Пирсон Гей оказался красивым, консервативным, элегантным южанином с ухоженными белыми усами, джентльменом в классическом смысле этого слова. Беспредельные ездоки позвонили ему с дороги и описали, какой мул им нужен. Пирсон согласился предоставить им ночлег в конюшне и обсудить сделку. Джадсон вспоминает: «Когда мы подъехали к ферме, заросшие и грязные, как какие-то засаленные хиппи, Пирсон в буквальном смысле отвернулся, чтобы не смотреть на нас. Это такой приличный дядька – клянусь, его чуть не стошнило от омерзения».

Но коневоды инстинктивно понимают друг друга – есть у них какой-то секретный код. И как Юстас сразу убедился, что Сьюзан Климковски умеет держаться в седле, когда она приехала к нему в горы на лошади, так же и Пирсон Гей в момент догадался, что эти ребята знают что к чему. Из скота у Пирсона был на продажу один зверь – здоровенный красавец мул, настоящий белый дьявол. Мощный, как бык. Звали его Питер Рэббит. Юстас, Джадсон и Сьюзан осмотрели Питера Рэббита и пришли к выводу, что именно такой здоровый и крепкий мул нужен им, чтобы везти лишнюю поклажу. Пирсон назвал цену в тысячу долларов. Беспредельщики, особенно Юстас, умели торговаться, когда дело касалось лошадей, и знали, что на первое предложение соглашаться никак нельзя. Поэтому предложили девятьсот. На это Пирсон сказал: «Или тысяча, или ничего. Мой мул стоит ровно столько, сколько я сказал, так что платите тысячу, или Питер Рэббит будет и дальше щипать травку на лугу – мне-то что?» И вышел из конюшни.

Пришлось путешественникам выложить тысячу.

Однако у Питера Рэббита были проблемы. И Пирсон Гей не пытался это скрыть. У мулов всегда бывают какие-то недостатки. В отличие от лошадей, мулы хитры и часто отличаются злобным нравом. Они умеют думать, рассуждать, плести заговоры и мстить. С мулами нужно держаться настороже, а Питер Рэббит был как сам сатана. Правила обращения с ним были такие: нельзя трогать Питера Рэббита за уши, иначе он попытается вас убить. Таким образом, каждое надевание уздечки подразумевало опасность для жизни. Нельзя было также трогать Питера Рэббита за живот, иначе он попытается вас убить. То есть и седлать его было задачей не из легких. Бывало также, предостерегал Пирсон Гей (который был большим экспертом по четвероногим млекопитающим и давно оставил все попытки объездить этого мула), что Питер Рэббит пытался убить кого-нибудь и без очевидной причины. И еще нельзя трогать его за ноги. Иначе он попытается вас убить.

Но помимо всего этого, это было крепкое, сильное животное. И они его купили.

На следующее утро Беспредельные ездоки двинулись в путь колонной со свеженьким, крепким мулом в хвосте. И уже очень скоро Питер Рэббит заявил о себе. Дождь лил как из ведра, и Джадсон пытался накрыть лошадь полиэтиленовой пленкой, чтобы уберечь поклажу. Пленка развевалась и хлопала на ветру, и Питеру Рэббиту это не понравилось. Он лягнул Джадсона в самую мясистую часть бедра. Мул мог бы выбить ковбою колено, сломать руку, проломить череп или отбить внутренности. Но размашистый удар Питера Рэббита подбросил Джадсона на пять футов в воздух. Потом он приземлился и остался лежать на мокрой траве, чувствуя на лице капли дождя и думая о том, как приятно отдохнуть хоть минуту от этой безумной поездки.

А вот Юстас не расслаблялся. Он давно уже присматривался к Рэббиту – и знал, что рано или поздно у них возникнет конфликт интересов; Юстас просто ждал подходящего часа, чтобы объяснить мулу, кто главный. И вот этот момент настал. Человек и мул встали друг перед другом в ожидании первой из многочисленных стычек. Юстас замахнулся на мула, как в пьяной драке, и закричал ему прямо в морду: «Не смей больше бить моего брата!» Мул в свою очередь попытался ударить копытом Юстаса, но тот схватил его под уздцы одной рукой, в другую взял кнут и начал его стегать. Питер Рэббит взбрыкнул и протащил Юстаса несколько сотен футов, но Юстас крепко держался за поводья. Питер Рэббит протянул Юстаса по кустам и камням, лягаясь и кусаясь; человек и животное кричали во все горло.

Джадсон и Сьюзан в ужасе убежали и спрятались в лесу, откуда Джадсон то и дело выкрикивал: «Господи Иисусе, Юстас! Да брось ты его! Он же тебя прикончит!» Но Юстас держался, терпел побои и наконец подтащил мула к ряду колоритных старинных бензонасосов на заброшенной бензоколонке и привязал его там.

Потом они поговорили.

Юстас, который к тому времени деградировал (или наоборот, возвысился) до животного состояния, вцепился зубами в нос Питеру Рэббиту и сильно прикусил. Затем раскрыл мулу рот и заревел прямо туда, как взбесившийся гризли. Потом взял Питера Рэббита за уши и стал жевать их, рыча и воя, как раненый орк. После чего стал бегать вокруг мула кругами и бить его кулаками. Потом взял его за каждую ногу по очереди, чтобы показать собственное превосходство; при этом Юстас кричал на каждое копыто. Машины, проезжавшие мимо по шоссе, замедляли ход, точнее, почти останавливались; из окон высовывались потрясенные пассажиры. Джадсон и Сьюзан в ужасе прятались в лесу и следили за тем, как разворачивается действие.

– Ну что я могу тебе сказать? – прошептал Джадсон Сьюзан, дрожа от страха и лопаясь от гордости одновременно. – Мой брат – просто животное!

Юстас еще немного поиздевался над Питером Рэббитом и отвязал его. Мул рухнул на асфальт и, наверное, подумал: «Боже, с кем я связался!»

За время путешествия у Юстаса и Рэббита случилась еще пара таких разборок; наконец мул, который был вовсе не глуп, сообразил что к чему. Впервые за свою жизнь он признал, что не ему одному можно принимать решения. А когда они добрались до Калифорнии, мул стал таким вежливым, дисциплинированным и выдрессированным зверем, что Беспредельные ездоки решили: Пирсон Гей должен это увидеть. И сфотографировали Питера Рэббита. На этом снимке Юстас стоит перед мулом и кусает его за ухо. В это время Сьюзан, присев на корточки, щекочет ему живот. А Джадсон, взгромоздившись на спину мула и раскинув руки в стороны, улыбается во весь рот.

Этот снимок они отослали в Миссисипи, первым владельцам Питера Рэббита. Спустя несколько недель Юстас позвонил Пирсону Гею, чтобы поинтересоваться, получили ли они письмо. К телефону подошла миссис Пирсон Гей, милейшая благовоспитанная южанка. О да, вежливо ответила она, они получили фото.

– Ну как вам ваш бывший мул? – спросил Юстас.

– Ох, дорогуша, – ответила миссис Пирсон Гей, южный акцент которой был настоящим артефактом довоенной эпохи[59], – наш Питер словно в Гарварде побывал!

Не каждый день в пути был похож на праздник. Были чудесные дни, но были и долгие, проведенные на безлюдных шоссе, когда никто не проезжал мимо и лишь мусор летел по ветру, как перекати-поле. В техасской глубинке их ждала песчаная буря; песок слепил глаза, и они могли двигаться лишь благодаря тому, что каждый завязал лицо банданой. Это помогало до тех пор, пока их не остановил патрульный и не приказал снять «маски», потому что «местные ребята испугались, будто по округе разгуливает шайка беглых преступников». Иногда убийственная жара становилась невыносимой, и Юстас боялся, что лошади погибнут, а их собственные легкие сгорят или взорвутся. Иногда в обед они останавливались и прятались в тень от жары.

Джадсон спрашивал:

– Долгий у нас перерыв?

– Десять минут, – отвечал Юстас, и тогда Джадсон и Сьюзан ложились на землю, накрывали лицо шляпой и засыпали ровно на десять минут. Но Юстас никогда не спал. Все его силы шли на уход за лошадьми. За эти десять минут он осматривал всех животных, проверял копыта, узлы на поводьях, заглядывал лошадям в глаза, смотрел, нет ли ссадин от седел. Жара и физическая усталость его не интересовали – он беспокоился лишь о лошадях.

Но хуже всего пришлось в Луизиане, где они четыре дня ехали сквозь снежную бурю. Она возникла ниоткуда, обрушившись стеной ледяного дождя, и вскоре трое всадников оказались как бы под слоем стекла толщиной полсантиметра. Замерзло все: шляпы, стремена, седельные сумки, сапоги, бороды. Это был единственный случай, когда Беспредельные ездоки остановились из-за погоды, да и то не потому, что им было некомфортно, – просто Юстас отказался подвергать лошадей опасности на скользкой дороге, покрытой твердым льдом. В поисках укрытия от бури они наконец приютились под навесом старого бакалейного магазинчика. Юстас отправил Джадсона в город, попросив брата пустить в ход его знаменитое обаяние и найти им теплые кровати, а лошадям – теплое стойло.

– Иди разведай, что там, братец, – сказал он. – Сделай то, что у тебя так хорошо получается.

Джадсон работает быстро, и потому он моментально подружился с какими-то ребятами, которые жевали табак в супермаркете. Уже спустя несколько минут Беспредельных ездоков пригласили переждать бурю в поселок, где заправляла бригада народной милиции – члены Патриотического движения. По словам Юстаса, они были «из тех ребят, кто считают, что правительство США слишком жестко контролирует жизнь американцев». «Это в принципе идея неплохая, – добавил Джадсон, – только вот их неорганизованность не произвела на меня впечатления, и к тому же они пили слишком много алкоголя, что мешало им членораздельно выражать мысли».

– Есть у нас одно местечко, где можно было бы вас разместить, – сказал один из ребят. – А ружья у вас есть? Что ж, они вам не понадобятся! У нас тут и так оружия навалом!

Так Беспредельные ездоки оказались в гостях у Патриотического движения на целых два дня. Застряв на ферме в Луизиане из-за непогоды, Сьюзан и Джадсон провели двое суток в тепле, уюте и алкогольном угаре заодно с рьяными поборниками священной Второй поправки[60], стреляя из ружья на потеху. Юстас тем временем старался хранить трезвость и потратить освободившиеся дни с пользой: за сорок восемь часов он обзвонил всех, с кем когда-либо познакомился во время путешествий по Америке, пытаясь разузнать, не захочет ли кто присоединиться к Беспредельным ездокам, чтобы вести фургон с прицепом. Юстасу уже до смерти надоело каждый день отгонять трейлер, а потом возвращаться назад. Как он и рассчитывал, примерно через сто звонков водитель нашелся. Это был девятнадцатилетний парень по прозвищу Бродяга, у которого не нашлось других дел, кроме как сесть в автобус, следующий из Северной Каролины в Луизиану, и присоединиться к троице.

Когда буря закончилась, Беспредельные ездоки попрощались со своими новыми друзьями из народной милиции и снова двинулись к Западу в компании нового попутчика, Бродяги, который вел фургон и продвигался в направлении Техаса.

Техас особенно запомнился Юстасу, потому что именно там он купил лучшую лошадь в жизни – своего любимого Хобо. Хобо был чистопородным скакуном, словно созданным для путешествий. Ему предстояло стать легендой, самым быстрым, умным и верным из всех коней Юстаса. Он купил его в самом центре Техаса у фермера по имени мистер Гарланд. И что это была за находка! Когда Беспредельные ездоки проезжали мимо фермы, хозяин стоял у забора, и они разговорились. Слово за слово, мистер Гарланд рассказал им о скакуне, которго хотел продать («такой поджарый и быстрый»), и у Юстаса чуть слюни не потекли. Одного короткого разговора было достаточно, чтобы он представил животное. Техасец купил себе прекрасного быстрого коня ради самой идеи быстрой езды, но вскоре обнаружил, что животное слишком подвижно и он с ним не справляется. Как раз то, что Юстасу было нужно.

– Не хотите на нем прокатиться? – спросил техасец.

Юстас оседлал Хобо и приказал: «Вперед, малый!» И в одну головокружительную наносекунду конь, мирно жующий траву на лужайке, переключился на пятую скорость и поскакал галопом. У Юстаса слетела шляпа, он едва удержался в седле.

– Что-то я сомневаюсь, что твой братец справится с этой лошадкой, – сказал мистер Гарланд Джадсону, наблюдая за Юстасом.

– О, этот справится, – возразил Джадсон.

Что это был за день! Юстас побоялся признаваться техасскому фермеру, как приятно было сжимать бедрами бока этого коня; какой восторг и счастье он ощутил, когда Хобо разошелся и поскакал по лугам, как «прирожденный испытатель, как ракета»; как ему всё время приходило в голову, что никто, кроме Карлы, еще не доставлял ему такого наслаждения. Испугался, что его посчитают извращенцем.

Он купил Хобо прямо на месте и сразу поехал на нем. С первого же дня у Юстаса и его великолепного коня возникло удивительное взаимопонимание. «Мне надо было лишь подумать, и едва я успевал высказать мысль, как Хобо уже реагировал». Наконец Юстас нашел животное себе под стать – настоящего партнера, коня, который, как и он, хотел двигаться вперед. Хобо был блестящим дополнением их компании. Беспредельным ездокам просто необходим был резвый скакун, который задавала бы темп. Потому что иногда трудно было сохранять мотивацию. Все участники путешествия – и всадники, и лошади – получали травмы, находились в напряжении и уставали. Когда они пересекали границу штата, Джадсон всегда выстреливал в воздух, чтобы отпраздновать это событие. Но однажды случилась неприятность: на границе Аризоны и Нью-Мексико он выстрелил, лошадь Юстаса испугалась, понесла и сбросила его. В тот день он ехал не на Хобо и не на Хэсти, а на Блэки, новой, недавно купленной норовистой лошади, которая, как оказалось, недолюбливает оружие. Когда Джадсон выстрелил, Блэки обезумела, а Юстас при падении ударился головой и рассек кожу. Он ушибся так сильно, что некоторое время перед глазами его стоял туман и каждый шаг лошади отдавался болью, но все равно поехал дальше, позволив крови свернуться и образовать нечто вроде естественной стягивающей повязки. «Что мне было делать? – сказал он. – Не мог же я прекратить путь».

Так что это не была веселая прогулка. Они не гарцевали на конях по Америке, а сжигали милю за милей и чувствовали постоянную усталость. У них болело всё, а желудок сводило от голода. Они ссорились. Увы, всё то, чего Юстас ожидал от этой поездки, случилось с точностью до наоборот. Он надеялся укрепить свои отношения с Джадсоном, но тот с каждым днем всё больше разочаровывался в своем прежнем восприятии старшего брата как героя, достойного подражания. Джадсон хотел, чтобы путешествие стало развлечением; ему не нравилась зацикленность Юстаса на скорости, из-за которой они так ни разу и не остановились, чтобы просто насладиться окружающим пейзажем.

«Ну что я могу сказать? – вспоминал Джадсон позже. – С Юстасом всегда так: он просто не может не строить из себя Эрнеста Шеклтона[61], он должен побить все мировые рекорды, стать самым быстрым, лучшим, самым самым. Он совершенно не умеет расслабляться и приятно проводить время. Мы со Сьюзан совсем не на то рассчитывали».

Большое американское путешествие превратилось в своего рода фон, на котором различия между братьями Конвей проступили особенно ярко. Юстаса влекли вперед древние мифы о героях и судьбе. Джадсоном же руководило желание повеселиться, и он воспринимал человеческие роли в этом мире с довольно приземленных современных позиций. Именно его приземленность (которая, кстати, свойственна всем современным американцам, кроме разве что его брата) заставила его стрелять из винтовки и кричать: «Эй, теперь я настоящий ковбой»! Джадсон отправился в конное путешествие по Америке, потому что знал, что раньше все ковбои только этим и занимались, и притворяться героем было весело и круто. Но Юстас отправился в это путешествие, потому что хотел быть этим героем. Для Джадсона всё это было увлекательной игрой, Юстас же воспринимал происходящее с полной серьезностью.

«Даже не представляешь, как нам со Сьюзан хотелось ехать в два раза медленнее, чтобы было время просто оглянуться вокруг, вдохнуть запах цветов», – вспоминает Джадсон.

– То, что я еду со скоростью пятьдесят миль в день, – парирует Юстас, – вовсе не значит, что я не слышу запаха цветов! Я чувствую эти чертовы цветочки и тогда, когда проношусь мимо. Вдыхаю запах цветов на протяжении всех пятидесяти миль, что недоступно большинству людей. Прежде всего, во время этого путешествия мы должны были ехать быстро из-за графика: Джадсону и Сьюзан надо было возвращаться на работу, и мы не могли потратить целую вечность на путь до Калифорнии. Кроме того, мне хотелось испытать предел возможностей – как всадников, так и лошадей. Хотелось вытолкнуть нас на самую грань и тщательно изучить наше поведение, принять вызов, раздвинуть границы возможного. Разглядеть наш предел под микроскопом, понять его и отвергнуть. Наш комфорт или веселье в этом путешествии для меня не были делом первой важности. Когда у меня есть цель, когда я решаю трудную задачу вроде этой, я не испытываю нужды в том, в чем нуждаются остальные. Мне не нужны сон, еда, сухость и тепло. Я могу перестать есть и спать и существовать за счет чистого воздуха.

– Это называется «умереть», Юстас, – сказала я.

– Нет, – улыбнулся он. – Это называется «жить».

Трудно соотнести эту неуемность с почти что буддийской философией дзен Юстаса относительно жизни в идеальной гармонии с неторопливыми природными ритмами, жизни в ритме «текущей воды». По крайней мере, темп этого путешествия был меньше всего похож на ритм текущей воды – он скорее напоминал ритм визжащей бензопилы, прорезающей континент на две части. И в конце пути покой никого не ждал. Попутчики Юстаса с трудом находили в себе силы мириться с его неослабной целеустремленностью. Чтобы хоть как-то смягчить мощное воздействие на его психику, Джадсон повадился каждый вечер напиваться виски.

«Я знал, что Юстасу не нравится смотреть, как я напиваюсь до беспамятства, – говорит он, – но лишь это помогало не сойти с ума».

Юстас был непримирим, а его лидерство порой подавляло, но он не жалеет ни об одном своем решении и по сей день. «Люди не понимают – и Джадсон со Сьюзан не понимали, – что мы и наши лошади не случайно покрыли такое расстояние, не погибнув и не покалечившись. Я слыхал о других, кто пытался пересечь Америку, и с ними всякое случалось: лошади получали травмы, пропадали вещи, путешественников грабили, избивали, они попадали под колеса машин. С нами этого не случилось, потому что я постоянно был начеку. Каждый день мысленно я принимал множество решений, минимизируя риск навлечь беду на свою голову. Если решал перейти на другую сторону дороги, на то была причина. Если отводил лошадь немного в сторону, чтобы та прошла по траве, а не по гравию, всего четыре шага, то экономил ей хотя бы четыре этих шага.

В конце каждого дня, когда мы подыскивали место для лагеря, в голове у меня включался компьютер и рассчитывал каждую возможность, учитывая около трех дюжин вероятностей, о которых никто другой и задумываться бы не стал. Этот луг – что залюди живут рядом? Есть ли рядом выезд, чтобы в случае чего можно было быстро смотаться? Не протянуты ли по земле провода, в которых могут запутаться лошади? Есть ли на другой стороне дороги свежая трава, которая может приманить лошадей посреди ночи, так что они выйдут на шоссе и их собьет машина? Видно ли нас с шоссе – вдруг кто-нибудь остановится и начнет расспрашивать, кто мы и откуда, и отнимать у нас время, когда нам надо осмотреть лошадей? Джадсон и Сьюзан всего этого не понимали. Они то и дело твердили: может, остановимся здесь, Юстас? Смотри, какое симпатичное местечко. А я лишь отвечал: нет, нет — и даже не объяснял почему».

Доехав до Аризоны, окончательно задавленные авторитетом Юстаса Джадсон и Сьюзан взбунтовались. Они оказались на распутье – в буквальном смысле. Джадсон и Сьюзан хотели свернуть с шоссе и весь день ехать более живописным путем – спуститься в крутой каньон и проехать по труднопроходимой местности, которая сулила приключения. Но Юстас был против. Он хотел остаться на шоссе и продвигаться более скучным, менее живописным путем, который позволил бы лошадям преодолеть большее расстояние за счет меньших усилий. Беспредельные ездоки устроили переговоры.

– Это небезопасно, – сказал Юстас. – Вы не знаете, что вас там ждет. В каньоне можно зайти в тупик или наткнуться на непреодолимую реку, и если придется возвращаться на десять миль назад, то мы целый день потеряем. Вы вообще можете погибнуть. У вас нет ни карты, ни надежных сведений об этом месте. Вдруг там возможны оползни или там плохие дороги, опасные горные потоки, где лошадям будет очень тяжело? Они и так уже на пределе, подвергать их такому испытанию просто жестоко. Это слишком опасно.

– Нам надоело ехать по шоссе, – ответил Джадсон. – Мы и отправились-то в это путешествие, потому что хотели посмотреть страну, это наш шанс быть ближе к природе. Нам нужно больше спонтанности, больше риска.

Они проголосовали, и, разумеется, Джадсон и Сьюзан составили большинство. Но Юстас по-прежнему упрямился.

– Я против, – сказал он. – Можете ехать в свой каньон, если хотите. Я не поеду.

Для Джадсона это было настоящим разочарованием. До отъезда они с Юстасом заключили договор о том, что в пути у них будет демократия: если возникнут какие-либо споры по поводу того или иного шага, возобладает решение большинства. И они никогда не разделятся из-за несогласия. А теперь случилось именно это. И в героическом путешествии длиной в двести пятьдесять миль, увы, появился один тридцатимильный отрезок, когда неразлучная команда разделилась, так и не сумев договориться.

– Я-то думал, мы одна команда, – сказал Джадсон брату.

– Я могу быть частью команды, но ровно до тех пор, пока все будут делать то, что я считаю правильным, – заявил Юстас.

И Джадсон со Сьюзан свернули в каньон.

«Это был лучший день за всю поездку, – вспоминает Джадсон. – Дикие пейзажи, природа. Мы пересекали реки, где вода доходила коням до живота, любовались острыми вершинами первобытных скал. Наслаждались каждой минутой, смеялись и пели. Именно так я представлял себе нашу поездку. Мы чувствовали себя беглыми преступниками, вырвавшимися на свободу. А Юстас всё это пропустил».

«Когда они вернулись, лошади хромали, – вспоминает Юстас. – Зря они вообще отправились туда. Могли бы погибнуть и угробить коней. Я был прав».

После того случая Джадсон решил помалкивать и следовать указаниям Юстаса, потому что для сохранения общего мира гораздо легче было подчиниться, чем бунтовать. Но теперь, когда он ехал на лошади рядом с братом, его терзало неприятное чувство, что с этого момента между ними все будет уже не так, как прежде.

Как и планировалось, они добрались до Тихоокеанского побережья к Пасхе. Никто из участников похода не отступился и не умер. Они ехали по Сан-Диего и вдруг почувствовали запах океана. Свернув с последнего шоссе на пляж, Юстас погнал коня прямо в волны прибоя, как будто рассчитывал доскакать до Китая. Он плакал – ему по-прежнему хотелось двигаться вперед.

Но не Джадсону и Сьюзан. Эти двое были совершенно уничтожены поездкой, которая далась очень тяжело. Но теперь она кончилась, и они были в восторге. Джадсон сразу направился в центр скопления народа. Въехал на лошади прямо в бар и несколько часов просидел в седле (!), вертя на пальцах свой шестизарядный револьвер и рассказывая байки. Бармен угощал его все новыми и новыми порциями. Сьюзан же привязала коня у входа в бар и тихо пробралась сквозь толпу, не привлекая к себе особого внимания.

Следующую неделю они провели в Сан-Диего, куда приехали их матери. Миссис Конвей и миссис Климковски хотели поводить ребят по городу, показать им океанариум и зоопарк, они намеревались ужинать в шикарных ресторанах. Джадсон и Сьюзан с удовольствием предались этим роскошествам, но Юстас держался в стороне, молчаливый и угрюмый.

«Не понимаю, как им удалось так резко переключиться, – сказал он позже. – Мне хотелось крикнуть: „Эй, ребята, мы только что пережили такое невероятное приключение вместе с лошадьми, а вы уже всё забыли? В один день живете на полную катушку, а в другой вот так просто можете сесть в машину и поехать в долбаное кафе-мороженое? Как будто ничего и не было?“ Им словно было все равно».

И он провел неделю в одиночестве, размышляя и каждый день катаясь на лошади по пляжу из стороны в сторону. Его бывшие попутчики спрашивали: «Неужели тебе не надоела эта езда?» Нет. Никогда. Юстас часами ездил на лошади по пляжу и вспоминал путешествие, столкнувшись с непреодолимым препятствием в виде Тихого океана. Его манифест о собственном предназначении пришел в столкновение с географическими реалиями: дальше ехать было уже некуда. Страна кончалась прямо тут, у него под ногами. Всё было кончено. Если бы из-под воды вдруг возник другой континент, Юстас Конвей покорил бы его, а пока…

Лошади вернулись в Северную Каролину в прицепе. Пусть передохнут, решил Юстас. Ему-то не нужен отдых после поездки, но вот его любимец Хобо должен немного расслабиться.

И вот Хобо мирно отдыхал в прицепе, возвращаясь в Северную Каролину, как какая-нибудь знаменитость. Вернув Хобо на Черепаший остров, Юстас несколько месяцев позволил ему спокойно пастись на лугу, прежде чем снова оседлал. Разумеется, после утомительного путешествия жизнь животного на Черепашьем острове текла совсем по-другому. Теперь Хобо был нужен Юстасу в основном для обработки земель, а не для быстрой езды. Он объезжал на Хобо свои территории и использовал коня, когда нужно было таскать бревна или сани с инструментами. Вместе они многое успевали. Оказалось, что Хобо не только может быстро скакать, но и отличается кротостью нрава.

И вот однажды, спустя несколько месяцев после путешествия Беспредельных ездоков, Юстас решил, что пора ему с Хобо тряхнуть стариной и прокатиться с ветерком. И они умчались от стрессов и суеты Черепашьего острова и поднялись в горы. Когда они оказались на высокогорном лугу, Юстас, как он сейчас вспоминает, отпустил поводья, раскинул руки в стороны и позволил Хобо бежать свободно, в свое удовольствие, дыша прозрачным горным воздухом.

Они возвращались домой, довольные и счастливые. Но когда впереди уже показался загон, Хобо споткнулся. Споткнулся на маленьком камушке. Это нельзя было даже назвать несчастным случаем. Прекрасный конь, который проскакал через весь континент, ни разу не заболев и не взбунтовавшись, который взбирался по узким тропинкам на крутые скалистые склоны Аппалачей без единого колебания и всегда понимал Юстаса с полуслова, проявляя редкую сообразительность и готовность подчиняться, просто споткнулся об обычный камень. И сломал ногу: бедренная кость почти переломилась пополам.

– О нет! – вскричал Юстас, спрыгнув на землю. – Нет, пожалуйста, нет…

Хобо не мог перенести вес на сломанную ногу. Он был растерян и все время оборачивался, глядя на нее. И то и дело смотрел на Юстаса, надеясь, что тот подскажет ему, что происходит. Юстас оставил Хобо одного и побежал в офис, где в отчаянии принялся звонить учителям – старожилу гор Хою Морецу и меннониту Джонни Рулу. Юстас обзвонил всех знакомых ветеринаров и кузнецов, и, когда он сообщал им, что случилось, все они подтверждали то, что ему самому было известно: ничего поделать нельзя. Юстас должен убить своего лучшего друга – после всего, что они пережили вместе. Несчастье случилось самым обычным днем, дома, когда они почти подошли к загону…

Юстас взял ружье и вернулся к коню. Хобо по-прежнему стоял на том же месте. Он поочередно смотрел на свою ногу и на Юстаса, пытаясь понять, что же произошло.

– Прости меня, Хобо, – сказал Юстас. – Я очень тебя люблю.

И выстрелил коню в голову.

Хобо рухнул на землю, и Юстас упал рядом. Рыдая, он обнимал коня за шею, пока тот умирал, и говорил о хороших временах, которые у них были, и о том, какой он всегда был смелый и как он благодарен ему. Как такое могло произойти? Ведь они уже почти дошли до загона…

Позднее в тот день – это было тяжелее всего – Юстас вернулся к Хобо, чтобы отрезать у него хвост и гриву. В последующие годы эти волосы будут иметь для него большое значение. Если когда-нибудь он заведет новую лошадь, достойную лошадь, то возьмет волоски из гривы и хвоста Хобо и вплетет их в уздечку для новой лошади, так отдавая дань уважения любимцу. Но сделать первый надрез, потревожить тело друга ножом… это было почти невыполнимо. Юстас плакал, и ему казалось, что груз его горя способен был повалить все деревья в лесу.

Он оставил Хобо там, где тот упал, на растерзание стервятникам. Он знал, что индейцы считают грифа священным сосудом, посредником, при помощи которого дух попадает с земли на небо. Поэтому и оставил Хобо там, где птицы могли бы его найти. И даже теперь, когда Юстас работает в поле и видит парящих в вышине стервятников, он поднимает голову и говорит «привет» – ведь он знает, что Хобо теперь живет на небесах.

С наступлением весны Юстас вернулся к тому месту, где пал его друг, и осмотрел его кости. Он хотел собрать перья, оставленные там грифами, и отнести их в священное место. Но не одни лишь духовные причины привели к останкам коня Юстаса – теперь, когда сломанная кость была очищена от плоти, он хотел как следует ее осмотреть. У него было подозрение, что Хобо сломал бы ногу рано или поздно. Он часто размышлял о том, что Хобо, который в свое время участвовал в скачках, возможно, получил травму, которая и положила конец его карьере; так он достался фермеру из Техаса, и именно поэтому тот готов был продать его по приемлемой цене. Возможно, трещина в кости была у Хобо в течение многих лет, это всегда было его слабое место, и кость сломалась бы рано или поздно.

И действительно, когда Юстас осмотрел побелевшие кости животного, он убедился, что его подозрения оправдались: у Хобо была старая травма. Этот момент, когда Юстас встал на колени и оглядел кости пытливым взглядом, очень важен – он показывает, как даже в минуты горя Юстас Конвей всегда ищет логическое объяснение тому, что произошло. Жизнь продолжается, и даже в скорби всегда содержится урок. Нельзя застревать на месте, и нельзя прекращать сбор информации.

Именно эта неспособность оставаться на месте заставила Юстаса Конвея всего через два года после окончания приключений Беспредельных ездоков предпринять второе, не менее безумное и амбициозное конное путешествие. Потому что всегда нужно стремиться расширить границы возможного, тщательно изучить свое поведение, принять вызов, дойти до предела своих возможностей, чтобы его преодолеть.

