Амиран Урушадзе

ВОЛЬНАЯ ВОДА

Истории борьбы за свободу на Дону

Новое литературное обозрение

Москва

2020

Редактор серии Д. Споров

В оформлении обложки использованы фотографии из альбома «Виды и типы 2-го Донского округа станиц [Цымлянской, Кумшацкой и Есауловской], собранные в 1875 и 1876 годах казаком Ив. Вас. Болдыревым», РНБ. На 1-й стороне обложки: Донской казак-стрелок 75 лет; на 4-й стороне обложки: Улица в праздник на виноградных садах. Земля Войска Донского.

Иллюстрации в тексте: Д. Серебрякова

© А. Урушадзе, 2020

© ООО «Новое литературное обозрение», 2020

* * *

Введение

Любая река — это еще и граница. Течение воды отделяет одно селение от другого или же делит надвое город, деревню, хутор. Дон разделял империи, цивилизации и континенты. Древние греки, которые колонизировали Северное Причерноморье в VII–V веках до новой эры, называли Дон Танаисом. Они принимали реку за границу между Европой и Азией. В «Географии» Страбона (63 до н. э. — 23 н. э.) сказано так: «…река Танаис, по всеобщему признанию, отделяет Азию от Европы». Средневековый исландский скальд Снорри Стурлусон (1178–1241) в «Саге об Инглингах» рассказывал, что река Танаис, известная также как Ванаквисл или Танаквисл, «разделяет части мира: восточную называют Азией, а западную — Европой».

Именно о Танаисе пишут многие иностранные дипломаты и путешественники, которых судьба забросила в Россию, поясняя, что русские называют эту реку Доном. В «Записках о Московии» Сигизмунда Герберштейна (1486–1566), который познакомился с Русским государством в первой половине XVI века, Дон описан как национальное достояние. «Они (русские. — А. У.) не могут нахвалиться на эту реку за исключительное обилие в ней самых лучших рыб, а также приятность ее берегов, которые оба, будто они с особым усердием возделаны наподобие сада, усеяны различными травами и весьма сладкими кореньями, а сверх того множеством разнообразных плодовых деревьев. И звери, подстрелить которых из лука не представляет особого труда, водятся там в таком изобилии, что путешествующие по тем местам не нуждаются для поддержания жизни ни в чем, кроме огня и соли».

Места были завидными, но совершенно незаселенными. Об этом еще в конце XIV века написал Игнатий Смольнянин, сопровождавший митрополита Пимена в путешествии из Москвы в Константинополь. Смольнянин запомнил Дон и его берега в мрачных тонах: «Бысть же сие путное шествие печално и унынливо, бяше бо пустыня зело всюду, не бе видите тамо ничтоже: ни града, ни села». Почему же на Дону было так пустынно? Причина — Дикое поле. Воды Дона рассекали самое опасное место в Евразии — обширные пространства Северного Причерноморья и Приазовья, которые именовали Половецкой степью, а чаще Диким полем. По этому идеально выглаженному степному коридору с прямой и бесконечно далекой линией горизонта вихрем проносились воинственные кочевники: хазары, печенеги, половцы, татары.

Дон и Донская земля были привлекательным, но предельно опасным фронтиром. Сюда русские люди уходили от государственного произвола, долгов, суда и прочих тяжких вин. Здесь обретали свободу, но ставкой была жизнь. Общины донских казаков смогли выжить и окрепнуть на берегах Дона — реки рисковой свободы. Российское государство успешно использовало донскую вольницу-фронтир в качестве своеобразного предохранительного клапана против критической массы недовольных. Оппозиционеры, способные в едином порыве загнать царское самовластие в законные пределы, уходили на Дон.

Никакой фронтир не существует вечно. Дон перестал быть пограничьем в петровскую эпоху. Великий царь-реформатор сделал Дон служивой рекой, по нему из Воронежа первый российский военный флот пришел отвоевывать османский Азов. Спустя несколько лет, после того как восстание казаков Кондратия Булавина было потоплено в крови, по вольной воде пустили виселицы. Река текла, но свободы на Дону уже не было.

Примириться с этим местному населению было трудно, поэтому борьба за свободу продолжилась. В книге изложены несколько эпизодов из истории донской свободы. Они не претендуют на системность и полноту изложения, большинство из них довольно подробно исследовано в отечественной историографии. Но в общественном сознании они почти никак и ничем не представлены. Причем иногда эти крупные события или интереснейшие исторические фигуры замалчиваются сознательно по надуманным и странным поводам. Это тем более удивительно, учитывая, что мотив свободы как исторического наследия всегда был важен для донской идентичности. Не случайно в Донском войсковом гимне, принятом Большим войсковым кругом 20 сентября 1918 года, есть и такие строки:

Славься, Дон, и в наши годы,

В память вольной старины.

В час невзгоды — честь свободы

Отстоят твои сыны.

Но спустя сотню лет этого как не бывало. Во время посещения музея с экспозицией о казаках-гвардейцах, служивших при российских самодержцах, меня удивило то, что нет никаких упоминаний Евграфа Грузинова — полковника лейб-гвардии Казачьего полка императора Павла I. На мой вопрос о причине такого красноречивого умолчания администратор музея ответил, что Грузинов — «личность неоднозначная», а потому ему не нашлось места в мемориальном пространстве. Этот случай привел меня к замыслу книги об истории борьбы за свободу на Дону, героями которой были бы не только казаки, верой и правдой служившие Российской империи и династии Романовых, но и казаки-вольнодумцы, донские крестьяне и ростовские рабочие. Те, кто искал свободу на донских берегах, обретал и терял ее, погибал и побеждал.

Но что такое свобода? Что значит быть свободным? У каждой исторической эпохи свои ответы. В древнегреческой традиции человек свободный — это гражданин полиса, который живет на родной земле, родине предков. Древние римляне определяли свободу как отсутствие рабства: свободный — значит, не раб. Со временем понятие и понимание свободы стало сложнее, философы-стоики уже размышляли о разграничении внутренней и внешней свободы, а христианские теологи развернули многовековую дискуссию о свободе выбора человека (liberum arbitrium), выбора добра или зла, греха или подвига.

Эпоха Нового времени, которая началась в XVI веке и продолжалась до Первой мировой войны, вошла в историю как время борьбы за политическую и религиозную свободу. Войны и революции сотрясали Европу, строились и разрушались империи, на смену им приходили республики. Иногда это чередование превращалось в круговое вращение, как в истории Франции. Новое время и началось со спора о свободе — спора Эразма Роттердамского и Мартина Лютера о свободе человеческой воли, который случился на исходе первой четверти XVI века. Эразм считал свободу воли человека важным элементом духовной жизни наряду с божественным предопределением, Лютер же объявлял свободу не более чем «иллюзией человеческой гордыни».

Вскоре философско-теологические дискуссии сменились вопросами организации государственного управления, справедливого налогообложения и политической ответственности. В 1566 году началось Нидерландское восстание против испанской гегемонии. Оно продолжалось 80 лет и привело к созданию Республики Соединенных провинций. Нидерланды (Нижние земли у моря) воевали за административную автономию, экономическую и религиозную свободы. При этом свобода мыслилась как свобода от испанцев и испанской власти.

Пример Нидерландов оценил английский парламент, который в 1641 году начал борьбу против государственного деспотизма Карла I и несправедливых приговоров «Звездной палаты» — высшего судебного органа Английского королевства. 22 ноября 1641 года Долгий парламент, прозванный так за длительный срок существования (1640–1653; 1659–1660), принял Великую Ремонстрацию (The Grand Remonstrance). Это длинный перечень злоупотреблений королевской власти, или преступлений против свободы. Короля и его окружение обвиняли во введении незаконных и абсурдных налогов, расправах с оппозиционерами, нарушении прав собственности. Парламент требовал контроля над высшей властью: «Для лучшего охранения законов и свобод королевства необходимо, чтобы все противозаконные злоупотребления и требования были судимы и наказываемы на сессиях и ассизах (от позднелатинского assisae — заседания. — А. У.)». В Англии началась гражданская война, в которой победил парламент. Он провозгласил себя носителем верховной власти и обезглавил короля. Весной 1649 года королевская власть была отменена «как ненужная, обременительная и вредная для свободы». Англия стала республикой «Общего блага» (Commonwealth). Освободившись от короля и «Звездной палаты», учредив республику, победители должны были определить программу будущего. Англичане завоевали так называемую «негативную» свободу (свободу от чего-либо) и теперь стояли перед вызовом «позитивной» свободы (свободы для чего-либо).

Одной из попыток определить свободу стал памфлет лидера диггеров (копателей) Джерарда Уинстенли (1609–1676) «Закон Свободы». Уинстенли дал такое определение свободе и свободному человеку: «Каждый свободный человек будет обладать свободою пользования землею, обрабатывать ее или строить на ней, свободно получать из складов все, в чем он нуждается, и будет пользоваться плодами трудов своих без всякого ограничения; он не будет платить ренты никакому лорду, и будет обладать правом быть избранным на должность, если ему свыше сорока лет, а если он не достиг сорокалетнего возраста, то он будет обладать правом голоса при выборе должностных лиц». Уинстенли считал главным врагом свободы бедность: «Вот рабство, на которое бедные жалуются: они живут в нищете в стране, где так много изобилия для каждого». Выход — свободное пользование землей для всех без ренты и лордов. Этот утопический идеал диггеры попытались воплотить в жизнь, но первая же их колония, построенная на принципах свободы и равноправия, была уничтожена республиканскими властями. Собственники распахиваемой земли забили тревогу. И государство не могло остаться безучастным: нет права собственности — нет дохода — нет налогов — нет государственных институтов. История движения диггеров показывает, что важным являлся не только вопрос определения свободы, но и проблема ее границ, за которыми простирается темная бездна хаоса вседозволенности и произвола.

В Новое время европейские страны пытались разрешить дилемму свободы и порядка, но окончательного ответа, формулы свободы нет и сегодня. Республики, победа которых над «старыми режимами» явилась торжеством политической свободы, так и не смогли достичь социальной свободы. Поэтому сторонники левых утопических идеалов всегда могли заявить об отсутствии «истинной свободы», понимаемой как тотальное равноправие и прямое политическое участие в делах государства. Многое из этого остается предметом споров и борьбы в современных государствах Европы и Северной Америки.

Знает ли российская история аналогичные эпизоды и события? Существует ли российская история свободы? Историк и философ Георгий Федотов (1886–1951) писал, что ответить на такие вопросы — значит решить, является ли Россия частью европейской культуры и истории. Если говорить о свободе как об ограничении произвола, и в первую очередь произвола политического, то русская история X–XII веков знает примеры разнообразных механизмов «сдержек и противовесов». Княжеская власть контролировалась катехоном (от греческого «удерживающий») служителей Церкви, независимым боярством, сильной вечевой традицией в больших городах. Русь и в политическом, и в культурном отношении была частью Европы. Об этом свидетельствуют и разветвленные матримониальные отношения. Великий князь киевский Владимир Мономах был женат на английской принцессе Гите Уэссекской — дочери последнего англосаксонского короля Гарольда II Годвинсона, погибшего в битве при Гастингсе 14 октября 1066 года. Монгольское нашествие XIII века словно форматирует диск с политическим и культурным наследием Древней Руси. Погибло две трети городов, большинство из них впоследствии не возродились или выжили, но уже в виде мелких поселений.

Центр военно-политической силы постепенно переместился в Москву, где, в силу ордынского влияния и сложных природно-климатических условий, формируется новая модель государства и общества. О тяжелых переменах в организации русской повседневной жизни и даже в самом характере народа писали Николай Карамзин и Александр Герцен. Последний с горечью отмечал: «У преследуемого, разоренного, всегда запуганного народа появились черты хитрости и угодливости, присущие всем угнетенным: общество пало духом». Историк Николай Костомаров (1817–1885) писал, что монгольское нашествие не оставило русским князьям и простому народу выбора, «оставалось отдаться на великодушие победителей, кланяться им, признать себя их рабами и тем самым, как для себя, так и для своих потомков, усвоить рабские свойства». Сбросить владычество Орды удалось только к концу XV столетия. Но, освободившись от внешней несвободы, московские правители не собирались возвращаться к вечевым идеалам старины. По словам того же Александра Герцена, «Москва спасла Россию, задушив все, что было свободного в русской жизни». Мечтой московских государей стала неограниченная самодержавная власть. Иван III (1440–1505; правил 1462–1505) — «отец русского самодержавия» — собрал под свою руку русские княжества, вывез из Новгорода вечевой колокол (1478), предательски заморил в темнице своего брата Андрея Большого (1446–1493), которого за благородство и гуманизм историки называют «последним рыцарем Средневековья». Василий III (1479–1533; правил 1505–1533) продолжил укреплять единодержавную власть: боярство потеряло политическое значение, все важные решения московский государь принимал в личных покоях при участии немногих ближайших советников. Завершил самодержавную революцию первый русский царь Иван IV Грозный (1530–1584; правил 1533–1584), который кровавыми репрессиями окончательно подавил боярскую оппозицию. Один из ближайших сподвижников царя воевода Андрей Курбский (1528–1583), опасаясь царской расправы, бежал в Польшу. В эмиграции Курбский написал «Историю о делах великого князя московского», в котором подробно отобразил многочисленные бессудные казни Ивана Грозного. Массового и организованного протеста государственному террору не было. Причин народной покорности множество (бесконечные войны, эсхатологические ожидания), но основные — социальная ненависть и державная гордость. Народ безучастно наблюдал за истреблением богатых боярских и княжеских родов, царь был окружен ореолом победителя Казанского (1552) и Астраханского (1556) ханств. Ужасы опричнины (1565–1572) и военные неудачи опустошили страну и разорили разделенное социальными противоречиями общество. О политической свободе и механизмах сдерживания власти уже никто не помышлял.

Но в истории России был Дон — не просто река, а река-республика. История донской свободы разворачивалась параллельно истории европейской борьбы за политические вольности. Казачья колонизация Дона развивается во второй половине XVI века, а к началу следующего столетия донское казачество превращается в мощную военно-политическую силу, которая приняла активное участие в событиях Смутного времени (1598–1613). На Дон уходили не только бесправные крестьяне Московского государства, но и разоренные беспрестанными войнами «оскудевшие» дворяне, которые оставляли царскую службу. Отметим, что на вольной реке дворяне-беглецы часто становились военными предводителями казаков и, как отметил историк Руслан Скрынников, «при благоприятных условиях беглый дворянин, послужив вольным атаманом на Дону, мог вернуться на государеву службу в прежний чин». Вольные донские казаки подчинялись только своим выборным атаманам. Выборная администрация Дона как реки-республики схожа с принципами политического устройства итальянских городов-республик Венеции, Генуи, Лукки.

Дон привлекал переселенцев и из отдаленных стран и регионов, сюда за вольной жизнью уходили крестьяне польских магнатов и черкесской аристократии. В средневековой Европе сложился правовой обычай, который сформулирован в германской пословице «Городской воздух делает свободным» («Stadtluft macht frei»). История Донской республики знает схожий и хорошо известный правовой обычай — «С Дона выдачи нет». Это означало, что человек, ушедший на берега реки-республики, не выдавался своим бывшим начальникам или хозяевам. В XVI–XVII веках воздух Дона делал русского человека свободным.

«Повесть о взятии Азова в 1637 году» и другие исторические свидетельства называют население Донской республики «вольным казачеством великим Донским Войском». Номинация «Войско Донское» утвердилась в документах и сознании населения реки-республики на рубеже XVI–XVII веков. Охватывала она казачьи поселения Нижнего Дона. Верхний Дон стал составной частью Войска только в 1620-х годах. Принципиально важно то, что Войско Донское именовалось «вольным». Тем самым вольные донские казаки отделялись от служилых казаков, которые несли сторожевую службу в южнорусских городах и крепостях и подчинялись царским воеводам. Возникает вопрос: тождественны ли понятия свободы и воли? Почему жителей Дона чаще называли вольными, а не свободными? Вольный казак — звучит, а вот свободный казак — почти оксюморон. Слово «воля» связано в русском языке с простором, открытым пространством:

Я стремлюсь к роскошной воле,

Мчусь к прекрасной стороне,

Где в широком чистом поле

Хорошо, как в чудном сне.

В этих строчках Александра Блока воля обретается в поле. И действительно, как уже было отмечено, течение Дона пронизывало территорию Дикого поля.

Было бы ошибкой полагать, что понятие воли существует только в русском языке. В немецком есть слово с похожей смысловой нагрузкой — Freiheit. Вольный казак жил на донском просторе, а свобода, как и в европейской традиции, чаще соотносилась с жизнью в городе или слободе. Как отметили филологи Ирина Левонтина и Алексей Шмелев, «название городского поселения слобода этимологически тождественно слову свобода». Свобода всегда связана с правом, законом и свойственными им ограничениями. Воля не знает этой привязки, жить на воле — жить по-своему.

Русские города-республики Новгород и Псков, которые были центрами традиций политической свободы, подчинились московским государям в конце XV — начале XVI века. Единственным пространством свободы как воли стал Дон. Уже на заре истории реки-республики российские правители пытались ограничить донскую вольность. С 1580-х годов царское правительство безуспешно настаивало на описи всех донских казаков, которые выполняли временную государеву службу: сопровождали послов, вели дозорное наблюдение в степи. Дон отвергал требования подчиниться царским воеводам, казаки шли только за своими атаманами. Однако за два столетия (XVII–XVIII века) Дон растерял свой независимый статус.

В 1830-х годах через Дон проезжала графиня Евдокия Ростопчина — известная поэтесса и хозяйка модного литературного салона. Графиню поразило несоответствие величественного прошлого Дона и того, что ей довелось увидеть. Под этим впечатлением Ростопчина сочинила стихотворение «К Дону», которое было опубликовано в периодической печати и разошлось списками:

Ты ль это, Дон? Какой ничтожный,

Как мелок, как спокоен ты!

О, сколь ошибочны и ложны

Рассказы шумные молвы!

Тебя ли, Дон, не величали

Преданья, песни прежних дней,

Тебе ль отцы не повторяли

Приветы дедовских речей?

И что ж теперь?.. Ты в ложе узком

Безжизненным болотом спишь;

Ты не бушуешь, не кипишь,

Ты дряхл, ты хил… ты в царстве русском,

Цветущем жизнью молодой,

Противусмыслен, Дон седой!

Ростопчина отказала Дону в статусе символа свободолюбия, река в стихотворении предстает странным призраком глубокой старины. Дон здесь будто бы неразделим с темной допетровской Россией и не может существовать («противусмыслен») в условиях просвещенного и рационального XIX столетия. Все это важно и показательно. Трагически потеряв собственную традицию политической свободы, лишившись инструментов ограничения тирании в результате монгольского завоевания и московской самодержавной революции, русская аристократия с конца XVIII столетия начала размышлять о европейском опыте борьбы за свободу. Кумирами стали великие французские мыслители Вольтер и Жан-Жак Руссо, а идеалом Закон — сила, подчиняющая и защищающая весь народ от произвола правителя, и наоборот. Как писал Александр Пушкин в оде «Вольность»:

Владыки! вам венец и трон

Дает Закон — а не природа;

Стоите выше вы народа,

Но вечный выше вас Закон.

Русское дворянство в XIX столетии все больше говорит о конституции и реформах, задумывается о проблеме крепостничества. 14 декабря 1825 года решительная попытка избавиться от самодержавия не увенчалась успехом. Но разговоры о Законе продолжились, появлялись новые проекты. Именно в первой половине XIX века Россия, по словам Кирилла Кобрина, обрела язык общественной дискуссии. А Дон все так же неторопливо катил свои волны. Вольная история реки-республики не пользовалась популярностью, сколь-нибудь сопоставимой с успехом западноевропейских интеллектуалов. Поэтому Ростопчина в своем суровом отзыве была так категорична: Дон — предмет неактуальной старины.

«Ответ Дона» на стихотворение графини Ростопчиной почти сразу сочинил донской историк Василий Сухоруков. Дон не признавал обвинений графини-поэтессы, но соглашался, что время вольного Дона осталось в прошлом:

Я дряхл и хил, вы говорите:

Не хил, не дряхл, а древен я,

Во времени мне нет преданья,

И вечность — летопись моя:

Я современник мирозданья!

И недвижим я с этих пор

Как говорит мне ваш укор!

О, как я вольно разливался

И часто грозно я шумел

Бессмертной славой русских дел

И, как они, не истощался!

Но превратились ли вольные традиции Дона к XIX столетию лишь в отголосок прошлого? Герои книги и их истории свидетельствуют об обратном. Дон помнил о свободе и вдохновлял бороться за нее без философов-посредников.

Глава 1. На чужих берегах, или Свобода выбора

Восстание донских казаков в 1792–1794 годах

Откуда казаки пришли. Поиски древнего казачества

«А нас на Руси не почитают и за пса смердящего. Отбегаем мы из того государьства Московскаго из работы вечныя, ис холопства неволнаго, от бояр и от дворян государевых, да зде прибегли и вселились в пустыне непроходней…» — так о происхождении донского казачества писал в 1642 году есаул Федор Порошин в «Повести об азовском осадном сидении Донских казаков». Писалось это вполне официально и обращено было к Земскому собору Московской Руси, у которой донцы просили помощи в неравной борьбе с турками. Стало быть, донское казачество появилось в результате бегства обездоленных и недовольных, утекавших на опасный, но свободный юг. Так, но не совсем. Историки-казаковеды на протяжении многих лет выдвигали различные теории происхождения донского казачества. Сама эта проблема превратилась в основной вопрос казаковедения, стала предметом не только научного интереса, но и идеологических спекуляций. Попробуем разобраться в разноречивости версий и весомости их аргументов.

Что не устраивало историков в «автобиографической» версии происхождения донских казаков, приведенной выше? Многое. Во-первых, было непонятно, как вчерашние беглые холопы и крестьяне стали вдруг искусными воинами, доставлявшими массу беспокойств могущественному османскому султану. Во-вторых, трудно было объяснить, почему привыкшие к земледельческому труду крестьяне вдруг забывают свой modus vivendi и живут военно-походным промыслом. В-третьих, историкам не давал покоя вопрос о том, как переселенцы смогли выжить в новых природно-климатических условиях, в окружении совсем не мирных соседей. Напомню, что Дон в те времена — территория со славой весьма зловещей, называли ее Диким полем. Здесь всегда было небезопасно. Внезапным огненным смерчем могли нагрянуть крымские татары и ногайцы. Отнимали они или жизнь, или свободу, а уцелевшим оставалось только разоренное хозяйство.

В XVIII веке российские историки пытались отыскать корни казачества в эпохе раннего Средневековья. Петровский сподвижник Василий Татищев, успевавший между основанием городов и совершенствованием уральских заводов заниматься историей, полагал, что донские казаки имели северокавказское происхождение, а точнее, были «из Черкас от Бештау». В версии Татищева прародиной казачества выступал район Пятигорья, где разворачивается действие лермонтовского «Героя нашего времени». В 1282 году, по сведениям Татищева, предки донцов переселились под Курск. Оттуда вскоре ушли на Днепр, где основали город Черкасы. С Днепра казаки переселились на Дон, «построили город Черкаской» и стали в нем жить. У Татищева донские казаки прошли долгий путь, который, вероятно, сделал их привычными к смене места обитания и закалил военные навыки.

Версию, близкую к татищевской, высказал один из первых профессиональных российских историков немец Готлиб Байер. Он так же увидел прародину казаков на Северном Кавказе и поддерживал мнение о древнем происхождении казачества. «…Казаков можно было почитать за древний народ»; они еще «в 948 году жили в нынешней Кабарде близ Кавказских гор, где они от великого князя Мстислава в Российское подданство приведены были», писал ученый немец. Байер считал казаков продуктом смешения представителей различных народов, волею судеб оказывавшихся среди сынов вольного Дона. Он отмечал, что казаки «всегда принимали россиян, поляков и других, которые у них искали прибежища».

О толерантности казаков писал и историк Петр Голубовский — автор одного из первых исследований кочевого мира на границах Древнерусского государства «Печенеги, торки и половцы до нашествия татар. История южно-русских степей IX–XIII вв.» (1884). «Обыкновенно, — повествовал Голубовский, — борьба производит ненависть ко всему, что не составляет „нашей, моей“ нации; она имеет следствием консерватизм в нравах и обычаях, не допускающий никаких уступок… Но (у казаков. — А. У.) мы этого не видим. Эта национальная терпимость, оказываемая запорожцами и донцами, есть традиция глубокой древности. Никто из них не сказал бы, почему он так смотрит на других людей не одной с ним нации, потому что эта оригинальная черта срослась с ним и, нам кажется, ведет свое начало с того времени, когда действовали предшественники запорожцев и донцов, их отцы по духу, первые организаторы казачества, бродники и берладники, в общину которых вошли и входили и тюркские, и, вероятно, всякие другие элементы». По Голубовскому, казачество выросло из бродников и берладников — русских общин, которые боролись за жизнь в Диком поле с соседями-кочевниками в XII–XIII веках.