Разумеется, маршрут Юстас выбрал другой. Зачем повторяться? – решил он. На этот раз все должно было быть немного иначе. Покорив континент в седле, Юстас решил запрячь лошадей в маленькую повозку и пересечь Великие североамериканские равнины с быстротой молнии, преодолев расстояние в двести пятьдесят миль и проехав через Небраску и Южную и Северную Дакоту до самой Канады, а оттуда направиться в Манитобу, Альберту и к реке Саскачеван, а домой вернуться через Монтану и Вайоминг. Он просчитал, что на весь путь уйдет шестьдесят дней. И на этот раз нашел себе другого попутчика. С ним отправилась его новая подруга. Недавно он позволил себе впервые влюбиться после катастрофического разрыва с Карлой. Прошло несколько лет, но он был готов к новым отношениям. Он был так взволнован из-за новой любви, что вскоре после знакомства с девушкой позвонил мне, чтобы всё о ней рассказать.

– Что за девушка? – спросила я.

– Красивая, умная, добрая и молодая. Наполовину мексиканка. Ты такой чудесной кожи в жизни не видела.

– А как зовут девушку?

– Пейшенс.

– Ну ничего себе![62]

Пейшенс Харрисон было двадцать три года, и она работала школьной учительницей. Несмотря на юный возраст, она была достаточно вынослива, чтобы совершить задуманное Юстасом путешествие. Пейшенс была очень спортивной и прежде возглавляла как капитан команду по хоккею на траве, а еще была отчаянной – исколесила всю Африку, а там условия были тяжелее канадских. Юстас был от Пейшенс без ума.

Он любил ее за ум, добродушный нрав и смелость. Когда она впервые приехала на Черепаший остров, Юстас повез ее кататься на телеге. Он спросил, не хочет ли она поуправлять, и Пейшенс без колебаний взяла у него поводья. В ней было столько задора! «Вот девчонка для меня», – подумал Юстас. А вскоре и вовсе потерял голову – когда увидел видеозапись, как Пейшенс играет в хоккей за студенческую команду. Одна из противниц сильно ударила ее клюшкой, и Пейшенс упала, корчась от боли. У нее было сломано запястье. Но вдруг она встала и попыталась догнать соперницу, хотя рука у нее повисла вдоль тела. Потом снова упала, мучаясь от боли. Но опять поднялась и сделала еще одну попытку, буквально протащила себя по полю, скрипя зубами и отказываясь сдаваться. Юстасу Конвею эта запись показалась самой сексуальной в мире, круче, чем порно.

А еще он влюбился в Пейшенс за красоту. Она была очаровательна. Юстас Конвей всегда завязывал отношения только с красавицами, но Пейшенс, по его словам, была его идеалом.

«Можете представить, – говорил он, – что значит быть вместе с идеальной, в твоем представлении, женщиной? Пейшенс родом из Мексики, и у нее темная кожа, темные глаза и белоснежные зубы – самое красивое сочетание в мире. Когда я с ней рядом, меня всегда к ней тянет. Я все в ней боготворю: ладони, тело, губы, уши, блеск ее волос – каждую ее клеточку».

Он признался ей в любви с типичным для него пылом.

«Твоя красота – как радуга в моих глазах, – писал он в одном из первых писем к Пейшенс. – Моя любовь – как солнце в душе. За сотней бабочек лечу с тобой к свободе. Плодородные дожди надежды орошают мои мечты о нашем будущем. Моя страсть так сильна, что способна выбить тебя из колеи».

Насчет последнего он оказался прав. Пейшенс Харрисон была очарована Юстасом и его романтическим образом жизни, однако с самого начала прохладно относилась к его чрезмерно пылким ухаживаниям. Ему понадобилось немало стараний, чтобы она проявила хоть какую-то нежность к нему наедине, однако на людях она никогда не оказывала ему никаких знаков внимания, даже не соглашалась держаться за руки, когда на них смотрели. Его страсть определенно выбивала ее из колеи; когда он пристально заглядывал ей в глаза, она с трудом удерживалась, чтобы смущенно не отвести взгляд. Ей ужасно не нравилось, когда он называл ее малышкой, и с каждым днем всё больше раздражало, что он так зациклен на ее внешности. «Не мог бы ты хоть иногда говорить, что я умная, талантливая, что со мной интересно общаться, а не твердить постоянно, какая я красивая?» – жаловалась она.

На что Юстас отвечал: «У тебя самые умные и блестящие черные волосы в мире. Ни у кого больше нет таких талантливых глаз и улыбки. Что до твоего тела, с ним мне было бы очень интересно пообщаться».

Большинству людей они не казались идеальной парой. Пейшенс была современной девушкой до мозга костей; она всегда держала парней на расстоянии и оберегала свою независимость. (Она так держалась за свою обособленность, что один из бывших прозвал ее Пруденс[63].) Юстас, как обычно, мечтал о феерическом союзе на грани совершенства, и ее холодность его задевала. Мало того, Пейшенс вовсе не горела желанием бросить свою прежнюю жизнь и переехать на Черепаший остров навсегда в качестве Первой леди. Но главное, что ее останавливало, призналась она позже, было заявление Юстаса еще в начале их знакомства: он сказал, что хочет иметь от нее не менее тринадцати детей.

Именно так: тринадцать.

Я не могла не спросить об этом Юстаса. На самом деле я, конечно, сказала: «Пожалуйста, скажи, что ты этого не говорил».

И знаете, что он ответил? «Еще каких-то сто лет назад ни одну женщину этим было не испугать!»

Вы даже не представляете, как меня разочаровал его ответ. Помимо очевидного факта, что мы живем не сто лет назад, в нем было столько всего неправильного, что я даже не знаю, с чего начать. Уж кто-то, а Юстас Конвей, истинный знаток истории и антропологии, должен был знать, что даже сто лет назад американки в среднем рожали всего троих детей за всю жизнь. Женщины уже тогда пользовались противозачаточными средствами, и уже тогда началось публичное обсуждение того факта, что большое число детей в семье не лучшим образом влияет на экономическое и социальное положение женщины. Одним словом, чтобы отыскать свою мечту – женщину, которая радостно согласилась бы рожать до бесконечности, – Юстасу пришлось бы отправиться гораздо дальше, чем на столетие назад.

И даже тогда были некоторые моменты. Взять хотя бы жену Дэниэла Буна, дородную мисс Ребекку Бун. Ребекка вышла замуж в семнадцать и тут же взяла на воспитание двух сирот покойного брата Буна. Затем родила десять детей на фронтире (все выжили), усыновила шестерых детей овдовевшего брата, оставшихся без матери, а кроме того, помогала своим четырем дочерям, у которых было в общей сложности тридцать три отпрыска.

Большую часть своей взрослой жизни Ребекка Бун прожила в форте. Зимой она и ее дети голодали. Ее сыновей калечили и убивали индейцы, дочерей похищали. В середине своей замужней жизни Ребекка перевезла всю семью в уютный и безопасный родной поселок в Северной Каролине, пока Дэниэл пытался основать новую колонию в Кентукки. Это были два чудесных года. Когда Дэниэл вернулся за ней, она отказалась возвращаться с ним в густые леса. Он настаивал – она сопротивлялась. Историки сообщают, что их брак грозил разрушиться. Но Ребекка была верной женой и в конце концов последовала за мужем в леса. Но всё это ей страшно надоело. Миссионер, проезжавший через поселок Бунов в 1780-х годах, вспоминает, как встретил Ребекку и сидел с этой «кроткой душой» у входа в ее тесную хижину. Ребекка плакала и рассказывала ему о своих проблемах и трудностях, жалуясь на «несчастье и страх в сердце».

Так что Юстас был прав лишь отчасти. Женщины из первопроходцев рожали по много детей. Вопрос в том, нравилось ли это женщинам? Любили ли они всех этих детей? Было ли их решение завести их добровольным? Я почему-то не могу представить, как сорокалетняя Ребекка Бун, живущая в лесной чаще, запрыгала от радости, узнав, что беременна в десятый раз. Я также не могу представить, чтобы Пейшенс Харрисон, недавняя выпускница колледжа Дьюка, студентка-отличница и отважная путешественница, разомлела от восторга, узнав, что Юстас Конвей мечтает иметь от нее тринадцать детей.

И ее ничуть не успокоило, когда Юстас сообщил, что тринадцать – это всего лишь мечта, а он много о чем мечтает и вовсе не ждет, что всё это сбудется. Что готов даже не заводить детей вовсе, если ей так хочется, или они могли бы усыновить ребенка, или обсудить любые другие варианты. Более того, он хотел знать, видела ли Пейшенс хоть раз народ, который действительно любил бы детей и ценил их? Например, амишей или гватемальских майя? Может, она передумала бы, если, как Юстас, увидела своими глазами, насколько легко и счастливо многочисленные семьи составляют большое сообщество, – это воодушевляющее зрелище. И всё же эта цифра так и отдавалась в голове у Пейшенс, как эхо звона гигантского церковного колокола:

Тринадцать! Тринадцать! Тринадцать!

К тому же это была не единственная проблема. Пейшенс была осторожна и холодна с Юстасом. Но он всё равно ее любил. Списывал ее нерешительность на возраст и надеялся, что со временем они постепенно сблизятся и страсть разгорится. Возможно, общее приключение будет этому способствовать. И после путешествия на запряженной лошадьми повозке всё наладится.

В этот раз Юстас намеревался установить для себя и лошадей гораздо более высокую планку выносливости, чем даже в путешествии Беспредельных ездоков. Он знал, что лошади могут ехать намного быстрее, когда тянут повозку, а не несут всадников, и хотел узнать предел этой скорости. У него была легкая и быстроходная повозка, а не тяжелая крестьянская телега, и он использовал гладкую нейлоновую упряжь, которая была гораздо лучше кожаной сбруи.

Он был зациклен на том, чтобы лошади не везли лишней поклажи. Проверял каждую вещь, которую Пейшенс хотела взять с собой – чтобы никакие излишества вроде запасных носков не заставляли животных напрягаться сверх меры. Как-то раз Пейшенс заехала в магазин в Северной Дакоте и купила банку маринованных огурчиков, чтобы перекусить в пути. Знаете, какой разнос Юстас ей после этого устроил? «Стекло, рассол, огурцы – всю эту тяжесть мои лошади будут тащить на себе весь день!» – ворчал он и не отстал от Пейшенс, пока та не съела все огурчики до последнего. Что касается лошадей, особенно в таком трудном путешествии, он всегда был внимателен и бдителен. Вдали от ветеринаров, загоняя животных до предела, он знал, что «каждый шаг лошадей, каждый прием пищи, вода, которую они пили, любая царапина, легкая хромота, любая мелочь, цвет мочи, частота испражнений, даже едва заметное движение ухом» – всё это имело огромную важность.

В этот раз скорость стала для Юстаса еще большим пунктиком, чем во время путешествия Беспредельных ездоков. Он был так одержим тем, чтобы не потратить ни одной лишней секунды, что, увидев ворота, передавал поводья Пейшенс, спрыгивал с повозки и бежал вперед, чтобы их открыть. Затем закрывал и бежал во всю прыть, догоняя телегу. Он даже не останавливал повозку, чтобы справить нужду – просто спрыгивал и делал свои дела в кустах, пока лошади бежали рысью, а потом их нагонял.

Юстас и Пейшенс так наловчились менять лошадям подковы (в пути им пришлось менять их более пятидесяти раз), что делали это быстрее, чем команда техников меняет шины на гоночной трассе. Пейшенс подавала инструменты, а Юстас быстро и безупречно подковывал лошадь. Как Юстас вспоминал потом, они гнали по равнинам «быстрее, чем тень облака по примятой траве». В пути почти не останавливались. Юстас напечатал листовки, точнее будет сказать, пресс-релизы, с информацией о путешествии, и когда люди засыпали неизбежными вопросами его и Пейшенс, они раздавали листовки и гнали дальше. Не отдыхали совсем. В Канаде хозяева ранчо пригласили их погостить пару дней и принять участие в ежегодном загоне и клеймении скота. Пейшенс хотелось остаться, но Юстас сказал: «В жизни еще будет сколько угодно этих загонов и клеймений, а вот шанс установить мировой рекорд скорости, преодолев две с половиной тысячи миль за пятьдесят шесть дней, у нас один».

Безусловно, с точки зрения мастерства управления лошадьми, организации и безопасности это путешествие было идеальным. Но оно окончательно разрушило отношения Юстаса и Пейшенс, и без того непрочные. Они спали по четыре часа в сутки, а оставшееся время гнали по прериям, замерзшие и утомленные. Погода была суровая. То ветер семьдесят миль в час, то ледяной дождь. От холода у них немели руки, и в конце дня они не могли ни распрячь лошадь, ни расстегнуть пряжку на ремне. Питались ужасно или вообще голодали.

Конечно, были в этом путешествии и незабываемые моменты. Великолепные пейзажи. Несколько дней Юстас и Пейшенс ехали по ничейной земле – никому не принадлежавшей территорией между Канадой и США, – и это было потрясающе. Им казалось, будто они находятся в месте, не обозначенном ни на одной карте. Когда дождь и мокрый снег ослабевали, они читали друг другу вслух романы Кормака Маккарти[64]. Это тоже было здорово. По дороге они встретили множество добрых людей, и Юстасу нравилось смотреть, как Пейшенс очаровывает их со свойственным ей обаянием и изяществом. Ему нравилось, что она так легко располагает к себе незнакомых людей, которые влюбляются в нее с первого взгляда и тут же предлагают им приют, еду, помощь в уходе за лошадьми. А то, как они оба ладили с животными, было просто невероятно. Но сильнее всего его впечатляла закалка Пейшенс: она ни разу не пожаловалась на физические тяготы и долгие часы в пути.

«А это было легче всего», – призналась она мне позже.

Труднее всего было ехать целыми днями и не говорить ни о чем, кроме лошадей. Спали Юстас и Пейшенс раздельно. Ни физического контакта, ни разговоров.

«Физическая усталость и боль никогда не вызывали у меня слезы, – рассказывает Пейшенс. – Но к концу пути я постоянно плакала из-за наших отношений. Они были хуже некуда».

Одним словом, они совершили героическое путешествие, но результат его, увы, напоминал проницательное наблюдение Урсулы Ле Гунн: «Обратная сторона геройства нередко выглядит плачевно – об этом, как никто, знают женщины и слуги».

Пейшенс терпеть не могла, что Юстас постоянно пытается над ней доминировать. «Я всегда была оторвой, – говорит она. – Мужчины меня боялись, потому что я такая сильная. До встречи с ним я была уверенной в себе современной женщиной. Но он постепенно раздавил меня и начисто лишил силы воли. И с Юстасом всегда так: его цели и жизнь просто засасывают тебя, и ты забываешь, кем являешься на самом деле. Рядом с ним я просто исчезла. Часто бывало, что местные репортеры просили разрешения прокатиться с нами, и вот он ехал в повозке с газетчиком, а я тем временем следовала за ними в машине. Он очаровывал каждого из них и болтал целый день без умолку, но когда на следующий день в повозку садилась я и ехала рядом двадцать часов, все эти двадцать часов он молчал. Только отдавал приказы и указывал мне, что делать».

«Разумеется, я отдавал приказы, – даже не пытается возразить Юстас. – Ведь в этой поездке я был главным, потому что только я знал, что делать. У меня был опыт и умение работы с животными и выживания в условиях длительного путешествия. Я спасал ее жизнь, спасал свою жизнь и жизнь наших лошадей две тысячи раз, а она не заметила и полутора тысяч из них. Я так и не дождался от нее уважения за это. С каждым днем она становилась всё более угрюмой и вела себя как ребенок. Она не имела ни малейшего представления о том, каких усилий нам стоило выжить в этих прериях. У нас была цель – установить мировой рекорд скорости. Если я берусь за такое дело, это значит, что я намерен добиться своего с вероятностью сто процентов, и она должна уважать мой опыт, а не обижаться, как дитя малое, на то, что я пытаюсь ей руководить».

Когда я предположила, что, возможно, стоило остановиться на день, просто посидеть на лугу и обсудить их проблемы, он заявил: «Это не входило в мой план. Тогда мы не добились бы цели».

Позднее Пейшенс жаловалась (как и Джадсон после путешествия Беспредельных ездоков), что в пути Юстас вел себя точно так же, как его отец. Она провела достаточно времени с его родителями, чтобы прийти в ужас от того, с каким презрением и как деспотично Юстас-старший обращается с женой. Теперь Пейшенс видела, что Юстас-младший точно так же и с ней обращается. Он тоже был тираном, тоже был перфекционистом и тоже отказывался учитывать чьи-либо потребности, кроме своих собственных. Перед глазами Пейшенс и Джадсона в этих конных путешествиях Юстас предстал не только абсолютно невыносимым, но и жалким. Человека, который в буквальном смысле добирается до края земли, но при этом не может избежать банального повторения ошибок отца, можно только пожалеть.

Но я уверена, что Юстас не повторял ошибок отца, а всего лишь отдавал им дань, в который раз пытаясь доказать, что он чего-то стоит, что он храбр и рассудителен и может чего-то добиться. Все его отважные поступки и невообразимые рекорды имели лишь одну цель – доказать это. Как бы Юстас ни хотел полюбить Пейшенс и Джадсона, он не мог поставить их потребности на первое место, когда на кону стояла – ни много ни мало – возможность наконец привлечь внимание отца. Старая печальная история любви, оставшаяся, увы, неразрешенной, все еще не давала ему покоя. Несмотря на все достижения сына, Юстас-старший так и не сказал ему ни одного доброго слова и ни разу не дал понять, что он его поддерживает. Что еще должен был сделать Юстас-младший, чтобы наконец доказать Юстасу-старшему, что его сын – не жалкий и несчастный идиот и неудачник? Может, установить мировой рекорд скоростного путешествия верхом?

Может, установить два рекорда?

Обвинить Юстаса в том, что он ведет себя в точности как отец, – значит нанести ему смертельную обиду. «Если я когда-нибудь относился к людям так же, как этот человек обращался со мной, – говорит он, – тогда дайте мне пистолет, я суну его в рот и вышибу себе мозги». Безусловно, Юстас куда более самокритичен и менее самоуверен, чем его отец, – и он глубоко переживал, что причинил людям столько страданий (особенно во время этих долгих путешествий). Он знает о своих проблемах, видит повторяющиеся ошибки и пытается их исправить. Но не всегда понимает как. Он достаточно хорошо знает себя, чтобы понять: он «травмирован» (его собственное определение), но вот только не знает, как залечить эту травму. Понимает, что растерялся и по какой-то причине не смог наладить контакт с Пейшенс Харрисон, который дал бы их отношениям шанс развиваться. Возможно, дело было в том, что она была совсем юной, а может, в его беспощадном стремлении к совершенству; может быть, эти две слабости сложились в одну разрушительную комбинацию. Но как бы то ни было, путешествие обернулось катастрофой.

«Наверное, нам следовало больше сосредоточиться на отношениях, а не на конечной цели, – говорит он. – Но мне иногда казалось, что эта цель – единственное, что у нас есть общего. Не знаю, как лучше было бы поступить. Я плохо разбираюсь в таких вещах. Тогда я просто надеялся, что потом всё наладится само собой».

Но «потом» не случилось. Точнее, случилось, но не совсем. Еще год после путешествия они кое-как поддерживали отношения, а потом Пейшенс устроилась тренером хоккейной команды в Буне и постепенно прекратила все контакты с Юстасом и Черепашьим островом. И ни одно из многочисленных пылких писем Юстаса на пятнадцать страниц («Прости, что я не умел выразить себя, свои чувства, цели так, чтобы ты поняла… молю Бога, чтобы наступил тот день, когда ты станешь достаточно сильной и готовой принять глубокие чувства, которые я к тебе испытываю») не смогло ее вернуть.

У Пейшенс кончилось терпение.

Больше всего в этой ситуации Юстаса убивало то, что Пейшенс его не понимала. Не понимала, как сильно он ее любит. Не понимала, что у него много шрамов и эмоциональных ограничений. Не понимала его цели. Не понимала, как ему нужна ее любовь. И сколько любви он готов ей отдать. Как для него важно видеть, что она ему доверяет. Она ничего не понимала.

Именно осознание того, что его никто не ценит, не понимает, не верит в его идеалы, и довело Юстаса до полного эмоционального краха. После того, как всё детство он страдал от нападок отца, говорившего ему, что он ненормальный, никчемный и ни на что не годный, – как мог он теперь иметь что-то общее с человеком (особенно с женщиной, которая якобы в него влюблена), который не верит в него и не доверяет его авторитету? Знакомая ситуация, не так ли? И если женщина, которую он любит, не понимает его – как можно рассчитывать на понимание всех остальных? Где в таком случае ему искать признания и сочувствия? В чьих объятиях? В чьих глазах? С каждой минутой Юстас всё больше убеждался в том, что никто никогда по-настоящему его не поймет и этому страшному одиночеству суждено стать его постоянным спутником. В этом мире он изгнанник с рождения, такая уж у него судьба.

«Я чувствую себя Иши», – говорил он.

История об Иши с детства не давала Юстасу покоя. Иши был калифорнийским индейцем; его народ, столетиями населявший каньоны вокруг Лос-Анджелеса, вел примитивный образ жизни, как в каменном веке. В конце девятнадцатого века народ Иши был истреблен в результате геноцида по мере того, как белый человек продвигался все глубже и глубже в каньоны в поисках золота и пригодных для возделывания земель. К началу столетия антропологи уже не сомневались, что калифорнийских индейцев больше не осталось.

Всё изменилось 29 августа 1911 года. В тот день, когда эпоха железных дорог и телефона была уже в самом разгаре, в долину Оровилля, Калифорния, где жили фермеры, спустился Иши, физически здоровый индеец лет пятидесяти. Он был голый и сжег свои волосы, что являлось символическим жестом траура. С детства он прятался в каньонах с сестрой и бабушкой, но обе женщины умерли, и он, вне себя от горя и одиночества, предпринял долгое путешествие пешком, готовясь перейти «в мир иной». В мире ином он и очутился. Человек каменного века оказался в самом сердце современной индустриальной Америки. Ученые и этнографы несколько недель бились над тем, кто же такой Иши, и пытались выяснить, на каком языке с ним общаться. Разумеется, для них это был бесценный кладезь антропологической информации. Он обучил их своему языку, мифам и охотничьим методам (включая технику стрельбы из лука, прежде встречавшуюся лишь в Монголии). В конце концов антропологи, которые изучали Иши, поселили его в своем музее и устроили на работу уборщиком.

«И этот человек, – потрясенно сказал Юстас, – с его невероятными способностями по выживанию среди дикой природы, целый день подметал пол».

Иши также делал наконечники для стрел для посетителей музея, которые приходили посмотреть на него как на живой экспонат раз в неделю. Он научился говорить по-английски, полюбил носить брюки, ходил на водевили, ездил на поездах и через десять лет умер от туберкулеза.

«Богом клянусь, иногда я чувствую себя Иши, – признался Юстас. – Не похожий ни на одного другого человека на земле, последний из своего рода, вне пространства и времени. Я просто пытаюсь донести свою мысль. Хоть чему-то научить людей. Но постоянно сталкиваюсь с непониманием».

В своих конных походах Юстас постоянно испытывал на себе этот дефицит понимания. Однажды он встретил ребят, защитников окружающей среды и вегетарианцев, которые очень расстроились, увидев, что он носит шкуры и охотится, чтобы добыть себе пропитание. Разговорившись с ними, он достиг той точки, когда ему уже не хватило сил объяснять, насколько вреднее для окружающей среды их одежда из синтетического волокна, ведь она произведена из неперерабатываемого материала на фабриках, которые загрязняют природу и растрачивают естественные ресурсы. Или что они даже не знают, откуда берется их еда; или как Земля страдает от производства и пластиковой упаковки. А ведь были и защитники прав животных, выступавшие против жестокого обращения с лошадьми, которых Юстас, по их мнению, слишком утомлял.

«Среди них были люди, чьи лошади разжирели и не ели ничего, кроме картошки, – вспоминает Юстас. – Прежде они никогда не видели лошадей в хорошей физической форме – до того, как увидели моих. Да, мои лошади худые, жилистые, подтянутые, быстроходные животные, которые всю свою жизнь путешествовали и трудились. Атлеты, рожденные для долгих дней в пути. Ведь лошади для этого и созданы. Никто не заботится о них лучше, чем я. А тут какие-то люди говорят: «Что же вы своих лошадок так плохо кормите!», – и я просто бесился от этого. Хотелось ответить: «Послушайте, ребята, если бы ваши разленившиеся кобылки, которые только и делают, что торчат на дурацком лугу, ели бы столько же, сколько мои лошади, они бы лопнули!» Мои лошади худые, потому что у них всё сжигается!»

Но больше всего его расстроило то, что случилось в городе Жиллетт, штат Вайоминг. Юстас, Пейшенс и лошади только что проехали 51 милю. Привязав повозку к перилам у входа в пыльный бар, словно сошедший с декораций фильма о Диком Западе, они зашли внутрь, чтобы съесть по бургеру.

На пути из города к ним подъехал старый ковбой и взглянул на лучшего скакуна Юстаса, его верного морганского коня Хэсти, который только что поел, напился воды и отдыхал опустив голову. Ковбой сказал: «Да этот конь еле ноги волочит. Я всю жизнь с лошадьми, и ты уж мне поверь: этот конек одной ногой уже в могиле. Выпряг бы ты его и бросил».

Юстас ничего не ответил. Не сказал ковбою о том, что Хэсти за свою жизнь проскакал несколько тысяч миль. Что после забега рысью на четырнадцать миль его пульс равнялся 45 ударам в минуту – а это меньше, чем у большинства лошадей в состоянии покоя. У него даже дыхание не учащалось. Не сказал Юстас и о том, что в последующие восемь дней Хэсти предстоит пробежать почти 450 миль. И что он, Юстас Конвей, не откажется от этого коня и за миллион долларов.

«Хэсти был обычным гнедым конем, – рассказывал мне Юстас. – Гнедой, с черным хвостом и гривой. Выглядел он как самый обычный конь, но был настоящим героем. Люди понятия не имели, что за конь перед ними. Ковбой сказал, что Хэсти был одной ногой в могиле, а я тебе скажу так: живее этого коня мир не видал. На нашу долю выпало столько приключений, сколько тому ковбою даже не снилось, и мы понимали друг друга. Подбадривали друг друга, двигались быстро и оставляли позади много миль, и Хэсти это любил. Говорю тебе, этот конь сам не догадывается, на что способен. А я никогда не встречал никого, кроме него, кто понимал бы, что это значит».

В Кентукки есть парень, которого считают главным мировым экспертом по конным походам на длинные дистанции (ну должен же быть в мире хоть один такой эксперт). Его зовут Кьючаллан О’Рейли, и ему принадлежит самая большая в мире коллекция книг о приключениях в седле. Сам он совершил пять эпических конных походов по Центральной Азии, в том числе путешествие в Гималаи, где один из его коней погиб и был съеден туземцами.

«Юстас Конвей – человек, которого нельзя воспринимать вне контекста, – говорит Кьючаллан О’Рейли и так и делает. – Я знаю, о чем говорю, и поверьте уж мне: этот парень – настоящий спец. Ведь сколько людей у нас в стране держат лошадей – несколько сотен тысяч, так? А кто из них отъезжал на своих лошадках хоть на пятьдесят миль от конюшни? Да никто. Потому что жуть как страшно оказаться там, в большом мире, на лошади и без всяких гарантий безопасности. Я-то знаю.

Понимаете, в чем дело: расстояние, которое проехал Юстас, само по себе не так уж примечательно. Я знаю одну парочку, которая восемнадцать тысяч миль верхом отмахала. Пару лет назад один детина из Мэна проехал четырнадцать тысяч миль. Так что пересечь континент – не такое уж большое дело. Удивительно другое – что Юстас сделал это за сто три дня. Это просто невероятно. За последние двадцать пять лет, а может, и больше никому не удавалось проехать столько миль верхом за такой короткий срок. И то, что до этого Юстас никогда толком не занимался верховой ездой, тоже потрясающе. Его навыки по выживанию среди дикой природы, смелость и ум помогли ему осуществить это путешествие практически без сучка без задоринки. А его эпопея с повозками? Вот так взять и научиться управлять повозкой в минимальные сроки? Это просто в голове не укладывается. Немногие могут сравняться с ним в мастерстве наездника – лишь те, кто всю жизнь занимался только этим, и ничем больше. Да и то, прежде чем отправиться в долгий путь, эти люди проводят двухгодичные исследования, привлекают спонсоров и берут с собой личных ветеринаров и кучу денег. И все равно делают множество ошибок, которых Юстас избежал».

По словам Кьючаллана О’Рейли, чтобы в совершенстве овладеть навыками конных путешествий на длинные дистанции, человеку требуются смелость и упорство, а еще он непременно должен быть романтиком. Юстасу этих всех трех качеств не занимать. И есть у него кое-что еще. Своего рода сверхъестественный дар. Для Кьючаллана О’Рейли путешествие Юстаса Конвея через всю Америку за 103 дня было сравнимо с тем, как если бы крестьянский мальчик из Айовы безо всякой подготовки вдруг принял участие в скачках и проскакал милю за четыре минуты. Нельзя просто взять и сделать это. А Юстас смог.

Так что, если говорить о людях с истинным, сильным характером, Кьючаллан О’Рейли может сравнить Юстаса лишь с одним человеком – Юджином Гласскоком, натуралистом с Аляски. Юджин Гласскок – бородатый, суровый отшельник (на Аляске его зовут Мистер Гора), которому в один из дней 1980 года пришло в голову проехаться на лошади от Полярного круга до экватора. Как водится, в одежде из оленьих шкур. Поступок был на редкость дикий. На Юконе и в Скалистых горах Гласскок чуть не погиб, в Мексике на него напали бандиты с мачете, а через бурные реки Гватемалы пришлось плыть рядом с лошадью. Но в джунглях ему понравилось. Поэтому он до сих пор и живет в Центральной Америке, в каком-то глухом месте, не обозначенном на карте. Жаль, что с ним трудно связаться, говорит Кьючаллан О’Рейли, потому что было бы здорово свести Юджина Гласскока и Юстаса Конвея хотя бы на выходные, чтобы они «потравили байки, крепко выпили и съели своих опоссумов».

«Юстаса никто не понимает, – говорит он. – Потому что, когда современные американцы встречаются с восседающим на лошади Юстасом Конвеем, это как лобовое столкновение: двадцать первый век против кочевой традиции, существовавшей шестьсот лет назад. Обычным людям этого не понять. Они уже так далеко отошли от этой страницы человеческой истории, что для них это как другая планета. Они понятия не имеют о том, что можно общаться с животными. Не понимают, что для Юстаса его поход не вопрос имиджа и не способ завоевать ковбойские призы, как на родео. Для него это способ наладить связь с другим существом и вместе с ним преодолеть одну за другой ступени неописуемого опыта и оказаться по ту сторону, в необъяснимом месте».

Но это не всё, что думает о Юстасе Конвее главный мировой эксперт по конным путешествиям на длинные дистанции. Он считает, что мы о Юстасе еще услышим. Ему кажется, что Юстас еще даже не начал показывать, на что способен. И, по его словам, у Юстаса есть все задатки совершить «что-то вроде сверхчеловеческого подвига Ясона и аргонавтов. Может быть».

Но почему может?

«Потому что, как мне кажется, он зашел в тупик, – объясняет Кьючаллан О’Рейли. – Юстас уже испытал свой предел, используя свое обаяние и смелость, но теперь он должен отправиться в духовное путешествие. Он должен сделать что-то только для себя. Много лет он работал на публику и совсем забыл, кто он есть на самом деле. Есть такие стороны его натуры, которые для него остаются совершенно неизведанными, и пока он не изучит их, ему никогда не выполнить свое предназначение и не стать странником. Он храбрый человек, но еще даже не ступил на свой духовный путь. Он должен выйти в мир совсем один, обрезать все сдерживающие его путы – стремление к публичности, эго и прочую шелуху – и совершить настоящий подвиг. Лишь тогда он перестанет заниматься ерундой. И еще кое-что. Никакой он не фермер и не должен пытаться им стать. Это совершенно не в его характере. Он должен от этого отойти. Перестать пытаться спасти мир. Потому что, пока он не перестанет жить в тени своего деда и притворяться, что ему нравится рыть ямки в земле и сажать овощи на своем долбаном огороде, ему никогда не стать Ясоном из аргонавтов…»

И добавляет: «Но это лишь мое мнение».

Глава 8

Мне одному известен истинный план и способы его осуществления.

Шарль Фурье, «Утопия»

Дед Юстаса Конвея основал лагерь «Секвойя» в 1924 году и твердо руководил на своей территорией до самой смерти, которая случилась в возрасте восьмидесяти лет от сердечного приступа. Но наследника себе он не выбрал. После его похорон выяснилось, что никакого плана управления лагерем в его отсутствие попросту не существует. Хотя у Шефа был большой штат сотрудников, никому из них он не доверял и так и не нашел никого, кто казался бы ему способным управлять его любимым детищем – «Секвойей», «лагерем для целеустремленных», где «слабые становятся сильными, а сильные – великими», поддерживая на должном уровне установленную им самим высокую планку.

Когда дети и сотрудники приезжали на лето в лагерь «Секвойя», Шеф брал на себя заботу обо всех аспектах их жизни. Он указывал им, как одеваться, когда делать зарядку и молиться, что есть. Один из вожатых вспоминает день, когда Шеф Джонсон отвел его в свой кабинет и целый час поучал, как правильно подметать пол. Другой однажды прослушал целую лекцию о том, как нужно пользоваться скрепкой. («Загогулина, что покрупнее, должна быть позади документа, а маленькая – спереди».) Само собой разумеется, у Шефа в лагере был под запретом табак, ругательства и алкоголь. Но он также строго-настрого запрещал употребление кока-колы, уксуса, перца и ношение джинсов. Ходили слухи, что Шеф подмешивает селитру в яблочный джем, чтобы «усмирить плоть» мальчиков и уберечь их от искушения заняться мастурбацией. («А мы и правда всё время ели этот яблочный джем», – вспомнил один из бывших учеников, когда я затронула эту тему.) Волосы ни в коем случае не должны были касаться ушей. По воскресеньям все живущие в лагере должны были носить накрахмаленные белые рубашки. Медсестры – кроме них, в штате женщин больше не было – должны были быть тучными и невзрачными, чтобы не вызывать своим видом мысли о сексе. В течение лета сотрудники лагеря зарабатывали баллы за спортивные достижения и общественную активность. Дополнительные баллы давались за преданность, готовность взять на себя ответственность и личное обаяние.

Шеф был человеком, не знавшим компромиссов. Он не раздавал похвалы налево и направо. Всегда находил, к чему придраться. Никто не работал больше и эффективнее, чем Шеф. Он построил лагерь в девственных лесах, рассчитывая только на собственные силы и свой ум. Пережил первые зимы в «Секвойе» в бревенчатой хижине, выработал философию, делавшую лагерь уникальным, и сам возвел все строения. Даже в тяжелые времена, во время Великой депрессии и Второй мировой войны, его предприятие жило и процветало. Поэтому никто не мог указывать Шефу Джонсону, что и как делать. Никто. А его внук Юстас пятьюдесятью годами позже писал в дневнике, жалуясь на никчемных сотрудников своей империи, Черепашьего острова: «Я трудился не покладая рук, чтобы лагерь стал тем, чем сегодня является. А что сделали они? Разве могут они оценить мой труд? Какой вклад они внесли в решение хоть одной серьезной проблемы? Как мне с ними жить?»

Жить можно, если иметь абсолютную власть над ними, духовную и физическую. Так было у Шефа. Во время пребывания в лагере Шеф устраивал для воспитанников лекции в зависимости от возраста; они были посвящены таким темам, как Бог, природа, честность, отвага. Шеф рассказывал о том, как стать человеком, способным изменить мир, а также предупреждал о последствиях мастурбации и свиданий с девушками. Он говорил с мальчиками о «влиянии рациональной сексуальной жизни на брак и потомство» (лекция 5) и «венерических заболеваниях» (лекция 6). Когда мальчики покидали лагерь «Секвойя», Шеф продолжал поддерживать с ними контакт – а их было несколько тысяч, – каждое Рождество рассылая открытки с воодушевляющими надписями и памфлеты собственного сочинения, предназначенные для использования в ключевые моменты жизни. Вот названия:

Письмо мальчикам, отправляющимся в подготовительную школу.

Письмо молодым людям, отъезжающим в колледж. Письмо молодым людям по поводу достижения совершеннолетия.

Письмо молодым людям, готовящимся к вступлению в брак.

Письмо молодым людям, которые только что стали отцами.

Шеф воспринимал всех своих воспитанников как сыновей. Они вырастали и становились врачами, судьями, учителями, солдатами, десятилетиями составляя крепкую основу общества американского Юга. Все их достижения были и его достижениями. В 1950-х годах одна дама написала Шефу письмо; она сообщала, что ее сын, бывший выпускник лагеря «Секвойя», два года прослужил на флоте и не приобрел «ни одной вредной привычки, какие свойственны морякам». «Мне кажется, – заключала родительница, – образование, полученное им в „Секвойе“, было и останется для него путеводной звездой на жизненном пути».

Все мальчики были для Шефа как собственные дети, но была у него и своя плоть и кровь, двое сыновей: Гарольд и Билл Джонсоны, братья Карен, матери Юстаса Конвея.

«Юноши каждого поколения должны осознавать роль, которую предстоит сыграть некоторым из них в продвижении человека к его высшему предназначению», – писал Шеф. Пожалуй, ни одному другому юноше эту ответственность не навязывали так сильно, как сыновьям Шефа Джонсона. Неудивительно, что Гарольд и Билл подняли против отца настоящий бунт. Уже в пятнадцать лет оба курили и пили. Отличались угрюмым капризным нравом. Стреляли из ружей и гоняли на машинах. Они презирали отца и совершенно отказывались ему подчиняться.

«Они были полной противоположностью того, чего Шеф хотел в них видеть, – вспоминает один из старых сотрудников „Секвойи“. – Он всегда надеялся, что они станут идеальными сыновьями».

Шеф не понимал, почему его сыновья такими выросли. Может, во всем была виновата их мать? Миссис Шеф, как все ее называли, всегда огорчала супруга тем, что не считала суровую дисциплину необходимой. Но что вы хотели? Миссис Шеф не принадлежала к тем людям, кто свято верил в доктрину ее мужа. Она была одаренной пианисткой с университетским образованием и утонченной городской жительницей, разочарованной в жизни; миссис Шеф вела себя чересчур эмоционально и непредсказуемо и даже не скрывала своего недовольства тем, что ей приходится жить в лесу бок о бок с тысячами мальчишек. О ней всегда с большой деликатностью говорили, что у нее «артистический темперамент». В отличие от мужа, рассудительно державшего под контролем животные проявления человеческой натуры, у миссис Шеф порой случались припадки злобы и бешенства, во время которых она поднимала оглушительный крик. Она также иногда украдкой садилась за пианино, когда муж находился вне пределов слышимости, и наигрывала фривольные регтаймы. Готова поспорить, что и перец она обожала.

Так что может быть, что Гарольд и Билл Джонсон выросли не такими, какими хотел их видеть отец, по вине миссис Шеф. По крайней мере, так думал Шеф Джонсон. Оба парня сбежали из дому при первой же представившейся возможности. А больше всего неприятностей отцу доставлял его первенец Гарольд. Ты что, не умеешь умолять? Нет, Гарольд Джонсон умолять не умел и с самого появления на свет не имел намерения подчиняться отцу. Жизнь в родном доме казалась ему невыносимой. Как писал несколько десятилетий спустя в подростковом дневнике племянник Гарольда Юстас, «бежать из дому было бы глупо, но если бы я только смог вырваться отсюда, даже в лесу я был бы счастливее. Если я уйду, то приложу все усилия, чтобы никогда не вернуться обратно, даже если придется голодать. Всё лучше, чем это».

Гарольд сбежал на Аляску в семнадцать лет. Как и несколько поколений американских мальчишек до него, он отправился на фронтир, чтобы вырваться из-под гнета отца. Он не мог жить с ним в одном доме. Они не разговаривали. Отец никогда не хвалил Гарольда, был с ним неизменно суров и за все годы ни разу не дал ему вздохнуть свободно, не предоставил никакой возможности для роста и развития. А Гарольд хотел стать мужчиной, и он понимал, что дом стал слишком тесным для них двоих. Он должен был уехать.

Прочитав рассказы Джека Лондона, Гарольд заразился северной лихорадкой. К тому времени, как он добрался до Сьюарда[65], в кармане у него осталось всего пятьдесят центов. Он мучился от голода, страха и одиночества, но был на все сто процентов уверен, что никогда не вернется в лагерь «Секвойя». Гарольд нанялся дорожным рабочим. Купил мотоцикл и пошел учиться на механика. А потом, в начале Второй мировой, записался в морскую пехоту (к вящему ужасу отца, который был убежденным пацифистом с тех пор, как стал свидетелем кровавой бойни во французских окопах). Гарольда отправили на Гавайи, где он обучал пилотов воздушных сил выживанию в джунглях. После войны он не стал возвращаться на Юг и занялся бизнесом на Аляске: сначала у него было кафе-мороженое, потом дилерское предприятие по продаже лодок, потом он организовал проявку цветных слайдов по почте. Затем Гарольд занялся производством и продажей генераторов – золотая жила в штате, где тогда еще не было электросети. А потом открыл бизнес по продаже дизельных моторов и стал миллионером. В нем было шесть футов пять дюймов росту, он был сильным, энергичным, обаятельным, харизматичным, щедрым, но властным и авторитарным человеком, который много работал, был гением саморекламы, не раздавал похвалы направо и налево и не слишком считался с чужим мнением.

И вот когда в возрасте восьмидесяти лет Шеф Джонсон скончался, оказалось, что управлять лагерем «Секвойя» некому. Ни один из его сыновей не хотел браться за это дело. Гарольд ненавидел Юг и был занят управлением собственной бизнес-империей на Аляске. Билл, его младший брат, работал в строительной фирме, что в глазах его отца было равносильно богохульству. Билл вообще был намерен продать прекрасные лесные просторы, на которых располагался лагерь «Секвойя» и которые отец несколько десятилетий сохранял, под жилую застройку и на древесину.

И тут всплывает одна очень важная деталь касательно семейства Джонсонов. Никто никогда не обсуждал одну возможность – что управление лагерем могла бы взять на себя дочь Шефа. Несмотря на безграничную преданность Карен идеям отца и ее навыки выживания в условиях дикой природы, ее кандидатуру даже не рассматривали. Видимо, считали, что ей не хватит сил. А вот муж Карен, напротив, очень хотел занять место лидера «Секвойи» и готов был отдать за эту возможность что угодно. Вы, конечно, помните, что муж Карен не кто иной, как Юстас Робинсон Конвей III.

Юстас-старший приехал в лагерь «Секвойя» по окончании Массачусетского технологического института, чтобы работать с детьми и быть на природе. Один из лучших вожатых Шефа – умный, энергичный, преданный делу, физически выносливый, – Юстас-старший не только любил лес, он установил рекорд выносливости в пешем походе и был талантливым учителем и терпеливым наставником для мальчиков. В лагере «Секвойя» его обожали. (Однажды я побывала на встрече бывших воспитанников лагеря, и, как только я упомянула имя Юстаса Конвея, один из них с волнением сказал: «Он здесь? Боже, готов отдать что угодно, лишь бы увидеть его снова! Это мой лучший учитель! Он был для меня как Бог!» Я не сразу сообразила, что тот имел в виду не моего Юстаса, а о его отца.) Юстас-старший обладал математическим интеллектом и любил природу, поэтому считал, что ему хватит и ума и духа в один прекрасный день стать руководителем «Секвойи». Мне он спокойно признался, что женился на Карен Джонсон «не только из-за того, что она достойный человек», он также надеялся «когда-нибудь прибрать к рукам лагерь ее папаши».

И надо признать, из него получился бы прекрасный лидер. Один из воспитанников «Секвойи» вспоминал, что Юстас-старший был «суров, предан делу и компетентен, как сам Шеф. Все мы были уверены, что однажды лагерь перейдет к нему. Он был единственным человеком, который мог бы управлять „Секвойей“, не уронив стандартов Шефа». Но когда Шеф умер, в его завещании не было ни слова о Юстасе-старшем. И тогда Гарольд с Биллом решили, что будут бороться насмерть, лишь бы лагерь не достался зятю. Они ненавидели мужа сестры. Ненавидели за интеллектуальный снобизм и пренебрежение, с которым он на них смотрел. Считали его конъюнктурщиком и были намерены не подпускать его к «Секвойе» ни на шаг.

В результате за годы плохого управления некомпетентными посторонними людьми лагерь деградировал. Что касается Юстаса-старшего, тот забыл о мечте стать наставником юных умов и устроился инженером на химический завод. Поселился в коробке, работал в коробке и ездил из коробки в коробку на коробке с колесами. К «Секвойе» он больше и на пушечный выстрел не подходил. А когда Юстас-младший превратился в упрямого, неуправляемого мальчишку, предпочитавшего бегать по лесу, а не учить уроки, начал постоянно упрекать его в том, что он «разнуздан, неуравновешен, упрям и невыносим, совсем как его дядюшки Джонсоны».

В конце концов лагерь пришел в запустение. Крепкие бревенчатые дома, построенные руками Шефа, стояли пустыми. Когда в 1970-х годах лагерь наконец закрыли, Юстас Конвей-младший был тинейджером. К тому времени он уже знал лес как свои пять пальцев и был прекрасным лидером, подрядив всех детей в районе на посменную работу по уходу за своим черепашьим выводком.

«Хочу быть начальником лагеря, Секвойя“», – говорил Юстас-младший. – Отдайте его мне! Я хочу им управлять! У меня получится!»

Разумеется, никто его не послушал. Ведь он был еще ребенком.

Лето 1999 года. Вернувшись в свои владения на Черепашьем острове после путешествий через континент верхом и в повозке, Юстас обнаружил, что в его раю царит разруха.

Спустя годы улучшений и преобразований Черепаший остров изменился: из дикого природного заповедника он превратился в хорошо организованное и слаженно функционирующее хозяйство, занимающееся примитивным земледелием. На территории острова стояло несколько зданий, построенных Юстасом в различных традиционных стилях. Прежде всего, его офис, обеспечиваемый энергией за счет солнечных батарей. Плюс еще несколько построек для общего пользования, в том числе комфортное общежитие для гостей с вывеской «Для всех», дизайн которого копировал соседский традиционный амбар.

Юстас построил красивый сарай для инструментов, в точности скопировав постройки эпохи Дэниэла Буна (дверь из распиленного вручную дуба, на самодельных петлях и с заделанными навозом и глиной щелями), увиденные им в исторических местах. Свинарник из грубо обтесанных бревен в традиционном аппалачском стиле. Курятник с фундаментом из камня, который уходил в землю на девять дюймов, чтобы хищники не смогли сделать подкоп и украсть яйца. Сарай для просушки кукурузы с приподнятым полом. («Возможно, лет через сто кто-то скажет, что зря я построил его из сосны, но так уж получилось. Надо было закончить работу».) Кузницу он построил из дуба и рожкового дерева на том самом месте, где двести лет назад тоже была кузница: тогда через Черепаший остров пролегала единственная дорога на этом участке Аппалачей. Для печей он использовал камни, оставшиеся от старой кузницы. Теперь Юстас сам занимается кузнечным ремеслом. Еще он придумал летнюю кухню. И за одно лето, при помощи команды ребят, которые до этого никогда не занимались строительством, соорудил амбар высотой сорок футов из рожкового дерева и тополя. Этот амбар построен без единой распиленной доски; он стоит на шестидесятифутовых сваях, в нем устроены шесть стойл для лошадей, кровля сделана из колотой вручную дранки.

И это еще не все.

В разгар этого масштабного строительства профессорша антропологии из Северной Каролины прослышала об одаренном молодом человеке, который живет в лесу, строит дома без гвоздей, держит ферму и скот и сам добывает себе пропитание. Заинтригованная услышанным, она отправила на Черепаший остров своего ученика, чтобы тот попросил Юстаса спуститься как-нибудь с горы, выступить перед классом и объяснить, как ему всё это удалось. Юстас вежливо обдумал ее предложение и отослал ученика обратно, попросив передать профессорше всего одну простую фразу. «Работал, как осел, – вот и удалось».

Черепаший остров превратился в место со сложной и разросшейся инфраструктурой. Помимо организации учебного процесса само управление фермой отнимало массу сил. На острове были лошади, коровы и индейки, требовавшие заботы. Амбары, которые нужно было поддерживать в хорошем состоянии. Заборы, которые нужно было чинить. Луга, которые нужно было пахать. Сады, за которыми нужно было ухаживать, и сено, которое нужно было складывать в стога. Для поддержания порядка нужно было упорно и много работать, а Юстас оставил всё в руках учеников. Он сделал это с великим беспокойством. Прежде чем отправиться в конное путешествие, вручил ученикам списки и прочитал лекции, чтобы убедиться, что они точно понимают, как ухаживать за территорией. Но в конце концов сократил свои требования до двух основных. «Умоляю вас, – сказал он, – главное, не дайте умереть моим животным и не сожгите дома».

Что ж, надо признать, все животные остались живы. Дома тоже уцелели. Но, не считая этого, по возвращении Юстас застал на Черепашьем острове полный хаос. Сады утопали в сорняках, мосты обвалились, козы забрели не на тот луг, а тропинки заросли. Рекламой и планированием не занимался вообще никто, так что на осень не был запланирован приезд ни одной группы школьников, а это означало, что зимой возникли бы проблемы с деньгами.

Сотрудники Юстаса были трудолюбивыми и активными ребятами, но дело было в том, что он так и не нашел человека, которому можно было бы доверить управление Черепашьим островом, чтобы тот процветал в его отсутствие. Разумеется, трудно представить, что кто-нибудь другой, кроме Юстаса, был бы готов (и способен физически) работать днями и ночами. Кое-кто из его учеников прекрасно ладил с людьми, другие умели обращаться с живностью, у третьих хорошо получалось заниматься ручным трудом, четвертые обладали деловой смекалкой. Но никто не умел делать то, что умеет Юстас; никто не умел делать всё. Никто не хотел целый день строить амбар, а потом всю ночь обзванивать партнеров и заполнять документы на землю.

Юстасу нужен был клон.

Но вместо того, чтобы себя клонировать, он нанял руководителя проектом – одаренного юного натуралиста, который должен был взять на себя управление лагерем и вести обучающие программы, в то время как Юстас сосредоточился бы только на обучении последователей. Юстас верил, что именно такой интенсивный курс даст больше всего плодов. Он давно уже начал сомневаться в том, что обучение групп случайных детей, сменяющих одна другую, способно что-то изменить в американском обществе.

«Я сижу под ореховым деревом на скошенной траве нашей стоянки, – писал он в дневнике во время одного из таких кризисов сознания, вскоре после открытия Черепашьего острова. – А должен готовить ужин для малолетних преступников из группы трудной молодежи. Но я видеть их не хочу. Пусть мучаются и умрут – вот отношение, которое у меня выработалось из-за их недисциплинированности и отсутствия уважения. Чувствую себя слабым… не знаю уже, хочется ли мне сделать это место таким, как я мечтал. Я знаю, что мог бы это сделать. Мог бы – но нужно ли мне это?»

И он решил оставить лагерь и программы дневного обучения, поручив их кому-нибудь еще, чтобы самому сосредоточиться на взрослых учениках. Ему хотелось направить всю энергию и силы на доверительные, длительные отношения со своими непосредственными последователями, которых он будет обучать один на один. Потом, вооруженные новыми навыками, они вышли бы в мир и стали учить других, а у тех появились бы свои ученики, и так в конце концов мир изменился бы – медленнее, чем Юстас мечтал в двадцать лет, но всё равно изменился.

Юстас был почти уверен, что так и будет.

Жила-была девушка. Она была хиппи, и звали ее Элис. Девушка любила природу больше всего на свете и хотела жить в лесу и самой полностью обеспечивать себя всем необходимым. Ее сестра, знакомая с Юстасом Конвеем, сказала: «Элис, вот человек, который тебе нужен». Элис связалась с Юстасом и сказала, что тоже хочет жить в близости с природой, как он. Однажды она приехала на Черепаший остров, и Юстас провел для нее экскурсию, вручил Элис брошюры и попросил подумать, не хочет ли она стать его ученицей. Элис бросила лишь один взгляд на журчащие ручьи, качающиеся деревья, животных, щиплющих траву на лугу, и внушающую умиротворение вывеску над воротами («Нет рубашек, нет обуви, нет проблем!»), и ей показалось, что она в раю.

Вскоре Элис послала Юстасу письмо; она писала: «Мои инстинкты говорят ДА! Из того немногого, что я видела и читала, я могу сделать вывод, что Черепаший остров обладает особенностями, которые находят прямой отклик в моем сердце. Он как мечта, ставшая реальностью. Я также благодарна вам за приглашение; для меня большая честь жить, учиться, работать и отдыхать бок о бок с вами на вашей земле. Помню, в детстве я смотрела сериал „Маленький домик в прериях“ и мечтала, что в один прекрасный день буду жить так, а не наблюдать за этой жизнью со стороны. Посвящение семье, живущей в гармонии с природой. Ах… сладкая жизнь».

Но, прожив на Черепашьем острове семь месяцев, Элис написала Юстасу другое письмо:

«Когда я впервые приехала сюда, я попросила всего один выходной день. Вы ответили, что я его не заслужила. Но Дженни тут всего две недели, а ей уже дали выходной. Вы показали ей, как свежевать оленя, в то время как мне пришлось надрываться, чтобы вы хотя бы меня заметили. Вы заставляете меня из кожи вон лезть и чувствовать себя при этом бесполезной. Мне кажется, вы меня не цените, я вам не нужна. Вы говорите, что чем больше узнаете обо мне, тем больше разочаровываетесь, а ведь я работаю по десять – двенадцать часов в день. Возможно, мне здесь не место».

После этого письма Элис уехала. Ее уволили. Выбросили за ненадобностью.

В чем же была проблема? Что случилось за эти семь месяцев, так что «сладкая жизнь» превратилась в «мне здесь не место»?

По словам Юстаса, проблема заключалась в том, что Элис была хиппи, мечтательницей и бездельницей. Раньше она употребляла наркотики, и, возможно, поэтому ее мозг работал так вяло; она была рассеянной и никак не могла научиться всё делать правильно. Работала она медленно, непродуктивно. Никак не могла освоить самые простые фермерские навыки, сколько бы раз ей ни показывали, как делать работу правильно. А еще Элис отнимала у Юстаса слишком много эмоциональной энергии – вечно торчала в его офисе, болтала о природе и о своих чувствах, снах, которые видела вчера, или стихотворении, которое только что написала.

Юстас боялся, что Элис ненароком может убить кого-нибудь или себя. Она совершенно не помнила об осторожности – к примеру, регулярно оставляла на подоконнике деревянных хижин горящие свечи. Несколько раз она, замечтавшись, чуть не получала по голове упавшим деревом, забредая в то место, где Юстас расчищал участок под пастбище. А один раз – и это стало последней каплей – Элис, помогавшая Юстасу, когда тот садился в телегу, чтобы объездить молодую лошадь, отвязала животное прежде, чем он взял поводья. Молодая норовистая лошадь понесла, а Юстас беспомощно сидел в телеге, не имея возможности контролировать животное. Лошадь неслась через лес, а Юстас молился за свою жизнь и пытался найти куст попышнее, на который можно было бы спрыгнуть. Наконец он выпрыгнул головой в кусты на скорости двадцать пять миль в час, упал лицом в грязь и сильно ушибся. Лошадь врезалась в кузницу, поломала телегу и стену и покалечилась сама.

«Я несколько месяцев ремонтировал эту телегу – меннонитский антиквариат, – вспоминает Юстас. – Это обошлось мне в две тысячи долларов. Но на самом деле и десяти бы не хватило, чтобы компенсировать психологическую травму, которую получила лошадь, попав в такую серьезную передрягу в столь молодом возрасте. Мне понадобился почти год, чтобы та лошадь снова смогла спокойно встать в упряжку. И всё из-за небрежности Элис».

Через две недели Элис опять совершила ту же ошибку. Тогда Юстас и приказал ей убираться. Она была слишком бестолковой и опасной, чтобы держать ее при себе, и вечно витала в своем выдуманном мире «Маленького домика в прериях».

Прогонять учеников всегда тяжело, ведь Юстас Конвей особенно гордится именно тем, что любой может научиться вести первобытный образ жизни и он, Юстас, способен обучить кого угодно. Его мечта рушится, когда приходится говорить кому-нибудь: «Ты должен уйти, потому что не способен ничему научиться». Или: «Ты должен уйти, потому что с тобой невозможно общаться». Это просто ужасно, когда вместо привычного «Вы можете!» Юстасу Конвею приходится говорить «Вы не можете!».

Однажды я спросила у Юстаса, сколько учеников покинули Черепаший остров из-за ссоры или обиды. Он не колеблясь ответил: «Восемьдесят пять процентов. Хотя мой руководитель проектов сказал бы, что девяносто пять».

Ладно. Давайте округлим до девяноста. При такой цифре трудно не поставить под сомнение лидерские качества Юстаса. Ведь, как-никак, Черепаший остров – это его мир, и он отвечает за то, что происходит в этом мире. И если люди его покидают, значит, где-то в плане допущена ошибка. Будь я держателем акций компании, откуда ежегодно 90 процентов сотрудников увольняются сами или их увольняют, у меня возникло бы желание задать директору пару вопросиков по поводу его стратегий руководства.

С другой стороны, вполне может быть, что это совершенно нормальная цифра. Может, и не должно быть легко оставаться на Черепашьем острове. И это по силам лишь десяти процентам людей. Возьмем для сравнения «морских львов»[66]. Как много новобранцев способны ими быть? Самые сильные, так? И на Черепаший остров приезжают совсем неподходящие люди.

«Я постоянно притягиваю людей, которые мечтают жить на природе, но не имеют ни малейшего представления о том, что это такое, – говорит Юстас. – Они приезжают сюда, и у них есть единственное сравнение: „Да у вас тут все как на канале «Дискавери»!“»

Одним из моих любимых учеников Юстаса был умный, тихий парнишка по имени Джейсон. Он родился в пригороде, вырос в обеспеченной семье, ни в чем не нуждался, получил хорошее образование в дорогих частных школах. Когда я спросила его, почему он хочет посвятить два года своей жизни обучению под руководством Юстаса Конвея, он ответил: «Потому что до встречи с ним я был несчастлив, а как еще быть счастливым, я не знаю».

Опечаленный внезапной смертью отца, разозленный на мать за ее «узколобую религиозность» и на «никчемных учителей», презирающий своих сверстников за то, что те «в невежестве своем отказывались слушать мои песни, несущие предостережение о разрушении окружающей среды», Джейсон бросил колледж. Когда Джейсон узнал про Юстаса, он сказал себе, что жизнь на Черепашьем острове станет для него откровением, которое он долго искал. Он знал, что Юстас – настоящий герой, который «выходит в мир навстречу судьбе, не боясь препятствий, и может исправить ситуацию, в то время как большинство людей лишь спокойно наблюдают, как всё вокруг рушится и гибнет».

Джейсон решил дойти до Черепашьего острова пешком из самого Шарлотта в рождественские каникулы, но драматический жест ему не удался – он прошел лишь пять миль. Лил ледяной дождь, рюкзак у Джейсона был слишком тяжелым, и он понятия не имел, как устроиться на ночлег и не промокнуть до нитки. Упавший духом, голодный, он позвонил с бензоколонки своей подруге, и та отвезла его на Черепаший остров на машине.

Джейсон мечтал о том, чтобы вести полностью самодостаточный образ жизни. Он не хотел иметь ничего общего с тупыми американцами и их материалистической ограниченностью. Намеревался переехать на Аляску и поселиться там, на последних неосвоенных территориях. Самостоятельно добывать еду. Джейсон надеялся, что Юстас научит его всему этому. Мечтал о том, что на Аляске, где «люди по-прежнему могут охотиться и кормить семью без бюрократических проволочек и разрешений», его ждет лучшая жизнь.

«А ты когда-нибудь раньше охотился?» – спросила я его.

«Нет», – смущенно улыбнулся Джейсон.

Он был из тех типичных юношей, какие приезжают к Юстасу на учебу. Джейсон пытался понять, как быть мужчиной в обществе, которое больше не предоставляет ему такой возможности. Точно так же, как Юстас, в подростковом возрасте пытавшийся придумать для себя ритуалы становления, Джейсон хотел участвовать в обряде или совершить символический поступок, который определил бы его взросление. Но его культура отрицала всякие ритуалы, а среда не научила ни одному из навыков, которые казались ему важными. По его собственному признанию, он пребывал в растерянности.

Джозеф Кэмпбелл годами задумывался об этой тревожной дилемме. Что делать юношам, выросшим в обществе, где ритуалы становления утрачены? Подростковый возраст – это переходный период, который таит немало опасностей. Но культура и ритуалы призваны оберегать нас от жизненных превратностей, внушая ощущение безопасности в тревожные времена и отвечая на сложные вопросы о собственной идентичности в меняющемся мире, чтобы преодоление трудных личных проблем не привело к изоляции от общества.

В примитивных сообществах ритуалы инициации, в ходе которых мальчик становился мужчиной, могли длиться целый год. Мальчиков подвергали ритуальному шрамированию и тяжелым испытаниям на выносливость или изолировали от общества для уединения и медитации. После они возвращались в общину, и их начинали воспринимать совсем по-другому. Так совершался безопасный переход от детства к зрелости, и мальчики четко осознавали, что произошло и что теперь от них ожидают, потому что у этой роли было совершенно четкое определение. А вот как современному американскому юноше понять, что он наконец стал мужчиной? Происходит ли это тогда, когда он получает водительские права? Или когда первый раз пробует марихуану? Или когда, не предохраняясь, занимается сексом с девчонкой, которая и сама понятия не имеет, считаться ли ей после этого женщиной или еще нет?

Вот Джейсон и не понимал. Он знал только одно: ему нужно какое-либо подтверждение, что он стал взрослым, – университетский диплом как подтверждение не годился. Джейсон не знал, где найти то, что искал, но он был уверен, что Юстас может ему помочь. У Джейсона была красивая девушка, и он мечтал о том, что однажды они вдвоем поселятся на Аляске. Но у его подруги были другие мысли о будущем. Молодая, из богатой семьи, она училась отлично, была феминисткой по умолчанию, как и все девушки ее поколения, и мечтала увидеть мир. Перед ней открывались безграничные возможности. Джейсон надеялся, что рано или поздно она захочет создать с ним семью, но мне эта перспектива казалась сомнительной. И действительно, спустя несколько месяцев она его бросила. Это не слишком способствовало укреплению самомнения юноши, который собирался стать мужчиной.