Казаки действительно не страдали этническими стереотипами и фобиями. Во многом поэтому они стали авангардом российской колонизации. Проникая на незнакомую территорию, казаки быстро адаптировались к новой природной и социальной среде. Как отмечал неизвестный автор книги «Колонизация Кавказа и казаки» (1886), «где оснуется 10–20 казаков — они уже принимают в свою общину всех — русских крестьян и черкесов».

Некоторые теории древнего происхождения донского казачества выглядят весьма экзотично. Алексей Попов, бывший в начале XIX столетия директором училищ в Войске Донском, заявил о происхождении донских казаков от амазонок. Никаких доказательств в подтверждение своего «открытия» автор не привел. Попову покровительствовал герой Отечественной войны 1812 года атаман Матвей Платов, поэтому ученой критики директор училищ мог не опасаться.

Плодовитый историк-любитель Евграф Савельев, который в конце XIX века служил на Дону приходским учителем, попытался выявить историческую генеалогию казачества. Картина получилась масштабной. Корни казачества Савельев «откопал» в истории скифов, сарматов, гуннов, хазар, а также счел казачьими предками этрусков. Исследовательским методом Савельева стала фантазия, подкрепленная созвучиями (иногда весьма отдаленными) в названиях народов и территорий. Вот как он вывел казаков из древних ариев, следите внимательно: «Итак, арийцы, выселившиеся из Арианы, распространились по всей западной и южной Азии, восточной и южной, а потом и остальной части Европы… Военное сословие у них называлось „Ас“… Передовые отряды Асов носили название Геты, Хеты, Четы, Гайдамаки и т. п., от геть — идти вперед, в поход… Куда проникали Азы-Геты или Ас-Саки, мирным ли путем или с мечом в руках, от Индии до Италии и Испании и от дельты Нила до Скандинавии, там они, как носители древней арийской цивилизации, становились во главе правления, составляя из себя высшее благородное сословие — „конных азов“ или князей и „Азов-Саков“ или Казаков».

Поиски древнего казачества — это только одна из граней основного вопроса казаковедения. Он разрешался не только по времени образования казачьих общин, но и в тесном переплетении с противоречивой историей взаимоотношений донцов и государственной власти.

Государственный порядок и казачий хаос

Николай Карамзин, Сергей Соловьев, Василий Ключевский — великие русские историки XIX века, для которых высшей исторической ценностью было государство как универсальный механизм поддержания порядка и следования путем прогресса. Соответственно, в казачестве, которое долгое время было примером негосударственного способа самоорганизации, они видели в основном вред и смуту.

«Происхождение их (казаков. — А. У.) не весьма благородно», — писал Карамзин. Предками донцов Карамзин называл азовских казаков, «которые в XV веке ужасали всех путешественников в окрестностях Дона», и русских беглецов, «искавших дикой вольности и добыч в опустевших улусах Орды Батыевой». Выходило, что донские казаки были потомками грабительских ватаг с Дикого поля. Любопытно, что появление карамзинской «Истории государства Российского» с этим пассажем о «не весьма благородном» происхождении казачества совпало с формированием нового донского дворянства, стремившегося стать частью дворянства российского. Поэтому труд Карамзина на Дону не жаловали, а местные историки стали активнее искать ответы на вопрос о происхождении казаков.

Влияние Карамзина на исторические взгляды и общественное мнение первой половины XIX столетия было огромно. Именно его обидная оценка, выданная казачеству, стала причиной общего негативного отношения к казакам в российском читающем обществе. Настроение это только закрепилось после публикации монументальной «Истории России с древнейших времен» (29 томов в первом издании) Сергея Соловьева, который упорно и неустанно писал свое сочинение целых 30 лет. Он считал казаков силой антигосударственной и даже антиобщественной. Согласно Соловьеву, казаки были «людьми безземельными, бродячими, людьми, которые разрознили свои интересы с интересами общества, которые хотели жить за счет общества, жить чужими трудами». Соловьев убеждал читателя во вредности казачества, которое шло против государства, а значит, и против разумного развития: «…Казак, разумеется, не мог согласовать своих интересов с интересами государства, беспрестанно действовал вопреки последним». По мнению Соловьева, казачество «усиливалось за счет государства, вытягивая из последнего служебные и производительные силы». Получалось, что казаки-разбойники стояли на пути государства как единственного в России европейца, стремившегося приучить народ к порядку и благоустройству. Стоит ли говорить, что Соловьев полностью одобрял государственную политику по полному подчинению вольного Дона.

Близка соловьевской по смыслу и звучанию версия происхождения донского казачества, предложенная Василием Ключевским. Это неудивительно, ведь Ключевский был учеником Соловьева. Начало казачества Василий Осипович видел в слое «людей без определенных занятий и постоянного местожительства», который появляется в XV веке и оседает в пограничных со степью городах. Слабость Орды, распавшейся на несколько независимых ханств, позволила этим вагабондам (бродягам, проходимцам) выбраться «с оружием в руках… в степь для рыбного и звериного промысла». Они объединялись в артели для совместного промысла и поселялись на Верхнем Дону. Так, по мнению Ключевского, человек с ружьем стал вольным донским казаком.

Как была устроена донская вольница?

«В куль да в воду» — так казнили на Дону за измену, трусость, воровство и убийство. Виновного завязывали в мешок и бросали в реку. Суровость наказания отражает высокую ответственность казака перед сообществом. Донские казаки заселили открытый и опасный фронтир, где можно было надеяться только на собственные силы, малодушным здесь места не было. Жизнь при постоянной военной угрозе, необходимость выживания в трудных условиях — все эти обстоятельства стали условиями формирования демократических институтов управления на Дону. «Казаки, соединяясь в одно общество из разноплеменной вольницы, не могли иначе распоряжать общественные предметы и дела, как только общим советом», — писал донской историк Василий Сухоруков (1795–1841). Казаки в XVI–XVII веках доверяли только своим выборным предводителям — атаманам. Их выбирали на Войсковом круге, который проходил в столицах Донской республики: до 1622 года в Раздорах (Раздорской станице), в 1622–1637 годах в Монастырском городке, в 1637–1642 годах в отвоеванном у турок Азове, в 1642–1644 годах вновь в Раздорах и с 1644 года в Черкасске.

Принимать участие в круге могли все донские казаки, но на практике собирались жители столицы и ее ближайших окраин. Остальные же казаки признавали легитимность принятых на круге решений. Казаки собирались в круг на большой площади (майдане) или у собора и решали самые разные вопросы: договаривались о военно-промысловых походах, выбирали атамана и есаулов, принимали царских послов, решали судебные дела и объявляли приговоры. Проведение собраний-кругов, выборы атамана и других должностных лиц придавали вольной казачьей жизни как бы официальный, утвержденный характер. Как отметил историк Олег Усенко, «с точки зрения донцов, практика созыва кругов и выбора на них атамана и его помощников отличала казаков от „воров“ и „разбойников“ и делала любые их мероприятия законными».

Механизм работы донского казачьего круга, а также его функции схожи с древнерусской вечевой традицией, которая дольше всего просуществовала в Новгородской республике (до 1478 года). Кроме Войскового круга, который проходил в донской столице, в других казачьих поселениях для решения важных вопросов повседневной жизни также собирались местные круги. Такое устройство отчасти напоминает древнескандинавскую систему управления эпохи викингов (VIII–XI века). Скандинавы проводили тинги — региональные народные собрания и альтинги — всеобщие советы, на которых обсуждали особенно важные дела. Альтингом называется и современный парламент Исландии, старейший в мире.

Обсуждение дела на казачьем круге часто было бурным и могло закончиться рукопашным столкновением. Так бывало и на новгородском вече, когда противоборствующие стороны сходились на Великом мосту через Волхов. 12 апреля 1670 года на круге в Черкасске Степан Разин едва не убил войскового атамана Корнилу Яковлева, который выступал против конфронтации с Москвой. 7 апреля 1688 года на круге решалась судьба бывшего атамана Самойлы Лаврентьева, которого московское правительство требовало выдать как опасного старообрядца-заговорщика и преступника. Атаман Фрол Минаев — противник Лаврентьева и близкий Москве политик — пытался убедить казаков в необходимости выдать Лаврентьева. Но круг колебался. В решающий момент со словом в защиту Лаврентьева вышел казак, имя которого неизвестно, но его выступление почти убедило остальных в невозможности исполнить требование Москвы. Казак красноречиво настаивал на неуклонном соблюдении вольных донских традиций, а значит — отказе выдавать государственных преступников. Далее события развивались трагически: «И Фрол Минаев со своими товарищами, которые великим государям (Иван V и Петр I. — А. У.) служат, усмотря воровский их (казаков — противников выдачи Лаврентьева. — А. У.) вымысел, чтобы их до большего дурна не допустить, закричав, кинулся с насекою (длинная деревянная трость с серебряным шаровидным навершием. — А. У.) и велел его бить до смерти: и казаки того казака били и из круга выкинули мертвого».

Войсковой круг не имел установленных сроков работы, казаки собирались по случаю. Но чаще всего важные круги проходили весной, обязательно собирались на семик — 17 мая. К этому дню на Дон приезжали царские послы, доставлявшие государево жалованье (деньги, железо, свинец, порох, бумагу, ткани), которое полагалось казакам за службу: участие в военных экспедициях, сопровождение дипломатических миссий. Московский посол приветствовал донцов от царского имени: «Великий государь вас, атаманов и казаков, и все Донское Войско за верную службу жалует и милостиво похваляет, и велел вас, атаманов и казаков, спросить о здоровье». После этого ритуала жалованье дуванилось (разделялось) между казаками.

«Выборным президентом Донской республики» называл войскового атамана историк и общественный деятель Сергей Сватиков (1880–1942). Власть атамана была ограничена всевластием круга, привилегией атаманского статуса было представление дела войску. Атаманов казаки слушали с особым вниманием, но это не означало единодушного согласия. Известны случаи атаманского низложения прямо на казачьем круге. «Круг в XVII веке всегда был выше атамана и в любой момент мог сместить его», — отметил историк Николай Мининков. Но многое зависело и от личности атамана. История Дона знает сильных, влиятельных атаманов, настоящих мастеров политической борьбы: Иван Каторжный, Епифан Радилов, Корнила Яковлев, Фрол Минаев. Пользуясь харизматическими качествами и популярностью или создавая патронажные сети, сильные атаманы могли приобретать большое влияние, продавливать свои решения и оставаться у власти долгие годы. Сложив с себя бремя атаманской власти, казак ничем не выделялся среди остальных донцов, его лишь могли терпеливее выслушивать на круге, но не более.

В XVI–XVII веках вольный донской казак жил охотой, рыболовством, но главным источником существования и обогащения являлись военные походы. Донские казаки грабили купеческие караваны по Волге, разоряли персидские владения на Каспии, донские струги — небольшие парусно-гребные суда с малой осадкой и великолепной маневренностью — атаковали Трапезунд (современный Трабзон) и предместья Стамбула. Историк Владимир Королев в книге «Босфорская война» приводит сведения, согласно которым в XVII веке Османская империя с трудом сдерживала натиск морских экспедиций донских и запорожских казаков, в первой четверти того же столетия многие современники признавали, что именно казаки были «хозяевами Черного моря».

Земледелием до рубежа XVII–XVIII веков на Дону почти не занимались. Это было связано с несколькими обстоятельствами. Во-первых, условия постоянной военной тревоги никак не располагали к систематическому труду земледельца, в любой момент поля и посевы могли быть уничтожены нагрянувшим врагом (турками, черкесами, калмыками). Во-вторых, донские казаки справедливо полагали, что развитие земледелия могло привести к социальному расслоению, «появлению панов». Московская Русь была как раз аграрным государством, от которого бежали на Дон. Казаки интуитивно чувствовали, что земледелие приведет за собой несвободу. Один из заветов легендарного донского атамана Ермака (1532–1585), покорившего Сибирь, гласил: «Землю, казаки, пахать нельзя, мы — воины! Станем землю пахать — паны появятся. Ловите рыбу, разводите скотину, ходите на гульбу, за зипунами».

До начала XVII столетия донское казачество представляло собой военный мужской союз, в котором не было места женам и детям. Женщин казаки захватывали в военных походах, а затем, вернувшись с ними на Дон, сожительствовали с пленницами без брачных отношений. Историк и этнограф Михаил Харузин (1860–1888) упоминает случаи, когда у казаков целого поселения на всех была одна женщина. Бессемейный образ жизни объясняется трудностями, с которыми ежедневно сталкивались казаки. «Ведя походный образ жизни, и подвергаясь сами в своих городках беспрестанным нападениям со стороны многочисленных степных врагов, казаки не могли желать стеснять себя семьей», — писал Харузин.

По некоторым сведениям, после того как женщина перестала быть на Дону редкостью, от детей, нажитых в сожительстве с пленницами, казаки стремились избавиться как от обузы. Младенцев бросали в Дон. Несколько позже в живых стали оставлять мальчиков, а девочек продолжали «метать в воду».

Ситуация кардинально изменилась после завершения Смуты (1598–1613). Новый царь Михаил Федорович избрал курс на партнерские отношения с Доном (вскоре, правда, перешел к политике запугивания) и стал присылать казакам жалованье. К середине XVII века семейная жизнь стала на Дону обычным делом, начали складываться потомственные казачьи фамилии, донские семьи-старожилы.

ЛЮДИ ДОНА. ВАСИЛИЙ СУХОРУКОВ

Василия Сухорукова можно назвать Колумбом донской истории. В 1821 году Комитет об устройстве Войска Донского поручил ему собрать материал для исторического и статистического описания Земли Войска Донского. Сухоруков взялся за дело с энтузиазмом: «Для исполнения сделанного мне поручения, — писал он, — я употреблю все способы и не оставлю ни малейшего источника без рачительного и точного исследования». Войсковой архив сгорел еще в 1744 году, поэтому собирать исторические документы Сухорукову приходилось в путешествиях по казачьим станицам. Вскоре объем исторических свидетельств, преданий и песен, накопленный казаком-исследователем, достиг 5 тысяч «писанных листов».

В январе 1822 года Сухоруков едет по служебным делам в Петербург, но и там не оставляет научных занятий. Донской историк знакомится с Карамзиным, который подсказывает Сухорукову направление архивных поисков — Московский архив Коллегии иностранных дел. Здесь Сухоруков провел больше года с 30 мая 1823 по 7 июня 1824 года. Столичный журнал «Русская старина» публикует статью Сухорукова «Общежитие Донских казаков в XVII и в XVIII столетиях». Столичные публикации вызывают восторженный отклик на Дону. Казаки выписывают журналы со статьями земляка, который неожиданно приобрел славу первооткрывателя донской истории.

Казалось, будущее Сухорукова блестяще: он талантлив и усерден, популярен дома и принят в столичных кругах, а главное — ему благоволит начальство. Но жизнью движут поступки. В Петербурге Сухоруков сближается с лидерами Северного тайного общества декабристов Кондратием Рылеевым и Александром Бестужевым. Они прямо спрашивали Сухорукова о возможности поднять Дон. «…У нас надобно людей сделать», — отвечал тот. Это означало, что конституционные идеи были малоизвестны на Дону, однако Сухоруков рассчитывал познакомить с ними вольнолюбивых казаков.

Вернувшись в Новочеркасск осенью 1825 года, Сухоруков организует общество, ставшее известным как «Литературные собрания или вечера». На его заседаниях обсуждали книги и политику. После того как в Новочеркасске стало известно о поражении декабристов на Сенатской площади, встречи прекратились, но было поздно. В марте 1826 года на Сухорукова пришел донос. Следствие не колебалось в обвинительных выводах. Сухорукова, как и многих других декабристов, отправили служить на Кавказ. Однако большим наказанием стало изъятие у него всех исторических материалов, собранных за долгие годы. На их основе в 1869–1872 годах было издано двухтомное «Историческое описание Земли Войска Донского». Это случилось спустя почти 30 лет после смерти Сухорукова.

Есть у образа Сухорукова и другая, темная сторона. На Кавказ он был отправлен сотником, но занят был не только служебной рутиной. Историк-вольнодумец обнаружил способности к предпринимательству, причем нередко довольно сомнительного свойства. О Сухорукове-коммерсанте известно благодаря воспоминаниям крестьянина Николая Шипова, которого судьба свела с опальным казаком в 1836 году. К этому времени имя Сухорукова было хорошо известно на Кавказе. Он получал доход с содержания почтовых станций, брал казенные подряды, спекулировал различными товарами. «Это был человек умный, ловкий, предприимчивый и пользовался большим уважением», — писал о Сухорукове Шипов. Последний помогал сотнику в коммерческих операциях за соответствующее вознаграждение. Мемуарист подробно описал следующий эпизод. Сухоруков получил из Тифлиса письмо от почт-инспектора с уведомлением о проведении торгов на право обслуживать почтовые станции «во всей Грузии». Сотник вызвал Шипова и велел немедленно отправляться в Тифлис для ложного участия в торгах. Шипов должен был блефовать, заявляя конкурентам, что у Сухорукова имеется достаточное количество лошадей и ямщиков для обеспечения бесперебойной работы почтовых сообщений. Предполагалось, что конкуренты, дабы не проиграть торги, предложат Шипову деньги в обмен на отказ от участия в аукционе. Сухоруков ориентировал своего порученца на сумму 10 тысяч рублей серебром. Это без малого годовое жалованье российского министра в середине XIX века. Шипова затерзала совесть, и он открыл замысел своего патрона тифлисскому почт-инспектору, а сам вернулся к Сухорукову ни с чем. Почтовый подряд получил купец Зубалов — любимец главы российской администрации на Кавказе барона Григория Розена, которого через год обвинят в многочисленных злоупотреблениях и заставят уйти в отставку. Сухоруков был крайне разочарован провалом миссии Шипова и в отместку обманом похитил у того документы и бриллиантовый перстень. Шипов подал жалобу властям. «Но после я каялся, что подал эту жалобу», — горько замечает автор воспоминаний. Пользуясь своим влиянием, Сухоруков отправил в заточение и самого Шипова, и его жену. Несчастному крестьянину пришлось томиться в неволе почти два года.

Сухоруков закончил службу в 1839 году и последние годы жизни провел в Новочеркасске.

Неправильная тема

После Гражданской войны, в 1920–1930-х годах, советские историки воевали с казачеством на страницах своих сочинений. «Разрушение легенды о казачестве», «Крах казачества как системы колониальной политики» — некоторые примеры таких научных трудов. Казаков объявляли приспешниками темных сил, врагами народно-освободительного движения. Тогда много писали о казаках-кондотьерах, продавшихся дворянско-помещичьим эксплуататорам и колонизаторам. Рассматривая происхождение казачества, историки подбирали слова схожего тона и смысла. Историк-революционер и ветеран Гражданской войны Николай Янчевский полагал, что казаки были чем-то вроде «морских пиратов и торговцев разбойничьего типа эпохи первоначального накопления капитала». Похожие оценки казачеству давались и в популярной литературе. Первым советским учебником истории стала книга Михаила Покровского «Русская история в самом сжатом очерке». Сочинение выдержало 10 изданий и являлось народным навигатором в области отечественной истории на протяжении 1920–1930-х годов. Покровский описал казаков как социальных эгоистов, которым чужды благородные устремления, но близки шкурнические интересы: «Все эти люди (казаки. — А. У.), хотя и ушли из-под Москвы от тяжелой неволи, ни о чем так не мечтали, как о том, чтобы вернуться на старое пепелище, но вернуться конечно не в виде беглых крепостных, а в виде свободных людей, которые не только не ходили бы на барщину и не платили налогов, но может быть засели бы в боярскую усадьбу и сами сделались помещиками. Такие мечты в особенности носились в умах тех наиболее счастливых из переселенцев, которые успели на новых местах обзавестись каким-нибудь хозяйством и уже конечно не желали променять своей относительно сытой и счастливой доли на жизнь простого крестьянина подмосковной деревни».

С конца 1930-х годов начинается медленная реабилитация истории казачества. Это было связано со своеобразной национализацией истории в сталинскую эпоху. Интернациональный классовый подход уступает место новому советскому патриотизму. Все чаще в казаках стали видеть крестьян-нонконформистов, которые бежали на Дон и вели отчаянную борьбу против феодалов. Образ казака XVI–XVII веков сливался с угнетенной крестьянской массой, а выступления с участием казаков назывались крестьянскими войнами.

Прорывом в исследовании донского казачества стали работы профессора Ростовского государственного университета Александра Пронштейна, в которых автор представил подробную социальную историю пограничного общества в его развитии и взаимодействии с российской властью. В книге «Земля Донская в XVIII веке» Пронштейн отметил, что бежавшие на Дон крестьяне хотя и освобождались от власти помещика, но вместе с тем обрекали себя на тяжелые испытания. Жизнь на юго-восточной окраине Российского государства была крайне опасна: природные катаклизмы, набеги кочевников. Именно этим можно объяснить малочисленность донского казачества в XVI–XVII веках.

На излете советской эпохи появилась книга Александра Станиславского «Гражданская война в России XVII в. Казачество на переломе истории» (1990). В ней историк представил казаков в качестве отдельного социума, имевшего собственные сословные интересы. По мнению Станиславского, одним из осевых элементов российской Смуты начала XVII столетия являлась война между казачеством и дворянством «за преобладающее влияние в армии и долю в доходах». Казаки силились уничтожить дворянство «как правящий класс» и занять его место.

Разные истории свободного времени

В постсоветское время, полное лучших надежд и открытое всему новому, о донском казачестве писали и говорили много и по-разному. Историки детально изучили различные стороны прошлого донцов: от военных походов до бытовых обычаев и повседневности. Значительное место, как и прежде, отводилось проблеме социального происхождения казачества. В капитальном исследовании «Донское казачество в эпоху позднего Средневековья» Николай Мининков (сын Александра Пронштейна) отмечает, что казаками становились далеко не только крестьяне. Среди донских атаманов XVII столетия встречаются представители русских дворянских родов. Таков, например, атаман Иван Васильев, который до ухода на Дон был князем Иваном Васильевичем Друцким. В казаки шли и служилые люди из разных российских городов, обиженные начальством, наворотившие подсудных дел или наделавшие больших долгов.

История вольного Дона интересовала и зарубежных историков. Известный знаток российской истории австриец Андреас Каппелер написал специальную работу о различных казачьих сообществах, в том числе о донских казаках. Каппелер сравнивает Дон с Запорожской Сечью и подчеркивает устойчивость политической независимости донцов на протяжении XVI–XVII веков.

По-иному расставлены акценты в книге американского исследователя Брайана Боука «Имперское пограничье: казацкие общности и имперское строительство в эпоху Петра Великого». Историк прослеживает сложный процесс трансформации донского казачества из «открытого» в «закрытое сообщество», которая, по мнению автора, завершилась в 1720–1730-х годах. На смену донскому фронтиру пришло регламентированное государством пограничье, а казаки из свободного мужского братства превратились в государевых слуг, занятых обороной южных рубежей.

Здесь нет возможности хотя бы кратко остановиться на всех значимых работах новейшего времени. Отчасти этот пробел восполнен в библиографическом списке.

Несмотря на полифонию оценок и мнений о происхождении казачества, почти все они сходятся в том, что Дон стал пристанищем, где можно было обрести или сохранить свободу. Берега вольной реки объединили разномастных беглецов в крепкое сообщество. Даже после превращения в военную касту, в продолжительных походах казаки тяжело переживали расставание с домашней рекой. В конце XVIII века многие из них снова бежали на Дон. На этот раз с другой реки — Кубани. И вновь это противоречило государственным интересам.

Как донцы оказались на Кубани

Русский и американский историк Георгий Вернадский периодизацию отечественной истории строил на взаимоотношениях леса и степи. Под лесом понималась не только природно-географическая реальность, но и историко-культурное наполнение, которым выступало оседлое хозяйство русских пахарей. Открытый простор степи был неразрывно связан с миром кочевников Евразии, которые то и дело терзали юго-восточные рубежи Российского государства. В пору расцвета Монгольской империи и улуса Джучи — более известного в российской традиции как Золотая Орда — перевес в лесостепной борьбе был на стороне кочевников. Однако в XV–XVII веках пространство степи сотрясали междоусобицы, чем воспользовались предприимчивые московские государи. Это привело к новой расстановке сил. Теперь уже лес теснил степь и диктовал свои условия. По мнению Вернадского, в 1696–1917 годах происходит «объединение леса и степи в отношении хозяйственно-колонизационном». Объединение предполагает добровольный характер взаимного действия, но на деле сильное Российское государство присваивало территории Великой степи, добивая осколки могущественной некогда Орды.

Ее ослабевшими наследниками являлись в том числе Крымское ханство и Ногайская Орда. Ногайцы в первой половине XVI века были значимой политической силой в Восточной Европе, но вскоре ногайская знать вступила в затяжную внутреннюю борьбу, и от былого могущества ногаев не осталось и следа. В книге историка Вадима Трепавлова «„Орда самовольная“: кочевая империя ногаев» читаем: «Уже с середины XVI века раздоры между приверженцами сближения с Россией, сторонниками ориентации на узбекские ханства и теми, кто тяготел к Крымскому ханству, привели к распаду державы. Ногайцы разделились на Большую Орду, которая занимала обширные территории между Тоболом и Волгой, и Малую Орду, осевшую в Приазовье и Прикубанье. В XVII веке Большая Ногайская Орда перебазировалась на западную сторону Волги. Местом передвижений разрозненных номадов стало пространство Волго-Донского междуречья».