То, что Джейсон ощущал себя неуютно в своей шкуре, кажется мне типичным для многих американских ребят, которые видят, как их сверстницы с легкостью покоряют новый мир, и понимают, что за ними не так уж просто угнаться. Давайте представим, что видит Джейсон, окидывая взглядом новое американское общество. Не считая потребительского кризиса и плачевного состояния окружающей среды, столь глубоко оскорбляющих его чувствительную душу, он видит мир, переживающий мощнейшую культурную и гендерную революцию. Здесь главные по-прежнему мужчины, но это первенство ускользает от них буквально на глазах. В современной Америке за последние двадцать пять лет доход мужчин с университетским образованием снизился на двадцать процентов. Теперь это общество, где женщин с высшим образованием гораздо больше, чем мужчин, и новые возможности открываются перед ними каждый день. Общество, где треть жен зарабатывает больше мужей. Где женщины имеют все большую власть над биологическими и экономическими аспектами своей жизни и часто предпочитают воспитывать детей в одиночку или не иметь их вовсе. Зачастую женщины вообще исключают фигуру отца из процесса воспитания: они заменяют его анонимным донором спермы, обращаясь в соответствующее медицинское учреждение. Одним словом, это общество, где мужчина в традиционном смысле слова, то есть защитник, добытчик, отец, уже не нужен.

Недавно я была на баскетбольном матче женских команд в Нью-Йорке. В детстве я серьезно занималась баскетболом, но тогда WNBA, Женской национальной баскетбольной лиги, просто не существовало. Поэтому в последние годы я с интересом наблюдала за женским баскетболом и расширением лиги. Я люблю матчи вообще, но особенно мне нравится смотреть, как талантливые спортсменки соревнуются друг с другом и получают за это неплохие деньги. Но больше всего мне нравится наблюдать за зрителями, большинство из которых – полные энтузиазма спортивные девчонки лет одиннадцати. В тот вечер на матче с участием команды «Нью-Йорк Либерти» я увидела нечто удивительное. Группа двенадцатилеток подошла к ограждению напротив своих мест и развернула баннер, на котором было написано:

«W.N.B.A. = И КОМУ НУЖНЫ ЭТИ МАЛЬЧИШКИ?»

Арена просто взорвалась от восторга, а я почему-то подумала, что дед Юстаса Конвея перевернулся в могиле в этот момент.

Итак, при нынешней культурной ситуации неудивительно, что парнишка вроде Джейсона мечтал уехать на Аляску и там утвердить свое благородное и устаревшее право быть мужчиной. Но прежде чем стать первопроходцем, прежде чем выяснить свое предназначение, ему предстояло преодолеть очень долгий путь – и я не имею в виду «путь» в географическом смысле. Джейсон горел желанием учиться, и он был искренен. У него была потрясающая улыбка, и Юстасу нравились его компания и его песни с предостережениями об экологических катастрофах. Но у Джейсона было очень обостренное и болезненное, как свежий кровоподтек, самолюбие, из-за чего он проявлял надменность. Поэтому и учить его было трудно. А поскольку вырос он в комфортных условиях пригорода, ему совершенно, абсолютно, вопиюще не хватало практичности. Вскоре после приезда на Черепаший остров он взял напрокат один из рабочих фургонов Юстаса, чтобы съездить в Южную Каролину, и, случайно включив полный привод, проехал весь путь на скорости семьдесят пять миль в час.

Юстас потом сказал с изумлением: «Я не мог поверить, что фургон вообще выжил после такого обращения».

Когда Джейсон прибыл в место назначения, мотор сгорел.

«Ты разве ничего странного не заметил?» – спросил Юстас Джейсона, когда тот позвонил и сообщил, что блок двигателя «вдруг накрылся».

«Ну, он шумел, конечно, – ответил Джейсон. – Как-то странно шумел. Мне даже пришлось музыку включить на полную громкость, чтобы не слышать этот шум!»

На ремонт лучшего фургона у Юстаса ушло несколько тысяч долларов.

За девять месяцев ученичества Джейсон (он ушел намного раньше положенных двух лет, недовольный лидерством Юстаса) приобрел впечатляющие навыки в занятии примитивным сельским хозяйством и много чем другим, но также угробил еще два фургона. А когда Юстас попросил его компенсировать хотя бы часть нанесенного ущерба, крайне возмутился. Как смеет этот так называемый любитель природы проявлять привязанность к материальному? Ну надо же, какой лицемер!

«Не вымещайте на мне свои комплексы, Юстас, – писал ему Джейсон вскоре после отъезда с Черепашьего острова. – Я не должен так себя чувствовать. Мне нужны отношения, которые обогащают мою жизнь, а не заставляют чувствовать себя ничтожеством. Видимо, фургон для вас важнее меня… Как говорил Лестер, герой „Красоты по-американски“, это всего лишь долбапый диван!»

Эта ситуация повторялась в жизни Юстаса снова и снова. Всё начиналось с того, что его почитатели его боготворили, а потом, к ужасу своему, сознавали, что он вовсе не бог и не совершенство. Большинство людей, которые приходили к Юстасу, искали себя и, встретившись со столь харизматичным персонажем, думали, что поиск окончен и теперь они получат ответы на все вопросы. Именно поэтому они так поспешно и без колебаний доверяли свою жизнь Юстасу. Причем в эту ловушку попадали не только молодые люди.

«Целых пять дней я была как в раю, – писала одна типично впечатлившаяся юная особа после короткого визита на Черепаший остров. – Маленькие облачка моего дыхания парили меж белых сосен и сассафрасов. Спасибо, о Создатель! Спасибо, Юстас! Это повлияло на меня раз и навсегда. Я знаю, что это единственное место, где мне хочется быть. Если тебе когда-нибудь понадобится еще один помощник, обе мои руки в твоем распоряжении!»

Понятно, что после столь восторженной прелюдии люди возмущаются, когда узнают, что жизнь на Черепашьем острове трудна, а Юстас – всего лишь обычный человек с такими же, как у них самих, недостатками, у которого тоже куча вопросов, на которые нет ответа. Мало искателей переживают этот шок, который я называю «ударом пыльным мешком из-за угла имени Юстаса Конвея». (Кстати, Юстас взял на вооружение эту мою фразу, и теперь он даже шутит, что всем новичкам на Черепашьем острове надо бы раздавать специальные шлемы для защиты от неизбежного разочарования. А когда люди будут спрашивать, зачем им этот шлем, он, многозначительно кивая, будет отвечать: «Узнаете в свое время».)

По той же причине Юстасу сложно поддерживать длительные дружеские отношения. В его жизни есть сотни, пожалуй, даже тысячи людей, которых можно разделить на две категории: очарованные последователи и разочарованные еретики. Большинству людей представляется невозможным перестать воспринимать Юстаса как икону и подружиться с ним просто как с обычным человеком. Он мог бы рассчитывать на немногих людей, которых считает близкими друзьями, но даже эти отношения часто висят на ниточке – из-за давней его боязни предательства (которая мешает ему установить полностью доверительные дружеские отношения) и уверенности, что никто не понимает его по-настоящему (что тоже не помогает). Даже человек, которого Юстас называет лучшим другом, не понимает его до конца, как он считает. Я говорю о Престоне Робертсе, добродушном, чутком человеке и опытном леснике, с которым Юстас познакомился в колледже.

В колледже Престон и Юстас мечтали о том, как вместе станут хозяевами заповедника и вместе будут растить детей, бок о бок со своим приятелем Фрэнком Чэмблесом, в компании которого Юстас совершил поход по Аппалачской тропе. Но когда дело дошло до покупки Черепашьего острова, Престон и Фрэнк почти в этом не участвовали: Фрэнк купил маленький участок земли рядом с заповедником и через несколько лет, к недовольству Юстаса, продал его с выгодой. После этой сделки Юстас практически исключил Фрэнка из своей жизни, и тот так и не понял почему.

Престон Робертс же купил землю рядом с Черепашьим островом, и она до сих пор ему принадлежит. Он принимал участие в возведении многих построек заповедника и несколько лет преподавал в летнем лагере. Иногда он сопровождает Юстаса в конных или пеших походах; друзья наслаждаются общением друг с другом и природными красотами. Престон восхищается Юстасом и готов отдать за него жизнь. Но он, несмотря на неоднократные приглашения, так и не согласился переехать на Черепаший остров и поселиться там с семьей. Жена Престона говорит: «Мой муж всегда боялся, что, если ему придется работать с Юстасом каждый день, их дружбе быстро придет конец».

Действительно, такое близкое общение вынесет далеко не каждый. Особенно это касается учеников. Особенно если учесть, что ученики, приезжающие на Черепаший остров, изначально не отличаются устойчивой психикой.

«Большинство людей, которые хотят приехать сюда и жить здесь, – как-то сказал мне Юстас, – самые антисоциальные, неприспособленные и несчастные люди в обществе. Им кажется, что Черепаший остров – место, где они наконец станут счастливыми. Они пишут мне письма о том, как ненавидят все человечество… можешь себе представить, как трудно организовать какую-либо работу с такими людьми? Сюда мечтают попасть подростки, сбежавшие из дому. Сейчас вот какой-то заключенный пишет мне письма и говорит, что хочет приехать. Я привлекаю изгоев, разочарованных в жизни».

Когда я навещала Юстаса в августе 1999 году, у него был юный ученик, которого он прозвал Прутиком. Прутик вырос в какой-то совершенно невообразимой семье психопатов в Огайо и сменил десятки приютов, а также имел массу проблем с законом. Юстас взял его в ученики, потому что основное положение его философии гласит: любой может освоить жизнь среди природы, если есть желание и хороший учитель. Но Прутик попортил Юстасу немало крови. Парнишка был агрессивным, лживым гаденышем, и другие ученики (в то время на острове находились еще трое учеников, стандартное количество для каждого года) попросили Юстаса его выгнать, потому что он подрывал всю работу. Стоит ли говорить, что Прутик к тому же ничего не умел. Но Юстас хотел дать ему шанс и посвятил много часов работе с ним, пытаясь его успокоить, научить пользоваться инструментами и ладить с людьми.

И в чем-то это помогло. Когда Прутик приехал на Черепаший остров, он был чахлым, апатичным, ленивым подростком. Но стоило ему по-настоящему потрудиться, и у него даже мышцы брюшного пресса обозначились под кожей. (Превращение тщедушных мальчиков в мускулистых молодых людей происходит на Черепашьем острове постоянно, и Юстасу очень нравится за этим процессом наблюдать.) Вскоре никчемный мальчишка научился запрягать лошадь в плуг, ухаживать за свиньями, готовить еду на открытом огне. Как-то вечером Прутик даже сварил для меня суп из желтых личинок по древнему рецепту индейцев чероки. Но трудно было даже представить, сколькому ему еще предстояло научиться.

Однажды вечером мы с Юстасом отправились на далекое поле: я хотела посмотреть, как он учит Прутика обращаться с дисковым плугом. С помощью мула и тягловой лошади они попытались оттащить плуг на поле через лес, водрузив его на крепкие старые аппалачские сани. Им нужно было преодолеть примерно полмили. Эта работа требовала особой осторожности, потому что животные были неповоротливы и упрямы, сани неустойчивы, цепи, кожаные ремни и веревки путались, а края тяжелого старого плуга были острыми как бритва. Однако, даже зная обо всем этом – ведь к тому времени он прожил на острове уже полгода, – Прутик явился в шлепанцах.

– Лично я никогда не стал бы тащить дисковый плуг по каменистому полю в шлепанцах, особенно с таким упрямым мулом в упряжке, как Питер Рэббит, – сказал Юстас, наблюдая за тем, как Прутик делает работу. – Но если он хочет остаться без ноги, это его личное дело.

– И ты ему ничего не скажешь? – спросила я.

Юстас устало вздохнул:

– Десять лет назад сказал бы. Прочел бы целую лекцию о том, в какой обуви следует заниматься сельским хозяйством, как уберечься от травм, работая с животными и тяжелыми инструментами… Но теперь мне так всё это надоело – надоело иметь дело с людьми, у которых нет и молекулы здравого смысла. Да, я мог бы подсказать Прутику и подсказывать ему сто раз в день, но в данный момент я достиг такого состояния, когда у меня просто не осталось сил. Могу лишь следить, чтобы люди не убились, не покалечили меня и друг друга.

Знаешь, когда Прутик только приехал, он упрашивал меня сразу отправить его в самую лесную глушь – хотел жить среди природы. А оказалось, что он не знает ничего. В настоящей глуши он бы и пяти минут не продержался. Он даже не знает границ своего невежества. Вот с чем мне приходится иметь дело постоянно, и это касается не только Прутика, но и других.

После чего повернулся к Прутику, который уже начал вспахивать большое поле странным манером – описывая маленькие круги.

– Вот в чём дело, Прутик, – сказал Юстас. – Каждый раз, когда ты разворачиваешь мула и лошадь, ты давишь им на рот, напрягаешься сам и передаешь чрезмерное усилие на плуг. Попробуй пахать как-нибудь по-другому, без этих вот маленьких кругов. Можно, например, сделать длинную борозду от одного конца поля к другому, двигаясь в одном направлении, ведь также удобнее. Понимаешь, о чем я? Можно даже вспахать вот этот склон, но я тебе советую идти в горку – ты же еще не научился как следует управлять плугом и не хочешь, чтобы тебе пришлось догонять мула?

Прутик попытался делать то, что ему сказал Юстас, а тот повернулся ко мне и продолжил:

– У него целая вечность уйдет, чтобы вспахать это поле. А я мог бы сейчас сидеть у себя в кабинете и писать одно из семисот писем, которые должен отправить, или заполнять одну из семисот своих налоговых деклараций. Но вместо этого торчу здесь и слежу за Прутиком, потому что не могу доверить ему ни скот, ни плут. Зачем мне это нужно? Затем, что в один прекрасный день, надеюсь, он освоит этот навык, и я смогу отправить его пахать поле, будучи уверенным, что он знает, что делает, и работа будет выполнена правильно.

Но до этого еще плыть и плыть. Сама видишь – он же в шлепанцах! Ты только посмотри на него…

Вообще-то Прутик был не просто в шлепках, а еще и в шортах и без рубашки, а за ухо у него была заложена сигарета. После паузы Юстас снова заговорил:

– Мне нравится думать, что я учу этих людей каким-то навыкам, которые пригодятся им в жизни, но, когда вспоминаю сотни побывавших здесь за годы, не могу представить, чтобы хоть кто-нибудь из них действительно смог бы вести первобытный образ жизни в одиночку. Лишь одному это, возможно, когда-нибудь удастся, Кристиану Калтрайдеру. Вот это был блестящий ученик. Он сейчас строит дом из бревен на своей земле, и я очень за Кристиана рад. Всему этому он научился здесь. Был еще парень по имени Эйви Аски – вот тоже потрясающий ученик! Сейчас ищет землю на продажу в Теннесси, и как знать, может, и у него всё получится. Посмотрим.

Прутик приближался к нам с плугом, вспахивая неровную борозду.

– Молодец, – сказал ему Юстас, – у тебя получается намного лучше, чем я ожидал.

Он похвалил Прутика совершенно ровным тоном; лицо Юстаса ничего не выражало. Но за этими словами я расслышала пугающие ноты едва сдерживаемого гнева, нетерпения и досады, которые обычно слышу в голосе Юстаса в это время дня, когда солнце садится, дела пора заканчивать, а кто-нибудь снова напортачил. В это время дня становится совершенно ясно, что на самом деле Юстас хотел бы выстроить своих ученичков в ряд и всыпать им по первое число, чтобы вбить хоть каплю сообразительности в их бестолковые головы.

Но он, конечно, не сделал бы этого никогда.

– Молодец, Прутик, – повторил он. – Рад, что ты был таким внимательным.

К Юстасу постоянно приходят ученики, которые прежде даже ведра в руках не держали. Он дает каждому простейшее задание в мире – пойти и наполнить ведро водой. А потом с ужасом смотрит, как новичок несет полное ведро. Многие не умеют делать и этого. Держат тяжелое ведро перед собой, вытянув руку параллельно земле, и растрачивают силы и энергию на то, чтобы удержать груз в таком положении. Когда Юстас видит это, его буквально передергивает. Или взять молоток. Бывают на Черепашьем острове и такие люди, кто раньше никогда не видел молоток. Они не знают, что с ним делать. Они приходят к Юстасу и говорят, что хотят вести «самодостаточную жизнь», но, когда он просит их вбить гвоздь, берут инструмент за самый верх рукоятки и с размаху ударяют по гвоздю.

– Когда я это вижу, – мрачно говорит Юстас, – мне просто хочется лечь и умереть.

Когда он учит детишек в обычной школе, он иногда играет с ними в старую индейскую игру: надо покатить обруч и кидать в него палочки, пока он катится. И снова и снова сталкивается с тем, что порой ни один ребенок из класса не может понять, как катить обруч.

– Это же просто бред – дети не могут взять в толк, как катить обруч! – возмущается Юстас. – Я им показываю, а они берут его и бросают. Просто подбрасывают обруч, и тот, естественно, падает на землю в двух футах. И они смотрят. Дядя, почему он не двигается? Они вообще не понимают! Даже если им показать. Если показывать очень долго, кое-кому из детей, может, и придет в голову, что обруч надо запустить, чтобы он покатился. А уж если повезет, какой-нибудь вундеркинд даже додумается его раскрутить! – Я видел это тысячу раз, – продолжает Юстас. – Смотрю на этих детей и думаю: неужели эта немыслимая деградация реальна? Кого мы воспитываем в Северной Америке? Слушай, да я тебе гарантирую, что любой африканский ребенок знает, как катить колесо! Это же вопрос понимания законов природы. Весь мир живет за счет основных законов физики: сила рычага, инерция, кинетическая энергия, термодинамика. Если не понимать эти фундаментальные принципы, нельзя ни забить гвоздь, ни принести ведро, ни раскрутить обруч. А если ты не можешь этого сделать, значит, ты потерял связь с природным миром. А это, в свою очередь, означает, что ты утратил свою человечность и живешь в среде, законы которой не понимаешь. Можешь себе представить, как меня всё это ужасает? Людям понадобились миллионы лет, чтобы понять, как работает колесо, и всего пятьдесят, чтобы забыть…

Старейший закон природы гласит: навыками нужно пользоваться, иначе они забудутся. Дети не могут выполнить простейшее действие, потому что им незачем этому учиться. В их комфортабельной устроенной жизни это совершенно не нужно. Их родители также неспособны обучить их физическим навыкам, потому что, скорее всего, они сами ими не обладают. Эти навыки им не нужны, их никто никогда этому не учил – да и есть ли в этом реальная необходимость в наше время? Еще сто лет назад в Америке каждый мужчина носил с собой нож. Всегда. И неважно, предназначался ли нож для того, чтобы снять с медведя шкуру, или для того, чтобы отрезать кончик сигары: нож был главным инструментом, необходимым для жизни, и люди знали, как за ним ухаживать, как его точить и как с ним обращаться. А кому нужен нож сейчас?..

И раз уж на то пошло – кому нужна лошадь? Зачем вообще знать, что это за зверь такой – лошадь? Во время своих конных путешествий Юстас выяснил, что с лошадьми комфортнее всего себя чувствуют люди лет семидесяти – восьмидесяти, которые выросли рядом с рабочим скотом или слышали истории о лошадях от родителей. Каждому последующему поколению идея использования лошади казалась всё более чуждой, экзотической, немыслимой. А молодые люди вовсе не знали, как вести себя с лошадьми, как защититься в случае чего и вообще не могли осознать при виде лошади, что перед ними другое живое существо.

«Представляешь, как будут мыслить их дети? – спросил Юстас. – Лет через двадцать лошадь станет для людей чем-то вроде верблюда, невообразимого зверя, которого можно увидеть только в зоопарке».

С каждым поколением люди становятся всё более беспомощными. И всё же Юстасу кажется, что он мог бы справиться с этой беспомощностью, если бы не один большой недостаток, который он замечает у американцев всех возрастов: они не умеют слушать. Они невнимательны. Не умеют сосредотачиваться. Даже если они утверждают, что хотят учиться, им не хватает самодисциплины.

«Сложнее всего заставить молодежь доверять мне и беспрекословно меня слушаться, – говорит Юстас. – Если со мной работают четверо и я говорю: „Ладно, ребята, катим это бревно на счет три“, один обязательно начнет катить его сразу, двое будут катить его на себя, а четвертый вообще отойдет в сторону и начнет ковырять в носу. Они постоянно ставят под сомнение мой авторитет. Всегда хотят знать, почему мы делаем так, а не эдак? Послушайте, я знаю почему, и этого достаточно. У меня нет времени объяснять каждое свое решение. Но когда я говорю, что прав, никто мне не верит. Если я говорю, что прав, можете быть уверены: это так – я не ошибаюсь никогда. Если я в чем-то не уверен, я так и скажу, но обычно я уверен на сто процентов. Люди сердятся и говорят: „Юстас считает, что всё может быть только так, как он говорит“. Но это же правда. Всё может быть только так, как я говорю. И я верю, что работа делается лучше всего, когда люди подчиняются одному начальнику, как в армии. Это самый эффективный и рациональный способ организации труда. Будь я, скажем, генералом, мои подчиненные были бы куда более дисциплинированными, и я проследил бы, чтобы все делали в точности, как я говорю. Тогда работа стала бы спориться».

Чтобы организовать жизнь на Черепашьем острове, Юстас берет под контроль все аспекты существования своих учеников, совсем как его дед, придерживавшийся такой же политики в отношениях с сотрудниками и воспитанниками лагеря «Секвойя».

«Доходит до того, – вспоминает один из учеников, – что ты всерьез начинаешь бояться сходить без разрешения в туалет. Не дай бог окажется, что ты сидел под кустом в лесу, пока Юстас искал тебя, чтобы научить пользоваться ножным жерновом или ковать подкову».

И Юстас этого не отрицает. Сама слышала, как он вразумляет учеников, как правильно завязывать шнурки. Ну сами посудите, зачем тратить время на развязавшиеся шнурки, когда работы по горло? Кстати, все утопические общины в Америке – те, что продержались больше недели, – управлялись именно так. Дисциплина, порядок, послушание – они выживали исключительно за счет этого. В женской спальне общины шекеров в XIX веке висела такая поучительная табличка:

«Все должны встать при первых звуках колокола. Молча преклоните колени в том месте, куда опустили ноги, когда встали с кровати. Не говорите, если только не хотите задать вопрос сестре, дежурной по спальне. В этом случае говорите шепотом. Надевайте сначала правый рукав. Делайте первый шаг правой ногой. При повторном звоне выстройтесь в шеренгу и идите, уступив место по правую руку старшему. Ступайте на цыпочках. Положите левую руку на живот. Правая должна быть опущена вдоль тела. Дисциплинированно идите в мастерскую. Не задавайте ненужных вопросов».

О да, Юстас был бы в восторге, если бы на Черепашьем острове царил такой порядок. Но он не может контролировать всё и вся. Для него заставить учеников катить бревно на счет три – уже хорошо.

Если честно, большинство учеников боятся Юстаса. Когда он не слышит, они обсуждают его испуганным шепотом, сгрудившись, как придворные, которые пытаются угадать настроения короля. Делятся советами, как выжить на острове; гадают, кого выгонят следующим. Не зная, как угодить требовательному хозяину, они так боятся обратиться к нему напрямую, что просят совета у его подруг, братьев, близких друзей, задавая этим привилегированным приближенным сакраментальные вопросы: что ему от меня нужно? почему я вечно попадаю впросак? что сделать, чтобы ему угодить? Юстасу известно, что за его спиной болтают, – и он просто ненавидит эту болтовню. Он считает ее неподчинением в абсолютном смысле.

Именно поэтому летом 1998 года он повесил на доску объявлений Черепашьего острова такое письмо:

«Сотрудники, жители и гости Черепашьего острова. Я, Юстас Конвей, очень недоволен. Моя подруга Пейшенс провела на острове пять дней, и за это время к ней не раз подходили многие из вас, чтобы обсудить свои претензии ко мне. Для нее и наших не так давно завязавшихся отношений это слишком трудная задача и совершенно ненужный груз. Это просто отвратительно, что таким образом вы пытаетесь до меня достучаться. Если у вас претензия ко мне, обращайтесь ко мне, а не к Пейшенс. Если мы не можем решить проблему и договориться, не надо через нее пытаться это сделать. Если вы не можете держать в себе негатив по поводу наших с вами отношений, увольняйтесь и проваливайте. Я не стану терпеть такое поведение. Тот факт, что такие вещи вообще происходили, вызывает у меня глубокую обиду, горе и печаль. Лучше уж я всыплю вам по первое число, чем вы будете валить свои проблемы на Пейшенс. Если моя реакция кажется вам слишком бурной, что ж, я готов взять на себя социальную и эмоциональную ответственность. Надеюсь, я ясно выразил свои требования. Спасибо за внимание, искренне ваш, Юстас Конвей».

Ни рубашек. Ни обуви. Ни разговорчиков.

С учетом изложенного выше может показаться, что на Черепашьем острове способны выжить лишь люди одного типа – безвольные хлюпики, которые готовы месяцами послушно выполнять любые приказы, ни разу даже не пикнув в знак протеста. Но это не так. Безвольные люди здесь ломаются, и ломаются быстро. Они изо всех сил пытаются угодить Юстасу, а когда понимают, что не получат желаемого поощрения, предаются жалости к себе, чувствуя совершенное опустошение от ощущения, что их использовали. (Обычно для таких учеников все кончается истерикой: (я всё отдал, по вам и этого мало!) Но есть те, кто ломаются быстрее хлюпиков: заносчивые люди с большим самомнением, которые упрямо отказываются подчиняться. Им кажется, что их индивидуальность будет уничтожена, если им придется хотя бы на минуту смириться с чужим авторитетом. (Эти обычно устраивают бунт: Я не собираюсь быть вашим рабом!)

Но те, кто на острове живет и процветает – а таких немного, – представляют собой довольно интересный вид. Это люди, обладающие трезвым самосознанием; у всех них совершенная тишина в голове. Они мало болтают и не ищут похвалы, но очень уверены в себе. Они способны погрузиться в море знаний и не утонуть. Они словно решили по приезде хорошенько упаковать и спрятать куда-нибудь подальше свое уязвимое и чувствительное «я», пообещав себе не доставать его в течение двух лет, пока период ученичества не подойдет к концу. Так поступил Кристиан Калтрайдер, любимый ученик Юстаса Конвея.

«Когда я сюда приехал, я был довольно робким малым, – вспоминает он. – Но мне также было очень интересно, я горел желанием учиться и впитывал всё как губка. Я хотел учиться, и это было главное. Когда Юстас показывал мне, что делать, я шел и делал. Не тратил время на разговоры – просто слушал, наблюдал, делал, что говорят. Разумеется, Юстас полностью контролировал мою жизнь постоянно, но я не позволял себе раздражаться по этому поводу. Я сказал себе: „Пусть будет так, раз это нужно для моего образования. Юстас контролирует процесс обучения, а не мою личность“. Это очень тонкое различие. Отдаете ли вы Юстасу всего себя или всего лишь позволяете одолжить себя на время? Я решил, что препоручаю ему себя на время в качестве ученика, и поэтому мой опыт так сильно отличается от того, что переживают большинство из тех, кто приезжают на остров. Другие приезжают и смотрят на него как на бога. Хотят ему угодить и отдаются всей своей сущностью. Вот в чем причина разочарований. Недовольство накапливается постепенно, со временем. Люди начинают чувствовать истощение из-за тяжелых физических нагрузок и психологического стресса, связанного с утратой самоидентификации. Но мне это никогда не грозило».

«Если не ставить стену между собой и Юстасом, – объяснила Кэндис, еще одна воспитанница Юстаса, решившая сделать свое обучение на Черепашьем острове успешным, – тогда он высасывает из человека всё до капли. Нужно спрятать от него часть себя – собственное „я“, наверное, – туда, где он не сможет его найти. И не поддаваться. Я приняла решение. Я останусь здесь на полные два года, как бы тяжело ни было. Не хочу стать еще одной ОБУЮ Кой».

«Что за ОБУЮКа?» – спросила я.

«Озлобленная бывшая ученица Юстаса Конвея, – ответила Кэндис. – Я сюда приехала учиться, этим и занимаюсь. Даже когда веду себя по-идиотски, Юстас справедлив и терпелив. Я стараюсь держаться тихо и в сторонке – здесь это единственный способ работать и получать что-то взамен. Надо воспринимать его лидерство всерьез, не думая, что лишь на тебя оказывается давление».

Именно такие качества характеризуют хорошего солдата – не бесе мысленное, а осмысленное подчинение. Может быть, поэтому одной из самых блестящих учениц Юстаса была молодая женщина по имени Сигал, которая до приезда в Северную Каролину служила в израильской армии. Вот это была наилучшая подготовка! Сигал восприняла руководство Юстаса Конвея так же, как службу в армии. «Надо держаться очень скромно», – сказала она.

Но если подумать, это не так уж просто. Мало людей способны усмирить свое эго. Этот талант особенно редок среди современных американских ребят, которым с младенчества внушают, что каждое их желание священно и важно, – такова наша культура. Родители, учителя, политики, СМИ всегда задавали им лишь один вопрос: чего вам хочется? В свое время я работала официанткой и наблюдала этот процесс повсеместно. Родители, не обращая внимания на остальных клиентов, прерывали заказ и начинали сюсюкаться с двухлетним ребенком: а ты чего хочешь, лапочка? Они умиленно смотрели на ребенка, с нетерпением ожидая ответа. О боже, что же он скажет? Что он хочет? Весь мир затаил дыхание! Юстас Конвей верно говорит, что сто лет назад никто не дал бы детям такой власти. Даже пятьдесят лет назад. Да я сама с уверенностью заявляю: в те редкие случаи, когда моя мать и шестеро ее братьев и сестер с фермы на Среднем Западе иногда попадали в ресторан в детстве и кто-то из них отваживался попросить что-нибудь у отца… Впрочем, им бы это и в голову не пришло.

Но теперь американцев воспитывают по-другому. Культура «что ты хочешь, лапочка?» породила детей, которые теперь летят к Юстасу толпами. Там они быстро узнают, что ему плевать на то, что они хотят. Это становится для них большим потрясением. И примерно 85–90 процентов не выдерживают.

А ведь еще есть проблема питания. Одна из сложностей, с которой сталкиваются ученики на Черепашьем острове, заключается в том, что еда в горах… ну, скажем так, она бывает всякой и не всегда. Мне там приходилось пробовать самую вкусную еду в жизни. Попробуйте целый день поработать до седьмого пота, потом искупаться в освежающих водах ручья, сесть за огромный дубовый стол с ребятами и отведать свежих овощей прямо с огорода со свиными ребрышками да еще подобрать все соки ломтем горячего кукурузного хлеба, испеченного в чугунной сковороде прямо на углях, – это просто восторг. На Черепашьем острове я ела потрясающие сморчки горстями, доводя Юстаса до бешенства тем, что после каждой порции говорила: «Ты хоть знаешь, сколько они стоят у нас в Нью-Йорке?» («Нет, – отвечал он. – Я знаю только, какие они вкусные у нас в Северной Каролине».) Но я также была на Черепашьем острове в январе, когда мы целую неделю три раза в день ели одно и то же рагу из оленины. Дурно пахнущей, старой, жесткой оленины. Мы подогревали рагу каждый вечер, пытаясь не обращать внимания на привкус горелого и ржавчины. Кроме оленины, другими ингредиентами рагу были лук и примерно пять фасолин.

Гости, которые платят за проживание: экскурсионные группы и дети, приезжающие на Черепаший остров, – питаются превосходно. Для них готовят замечательные повара, которых специально для этого нанимают. Но для учеников никто ничего специально делать не будет, поэтому иногда ситуация с едой бывает прямо-таки плачевная, особенно зимой. В это время года ученики питаются в основном кабачками. Что только не делают с ними: хлеб, пироги, лазанью, суп. Потом всё надоедает, и люди просто едят кабачковое пюре до тех пор, пока весной на огороде не появляются новые овощи. Ученики в такой ситуации напоминают моряков шестнадцатого века, которые исчерпали все запасы провизии и вынуждены питаться только кабачками. Из-за этих кабачков дело доходило до драки. Ученики организовывали собрания, и те, кто до этого безропотно сносил все тяготы тяжелого физического труда, со слезами умоляли Юстаса хором: «Хватит есть кабачки!»

Но от него сочувствия было не дождаться. В конце концов, он же не запирался в своем домике один на один с уткой в апельсиновой глазури, пока многострадальные ученики давились кабачками. Если, кроме кабачков, ничего не было, то и Юстас ел кабачки и не допускал никаких соплей по этому поводу. Он не требовал от учеников ничего такого, что не смог бы сделать сам, и это касалось всех аспектов жизни на Черепашьем острове. В отличие от Питера Слайтера (организатор утопической секты, основавший строгое поселение лабидистов в пригороде Нью-Йорка в XVII веке; запрещал своим последователям разводить огонь, хотя у самого дома всегда горел камин), Юстас Конвей мерзнет, когда мерзнут его ученики; голодает, когда его ученики голодают; работает, когда они работают. Впрочем, обычно он работает и в то время, когда они спят, например. В жизни Юстасу пришлось поголодать немало. Случалось, что и кабачковое пюре было бы для него манной небесной, поэтому он и не разделяет недовольства товарищей. К тому же, если станет совсем плохо, любой житель Черепашьего острова всегда может отправиться в Бун в Помоечную экспедицию.

Помоечные экспедиции – семейная традиция Конвеев. Этому братья Конвей научились у отца (и это, пожалуй, самая веселая вещь, которой он их научил). Юстас Конвей-старший всю жизнь практиковал искусство давать выброшенным вещам второй шанс. Это импонировало его экономной натуре, не говоря уж о том, что рыться в чужом мусоре – это же настоящее приключение. Он готов был разрыть даже самую отвратительную помойку в поисках «отличной, почти новой вещи». Юстас, Уолтон и Джадсон унаследовали от него этот талант и усовершенствовали до такой степени, что стали искать в чужом мусоре не только старые граммофоны и кондиционеры, но и еду. Вкусную, сытную еду. Оказалось, что помойные баки за большими супермаркетами, воплощающими американскую мечту, не что иное, как бесплатный шведский стол для знающих.

Стоит ли говорить, что, благодаря Юстасу Конвею, Помо-ечные экспедиции превратились в искусство. Еще в колледже он утолял аппетит, дополняя убитую из духового ружья дичь сочными объедками из помоек при супермаркетах. Позднее он довел свою систему до совершенства (можете быть уверены, Юстас Конвей делает безупречно всё, за что ни возьмется).

«Главное – правильно выбрать время, – объясняет он. – Для того чтобы рыться в помойке, подходит лишь определенное время дня. Лучше подежурить у магазина и разведать обстановку, посмотреть, когда обычно выносят еду, чтобы она досталась вам свежей. Также важно идти к помойке целеустремленно, двигаясь быстро и уверенно. Не мешкайте и не привлекайте внимания. Для начала нужно найти прочную коробку из вощеного картона с крепкими ручками. Я беру ее и запрыгиваю в бак. Если заглядывать снаружи и ковыряться сверху, время используется неэкономично. Я не трачу время на продукты явно плохого качества. Да, вы едите из мусорки, но это вовсе не значит, что вы должны есть всякую гниль. Итак, роюсь в баке, отбрасывая в сторону гнилую и некачественную еду. Если, например, мне попадается ящик гнилых яблок, в нем могут оказаться три-четыре совершенно идеальных плода, и я сразу бросаю их в коробку. В ящике с раздавленными дынями иногда находится нормальная дыня, а совершенно свежий виноград иногда выбрасывают лишь потому, что виноградины оторвались от веточки. А мясо! Как-то раз я принес домой целую упаковку стейков из вырезки в целлофане – их выбросили просто потому, что срок годности истек день назад! Почти всегда можно найти ящики с йогуртами – обожаю йогурт, – которые совершенно нормальные и тоже просрочены всего на день. Грех выбрасывать столько, сколько идет на помойку в нашей стране! Я сразу вспоминаю слова моего старого соседа из Аппалачей, Лонни Карлтона: „Раньше мы в день ели меньше, чем сейчас за день выбрасывают“».

Однажды, когда Юстас один отправился в Помоечную экспедицию в Бун – просто спокойно покопаться в мусоре, – произошел эпизод, впоследствии ставший знаменитым. С уверенным видом, не привлекая внимания, Юстас нашел подходящую картонную коробку и начал быстро рыться в помойке, собрав «самый замечательный набор фруктов и овощей, который вы когда-либо видели». И вдруг услышал, как к магазину подъехал пикап. Затем послышались шаги. Черт! Юстас спрятался за мусорным баком и пригнулся как можно ниже. Появился пожилой джентльмен в чистой одежде, склонился над помойкой и начал в ней копаться. Собрат по экспедиции! Юстас не дышал. Незнакомец его не заметил, но вскоре увидел его прочную коробку из вощеного картона, наполненную лучшими фруктами и овощами, которые только можно купить за деньги.

– Хм, – произнес незнакомец, довольный находкой.

Он наклонился, взял коробку и ушел. Вскоре раздался шум мотора пикапа. Юстас же, сидя за мусорным баком, притаившись, как крыса, обдумывал ситуацию. Прятаться, пока фургон не уедет? Не высовываться? А потом поискать еще? Но ведь этот человек украл его еду! Он искал эти фрукты и овощи минут пятнадцать, и это была лучшая еда, выброшенная за весь день. Юстас не мог этого вынести. Нельзя позволять никому отнимать твою добычу! Он выпрыгнул из-за бака, точно на пружинах, и побежал за пикапом. Он гнался за машиной, крича и размахивая руками. Пожилой мужчина, побледнев, остановил пикап – он явно не понимал, откуда взялось это дикое существо, которое орет и бежит за ним, возникнув из недр супермаркетной помойки.

– Добрый день, сэр, – проговорил Юстас, улыбнувшись своей самой обаятельной улыбкой. – Знаете ли, вы забрали мои фрукты и овощи.

Пожилой мужчина вытаращил глаза. Выглядел он так, словно был на грани сердечного приступа.

– Да, мой друг, – продолжил Юстас, – всю эту еду я нашел сам, причем потратил на это немало времени. Я с радостью поделюсь с тобой, но не могу позволить, чтобы ты забрал всё. Почему бы тебе не подождать здесь, на месте, пока я не найду тебе коробку, а потом мы разделим еду пополам?

Юстас бегом вернулся на помойку и нашел еще одну прочную коробку из вощеного картона. Потом подбежал к пикапу, запрыгнул в кузов и быстро и честно разделил фрукты и овощи поровну. Взял одну коробку, выпрыгнул из кузова и подошел к водительскому окну. Пожилой мужчина смотрел на него оторопело. Юстас снова улыбнулся:

– Ну вот, друг мой. Теперь у тебя есть целая коробка с продуктами, и у меня тоже.

Незнакомец не шевелился.

– Можете ехать, сэр, – добавил Юстас. – Хорошего дня.

Мужчина медленно уехал. За все время он не произнес ни слова.

Вот так. В жизни каждого ученика на Черепашьем острове наступает момент, когда ему приходится научиться навыкам проведения Помоечных экспедиций. Большинство учеников берутся за это дело с удовольствием, как крысы на свалке, с удовольствием используя возможность совершить вылазку в город и показать свое «фи» обществу таким вот ренегатским способом. Они называют эти маленькие экспедиции «помоечным шопингом», и, когда кабачковое пюре составляет меню четвертую неделю подряд, запретные плоды из мусорки начинают казаться им деликатесами. Вот почему на Черепашьем острове мне приходилось есть самую разную пищу. Нет, были, конечно, чудесные домашние имбирные коврижки с домашним персиковым маслом. И великолепный шпинат прямиком с огорода. Но я также пробовала там и такие необычные для Аппалачей продукты, как ананасы, кокосы, шоколадный пудинг, а один раз даже нечто в пластиковой упаковке с надписью «Изысканные белоснежные рожки со сливочной начинкой».

«За все те месяцы, что я здесь живу, – сказала мне Кэндис, – я так и не поняла, за счет чего мы выживаем. Честно, не знаю, как мы живем. Помоечные экспедиции выручают лишь отчасти, а зимой мы голодаем. Иногда люди привозят нам еду, и это, конечно, здорово, потому что покупать ничего не разрешается. Я тут с самого приезда заведую готовкой, и я потратила деньги Юстаса всего дважды, да и то на самое необходимое – кукурузную муку, растительное масло, перец. Не считая этого, перебиваемся чем можем».

Как-то раз я спросила у Кэндис, из чего она печет свой вкуснейший хлеб, и она ответила: «Из муки с отрубями». Потом зачерпнула пригоршню какой-то мелкой крупы, которую хранила в старой банке из-под кофе, и сказала: «Ну и всегда добавляю в тесто что придется. Вот это раздобыла в лошадиной кормушке в амбаре. Не знаю, что это, но вкус у хлеба получается особенный, и хлеб дольше не черствеет».

Однажды я помогала Кэндис готовить на летней кухне, когда вошел Джейсон.

– Эй, Джейсон, – сказала она, – ты не мог бы передвинуть куда-нибудь Проныру Китти?

Проныра Китти была кошкой, которая лучше всех ловила мышей: настоящая работяга, которая обычно рыскала в амбаре или сидела на одном из верхних шкафов в летней кухне. Тут я поняла, что давно уже не видела Проныру Китти.

– А где она? – спросил Джейсон.

– Правда, где? – спросила я в свою очередь.

– Под корытом с водой, – ответила Кэндис. – Собаки все время там валяются и сдвигают корыто, а воняет она ужасно.

Я заглянула под корыто с водой и поняла, почему Проныра Китти давно не попадалась мне на глаза. Потому что она превратилась в разложившийся, зловонный безногий трупик. Кэндис рассказала, что как-то ночью, несколько недель назад, рысь порвала Китти. С тех пор ее растерзанные останки кочуют по Черепашьему острову, перетаскиваемые с места на место различными его обитателями. Джейсон поддел кошку палкой и забросил ее на жестяную крышу, чтобы подсохла на солнышке и собаки не достали.

– Спасибо, Джейсон, – кивнула Кэндис. Потом шепотом добавила: – Не понимаю, почему мы ее просто не съели.

Обычно Юстас заставляет нас съедать всех животных, что тут помирают.

Как-то раз я случайно подслушала, как Юстас говорит по телефону со звонившим из самого Техаса молодым человеком, который хотел записаться в ученики на Черепаший остров. Парня звали Шэннон Нанн. Он вырос на ранчо и утверждал, что всю жизнь занимался сельскохозяйственными работами. Еще он умел чинить автомобильные моторы. И был профессиональным спортсменом, жутко дисциплинированным. Юстас обычно пытается не строить радужных надежд, но одни только эти факторы делали в его глазах Шэннона Нанна на тысячу процентов более перспективным учеником, чем толпы витающих в облаках романтичных и беспомощных университетских детишек, которые нередко приезжали на Черепаший остров, «даже не зная, как открыть дверцу машины». Шэннон сказал, что узнал о Юстасе из журнала «Лайф», и звонит потому, что хочет поставить перед собой новую трудную задачу. Если бы он смог научиться жить среди природы, то, может быть, сумел бы сбежать от обмельчавшей современной американской культуры, где все «утопают в самодовольстве».

Начало показалось Юстасу обнадеживающим, и он стал объяснять Шэннону, чего ждать от жизни на Черепашьем острове. Это была прямолинейная и честная речь, длившаяся целый час.

– Я не такой, как все нормальные люди, Шэннон, – сказал Юстас. – Многие люди выясняют, что со мной тяжело ладить и тяжело работать. Я высоко поднимаю планку и не распыляюсь на похвалы сотрудникам. Бывает, что люди приезжают и думают, что уже обладают ценными навыками, но на меня трудно произвести впечатление. Если вы приедете, то должны будете вкалывать. Черепаший остров – не школа. Здесь нет классов. Это и не курс выживания. Я не буду брать вас в лес, чтобы несколько часов в день учить навыкам выживания в условиях дикой природы по определенной программе. Если вам нужен такого рода опыт, то, пожалуйста, не приезжайте сюда. Предостаточно других мест, где ваши потребности и желания будут ставить на первое место. Есть Outward Bound[67], есть Национальная школа экологического лидерства[68]. Вы платите деньги, они вас учат. Со мной всё иначе. Я не стану учитывать ваши потребности и желания, Шэннон. У меня на первом месте потребности этого заповедника. Работа, которую я буду вам поручать, нередко монотонна и скучна, и вам наверняка покажется, что вы ничему не учитесь. Но обещаю: если вы выдержите ученическую программу по крайней мере в течение двух лет и будете делать то, что я скажу, то приобретете основательные навыки, которые помогут вам достигнуть такой степени самодостаточности, какая почти неизвестна нашей культуре. Если в течение нескольких месяцев я буду видеть, что вы хотите учиться и можете работать, я стану посвящать конкретно вам больше времени. Но всё это будет происходить очень медленно, и я всегда буду главным…

Юстас помолчал и продолжил:

– Я говорю вам всё это, потому что устал. Устал из-за того, что люди приходят ко мне с настроем, совершенно отличным от того, что я только что вам обрисовал, а потом уходят разочарованными. Поэтому я хочу сразу объяснить всё как можно яснее. Я буду требовать от вас гораздо больше, чем вы когда-либо требовали от себя. И если вы не готовы вкалывать и делать все так, как я говорю, тогда, пожалуйста, оставайтесь дома.

– Понял, – сказал Шэннон Нанн, – и всё равно хочу к вам.

Шэннон приехал через месяц после этого разговора, готовый «вкалывать». Он признался, что никогда еще не был так взволнован. Этот молодой человек отправился в леса, чтобы обрести духовную целостность, – и он верил, что нашел своего учителя. Шэннон хотел, по его собственным словам, «испить из источника, который, если найти его однажды, никогда больше не иссякнет».

Ровно через семь дней он собрал вещи и покинул Черепаший остров, обуреваемый гневом, обидой и разочарованием.

– Я отправился туда, – признался мне Шэннон больше года спустя, – потому что мне казалось, что я понял условия. Юстас пообещал, что, если я буду вкалывать, он научит меня выживанию среди дикой природы. Но я думал, что он будет учить меня навыкам – понимаешь? Вроде охоты и собирательства. Думал, что он покажет, как строить шалаш или разводить огонь – в общем, всё то, что знает сам. Я вложил в эту поездку очень много времени и сил. Мне было страшно, я бросил всё – дом, семью, учебу, – чтобы только поехать на Черепаший остров и учиться у Юстаса. А он заставил меня заниматься бессмысленным ручным трудом! Он ничему нас не учил. Мы строили заборы и рыли канавы. И тогда я сказал: „Знаешь что, друг, я и дома могу рыть канавы, причем за деньги. Мне это не нужно“».

Шэннон был так разочарован, что меньше чем через неделю после приезда пошел к Юстасу и высказал свои претензии касательно программы обучения. Юстас его выслушал и сказал: «Не нравится – уезжай». Затем повернулся и ушел. Шэннон так разозлился, что даже заплакал. Разве можно просто уйти? Неужели Юстас не видит, как он расстроен? Неужели нельзя об этом поговорить? Прийти к какому-нибудь компромиссу?

Но Юстас уже говорил об этом много раз, и ему не хотелось снова это делать. Подобный разговор повторялся постоянно со всеми Шэннонами Наннами, которые приезжали на остров годами, – и Юстасу нечего было больше сказать. Он повернулся и ушел, потому что устал и должен был работать дальше.

Он спит всего несколько часов в сутки.

Иногда ему снится Гватемала: там он видел трехлетних детей, искусно управлявшихся с мачете. Иногда снятся фермы и тихие дома меннонитов, где царит порядок. Иногда во сне он видит, как отказывается от своего плана по спасению человечества и превращает Черепаший остров в свой личный заповедник, где он уединится и попытается «выжить в абсурдном современном мире» (цитата из его дневника).

Но потом ему снится дед, который написал однажды: «Мудрость, вдохновение, героизм – эти невидимые памятники, существующие в человеческих сердцах и умах, долговечнее небоскребов, мостов, храмов и прочих материальных символов людских достижений. Направь вес своего влияния на сторону добра, правды и красоты, и твоя жизнь засияет вечно».

А еще ему снится отец. Юстас думает о том, сколько еще придется надрываться ради достижения успеха, единственная цель которого – добиться хоть слова похвалы от старика.

Потом он просыпается.

Каждое утро он просыпается с одной и той же мыслью: в стране кризис. Беспомощная нация бездумно уничтожает всё на своем пути. Он думает о том, можно ли еще всё исправить. Недоумевает, зачем жертвует свою жизнь ради спасения чужих жизней. Зачем позволяет неуклюжим дуракам топтать свою священную землю и обращаться с ней так неуважительно. Как случилось, что он, всегда мечтавший любить природу, в итоге стал природой торговать. Он пытается понять разницу между тем, как обязан поступать в жизни, и тем, как можно поступать. Если бы он мог делать то, что ему действительно хочется, он продал бы Черепаший остров, эту огромную ношу, и купил бы большой участок земли где-нибудь в Новой Зеландии. И жил бы там спокойно один. Юстас любит Новую Зеландию. Что за чудесная страна! Там нет злых людей, а немногочисленные жители Новой Зеландии честны и надежны, неиспорченны и ценят одиночество. К черту Америку, думает Юстас. Может, отказаться от образа горного жителя, бросить эту крысиную гонку и оставить своих соотечественников на волю судьбы?

Эта фантазия прекрасна, но Юстас не знает, хватит ли у него решимости ее осуществить. Что, если, мечтая о Новой Зеландии, он уподобляется тем биржевым брокерам из мегаполисов, которые хотят все бросить, обналичить сбережения, уехать в Вермонт и открыть хозяйственный магазин? Что, если, как те брокеры, он никогда не решится изменить свою жизнь? Что, если, как они, он слишком много вложил в свою жизнь, чтобы просто всё бросить?

«Наверное, я слишком опоздал со своими идеями, – говорит он. – Или, наоборот, опередил время. Могу сказать лишь одно: состояние нашей нации критическое. То, что происходит, – катастрофа, и если мы ничего не будем менять, мы обречены. Даже не знаю, что еще сказать. Я устал слушать собственный голос».

Гпаба 9

Мы великая нация, и быстро растем – меня это даже пугает!

Джон Колдуэлл Калхун, 1817

Иногда мы с Юстасом напиваемся. Это один из моих любимых видов совместного с ним времяпровождения. Ладно, признаю, это вообще один из моих любимых видов времяпровождения, но с Юстасом напиваться особенно приятно. Потому что под действием алкоголя он успокаивается – говорят же, что алкоголь обладает седативным эффектом, – и утихают бури, что раздирают его изнутри. Огонь внутри него ненадолго затухает, и можно подобраться к нему поближе, не боясь обжечься о пламя амбиций и покрыться волдырями от жара его тревог, убеждений и энергии. Стоит Юстасу Конвею выпить немного виски, и он остывает, становится веселее и проще… одним словом, становится больше похож на Джадсона.

Стоит Юстасу выпить немного виски, и он с восторгом рассказывает множество интересных историй. Он может изобразить любой акцент и вспомнить самое невероятное по сюжету приключение. Он смеется над самыми моими плоскими шутками. Когда Юстас выпьет, он часто смешит себя и других тем, что начинает использовать совершенно несвойственные ему современные словечки и выражения, которые наслушался за годы: например, «ништяк», «ты рулишь», «полный оттяг» и – моя любимая фраза, так он обычно говорит, если сказать ему комплимент, – «вот почему у меня так много бумажек с портретами американских президентов».

– Иду я как-то летом по нацпарку Глейшер, – начинает он вскоре после того, как была откупорена бутылка. Я улыбаюсь и наклоняюсь, готовая слушать. – Дело было высоко в горах. Так вот, карабкаюсь я по сугробам. Никто не знает, где я; там даже тропинки не было – один снег и лед, насколько хватает глаз, и по обе стороны – крутые обрывы. Разумеется, никакого снаряжения у меня не было – просто шел наудачу. И вот иду я, значит, и нога соскальзывает, а склон такой крутой, что я просто еду с него вниз, скольжу на спине по гладкому льду. Большинство походников взяли бы с собой ледоруб, но у меня его не было, поэтому остановиться не могу. Тогда я наваливаюсь всем весом на рюкзак, чтобы замедлиться, но ничего не получается. Упираюсь ногами в лед, но и это не помогает. И вот снег и лед превращаются в гравий и камни, и я скатываюсь по булыжникам: трррррр! Качусь и думаю: ну всё, на этот раз мне точно крышка! А потом – бум! – останавливаюсь. Какого черта? Поднимаю голову – и вижу, что наткнулся на мертвого мула. Богом клянусь! Прямо подо мной лежит мертвый мул! Замороженный остов, мумия мула – вот что остановило мое движение. Я медленно поднимаюсь, перегибаюсь через мула и вижу обрыв высотой примерно две тысячи футов, крутой откос, почти отвесно уходящий вниз, в самом центре национального парка Глейшер. Я начинаю хохотать и чуть не обнимаю того мула. Этот мертвый мул для меня героем стал, ни больше ни меньше. Если бы я свалился с того обрыва, меня никто никогда не нашел бы! Разве что через тысячу лет какие-нибудь исследователи наткнулись бы на мой скелет и написали обо мне в «Нэшнл джео-график»!

Еще пара глотков виски, и Юстас принимается рассказывать о Дороти Хэмилтон, негритянке, которая выбежала из забегаловки в какой-то деревне в Джорджии, когда мимо проезжали Беспредельные ездоки. Передник Дороти развевался на ветру, она расцеловала братьев Конвей и попросила разрешения начитать кое-что на диктофон Юстаса. Она знала, что Ездоки направляются в Калифорнию – видела их по телевизору, – и заготовила громкое послание для всего Западного побережья. «Привее-е-ет, калифорнийские сёрферы!» Юстас вопит на всю хижину, пытаясь сымитировать веселый голос негритянки. «Большой привет от вашей подружки Дороти Хэмилтон, девчонки из кафе с курами-гриль!!!»

Однажды вечером мы с Юстасом спустились в низину по колено в снегу, чтобы навестить его милых старых аппалачских соседей, Уилла и Бетти Джо Хикс. Уилл и Юстас принялись обсуждать какое-то старое ружье Уилла. Я пыталась слушать, но потом поняла, как и во все предыдущие визиты к Хиксам, что различаю лишь одно слово из десяти – такой у Уилла Хикса сильный акцент. Он говорит не «видишь», а «вишь»; не «что-то», а «чевойт-то»; не «есть», а «йись», и, кроме этого, я почти ничего не могу расшифровать. К тому же у него нет зубов, во рту он словно патоку держит, и половина его слов – деревенские жаргонизмы, поэтому то, что он говорит, в целом остается для меня загадкой.

Вернувшись в тот вечер в домик Юстаса, за бутылкой виски я пожаловалась:

– Не разобрать этот ваш аппалачский акцент. И как ты только Уилла понимаешь? Надо начать изучать ваш аппалачский язык.

Юстас со смехом заявил:

– Женщина! Ты просто аппа-слушай лучше.

– Ну не знаю, Юстас. Боюсь, придется мне аппа-тратить немало времени, прежде чем начну понимать Уилла Хикса и других товарищей.

– Брось! Старик просто хочет над тобой аппа-смеяться.

– Ох, шли бы вы оба аппа-подальше, – сказала я с улыбкой.

Помню, тогда мы аппа-смеялись не на шутку. Юстас разошелся, его улыбка ослепительно сверкала в свете пламени. Он нравился мне таким. Я пожалела, что у меня не было еще десяти бутылок и стольких же свободных часов, чтобы просто сидеть в теплом доме и наблюдать, как Юстас Конвей на время забывает о своем суровом распорядке и в кои-то веки аппа-отрывается.

– С тобой так весело иногда, Юстас. Ты бы почаще был таким с людьми, – заметила я.

– Знаю, знаю. Пейшенс говорила то же самое. Что ученики не жили бы рядом со мной в постоянном страхе, если бы я показал им себя с другой стороны, показал, что тоже умею веселиться и расслабляться. Я даже думал о том, как бы это провернуть. Может, утром, до работы, ввести пятиминутку спонтанного веселья?

– Пятиминутку спонтанного веселья, Юстас? Но только чтобы это было ровно пять минут. Не четыре. И не шесть.

– Бррррр!.. – Он схватился за голову и принялся раскачиваться взад-вперед. – Знаю, знаю, знаю… я ненормальный. Вот видишь, что значит быть мной? Понимаешь, что происходит в моей голове?

– Эй, Юстас Конвей, – ответила я, – кому легко, а?

Он галантно улыбнулся и, хлебнув виски, произнес:

– Уж точно не мне.

Амбиции Юстаса всё еще живы. Он не сдался. Когда он был еще молод и впервые ступил на землю Черепашьего острова с Валери, он рассказывал, точно читая план, что сделает со своими владениями. Здесь будут дома, тут – мосты, там – кухня, луг, пастбище. Он сделал всё, как задумывал. Теперь на его земле стоят физические, реальные свидетельства того, что первоначально было лишь у Юстаса в голове. Дома, мосты, кухня – всё на своем месте.

Помню, в первый мой приезд на Черепаший остров мы с Юстасом стояли на почти расчищенном лугу. Там не было ничего, кроме грязи и пеньков, но Юстас сказал: «Когда ты приедешь в следующий раз, посреди этого луга будет стоять большой амбар. Видишь его? Видишь сочную зеленую траву, что вырастет вокруг него, и красивых лошадей повсюду?» И точно, когда я приехала на Черепаший остров в следующий раз, в центре луга, как по волшебству, вырос большой амбар, вокруг него росла сочная зеленая трава и повсюду паслись красивые лошади. Мы с Юстасом поднялись на холм, откуда открывался лучший вид. Юстас оглянулся и сказал: «Однажды там будет сад».

Я знала Юстаса довольно хорошо и могла не сомневаться: сад там будет.

Юстас вовсе не поставил крест на Черепашьем острове. Он хочет построить библиотеку и подыскивает выставленный на продажу небольшой лесопильный завод, чтобы производить собственную древесину. А еще он мечтает построить дом своей мечты, где будет жить. Ведь после того, как Юстас двадцать лет прожил в лесу, вкалывал, чтобы купить тысячу акров земли, и собственными руками построил на ней более десяти зданий, у него до сих пор нет собственного дома. Семнадцать лет он жил в вигваме. Два года – на чердаке сарая. А в последнее время поселился в небольшом простом доме, проще говоря, в хижине, которую называет домом для гостей; это место открыто для всех, там ученики и гости обедают и ужинают зимой, когда летняя кухня закрыта. Юстас утверждает, что больше всего на свете ему хочется побыть в одиночестве, но у него никогда не было на Черепашьем острове личного пространства. Сначала надо было найти место для учеников, свиней, инструментов и книг.

Но он создавал дом своей мечты в воображении в течение нескольких десятилетий. Поэтому, можете быть уверены, в один прекрасный день дом будет построен. Первые наброски он сделал еще на Аляске, когда застрял на расположенном недалеко от берега острове и целых два дня ожидал, пока штормовое море успокоится и можно будет спокойно уплыть на байдарке на материк. А когда однажды я попросила его описать этот дом в подробностях, он сказал: «Почему бы и нет?» И начал рассказывать:

«Дом моей мечты характеризует один принцип, который определяет также мое отношение к лошадям. Ради эстетического удовольствия можно позволить себе чуть больше, чем необходимо. Этот дом кому-то покажется чересчур шикарным, но я не собираюсь жертвовать качеством ни при каких условиях. Хочу шиферную черепицу, значит, будет у меня шиферная черепица – там будет всё, что я хочу. Дом будет из массивной древесины, и я уже подобрал кое-какие деревья тут неподалеку. Большие бревна и очень много камня – всё будет сработано добротно и долговечно».

Открыв входную дверь, первое, что я вижу, – каменный водопад высотой тридцать футов с каменным бассейном. Водопад работает на солнечных батареях и подогревается, поэтому от него идет тепло в дом. Пол будет каменный или плиточный, чтобы было приятно смотреть и ступать. Над главным залом – потолок, как в соборе, высотой футов сорок. В глубине комнаты – выложенное камнем большое углубление для огня с каменными скамьями по периметру. В нем я буду разводить костры холодными зимними вечерами, а пришедшие в гости друзья – греть спину и ноги на теплых камнях. Слева от большой комнаты будет дверь в мастерскую площадью двадцать на двадцать футов. Внешняя стена в мастерской будет вовсе не стеной, а двумя большими дверьми на пятифутовых железных петлях; эти двери будут открываться во двор, и летом во время работы я смогу слушать пение птиц, дышать свежим воздухом, быть на солнце.

В большой комнате две стеклянные двери. Одна ведет в теплицу, где я круглый год буду выращивать свежие овощи и зелень. Вторая ведет в гостиную, которая будет простой и идеальной. Там всему найдется свое место – как на корабле. Там будет большой деревянный стол, скамейки, угловой диван. И везде окна, чтобы можно было любоваться долиной, амбаром, лугами, садом. Рядом со входом в гостиную – дверь, ведущая в кухню. Мраморные столешницы, шкафы ручной работы с ручками из оленьих рогов, открытые полки, дровяная печь, но там же будет и газовая плита. Раковины, краны горячей и холодной воды – вода будет нагреваться благодаря солнечным батареям – и куча всяких штук ручной работы, ручной ковки, чугунная посуда. Другая дверь будет вести на летнюю кухню, где я буду готовить и есть в теплое время года; там будут навес с террасой, стол, раковины, полки, плиты, чтобы не надо было всё время бегать туда-сюда за продуктами. С террасы будет открываться вид на живописный обрыв, а еще я установлю там газовые фонари.