Ногайцы признавали политический суверенитет Османской империи. Ситуация изменилась с заключением Кючук-Кайнарджийского мирного договора, который подвел черту под Русско-турецкой войной 1768–1774 годов. Турецкий султан обязался сделать «вольными и совершенно независимыми от всякой посторонней власти… всех татарских народов… пребывающих под самодержавной властью собственного их хана Чингисского поколения». То есть ногаи Прикубанья и Гиреи Крыма становились независимыми от Османской империи. Российское правительство рассчитывало, что, ограничив влияние Стамбула на своих соседей, устранит постоянную угрозу южным имперским рубежам. Однако российский ставленник на престоле крымских ханов Шагин-Гирей (1745–1787) вскоре потерял контроль над ситуацией в Северном Причерноморье. Хан стремился реформировать государственное устройство и социальные порядки в Крыму, но многочисленное и влиятельное дворянство видело в его преобразованиях лишь заискивание перед российской императрицей Екатериной II. У хана-реформатора были сторонники, но еще больше противников. Татарская и ногайская знать погрузилась в омут междоусобиц и политических свар.

Замятня в Крыму раздражала Петербург. В 1783 году Екатерина II и ее всесильный фаворит князь Григорий Потемкин разрабатывают проект присоединения Крыма к России. «Решилися мы взять под державу нашу полуостров Крымский, остров Тамань и всю Кубанскую сторону», — записано в Манифесте от 8 апреля 1783 года «О принятии полуострова Крымского, острова Тамана и Кубанской стороны под Российскую державу». Однако сочинением приличного манифеста дела не решишь, на практике необходимо было привести новых подданных к присяге.

На «кубанской стороне» эту задачу возложили на генерал-поручика Александра Суворова, того самого, который впоследствии взял Измаил и перешел Альпы. В его распоряжении были как регулярные войска, так и донская казачья конница во главе с атаманом Алексеем Иловайским. Поначалу казалось, что ногайцы смирились с падением ханской власти, а главное — с планами Потемкина по их переселению на Урал. Спросите, почему туда? В Петербурге опасались османского влияния на ногайских мусульман-единоверцев и решили переселить кочевников подальше от турецкой границы. 22 июля 1783 года Суворов писал Иловайскому, что ногайцы «жнут теперь хлебец и собираютца на Уральскую степь в неблизкий поход, что, уповая на милосердие всевышняго, дней через десяток начатца может во всех сих странах. Все наличные вступили в высочайшее подданство, с чем ваше превозходительство милостивый государь поздравляю…».

Все изменилось 2 августа 1783 года, когда Суворов получил известие о восстании ногайцев, которые перебили конвойные команды и начали прорыв на юг — за Кубань. Восставшие надеялись уйти в земли вольных черкесов и рассчитывали на помощь османского султана. «Я сию минуту выступаю. Бога ради, елико можно, Ваше Превозходительство, поспешайте с толикими людьми, сколько ныне при вас в собрании есть, к Кагальницкой мельнице войска подкрепить и оные спасти», — писал встревоженный Суворов все тому же Иловайскому.

В Прикубанье развернулась ожесточенная схватка. В ежедневных стычках и крупных сражениях гибли сотни и тысячи ногайцев, казаков, русских солдат. Значительной части восставших кочевников удалось уйти за Кубань. Собрав силы в мощный военный кулак, Суворов отправился в Закубанскую экспедицию. В октябре 1783 года ногайцы потерпели поражение. Ногайская аристократия признала присоединение Крыма и Кубани к Российской империи. Вскоре замиренных кочевников переселили в Прикаспий, где их потомки проживают и по сей день, населяя Ногайский район Республики Дагестан.

Новой российской границей на юге стала река Кубань. Здесь на многочисленных постах теперь несли однообразную и изнурительную пограничную службу донские казаки.

Беглецы

Весна 1792 года на Кубани была, как обычно, теплой. Невысокие деревья покрылись сезонным нарядом, который мутно отражался в водах Кубани — реки-границы, отделявшей Российскую империю от закубанских черкесов. Они считались подданными Османской империи, но власть султана над гордыми и независимыми черкесами была номинальной. По условиям Ясского мира (29 декабря 1791 года), завершившего очередную Русско-турецкую войну, османы обещали, что сумеют полностью прекратить набеги черкесов на пограничные русские крепости и поселения. Однако практичная Екатерина II, несмотря на это, повелела укрепить правый кубанский берег новыми фортециями и казачьими станицами. Сия монаршая воля повергла донских казаков в уныние. Их службе шел уже третий год, и наступившей весной они ждали лишь одного — возвращения домой, на Дон.

Вместо этого казакам велели поселиться на Кубани. Начальство приказало рубить лес и строить избы, чтобы к осени в 12 новых станицах могли обосноваться по 200 казачьих семей, а в Усть-Лабинской станице — 400 семей. Всего Екатерина II и кавказский генерал-губернатор Иван Гудович рассчитывали поселить на Кубани до 3 тысяч донских казаков с семьями. Всех казаков, по спискам канцелярии Войска Донского, в это время было 28 314. Получается, на Кавказ должен был отправиться каждый десятый донец.

Казаки, отслужившие на Кубани свою трехлетку, рубить лес и строить избы отказались. Уговоры офицеров на них не действовали, лишь распаляли недовольство. Собираясь по ночам на сходки, казаки обвиняли правительство в грубом нарушении традиций и казачьих прав. Донским казакам и прежде приходилось заселять территории, присоединенные к Российскому государству. В 1724–1725 годах казаков переселили на Терек и в Астрахань, в 1731–1744 — на Царицынскую линию, в 1770–1775 — в Азовскую, Таганрогскую и Моздокскую крепости. Но каждый раз переселения проводились по жребию или очереди. Теперь же казаки должны были оставить родные места по приказу и целыми полками.

В разговорах и пересудах определился предводитель разгневанных казаков — Никита Белогорохов. Это был казак-кипятильник, способный довести апатичную массу до состояния вулканического горения. Он родился и вырос в Пятиизбянской станице, но еще в 1770-х годах за плохое поведение был выслан то ли в Таганрог, то ли в Азов — точно не известно. Подержав в крепости, власти поселили Никиту во вновь устроенной Екатерининской станице. Но и здесь Белогорохов продолжил буянить, за что числился у начальства казаком «дурного поведения». «Человек решительного характера, дерзкий, готовый на самое отважное, рискованное предприятие и обладавший способностью подчинять своему влиянию других», — написал о нем историк Евгений Фелицын.

Силой красноречия Белогорохов убедил многих казаков, что поселить на Кубани их желают не по монаршей воле, а происками войскового атамана Алексея Иловайского. Казак предлагал отправить к атаману ходатайство об отмене переселения, при необходимости подкрепив его силой оружия. Белогорохову поверили. Тайком от начальства в Черкасск отправились казаки Фока Сухоруков, Степан Моисеев и Данила Елисеев. Посланцам было поручено выяснить, кто же стоит за ненавистным приказанием о переселении донских казаков на Кубань.

22 мая 1792 года Сухорукова и других казаков принял атаман Иловайский в столице донского казачества Черкасске. Выслушав требования недовольных, атаман велел им возвращаться обратно на Кубань и вручил приказ всем донским полкам на Кубани. В приказе призывал подчиняться начальству, а «повелеваемую к строению станиц работу производить без ропота и отрицательства». Правда, Иловайский обещал в ближайшее время отправиться в Петербург, чтобы добиваться у государыни отмены казачьего переселения.

МЕСТА ДОНА. ЧЕРКАССК

Черкасск был столицей донского казачества до 1805 года, когда уступил этот статус Новочеркасску. Впоследствии Черкасск стал именоваться Старочеркасском, или станицей Старочеркасской. В годы своего расцвета город представлял собой колоритное зрелище. Интересные сведения о Черкасске и его населении в первой половине XVIII века оставил датский пастор Педер фон Хавен, который в 1737 году служил секретарем у вице-адмирала Петра Бредаля. Сам Бредаль был норвежцем по происхождению, но поступил на русскую службу еще при Петре I, а в Русско-турецкую войну 1735–1739 годов командовал Донской флотилией.

Черкасск, по описанию Хавена, был построен на высоких сваях. Причина — постоянная угроза затопления города при ежегодных разливах Дона с апреля и до конца июля. В это время долина Дона заполнялась водой, русло расширялось до 35 километров. Река превращалась в море, посреди которого, как маленький челн, виднелся Черкасск. В половодье дома затапливались по окна, жителям ничего не оставалось, как перекидывать доски от окна к окну и так передвигаться по полузатонувшему городу.

Столица донского казачества была крупным центром международной торговли: по словам Хавена, «он (Черкасск. — А. У.) ведет оживленную торговлю и заселен всевозможными азиатскими нациями». Внешний вид города показался датчанину восточным, «все улицы и дома в нем выстроены на турецкий манер». После того как в результате Русско-турецких войн XVIII века российская граница передвинулась дальше на юг, торговое значение Черкасска снизилось. Город все больше специализировался на административных функциях, но и этому сильно мешала донская вода: она на целые недели отрезала Черкасск от сообщения с внешним миром, причиняла урон городскому хозяйству, вносила сумятицу в течение государственных дел. В 1802 году для устройства защиты от наводнений в Черкасск направили венецианского инженера Антонио де Романо. Он проработал целый год, но недостаток средств для проведения масштабных работ и противодействие со стороны атамана Матвея Платова вынудили венецианца признать поражение. Казачьи войсковые регалии вскоре начали перевозить в новую столицу. Эра Черкасска, в которую уместились и противоречия с царской властью, и религиозные войны, и восстание Кондратия Булавина, закончилась.

Белогорохов не стал дожидаться возвращения Сухорукова. Ему удалось подбить казаков трех полков (Поздеева, Кошкина и Луковкина) на неслыханное дело — побег с места службы.

Ночью 19 или 20 мая (точнее не установлено) 778 казаков со знаменами и бунчуками (символами власти в виде древка с конским хвостом) оставили расположение своих полков и под предводительством Белогорохова отправились в Черкасск — добиваться правды.

Пройдя ускоренным маршем через степь, в воскресенье, 30 мая, мятежные казаки подошли к столице Донского войска. Они стали напротив города, от которого их отделял Дон, необычайно полноводный той весной. Казаки отдыхали после дальней и трудной дороги, когда Белогорохов позвал их обсудить лихое дело, которое привело их под Черкасск. Как и положено, казаки составили круг, в самую середину его поместили 15 полковых знамен и бунчуков — символ справедливости и законности их действий. Донцы не считали себя изменниками, как раз наоборот, они пытались защитить традиции, отстоять правду, а именно принцип очередности кавказской службы.

Когда все собрались, Белогорохов вышел к частоколу знамен. Казаки внимательно слушали. «Знаете ли вы, отчего мы ушли с линии и зачем пришли сюда?» — спросил зачинатель казацкого возмущения. «Знаем!» — громыхнул хор. Белогорохов предложил казакам дать клятву в том, что они насмерть будут стоять друг за друга и за общее дело. Все согласились и в знак нерушимости клятвы поцеловали знамена. Затем казаки разработали незатейливый план дальнейших действий. Было решено переправиться на другой берег Дона, в Черкасск, и идти к дому атамана, а там требовать доказательств внеочередного наряда на Кубань.

Ранним утром казаки форсировали реку на нескольких десятках лодок, захваченных у местных жителей, которые пасли скотину на левом берегу Дона-батюшки. С поднятыми знаменами беглецы вошли в Черкасск. Не встретив сопротивления, они подошли к атаманскому дому и взяли его в кольцо. По сообщению очевидца, казаки «с превеликим криком» стали требовать к себе атамана. Иловайский некоторое время колебался: к нему пожаловали не три осторожных посла, а несколько сотен гневных казаков. Было о чем задуматься. И все же он вышел к Белогорохову и его товарищам. Атаман спросил казаков, чего они хотят, зачем окружили его дом, покинули службу. В ответ из толпы закричали: «Вы нас не защищаете, а погубляете! Зачем отдаешь нас на поселение? Этого не будет!» Отступив назад, Иловайский громко сказал, что у него есть повеление государыни императрицы Екатерины II о переселении казаков на Кубанскую линию. Одиночные крики тут же смолкли, все казаки разом выпалили: «Покажи его нам!» Атаман приказал дьяку Мелентьеву прочитать монарший указ. Тот зачитал повеление Екатерины II, но казаки не поверили тому, что услышали. «Вы нас обманываете!» — закричал Белогорохов, бросившись к испуганному дьяку. Через мгновение дьяка схватили сильные казацкие руки. Донцы, «дав несколько ударов, сшибли с ног и отняли все те от него бумаги, а дьяк едва мог выкатиться из толпы и уйти под лестницу, где его защитили», — описывает сцену самосуда современник.

Тот день мог закончиться кровопролитием, все к тому шло. У Иловайского были верные части, готовые открыть огонь по смутьянам. К чести атамана, он не стал стрелять в своих. Иловайский и сам понимал, что требования Белогорохова справедливы. Переговоры возобновились. Казаки получили атаманское разрешение беспрепятственно отправиться в родные станицы на заслуженный отдых, их служба признавалась исполненной. Сам Иловайский вновь обещал ехать в столицу империи и просить императрицу отменить указ о поселении донских казаков на Кубани.

Получалось, беглецы добились своего: служить на линии их больше не принуждают, можно отправляться к женам и детям. Казаки так и сделали, разъехались в разные стороны. Таким финалом могла удовлетвориться и власть. В конце концов, что такое семь сотен казаков? Они не могли пробить сколь-нибудь значимую брешь в имперской броне, вместо них можно послать других, а можно и вовсе не казаков. Мало ли регулярных войск, пехотных да кавалерийских полков у великой государыни-матушки?

Но важнее было другое. По огромной Российской империи бродил призрак русского бунта. Со времен Емельяна Пугачева самодержавие остро реагировало на любую смуту, которая возникала в толще народа, инстинктивно подозревая здесь самую большую опасность.

Белогорохов и другие казаки ослушались императорского указа, бросили властям открытый вызов, заставили начальство удовлетворить их требования. Это послужило примером для других. С начала июня 1792 года с Кубани побежали донские казаки. Небольшими группами по несколько десятков конников они бросали ненавистную пикетно-постовую службу и утекали на Дон, который вновь становился вольным. С Дона выдачи нет.

И покладистая казацкая старшина, обласканная милостями Екатерины II, опомнилась. Казаки Белогорохова не успели еще доехать до станиц, как туда же полетели приказы с требованием возвращения бунтовщиков на «прежнюю службу». Где-то старшине удалось задержать беглецов, но во многих станицах случились серьезные столкновения.

Белогорохов всего несколько дней пожил вольным казаком в родной Пятиизбянской станице. Однажды днем к его дому пришли приставы и затребовали хозяина к станичному начальству. Это был арест. Белогорохова повели в станичную избу, но казаки-беглецы, давшие клятву, отбили своего вожака и ускакали в степь.

Казакам стало понятно, что рассчитывать они могут только на себя. Защищать их законные требования никто не собирался. Донское начальство себя выдало, теперь беглецы верили только в милость Екатерины II. Белогорохов убедил казаков, что избавления от служебного произвола надо искать в Петербурге. С несколькими товарищами казак отправился в столицу империи.

Вместо себя на Дону Белогорохов оставил Фоку Сухорукова, ездившего ранее послом к атаману Иловайскому. Сухоруков собрал отряд в 150 человек и пошел вверх по Дону, надеясь поднять казаков на всеобщее восстание. Донцы не поддержали собратьев-беглецов. Некоторые станицы избрали нейтралитет, но большинство выступили враждебно. Сухорукова преследовал сильный правительственный отряд. Некоторое время казакам удавалось маневрировать, уклоняться от столкновения. Фока тянул время: ждал новостей от Никиты и все еще надеялся на вольный казачий дух. Но на берегах Дона царили апатия и безразличие.

Сухоруков попал в ловушку, казаков окружили. Поняв, что сопротивление бессмысленно, беглецы сдались. Фоку и еще нескольких казаков повезли в Петербург. Нет, не ко двору императрицы Екатерины II. На суд. Там уже находился схваченный ранее Белогорохов.

Никита Белогорохов держался мужественно, как и положено настоящему вольному казаку. Судьям заявил, что изменником себя не считает и вины не признает. Независимость и смелость особенно злили судейских чиновников, всегда стремившихся уловить малейшее дуновение с начальственных высот. Не оставила твердость духа и Фоку Сухорукова, обвиненного в организации вооруженного сопротивления законной власти. Эти двое были признаны судом главными виновниками побега донских казаков с Кубани и последующих волнений на Дону. Белогорохова приговорили к 50 ударам плетьми, Сухорукову назначили на двадцать меньше. Кроме плетей их ожидала каторга за Байкалом, в далеком Нерчинске. Остальные казаки, по мнению судей, «зла и разврата учинили менее», а «в допросах своих говорили с признанием и раскаянием», что для обвинителей было еще важнее.

Наказать казаков-беглецов решили показательно, на глазах у других донцов. 10 июня 1793 года закованных в цепи Белогорохова и Сухорукова под сильным караулом повезли из Петербурга на Дон в крепость Дмитрия Ростовского. К вечеру 9 июля казаков доставили к месту экзекуции. Здесь они пробыли больше месяца. Власти готовили публичную расправу, рассылали приглашения на казнь. От каждой казачьей станицы затребовали по два представителя.

Наконец 12 августа все было готово. На глазах у 183 казаков Белогорохов и Сухоруков получили назначенные удары плетью. Еще кровь не запеклась на спинах, а казаков уже везли в Нерчинск.

Восстание пятидесяти станиц

Расправа над Белогороховым и Сухоруковым должна была показать казакам, что сопротивление бессмысленно. Имперское правительство не собиралось отказываться от переселенческих планов. Но замысел несколько изменился. Если до побега с линии казаков Белогорохова начальство намеревалось навсегда оставить на Кубани шесть донских полков, то теперь планировалось устроить переселение «по древнему донскому обряду». Это значило выбрать переселенцев случайно, по жребию. Определить казаков-мигрантов поручалось самим донцам на станичных сборах, но это была только игра в демократию.

Чтобы избежать переселения, старшины и богатые казаки стали манипулировать решением станичных сборов или нанимать вместо себя «добровольцев». В самом невыгодном положении оказывались казаки без лишних средств и широких связей. Почти все они были обречены отправиться на Кубань. Ведь переселить собирались 3 тысячи казаков, а всего в донских станицах в это время находилось немногим более 9 тысяч. Если учесть, что отправлять на кавказскую службу следовало только «здоровых, исправных воинским оружием и дву конь», то таких на Дону и вовсе было только 5832 человека.

Неудивительно, что казачьи станицы заволновались: изгоняли старшин, посланных атаманом для вручения грамот о переселении, отказывались проводить жеребьевку, подвергали некоторых старшин и офицеров обструкции. Так, полковник Степан Леонов вынужден был спасаться от казаков Семикаракорской станицы, которые, «подняв шум, кричали, чтоб грамоту не принять и не читать да из казаков на поселение не дать, выговаривая при том… ему, Леонову, поди ты сам на Кубань, а мы туда итти не желаем». В некоторых станицах местные атаманы, не в силах унять ропот, сложили полномочия, сдав восставшим инсигнии атаманской власти — станичную печать и насеку (длинную деревянную трость с серебряным шаровидным навершием). На их место избирались казаки из числа недовольных переселенческим произволом.

Нижне-Чирская станица не приняла грамоту, посланную с майором Севостьяновым, и просила «об избавлении от этого наряда». Казаков, которые подчинялись требованиям власти, публично поносили. Карп Денисов принял грамоту о наряде, и уже на следующий день у его дома собрались несколько десятков казаков, которые «скверно матерно» ругали донца-лоялиста и его жену, слышались и угрозы расправы. Денисова заставили разорвать грамоту и дать обещание не принимать от правительства никаких бумаг о поселении казаков на Кавказской линии.

Схожим образом события разворачивались в Пятиизбянской, Есауловской, Кобылянской, Голубинской, Сиротинской, Мигулинской, Каменской, Верхне-Курмоярской и других станицах.

В начале января 1794 года в Пятиизбянской станице собралась благонамеренная казачья старшина для чинного принятия грамоты и составления отписки о готовности выполнить наказ начальства на поселение. Но этому воспротивились станичники. Группа недовольных штурмом взяла дом, где проходило собрание. Двух лоялистов «прибили в полусмерть», а остальных посадили под замок. Старшину били плетьми, а после побега станичного атамана Варлама Денисова избрали на его место другого. Верные Иловайскому казаки прятались в «потаенных местах» и просили Черкасск о помощи.

Не приняла наряд на поселение и Есауловская станица. Полковнику Янову казаки заявили, что послали в Черкасск своих представителей с просьбой к войсковому правительству отменить наряд на Кавказскую линию; они были уполномочены заявить, что казаки не примут никаких грамот до возвращения «посольства». Черкасск отказался отменить наряд на кавказскую службу — с такой неутешительной вестью вернулись посланцы в Есауловскую. Войсковое правительство уверяло казаков, что наряд на кавказскую службу — это высочайшая воля государыни императрицы и атаман не в силах его отменить.

Но и это не заставило донцов подчиниться: «Закоснев в своем упорстве, решительно отозвались, что к наряду тому не прежде приступят, как в то время, когда достоверно осведомятся, что все низовые станицы оный сделали», — отмечено в официальных войсковых документах.

Между верховыми и низовыми донскими казаками с течением времени сложились непростые взаимоотношения, которые отличались конкуренцией и взаимной подозрительностью. Одним из первых эту своеобразную донскую междоусобицу описал российский этнограф и правовед Михаил Харузин. В его книге «Сведения о казачьих общинах на Дону», опубликованной в 1885 году, сказано: «Донских казаков еще исстари принято разделять на верховых, населяющих северные округа Области (Область Войска Донского. — А. У.), и низовых, живущих в низовьях Дона и вообще на юге. Разграничительной черты, резко отделяющей тех от других, указать невозможно, но если сравнить северные и южные части Области, то различие в их произношении, нравах, жилище, одежде окажется весьма значительным… Сравнительно более развитые низовцы имели всегда перевес над обитателями северных частей Области и считались старшими, так что в 1592 году низовые казаки громко выражали свое неудовольствие царскому послу Нащекину на то, что в грамоте царской „писано наперед — атаманам и казакам верховым“. Получая много добычи, низовцы всегда любили жить роскошно и щеголять своими одеждами перед небогатыми верховцами, отличавшимися скромностью и простотой в образе жизни. Как это было в старину, так осталось и в настоящее время».

ЛЮДИ ДОНА. МИХАИЛ ХАРУЗИН

«Последнему славянофилу М. Н. Харузину» — так подписал одну из своих книг лидер славянофильского движения Иван Аксаков. Михаил Николаевич Харузин был близок к славянофилам и разделял их убеждения. Он происходил из состоятельной купеческой семьи, что позволило Харузину получить солидное образование. Окончив юридический факультет Московского университета, Харузин провел несколько месяцев в Берлинском и Гейдельбергском университетах, совершенствуя свои познания и приобретая научный опыт. Первоначально сферой интересов правоведа-этнографа стал Русский Север. В 1881 году Харузин путешествует по Ладожскому и Онежскому озерам, посещает Архангельск и Новую Землю. После завершения северной экспедиции внимание исследователя захватывает Дон и правовые обычаи казаков.

В 1881–1884 годах Харузин в несколько приемов объездил Область Войска Донского. По подсчетам историка Мариям Керимовой, всего Харузин исследовал более 2 тысяч актов из книг станичных правлений и судов, а также записал множество рассказов казаков о донских правовых обычаях. Все эти материалы составили основу «Сведений о казачьих общинах на Дону». Свою книгу Харузин посвятил Ивану Аксакову — «неутомимому борцу за русское народное самосознание». Харузин представил детальную картину казачьего землепользования, семейно-брачных обычаев, судебных и административных институтов. Ученый планировал опубликовать второй том книги, в который должны были войти решения станичных судов, но тиф, убивший Харузина в возрасте 29 лет, погубил и эти планы.

27 октября 1793 года майору Севастьянову все же удалось вручить наряд атаману и чиновникам Есауловской, но взбешенные самоуправством начальства казаки силой заставили лоялистов вернуть майору грамоту.

Кобылянская станица грамоту о наряде принимать отказалась и, по примеру Есауловской, послала нарочных в войсковое правительство с просьбой избавить от поселения на Кавказской линии. Вскоре уговоры правительственных эмиссаров сменились откровенными угрозами, но все было тщетно. Кобылянские казаки заявили, что приступят к выполнению наряда только после того, как «достоверно осведомятся, что все низовые станицы оный сделали». 16 ноября 1793 года хорунжий Иван Греков привез подтвердительные грамоты о полном принятии поселенческого наряда низовыми казаками, но в Кобылянской ему не поверили и проводили тумаками.