На втором этаже, в мансарде, будут две спальни, а в главной спальне будет балкон, видный из большой комнаты. Главная спальня будет размером с мастерскую, но почти без мебели. Это будет открытое пространство, чистое и красивое. Дальше по коридору – биотуалет, сауна и две гостевые спальни. Открытый балкон с кроватью, на которой можно будет спать летом; если всё-таки непогода заставит перебраться внутрь, там у меня будет двуспальное ложе с окном в потолке, чтобы всю ночь смотреть на звезды. Ну и, разумеется, просторные встроенные шкафы.

Предметы искусства в моем доме будут повсюду. Ковры навахо на балконах. Это будет похоже на стиль Санта-Фе, который так популярен в последнее время, только у меня будет настоящее искусство, настоящие ценности – не подделки, которые люди собирают, потому что не могут отличить одно от другого. В этом доме будет множество редкостей, много света, пространства; он будет мирным и безопасным, практичным, красивым и с трех сторон углубленным в землю. Ребята из «Архитектурного дайджеста» будут напрашиваться ко мне в гости. И я знаю, что смогу построить дом целиком самостоятельно, но не начну даже фундамент, пока не найду себе жену: будь я проклят, если построю этот дом – и рядом со мной не будет любимой женщины».

Он замолчал. Откинулся на спинку кресла и улыбнулся.

А я не могла произнести ни звука.

В тот момент я не думала о том, как Юстас вообще узнал о существовании «Архитектурного дайджеста». Я не была шокирована тем, что Юстас, десятилетиями проповедовавший, что для счастья нам не нужны материальные ценности, только что поведал о своем желании построить особняк в рустикальном стиле с интерьером, который вполне подошел бы нефтяному магнату на пенсии. Не думала я и о том, что Юстас вдруг заговорил, точь-в-точь как Томас Джефферсон – человек с развитым чувством гражданского долга, но всё же одинокий идеалист, на мгновение забывший об обязательствах перед Республикой, чтобы предаться декадентским мечтам об идеальном доме вдали от общества. Я даже не подумала тогда о том, где будут спать запланированные Юстасом тринадцать отпрысков, если в доме предусмотрены всего две лишние спальни. Это всё меня не удивило. С этим я еще могла справиться.

Нет, потрясение мое объяснялось куда более простыми причинами.

Несмотря на то что Юстас, самый современный и непредсказуемый горный житель в мире, за годы не раз меня удивлял, я просто не могла поверить, что он только что сказал «просторные встроенные шкафы».

Итак, Юстас Конвей вплотную подошел к своему сорокалетию. Если верить статистике страховой индустрии, этот рубеж обозначает, что половина жизни прожита. Юстас многого достиг. Повидал множество мест, о которых многие из нас даже не читали. В среднем семьдесят пять раз в год делал то, что другие считали невозможным. Купил землю, о которой всегда мечтал, и оберегал ее. Познавал законы природы и был вознагражден знаниями в самых разных областях. Основал обучающую организацию, также проповедующую его собственный образ жизни. Стал довольно известной общественной фигурой. Его боготворят, его боятся. Он – хозяин игры. Он даже называет себя «начальником гор» – и разве это не так? Он стал Человеком, Способным Изменить Мир, и Самым Знаменитым Отшельником, Генеральным Директором Леса.

Но в этой идиллии есть трещины. И Юстас чувствует, как в них проникает холод. Как и в тридцать лет, у него все еще не получается наладить отношения с людьми, хотя ему этого хочется. Ребята, с которыми он работает на Черепашьем острове, вечно обижены на него и совсем его не понимают. Почти все ученики без исключения, с которыми я познакомилась на Черепашьем острове, ушли от Юстаса задолго до окончания своего ученического курса, как правило, в слезах. Даже Кэндис, которая была так решительно намерена не превратиться в еще одну ОБУЮКу, бросила учебу, разозлившись на Юстаса за то, что тот отказался поручить ей заботу о саде.

И с семьей у Юстаса складываются отношения не лучше. На первом месте тут, конечно, вечно критикующий его отец, чья фигура тенью нависает буквально над каждой минутой его жизни – критичная, озлобленная, скривившаяся от отвращения. Вечно повторяющаяся ситуация в жизни Юстаса: он ищет у отца любви и одобрения, а видит почти беспросветную темноту.

Хотя в этом году случилось кое-что странное.

Юстас позвонил мне в свой тридцать девятый день рождения. Около часа мы проговорили, как обычно, о делах Черепашьего острова и новостях. Юстас рассказал о новых учениках, строительстве амбара и рождении прекрасного детеныша у одной из его лошадей.

А потом странным голосом добавил:

– О, и еще кое-что. Мне на этой неделе пришла открытка с поздравлением с днем рождения.

– А… – произнесла я. – И от кого?

– От папы.

Я поставила чашку, из которой пила, и нашла себе стул.

– Рассказывай, – сказала я после долгой паузы, – давай говори, как всё было.

– Открытка у меня в руках.

– Прочитай, что там, Юстас.

– Даже интересно, знаешь. Папа… он сам ее нарисовал. На ней нарисованы три маленьких воздушных шарика в небе. Шарики закрашены красной ручкой, а бантики на них – зеленой. А синей он написал поздравление.

– И что там?

Юстас Конвей откашлялся и прочитал: «Трудно поверить, что прошло тридцать девять лет с тех пор, как ты родился и мы стали семьей. Спасибо тебе за все замечательные мгновения, что ты дарил нам эти годы. Ждем новых успехов. С любовью, папа».

И снова последовала пауза.

– Ну-ка еще раз прочитай, – наконец сказала я, и Юстас так и сделал.

Мы оба опять некоторое время помолчали. Потом Юстас сказал, что получил открытку два дня назад.

– Я прочел ее один раз и положил обратно в конверт. Я был в таком состоянии, что руки дрожали. Это были первые добрые слова, которых я дождался от отца за всю жизнь.

Не думаю, что кто-либо может понять, что я чувствую. Я не доставал открытку до настоящего момента. Боялся даже прикоснуться к ней, понимаешь? Мне казалось нереальным, что я ее получил. Казалось, что это всё мне приснилось.

– И как ты, в порядке? – проговорила я.

– Даже не знаю. Представь, я не знаю, как открыть свое истерзанное страхом сердце и даже осознать эти слова. Что это такое? Что папа имеет в виду? Что он задумал, черт возьми?

– Может, и ничего, Юстас.

– Лучше я спрячу пока эту открытку.

– Конечно, – сказала я, – а завтра еще раз прочитаешь.

– Может, я так и сделаю, – сказал Юстас и повесил трубку.

Эта маленькая, но неожиданная оттепель между двумя Юстасами напомнила мне одно редкое слово, которое я недавно я выучила. Я наткнулась на него однажды, пролистывая словарь – искала имя «Юстас», чтобы узнать его происхождение. Юстаса в моем словаре не оказалось, но там было слово эвстатика[69] — существительное. И вот что оно означает: «Однородное глобальное изменение уровня Мирового океана, происходящее в течение тысячелетий и вызываемое таянием или замерзанием ледников».

Другими словами, эвстатика – это медленный, эпический процесс. А как иначе, скажите, вызвать хоть сколько-нибудь заметные изменения уровня океана?

А есть ведь еще и другие члены семьи. И их отношения с Юстасом также нельзя назвать гладкими. Он очень любит мать, но ее несчастная и трудная супружеская жизнь расстраивает его до такой степени, что разрушает собственную способность обрести счастье. Младшего брата Джадсона Юстас любит больше всего на свете, но даже случайный наблюдатель легко заметит жестокий, но очевидный факт: братья уже не так близки, как раньше. Всё изменило путешествие Беспредельных ездоков. Сейчас Джадсон живет недалеко, по ту сторону низины, в небольшом бревенчатом доме, который сам построил. Он поселился там со своей совершенно отвязной невестой, крутой и независимой девчонкой, которая охотится на оленей с луком и стрелами и работает лесорубом; зовут ее, между прочим, Юнис. Джадсон мог бы хоть каждый день ездить к Юстасу на лошади, но не очень-то ему этого хочется. Братья редко видятся. Юстас хотел бы общаться с братом чаще, но Джадсон с осторожным дружелюбием держит его на расстоянии вытянутой руки.

«Я всё увидел, когда мы путешествовали по Америке, – рассказывает он. – Юстас – вылитый отец. Такой же маниакально стремящийся к совершенству человек, с которым невозможно находиться рядом. Они оба, Юстас и отец, гордятся тем, что умеют общаться с людьми. Им кажется, что они умнее и проницательнее всех остальных и находятся на каком-то высшем уровне. Юстас хотя бы пытается слушать, хотя бы кажется справедливым поборником равноправия, но в итоге всё сводится к одному: всё всегда должно быть так, как хочет он, – и договориться с ним невозможно. Как с этим жить, я не знаю, хотя и люблю своего брата, конечно. Поэтому и держусь в стороне. У меня просто нет выбора. И меня это очень расстраивает».

Средний брат, Уолтон Конвей, тоже живет рядом – меньше чем в часе езды от Черепашьего острова. Уолтон очень умный, сдержанный человек, который знает несколько языков и живет в современном доме со всеми удобствами. На его книжных полках соседствуют Набоков и Диккенс. Уолтон преподает английский и пишет умные книги. У него домашний бизнес: он импортирует и продает ремесленные изделия ручной работы из России. Его жена – добрая, жизнерадостная женщина, у которой есть двое дочерей от предыдущего брака. Недавно у Уолтонов и его жены родилась еще одна дочь. Уолтон ведет спокойную жизнь, но в юности он поскитался по свету. Тогда он часто писал письма старшему брату, которым восхищался, мечтая завоевать его уважение.

«Не хочу хвастаться, – писал он Юстасу в 1987 году, после того, как долгое время жил на ферме в Германии, где нашел работу, – но ты гордился бы мной. На этой работе у меня все руки были в грязи, а уж мозоли… я и не подозревал, в каких местах можно натереть кожу».

А вот что он писал в 1992 году из России: «Решил сменить обстановку и все выходные копал грядки с огурцами. Два дня ворочал лопатой. Думал о тебе, о Толстом и о том лете, когда ты работал строителем – или уборщиком? – в Алабаме, там еще жара стояла, как в аду. (Видишь, я следил за всеми твоими приключениями, как в маленькую трещинку в стене.) Но вообще могу сказать, что в Москве тебе вряд ли понравилось бы. Повсюду грязь. Жалко смотреть на этот город, на то, до чего дошли люди, какое существование они влачат. Не могу представить тебя здесь. Мечтаю о Черепашьем острове».

И вот теперь Уолтон живет в двух шагах от Черепашьего острова, однако брата почти не навещает. И это убивает Юстаса, которому хочется проводить больше времени с братом. Он обижен, потому что Уолтон не хочет иметь с ним больше ничего общего.

«Меня отпугивает его эго, – признается Уолтон. – Это просто невыносимо. Иногда просыпаюсь и думаю: как хорошо было бы иметь такого же брата, как Юстас, который был бы таким же интересным человеком и всё умел, но только не пыжился бы от собственной крутости. Я с удовольствием проводил бы время с таким братом, учился бы у него. Хотел бы я однажды пойти с ним в поход и просто спокойно поговорить, но вот это самомнение Юстаса – от него никуда не денешься. Каждый раз мне так и хочется ему сказать: „А что если нам поехать кататься на лошадях и никому об этом не говорить? Неужели каждая минута твоей жизни непременно должна превращаться в шоу для публики?“».

А как же сестра Юстаса Марта? Из всех детей семейства Конвей она единственная для меня остается загадкой. Она так далека от полной риска и приключений жизни братьев, что иногда даже как-то забываешь о ее существовании. Конвеи даже шутят, что Марта – подменыш: никто не может понять, как она такой выросла. Она живет с мужем и двумя дочерьми в опрятном пригороде, и в ее доме так чисто, что кухню можно использовать как операционную.

«Знаешь, как обычно бывает: родителям приходится прятать все бьющиеся предметы, когда в доме маленькие дети, чтобы те ничего не побили? – сказал мне как-то Джадсон, пытаясь описать сестру. – Так вот, дома у Марты всё по-другому. Она оставляет бьющиеся предметы прямо на кофейном столике и просто приказывает дочерям ничего не трогать. И поверь мне, они не трогают».

Марта глубоко религиозна, гораздо религиознее обоих своих родителей. Она также невероятно умна, что помогло ей получить квалификацию магистра в Университете Дюка. Уверена, при желании Марта могла бы уже управлять компанией «Дженерал Моторе», но вместо этого она предпочла направить свои интеллектуальные и организационные способности на то, чтобы стать идеальной домохозяйкой, требовательной матерью и главной церковной активисткой. Я плохо знаю Марту – мы с ней виделись всего один раз. Но она мне понравилась. Она оказалась гораздо мягче, чем я ожидала, наслушавшись от братьев разговоров о ее пресловутой чопорности. Я была тронута, когда она пригласила меня в свой дом, учитывая, каким священным местом он для нее является. Я видела, как она колеблется: глубокая потребность проявить христианское гостеприимство боролась в ней с привычкой ревностно оберегать личное пространство.

Когда я попросила Марту рассказать о себе, она сказала: «Главное в моей жизни – мой христианский путь. Он влияет на всё, что я делаю: как я воспитываю детей, свято чту узы брака, стараюсь не ставить свои интересы на первое место, контролировать свои эмоции и даже голос. Все решения, которые я принимаю, продиктованы верой. Именно поэтому мои дети получают домашнее образование. Я не хочу, чтобы они учились в обычной школе. Мне кажется, там слишком много зла с тех пор, как молитвы в школах отменили. Я хочу, чтобы мои дети выросли верующими людьми, а такое возможно только дома, со мной. Там, в современном мире, всё основано на понятии относительности, а я не хочу, чтобы мои дети это узнали. В современном мире больше нет абсолюта. А я по-прежнему верю в абсолют. Верю, что есть единственно правильный и единственно неправильный образ жизни, и хочу научить правильно жить своих детей – здесь, в этом доме».

Еще в семействе Конвеев подшучивают над тем, как Юстас и Марта непохожи друг на друга. «Вот подожди, увидишь, как живет Марта, – предупреждали меня, – ни за что не поверишь, что она с Юстасом родственники!» Но стоило мне войти в гостиную Марты, как я сразу подумала: нет уж, извините, ребята. Вы совершенно одинаковые. Юстас и Марта решили, что там, в современном мире, царят разврат и уродство, и оба создали собственные миры – миры, настолько упрямо оберегаемые ими от общества, что с таким же успехом можно было поселиться под стеклянным куполом. В своем личном мире и Марта, и Юстас обладают безусловной властью. Им не приходится испытывать такое маленькое неудобство, как необходимость идти на компромисс. Так вышло, что мир Юстаса занимает тысячу акров. Мир Марты ограничен примерно тысячей футов. Но принцип управления своим миром у брата и сестры одинаков: абсолютная монархия.

Этот режим хорош, когда нужно выполнить большой объем работы, но вот когда два абсолюта сталкиваются, дело может кончиться мощнейшей катастрофой с фатальным исходом. Именно поэтому Юстас с сестрой никогда не были близки. Этот печальный факт представляется еще печальнее оттого, что оба очень хотят наладить хоть какое-то подобие отношений, но обычно они лишь раздражают друг друга. Юстасу кажется, что он очень старается с уважением относиться к христианским ценностям, которые свято чтит Марта, и ее плотному распорядку, предупреждая о приезде сильно заранее, читая истории из Библии ее дочкам и пытаясь не намусорить в ее стерильном доме. Но Марта всё равно обвиняет его в грубости и эгоизме, что обижает его еще сильнее, особенно если учесть, что он считает, будто Марту его жизнь совершенно не интересует – она приезжала на Черепаший остров с семьей только дважды, несмотря на постоянные приглашения Юстаса. Марту же постоянно уязвляет картина, которую она видит: братец-деспот, требующий, чтобы весь мир останавливался и бросался к его ногам каждый раз, когда он проездом оказывается в городе. Из гордости и по привычке Марта отказывается подчиняться Юстасу.

Так что, как видите, отношения Юстаса с семьей далеки от совершенства. Причем на всех фронтах. Он не может с этим смириться. Но еще сильнее его беспокоит то, что он до сих пор не обзавелся собственной семьей. Как и в тридцать лет, он оглядывает свою империю и с потрясением сознает, что – несмотря на то, что он достиг многого благодаря одной лишь силе воли, – у него до сих пор нет ни жены, ни детей. В его возрасте давно следовало иметь семью, заниматься воспитанием детей, то есть обрести надежные тылы. Что он сделал не так? Он не понимает.

Как-то раз мы с Юстасом спустились с горы, чтобы навестить его наставника-коневода, старожила гор, фермера и гениального дрессировщика Хоя Мореца. Мы провели прекрасный день на кухне, ели кукурузный хлеб с женой Хоя Бертой, слушали безумные старые байки, листали фотоальбомы (в которых были одни лишь фотографии мулов, быков и лошадей). Хой – весельчак и хитрец. (Когда я с ним только познакомились, я спросила: «И чем вы занимаетесь, сэр?» «Жирею и ленюсь, – ответил он. – А вы?») Он не читал много книг – отец поставил его управлять воловьей упряжкой на лесопилке уже в шесть лет, – но любит работать на земле. Ему принадлежат триста акров самых ухоженных и ровных полей и пастбищ, какие вы только видели. Детей у Хоя нет, и вот за кухонным столом Юстас спросил, что станет с чудесной землей фермера, когда они с Бертой отойдут в мир иной. Хой ответил, что точно не знает, но предполагает, что «дядя Сэм заберет всё себе и распродаст тем ушлым застройщикам, что недавно нагородили девятьсот домов по ту сторону моей горы».

В машине по пути домой я спросила Юстаса, хочет ли он выкупить землю Хоя. Ферма Морецов находится всего в сорока пяти минутах езды от Черепашьего острова, и земля там хорошая. Конечно, ответил Юстас, он хотел бы ее выкупить – ему было бы невыносимо смотреть, как такую хорошую землю превращают в очередной мертвый пригород.

– Но так уж в мире происходит, – добавил он. – Сначала дороги, потом фермы. Фермеры продают землю строительным компаниям, а те режут ее на кусочки, насилуют и строят новые дороги, пока не остаются рожки да ножки. Не могу же я спасти каждый акр земли в Северной Каролине. Я не всесилен.

– Но что бы ты сделал с землей Хоя, если бы она досталась тебе? – спросила я, и подумала, что ее можно было бы пустить под сенокосные луга или пастбища для стада лошадей, которое увеличивалось с каждым годом.

– Сохранил бы ее как есть и отдал бы одному из сыновей, чтобы он, когда станет взрослым, основал там семейную ферму, – сказал Юстас.

Возникла неловкая пауза. Слишком уж много в ответе Юстаса было «если»: от предположения, что в будущем у него будет много детей, среди них непременно окажутся мальчики, а потом один из них вырастет и непременно захочет жить на какой-то семейной ферме, до допущения, что сыновья его не станут для него гигантским разочарованием («полная противоположность тому, что я ожидал!»), как было в случае с отцом и дедом Юстаса, и что через двадцать пять лет его земли всё еще будут в неприкосновенности. Даже сам Юстас почувствовал, насколько сомнительна эта перспектива.

– Одному из сыновей, – наконец произнес он таким тоном, словно сам себе был противен. – Ты только меня послушай. И где я, спрашивается, возьму этих сыновей?

И правда – где? И кто станет их матерью? В жизни Юстаса это вопрос на миллиард долларов, вопрос, который не дает покоя не только ему, но всем его знакомым до такой степени, что для нас уже стало обычным делом сидеть и размышлять о том, на ком однажды женится Юстас Конвей, да и женится ли вообще. В течение последних лет все без исключения члены семьи Конвеев отводили меня в сторону при встрече и по секрету сообщали, что не хотят, чтобы Юстас когда-либо женился и заводил детей, потому что, по словам Марты, «отец из него выйдет лютый».

Но есть у Юстаса и другие друзья, которые постоянно пытаются свести его то с одной, то с другой загорелой современной альпинисткой, пацифисткой или любительницей природы. Кое-кто считает, что он должен снова поехать в Гватемалу и там жениться на самой красивой и смирной четырнадцатилетней девочке-майя. Другие говорят, что ему, напротив, нужна крутая и независимая бой-баба, которая приехала бы на Черепаший остров и показала бы Юстасу, где раки зимуют. И есть у него одна подруга, известная своей прямолинейностью художница, которая постоянно твердит ему: «Эй, Юстас, почему бы тебе просто не признать, что на самом деле детей ты не любишь? Я же вижу: когда они с тобой в одной комнате, ты места себе не находишь».

Как и у всех, у меня есть свое мнение по поводу личной жизни Юстаса Конвея. Мне кажется, что ему нужна женщина, которая и была бы сильной, и умела подчиняться. Это может показаться невозможным, но бывает и такое. Веками женщины сочетали в себе силу и смирение, особенно на американском фронтире. Возьмем хотя бы жену Дейви Крокетта, которая не знала себе равных по части выживания среди дикой природы, но при этом беспрекословно слушалась мужа. Именно такая женщина нужна Юстасу. Но жена Дейви Крокетта жила в XVIII веке. Наверняка все обратили внимание, что время нынче другое. Так что, по моему мнению, Юстасу Конвею вряд ли удастся найти себе жену (или, как он иногда говорит, «спутницу»). Ведь, как сказал однажды один его городской друг, подражая деревенскому акценту, «за век феминизма все невесты испортились!».

Юстасу, как и многим великим людям, способным изменить мир, не под силу лишь одно – вот эта самая деликатная разновидность близкого партнерства. Все его силы, все таланты становятся бесполезными, когда дело доходит до отношений с женщинами. Вот что писал несчастный Мерриуэзер Льюис своему дорогому другу Уильяму Кларку спустя несколько лет после экспедиции, в ходе которой они прошли через всю страну и составили ее карты: «Что касается любви, чувствую себя вдовцом… на меня вдруг нахлынули вся неустроенность, все беспокойство, всё неописуемое убожество, свойственное старым холостякам, и я не могу не предположить, мой дорогой друг, что чувства эти происходят от пустоты в наших сердцах, которая могла бы быть – нет, должна быть – заполнена. Когда это случится, не знаю, но в одном уверен: никогда еще я не чувствовал себя менее героически, чем сейчас. Какие приключения ждут меня в жизни, один Бог знает, но следующее я себе уже определил: я должен найти жену».

И не то чтобы у Юстаса не было выбора. Он привлекает внимание женщин и часто с ними общается, несмотря на то что живет в изоляции. Восторженным и прекрасным мечтательницам, что слетаются на Черепаший остров каждый год, воистину нет числа: ученицы, студентки, туристки. Многие из них с удовольствием повалялись бы на сеновале с настоящим горцем, стоило тому только позвать. Если бы Юстаса в жизни интересовал лишь умопомрачительный секс, он с легкостью собрал бы целую коллекцию любовниц – как ягоды с куста. Но надо отдать ему должное, он никогда не использовал Черепаший остров как собственный «остров свободной любви». И никогда не использовал ни одну из своих очаровательных поклонниц для кратковременного удовлетворения сексуальных прихотей. Напротив, он сознательно держит на расстоянии многочисленных юных девиц, которые идеализируют его образ крутого парня, потому что считает непозволительным эксплуатировать их восторженные чувства. Вместо этого он стремится установить крепкий священный союз между двумя личностями. Это стремление возникло и окрепло благодаря идее романтической любви, которую Юстас продолжает упрямо, почти воинственно, до боли в сердце, отстаивать, невзирая на всю ее наивность.

«Я был бесконечно заинтригован встречей с тобой и возможностью поделиться своими мыслями, – писал он еще в юности одной девушке, которая продержалась совсем недолго и потому не может быть по праву названа одной из подруг Юстаса Конвея. – Что ты думаешь обо мне, я не знаю, но надеюсь, что у нас появится возможность лучше узнать друг друга. Я ищу спутницу жизни, а такая энергичная, умная, любящая приключения девушка, как ты, вполне мне импонирует. Как я мечтаю реализовать свою фантазию о крепких отношениях, о любви, добросердечной заботе и понимании длиною в жизнь! Я хочу идеальных отношений, составляющих суть американской мечты и основанных на настоящей любви. И на меньшее не согласен… Я уже десять лет мечтаю жениться. Все ищу и ищу, но пока не нашел ту самую, единственную… Если ты присмотришься ко мне повнимательнее и не поленишься узнать меня как человека, то увидишь, что перед тобой глубоко чувствующая, заботливая душа, и она способна предложить тебе больше того, о чем ты когда-либо мечтала, что касается глубоких отношений на протяжении всей жизни, этого „человеческого эксперимента“. Вот что я тебе предлагаю. Пожалуйста, прими эти слова всерьез и не позволяй защитным механизмам скрыть от тебя то, чего действительно хочет твое сердце. Моя любовь у твоих ног. С лучшими пожеланиями, Юстас».

Но и этот подход – «я оглушу тебя своей любовью» – тоже не работает. И Юстаса убивает это ощущение пустоты, утраты, неспособности создать идеальную семью, которая могла бы компенсировать жестокое детство. Он прекрасно понимает, что времени осталось не так уж много. Недавно у него завязался роман с Эшли, красивой девушкой-хиппи 24 лет, которую он знал многие годы. Это самая милая и добрая девушка, какую я когда-либо встречала. Юстас познакомился с ней шесть лет назад на вечеринке и весь вечер не мог отвести от нее глаз; он смотрел, как она общается с другими, и думал: «Она такая живая, в ней столько любви – она как освежающий всю комнату водопад, вокруг которого поднимаются клубы тумана. Это так потрясающе! Я посмотрел на нее – и сказал себе: Это она. Я должен на ней жениться».

Но у Эшли, которой в то время было восемнадцать, уже был парень. Она собиралась уехать из города и начать жизнь, полную безумных приключений и путешествий, и уж точно не была готова к тому, чтобы стать женой Юстаса Конвея. Но недавно она вернулась в Бун, уже одна. Юстас снова влюбился в нее, а она в него.

Юстас считает, что Эшли похожа на ангела, и это нетрудно понять. Вокруг нее сияет аура доброты и человечности. Как-то раз Эшли ехала по Буну; на перекрестке, когда горел красный сигнал светофора, к ней подошел бездомный и попросил денег. Эшли, которая сама годами выживала за счет купонов на еду и надежды на лучшее, поискала в машине мелочь, но нашла лишь несколько центов.

– У меня совсем мало денег, – извиняющимся тоном сказала она бомжу, – но обещаю, я буду за вас молиться.

– Спасибо, – сказал он и улыбнулся, точно она вручила ему стодолларовую купюру. – Я вам верю.

Большое сердце Эшли способно не дрогнув принять всю любовь, отчаянную потребность в тепле и неуемность, которые на него обрушит Юстас. Но есть одна загвоздка. За время своих путешествий ей каким-то образом удалось обзавестись тремя отпрысками – пятилетним сыном и двумя дочками-близнецами, которым нет еще и двух лет.

Услышав о них, я сказала:

– Юстас, помню, ты говорил, что хочешь иметь тринадцать детей. Так это же хорошее начало. Минус трое, десять осталось.

Юстас рассмеялся:

– Конечно, это всё так, вот только тринадцать воображаемых детей и трое реальных – это две большие разницы.

Эшли – спокойная, нежная, уравновешенная молодая женщина с отличным чувством юмора. Благодаря ей на Черепашьем острове возникла столь необходимая атмосфера покоя и гостеприимства. Эшли с достоинством переносит все тяготы примитивного образа жизни. Несколько лет она прожила в нищей коммуне хиппи «Рэйнбоу Гэтеринг», по сравнению с которой Черепаший остров – просто отель «Хилтон». В течение обеих своих беременностей она ни разу не была у врача. («Человек чувствует, когда здоров, – говорит она. – Мне не нужен был врач, чтобы сообщить, что со мной всё в порядке».) Эта женщина родила двух близняшек посреди ночи, прямо на холодной земле в Колорадо, под хлипким брезентовым навесом. Такую женщину не испугаешь ни забоем свиней, ни Помоечными экспедициями.

Юстас клянется, что женился бы на Эшли без промедления, если бы у нее не было своей семьи. Но у него есть очень большие сомнения насчет воспитания чужих детей, особенно если их отец – безалаберный хиппи, который по-прежнему присутствует в их жизни. Юстас не хочет, чтобы детям, которым однажды он может стать отцом, внушали, что отсутствие дисциплины – это нормально. Хотя, надо признать, его не столько заботили близняшки Эшли, сколько ее энергичный и упрямый старший сын.

– Как я могу усыновить мальчишку, когда его характер уже начал формироваться? Он уже испытал на себе разлагающее влияние, и я не могу это контролировать или исправить. У меня с отцом были худшие отношения, которые только можно представить, и если уж у меня будет сын, то я прослежу, чтобы наши отношения были идеальными с самого начала. Между нами не будет ни злобы, ни проблем. Но с сыном Эшли может выйти и так, что я десять лет буду наставлять его на путь истинный, а потом, когда ему исполнится, скажем, четырнадцать лет, он просто скажет: «А пошло всё к черту, пап! Пойду-ка я лучше курну».

– Юстас, – сказала я со смехом, – никто тебе не даст гарантии, что твои родные дети в один прекрасный день не скажут тебе то же самое. Мало того, обещаю с вероятностью почти сто процентов: именно это они тебе и скажут. Ты же это понимаешь?

– Но с моими собственными детьми вероятность всё же меньше, потому что я с самого начала буду внушать им, какое поведение считается приемлемым, а какое нет. Вот с детьми Эшли перспектива удручающая. Они даже сейчас не имеют понятия о дисциплине. Эшли – хорошая мать, но дети ее манипулируют ею и тем самым провоцируют беспорядок и разрушение. Мне очень трудно постоянно находиться с ними рядом, потому что они совершенно неуправляемые. Вечно везде лезут и требуют, чтобы она обращала на них внимание. Она приводит их с собой, и я, конечно, с ними занимаюсь, катаю на лошадях и так далее, но мне это не нравится. Это им весело, а мне нет.

Юстас не может просто бросить Эшли, потому что она красивая и добрая и любит его совершенно бескорыстно, а именно такой любви ему всегда не хватало. Но не может он и остаться с ней, потому что она привносит слишком много неразберихи в его упорядоченную, организованную вселенную. Он пытался помочь Эшли наладить в ее семье дисциплину и порядок – дал ей почитать написанные амишами книги о правильной «выучке» детей (эти книги из его библиотеки очень похожи на пособие по дрессировке лошадей). Эшли, которую дети действительно загоняли, с благодарностью и вниманием изучила эти книги и взяла на вооружение содержащиеся в них рекомендации. Она даже поделилась советами по воспитанию детей в духе старой школы с другими матерями-хиппи, чтобы помочь им добиться хоть какой-то стабильности в их неорганизованных семьях. И эти методы воспитания имели успех. Следуя строгой системе амишей, Эшли установила для своих детей более суровый распорядок, и истерик и капризов стало меньше. Но даже с учетом этого хлопот ее дети доставляют немало. Потому что их трое и потому что это дети.

Так что Юстас не знает, что делать с Эшли. В конце концов ему придется сделать выбор между абсолютной любовью и абсолютным контролем – двумя вещами, к которым он стремится больше всего в жизни. Это тяжелый выбор. История свидетельствует, что с любовью обычно спорить сложно, но некоторым людям в этом мире нужно больше, чем просто любовь. Юстас всю свою жизнь обходился без любви – ему это знакомо. Зато в его взрослой жизни не было ни одного момента, который он бы не контролировал.

Поэтому он по-прежнему одинок и по-прежнему холост. И у него множество сомнений насчет того, какая женщина ему нужна. С годами он пришел к выводу, что нужно влюбляться осторожнее. Что, возможно, все его отношения заканчивались крахом из-за того, что выбор его был случайным. Взявшись за эту проблему, как за любую другую организационную задачу, Юстас недавно сел и составил список качеств, которыми должна обладать его идеальная женщина. Он решил, что если сможет оценить претенденток в соответствии с каждой категорией, то сделает мудрый выбор и больше никогда не будет одинок и несчастен.

Его список требований, составленный без какой-либо системы, начинается с идеального здоровья. Далее следуют:

Умение доверять

Красота

Уверенность и страстность в сексе

Духовность/вера

Готовность и стремление проживать каждый день, как последний, и ценить каждое мгновение

Нежность, покладистость, заботливость (традиционные женские качества личности)

Нематериалистический образ жизни и нематериальные интересы

Эмоциональность, уверенность в себе, уравновешенность, энергичность, оптимизм, умение общаться с людьми

Самодостаточная личность, которая, однако, готова к крепкому партнерству в священном браке

Знание нескольких языков

Любовь к искусству – танцу, театру, литературе, живописи и т. д.

Желание создать семью – на первом месте

Не должна иметь ничего против строгой экономии

Любовь к работе – на ферме, на поле, в саду и т. д.

И это еще даже не половина списка. Надеюсь, проблема ясна? Даже Господь Бог, столкнувшись с таким вот инвентарным перечнем, покачал бы головой и сказал: «Дружок, таких товаров на складе мы не держим, прости». Но у Юстаса гораздо больше оптимизма, чем у Бога. И он куда более одинок, чем Бог.

Когда Юстас впервые продемонстрировал мне свой список, я отдала ему его со словами:

– Юстас, ты уж извини, но в любви такие штуки не пройдут.

– Но я не умею по-другому, – сказал он, разводя руками.

Этот список – яркое свидетельство того, до какой степени Юстас неспособен наладить хоть сколько-нибудь доверительные отношения с людьми. Безусловно, все мы ищем в любимом человеке те или иные черты, но этот список показался мне шпаргалкой для экзамена, который большинство людей легко сдадут без подготовки. Большинству из нас просто не нужно сверять качества любимого человека с инвентарным списком – мы просто знаем, что влюблены, и всё тут. Но Юстас так не может. У него совершенно отсутствуют базовые навыки, которые помогли бы ему выжить в горах, долинах и непредсказуемых погодных условиях настоящей любви между двумя замечательными и несовершенными людьми. По его собственным словам, он слишком уязвим и чувствителен, и, по-моему, то, что он всё же продолжает пытаться открыться другим людям, характеризует его как очень храброго человека.

Я не знаю, являются ли эти проблемы следствием того, что Юстас – живое воплощение мужественного героического образа, созданного американской культурой. Возможно, причина в его трудном детстве. Но когда Юстас, прижимая к груди свой длиннющий список, с головой бросается в омут любовных отношений, он сильно напоминает мне толстячка из пригорода, который купил «путешествие на дикую охоту» по путевке из туристического каталога: оба набрали с собой слишком много вещей, оба не подготовлены и напуганы до смерти.

В течение десятка лет Юстас регулярно принимает участие в празднике Мерлефест; это известный фестиваль фолк-музыки и ремесел, который проводится каждое лето на западе Северной Каролины. В последнее время Юстас ездит и выступает с лекциями меньше, чем раньше, – он предпочитает оставаться дома, на Черепашьем острове, подальше от скоплений народа. Но он по-прежнему работает на Мерлефесте каждый год – ставит вигвам на территории, где проходит фестиваль, и рассказывает людям о жизни среди дикой природы. Это хорошая работа. Платят хорошо, и люди приходят серьезные. К тому же целые выходные можно слушать фолк-музыку в живом исполнении настоящих героев Аппалачей – Дока Уотсона и Джиллиан Уэлч.

Я была с ним на этом фестивале летом 2000 года, и по его манере общения с публикой поняла, что он устал, устал больше, чем когда-либо. Нет, его выступление не было механическим, но искра, которую я помнила по лекциям прошлых лет, куда-то пропала. И было нетрудно понять – учитывая то, что случилось за эти выходные, – почему при столкновении с реалиями мира эта искра угасает.

Юстаса заранее предупредили, что на Мерлефесте с ним на сцене будет выступать еще один хедлайнер, «настоящий вождь индейского племени из национального парка Эверглейдс во Флориде». Вождя звали Джим Билли. В течение нескольких недель Юстас с тревожным и недобрым предчувствием ожидал эту встречу.

«Я знаком со многими индейцами, и обычно они относятся ко мне дружелюбно, – объяснил он. – Но иногда я вызываю у них отрицательную реакцию: кто этот парень в вигваме, думают они, и что он о себе возомнил? Индейцы, особенно те из них, кто болезненно реагирует на политические вопросы, поначалу обычно считают мое поведение оскорбительным. Разумеется, я понимаю их чувства и всегда стараюсь быть осторожным, проявлять даже больше уважения, чем обычно».

Но в этот раз Юстас зря тревожился. Вождь Джим Билли оказался добродушным здоровяком в голубых джинсах, с широкой улыбкой и крепким рукопожатием прирожденного торговца. Его племя недавно получило немаленькую прибыль от азартных игр, и вождь был доволен, как и должен себя ощущать сытый и обеспеченный человек. Теперь, когда деньги ему были не нужны, выступал он исключительно потехи ради. Выступление это заключалось в том, что он пел рок-н-ролльные песенки для ребят о всяких крутых и страшных зверях, которые обитали в Эверглейдс.

«Эй, родители, не пускайте своих ребят играть в лесу в одиночку – там водится кусачее зверье! – предостерегал он между песнями. – Да что там укусят – в Эверглейдс они вас сожрут!»

По окончании своего представления вождь Джим Билли сел среди зрителей и внимательно выслушал воодушевляющую и серьезную речь Юстаса о том, как жить в гармонии с природой. Юстас продемонстрировал, как вить веревки из травы и собственных волос, и показал корзины и одежду, изготовленные им самим из натуральных материалов. После выступления к нему подошел впечатленный вождь Джим Билли.

– Друг, знаешь, что я тебе скажу, – проговорил он с воодушевлением. – Ты великий человек. Это же просто здорово – то, что ты умеешь. Надо бы тебе приехать во Флориду и научить моих ребят всему этому, потому что там уже никто давно не помнит, как это делается. Ты имеешь больше прав называться индейцем, чем мы! Наши ребята только и умеют, что летать в Майами и загорать на пляже! Это я, конечно, шучу, приятель. А если серьезно, приезжай к нам в резервацию. Дела у нас в последнее время идут лучше некуда. Мы организовали небольшое сафари по болотам для туристов, и им было бы интересно и на тебя поглядеть. Ты привлек бы много туристов – людям нравится видеть что-то настоящее, реальное, а ты как раз такой. Мы пытаемся показать им настоящую природу во время болотного сафари, но любим и повеселиться. Есть у нас один парень, так он наряжается в черный мохнатый костюм и бежит за лодкой, выпрыгивая из кустов. Говорю, тебе понравится. Как захочешь приехать, звони в любое время. Я обо всем позабочусь, приму с королевскими почестями. У тебя там в лесу телефон-то хоть есть, Тарзан? Отлично. Вот и позвони мне. Я серьезно. Заберу тебя на своем личном самолете, съездишь к нам на выходные. Мой самолет такой красавчик! В нем даже туалет есть. Тебе понравится!

После этого вождь Джим Билли обнял Юстаса и вручил ему свою визитную карточку.

– Здесь вся моя информация, – добавил добродушный вождь семинолов[70]. – Телефон, мобильный, пейджер – все координаты. Звони в любое время, друг. Ты великий человек.

Мы с Юстасом молча покинули сцену и вернулись в его «выставочный» вигвам, который стоял в центре ярмарки, напротив сувенирных палаток. Когда мы вошли, мы увидели в вигваме двух девятилетних мальчиков. Увидев Юстаса, они бросились к нему навстречу и чуть не сбили его с ног.

– Говорят, вы можете научить нас разводить огонь! – воскликнул один из них, темноволосый и малорослый для своего возраста. Второй мальчик был тучным, светловолосым и носил футболку с надписью «День Земли».

Юстас спокойно взял две палочки и объяснил мальчикам, что «деревья содержат огонь. Они получают его от солнца.

Внутри каждого дерева есть немного солнца, а вы можете выпустить его наружу, приложив немного сил». Он потер одну палочку об другую, пока не получился маленький яркий уголек; Юстас бросил этот уголек в гнездышко из сухой древесной трухи, которое держал в ладони. «У нас есть маленький уголек, новорожденный кусочек огня. С ним надо обращаться бережно и подкармливать кислородом, иначе он погибнет». Он попросил темноволосого мальчика тихо подуть на уголек, и, как по волшебству, на ладони родилось пламя. Мальчики радостно заголосили. Вдруг в вигваме раздался громкий электрический треск. Светловолосый толстячок достал из заднего кармана рацию.

– Что? – недовольно крикнул он в приемник.

– Джастин, ты где? – послышался женский голос. – Прием.

– Я в вигваме, мам! – прокричал Джастин. – Прием!

– Не слышу тебя, Джастин. Ты где? – повторила мама из рации. – Прием!

Джастин закатил глаза и проорал:

– В виг-ва-ме, мам! Прием! В виг-ва-ме! В вигваме, мам! Слышишь? Прием!

Чтобы не оглохнуть от его крика, я отошла в сторону, думая о том, как много работы предстоит Юстасу, если он действительно хочет спасти нашу культуру. У вигвама стоял мужчина средних лет во фланелевой рубахе и с интересом рассматривал сооружение Юстаса. Мы разговорились.

– Меня зовут Дэн, – сказал он. – Я каждый год приезжаю на Мерлефест из Мичигана и всегда стараюсь найти Юстаса. Мне нравится, как он рассказывает о своей жизни. Нравится, но я ему завидую. Бог свидетель, я и сам переехал бы в леса хоть сейчас, если бы мог. Но не могу. У меня пятеро детей, все учатся, всем надо помогать. Есть хорошая работа в компании «Сара Ли»[71], но надо платить алименты, и я просто не представляю, как отказаться от страховки, финансовой стабильности и зажить, как Юстас. Но Бог знает, как бы мне этого хотелось! Думаю об этом каждый год, когда приезжаю сюда, – каждый раз, когда его вижу. Есть в нем что-то такое, да? И посмотри, какое у него идеальное здоровье! А всё благодаря этой естественной жизни… Не то что мы.

Произнеся последние слова, Дэн немного смущенно улыбнулся и похлопал себя по пивному брюшку.

– Юстас всегда твердит: вы тоже можете, вы тоже можете, – продолжил он. – Но я одного не понимаю – того, как. Мы только что построили большой дом. В нем так много барахла, и я даже не знаю, откуда оно взялось. Клянусь Богом, не знаю я, как мы умудрились накопить столько вещей. Бывает, смотрю на свой дом, и мне хочется спалить его дотла, бросить всё, начать в другом месте с нуля. Вести простую жизнь в лесу вдали от всего этого. Ты хоть понимаешь, о чем я говорю? У тебя когда-нибудь возникает такое желание? Хочется иногда взять и исчезнуть с лица Земли?

– О да, – ответила я. – Всем нам иногда этого хочется.

– Но не Юстасу, готов поспорить.

– Не будь так уверен, Дэн.

Всё это я привожу для того, чтобы сказать: к сорока годам Юстасу ничего не остается, как признать, что он так и не добился перемен в окружающем мире, которые надеялся увидеть в двадцать. (Не просто надеялся – был абсолютно убежден, что так оно и будет.) Толпы воодушевленных граждан, готовые последовать за ним в леса, так и не материализовались, хотя в двадцать лет он был уверен в обратном. Мир остался таким же, если не стал хуже.

Оглядываясь на два десятилетия назад, Юстас говорит: «Я искренне верил, что в силах всё изменить. Я думал так: просто дайте мне Америку, а дальше я уж справлюсь! Мне казалось, что нужно лишь быть уверенным в своих силах и упорно работать; я знал, что по этой части мне нет равных. Я, конечно, не надеялся, что вся страна вернется к более естественному образу жизни, нет. Но думал, что, может быть, хотя бы от шестидесяти до ста людей в год будут приезжать на Черепаший остров, а потом передавать то, чему научились, своему окружению – и так постепенно мое послание распространится, как круги по воде, и мое влияние разрастется. Но теперь я понимаю, как трудно что-то изменить в этой стране, если ты не президент и не сенатор и у тебя нет никаких ресурсов, кроме собственных сил. Разве может один человек что-то изменить? Это невозможно, нереалистично, а главное, очень утомительно».

Одержимость американцев строительством продолжается, и это происходит всё быстрее и разрушительнее. Юстас рад, что экологическая ответственность, которая некогда считалась чем-то вроде радикального чудачества, стала «модной фишкой». И всё же он уверен, что мимолетное увлечение сортировкой мусора не сможет компенсировать всепожирающую волну промышленных разрушений, перенаселения и ненасытного потребления, характеризующих нашу культуру. Возможно, через сто лет Черепаший остров станет именно таким, каким Юстас некогда его представлял, «маленькой чашей в Земле, нетронутым кусочком природы в окружении асфальта и дорог. Люди будут карабкаться на горы вокруг Черепашьего острова, смотреть вниз, видеть зеленый, чистый островок и думать: раньше так выглядел весь мир».

Возможно, он прав. Возможно, сохраняя маленький кусочек аппалачского леса, Юстас делает то же самое, что делали средневековые монахи, переписывая старинные тексты. В темные времена, когда знания не ценятся, он упорно сохраняет нечто маленькое и драгоценное в надежде, что более просвещенные будущие поколения примут его труды с благодарностью. Может, в этом и заключается его предназначение?

Раньше Юстасу говорили: «Стоит заставить задуматься всего одного человека, и ты сможешь повлиять на весь мир!» Но Юстаса это никогда не устраивало. Он намеревался изменить судьбы человечества и никогда бы не стал довольствоваться тем, что изменил одного человека или двух. Иногда он встречает такого человека, который говорит: «О, вы Юстас Конвей! Я вас помню! Вы выступали в моей школе пятнадцать лет назад! Вы просто потрясающий человек! Вы изменили всю мою жизнь!»

Юстас оживляется, но лишь до того момента, как человек не поясняет: «О да, с тех пор, как я услышал вашу речь, я всегда заворачиваю кран, когда чищу зубы. Экономлю ресурсы!»

Такие слова вызывают у Юстаса только одну реакцию – смех, и он смеется, прикрыв лицо рукой и качая головой. «Ты не пойми меня неправильно, – говорит он мне. – Мне очень хочется сказать этим ребятам: эй, это же просто здорово, что вы закрываете воду, когда чистите зубы. Действительно хочется. Это отличный способ сберечь ресурсы, я очень за вас рад. Но знаете, я почему-то рассчитывал на большее».

Отказался Юстас и от своего наивного убеждения, что жить в лесу можно научить абсолютно любого человека. В молодости Юстас никогда даже не подумал бы отказать претенденту в ученики. Он верил, что в стране нет таких людей, которые не могли бы освоить более естественный образ жизни после небольшой подготовки. Но теперь он стал более осторожным и разборчивым. Ни бывших заключенных, ни вчерашних наркоманов, ни сбежавших из дому озлобленных тинейджеров больше не ждут на Черепашьем острове с распростертыми объятиями – слишком уж много беспорядка вносят эти люди в систему.

Юстас также посчитал полезным сделать программу обучения более структурированной. Раньше это была свободная программа, менявшаяся от ученика к ученику, от года к году, и все обязательства скреплялись одним лишь рукопожатием. По сути, все, что нужно было сделать, чтобы стать учеником, – приехать на Черепаший остров и проявить интерес. Юстас тут же записывал желающих в программу, взяв с них лишь обещание упорно трудиться и сохранять позитивный настрой. Но в последнее время все ученики Юстаса проходят довольно суровый отсев: они должны прислать резюме, предоставить рекомендации, рассказать о себе и написать эссе. Кроме того – во избежание деморализующего рабочую силу эффекта, который я называю «ударом пыльным мешком из-за угла имени Юстаса Конвея», – Юстас теперь раздает каждому новичку следующую памятку (она называется «Re: Отношения с Юстасом»):

«Пожалуйста, не надейтесь, что вам удастся подружиться с Юстасом. Не будьте разочарованы, если он так и останется для вас всего лишь боссом, лидером и старшим товарищем. Людей привлекает его теплая и щедрая натура, и им часто хочется узнать его поближе, намного ближе, чем положено, ближе, чем Юстас готов их подпустить. Ученики испытывают разочарование, когда им кажется, что они мало общаются с Юстасом. Но Юстас готов уделить вам время лишь настолько, насколько позволяют взаимно оговоренные отношения. Это строго определенный тип отношений между лидером и учениками, которые прибыли сюда, чтобы изучить нужды нашей фермы и образовательного центра, виды работ и методы».

В последнее время недовольство учениками достигло такого предела, что Юстас решил свернуть ученическую программу. Этой весной двое его учеников уехали, пробыв на острове всего шесть месяцев из положенных двенадцати. Они объяснили свой уход обычными жалобами: слишком тяжелая работа, жесткий стиль руководства Юстаса, несоответствие опыта ожиданиям. «Мы не хотим быть несчастными», – заявили они, даже если это значило, что придется нарушить обещание.

«Неужели подписанный договор больше уже ничего ни для кого не значит? – недоумевал Юстас. – Или я наивен, раз полагаю, что люди непременно должны отвечать за свои слова? Как можно было уйти через полгода, если они обещали остаться на год? Этим ребятам было совершенно плевать на то, что своим обещанием они связали меня по рукам и ногам, что в соответствии с ним я спланировал свою жизнь. Сдавшись на полпути, они оставили меня в подвешенном состоянии. Почему эта ситуация повторяется?»

Уход этих молодых людей расстроил Юстаса не столько потому, что их пребывание на Черепашьем острове следовало уже известной траектории (радужные надежды, сменяющиеся горьким разочарованием), сколько потому, что одной из ушедших была молодая женщина по имени Дженнифер. Компетентная и надежная, Дженнифер, по словам Юстаса, была одной из лучших его учениц за всё время существования Черепашьего острова. Он даже считал, что у нее больше потенциала, чем у Кристиана Калтрайдера. Она была умна, предана делу, никогда не жаловалась на жизнь и была серьезно настроена постичь ремесло фермера, культивирующего продовольственные культуры при помощи ручных инструментов. Дженнифер выросла в горах и умела даже то, чего Юстас не умел. Он доверял ей до такой степени, что поручил уход за садом (этот «прыжок веры» дался ему совсем нелегко и был отчасти экспериментом над самим собой – сможет ли он отказаться от контроля?). Благодаря Дженнифер сад расцвел, хотя она одновременно училась ухаживать за лошадьми и строить хижины. Она была идеальной ученицей, и постепенно Юстас проникся к ней уважением и доверием. А потом Дженнифер ушла.

«Мою фотографию надо поместить в словарь напротив выражения „разбитое сердце“, – сказал он мне по телефону через неделю после ухода Дженнифер. – Когда она уехала, я впал в такую депрессию, что два дня не вставал с кровати. Если даже Дженнифер не может продержаться тут год – кто вообще на это способен? Кого я хочу обмануть? Зачем вообще всё это затеял? Зачем нужен Черепаший остров, если каждый раз всё заканчивается одинаково? Я вложил в него все жизненные силы, но это совершенно очевидно не работает: люди, для которых я всё это создал, уходят и терпят неудачу. Никогда еще мне так не хотелось всё бросить. Уже представляю, как повешу на ворота маленькую табличку с надписью „Черепаший остров закрыт. Уходите“. Я так не сделаю, конечно. А может, сделаю. Я уже ничего не знаю…»

Итак, по жестокой необходимости, с годами Юстас всё сильнее ограничивает свое видение, отказывается от юношеских идеалов, списывает со счетов свои самые смелые мечты. Его стремления в последнее время стали на удивление скромными. Он больше не берет новых учеников и собирается открыть на Черепашьем острове школу верховой езды. Он уже разместил рекламу в газетах Буна, разослал приглашения на лесные однодневные прогулки. Он надеется, что доход от конных прогулок поможет компенсировать расходы на содержание всех его замечательных лошадей. И по части человеческих отношений этот бизнес проще некуда: клиент платит, Юстас предоставляет простую услугу, в конце дня все расходятся по домам, довольные жизнью.

Может, я и не смогу изменить мир, думает Юстас теперь. Ну и ладно. Пусть его влияние будет не таким обширным – распространится на маленькие группы, отдельных людей. Мотоциклистов, которым он махал рукой из седла во время путешествия Беспредельных ездоков. Детсадовцев, которых закапывал по горло в лесу. Наркоторговцев из парка Томпкинс-сквер, узнавших благодаря ему удивительную вещь – что человек, оказывается, может сам шить себе одежду из материалов, предоставленных самой природой…

Или взять детей, которые однажды гуляли по Черепашьему острову и наткнулись на бобровую хатку. Их учителя разрешили им заплыть в хатку по тоннелям, проложенным бобрами, и в конце концов дети очутились внутри – в этом теплом, сухом, священном убежище. Сколько современных мальчишек могут похвастаться тем, что побывали внутри бобровой хатки? Какое неизмеримое и продолжительное влияние, должно быть, оказало это событие на сознание этих мальчиков. Но Юстасу Конвею с его амбициями великого архитектора, жаждущего видеть новую Америку, этот случай, возможно, показался бы незначительным. Однако в наш век бездумного конформизма даже легкий намек на то, что на мир можно смотреть под другим углом зрения, это уже очень много. И даже если это не устраивает Юстаса, возможно, на большее он рассчитывать и не сможет. Ведь, в конце концов, он всего лишь учитель. И ему, как всем учителям, придется смириться с реальностью и признать, что лишь некоторые его ученики за несколько десятилетий действительно запомнили какие-то уроки.

Вот, например, был однажды у него в учениках парень по имени Дейв Рекфорд.

Он вырос недалеко от Чикаго – обычный мальчик из пригорода. Отец его был врачом, а мать пыталась быть хиппи. Это выражалось в том, что она отсылала сына в квакерские школы, а также кормила его полезной едой. Когда компания «Катерпиллар трактор» закрыла завод в Иллинойсе, процветавший родной городок Дейва пришел в упадок, и семья переехала в Северную Каролину, где Дейва отправили в дорогую частную школу, в которой учились дети из самых старых южных семей. И тут его жизнь перевернулась. Его отец влюбился в другую женщину и ушел от матери. В семье наступил хаос. Постепенно осколки были собраны и сложены в некое подобие порядка. По прошествии нескольких сложных лет мать Дейва наладила свою жизнь и вышла замуж за богатого и хорошего человека, а вот Дейв от этой истории так и не оправился. Ему было тринадцать лет, и вся его жизнь представляла собой груду обломков. Он был в глубокой депрессии и метался в поисках себя.

Несколько лет спустя в частную школу, где учился Дейв Рекфорд, приехал «современный дикий человек» по имени Юстас Конвей, чтобы прочесть лекцию о природе. «Он был с ног до головы одет в оленьи шкуры, – вспоминает Дейв, – и пахло от него не очень хорошо. Он начал говорить – тихо, как он обычно говорит, – и рассказал о своем вигваме, и духовых ружьях, и про то, как он живет в лесу. Он меня словно загипнотизировал. Помню, он тогда рассказал о том, что значит ходить в лесу по-большому. Мол, когда ты сидишь на корточках, это естественное положение, а когда сидишь на унитазе, органы пищеварения находятся в неестественном напряжении. Мы были в шоке – весь класс рафинированных детишек с Юга. Мы никогда не слышали ничего подобного. А потом он сказал: „Вообще, если бы мне понадобилось сходить в туалет, а вокруг были одни лишь унитазы, я просто встал бы на унитаз и присел вот так…“ С этими словами он встал на стол и присел. Он смеялся, мы смеялись; каким-то образом он сумел сделать так, что всё это казалось совершенно нормальным, интересным, никаким не чудачеством».

Позднее Юстас поговорил с Дейвом наедине и, почувствовав его отчаяние, пригласил его на Черепаший остров. Дейв сразу согласился и приехал на выходные на своей «тачке для маленького богатенького сыночка, «мерсе»-купе». Это было еще в первые годы существования острова. На территории еще почти ничего не было, кроме вигвама Юстаса. Он пока не расчистил землю, не завел живность. Это была просто первобытная земля. Когда Дейв приехал, Юстас сидел у входа в вигвам и разговаривал «с очень красивой дамой. Он попросил меня придумать себе какое-нибудь занятие на полчаса, чтобы он мог уединиться с девушкой в вигваме, и они скрылись, чтобы заняться сексом, это было совершенно очевидно. Меня поразило, насколько открыто он об этом говорит. Наконец он вышел, девушка ушла, и он начал меня учить.

Он показал на горстку углей в яме для костра и объяснил, что если на дне горстки угли всегда будут теплыми, то огонь можно будет разжечь в считаные секунды, не придется разводить новый костер».

Затем он поручил Дейву перестроить печь в кузнечной мастерской. После этого они рыли фундамент под сарай с инструментами – Юстас тогда его еще только строил. Он научил Дейва делать дранку – «это очень тяжело, работать надо кувалдой». Так продолжалось изо дня в день: изнурительный ручной труд, которым мальчику никогда раньше не приходилось заниматься.

«Это было совсем не то, чего я ожидал от этого спокойного воина с тихим голосом, которого я представлял себе неким мастером дзен, следуя за ним на гору, – рассказывает Дейв. – Нет, этот парень мог бы служить надсмотрщиком на плантации. Он был беспощаден и одержим деталями, а работа была настолько тяжелой, что я плакал и чуть не сорвал спину. Это было так тяжело, что я каждый день боялся, что не выживу. Но каждую ночь, когда я ложился спать на шкурах животных рядом с Юстасом в его вигваме, возле теплого костра, я засыпал сладко и крепко, как в детстве. Он готовил вкуснейшую еду и слушал, как я рассказываю о своей семье. Не думаю, что сейчас Юстас Конвей подпускает к себе людей так близко – это было в те годы, когда еще не было толп учеников и гостей и множества публичных выступлений. Ему было двадцать семь лет, а я был ребенком без отца, и для меня тот опыт стал незабываемым. Здорово было провести время со взрослым мужчиной, который действительно хотел со мной разговаривать и чему-то меня научить».

Юстас пытался донести до Дейва фундаментальный принцип своей философии, основанной на понятии осознанности. Нельзя прожить достойную жизнь, если не проживать и не осознавать каждое мгновение, объяснил он Дейву. Важно не пропустить собственную жизнь. Не проводить дни в ступоре, покорно проглатывая любые сомнительные идеи, которые скармливает нам современное общество через средства массовой информации, и пребывая в состоянии дремоты. Самый удивительный дар, который дается нам в жизни, это возможность быть людьми, ведь только люди наделены сознанием. Так будь же за это благодарен.

Относись с уважением к своим чувствам, не притупляй их, пребывая в состоянии наркотического опьянения, депрессии или добровольного ступора. Пытайся каждый день замечать что-то новое. Обращай внимание даже на мельчайшие детали. Даже если ты не живешь в лесу, всегда будь настороже. Чувствуй вкус пищи, запах отдела бытовой химии в супермаркете, замечай, как эти резкие химические запахи влияют на органы чувств. Ходи босиком и отмечай, что при этом чувствуешь; каждый день делай важные открытия, которые дарит тебе осознанность. И береги всё живое – свое тело, интеллект, тех, кто живет рядом и всю планету. Не загрязняй свою душу апатией, а организм – нездоровой пищей, как не стал бы намеренно сливать в чистую реку промышленные отходы. Относясь к окружающему миру с беспечностью и пренебрежением, никогда не станешь настоящим человеком, сказал Юстас. Зрелость следует за осознанностью, как ночь сменяет день.

Юстас рассказал Дейву об американских подростках, которые приезжали на Черепаший остров: эти дети настолько не замечали ничего вокруг, что даже не сообразили зайти в дом во время дождя. Хоть смейся, хоть плачь. Началась гроза, а они так и стояли под проливным дождем в полном ступоре, как стадо перекормленных овец, и не могли понять, что нужно переместиться в укрытие. Был среди приехавших один мальчик, который наступил на гнездо ос и застыл, в недоумении глядя, как вокруг него собирается рой. Мальчик просто не мог сообразить, что делать в этой ситуации, пока Юстас не крикнул ему: «Беги!»

Не спи на ходу, сказал Юстас (и рассмеялся от того, насколько очевиден этот совет), – и ты преуспеешь в мире. Когда идет дождь – ищи укрытие! Когда тебя жалят осы – беги! Лишь будучи постоянно собранным, можно стать самостоятельным. Лишь став самостоятельным, можно узнать себя. Лишь зная себя, можно сформулировать главный в жизни вопрос: каково мое предназначение и как я могу его реализовать?

Но больше всего из той недели Дейву запомнилось, как Юстас строил забор. Этот опыт стал для Дейва почти религиозным откровением и изменил всю его жизнь.

«Поставить забор в этих краях, – рассказал он, – на каменистой почве, задача не из легких. Сначала нужно забить в землю металлический столб, ударяя по нему кувалдой, и сделать отверстие для кола из белой акации. Один раз я так чуть ногу себе не отрезал. Потом вставить в отверстие деревянный кол и со всей силы бить по нему кувалдой, чтобы вогнать глубоко в землю. Я вбил шесть таких колов подряд и, клянусь, чуть не скопытился. Не могу даже описать, как это было тяжело. Я рухнул на землю, мне казалось, сердце мое вот-вот взорвется. Тогда Юстас взялся за работу и, пока я пытался отдышаться, забил еще двадцать колов без перерыва – у него даже дыхание не сбилось.

Я смотрел на него, пока он это делал. Как такое вообще возможно? – думал я. Ведь я крупнее его и более мускулистый. Я силач, занимаюсь троеборьем, и то не смог. А у него худые руки. Как это у него получается? Но, глядя на него, я заметил, что между ним и кувалдой как будто существует какая-то физическая связь. Когда он поднимал ее и опускал, он не просто работал руками – это было движение всем телом, идеальное с точки зрения приложения силы. Движение от бедер помогало ему поднять кувалду, а когда он прогибал спину, то удар совершался уже как бы по инерции. Это было потрясающе. Все физические действия сосредоточены на одной задаче. Это было похоже на танец. Танец ручного труда. Тогда я понял, почему у Юстаса всё получается быстрее и лучше, чем у остальных, – из-за этой его силы, изящества, идеального сосредоточения».

Еще Дейв вспоминает, как в другой день Юстас забивал гвозди: это выходило у него быстро, ритмично, идеально. Дэйв спросил:

– Как вам удается никогда не промахиваться?

– Потому что я давно решил, что никогда не промахнусь, – ответил Юстас. – Вот и не делаю этого.