В Голубинской станице посланным «для увещевания к учинению наряда» подполковнику Ивану Янову и старшине Ивану Слюсареву казаки заявили то же самое, что и кобылянские казаки: прежде чем выполнить наряд, они хотели удостовериться, что за нижними станицами дело не стало. Так же решила и Трехостровянская станица. Казачьи станицы обменивались новостями и нередко договаривались о совместных действиях. Голубинская контактировала с Пятиизбянской и под влиянием последней также послала депутацию в Черкасск с требованием отменить наряд на поселение казаков. Но среди казаков не было единства. В станицах случались столкновения между сторонниками и противниками выполнения наряда.

Войсковое правительство, сталкиваясь с открытым неповиновением, прибегало к угрозам и, как правило, требовало от казаков «оставить волнование и приклониться к подчинению». Подобный ультиматум далеко не всегда был эффективен. Внимательно выслушав угрозы правительственных эмиссаров, казаки Сиротинской станицы хладнокровно отвергли все требования атаманских посланников.

В Каменской станице казак Семен Дурнев при общем сборе казаков назвал грамоту о поселении казаков на Кавказ фальшивкой. Дурнева неожиданно поддержал местный станичный атаман Иван Коптев, который «не старался уговорить волнующихся к повиновению высочайшей воли казаков, подавал им как подчиненным своим повод к дальнейшим упорству и дерзостям», а также «поощрял мятежников». Только после ареста этих двух «бунтовщиков» официальным властям с помощью местных лоялистов удалось замирить Каменскую.

Верхне-Курмоярская станица грамоту от майора Севастьянова приняла, но наряд на поселение выполнять не стала. Станичный атаман Филипп Топилин был в отъезде, и вместо него грамоту опрометчиво принял старшина Никифор Кательников — отец известного казачьего интеллектуала и главы секты донских духоносцев есаула Евлампия Кательникова. От Никифора Кательникова станичники грамоту принимать отказались и отправили посланников в Черкасск. Как и в других случаях, они надеялись на отмену кавказского наряда.

Часть донских станиц проявила покорность. Так, старшине Василию Поздееву удалось без особых проблем вручить грамоты о наряде в Клецкой, Распопинской, Усть-Медведицкой, Усть-Хоперской, Еланской и Вешенской станицах. Станичное начальство передало Поздееву списки казаков-переселенцев с семьями, а тот доставил их в Черкасск.

Но из Мигулинской станицы Поздеева со срамом выгнали, а атамана Клима Наполова, чиновников и стариков, выступивших с поддержкой переселения, «казаки-развратники» посадили под замок и заковали в колоды. Лоялистов ругали «скверно матерно» и обходились с ними пренебрежительно. Вожаками мигулинского протеста выступили казаки Григорий Меркулов, Никита Ступнинов и Николай Богомолов. Именно они «проводили» Поздеева из станицы. Атаманом был избран Михаил Шишкин — самый «зло зачинщик».

Сконфуженный Поздеев донес о мятеже Мигулинской войсковому правительству, и вскоре станица была окружена большим отрядом, верным официальной власти. Мигулинцы сдались, но это не уберегло их от жестокой расплаты: казаки были наказаны плетьми и все назначены на поселение в «кавказскую службу».

В начале ноября 1793 года бунтовали 50 казачьих станиц. Белогорохов с Сухоруковым на это рассчитывали, но так и не дождались. Как отметил историк Александр Пронштейн, «в декабре 1793 года казаки еще надеялись, что правительство само отменит наряд на поселение».

ЛЮДИ ДОНА. АЛЕКСАНДР ПРОНШТЕЙН

«В Пронштейн-на-Дону» — так в 1960–1990-х годах отвечали столичные историки на вопрос о направлении научной командировки. Ростов-на-Дону стал домом для выдающегося отечественного историка при драматических обстоятельствах. Защита его кандидатской диссертации проходила в условиях позднесталинской кампании по борьбе с «безродным космополитизмом» (1948–1953), который понимался как сознательное принижение роли русского народа в мировой истории, направленное на подрыв чувства советского патриотизма. «Безродным космополитом» могли объявить за любую попытку объективного анализа событий прошлого. Кампания имела отчетливую антисемитскую направленность, что объяснялось юдофобией Сталина и части партийной элиты, а также выраженным бытовым антисемитизмом населения СССР. Александр Пронштейн защищал диссертацию «Великий Новгород в XVI веке» в Московском государственном университете в самый разгар борьбы с космополитами — шел 1949 год. Защит было две. Первая прошла блестяще, диссертационный совет высказался за присуждение историку не кандидатской, а сразу докторской степени. Но вскоре университетская администрация приняла решение о повторной защите, сославшись на нарушение процедуры. Вторая защита Пронштейна проходила напряженно, о присуждении докторской степени речи уже не было. Историку поставили в вину статистику. В последней главе пронштейновской диссертации были приведены данные, по которым получалось, что Новгород был экономически процветающим центром до разорительного похода Ивана Грозного 1569–1570 годов. Царь выходил банальным грабителем. Такого советские чиновники и ученые-карьеристы простить не могли, ведь сам Сталин оценивал Ивана Грозного очень высоко. В разговоре с режиссером Сергеем Эйзенштейном 26 февраля 1947 года он отметил: «Царь Иван был великий и мудрый правитель… Мудрость Ивана Грозного состояла в том, что он стоял на национальной точке зрения и иностранцев в свою страну не пускал, ограждая страну от проникновения иностранного влияния».

Несмотря на резкую критику, кандидатскую степень Пронштейну все же присудили, но заставили уехать из Москвы. Так Александр Павлович Пронштейн оказался в Ростове-на-Дону, где стал заниматься совершенно другой научной темой — историей Дона и донского казачества.

Восставшие просили атамана Иловайского ходатайствовать об этом перед императрицей Екатериной II. Но атаман не рискнул пойти против монаршей воли и объявил казаков «извергами» и «бунтовщиками государственными». В ответном послании казаки отказались признать себя мятежниками и заявили, что имеют лишь одно заветное желание — жить на Дону. Атаману был предложен компромисс, казаки указали, что, если начальство полагает кубанские земли столь привлекательными для поселения, почему бы туда не переселить крестьян, которыми в избытке владела донская магнатская верхушка. В свою очередь, казаки обещали отправлять регулярный наряд для охраны мирных колонистов. Вряд ли восставшие рассчитывали на сговорчивость войскового правительства, сплошь состоявшего из землевладельцев. Скорее такое предложение было еще одной формой протеста против притеснений и попрания старых казачьих традиций.

Иловайский мобилизовал все доступные силы для борьбы против опасного неповиновения. Угрозы сменились арестами казачьих вожаков. Одумавшимся обещали прощение, упорствующим — суровую кару. Благодаря энергичным действиям Иловайскому и войсковому правительству удалось к январю 1794 года замирить большую часть бунташных станиц. Несломленными остались только пять станиц-соседок: Есауловская, Кобылянская, Пятиизбянская (родина Белогорохова), Нижне-Чирская и Верхне-Чирская.

Это были большие станицы с общим населением 18 тысяч человек. Большую его часть составляли казаки-старообрядцы, не питавшие никаких иллюзий насчет милосердия власти. Власть в станицах перешла в руки восставших, казаки-лоялисты были отстранены от должностей, а некоторых из них подвергли публичному поношению. Вожаком казаков-свободолюбцев стал есаул Иван Рубцов из Нижне-Чирской. Казакам он говорил, что атаман Иловайский их предал и они ему ничем не обязаны. Рубцов планировал идти на Черкасск и не скрывал намерения перевешать всех правительственных чиновников, а затем восстановить казацкую власть на вольном Дону. Историк Павел Юдин так передал призыв Рубцова, обращенный к братьям казакам: «Что будет, то и будет, братцы, а уже мы постоим за себя. Коли неудача будет, махнем на Дунай к некрасовцам. Турки нас с честью примут. Ничего, что басурманская земля».

ЛЮДИ ДОНА. НЕКРАСОВЦЫ

На исходе лета 1708 года с Дона уходили около полутора тысяч казаков. Они шли на Кубань, возглавлял казачий исход один из ближайших сподвижников Кондратия Булавина Игнат Некрасов. Булавин поднял восстание осенью 1707 года. Поводом к антиправительственному выступлению стали действия отряда князя Юрия Долгорукова, которому Петр I поручил сыск беглых на Дону. Долгоруков действовал жестоко: «Многие станицы огнем выжгли и многих старожилых казаков кнутом били, губы и носы им резали и младенцев по деревьям вешали…» 8 октября 1707 года Долгоруков остановился в Шульгинском городке. В полночь правительственный отряд был разбит беглыми крестьянами и казачьей беднотой, руководил которыми Булавин. Князь Долгоруков погиб в перестрелке. Несмотря на последовавшее вскоре поражение от донского атамана Лукьяна Максимова, Булавин уже весной 1708 года имел войско численностью около 10 тысяч человек. 7 апреля 1708 года Булавин взял убедительный реванш у Максимова, разбив атаманское войско, состоявшее преимущественно из зажиточных низовых казаков. Во взятом вскоре Черкасске Булавина избрали атаманом.

Булавинское восстание вспыхнуло в то время, когда Петр I аккумулировал все силы Российского государства для отражения шведов под водительством короля Карла XII, которого за многочисленные победы прозвали «северным Александром Македонским». Поэтому царь считал Булавина предателем, а само восстание ударом в спину. На его подавление Петр I бросил тридцатидвухтысячную армию, назначив командиром князя Василия Долгорукова — брата погибшего Юрия Долгорукова. Царь приказал восставшие казачьи поселения «жечь без остатку, а людей рубить, а завотчиков (зачинщиков. — А. У.) на колесы и колья, дабы сим удобнее оторвать охоту к приставанию воровства у людей, ибо сия сарынь (чернь. — А. У.), кроме жесточи, не может унята быть».

Численный перевес правительственных войск и шатание в лагере булавинцев привели к поражению восстания. 7 июля 1708 года Булавин погиб в Черкасске, но не в бою с войсками Долгорукова, а отбиваясь от предавших его казаков, которые рассчитывали этим убийством заслужить прощение власти. Тело Кондратия Булавина по приказу князя Долгорукова было разрублено на части и выставлено на публичное обозрение.

После гибели Булавина вождем восставших стал Некрасов. Он попытался продолжить борьбу за Дон, но, оценив верные властям силы, решил увести казаков с семьями на Кубань. Этот выбор, как отмечает историк Дмитрий Сень, «казаки Игната Некрасова сделали весьма быстро и добровольно». На Кубани казаки-некрасовцы оказались во владениях крымских ханов. Некрасову удалось выстроить взаимовыгодные отношения с ханом Девлет-Гиреем II и избежать выдачи российскому правительству. Во время Русско-турецкой войны 1710–1711 годов некрасовцы сражались на стороне Османской империи и ее вассала крымского хана. На протяжении XVIII века Российская империя безрезультатно пыталась добиться возвращения некрасовцев. После ликвидации Крымского ханства и присоединения полуострова к России в 1783 году казаки ушли на Дунай, где продолжили верно служить османскому султану.

Атаман Иловайский забил тревогу. Попытки утихомирить восставших уговорами и посулами провалились. Оставалось действовать лишь силой. Подавить бунт поручили князю Алексею Щербатову — боевому генералу, который отличился в войнах с Турцией и много воевал с горцами на Кавказе.

Щербатов был настроен решительно, но полагал, что подключать регулярную армию — это уже чересчур. Из сведений, добытых благодаря расторопности есаула Кутейникова, верного правительству, князь знал, что среди восставших нет полного согласия, а многие казаки откровенно малодушничали, и только страх перед более смелыми станичниками заставлял их поддерживать вольнодумство. Свободолюбивые станицы не были готовы к серьезному отпору; по данным Кутейникова, только Есауловская держала караулы и регулярно отправляла курсировать разъезды.

7 января 1794 года Щербатов прибыл в Черкасск на встречу с атаманом Иловайским, чтобы определить план действий. Щербатов предложил отправить в столицу восстания — Есауловскую — генерала Дмитрия Мартынова в сопровождении других офицеров-казаков. Мартынов должен был убедить казаков принять наряд на поселение и доказать, что это высочайшая воля императрицы Екатерины II, а не самовольство атамана и войскового правительства. «Щербатов считал поездку генерала Мартынова в волнующиеся станицы последним мирным средством успокоения населения», — писал известный историк казачества Федор Щербина.

Мартынов отправился вверх по Дону, но, добравшись до Нижне-Курмоярской станицы, получил грозное предупреждение. Местное начальство рассказало генералу, что в Есауловской станице собрались «казаки-развратники» и порешили между собой убить Мартынова и других офицеров. Эмиссар войскового правительства не стал испытывать судьбу и отказался продолжить поход. Вместо этого Мартынов собрал 55 «степенных людей» из нижних станиц и отправил их в Есауловскую. По замыслу Мартынова, они должны были стать заложниками восставших на время, пока представители бунтовщиков наконец удостоверятся в подлинности высочайших грамот на переселение казаков. Но и это не заставило Рубцова и его сторонников начать переговоры с властью.

Пятьдесят пять казаков-заложников достигли Потемкинской станицы, откуда до Есауловской было около 20 километров. Мартыновские посланники планировали вскоре продолжить свой путь, как вдруг со стороны Есауловской прискакал одинокий казак. Не проронив ни слова, всадник бросил какой-то сверток прямо посреди улицы и поспешил обратно. Выяснилось, что это письмо от восставших. Верховые казаки заявляли о бессмысленности миссии низовых и предупреждали об опасности, которая грозила тем, кто окажется в Есауловской. Перепуганные казаки-заложники доложили обо всем Мартынову, который, однако, приказал своим людям продолжить путь и непременно войти в столицу мятежников.

МЕСТА ДОНА. СТАНИЦА ЗИМОВЕЙСКАЯ

Ее дважды переименовывали и дважды переселяли. Судьба станицы Зимовейской — это судьба ее самых известных уроженцев. Здесь родился Степан Разин — предводитель самого крупного народного восстания в истории допетровской России. Здесь же появился на свет Емельян Пугачев — лидер Крестьянской войны 1773–1775 годов, выдававший себя за чудом спасшегося императора Петра III. В 1774 году Екатерина II повелела публично сжечь дом Пугачева. Пепел казненного дома развеяли и запретили строить на этом месте новое жилье. После поражения восстания станицу переименовали в первый раз, и она стала Потемкинской — в честь знаменитого екатерининского фаворита Григория Потемкина. Саму станицу перенесли на несколько километров южнее. Но мятежный дух словно перекочевал вместе с куренями. В 1867 году в Потемкинской родился Василий Генералов — революционер-народоволец, казненный в возрасте 20 лет за покушение на императора Александра III. Перед тем как в 1953 году воды Цимлянского водохранилища затопили десятки казачьих станиц, Потемкинскую во второй раз перенесли, а вслед за тем и переименовали в Пугачевскую.

Нехотя казаки поплелись дальше и уже на подступах к Есауловской получили повторное предупреждение. На этот раз дорогу им преградили пять казаков, которые объявили мартыновцам волю общего сбора пяти «бунташных» станиц: «Ни письменного, ни словесного ничего не принимать; на переселение казаки не пойдут, свои земли будут защищать кровью и разве одних малых детей сошлют на Кубань после их смерти» — так решение пятистаничного сбора передано в «Истории Кубанского казачьего войска» Федора Щербины.

Решимость казаков впечатлила Щербатова и Мартынова. Кроме того, по Дону носились слухи, что восставшие собираются идти походом на Черкасск, убить атамана Иловайского, а на его место поставить Рубцова. Все это убедило князя Щербатова в неизбежности прямого военного столкновения с мятежными донцами. На казаков рассчитывать не приходилось, многие из них разделяли убеждения Рубцова и в решительный момент могли изменить. Щербатов запросил подкрепления регулярными войсками у начальства — кавказского генерал-губернатора Ивана Гудовича.

Верховная власть также внимательно следила за событиями на Дону и оказывала Щербатову всяческую поддержку. 4 февраля 1794 года глава Военной коллегии Николай Салтыков писал Гудовичу: «Свирепство на Дону не только не укрощается, но час от часу становится жесточе и наводит сомнение в том даже, что вряд ли и подавшие списки станицы могут быть надежны… Важность сего происшествия неминуемо требует принять все меры к предупреждению дальнейшего зла, приведением в повиновение станиц, открытым образом противящихся. Для чего хотя и командированы уже полки Ростовский и Каргопольский карабинерные и Шлиссельбургский пехотный, но ежели надобно будет более и получите вы отзыв о том князя Щербатова, то без всякого медления, отрядя еще из пехотных один, или сколько нужно, прикажите как можно поспешнее следовать куда от князя Щербатова назначено будет и, состоя у него в команде, приказания его исполнять со всею точностью и без всякого противоречия; дабы зло сие, когда кроткими средствами не укрощено, то силою могло быть опровержено при самом его начале».

Известия о переброске значительных сил на подавление Донского восстания обсуждали самые влиятельные люди империи. Один из фаворитов Екатерины II граф Петр Завадовский писал российскому послу в Англии Семену Воронцову: «…у нас надеются, что дурь на Дону скоро пресечется: средства к тому вынудил гр. Н. И. (президент Военной коллегии Николай Иванович Салтыков. — А. У.) достаточной силы». Далее Завадовский давал общую характеристику политической будущности Дона: «…И я то слышал, что Мартинова (войсковой судья, генерал Дмитрий Мартынов. — А. У.) партия соперничествует Иловайскому; но сей стар, а Платов досуж и здесь знаком. Неудивительно, когда превозможет над простым и уже ослабевшим стариком». Конфиденты не подвели Завадовского: в самом конце XVIII столетия на Дону разразилась ожесточенная борьба нескольких дворянских коалиций за власть (подробнее об этом будет рассказано в главе 2).

Сосредоточив под своей командой 10 тысяч солдат и рассчитывая на резерв (Брянский пехотный полк начал спешный марш из Калуги на Дон), князь Щербатов той же зимой перешел в наступление. Пять восставших станиц могли совместно выставить не более 3 тысяч казаков. В Есауловской и других мятежных станицах не сразу узнали о кратном численном превосходстве правительственных отрядов. Рубцов планировал идти на Черкасск, а в случае, если регулярные войска пойдут на Есауловскую, встретить их на подступах к столице восстания и разбить. Но среди восставших не было главного — единства. Хотя казаки пяти станиц и выбрали общего военного вождя — есауловского атамана Загудаева, восставшие разделялись на небольшие отряды, которые действовали по своему усмотрению. Заручиться сколь-нибудь массовой поддержкой казаков из других станиц Рубцову, Загудаеву и их сторонникам не удалось.

В феврале 1794 года в восставших станицах уже знали о приближении крупной, хорошо вооруженной армии, вел которую опытный боевой генерал. Многие донцы засомневались. Зажиточные станичники покинули Рубцова и бежали в ранее замиренные станицы. Щербатов умело маневрировал, ему удалось блокировать восставших в отдельных станицах, не дать казакам объединить разрозненные силы, а затем взять мятежные селения по отдельности.

В шесть часов утра 24 февраля правительственные войска, отрезав Есауловскую со всех сторон, стремительно вступили в столицу мятежа. Рубцов понял, что оказался в безвыходном положении, и не стал сопротивляться. После падения Есауловской пятиизбянские и верхнечирские казаки, которые ранее преградили регулярным войскам путь в свои станицы, также сложили оружие.

Утром 11 августа 1794 года у пороховой казны (арсенала) Черкасска было очень людно. Столпившиеся казаки с волнением чего-то ждали. Особняком держалась группа в расшитых золотом мундирах, сопровождаемая внушительной охраной. Человек в центре принимал поздравления и выслушивал славословия в свой адрес. Было видно, что он вдоволь насытился подобными речами, а потому отвечал кратко, а чаще безмолвным кивком. Это был князь Алексей Щербатов — усмиритель казачьего бунта. Скоро на площадь вывели связанного человека. По толпе пробежало волнение: именно ради него все собрались. Это был есаул Иван Рубцов — государственный преступник и изменник, вина которого заключалась в том, что он хотел жить свободным донским казаком. В руках палача засвистел кнут. Рубцову достался 251 удар, а после казака заклеймили. Он потерял сознание и умер в тот же день около полуночи.

«Главными сообщниками» Рубцова были объявлены 146 казаков, из них пятерых (по одному из каждой станицы) били кнутом и отправили в Нерчинск, еще десятерых (по два казака из каждой станицы) обратили в крепостное рабство, каждого десятого сослали в Сибирь, а всех остальных отправили с Дона на далекую чужбину — Оренбургскую линию.

Побег с Кубани, а затем упорное неповиновение пяти станиц самими казаками не воспринимались как дезертирство или антиправительственный бунт. Восставшие донцы вовсе не отказывались от государевой службы, они противились изгнанию с родной земли. Донской казак был тесно связан со своим домом. Неспроста Григорий Мелехов так резко отвечал Аксинье, уговаривавшей его уехать: «От земли я никуда не тронусь. Тут степь, дыхнуть есть чем, а там?»

Но на рубеже XVIII–XIX веков традиции вольного казачества столкнулись с военно-государственными дисциплиной и порядком. Став частью государства Романовых, казаки волей-неволей должны были отказаться от значительной части своих прав. С имперской точки зрения казаки, бежавшие с Кубани, а затем отвергнувшие наряд на бессрочную кавказскую службу, совершили противозаконные действия. Однако правительство настойчиво предлагало казакам одуматься и вслед за этим получить милостивое прощение. Полученный в ответ решительный отказ сделал казачье упорство в глазах официальной власти незаконным. «Но если некоторым из них предлагается прощение, то это отнимает у тех, кому это предлагается, предлог самозащиты и делает незаконным их упорство в оказании содействия и защиты остальным» — так учил английский философ Томас Гоббс, знаменитый трактат которого «Левиафан, или Материя, форма и власть государства церковного и гражданского» перевел на русский в 1776 году Семен Веницеев, посвятивший свой труд Григорию Потемкину. Такое посвящение подчеркивает влияние идей Гоббса на идеологию русского самодержавия.

Выходило, что Белогорохов, Рубцов и их сторонники были виновными дважды, отсюда и особая суровость наказания в сравнении с лояльным отношением к казакам, которые вовремя отошли от восстания. Его поражение было во многом предопределено разобщенностью донского казачества. Старшинская верхушка превращалась в донское дворянство, это означало не только владение крепостными крестьянами и богатую жизнь, но и то, что она принимает обязательства безоговорочной верности престолу Романовых. Для самой влиятельной части казачьего общества старые вольные традиции теряли свое престижное значение. По словам Федора Щербины, «переселение донских казаков в нынешнюю Кубанскую область (образована вместо Правого фланга Кавказской линии в 1860 году. — А. У.) совершилось в ту пору, когда на Дону фактически сложились уже два класса казачества и когда интересы этих классов уже резко расходились».

Уже летом 1794 года донские казаки, в первую очередь из пяти мятежных станиц, отправились на чужие берега Кубани.

…В 1952–1953 годах советская власть завершила одну из великих строек коммунизма — Волго-Донской судоходный канал. Для его наполнения было создано Цимлянское водохранилище, водой которого затопили более полутора сотен донских селений, в том числе те самые пять казачьих станиц, ставших центром восстания 1793–1794 годов. В романе Владимира Фоменко «Память земли» (1963) один из героев, глядя на затопление старых казачьих поселений во имя «великого дела», философски вопрошает: «Сколько их было, великих! Екатерина — пожалуйста, великая. Грозный — великий. Петр — великий. Ну, а я — смерд, трудяга всех времен, кем был я? По какому праву каждый великий хватал меня, бросал в войну, в каторгу, в пеньковую петельку, в кандалы, на плаху!»

На Сунжу по жребию

Историк Василий Потто, которого принято называть «летописцем Кавказской войны», как-то отметил, что казаки были «летучим авангардом» российской колонизации, «за которым сомкнутым строем медленно ползли вереницы русских пахарей». Казачество стало универсальным средством имперской экспансии. Станицы, создаваемые на берегах Кубани, Терека, Сунжи, выполняли сразу несколько функций: демографическое вторжение, военно-политическое вытеснение, разъездно-караульное охранение. Все это было крайне необходимо Российской империи, которая вела изнурительную и казавшуюся бесконечной Кавказскую войну. Поэтому нет ничего удивительного, что после серии успешных действий горцев Чечни и Дагестана под водительством имама Шамиля в 1842–1844 годах император Николай I в числе антикризисных мер поручает командующему Отдельным Кавказским корпусом Александру Нейгардту заняться заселением двух-трех казачьих станиц на берегах реки Сунжи, каждая числом не менее 300–400 семей. Таким образом, Николай I и военный министр Александр Чернышев надеялись установить контроль над Чеченской равниной и вынудить уйти верных Шамилю чеченцев в горные районы, где прокормиться и выжить значительно сложнее. Переселяемые казаки должны были составить Сунженский линейный казачий полк — общий гарнизон вновь устраиваемых станиц.

Донской атаман Максим Власов, служивший на Кавказе еще под началом легендарного Алексея Ермолова, который в 1817–1827 годах командовал Отдельным Грузинским корпусом, получил монаршее повеление составить план переселения 400–600 казачьих семейств на Сунжу. История этого массового казачьего переселения показательна тем, что оно было совершенно не похоже на екатерининский «наряд в кавказскую службу». Во-первых, переселялись только относительно зажиточные семейства, имевшие дом, две пары волов, три лошади и не менее сорока голов рогатого скота или же накопившие соответствующий денежный капитал. Начальство справедливо считало, что состоятельным казакам легче устроиться на новом месте. К тому же это позволяло придержать казенные средства, растрата которых была бы неизбежной в случае переселения голытьбы. Во-вторых, и это самое важное, переселенцы определялись добровольно и по жребию, «в обоих сих случаях с допущением добровольного обмена и найма в своих станицах не только между родными, но и между посторонними, — отмечал атаман Власов, — лишь бы заступающий вместо обменивающегося соответствовал сему последнему во всех условиях переселения». Бедный казак-наймит мог получить от зажиточного соседа необходимые материальные средства для соответствия положенным критериям. Такое искусственное перераспределение капитала было выгодно власти, социальные противоречия сглаживались, а число казаков, способных собрать себя на службу, увеличивалось. Атаман Власов был человеком опытным и начальником дальновидным, он сохранил в неприкосновенности древний казачий обычай жребия, дополнив его продуманными условиями коммерческой замены.

ЛЮДИ ДОНА. МАКСИМ ВЛАСОВ

Максим Григорьевич Власов всю жизнь верно служил четырем российским монархам (Екатерине II, Павлу I, Александру I, Николаю I) и донскому казачеству. Он не видел в этом противоречия. Власов был эталонным примером казака-охранителя рубежей Российской империи, вольные казачьи традиции были для него лишь давним прошлым, служба — настоящим и будущим.

Власов родился 13 августа 1767 года в донской станице Раздорской. Его семья была бедна и не имела средств, чтобы дать детям систематическое образование. Казак с юности приучался к самостоятельности и приобретал знания опытом. В 1784 году отец Власова отдал сына в Войсковое правление «для изучения письмоводства». Видимо, учеба оказалась успешной, и спустя три года Максим уже занимал должность писаря родной Раздорской станицы. Но гражданская служба, как это часто бывало, не прельщала молодого казака, который мечтал о военных подвигах и славе. Весной 1791 года Власов отправился служить на польскую границу. В следующем году он принял участие во всех крупных сражениях Русско-польской войны и обратил на себя внимание начальства. С 1805 года Власов участвовал в войнах с наполеоновской Францией, Русско-турецкой войне 1806–1812 годов, а в 1819 году был назначен походным атаманом казачьих войск при Отдельном Грузинском корпусе. На Кавказе Власов умело противостоял закубанским черкесам и нанес горцам ряд крупных поражений. Но в одном из походов казаки разорили несколько мирных черкесских аулов. Черкесы подали жалобу, которую поддержал Рафаэль Скасси — чиновник российского Министерства иностранных дел и попечитель торговли с мирными горцами. Власова отдали под суд, а разгневанный император Николай I писал власовскому начальнику Алексею Ермолову: «С крайним неудовольствием усмотрел я противозаконные действия генерала Власова… не только одно лишь презрительное желание приобресть для себя и подчиненных знаки военных отличий легкими трудами при разорении жилищ несчастных жертв, но непростительное тщеславие и постыднейшие виды корысти служили им основанием…»

Власова отставили от командования и отправили на Дон. Он ожидал своей участи с 1826 по 1830 год, когда суд полностью его оправдал. Такому решению способствовали провал миротворческой торговой миссии Скасси и участившиеся набеги закубанских горцев на пограничные казачьи станицы и крестьянские деревни. В 1836 году Власова назначили наказным атаманом Войска Донского. Он умер 12 годами позже во время традиционного атаманского объезда донских станиц. Власов жил и умер на службе.

Летом 1845 года на Сунже был сформирован Сунженский казачий полк Кавказского линейного казачьего войска. Командиром полка назначили талантливого офицера и одного из героев Кавказской войны майора Николая Слепцова. Другой ветеран Кавказской войны генерал Мелентий Ольшевский так описывал в воспоминаниях отношение казаков к своему командиру: «Казаки обожали его за храбрость, справедливость и получаемые ими награды; но и страшно боялись, потому что он сильно их наказывал и в пылу минутного гнева даже расправлялся с ними собственноручно. Казачки видели в нем своего покровителя, защитника, щедрого помощника в нужде, и иначе не называли его как „своим отцом“». После основания казачьих станиц на Сунже слепцовский полк участвовал в постоянных боях и стычках с горцами, которые пытались отстоять свои земли.

10 декабря 1851 года казаки-сунженцы вышли на берега реки Гехи, где укрепилось несколько сотен горцев. Слепцов во главе конного отряда бросился вперед. Ему удалось быстро потеснить передовые горские позиции, но затем казаки уперлись в устроенные горцами завалы. Горцы пристрелялись и метким огнем одного за другим выбивали беспомощных казаков из седла. Слепцова не смутила суматоха боя, он поспешил отдать своей пехоте приказ об атаке. Пока пехотинцы успешно штурмовали завалы горцев, одна из пуль пробила грудь Слепцова. Он умер через полчаса. Своей трагической гибелью Слепцов подтвердил искренность первого приказа, который он отдал сунженским казакам 30 августа 1845 года и в котором, среди прочего, были такие слова: «Долг мой жертвовать собой для пользы вашей, что вы узнаете после».

Донские казаки, переселившиеся на Сунжу по жребию, продолжили свою беспорочную службу. Их ждали новые походы, схватки, награды, раны, смерть. Обратной дороги на Дон не было, они завоевали для империи чужие берега бурных горных рек: Терека, Сунжи, Гехи. В одной из боевых песен казаки выводили:

Да помолимся мы Богу,

Чтобы царь и Воронцов,

В память храброго Слепцова,

Не забыли б сунженцов.

Глава 2. Бунт одиночки, или Свобода личности

Дело Евграфа Грузинова

Слово

20 апреля 1800 года, Черкасск. В дверь дома казака Евграфа Грузинова постучали. Неохотно спустившись с чердака, хозяин с откровенным недовольством встретил нежданных визитеров. Это были такие же донские казаки, которые в очередной раз пришли просить Грузинова вернуть долги. Громче всех возмущался сорокалетний Зиновий Касмынин из Луганской станицы. Он отказывался понимать, как у отставного гвардейского полковника, обласканного милостями государя и имеющего тысячу крепостных душ, хватает совести не платить по скромным провинциальным счетам.

При упоминании о крепостных Грузинов вспылил: «Пущай государь крестьян заберет от меня!» Казаки отпрянули и испуганно сжались, но Грузинов только начал свое слово. «Знаете ли, что Дон заслужил Ермак, а теперь отымают и населили греков, армян? — напирая на непрошеных гостей, вопрошал хозяин дома. — Вступился было за Отечество Пугач, коего спалили… Вступились было также Фока и Рубцов, коих высекли», — почти кричал Грузинов. Уже подзабывшие старую казачью вольность посетители стали разочарованно пятиться, стараясь как можно скорее покинуть разговорившегося должника. Грузинов гневливо продолжал: «Я не так, как Пугач, но еще лучше сделаю, что вся Россия сотрясется!» Заметив, что казаки никак не реагируют на его громкие заявления и спешат прочь, Грузинов бросил им вдогонку фразу, в которой слышалось отчаянное оправдание: «Говорят, будто я полоумный, нет, я не полоумный».

Проводив взглядом удалявшиеся фигуры о чем-то переговаривавшихся казаков, Евграф Грузинов полез обратно на чердак.

На север

Евграф Грузинов был старшим сыном Осипа Грузинова — войскового старшины, который был заметной личностью в Черкасске. Отец Евграфа владел тремя языками — русским, грузинским, турецким. Его знания ценились, несколько лет он служил писарем в войсковой канцелярии, ездил по служебным делам в Москву и Санкт-Петербург. Необычная фамилия казаков Грузиновых — указатель на этническое происхождение. Родоначальником стал грузинский аристократ Роман Намчевадзе, вынужденный покинуть родину после участия в неудавшемся политическом заговоре. Поскитавшись некоторое время по Северному Кавказу, Намчевадзе на исходе первой четверти XVIII века поселился на Дону и быстро обзавелся семьей-якорем. Уже его дети стали носить фамилию Грузиновы.

Это была не единственная грузинская по происхождению казачья династия. Род донских казаков Фицхелауровых также берет свое начало от представителя грузинской знати по фамилии Пицхелаури. Некоторые фамилии российских грузин изменялись почти до неузнаваемости. Так, к примеру, потомки рода Бибилури-Лашкарешвили стали просто Лашкаревыми.

Жизнь Евграфа Грузинова впервые изогнулась крутым зигзагом в 1793 году, когда его отправили на службу в Гатчину — резиденцию-убежище наследника престола Павла Петровича. У себя в Гатчине нелюбимый сын Екатерины II командовал потешными войсками и этим спасался от насмешек и неприязни большого петербургского двора. Гатчинское войско постоянно увеличивалось с 1782 года и достигало численности две с половиной тысячи человек. К 1793 году в Гатчине имелись регулярные пехота, кавалерия и даже артиллерия. Не хватало только казаков. Павел Петрович уговорил мать разрешить ему формирование казачьей команды, и вскоре на Дон полетел гонец с указом.

Черкасск провожал казаков 21 мая 1793 года. Наставительную речь произнес наказной атаман Алексей Иловайский, в которой, вероятно, призвал казаков помнить о славных традициях казачьей службы и пожелал доброго пути. На север империи казачью команду вел брат атамана Петр Иловайский, что подчеркивало важность и престижность миссии. После прощания с родными, которое наверняка не обошлось без слез и причитаний, казаки медленно покидали родные места. Путь до места службы был дальним.

Гатчина и гатчинцы

Гатчина — любимое место пребывания Павла Петровича — казалась другим государством. Форштадт, или жилой пригород, был выстроен как образцовый немецкий городок с заставами, конюшнями и казармами. В последних размещалась собственная армия наследника российского престола. Гатчинцев не любили, современники не жалели желчи в оценках павловского воинства. Вот, например, что писал известный мемуарист Николай Саблуков: «Во всех гатчинских войсках офицерския должности были заняты людьми низкаго происхождения, так как ни один порядочный человек не хотел служить в этих полках, где господствовала грубая прусская дисциплина». Павел Петрович действительно весьма тщательно подбирал офицеров, рассчитывая на их личную безоговорочную преданность. Наследник боялся участи отца — Петра III, ставшего жертвой дворцового переворота, а потому предпринимал многочисленные меры безопасности. «Когда императрица проживала в Царском Селе в течение летнего сезона, Павел обыкновенно жил в Гатчине, где у него находился большой отряд войска. Он окружал себя стражей и пикетами; патрули постоянно охраняли дорогу в Царское Село, особенно ночью, чтобы воспрепятствовать какому-либо неожиданному предприятию. Он даже заранее определял маршрут, по которому он удалился бы с войсками своими в случае необходимости; дороги по этому маршруту по его приказанию заранее были изучены доверенными офицерами», — вспоминал один из участников антипавловского заговора генерал Леонтий Беннигсен.

И все же Гатчину населяли люди совершенно различного склада. Полковником местной артиллерии был Алексей Аракчеев, в будущем всесильный фаворит времен позднего Александра I и основатель военных поселений — своеобразных колхозов на военном положении. Дадим слово беспощадному Саблукову: «По наружности Аракчеев походил на большую обезьяну в мундире. Он был высокаго роста, худощав и мускулист, с виду сутуловат, с длинной тонкой шеей, на которой можно было бы изучать анатомию жил и мускулов и тому подобное. В довершение того, он как-то особенно смарщивал подбородок, двигая им как бы в судорогах. Уши у него были большия, мясистыя; толстая безобразная голова, всегда несколько склоненная на бок. Цвет лица был у него земляной, щеки впалыя, нос широкий и угловатый, ноздри вздутыя, большой рот и нависший лоб. Чтобы закончить его портрет, скажу, что глаза были у него впалые, серые и вся физиономия его представляла страшную смесь ума и злости». Тем не менее «страшилище» (так современники называли Аракчеева) стал для наследника человеком незаменимым своей трудоспособностью, неукоснительной точностью в выполнении приказов, а также жестокостью, вселявшей ужас в подчиненных. Аракчеев завоевал в Гатчине немалый авторитет.

Совсем другим был командир гатчинской кавалерии Андрей Кологривов, за которым закрепилась репутация «добродушного гусара и порядочного фронтовика». Дом Кологривова всегда был открыт умным разговорам, а его красавица жена собирала салонные вечера столь же умело, как и Анна Павловна Шерер с первой страницы «Войны и мира». Если Аракчеев внушал своим артиллеристам страх, то Кологривова кавалеристы любили. Будущий дипломат и писатель Александр Грибоедов, служивший под началом Кологривова в Брест-Литовске, так писал о его отношениях с подчиненными: «…ручаюсь, что в Европе немного начальников, которых столько любят, сколько здешние кавалеристы своего». Кологривов был в большом фаворе у Павла Петровича. По воспоминаниям современников, когда наследник испытывал особенное беспокойство, он приказывал Кологривову спать у себя в комнате. Это не мешало кавалеристу быть человеком широких взглядов. Старший сын Кологривова Михаил вырос вольнодумцем. Оказавшись за границей, он принял участие во Французской революции 1830 года, а затем подался в испанские инсургенты. На родине его судили за отказ вернуться назад и приговорили к лишению дворянского достоинства.

Новое царствование

Биограф старшего из братьев Грузиновых, Евграфа, Владимир Лесин полагал, что именно в доме Кологривова молодой казак открыл для себя мир философского и литературного познания, некоторые плоды которого были в России запретными. В первую очередь это касается радищевского «Путешествия из Петербурга в Москву». «Я взглянул окрест меня — душа моя страданиями человечества уязвлена стала. Обратил взоры мои во внутренность мою — и узрел, что бедствии человека произходят от человека», — писал «бунтовщик хуже Пугачева», как отзывалась о Радищеве императрица Екатерина II.

Быть может, Грузинов и читал «Путешествие…», но в первые годы своего пребывания в Гатчине он делал карьеру, получая повышения, знаки отличия и другие выгоды. Поначалу ничто не выдавало в нем свободолюбия и вольномыслия.

Евграф Грузинов, по отзывам начальства, отличался «ревностью в службе и добропорядочным поведением», за которые в начале 1795 года был произведен в войсковые старшины, что было равноценно званию майора. Но настоящие почести посыпались на верных Павлу Петровичу гатчинцев после смерти Екатерины II.

5 ноября 1796 года, Санкт-Петербург, Зимний дворец. Екатерина II проснулась, как обычно, рано, чтобы выпить кофе. После она пошла в уборную. Императрица долго не появлялась, что вызвало беспокойство слуг. Через некоторое время они нашли царицу в полубессознательном состоянии и с большим трудом донесли ее погрузневшее тело до постели. Она была еще жива, но трагический исход безошибочно угадывался.

Императрица не любила врачей, не доверяла их познаниям, предпочитая заниматься самолечением. За год до смерти она жаловалась на бесполезность придворных медиков: «Вот уже двенадцать дней как я почти ничего не ем и совсем не сплю, а доктора глупы. Я из сил выбиваюсь, толкуя им, что это просто спазмы. Наконец сегодня я потеряла всякое терпение и начала лечить себя от спазмов, стала употреблять самые сильные лекарства от этой болезни, и вот я спала после этого целый час, и вот доктора все дураки, а я права». Если самолечение не помогало, Екатерина пользовалась услугами и советами знахарей-проходимцев. В последние недели жизни она прислушалась к одной из таких рекомендаций и стала принимать ванны для ног в холодной воде. Это лечение и оказалось роковым. Промучившись в агонии больше суток, Екатерина Великая умерла. Она стала последней женщиной на русском троне.

5 ноября 1796 года, Гатчина. Павел Петрович проснулся в прекрасном расположении духа. Ему снился духоподъемный сон. Невидимая, таинственная сила подняла его высоко в небо. Покатавшись утром на санях, наследник отправился муштровать солдат. После обеда из Петербурга стали один за другим прибывать вестники о скорой смерти императрицы.

Около восьми часов вечера Павел приехал в Зимний и сразу занялся бумагами умирающей матери. Власть, которой он желал и боялся никогда не получить, была наконец у него в руках.

Две коронации и одни похороны

Павел I мстил матери за отца. 19 ноября по его повелению прошла эксгумация Петра III из могилы в Александро-Невской лавре. Гроб открыли, и царская семья приложилась к останкам. Спустя шесть дней была устроена посмертная коронация Петра III, на гроб покойного монарха возложили императорскую корону. По прошествии еще семи дней гроб Петра III вместе с гробом Екатерины II торжественно пронесли по центральным улицам российской столицы. За катафалком шел один из главных участников заговора 1762 года — шестидесятилетний Алексей Орлов. Он нес Большую корону Российской империи. Во время похоронной процессии в Петропавловский собор на гробе Петра III была Большая корона, а крышка гроба Екатерины II пустовала. «Эта сцена символически — посмертно — свергла императрицу Екатерину с престола и восстановила прямую связь между Павлом и его отцом», — отметил американский историк Ричард Уортман в книге «Сценарии власти. Мифы и церемонии русской монархии».

А что же гатчинская армия Павла Петровича? Со сменой монарха статус гатчинских преторианцев резко изменился. Из потешных войск они превратились в гвардейскую элиту. Гатчинцы торжественно вступили в Санкт-Петербург. Как писал впоследствии в своих мемуарах один из «молодых друзей» Александра I и его министр иностранных дел Адам Чарторыйский, миниатюрная армия Павла I «должна была служить образцом для гвардейцев и всей русской армии».

Но у Евграфа Грузинова и донцов были и другие занятия, кроме показного триумфа. В самом начале 1797 года начались крестьянские волнения в Ладожском уезде. Местная администрация не сумела их усмирить и забила тревогу. На восстановление порядка из столицы отрядили сотню донских казаков во главе с Грузиновым. Казаки вполне успешно справились с задачей разгона недовольных крестьян, но сильно навредили собственному имиджу.

В XIX — начале XX века самодержавие охотно использовало казачьи отряды в борьбе с уличным протестом. Крестьяне, а позднее и рабочие стали видеть в казаках безжалостных наемников на службе у ненавистных тиранов и эксплуататоров. Большевистская политика расказачивания стала жестоким искуплением рабоче-крестьянского страха перед казачьей нагайкой.

После Ладоги казаки сопровождали Павла I на коронацию, которая проходила в первопрестольной Москве. Торжественный въезд нового российского самодержца случился 28 марта 1797 года. Это была необычная церемония. Император впервые проехал верхом на коронационном въезде. Павел триумфально проскакал по московским улицам, размахивая шляпой и принимая восторги публики кивком. Рядом с царем были верные казаки, среди которых — Евграф Грузинов. «Военный мир Гатчины распространился на всю Москву», — заметил Ричард Уортман.

Коронация Павла I сопровождалась щедрыми милостями нового монарха. Верные гатчинцы были буквально осыпаны чинами и наградами. Евграфу Грузинову дали полковника прямо перед гвардией, вытянувшейся в торжественную струну по Никольской улице. А еще Грузинов получил земли в Московской и Тамбовской губерниях — всего 10 тысяч десятин (1 десятина = 1,09 гектара) — и тысячу душ крепостных крестьян. Настоящий помещик. Но здесь и проявилось вольнодумство Грузинова.

Неудавшийся помещик и первая опала

«Как сам не явился, так и поверенного не прислал» — такие сообщения поступали в Сенат из губерний, где были расположены деревни и земли Грузинова. Несколько настойчивых напоминаний о необходимости оформить бумаги и вступить во владение землей и людьми на казака-полковника не подействовали. Грузинов проигнорировал царские подарки и сделал это почти показательно, но реакции высших сфер не последовало.

Прошел год. Повелением Павла I два эскадрона казаков, которыми командовал Евграф Грузинов, были объединены в отдельный лейб-гвардии Казачий полк. Его командиром император сделал своего любимца генерала Федора Денисова. Не стоит думать, что Денисов принадлежал к сорту царедворцев, делавших свои карьеры услужливостью, восхищенными глазами и чуткими носами. Это был настоящий боевой офицер, принадлежавший к известному казачьему роду. Он храбро и победоносно воевал с турками, шведами и поляками. В многочисленных сражениях Денисов получил 18 ран, а одну из пуль, угодившую ему в плечо, вынули уже из ноги генерала спустя 15 лет.

Несмотря на все ратные заслуги Денисова, Грузинов посчитал себя оскорбленным царским недоверием. И при первом же случае показал свое недовольство. Случилось это в марте 1798 года, когда эскадрон Грузинова послали в Шлиссельбургский уезд ловить беглых крестьян. Гордый полковник саботировал закупку фуража и продовольствия, чем едва не довел несчастных лошадей, оставшихся без овса, до голодной смерти. Начальство пыталось вразумить зарвавшегося казака, но безрезультатно. На предупреждения и приказы Грузинов отвечал, что даже если Денисов еще пять раз повторит свои распоряжения, то и это не заставит полковника подчиниться.

Чем можно объяснить это странное поведение, казалось бы, обласканного властью офицера-гвардейца? Биограф Евграфа Грузинова историк Владимир Лесин отмечал, что дело не в чувствах обиженного карьериста, каковым полковник-вольнодумец не являлся, а в радикальном протесте «против попыток превратить армию в полицейскую силу самодержавия». Действительно, ничего почетного в разгоне крестьянских выступлений или поимке беглых искателей лучшей жизни для честного офицера не было. Почти наверняка такое низкопробное задание угнетало Евграфа Грузинова. А еще обида. Ведь Грузинов исправно отслужил несколько лет в Гатчине, выдержал строгие порядки, терпел бесконечные павловские смотры и парады, придирки начальников. И вот у него отняли командование над казаками. Денисов был человеком заслуженным, но не гатчинцем. Назначение пришлого «варяга» всегда обидно.

ЛЮДИ ДОНА. ФЕДОР ДЕНИСОВ

«Слава и блестящее украшение донских казаков», — сказано о Денисове в дореволюционной книге-справочнике Владимира Казина «Казачьи войска». Федор Петрович родился в 1738 году в станице Пятиизбянской. Его отец — Петр Денисович — был известным и храбрым предводителем казаков, но его преследовали фатальные неудачи. В 1722 году Петр Денисов узнал, что государь Петр I на обратном пути из Персидского похода терпит отчаянную нужду в провианте. Отважный казак решил помочь царю, а заодно и обратить на себя внимание венценосца. Денисов снарядил большой обоз и отправился на выручку самодержцу. Неподалеку от Царицына транспорт был разграблен калмыками, а сам Петр Денисович едва спасся. Искупление отца сделало сына будто бы заговоренным от неудачи. В книге Казина приводится впечатляющая боевая статистика Федора Денисова: «В 22 сражениях, веденных графом Денисовым, войсками его было убито более 50 тысяч неприятеля, взято в плен до 10 тысяч человек, в том числе 6 пашей и генералов и отбито 161 знамя и 107 орудий». Денисов побеждал в Русско-турецких войнах XVIII века, стал героем Русско-шведской войны 1788–1790 годов, победоносно подавлял Польское восстание 1794 года. От турок Федор Петрович получил прозвище Денис-паша, а его соперничество с храбрым османским командиром Черкес-пашой красочно описано в воспоминаниях Адриана Денисова — племянника Федора Денисова.

Израненный в многочисленных сражениях Денисов окончательно оставил службу в начале 1801 года. Прославленный казак вернулся в родную Пятиизбянскую станицу, в которой проживал до своей смерти. У Федора Денисова не было сыновей, а единственная дочь вышла замуж за атамана Василия Орлова. Потомки Федора Петровича стали носить титул графов Орловых-Денисовых.

18 апреля император приказал Грузинову сдать команду эскадроном и незамедлительно явиться в Павловск. После состоявшейся здесь встречи с Павлом I Евграф Грузинов отправился в первую ссылку. Полковника лишили орденов и сразу же отправили в Ревель (ныне Таллин) под присмотр коменданта Якова Кастро де ла Серда.

Пребывание в Ревеле мало походило на заточение. Грузинов проживал в городе, мог свободно передвигаться. Почти наверняка он бродил по Старому городу, над которым возвышался Олай — церковь Святого Олафа, которая считалась одним из самых высоких сооружений в Европе (высота главной башни со шпилем достигала тогда 159 метров). Под разновременной властью шведов, датчан, русских Ревель приобретал новые черты, но не растерял самобытной красоты. Петр Вяземский писал о нем:

Да и ты, теперь опальный,

А когда-то боевой,

Ревель, рыцарь феодальный

Под заржавевшей броней,

Ты у моря тихо дремлешь

Под напевами волны,

Но сквозь сон еще ты внемлешь

Гул геройской старины.

У опального Евграфа Грузинова было достаточно времени, чтобы поразмышлять и о прошлом, и о будущем в городе старых битв и ушедших героев.

Брат Петр

Было пять братьев Грузиновых: Евграф, Петр, Роман, Афанасий и Николай. Ближе всех старшему, Евграфу, был Петр, разделивший его судьбу. Брат Петр служил в действующей армии и сделал не менее впечатляющую карьеру, отмеченную к тому же славными подвигами на поле брани.