Утомительная монотонность работы на Черепашьем острове оказалась таким шоком для организма Дейва, что он заболел. Вкалывал одиннадцать дней, а потом просто свалился больной. Юстас тогда прекратил работу на день и отвез Дейва в город. «Давай просто развеемся», – сказал он. Он отвел его в бар и угостил пивом (это была первая кружка пива в жизни Дейва). Юстас смеялся и шутил с барменом, ни разу не вспомнив о тяжелой работе, которой они совсем недавно занимались. На обратном пути в тот вечер Дейв сломался и признался Юстасу, что, пожалуй, больше не выдержит.

«Я сказал ему, что хочу домой. Кажется, я плакал. Я, наверное, просто соскучился по дому – ведь я тогда был еще мальчишкой. Юстас был спокоен и слушал меня внимательно. Мы сидели в его фургоне и говорили о жизни и о том, чего стоит стать мужчиной. Юстас рассуждал мудро, был ко мне добр, а самое главное, принимал меня всерьез в том возрасте, когда никто не принимал меня всерьез. Он сказал, что одна из причин того, почему люди несчастны, заключается в том, что они не прислушиваются к себе. Надо всю жизнь вести с самим собой разговор и постоянно задаваться вопросом, как у тебя самого дела, не терять сосредоточения и быть себе другом. Юстас сказал, что постоянно ведет с собой такую беседу, и это помогло ему стать сильнее и лучше. Посоветовал мне несколько книг. А потом обнял».

Даже через пятнадцать лет Дейв Рекфорд не может вспоминать об этом без слез.

«Он обнял меня по-настоящему крепко и долго не отпускал. Это было от всей души. Раньше меня никогда не обнимали так, по-мужски, и это словно вылечило что-то во мне – одиночество, обиду. Он сказал, что я могу идти, если хочу, и пожелал мне удачи. Еще он сказал, что я могу в любой момент вернуться и пожить у него на Черепашьем острове, потому что я хороший человек и хорошо потрудился. Тогда я уехал, но, добравшись домой, понял: что-то во мне изменилось. Вся моя жизнь с тех пор изменилась».

В семье Дейва Рекфорда сплошь юристы, врачи, бизнесмены и дипломаты. Так уж принято, такова семейная традиция. Но Дейв выбрал другой путь. Сейчас ему тридцать, и всё это время он путешествовал по миру, пытаясь найти в нем свое место. Изучал историю и музыку. Пытался написать книгу. Изъездил вдоль и поперек Кубу, Европу, Америку и даже записался в армию, пытаясь найти свое предназначение на тот короткий срок, что отведен ему на Земле.

И недавно наконец нашел. Выяснил ответ на главный вопрос. Он попросил женщину, которая ухаживает за садом его родителей, взять его в ученики. Она согласилась. Так Дейв Рекфорд стал садовником – тем, кем, по его мнению, должен был стать. Он заботится о растениях. Все дни он думает о земле, свете, всходах. Это простые отношения, но он много получает взамен. Дейв пытается понять, что нужно растениям, как им помочь. Он совершает каждое действие с вниманием и точностью, уважая свой труд. И постоянно ведет мысленный разговор, не забывая о своей сущности. Каждый день своей жизни он размышляет об идеальной осознанности и необычайной красоте человеческого труда.

Что на самом деле означает, что каждый день своей жизни он думает о Юстасе Конвее.

Эпилог

Это нельзя исправить. Нельзя заставить уйти. Я не знаю, что вы намерены с этим делать, – но знаю, что намерен делать я. Я просто уйду. Может, хоть малая часть этого умрет, если я не буду ее подкармливать.

Лью Уэлч

История Юстаса Конвея – это история человеческого прогресса на североамериканском континенте.

Сначала он спал на земле и носил шкуры. Тер одну деревяшку об другую и так добывал огонь, ел пищу, добытую охотой и собирательством. Когда он был голоден, он бил птиц камнями, бросал дротики в кроликов и отрывал в земле съедобные коренья – тем и жил. Плел корзины из гибких побегов деревьев, что росли на его земле. Он был кочевником, передвигался пешком. Потом переехал в вигвам и начал использовать более совершенные ловушки для поимки животных. Научился высекать огонь с помощью кремня. Освоив этот способ, стал пользоваться спичками. Носить шерсть. Переехал из вигвама в простую деревянную хижину. Стал фермером, расчистил землю, разбил сад. Завел скот. Проложил в лесу стежки, которые стали тропами, а затем дорогами. Возвел мосты через реки. Начал носить джинсы.

Сначала он был индейцем, потом исследователем, потом первопроходцем. Он построил хижину и стал первым поселенцем. Будучи человеком утопических взглядов, теперь он надеется, что семьи, которые разделяют его видение, выкупят земли вокруг Черепашьего острова и будут воспитывать там своих детей, как он когда-нибудь будет воспитывать своих. Его соседи станут возделывать земли при помощи простейших орудий и тяглового скота, а в период урожая будут ходить друг к другу в гости – или ездить на лошади, – устраивать танцы и обмениваться товарами.

Когда всё это случится, Юстас станет сельчанином. К этому он и стремится – создать свой город. Когда это будет сделано, он построит дом своей мечты. Покинет свою хижину и переедет в просторный и дорогой, роскошный дом со встроенными шкафами, бытовой техникой, женой, детьми и кучей вещей. Тогда он наконец нагонит свое время. Тогда Юстас Конвей станет таким же, как все современные американцы.

Он эволюционирует у нас на глазах. Совершенствует и расширяет, совершенствует и расширяет, потому что умен и изобретателен и ничего с этим не может поделать. Его не устраивает спокойное наслаждение плодами того, что он уже умеет делать, – он должен двигаться вперед. Его не остановить. Не остановить и нас. На этом континенте нас всегда было не остановить. Как заметил де Токвиль, мы прогрессируем «подобно людскому шквалу, обрушиваясь неумолимо и двигаясь все дальше с каждым днем, направляемые рукой Господа нашего». Мы сами от себя устаем и утомляем всех вокруг. Исчерпываем ресурсы, природные и внутренние. И Юстас, как никто другой, демонстрирует своим примером эту нашу неуемность.

Помню, как-то вечером мы с Юстасом ехали на Черепаший остров после того, как посетили заброшенную империю его деда, лагерь «Секвойя». Мы уже почти добрались до места и проезжали Бун, когда Юстас вдруг остановился на перекрестке. Он обернулся и спросил:

– Разве это здание было здесь два дня назад, когда мы ездили в Ашвилл?

Он показал на остов нового невысокого офисного здания. Нет, два дня назад я не видела его здесь. Но оно было почти достроено. Осталось только вставить окна. Батальон строителей как раз покидал рабочее место в конце дня.

– Не может быть, – недоумевал Юстас. – Неужели можно так быстро что-то построить?

– Не знаю, – проговорила я и подумала: «Кто-кто, а он должен знать». Потом добавила: – Видимо, да.

– Ну что за страна… – сказал он со вздохом.

Но Юстас Конвей и есть эта страна. И раз это так – что же нам остается? Что остается, когда вся эта активность исчерпана? Именно этот вопрос задавал когда-то Уолт Уитмен. Глядя на головокружительный ритм американской жизни, развитие промышленности, ошеломляющий напор амбиций соотечественников, он спрашивал: «После того как вы исчерпаете все свои силы в бизнесе, политике, попойках и так далее и поймете, что ничто из этого вас больше не удовлетворяет, всё вызывает лишь бесконечную усталость, что останется?»

И, как обычно, милый старый Уолт сам отвечает на свой вопрос: «Природа».

Это остается и Юстасу. Хотя, как и всем остальным (и в этом заключается ирония ситуации), Юстасу совсем не хватает времени радоваться единению с природным миром.

Как-то раз зимой он сказал мне по телефону: «На этой неделе у нас на Черепашьем острове был буран. Ко мне приехал друг и сказал: „Эй, Юстас, что-то ты заработался. Давай отдохнем и сделаем снеговика. Не думал об этом?“ Чёрт, да, конечно же думал, тысячу раз. Мне всего-то и надо было сделать шаг за порог тем утром и увидеть, что снег для снеговика как раз подходящий. Я даже представил, какого слепил бы снеговика, если бы взялся за дело. Я быстро оценил плотность снега и решил, куда лучше поместить снеговика, чтобы он хорошо смотрелся; представил, какого он будет роста, и даже подумал о том, где в кузнице взять угольки для глаз. У меня перед глазами возник этот снеговик во всех деталях, даже его морковка, и это заставило меня подумать: „А есть ли у нас лишняя морковка, чтобы сделать нос снеговику? А когда он растает, можно будет взять эту морковку и добавить в рагу, чтобы ничего не пропадало? Или лучше отдать ее животным?“ Все эти мысли пронеслись у меня в голове примерно за пять секунд, а потом я подсчитал, сколько времени у меня отнимет этот снеговик, и прикинул, что мне дороже, затраченное время или удовольствие от процесса лепки снеговика, – и решил все-таки снеговика не делать».

А жаль. Ведь Юстас обожает бывать на природе, и этот снеговик принес бы ему куда больше удовольствия, чем можно рассчитать логически. Потому что, несмотря на все его обязательства и дела, Юстас действительно любит природу. Всё в природе ему дорого: леса, безграничные, как космос; лучи солнца, проникающие через завесу из зеленых листьев; волшебное звучание слов саранча, береза, тюльпановое дерево… Но он не просто любит природу – он нуждается в ней. Как писал его дед, «когда ум устал и душа не на месте, пойдемте в леса; наберем в легкие воздух, омытый ливнями и очищенный солнцем; наполним сердца красотой, что есть в каждом дереве, цветке, кристалле и драгоценном камне».

Тот человек, которым Юстас становится, оставаясь наедине с лесом, это лучший человек, которым он когда-либо сможет стать. Именно поэтому каждый раз, когда я приезжаю на Черепаший остров, я непременно стремлюсь вытащить Юстаса из офиса и взять на прогулку в лес. Хотя обычно у него нет времени, я его заставляю, потому что, едва мы углубимся в лес на десять шагов, Юстас обязательно скажет что-то вроде: «Это монарда[72]. Из ее полого стебля можно сделать соломинку и пить через нее воду из мелкого ручья с каменистым дном».

Или: «А вот лилия гордая, цветок, похожий на тигровую лилию, только более редкий. Его нечасто можно встретить. На все тысячу акров Черепашьего острова их всего штук пять».

А когда я начинаю жаловаться на ожоги от ядовитого плюща, он ведет меня к реке и говорит: «Добро пожаловать в мою аптеку». Срывает веточку недотроги, разламывает, а внутри – целебный сок; Юстас мажет соком недотроги мою руку в волдырях, и мне сразу становится лучше.

Мне нравится, каким Юстас становится в лесу, потому что он сам себе таким нравится. Вот так всё просто. Поэтому, когда мы однажды гуляли, я неожиданно сказала:

– Позвольте высказать революционную новую мысль, сэр?

Юстас со смехом произнес:

Позволяю.

– Ты когда-нибудь задумывался о том, – спросила я, – что принес бы больше пользы этому миру, если бы действительно жил той жизнью, о которой столько говоришь? Сам подумай – ведь разве мы не для этого пришли на эту Землю? Разве не должны пытаться жить как можно более осознанно и честно? А когда наши действия противоречат нашим убеждениям, мы только сильнее запутываемся.

Я замолча, думая, что сейчас получу от Юстаса пощечину. Но он ничего не ответил, поэтому я продолжала:

– Вот ты постоянно твердишь, как бы мы были счастливы, если бы жили в лесу. Но когда люди приезжают сюда и живут с тобой рядом, они видят только то, как ты раздражен и недоволен тем, что вокруг так много людей и так много обязанностей. Неудивительно, что они не могут усвоить урок, Юстас. Они слышат, что ты говоришь, но не чувствуют смысл этих слов, поэтому ничего и не получается. Ты никогда об этом не задумывался?

– Постоянно! – взорвался Юстас. – И я прекрасно всё это понимаю! Когда я прихожу в школы на лекции, я говорю: «Послушайте, я не один во всей стране пытаюсь вести естественную жизнь в лесу, но других таких, как я, вы никогда не увидите, потому что они так и сидят в своем лесу!» А я не сижу. Вот в чем разница. Я всегда доступен людям, пусть даже это компрометирует мой образ жизни. Появляясь на людях, я нарочно изображаю дикого человека, спустившегося с гор, и прекрасно понимаю, что по большей части это игра. Я – шоумен. Я показываю людям, как хотел бы жить. Но что еще я могу сделать? Эта игра необходима для всеобщего блага.

– Не уверена, что нам от нее много пользы, Юстас.

– Но если бы я вел спокойную и простую жизнь, о которой мечтаю, тогда об этом не узнал бы никто! Меня видели бы только соседи. Я произвел бы впечатление человек на сорок, а мне нужно сорок миллионов как минимум. Понимаешь теперь, в чем проблема? Видишь, как мне трудно? Вот что мне делать, по-твоему?

– Начать наконец жить в мире с самим собой.

– Но что это значит? – Юстас сорвался на крик, начал смеяться, совершенно потерял над собой контроль. – Что, черт возьми, это значит?

Разумеется, не мне отвечать на этот вопрос. Но я могу определить, что человек живет в мире с самим собой. Когда же человек прогоняет учеников или шесть часов подряд висит на телефоне и говорит с налоговыми инспекторами, адвокатами, директорами школ, газетчиками и страховыми компаниями – это явно не тот случай. Человек живет в мире с самим собой, когда ему удалось наладить близкое личное общение с природой. Когда он в изумлении стоит в самом центре этого мира, от счастья его отделяет всего один шаг. Когда он живет в согласии с тем, что осталось от нашего фронтира (насколько это вообще возможно в наши дни), он достигает счастья.

Иногда, если повезет, мне удается увидеть Юстаса Конвея именно с этой стороны, и это всегда случается в самый неожиданный момент. Иногда такие моменты сами его находят. Так было однажды вечером, когда мы молча ехали из Ашвилла в фургоне. Юстас как-то притих, и мы слушали старые аппалачские песни, размышляя над печальной судьбой суровых мужчин (о которых пелось, что они лишились своих ферм) и суровых женщин (про мужей которых пелось, что они спустились в угольные шахты, чтобы никогда не подняться наверх). Моросил дождь; когда мы съехали с федеральной трассы на шоссе, оттуда – на щебеночную двухполосную дорогу, а с дороги – на тропу, ведущую к горе, дождь прекратился, и солнце поползло к горизонту. Подпрыгивая на ухабах, мы двигались навстречу Черепашьему острову по заросшим низинам в окружении нависших над ними отвесных угрюмых скал.

Вдруг из леса прямо на дорогу выбежало семейство оленей. Юстас нажал на тормоза. Олениха с детенышами бросилась в сторону, в темноту, но олень остановился, глядя на светящиеся фары. Юстас посигналил. Олень не двинулся с места. Тогда Юстас выпрыгнул из фургона и громко гикнул в сырую темноту, чтобы прогнать оленя в лес. Но тот по-прежнему не шевелился.

– Да ты красавец, брат! – крикнул Юстас.

Олень устстремил взор на него. Юстас рассмеялся. Сжал кулаки и принялся размахивать руками. Он рычал и выл, как зверь.

– Ты прекрасен! Ты супер! Ты крутой чувак! — крикнул он и рассмеялся. Олень стоял не шевелясь.

И тогда Юстас тоже замер, словно его временно парализовало. Я никогда не видела, чтобы он так долго стоял неподвижно и молча, в лужице бледного света запотевших фар. Он смотрел на оленя. Олень и человек не шевелились, не дышали. Наконец Юстас первым не выдержал; он снова принялся размахивать кулаками и кричать в темноту во всю силу легких, на какую только был способен:

– Я люблю тебя! Ты прекрасен! Я люблю тебя! Я люблю тебя! Я люблю тебя!

Благодарности

Хочу сказать спасибо замечательной семье Конвеев за их открытость и гостеприимство во время моей работы над этим проектом, особенно Юстасу Конвею – за смелость и за то, что разрешил мне писать эту книгу, ничего не опуская.

Знакомство с вами – огромная честь для меня, и я попыталась отдать вам дань уважения этой книгой.

В жизни Юстаса, прошлой и настоящей, было много людей, которые благосклонно согласились подарить мне свое время, чтобы я сумела сформулировать идеи, лежащие в основе этой книги. За терпение во время моих бесконечных расспросов большое спасибо Донне Генри, Кристиану Калтрайдеру, Шэннону Нанну, Валери Спрэтлин, Кьючаллану О’Рейлли, Лоррейн Джонсон, Рэнди Кейблу, Стиву Френчу, Кэролин Хок, Карле Гоувер, Барбаре Локлир, Хою Морецу, Натану и Холли Рорк, семье Хиксов, Джеку Биббо, Дону Брутону, Мэтту Нимасу, Сигал Киуэ, Уоррену Кимзи, Алану Стауту, Эду Буманну, Попу Холлингсворту, Пейшенс Харрисон, Дэйву Рекфорду, Скотту Тейлору, Эшли Клаттер и Кэндис Ковингтон. И особая благодарность Кэтлин и Престону Роберту: вы не просто милые, добрые люди – вы разрешили мне с Юстасом всю ночь сидеть у вас на крыльце, пить пиво и стрелять из ружья! («Никогда раньше не стрелял из ружья нетрезвым», – сказал тогда Юстас. А Престон прокричал: «И ты еще говоришь, что родом из южных штатов?»)

Спасибо авторам многочисленных книг, которые помогали мне в моей работе. Помимо всего прочего, меня вдохновили биография Дэниэла Буна, написанная Джоном Мэком Фарагером; биография Кита Карсона, написанная Дэвидом Робертсом; биография Дейви Крокетта, автор – Джеймс Аткинс Шэтфорд; биография молодого Тедди Рузвельта, автор – Дэвид Маккаллоу; исследование Рода Филлипса, посвященное лесным колониям битников; и захватывающее повествование Стивена Амброуза, посвященное тихоокеанской экспедиции Льюиса и Кларка.

Все, кто хотят узнать больше об американских утопических сообществах, просто обязаны прочесть энциклопедический труд Тимоти Миллера «Коммуны 60-х: хиппи и не только» (The 60's Communes: Hippies and Beyond). А тот, кто хочет прочесть удивительно смешную книгу на эту же тему, пусть найдет блестящее исследование Марка Хэллоуэя «Рай на Земле: утопические общины в Америке, 1660–1880» (Heavens on Earth: Utopian Communities in America, 1660–1880). Статистика касательно деградации мужского статуса в обществе, приведенная в седьмой главе, взята из книги Лайонела Тайгера «Упадок мужского статуса» (The Decline of Males). Я также благодарна Р. В. Б. Льюису за его мудрое исследование «Американский Адам» и Ричарду Слоткину за не менее проницательный труд «Фатальная среда». И главная благодарность – Дагу Бринкли, который посоветовал мне прочесть все эти книги.

Также спасибо книжному магазину Powell’s в Портленде, штат Орегон. Когда я искала книги о впечатлениях европейцев, приехавших в Америку в XIX веке, там обнаружилась целая полка с названием «Впечатления европейцев, приехавших в Америку в XIX веке». Это ли не доказательство того, что Powell’s лучший книжный магазин в Америке.

Мне очень повезло, что у меня есть такие замечательные друзья, которые также любят читать, а некоторые из них еще и редакторы. За помощь и ценный совет в редактировании различных вариантов этой книги спасибо Дэвиду Кэшену, Регги Оллен, Эндрю Корселло, Джону Морсу, Джону Гилберту, Сьюзан Боуэн (красавица южанка, владеющая навыками скорочтения) и Джону Ходжману (который специально для меня придумал важную редакторскую аббревиатуру: ПТЮ – «поменьше тупого юмора»). Спасибо Джону Плоттеру, который нашел в себе силы прочесть черновик этой книги в последние дни своей жизни и которого мне ужасно не хватает каждый раз, когда я иду к почтовому ящику и вдруг понимаю, что писем от него больше не получу.

Спасибо Кэсси Эвашевски, Саре Чалфант, Полу Словаку и совершенно невероятной Фрэнсес Эпт за то, что наставляли меня на путь истинный с такой уверенностью. Благодарю Арта Купера из GQ – он верил в меня еще четыре года назад, когда я сказала: «Поверь, именно я должна написать об этом парне!» Спасибо Майклу Куперу за то, что давным-давно, когда я сомневалась, писать ли эту книгу, он сказал: «Лучше уж сделать ошибку и потом жалеть, чем не сделать и потом жалеть!» И еще большое спасибо моей сестре Кэтрин, совершенно гениальному специалисту по американской истории, которая поддерживала меня на всем пути. И еще моей дорогой подруге Деборе за то, что готова была двадцать четыре часа в сутки делиться знаниями из области человеческой психологии. Без поддержки этих двух потрясающих женщин по части идей для этой книги у меня был бы полный ноль.

И не хватит никаких слов на свете, чтобы выразить мою благодарность фонду Ucross, который предоставил мне целых 22 тысячи акров личного пространства в вайомингской глуши: тридцать дней, проведенные там, я запомню навсегда как самые важные в своей жизни.

И наконец, то, что я никогда не устану повторять:

Я ЛЮБЛЮ ВАС ВСЕХ!

Примечания

1

Фронтир – это граница между освоенными и неосвоенными поселенцами землями. Исторически фронтиром называлась зона освоения земель первыми поселенцами в США. Фронтир занимал территорию современных штатов Северная Дакота, Южная Дакота, Монтана, Вайоминг, Канзас, Небраска и Техас, которая постепенно расширялась и перемещалась на запад вплоть до Тихоокеанского побережья. В настоящее время под фронтиром подразумеваются неосвоенные территории.

2

Аппалачская тропа – самый протяженный в мире (3218 км) размеченный маршрут для пешеходного туризма в североамериканской горной системе Аппалачи.

3

Первичный лес – это лес, который никогда не вырубался и не горел.

4

Тюльпановое дерево – дерево из семейства магнолиевых с цветками, по форме напоминающими тюльпаны.

5

Дейви Крокетт – герой американского фронтира, первооткрыватель и солдат, ставший известной фигурой американского фольклора.

6

«Мудрость дикого леса» – культовая книга Эллсворта Джегера о выживании в условиях дикой природы, впервые опубликованная в 1945 году. Содержит сведения о том, как разводить костры, плавать на байдарке, использовать нож и топор, сооружать шалаши из подручных материалов, использовать лекарственные растения.

7

Шоу Буффало Билла – шоу бродячих артистов, в котором Дикий Запад представал в идеализированном виде.

8

Фредерик Ремингтон (1861–1909) – американский художник и иллюстратор. Его картины посвящены старому американскому Западу (в основном на них изображены ковбои и индейцы верхом на лошадях).

9

Алексис де Токвиль (1805–1859) – французский историк, социолог и политический деятель. Провел всесторонние исследования политического устройства США и жизни рядовых американцев, результаты которых изложил в книге «О демократии в Америке» (1835).

10

Пекос Билл – легендарный ковбой, фольклорный герой Дикого Запада.

11

Пол Баньян – герой американского фольклора, мифологический лесоруб, гигант нечеловеческой силы.

12

Эверглейдс – национальный парк в штате Флорида, самая большая дикая болотистая субтропическая местность Соединенных Штатов.

13

Томпкинс-Сквер – городской парк в Ист-Виллидж.

14

21 градус по Цельсию.

15

«Учителю с любовью» (1959) – роман Э. Р. Брэйтуэйта о работе с трудными учениками в лондонской чернокожей школе.

16

Амиши – христианская секта, проповедующая простую жизнь и отказ от современных удобств.

17

В стихотворении «Мой сын, мой палач» американского поэта Дональда Холла говорится том, как рождение ребенка заставляет родителей задуматься о том, что они смертны.

18

Рудольф Шиле – американский энтузиаст, коллекционер камней и минералов, основавший музей естествознания и планетарий в Гастонии в 1961 году.

19

Мерриуэзер Льюис (1774–1809) – американский путешественник, офицер. Вместе с Уильямом Кларком (1770–1838) возглавлял экспедицию по освоению Луизианы в 1803 году.

20

Пляска с обручами – индейский танец, демонстрирующий ловкость танцора, который сложным шагом ступает среди больших обручей. Их может быть до четырех, и танцор иногда подбрасывает их, подцепив ногой, так что они падают на землю через его голову.

21

Боевой посох – это посох, на котором американские индейцы делали зарубки по числу пораженных в бою врагов.

22

Генри Дэвид Торо (1817–1862) – американский писатель, поэт и естествоиспытатель, автор книги «Уолден, или Жизнь в лесу», в которой описал простую жизнь на лоне природы.

23

Сумах – распространенный в Северной Америке род кустарников.

24

Имеется в виду Томас Вудроу Вильсон (1856–1924), 28-й президент США и крупный ученый прогрессивного направления

25

Джеронимо – вождь племени чирикауа, возглавил сопротивление индейцев в 1885–1886 годах.

26

Красное Облако – вождь одной из групп общины оглала в 1860-е годы. Война, которую он вел в 1866–1868 гг. в долине реки Паудер, заставила власти США вывести армию из фортов вдоль Бозманского тракта и завершилась подписанием договора в форте Ларами, который до сих пор играет важную роль в борьбе индейцев за свои права.

27

Сидящий Бык – вождь и шаман из общины хункпапа, один из почитаемых героев народности сиу. Возглавил последнее крупное выступление американских индейцев против США, пытаясь воспрепятствовать заселению земель племени.

28

«Швейцарский Робинзон» (1812) – роман пастора Йоханна Давида Висса (1743–1818) о швейцарской семье, выброшенной на необитаемый остров. Классика детской литературы.

29

Шайены – племя североамериканских индейцев.

30

Дикуша – разновидность тетерева, встречающаяся в Канаде и Северной Америке.

31

«Паутина Шарлотты» – знаменитая детская повесть-сказка американского писателя Э. Б. Уайта (1899–1985).

32

День наследия – праздник в честь традиционной культуры и ремесел; такие праздники проходят в различных городах США.

33

Большое Соленое озеро – крупнейший соленый водоем в Северной Америке, находится в северо-западной части штата Юта. Площадь озера колеблется от 2,5 до 5 тыс. кв. м, так как уровень воды в нем находится в зависимости от атмосферных осадков.

34

Шекеры – секта, называвшая себя «Церковь Царствия Божьего на Земле»; откололась от квакеров в середине XVIII века. К 1826 году в США было б тыс. шекеров, объединенных в 18 общин в восьми штатах. Секта выступала за общинную собственность, проповедовала опрощение и строгий образ жизни. Члены ее давали обет безбрачия, так как ожидали наступления Царствия Божия на Земле в самом ближайшем будущем и не считали нужным заботиться о продолжении рода. После Гражданской войны быстро потеряла влияние и к 1880-м годам практически лишилась своих сторонников.

35

Раппиты – сторонники утописта Георга Раппа, переехавшего в США в 1804 году из Германии; известны также как «гармониты». Раппиты верили в скорое пришествие Христа, принимали обет безбрачия. Коммуны процветали до смерти Раппа в 1847 году, но и после этого некоторое время привлекали новых последователей.

36

Фрутландеры – утопическая аграрная община, основанная в 1840-х годах. Фрутландеры были строгими вегетарианцами, отказывались от всех продуктов животного происхождения, носили одежду только из льна. Их философия основывалась на том, что внешний аскетизм свидетельствует о внутренней содержательности.

37

Икарианцы – община, основанная на идеях утопического социализма, изложенных французом Этьеном Кабе (1788–1856) в книге «Путешествие в Икарию».

38

Фаланстер – дворец, являющийся центром фаланги, коммуны, по Шарлю Фурье, – состоял из центральной части и двух крыльев. Здание специально устроено таким образом, чтобы сочетать в себе черты как городской, так и сельской жизни.

39

Эндрю Меллон (1855–1937) – мериканский банкир, промышленник и филантроп, секретарь казначейства.

40

«Свиноферма» – самая старая коммуна хиппи в США, основанная в 1960-х годах.

41

Волчья стопа – другое название сангвинарии канадской, многолетнего растения, листья которого напоминают по форме отпечаток волчьей лапы.

42

Hick – деревенщина (англ.).

43

«Оллман Бразерс Бэнд» (The Allman Brothers Band) – музыкальная группа из Джорджии, основанная в 1969 году. Выступают до сих пор.

44

Имеется в виду национальный парк Меса-Верде, расположенный на юго-западе штата Колорадо на месте крупнейших доисторических скальных пещер и пуэбло (каменных домов с плоскими крышами) индейцев анасази и народности «корзинщиков».

45

«Зеленые акры» (Green Acres; 1965–1971) – комедийный сериал о нью-йоркском адвокате и его жене, переехавших на ферму.

46

Пассивный дом – это строение с малым энергопотреблением, что достигается за счет эффективной теплоизоляции, тщательного подбора стройматериалов и особенностей дизайна.

47

Пуэбло – индейское жилище, каменный дом с плоской крышей.

48

Роли – город в Северной Каролине.

49

Кастиллея – ярко-красный цветок семейства заразиховых, известный также под названием «степной пожар».

50

Гикори – род деревьев семейства ореховых.

51

Член палаты представителей Конгресса США, священник и настоящий автор «автобиографии» Дейви Крокетта, которую он записал с его слов.

52

Недотрога – однолетнее травянистое растение.

53

Джеремайя Джонсон – герой одноименного американского вестерна 1972 года в исполнении Роберта Редфорда.

54

Длинный дом – у ирокезов и соседних племен многосемейное прямоугольное жилище из жердей и коры с полукруглой двускатной крышей.

55

Хэсти (hasty) в переводе с английского означает «быстрый».

56

Пальметто – разновидность пальмы.

57

Слова farm («ферма») и firearm («огнестрельное оружие») в английском языке похожи по звучанию, но в южном диалекте, где гласные сильно растянуты, эти слова звучат одинаково.

58

Издольщик – земледелец, платящий за аренду земли долей урожая.

59

Имеется в виду Гражданская война между Севером и Югом (1861–1865).

60

Вторая поправка гласит, что право народа на хранение и ношение оружия не должно ограничиваться.

61

Эрнест Шеклтон (1874–1922) – английский исследователь Антарктики, возглавлял несколько экспедиций.

62

«Пейшенс» (patience) по-английски означает «терпение».

63

«Пруденс» (prudence) означает «благоразумие».

64

Кормак Маккарти (р. 1933) – американский писатель, автор романов в жанре Southern Gothic (разновидность готического романа в литературе; произведения отличаются тем, что действие в них разворачивается на фоне культурных и социальных реалий американского Юга).

65

Сьюард – полуостров на западе Аляски.

66

«Морские львы» – специальное подразделение Военно-морских сил США.

67

Outward Bound – некоммерческая международная программа, организующая экстремальные экспедиции.

68

Национальная школа экологического лидерства – некоммерческая организация, которая занимается повышением экологической грамотности, обучает выживанию в дикой природе и лидерству в экстремальных ситуациях.

69

Английские слова Eustace (Юстас) и eustasy (эвстатика) похожи в написании.

70

Семинолы – индейское племя, возникшее в первой половине XVIII века; в 1990 году насчитывало около 15 тысяч человек

71

«Сара Ли» (Sara Lee) – крупная американская фирма по производству замороженных продуктов.

72

Монарда – растение из семейства губоцветных, близкий родственник орегано.

Content

Элизабет Гилберт
Жизнь в лесу: Последний герой Америки

Глава l

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Гпаба 9

Эпилог

Благодарности

Примечания