17 апреля 1794 года, Варшава. Раннее утро Великого четверга, когда христиане вспоминают события Тайной вечери, было озарено не только лучами солнца, но и орудийными залпами. Варшава поднялась против несправедливого раздела Польши, против русского владычества. Многие мемуаристы называли Варшавскую заутреню революцией. И если приглядеться к вожакам восстания, то такая характеристика не кажется натянутой. Ян Килинский — сапожник, а Юзеф Мейер — ксендз. Восставшие организовались по цеховому принципу. Против командующего российскими войсками в Варшаве Осипа Игельстрома выступили сапожники и портные, которых Килинский считал наиболее боеспособными. Другая часть русского гарнизона попала в засаду, а после потери всех офицеров была атакована варшавскими мясниками, которые лихо орудовали топорами.

Восставшие захватили всю русскую артиллерию, посольские деньги и бумаги. Несколько офицеров попали в плен, а посол Игельстром едва выскочил из мятежного города с незначительным остатком русского гарнизона.

Вскоре восстание охватило большую часть Польши и Литвы…

20 июля 1794 года, Польша. Казаки Адриана Денисова, командовавшего авангардом корпуса своего дяди Федора Денисова, только что успешно отбили польскую атаку на небольшое укрепление. Донцы решили преследовать неприятеля, и Адриан Денисов сам возглавил погоню за отступающими польскими кавалеристами. Неожиданно лошадь казачьего командира перестала слушаться и понесла. Неуправляемая скачка вынесла Денисова на позиции крупного польского отряда. «Я сильно испужался, так что видимые предметы едва мог различать; слышал какой-то шум, ружейные выстрелы и даже послышался свист пуль», — вспоминал он впоследствии. Оказавшись в окружении мятежных поляков, Денисов был готов сдаться, но в этот момент услышал голоса, повторявшие: «Батюшка! Не бойся! Мы здесь!» На польские ряды во весь опор скакали два десятка казаков во главе с майором Петром Грузиновым. Поляки смешались, что позволило Денисову проворно вскочить на лошадь и выбраться из окружения, соединившись с громкоголосыми смельчаками. Казаки неслись под защиту российских орудий, но артиллеристы приняли их за вновь атакующих поляков. Последовал залп картечи, но это был счастливый день для Денисова и его казаков: никто из них не был даже ранен. Теперь уже пришлось кричать «Свои!», что заставило канониров отказаться от расстрельного плана.

«За спасение меня, при всяком воспоминании о сем, благодарить Грузинова по гроб не перестану» — так написано в воспоминаниях Адриана Денисова.

Подвиг на войне — дело выдающееся, совсем не повседневное. Война в основном состоит из событий неприглядных и трагических, особенно если стороны пытаются превзойти друг друга в жестокости…

7 октября 1794 года, Польша, деревня Карытница. Тадеуш Костюшко вел свою небольшую армию, насчитывавшую не более 6 тысяч человек, к большому, решающему сражению. Солдаты Костюшко шли по местам, которые расплатились за польскую жестокость Варшавской заутрени. Ближайший сподвижник польского лидера Юлиан Немцевич со скорбью описывал маршрут повстанческого войска: «Мы сделали привал подле Залехова, маленького местечка, совершенно разоренного русскими, а к вечеру достигли Карытницы, деревни еще более разоренной. Помещичий дом был назначен для главной квартиры. Казаки прошли здесь несколькими днями раньше; все было повернуто вверх дном: стулья изрублены ударами сабель, бюро, комоды, письменные столы проломаны; ящики, книги, бумаги разорваны в клочки и разбросаны по паркету».

10 октября 1794 года, Польша, близ деревни Мацеёвице. Костюшко занял выгодную позицию, его войска стояли на сухой возвышенности, в то время как российская армия должна была преодолеть заболоченную низину, где вязли солдатские сапоги и колеса артиллерийских лафетов. Это не остановило Федора Денисова и Ивана Ферзена, которые решили атаковать. Поляки не выдержали натиска превосходивших российских отрядов и начали отступать. Костюшко отчаянно пытался спасти положение. Он появлялся в самых опасных местах, увлекая уже дрогнувших солдат в контратаку. Под ним убили лошадь, но Костюшко не стал осторожнее. В суматохе боя польский вождь попал в окружение казаков, которые едва не убили его. Костюшко получил сабельную рану в голову и, залитый кровью, без сознания был доставлен в расположение российского штаба. Здесь уже находились другие польские офицеры, в числе которых был и Немцевич. На следующий день Костюшко очнулся, при виде его польские пленные с горьким укором бросали: «Где же земли, дома, та счастливая жизнь, которую вы обещали нам? Вероятно, мы идем их искать в Сибирь!»

…Петр Грузинов участвовал в битве при Мацеёвице и в последовавшем вскоре суворовском взятии Варшавы. Здесь он узнал о событиях на Дону, о казачьем бунте и его жестоком подавлении. Вероятно, он открыто делился своими сомнениями в справедливости петербургской политики с сослуживцами. Петр Грузинов сначала оказался лицом подозрительным, а в 1797 году — подсудимым. Казака доставили в летнюю резиденцию Павла I — Павловск. А затем посадили в крепость Бип, расположенную неподалеку. Грузинов был лишен всех чинов и наград.

Выбор

Императорский фельдъегерь протянул монаршее послание графу Кастро де ла Серда. «…C посланным к вам фельдъегерем отправьте в Санкт-Петербург находящегося в Ревеле полковника Грузинова 1-го», — прочитал комендант прибалтийского города.

Павел I простил старшему Грузинову служебное небрежение и дерзость. 29 июня 1798 года император зачислил горделивого казака в собственную свиту: «Лейбказачьего полка полковник Грузинов 1й определен в Свиту Его Императорского Величества», — сообщали 2 июля «Санкт-Петербургские ведомости». Зачисление в cвиту — явный знак царского благоволения. Звание флигель-адъютанта, а тем более генерал-адъютанта при Павле уже никак не было связано с выполнением собственно адъютантских обязанностей, но считалось почетным признаком высочайшего внимания и принадлежности ко двору.

Свободу получил и Петр Грузинов, который, однако, вернулся не на службу, а домой в Черкасск. Это была ссылка, хотя и «домашняя». Присмотр за младшим из вольнодумных Грузиновых поручили атаману Войска Донского Дмитрию Иловайскому, заступившему на должность после смерти брата Алексея.

Несправедливость в отношении младшего брата не давала покоя старшему Грузинову. Вскоре он перестал появляться на службе, чем вызвал новые подозрения. Павел I поручил своему любимцу Христофору Ливену выяснить, намерен ли Грузинов продолжать службу. Состоялся обмен письмами, из которого следует, что Евграф Грузинов объяснял свое отсутствие болезнью и отмечал желание продолжить придворную службу. Император своему полковнику не поверил и приказал провести медицинское обследование. Штаб-лекарь Оберх признал Грузинова совершенно здоровым. За «ложное рапортование себя больным» старшего Грузинова отправили вслед за младшим.

Саботаж Грузинова был осознанным и обреченным. Благородство и братская любовь не позволили ему равнодушно вернуться к служебной рутине. Чувства оказались сильнее разума, а семейные узы крепче служебной привязанности.

Затворничество

Был ноябрь 1798 года, когда Евграф Грузинов вернулся в родной Черкасск. Возвращение-ссылка не могло стать приятным, но оказалось совсем мрачным. Отца — Осипа Грузинова — разбил паралич. Евграф замкнулся в себе и сторонился соседей, старых знакомых. Добровольно затворившись в отцовском доме, он погрузился в долгие и, вероятно, тяжелые размышления. Отшельничество нарушалось только свиданиями с братом Петром.

Спустя полтора года Евграф Грузинов решил отправиться в еще одну ссылку — на чердак. Пища полковника была под стать жилищу — хлеб и вода. Здесь он проводил все время за чтением книг, которые изучал, раскуривая трубку, и «никого к себе не допущал». Что же читал Грузинов? Историку Владимиру Лесину удалось обнаружить этот библиографический список. Всего 30 томов, в основном исторические и философские сочинения: вольноотпущенник Эпиктет, биограф Александра Македонского Квинт Курций Руф, собиратель исторических анекдотов Валерий Максим, знаменитый скептик Мишель Монтень, выдающийся ученый-патриот Михаил Ломоносов и первый российский историк, получавший жалованье за изучение прошлого, Готлиб Байер. Сочинения последнего особенно интересны, так как содержат сведения о донском казачестве.

Байер указывал на древнее происхождение казачества. «…Казаков можно было почитать за древний народ»; они еще «в 948 году жили в нынешней Кабарде близ Кавказских гор, где они от великого князя Мстислава в Российское подданство приведены были», — писал ученый немец. Историк считал казаков продуктом смешения представителей различных народов, волею судеб оказывавшихся среди сынов вольного Дона. Он отмечал, что казаки «всегда принимали россиян, поляков и других, которые у них искали прибежища». Еще важнее красноречивость общей оценки Байера: «Казаки почитались всегда за храбрый и сильный народ».

Описания Байера сильно контрастировали с положением на Дону в 1800 году. Это был страшный год в истории Дона.

Дон в неволе

«О казаках донских ничего не сказано; слышно, что они пойдут на Дон… их службу забудут; уподобятся крестьянам», — писал Александр Суворов вскоре после воцарения Павла I. Чем были вызваны такие мрачные для казачества прогнозы знаменитого полководца? В 1783 году южная российская граница передвинулась на Кубань. Это означало, что Дон теперь уже больше не пограничная река, а донские казаки потеряли статус фронтирсменов — людей окраины-кордона на стыке с маршрутами воинственных кочевников. Сохранять былые казачьи права и привилегии государству стало незачем, и проще было растворить вольных казаков в крестьянской массе остальной России. В XVIII веке так уже случилось в Малороссии, где простых казаков сделали крестьянами, а казачья старшина пополнила дворянское сословие.

Павел I начал с борьбы против крестьянских побегов на Дон. Один из первых его указов (12 декабря 1796 года) распространял крепостное право на землю донских казаков с целью прекратить «своевольные переходы поселян с места на место». Укрывательство беглых грозило наложением больших денежных штрафов. Следить за обязательным возвращением сбежавших крепостных должен был лично войсковой атаман. В случае промашки его ожидал гнев императора: «…Но если, паче чаяния, кто-либо будет признан в своей недеятельности или в небрежении, тот даст ответ пред нами», — как написано в царском указе. Про знаменитое «С Дона выдачи нет» следовало забыть навсегда.

Наступление на казачью автономию сопровождалось производством казачьей старшины в генеральские чины. В царствование Екатерины II в Войске Донском было всего четыре генерала, а при Павле I их число быстро перевалило за тридцать. Эта политика была призвана расколоть казачество. Как отметил историк Александр Сапожников: «Император последовательно старался превратить донскую старшину в обычных российских дворян и тем самым окончательно раздробить казачество на части. Если ранее старшину и простых казаков объединяли общие сословные интересы, то теперь она отделилась, сблизившись с дворянским сословием империи, но так и не получив всех его прав».

Положение на Дону осложнялось борьбой элитных группировок, которые пытались расправиться с конкурентами за власть с помощью доносов и обвинений в служебных злоупотреблениях и попрании законов империи. Первую и более многочисленную старшинскую группу возглавляли войсковой атаман Василий Орлов и генерал Дмитрий Иловайский. С ними соперничали влиятельные казаки под предводительством Дмитрия Мартынова и Матвея Платова. Поначалу все складывалось в пользу первых: Платов оказался в костромской ссылке, а в отношении административных прегрешений Мартынова начали следствие.

Но в конце декабря 1799 года на Дмитрия Иловайского и его сына Павла пришел донос «верноподданных Войска Донского жителей», который, по всей видимости, организовали сторонники Мартынова и Платова. «Под отеческим вашего императорского величества правосудием блаженствует вся Россия и всякий обиженный, будучи покровительствуемый священнейшими законами, находит себе от оных защиту и хотя правосудие достигает и в здешний край, но мало уважается или вовсе помрачается неправосудием начальствующего ныне в Донском войске генерал-лейтенанта Иловайского 1-го, который, за откомандированием войскового атамана Орлова, имея неограниченную власть производить дела более по своенравию и пристрастию, от чего сносим многие угнетения и обиды, от коих не имеем силы и средства себя защитить, так что вся власть здешнего правления зависит ныне от него, Иловайского, и сына его генерал-майора Павла Иловайского, и они под именем войсковой канцелярии делают все то, что хотят, удержать же их никто не может, а жалобу принесть не к кому…» — писали «верноподданные жители» в своем доносе. После этого пафосного вступления они обвиняли войсковое начальство в незаконном присвоении земли и крестьян, а также в коррупции при закупке лошадей для кавалерии. Схема удивительно знакомая и ничуть не устаревшая: Иловайский, по данным обвинителей, покупал лошадей не по 100 рублей, как им указывалось, а всего по 30. Этим нехитрым, но верным приемом Иловайский «учинил знатное корыстолюбие в свою пользу».

Время для доноса было выбрано удачно. Войсковой атаман Орлов находился в походе и не мог оперативно отреагировать на интригу.

Павел I отправил разбирать мартыновский донос командующего войсками на Кавказской линии генерала Карла Кнорринга. Он прибыл в Черкасск только 7 марта 1800 года, объяснив задержку в пути «сильным разлитием рек, по степи между Дона и Кавказской линии протекающих». В донской столице царскому ревизору вручили новые жалобы на Иловайских, которые пытались объяснить обилие жалобщиков происками всесильного Мартынова. Однако это не сильно впечатлило педантичного курляндца Кнорринга, подробно доложившего в Петербург о массовых жалобах на донское начальство. Вернувшийся на Дон Орлов уже ничего не мог поделать, ему пришлось отправить родных Иловайских в Петропавловскую крепость.

ЛЮДИ ДОНА. ПАВЕЛ ИЛОВАЙСКИЙ

Павел Дмитриевич Иловайский 2-й родился в 1764 году и уже десятилетним мальчиком был зачислен на службу. В 1776–1779 годах он в составе казачьего полка Карпа Денисова находился в Петербурге. Вероятно, в столице Иловайский получает хорошее образование и основательно изучает историю, географию и арифметику. Позднее он в совершенстве овладеет французским языком. В 1780–1784 годах Иловайский меняет блеск столицы на рутину кордонной службы по берегам Буга. В это же время он принимал участие в подавлении выступлений крымских татар и 19 декабря 1784 года производится в войсковые старшины. В Русско-турецкой войне 1787–1791 годов Иловайский уже командовал полком и состоял под командованием Александра Суворова. Он штурмовал Очаков и был здесь ранен. После войны Иловайский служил в Польше, Екатеринославской губернии и везде был на заметном виду и хорошем счету. Вскоре после воцарения императора Павла I еще молодой, но уже очень опытный казак получил генеральский чин.

Анонимный донос приостановил этот высокий полет. Но «дело Иловайских», которое разбиралось в Сенате, закончилось их оправданием. Уже в 1801 году Павел Иловайский присутствовал на коронации Александра I как депутат от Войска Донского. А дальше снова служба и снова война. В 1806 году Иловайский сражался в составе армии генерала Леонтия Беннигсена, противостоявшей непобедимому Наполеону.

Павел Иловайский довольно резко выделялся на фоне других донских командиров. В записках язвительного графа Александра Ланжерона, который не скупился на злобно-ироничные отзывы о современниках, про Иловайского написано удивительно мягко, с заметной симпатией: «Он был один из лучших офицеров, способный не только командовать своими казаками на аванпостах, но и быть начальником регулярных войск и отдельных корпусов. Он был очень хорошо воспитан и, обладая достойными качествами, как человек и как служака пользовался всеобщим уважением… тем не менее. Среди казаков он не пользовался любовью, так как был слишком европеец для них: он говорил по-французски, читал хорошие военные книги и любил регулярные войска».

После кампании против Наполеона Иловайского отправили вновь против турок — полыхала в разгаре Русско-турецкая война 1806–1812 годов. 26 августа 1810 года противники встретились у болгарского села Батин. Иловайский фактически командовал всем правым флангом российской армии, появляясь на своем белом коне в самых опасных местах. Победа корпуса Николая Каменского была обеспечена умелыми действиями Иловайского, который в Батинском бою получил смертельное ранение. 24 октября Павел Иловайский умер в Бухаресте, где и был похоронен.

Старшинская усобица на Дону могла бы, вероятно, продолжаться долго, но случилось событие, которое заставило донские кланы забыть об обидах. В мае 1800 года калмыки Большедербетовского улуса покинули Задонские степи и ушли в Астраханскую губернию. Казалось, казаки добились своего: войсковое начальство на протяжении нескольких лет предпринимало попытки избавиться от кочевников. Но самовольный уход калмыков вызвал сильное недовольство в Петербурге. Дело в том, что двумя годами ранее повелением императора Павла Большедербетовский улус был причислен к Донскому войску «и отдан под начальство его правления». Миграция калмыков стала прямым нарушением имперских закона и порядка, отстаиваемых Павлом I с маниакальной решимостью. Царь счел виноватыми войскового атамана Орлова и донскую верхушку и приказал немедленно вернуть калмыков на Дон. Прознав о царском гневе на атамана, беглецы сами повернули назад. Павел I требовал от Орлова оказывать калмыкам покровительство и защищать их от обид и притеснений: «Вы мне за оное отвечать будете под опасением лишения вашего места и состояния», — предупреждал самодержец.

В это же время в ходе следствия по делу Иловайских обнаружились многочисленные злоупотребления в делах войсковой канцелярии. Император окончательно потерял доверие к донской старшине. 11 июня 1800 года в войсковую канцелярию был назначен специальный прокурор, который должен следить за неукоснительной законностью всех принимаемых решений.

Казалось, что дела атамана Орлова хуже некуда, но вскоре последовал очередной удар. Его нанес победитель Пугачева генерал Иван Михельсон, который в начале XIX столетия управлял Новороссийским краем. 9 июля 1800 года в Симферополе (или Ак-Мечети) Михельсон написал письмо Павлу I о случаях массовых побегов крепостных крестьян из вверенной ему губернии на Дон. Новороссийский губернатор указывал, что уже не раз безрезультатно обращался за помощью к атаману Орлову. Михельсон упомянул и об известных ему крестьянских побегах из других губерний. Все дороги крестьянской свободы вели на Дон.

«Известясь от новороссийского гражданского губернатора, что побеги из разных уездов той губернии в пределы донские не только не прекращаются, но еще и вновь много семей туда бежало, где даже и чинится им пристанодержательство, наистрожайше вам повелеваю пресечь сии неустройства, в противном же случае, есть ли оных всех беглых вы не возвратите куда следует и тех побегов не прекратите, то будете лишены чинов и места», — писал разгневанный царь Орлову 23 июля 1800 года.

5 августа в Черкасск прибыли царские доверенные — генералы Иван Репин и Сергей Кожин. Они должны были покончить с приемом и укрывательством на Дону беглых крестьян, а также ревизовать военные и гражданские институты управления Войска Донского. Тут же начались аресты казаков, подозреваемых в укрывательстве крестьян. Всего были схвачены семеро: три подполковника, один майор, двое войсковых старшин и есаул. Казаков признали виновными и держали на гауптвахте. Следствие вел генерал Репин, который писал царю, что рад исполнить монаршую волю, «войдя с верноподданническим тщанием во все подробности к прекращению закоренелого сего зла». Повсюду были расставлены караулы, передвигаться между селениями, въезжать и выезжать из Черкасска можно было только с разрешения начальства.

Атаман Василий Орлов, желавший реабилитироваться в глазах венценосца, доносил в Петербург об успешном возвращении новороссийских крестьян прежним владельцам и обещал, «что ни одна душа более не попадет на Дон из беглых».

Генерал Кожин подолгу беседовал со старшинами; судя по его рапорту Павлу I, эти беседы должны были устыдить и напугать казаков. Царский доверенный указывал на все те привилегии и милости, которые были получены донцами и оплачены их черной неблагодарностью, прежде всего противозаконным укрывательством беглых. Все это, как разъяснял казакам Кожин, привело их к роковой потере «высочайшего благорасположения». «Пришедши теперь в крайнюю робость и трепет, — не без удовольствия отмечал в своем рапорте Кожин, — имели они вчерась и севодни у войскового атамана Орлова, а потом в войсковой канцелярии нарочные заседания, откуда пришед ко мне, представили мне, что они намериваются чрез войскового атамана Орлова послать к освященнейшим стопам вашего императорского величества рабское прошение с чистосердечным признанием своих вин и с клятвенным обещанием взять всевозможные меры для изыскания у себя всех беглых людей и впредь на таковые злоупотребления никогда не покушатся, а дабы не довести их до отчаяния, позволил им чрез войскового атамана сие сделать, не дерзая однако же отнюдь ни в чем их обнадеживать…»

«Чистосердечное признание» донских казаков в укрывательстве беглых последовало 12 августа 1800 года. В этот день в Черкасске собрались бывшие в войсковой столице офицеры и станичные атаманы. Собрание решило признать вину в незаконном приеме крепостных крестьян: казаки просили монаршего прощения, а в подтверждение искренности своего раскаяния обещали царю «всех беглых, какие есть ныне в пределах земли войска, отыскать и по команде представить». В тот же день прошение о помиловании, подписанное семью десятками офицеров и атаманами, было отправлено в Петербург.

Евграф Грузинов против «лытства»

Вечером 12 августа 1800 года, когда участники собрания в Черкасске уже разъехались по домам, Петр Грузинов попытался выехать из Черкасска, однако, наткнувшись на патруль, был задержан. О попытке младшего Грузинова покинуть город без разрешения властей было доложено атаману Орлову, который отправил казака Василия Пастухова в дом Грузиновых спросить о намерениях Петра.

Атаманского посланца встретил Евграф. Старший Грузинов изумился, услышав вопрос Пастухова. Брат Петр за последние несколько месяцев дважды беспрепятственно покидал Черкасск, отправляясь по различным делам в Ростов-на-Дону и Нахичевань. Евграф не мог понять, как могло случиться, что свободные казаки больше не имели права передвигаться по собственной земле без доклада начальству. Пастухов пытался служить хорошо, а потому повторил вопрос, подкрепив его ссылкой на авторитет атамана и генералов Репина и Кожина. В этот момент Евграф Грузинов взорвался: атамана Орлова он обругал в крепких непечатных выражениях, а царских генералов назвал «лытством» — лодырями, жалкими бездельниками.

На следующий день дом Грузиновых был окружен казаками во главе с атаманом Орловым и двумя царскими генералами. Евграф Грузинов отказался добровольно покинуть жилище, казакам приказали стащить упрямца с облюбованного им чердака. После короткой потасовки Грузинова выволокли из дома, раздели, заковали в кандалы и бросили в черкасский каземат.

Вскоре начались допросы. Причем Репин и Кожин допрашивали не только Евграфа Грузинова, но и его младших братьев, других домашних, а также казаков, которые были свидетелями вольных речей отставного полковника. Генералы искали большой заговор против царя и законной власти. Старший Грузинов не таился и прямо говорил следователям о своих убеждениях. Евграф Осипович «сделал разделение между донскими и великороссийскими подданными», из материалов судебного дела невозможно точно понять, какого рода было это разделение: сословным, этническим или культурным. Но очевидно, что Грузинов этим желал подчеркнуть самобытность казачьего уклада и вольных традиций Дона в противоположность рабскому крепостничеству великоросских губерний.

Генералы указывали Грузинову, что своими действиями он и его брат нарушили закон, на страже которого стоит сам император. «И в законах есть много лишнего», — заметил на это казак. Таким ответом он подвергал сомнению основу государственного порядка и фундамент имперских иерархий — законодательство. Даже скупые и предельно лаконичные ответы полковника на допросах вызывали полное недоумение следователей, которые характеризовали его слова не иначе, как «гнусные и мерзкие брани, от которых одной мысли содрогается сердце каждого верноподданного». Нервировала дознавателей и манера Грузинова вольно рассуждать о государственных порядках и законах. Один из кумиров эпохи Просвещения — закон не подлежал толкованиям, а только исполнению. О нем, как о Боге в произведениях Августина, не следовало болтать. В ходе следствия казаку-вольнодумцу «напомнили» о том, что законы «должны исполнять все… без всякого об них умствования». Грузинов давал на все генеральские вопросы краткие и бесстрашные ответы. Когда его начали упрекать и стыдить за измену верноподданнического долга, Евграф Осипович спокойно заявил, что не признает себя подданным императора Павла I, а значит, ни в чем пред ним не виноват.

«Тот, кто хочет стать сильнее власти, должен научиться без страха смотреть в глаза приказу и найти средство вырвать его жало», — писал философ Элиас Канетти в известной книге «Масса и власть». Поведение Евграфа Грузинова на многочисленных допросах и его ответы словно вдохновлены этой бунтарской максимой.

«Две зловредные бумаги»

Их нашли на чердаке дома Евграфа Грузинова, и они стали основным доказательством «преступных замыслов» донского казака. Роковые листки ныне хранятся в Российском государственном историческом архиве. С виду они крайне неказисты, текст даже не написан, а скорее поспешно нацарапан. Поэтому его трудно разобрать, осмыслить еще сложнее.

Впервые научный анализ содержания «зловредных бумаг» Грузинова был проделан историками Николаем Коршиковым и Владимиром Лесиным. Согласно их выводам, Грузинов по своим общественно-политическим убеждениям являлся «представителем революционной мысли и действия радищевского типа», мечтавшим «о победе международной революции».

Возможно, это и так. Содержание скромных грузиновских записей трудно назвать подробным и систематическим изложением политической программы. Перед нами черновой набросок, разрозненные заметки, которые можно интерпретировать разными способами. Вот один из возможных.

В записке содержится указание на необходимость создания нового государства, которое предполагалось учредить «для всех людей под солнцем на островах живущих». По мнению Владимира Лесина, в данной фразе подразумеваются острова Эгейского моря: «Словосочетание „под солнцем на островах“ является лишь условным обозначением географического положения огромной державы, которая должна была вырасти на развалинах Блистательной Порты», — отметил историк. Если «острова» записки Грузинова — это реальные географические объекты, расположенные между Балканами и Малой Азией, то возникает ряд вопросов относительно такого оригинального выбора месторасположения нового политического образования. Почему именно эти острова привлекли внимание донского казака? Кого в таком случае, кроме греческого населения этих островов, имел в виду Евграф Грузинов под «всеми людьми», живущими на островах? Намеревался ли он переселять донских казаков на эти острова?

Владимир Лесин отвечает на эти вопросы ссылкой на возможное знакомство Грузинова с ситуацией на Балканах того времени, связанной с неудачными попытками представителей греческого национально-освободительного движения поднять крупное антиосманское восстание в регионе. Более того, замечание Грузинова об «островах» трактуется как «оригинальная программа разрешения балканского вопроса революционным путем».

Как известно, «в начале было Слово». Остров — это не обязательно географический объект. Остров — это еще и то, что стоит особняком, отдельно от окружающего. Текст сочинения Грузинова изобилует лексическими архаизмами, однако слово «остров» употреблялось в указанном значении и в XVIII веке, и ранее. Так, «Словарь русского языка XI–XVII вв.» в качестве одного из возможных указывает, что остров имеет и другое значение, а именно: «обособленная от других территория и ее население». Под упомянутыми отставным полковником «островами» можно понимать окраины Российской империи, населенные представителями различных народов, имеющих самобытную культуру, обычаи и традиции. Ведь не случайно Грузинов на допросе проводил идею «разделения донских и великороссийских подданных». В пользу альтернативного островного значения говорит и то, что Грузинов, судя по тексту его записей, собирался собрать свою армию («ратмену») из «казаков, татар, грузин, греков, калмыков, черкесов» — представителей «национальных меньшинств» Российской империи.

Пожалуй, трудно согласиться с мнением о записке Евграфа Грузинова как о «первой в истории русской общественной мысли политической программе ниспровержения абсолютизма». «Зловредные бумаги» больше похожи на умозрительную утопию, которая тем не менее дополняет образ начитанного офицера, сторонника традиционных казачьих ценностей, вольнодумца… и фантазера.

Во время одного из допросов Грузинов, отвергая требования судебной комиссии пояснить содержание «забранных у него бумаг», в очередной раз попытался дезавуировать слухи о своей душевной болезни: «Я всегда видел себя хорошо и теперь вижу, слава богу не в безумии…» Настойчивое желание старшего Грузинова избежать ярлыка безумца свидетельствует о широком распространении подобной оценки его поведения и убеждений среди населения Черкасска.

Был ли бунтарь безумцем?

«Надлежит знать, что донские казаки имеют свои поселения по правому берегу реки Дона, вниз по сей реке, начиная от границы Воронежской губернии. Они простираются до земель, принадлежащих городу Азову, который лежит неподалеку от устья сей реки, впадающей в Азовское море или древний Палус Меотидес (Palus Meotydes), подле города Таганрога», — сказано в записках генерала Сергея Тучкова, который в 1801 году проезжал по Донской земле. Генерал спешил на Кавказскую линию, где его ожидало командование Гренадерским полком.

Тучков был образцом российского интеллектуала конца XVIII столетия: масон и член Общества друзей словесных наук. В эту организацию входил и Александр Радищев — автор «Путешествия из Петербурга в Москву». Либерал Тучков много и резко критикует правление Павла I. Например: «Разные народные смятения, возникшие вскоре после вступления на престол Павла I, от которых пострадало много частных людей, произошло от неопытности его в правлении. Вот последствия самовластного правления, неограниченного никакою конституцией».

Одной из жертв павловского самовластия Тучков называет Евграфа Грузинова. История казака-вольнодумца генералу известна довольно хорошо, хотя он и не различает братьев Евграфа и Петра. Скорее всего, о Грузинове Тучков узнал от донцов — жителей Черкасска, среди которых провел несколько дней. Записки Тучкова сопереживают Грузинову, но именно в них прямо сказано, что отставной полковник помешался: «Сие последние обстоятельство было причиною, что он (Евграф Грузинов. — А. У.) отослан был на Дон, в дом его, находившийся в городе Черкасске». Слова, произнесенные Грузиновым по адресу донского атамана, царских генералов-хедхантеров и самого императора, Тучков считает следствием душевной болезни Евграфа Осиповича.

Выяснить, действительно ли Грузинов страдал психическим расстройством, невозможно, остается лишь установить симптомы болезни, которые фиксировались окружающими. Французский философ Мишель Фуко предупреждал о бесполезности поиска «нормального человека» как явления природы. Любая норма — это прежде всего мыслительная конструкция — результат установившихся в человеческом сообществе иерархий и «правил игры». Быть нормальным — значит ограничивать себя в целях выживания.

Оказавшись перед незыблемой мощью левиафана империи, донские казаки осознали несовместимость государевой службы и вольных традиций. Это осознание происходит именно на рубеже XVIII–XIX веков и связано с обширным проникновением на Дон жестких дисциплинарных практик, воплощенных в институтах Православной церкви и школы. Донское казачество просевают через сито тотальной нормальности. По словам историка и этнографа Марины Рыбловой, «православие и патриотизм (понимаемый в первую очередь как служение престолу) становятся для Дона основами официальной идеологии».

Память о былой вольности, политической независимости становится в новых условиях ненужным и даже опасным наследством. Донская старшина превращается в российское дворянство, а приобретая новые права, оказывается вынужденной нести и новые обязанности, и в первую очередь — долг верноподданного. Евграф Грузинов, с его идеями донской самобытности и политической автономности, предстает в глазах казаков странным смутьяном, вздыхающим по безвозвратно ушедшим временам. Он стал опасен обществу, глотнувшему самодержавной идеологии. Грузинова выдавили в пространство безумия, нарекли ненормальным. Этому, конечно, способствовал его чудной образ жизни: нелюдимость и добровольное чердачное затворничество. Но это было лишь дополнение, подробность, не более. Безумцем Грузинова сделала его вера в вольный Дон. Общественный приговор Евграфу Грузинову, которым он признан безумцем, роднит финал его жизненного пути с трагической судьбой другого известного российского «сумасшедшего» — Петра Яковлевича Чаадаева.

Но не только это сближает двух бунтарей. Историк Андрей Зорин показал, что сутью «Философических писем» и «Апологии безумного» была идея трансформационного прорыва — стремительного преображения России, ее мистического превращения из отсталой страны в передовую европейскую державу. Россия словно пошла наперерез в цивилизационной гонке с ведущими государствами, и, пока они огибали длинный поворот по проложенному пути, Россия резала угол через бурелом и бездорожье. Чтобы не остаться позади, Россия пошла по своему тяжелому, но в финале триумфальному пути. Андрей Зорин отметил, что схожая идея была артикулирована и в «Мертвых душах» Николая Гоголя, и в публицистике позднего Александра Герцена, и в народнической утопии. В этом ряду, и даже в начале его, стоит казак Евграф Грузинов. В его «зловредных бумагах» выражена та же идея немедленного трансформационного рывка — образование огромного государства, основанного на всеобщей справедливости и толерантности. Грузинов полагал, что казачья вольность, уже изрядно стесненная российским самодержавием, вновь возродится в отдельном государстве, во главе которого он видел самого себя.

Конец истории

Следствие по делу Евграфа Грузинова завершилось уже 16 августа 1800 года — спустя всего четыре дня после его ареста. Казак так и не признал себя виновным и отверг все обвинения. Более того, полковник отказался от исповеди, заявив протопопу черкасского Воскресенского собора Петру Федорову, «что он нимало не грешен, а потому исповедь ему приносить не о чем». Священник, донося об этом следственной комиссии, заметил: «…По всем его (Евграфа Грузинова. — А. У.) словам выходит один ужас, по его замыслам к уничтожению верховной власти».

Не сладив с упрямством Грузинова, следователи решили допросить казаков, которые так или иначе контактировали с Евграфом Осиповичем. Целью этих усилий было найти большой заговор. За раскрытие крупной крамолы генералы Репин и Кожин вполне могли рассчитывать на щедрые царские милости.

22 августа казак Илья Колесников показал, что Евграф Грузинов, говоря о тяжелом положении донского казачества, отмечал, что «земля казачья заселена слободами, а мы ничего не имеем, а только на один дом землю». Указывал Колесников и на то, что Грузинов «ругал притом в горячности матерно самого государя императора». Несмотря на все усилия следователей, кроме подобных свидетельств «произнесения мерзостных браней на особу государя императора» каких-либо признаков масштабного заговора найти не удалось. О сочинении Евграфа Осиповича знал только Петр Грузинов, который в ходе допроса указал на то, что эти «зловредные бумаги» его старший брат писал «своей рукою» — то есть самостоятельно, без соавторов и единомышленников. Допросить отца братьев Грузиновых и вовсе оказалось невозможно, так как он был разбит параличом и «не мог ни одного слова вымолвить».

Евграф Грузинов был приговорен к четвертованию. Но смертная казнь в Российской империи была отменена в 1754 году, а вместо нее практиковали наказание «нещадно кнутом», которое позволяло запороть человека насмерть. Именно эта страшная экзекуция и ожидала казака-вольнодумца.

4 сентября Черкасск был взбудоражен радостной вестью из Петербурга. Император Павел I помиловал всех казаков, обвиняемых в укрывательстве беглых крестьян. Царское помилование было торжественно зачитано атаманом Орловым в войсковой канцелярии. «По прочтении всевысочайшего указа представлял я всему собранию, сколь много обязаны мы чувствовать высокомонаршую милость и впредь всемерно удаляться от подобных зловредных покушений…» — писал Орлов в рапорте императору. Казаки поклялись в прекращении приема беглых и обязались искоренить эту практику «всепрележнейшим один за другим смотрением». После атамана с короткой речью выступил генерал Кожин. В его словах о важности совершенного казаками преступления и величайшем милосердии, проявленном монархом, можно было заметить скрытую угрозу. Но казаки уже поверили своему счастью. Как писал Орлов: «…Вашего императорского величества благоволение мгновенно разнеслось по всем частям города и повсюду слезы горести переменились в слезы обрадования и благодарнейшее подъятие рук к небу».

С указом о помиловании из столицы был привезен и утвержденный высшей властью приговор Евграфу Грузинову — «наказать нещадно кнутом». Это означало смерть. Атаман Орлов поспешил исполнить царскую конфирмацию, и утром 5 сентября 1800 года Грузинова повели на эшафот. Место казни было оцеплено многочисленным вооруженным караулом, который держал на расстоянии толпу зевак. После прочтения повеления о признании Грузинова виновным в «недоброжелательном отношении к государству» над головой отставного гвардейского полковника в знак лишения всех чинов и прав была сломлена его шпага. Площадь огласил свист кнута. Если верить дневниковой записи очевидца — священника Василия Рубашкина, Евграфу Грузинову было нанесено более 400 ударов кнутом. Один из вожаков Есауловского бунта (1792–1794) Иван Рубцов умер после 251 удара. Грузинова истязали наверняка, не оставляя надежды выжить. Спустя час после завершения казни он скончался. Любопытны заключительные слова записи Рубашкина, следующие непосредственно за описанием экзекуции Грузинова: «Да будет сие виновнику в наказание, а нам в памятование, да будем верны, почтительны и нелицемерны к Богу, закону, государю и отечеству».

На этом казни в 1800 году на Дону не закончились. Своей участи ожидали четыре казака, которые, приезжая к старшему Грузинову за долгами, слышали его «мерзкие речи». Их обвиняли в недоносительстве на государственного преступника и посчитали за сообщников Евграфа Осиповича. Под арестом находился и Петр Грузинов. Его следственное дело было признано общим с делом старшего брата и его «сообщников».

Казаков, обвиненных в недоносительстве, могло быть и пятеро, но отставной майор Катламин на допросе настойчиво отрицал произнесение Грузиновым «дерзостных и бранных слов» на особу императора. Старый казак (Катламину было 63 года), вероятно, понял, чем могут обернуться его правдивые показания. Ивана Афанасьева, Зиновия Касмынина, Василия Попова и Илью Колесникова признали виновными и приговорили к «отсечению головы». Решение Черкасского суда отправили в Петербург для получения письменного подтверждения. Ожидалось, что из столицы придет ответ, согласно которому обезглавливание «милосердно» заменялось на нещадное битье кнутом, ведь смертная казнь официально была запрещена. Затруднительной неожиданностью стал рескрипт из столицы, по которому решение суда и мера наказания ничуть не изменялись. Историк Александр Сапожников предположил, что причиной этой коллизии стала леность петербургского бюрократа, который не стал разбираться в пухлом судебном деле, а прочитал только сопроводительный рапорт атамана Орлова, где донской начальник намеревался осужденных казаков «по силе законов казнить смертью». Казнить по закону — запороть насмерть. Именно это решение подтвердили в столице.

Орлов и генерал Репин растерялись. Отрубить казакам головы значило нарушить закон, отменить противозаконную казнь — пойти против воли государя. 26 сентября Орлов обсудил коллизию с генералом Репиным (Кожин уже отбыл в Петербург) и прокурором войсковой канцелярии Миклашевичем. Решили послать курьера в столицу для получения разъяснений. Но на следующий день атаман отказался от этого плана и повелел казнить казаков, что и было немедленно исполнено. Пораженным его своеволием Репину и Миклашевичу Орлов заявил о необходимости точного следования царским предписаниям, направленным на «обуздание здешних своевольств». Атаман испугался непредсказуемой реакции Павла I на докучливые просьбы о пояснении монарших повелений.

Нарушение закона вызвало гневливое царское неудовольствие. Генерала Репина немедленно отозвали в Петербург, а вскоре вышвырнули с государственной службы и отдали под суд «за приведение в исполнение сентенции смертной казни на Дону». Гроза могла разразиться и над головой главного виновника произошедшего — атамана Орлова, который, осознав свою ошибку, написал покаянное письмо генерал-прокурору Петру Обольянинову. Атаман лаконично изложил обстоятельства принятия решения о казни казаков и особенно подчеркнул, что это было общее мнение небольшого совета, где голос имели и Репин с Миклашевичем. «Прошу неоставить хадатайством о всемонаршем помиловании», — смиренно-униженной просьбой завершал свое послание атаман. Это письмо датировано 27 октября 1800 года, а днем ранее на площади Черкасска был запорот насмерть Петр Грузинов. Василию Орлову удалось избежать наказания, но уже в следующем году он умер от «апоплексического удара» (инфаркта). Генерал Сергей Кожин командовал гвардейским Лейб-кирасирским полком, с которым отличился в нескольких сражениях Наполеоновских войн, а в 1807 году был смертельно ранен в сражении при Гейльсберге.

В страшном 1800 году наказан плетьми и сослан в Нерчинск был и еще один казак — есаул Земцов. Он был заслуженным ветераном, с 1773 года почти непрерывно служил в походах на Крым и Кубань. Как и Евграфа Грузинова, его осудили за «дерзкие» слова. Земцов при свидетелях неосторожно сказал, что его как вольного донского казака «никакой государь взять не может». «Приятели» написали донос, под следствием Земцов своих слов не отрицал, но свидетельствовал, что его собеседники высказывались в отношении монарха и установившихся порядков еще резче. Сотник Сутулов, по словам Земцова, негодовал на полковников, новоявленную казачью аристократию, которую сотник бы немедленно перевешал, если бы был государем. Но Земцову не поверили, признав его донос ложным.

На Дону происходили огромные перемены, донское казачество больше не являлось обществом фронтира и постепенно превращалось в российскую губернию на особом положении. В это переломное время некоторые казаки еще говорили языком вольного прошлого, которому российские имперские власти выносили приговор от имени самодержавного настоящего.

Глава 3. Война за волю, или Свобода от помещика

Крестьянская война на Дону в 1820 году

26 октября 1767 года. Сорок девятое заседание Уложенной комиссии императрицы Екатерины II. Депутат от казаков Хоперской крепости Андрей Алейников выступал против требования части депутатов дозволить купцам, чиновникам и казакам покупать крестьян. «…Ежели законом постановлено будет помянутым лицам покупать крестьян, то уже тогда следует всем казакам и малороссийскому народу дать тоже дозволение; но чтобы купцы, приказные и казаки имели крепостных людей, то это будет весьма вредно для государства, потому, во-первых, что богатые купцы накупят деревень и оставят торговлю. Во-вторых, что прочие купцы будут иметь у себя несколько крепостных дворовых, которых, употребляя без пощады во всякие домашние работы, приведут в крайнее отчаяние. И, в-третьих, что те дворовые люди от несносного отягощения и бедственной жизни, будут делать постоянные побеги, собираться воровскими шайками, и народу всякого звания будут причинять страшное грабительство и наносить безвинное истязание. Рядовым же казакам будет тяжело, когда чиновные на их землях будут селить покупных крестьян. Всех людей, которых главные командиры бывших слободских полков уже поселили на казачьих землях, необходимо отписать ее императорскому величеству, а купцам, приказным всем казакам покупку деревень и дворовых людей запретить». То есть осторожный Алейников предупреждал российский протопарламент о том, какими опасностями может обернуться право на покупку крестьян, дарованное казакам, купцам и чиновникам. Депутат полагал, что от этого все перечисленные забудут свои прямые обязанности и начнут алчную погоню за богатством. Больше всего пострадает казачество, которое неизбежно разделится на богатых магнатов, захватывающих землю, и рядовых казаков, постоянно испытывающих нужду в самом необходимом. Эксплуатация же крестьян, по мнению Алейникова, приведет к их озлоблению на новых помещиков, постоянным крестьянским побегам и открытым вооруженным выступлениям.

Предложения депутата Алейникова не нашли заметной поддержки, а в ходе пятьдесят восьмого заседания Уложенной комиссии, которое состоялось 9 ноября 1767 года, с возражениями и критикой хоперского депутата выступил представитель донского казачества Никифор Сулин. Вот его речь:

«Господин депутат Алейников в мнении своем, между прочим, написал, чтобы у войскового атамана, старшин и казаков нерегулярных казацких войск купленных ими в прежнее время дворовых людей и крестьян отписать на ее императорское величество и впредь никому крестьян не покупать, более всего по той причине, что будто бы от поселения тех крестьян на казачьих землях казаки будут претерпевать немалые озлобления, и что эти крестьяне от нестерпимой нужды делают побеги, собираются большими и малыми воровскими партиями и производят во многих местах разного звания людям, с неимоверной наглостью и зверством, грабительство и разбои. Когда же помянутые крестьяне на ее императорское величество отписаны будут, то все эти опасные приключения, как рассуждает депутат Алейников, прекратятся во всем государстве.

На сие объясняю, что хотя в Донском Войске, как вероятно и в прочих нерегулярных казацких войсках, и имеется небольшое число купленных великороссийских дворовых людей и крестьян обоего пола, ибо, по случаю командировок для службы и для других важных дел и долговременной от дома отлучки, в этих людях и крестьянах настоит крайняя потребность для домашней службы и хозяйства. Но от них казакам ни малейшего притеснения, нужды и озлобления не бывает, потому что они по большей части находятся в домашних услугах. Равным образом нет и того, чтобы в Донском Войске упомянутые крестьяне, по побеге, где-либо собирались большими и малыми воровскими партиями и производили воровства, грабительства, разбои и другие злые дела. Об этом поныне в войсковой канцелярии вовсе ничего неизвестно, да и впредь от того Боже сохрани! Если же господин депутат Алейников знает, что такие зловредные для общества поступки где-либо действительно происходили, то он должен немедленно с ясностью это доказать, для принятия мер для искоренения такого зла.

Посему нижайше прошу почтеннейшее господ депутатов собрание, чтобы при составляемом ныне законоположении, из особливого высочайшего ее императорского величества милосердия, на всех верноподданных изливаемого, за верные и ревностные службы, как Донского Войска, так и прочих нерегулярных казацких войск, дозволено было войсковым атаманам и старшинам, по крайне необходимой нужде, за неимением у них собственных служителей для домашних услуг и работ, покупать дворовых людей и крестьян небольшое количество, как будет заблагорассуждено, с платежом за них указной подати, и это внести в закон, дабы помянутые войсковые атаманы и старшины, пользуясь таковым правом, могли иметь к службе всегдашнюю исправность и поощрение. Все сие передаю в особливое рассмотрение почтеннейшего собрания господ депутатов». Таким образом, депутат Сулин нисколько не разделял опасений Алейникова. По его мнению, никакой опасности от дозволения казакам покупать крестьян на Дону не существовало. В подтверждение своих слов Сулин говорил, что Дон не знает примеров крестьянских волнений, а значит, и опасность подобного развития событий коллега-депутат Алейников сильно преувеличивает.

Слова Никифора Сулина ласкали слух богатым и влиятельным казакам, которые не желали жить как рядовые казаки-общинники — в постоянной службе, довольствуясь только личной свободой. Традиционная казачья вольность перестала быть идеалом новой казачьей знати. Ее эталоном жизненного уклада стали собственность и материальный достаток, то есть земля и крестьяне.

Выступление донского депутата Сулина поддержали представители других казачьих войск — Сибирского, Терского семейного, Гребенского, Яицкого, Азовского, Волжского, а также саратовские казаки.

По мнению историка Александра Станиславского, в период Смуты и в течение нескольких лет после этого масштабного кризиса в истории российской государственности казачество стремилось стать главной опорой новой династии и лишить этого статуса дворянскую корпорацию. На рубеже XVII–XVIII веков стало ясно, что эта борьба обречена и казаки, а точнее — элитные группировки внутри казачьих социумов, взяли курс на вхождение в дворянское сословие, которое гарантировало потомственные права и привилегии, открывало дорогу к титулам и владению собственностью.

Донская государственная публичная библиотека. Наши дни. Библиотекарь с удивлением разглядывает обложку книги, которую я заказал в хранилище. «Крестьянское движение на Дону в 1820 г.» историка и революционерки Инны Ивановны Игнатович. «Какие еще крестьяне на Дону? — иронично улыбаясь, спрашивает библиотекарь и сама же отвечает: — На Дону казаки!»

Дон — казачья река, здесь жили казаки. Это знает каждый, и получается, что самая многочисленная группа населения Российской империи — крестьяне — не имела отношения к Дону и Донской земле. Странный ошибочный стереотип, который подпитывается современной «казакоманской» мемориальной политикой. В Ростовской области нет ничего, что бы напоминало о большом крестьянском восстании на Дону в 1818–1820 годах, его участниках и смысле их борьбы. Борьбы за свободу.

Откуда на дону крестьяне

Как помнит читатель, донское казачество в XVI–XVII веках во многом формировалось из беглых крестьян, которые спасались от насилия землевладельцев и произвола властей. Здесь беглецы обретали свободу, а с ней и новую жизнь, в которой можно было и быстро разбогатеть, и столь же быстро сложить голову в одной из жестоких схваток. «Однако не только возможностями вольной жизни и получения добычи привлекала Донская земля выходцев из Руси, но и благоприятными природными условиями для промыслово-хозяйственной деятельности», — отметил историк Николай Мининков.

Но в XVI — первой половине XVII века казаки почти не занимались земледелием. Причины были вполне объективными: «Для занятия в то время земледелием у них (казаков. — А. У.) не было ни достаточного количества тягловой силы, ни земледельческих орудий для распашки целинных земель, уборки урожая и его обмолота», — писал историк Николай Коршиков. У казаков даже сложилась пословица: «Кормит нас, молодцов, бог: подобно птицам, мы не сеем и не собираем хлеба в житницы, но всегда сыты».

Только в конце XVII столетия земледелие начинает, наряду со скотоводством, составлять основу донской экономики. Несмотря на очевидные выгоды от хлебопашества, многие казаки считали труд земледельца унизительным занятием несвободного человека. Выразителем этой философии являлся атаман Фрол Минаев (?–1700), который грозил казакам-хлеборобам «битьем до смерти и грабежом».

Но времена менялись, а человек, по справедливому замечанию Марка Блока, французского историка и основателя знаменитой Школы «Анналов», больше похож на свое время, чем на своих родителей. Сын Фрола Минаева Василий, который стал донским атаманом в 1717 году, начал заводить многочисленные хутора и селил в них беглых крестьян. Последние вскоре стали крепостными атамана и богатой казацкой верхушки — старшины. Магнаты стали захватывать общинные земли, которыми донцы владели сообща. Земельный захват был известен на Дону как заимка. Владения донской старшины увеличивались и постепенно превращались в латифундии. В XVIII веке все чаще случаются конфликты казаков-общинников с казаками-заимщиками.

Крестьяне продолжали бежать на Дон в поисках земли и воли. Особенно интенсивным был поток малороссийских переселенцев, которых привлекали слухи о вольготной жизни на донских берегах. Казачья верхушка расселяла беглецов по хуторам и записывала их как своих крестьян. Принимать беглых было выгодно донским землевладельцам: они получали бесправные рабочие руки, которыми не только вели выгодное хозяйство, но и закрепляли за собой захваченные земли.

Донской публицист Алексей Карасев в одной из своих статей привел интересные сведения о том, как беглые малороссийские крестьяне выбирали место для поселения на Дону. Именитая донская старшина, занявшая земли Миусского и Донецкого округов, для привлечения крестьян выставляла у своих дворов грабли с зубцами, число которых обозначало количество свободных дней в неделю — дней, когда крестьянин мог заниматься своим хозяйством, а не барской запашкой. На пограничных с Новороссийским краем территориях у донских помещиков было достаточное количество рабочих рук, малороссийские крестьяне оседали прежде всего здесь, поэтому число зубцов обычно не превышало двух. При дальнейшем продвижении вглубь казачьих земель рисковые крестьяне могли рассчитывать на более выгодные условия. Во внутренних районах Земли Войска Донского дефицит рабочей силы был очевиден, и здесь малороссияне могли наткнуться на грабли с тремя, а то и четырьмя и даже пятью заветными зубцами. По словам донского историка и публициста Алексея Карасева: «Черкасы (так на Дону называли малороссийских крестьян. — А. У.) останавливались на отдых перед каждым условным флагом, держали громадой совет: оставаться ли на том месте, или идти дальше искать большей льготы, или же вступать с владельцем в объяснения о прибавке льготного времени. Когда сходились с владельцем в условиях, то и записывались к нему и получали привольные земли, на которых им оказывались всевозможные снисхождения, вынуждаемые, разумеется, как необходимостью заселения вновь занятых мест под хутора, так и боязнью, чтобы приписанные пришельцы не оставили владельца с одним его двором среди открытой степи».

В 1763–1764 годах на Дону была проведена перепись малороссийских крестьян, которых было насчитано 20 422 человека мужского пола. Крестьянские переписи проводились на Дону регулярно, и четвертая, сделанная в 1782 году, зафиксировала численность крестьян-малороссов в 26 579 человек. Пятая же ревизия установила, что численность донского крестьянского населения достигла в 1795 году 58 492 человек. Василий Сухоруков в своем «Статистическом описании земли донских казаков» приводит данные о численности донцов на 1822 год, когда было насчитано 163 348 казаков. Видно, что крестьяне были заметной частью населения Земли Войска Донского, которая имела групповые интересы и, как показало время, готова была их отстаивать.

Казачье-крестьянские конфликты: начало

Казаков и малороссийских крестьян поссорили донские старшины-землевладельцы. Захватывая общественные земли, богатые казаки заводили на них хутора, мельницы и другое хозяйство с приписными крестьянами. Показательные примеры приводит в своих работах историк Иван Ревин. Так, в 1785 году по течению реки Сал на землях семикаракорских казаков войсковой атаман Алексей Иловайский поставил мельницу и поселил крестьян. Уже через несколько лет при мельничном хуторе было 50 дворов, в которых проживали 169 крестьян. Атаманские люди захватывали окрестную территорию, выдавливали с нее казаков. И хотя Иловайский устроил мельницу с разрешения станичного круга, казаки вскоре пожалели о своем опрометчивом решении. Об этом свидетельствуют их многочисленные и безответные жалобы в войсковое правительство.

Похожим образом сложились отношения казаков Филоновской и Березовской станиц с подполковником Семеном Курнаковым. Богатый казак получил разрешение от ничего не подозревавших соотечественников поставить мельницу в урочище Высокая Дубровка. При этом Курнаков обещал больше ничего не строить. Казаки доверились подполковнику, но в течение нескольких лет мельницу окружили сначала шесть крестьянских дворов, а спустя еще пару лет их было уже 85. Крестьяне заселили все урочище и лишили казаков сенокоса, скосив всю траву неподалеку от двух незадачливых станиц. Следом настал черед казачьего скота. Крестьяне похищали скотину, которую возвращали хозяевам только за солидное вознаграждение. Станичники жаловались и местному начальству, и войсковому атаману Иловайскому. Как нетрудно догадаться, жалобы эти оставались безответными. Подполковник Курнаков был влиятельным человеком со связями, а атаман Иловайский получал значительные барыши от подобных игр в колонизацию.

Крестьянская жизнь

Положение крестьян-беглецов на Дону в сравнении с российскими губерниями было значительно лучше. До поры Дон не знал крепостной неволи и крестьяне могли переходить от одного владельца к другому в поисках более выгодных условий жизни. В то же время крестьяне не имели права как-либо участвовать в станичной жизни и законно влиять на действия местных казачьих властей. Поэтому многие станичные крестьяне мечтали стать казаками, нередко им это удавалось. Стать казаком крестьянину-малороссу можно было несколькими путями. Первый — принять участие в походе и показать себя годным к казачьей службе. Второй — жениться на казачке. В 1763 году приказом войскового атамана Степана Ефремова за военные заслуги в казаки был принят крестьянин Родион Носенко. В 1746 году малороссийский крестьянин Ерофей Иванов женился на казачке и просил зачисления в казаки. Его прошение было принято, кроме того, новоиспеченного казака освободили от службы на два года для налаживания домашнего быта.

ЛЮДИ ДОНА. СТЕПАН ЕФРЕМОВ

Власть на Дону ему досталась по наследству. Степан Ефремов был сыном Данилы Ефремова — сильного донского атамана в 1738–1753 годах. Казалось, что Данила Ефремов сделал все, чтобы и сын Степан крепко держал в руках войсковую насеку (инсигнию власти донского атамана, которая представляла собой деревянную трость с серебряными навершием и окончанием). Казаки горой стояли за отца и сына Ефремовых, Петербург одаривал множеством милостивых знаков. Ефремовы получили украшенный бриллиантами портрет императрицы Елизаветы Петровны, а Ефремов-отец был произведен в генералы регулярной армии.

Замыслы Степана Ефремова были циклопическими. В 1765 году он ездил в Петербург с проектом административных и хозяйственных реформ на Дону. Проект предполагал усиление власти атамана, который должен был получить не только власть военную и гражданскую, но и полный контроль над местными финансами. Поперек триумфального пути Степана Ефремова встал донос наказного атамана Сидора Кирсанова и старшины Юдина, которые выдвигали обвинения во взяточничестве и запущенности судебно-административных дел.

Ефремова вызвали для объяснений в Петербург, но атаман проигнорировал столичный приказ. Вместо этого он поехал по донским станицам, а потом вернулся в Черкасск. За Ефремовым послали генерала Гаврилу Черепова. 1 октября 1772 года Черепов выступил на Войсковом круге с правительственными обвинениями против атамана Ефремова и требованием его выдачи. Казаки не поверили в обвинения и чуть было не растерзали генерала Черепова.

Месяц спустя Ефремов все же был арестован драгунским отрядом и увезен в крепость Святого Дмитрия Ростовского. Узнав об этом, казаки ринулись к ней и угрожали коменданту штурмом. Успокоить донцов смог только сам Степан Ефремов, который с крепостного вала просил казаков ничего не предпринимать и вернуться к семьям. Атаман уверял, что скоро и сам получит свободу. Но этого не случилось: Ефремова в кандалах отправили в Петербург, где он предстал перед военным судом. Суд приговорил Степана Ефремова «за все те преступления, оказавшиеся по делу по застарелой в нем гордости, упрямству, противности и ослушанию, сентенциею приговорил его, бывшего атамана Ефремова, к лишению живота, и именно повесить правильно». Императрица Екатерина II помиловала бывшего атамана и назначила ему ссылку в город Пернов (ныне эстонский портовый город Пярну). После нескольких лет ссылки Ефремова вернули в Санкт-Петербург и, возможно, разрешили бы доживать дни на Дону, но, согласно донской песне-сказке о жизни атамана, при снятии кандалов сын Данилы Ефремова произнес такую речь:

Расковал его капитанушка,

И берет он себе цепь железную,

И возговорил ему Степан Данилович:

«Ты не тронь, не бери кандалы-цепи тяжелые,

Я их сам возьму, покажу деткам-сиротинушкам,

И скажу я им, добрым слугам государыни,

Что за верную службу нашу, за подвиги,

Нам награда — цепь тяжелая,

Кандалы-то нам, кандалы железные…»

Степан Ефремов умер в столице Российской империи 15 марта 1784 года. На Дону его так и не дождалась жена Меланья Карповна. Ее, простую черкасскую торговку, Ефремов полюбил с первого взгляда, и для нее атаману было ничего не жаль. Дон не видел более роскошной свадьбы, сложилась даже поговорка — «наварили, как на Меланьину свадьбу». Но сохранилась и другая, печальная для этой истории любви поговорка: «Вот тебе и тюк на крюк, Меланья Карповна!» Как писал Алексей Карасев, эта фраза была впервые произнесена, когда Степана Ефремова взяли под арест и навсегда увезли из атаманского дома.

Со временем гражданское положение крестьян ухудшалось, появлялись незримые, но тяжелые законодательные оковы. Так, Войсковой грамотой 1776 года был введен запрет на выдачу замуж за крестьян казачьих вдов и дочерей. Появились и новые формы зависимости крестьян от донских землевладельцев. Если поначалу все ограничивалось работой крестьянина на владельческой земле, то во второй половине XVIII столетия донские помещики обложили работяг оброком — денежной рентой за пользование барской землей. По мнению историка Ивана Ревина, это привело к стремительному развитию отходничества донских крестьян, которые в поисках дополнительного заработка вынуждены были наниматься на рыбные промыслы или идти чернорабочими в города.

Большинство исследователей признает негативную роль отходничества в жизни крестьянина. Земледелец вынужден был на длительный срок оставлять свое хозяйство и семью, при этом ему, как правило, приходилось наниматься на низкооплачиваемую, но тяжелую работу. Российский историк и государственный деятель князь Николай Шаховской отмечал, что крестьянское отходничество «развивает привычку к бродячей жизни и легкое отношение к ней», а также «склонность к известному риску…».

Крестьяне-переселенцы составили на Дону две неравные группы — помещичьих и станичных. По ревизии 1795 года, первых было 54 628 человек, а вторых всего 3836. Станичные крестьяне жили среди казаков, то есть в станицах. Это во многом определило дальнейшую судьбу этой крестьянской группы. К шестой ревизии, проведенной в 1811 году, станичных крестьян уже не существовало — все они были причислены к донскому казачеству: «Состоящих по Войску Донскому за разными станицами малороссиян, коих по ревизии 1795 года показано 3836 душ, переименовать в казаки и исключить из подушного оклада», — гласило утвержденное Александром I мнение Государственного совета.

Помещичьих крестьян ожидала иная участь. В конце XVIII века донская старшина очевидно превращалась в составную часть российского дворянства. Этому способствовала казачья политика императора Павла I, который рассчитывал превратить Землю Войска Донского в естественное продолжение внутренних российских губерний. Донская казачья верхушка уже вела дворянский образ жизни: большие усадьбы, дворовые люди в услужении, крестьяне, работавшие на владельческой земле. Однако эта комфортная жизнь находилась под постоянной угрозой. Крестьяне могли в любой момент уйти, и богатое многолюдное хозяйство запросто превращалось в усадьбу-призрак посреди степи. Вот как об этом писал Алексей Карасев: «…люди (богатые донские казаки. — А. У.) стали получать охоту к деревням, разного рода комфорту, но как вполне предаться барству, когда почти уже устроенные деревни рисковали в какое-нибудь прекрасное утро остаться без поселения? Станичные или хоть даже войсковые записи крестьян за помещиками были не совсем крепки: обок были приволья саратовские и астраханские и донские черкасы, при каком-либо особенно крутом обхождении с ними помещика, могли почти безнаказанно, оставить его на произвол судьбы и укрыться на пустынные берега Волги. Помещики понимали свое неловкое положение: возвращаться при неудаче в первобытное состояние станичника или хуторянина уже не позволяли и чин, и приобретенные привычки…»

Поэтому один из первых указов Павла I от 12 декабря 1796 года, который распространял крепостное право на Дон, был встречен казачьей старшиной с большим облегчением. «В видах водворения порядка и утверждения в вечную собственность владельца, повелевалось, чтобы в губерниях: Екатеринославской, Воронежской, Кавказской, области Таврической, а также на Дон — каждый из поселян остался в том месте и звании, как он по нынешней ревизии написан будет». Это хорошая новость для казаков-помещиков, но была и плохая. Указ запрещал прием беглых крестьян: «Постановя таким образом преграду самопроизвольному поселян переселению, законопротивному подговору, приему и держанию чужих крестьян и всякого рода беглых людей, возлагаем точное за сим наблюдение на тамошних начальников губерний и начальников градской и земской полиции, и Войска Донского на Войсковое правительство, и особенно на войскового атамана, равно и на острове Тамань на кошевого атамана, чтобы они всемерно старались не токмо сохранять в совершенной целости сие наше для общего спокойствия узаконение, но даже предупреждать всякое малейшее поползновение к бывшим беспорядкам, нарушавшим водворяемое нами повсюду благоустройство…»

Однако историк Павел Сахаров в статье «Белое рабство на Дону» (1911 год) показал, что указ Павла I лишь закрепил на Дону давно установившиеся и, по сути, крепостнические порядки. Закрепощение малороссийских крестьян историк связывал с «Наставлением» коменданта крепости Святого Дмитрия Ростовского генерала Потапова 1766 года. По этому документу переход крестьян запрещался, теперь они должны были находиться «в тех местах, где кто доныне написан, навсегда». Генерал Потапов хотел регулярно получать подушный семигривенный оклад с крестьян, а это было легче сделать при постоянной прописке налогоплательщиков.

ЛЮДИ ДОНА. ПАВЕЛ САХАРОВ

30 мая 1927 года сотрудники ОГПУ пришли в дом школьного учителя Павла Петровича Сахарова. Арест прошел быстро, и в тот же день Сахаров давал показания, в которых подробно фиксировал биографические факты. Будущий историк родился 22 марта 1884 года на хуторе Плетневе-Ширяйском станицы Старо-Григорьевской Второго Донского округа. Павел Петрович вырос в семье православного священника. Отец рассчитывал, что сын продолжит его христианское служение. Но Сахаров выбрал другой путь. В 1906 году он поступил на историко-филологический факультет Харьковского университета, где учился у таких известных историков, как Дмитрий Иванович Багалей и Владислав Петрович Бузескул. Павел Сахаров был трудолюбивым, усидчивым студентом, он рано вошел во вкус серьезной, очень кропотливой, порой нудной архивной работы. Предметом его научных интересов стало прошлое Дона, что неудивительно, учитывая происхождение историка. Закончив университет в 1911 году, Сахаров вскоре возвращается на родину и в 1912 году получает место учителя истории в Ростовской казенной мужской гимназии. По мнению биографа Сахарова историка Николая Мининкова, Павел Петрович не принял Октябрьский переворот 1917 года, что толкнуло его в лагерь белых. Весной 1919 года Сахарова направили на службу в Осваг — Осведомительное агентство — пропагандистское ведомство генерала Антона Деникина, командовавшего Добровольческой армией. Павел Петрович выступал с лекциями, но не всегда их содержание устраивало начальство Освага. Сахаров был сторонником казачьей автономии, в лекциях рассказывал об агрессивной политике российских самодержцев, насильственной ликвидации казачьих привилегий и особого статуса Дона. Взгляды Сахарова мало соответствовали пропагандистской программе Белого движения.

В январе 1920 года Первая Конная армия взяла Ростов-на-Дону, белые отступили. Сахаров мог уйти вместе с ними, но посчитал, что семья не сможет перенести тяготы эвакуации, — младшему сыну Николаю тогда не исполнилось и двух лет. Первые восемь лет жизни при советской власти прошли вполне благополучно. Павел Петрович сохранил свое место и продолжил учительствовать.

После допросов было следствие, которое признало шкраба (сокращенное от школьного работника) Сахарова виновным в контрреволюционной деятельности. Павла Петровича сослали в Среднюю Азию, где он пробыл до 1929 года. Только в 1956 году Сахаров сумел вернуться в Ростов. Он пытался стать частью научной жизни города, но удалось это ему только отчасти. Рукописи Сахарова не публиковались, и это было гораздо более суровым приговором для историка, чем самая далекая ссылка.

Крестьяне, бежавшие на Дон за лучшей жизнью, оказались крепостными. Перемену своего положения донские крестьяне встретили с недовольством. Казакам-помещикам пришлось столкнуться с сопротивлением и даже открытым неповиновением, которое сопровождалось насилием с обеих сторон.

Жалобы на помещиков, надежды на царя

30 апреля 1818 года. Земля Войска Донского, берег реки Еланчик. Проснувшись поутру, войсковой старшина (майор) Чикилев пошел обойти хозяйство и посмотреть, чем заняты его дворовые люди. Сразу обнаружилась беда: пропала любимая кобыла Чикилева. Подозрение пало на крестьянина Григория Левицкого, которого казак-помещик вызвал на допрос на следующий день. Дознаться правды Чикилеву не удалось: услышав подозрения помещика, Левицкий ответил дерзко и поспешил сбежать в деревню. Чикилев приказал другому крестьянину — дюжему Василию Селиванову взять Левицкого силой под караул. Но подозреваемый не торопился капитулировать. Вооружившись двумя камнями, Левицкий «отозвался, что пустит их в Селиванова, почему сей отошел, но Левицкий крича на него после грозил все прекратить ему жизнь». Отпугнув помещичьего преторианца, Левицкий в тот же день собрал троих таких же недовольных, как он сам, односельчан — Прокофия Елисеева, Михайлу Заикина и Лаврентия Полякова. Вчетвером они попытались штурмом взять дом Селиванова, но не справились с тяжелой дверью. При известии, что в деревню скоро прибудет сам старшина Чикилев с вооруженной подмогой, штурмующие отступили.

Вскоре к беглецам присоединились еще трое местных крестьян: Яков Бабкин, Петр Бабков, Гавриил Зайкин. Вместе они бежали в Таганрог, где составили прошение императору Александру I «о сыскании вольности». В мае 1818 года царь посетил донскую столицу Новочеркасск, где ему был оказан помпезный прием. Донская аристократия перестаралась. В честь приезда самодержца соорудили триумфальные ворота, увенчанные пафосным посвящением:

Объемлемы восторгом, радостно сердца

Спешат во сретенье (встречу. — А. У.) монарха и отца.

Се Александр днесь ту же благость нам явил,

Чем в первый раз Великий Петр нас озарил.

Узнав накануне приезда эти подробности, император счел их совершенно нелепыми и приказал убрать ворота или, по крайней мере, обойтись без поэтического шедевра. Смущенные казаки заколотили стихи досками. Тем не менее встреча удалась, весь цвет донского казачества клялся в верности царю, а затем кружился в танцах на императорском балу. Но, кроме восторгов и верноподданных клятв, Александр I получил и другие послания. Например, жалобы, которые подали крестьяне пяти сельских слобод — Западенской, Городищенской, Несмеяновки, Малой и Большой Орловки. Царю жаловались на «непомерные налоги и панские повинности», из-за которых крестьяне «чувствуют беспрестанные и несносные притеснения». Была тут и жалоба Левицкого со товарищи.

Она легла на стол министра юстиции князя Дмитрия Лобанова-Ростовского, которого многие боялись за вспыльчивый характер, а за спиной надсмехались над его маленьким ростом и азиатскими чертами лица. Министр отправил ее обратно на Дон, отписав атаману Адриану Денисову, чтобы тот «удостоверился чрез кого следует в справедливости показаний просителей, принять к ограждению их от притеснений законные меры».

МЕСТА ДОНА. НОВОЧЕРКАССК

Старую столицу донского казачества Черкасск постоянно затапливало. Это было неудобно для администрации войска и разорительно для населения. От Дона пытались отгородиться валом и даже плотиной, но безуспешно. Казаки во главе с войсковым атаманом Матвеем Платовым решили основать новую столицу. Для выбора места и создания плана Нового Черкасска (так новая казачья столица именовалась в повелении Александра I от 23 августа 1804 года) на Дон отправили опытного инженера генерал-лейтенанта Франца де Воллана. Этот инженер голландского происхождения успел уже многое. Он служил в Южной Америке, составлял карты Голландской Гвианы. В 1787 году де Воллан переехал в Россию и здесь спроектировал несколько городов на юге страны, в том числе Одессу, которая выросла на месте турецкой крепости Хаджибей. Одессу де Воллан строил по классическим канонам древнеримского архитектора-теоретика Витрувия. Те же принципы голландец использовал и при проектировании Новочеркасска. В «Десяти книгах об архитектуре» Витрувий первым делом советовал выбрать «возвышенную местность». Для возведения донской столицы де Воллан выбрал возвышенность между двумя небольшими речками — Аксаем и Тузловом.

Новочеркасск торжественно заложили 18 мая 1805 года, но строился город с трудом. Большой проблемой стали множество оврагов и балок, пересекавших городскую черту, а также сложности с питьевой водой. Многие казаки считали строительство бесполезным расточительством денег и сил. Не раз недовольные предлагали бросить затею и перенести столицу в Аксайскую станицу (ныне город Аксай Ростовской области). Новочеркасск был спасен императором Николаем I, который приехал на Дон в октябре 1837 года. В ноябре того же года военный министр Александр Чернышев писал атаману Максиму Власову: «Государь император, по осмотре местоположения города Новочеркасска и Аксайской станицы, удостоверясь в бесполезности и неудобствах переноса города, правительственных мест и других заведений из Новочеркасска в Аксай, высочайше повелеть соизволил: предположение сие оставить, сохранив город Новочеркасск на теперешнем его месте».

Между тем семерых крестьян-беглецов схватили и начали судить. Вины своей они не признавали, «объясняя, что на противу того сам помещик их сверх меры изнуряет работами и безвинно побоями». Именно на измывательское битье без вины в основном и жаловались крестьяне. Выяснилось, что Чикилев проводил экзекуции не часто, но регулярно: «бил их (крестьян. — А. У.) разновременно своеручно и плетьми. Елисеева за 6 лет — 4 раза; Михайлу Зайкина за 4 года 5 раз; Полякова за 6 лет 6 раз; Якова Бабкина за 6 лет 10 раз».

Норовистого Левицкого Чикилев угрожал заковать в железо и засадить в тюрьму. У чикилевских крестьян почти не оставалось времени для работы на себя, а убранный хлеб помещик заставлял сносить только на одну мельницу — свою.

В ходе следствия опрашивали и других крестьян Чикилева. Василий Селиванов, Михей Поляков и Денис Михайлов на помещика не жаловались, а, напротив, хвалили его доброту и заботливое участие: «Изъясняют, что из крестьян нуждающихся, всегда снабжаются для работы господскими волами, возами, санями и дается плуг с волами для пахоты». Селиванов, Поляков и Михайлов отрицали жестокости Чикилева, утверждали, что если кого и наказывал, то не безвинно.

Атаман Денисов увереннее чувствовал себя в делах военных, чем в гражданских. Принимать решение не в пользу казака-землевладельца он не стал, опасался «унизить степень господина», что могло бы «легко поселить в крестьянском понятии мнение о несправедливости и жестокости онаго». Поэтому Чикилев отделался атаманским предписанием, «чтобы он не оставляя попечений по законной обязанности помещика о благе крестьян своих, ни за какие вины их без земской полиции не наказывал, и употреблял бы их в свои работы каждого по мере сил, и не больше узаконенного времени (не более трех дней в неделю. — А. У.)». Об этом своем решении Денисов доносил министру юстиции Лобанову-Ростовскому 30 января 1819 года.

Эта история не осталась незамеченной в Петербурге. Император Александр I под влиянием своего окружения давно задумывался о масштабной реформе казачьих войск, но Отечественная война 1812 года и блестящая служба донских казаков в войне с Наполеоном на время заставили царя забыть о реформаторских замыслах. А вот необходимость содержать огромную армию в мирное время и сведения об административных непорядках на Дону вернули императору интерес к казачьим делам.

Военные поселения и донские казаки

«Из малых, государственным казначейством получаемых, доходов Россия издерживает ежегодно половину на содержание сухопутных и морских сил, окроме иждиваемых народом на оные нарядами подвод, отоплением, освещением и прокормлением» — так о расходах на содержание почти миллионной российской армии в первой половине XIX столетия писал самый известный системный либерал того времени граф Николай Мордвинов. Проблема содержания огромной армии в мирное время являлась одной из наиболее обсуждаемых в правительстве Александра I. Императору показалось, что выходом станут военные поселения — своеобразный гибрид казармы и колхоза. Армейские части, расположенные в военных поселениях, существовали в автономном режиме: самостоятельно производили все необходимое для жизни и поддерживали боеспособность. Таким образом, Александр I рассчитывал со временем полностью избавиться от рекрутских наборов, в результате которых значительная часть мужского населения отрывалась от производительного труда. По данным историка Валентина Корнилова, из 4 миллионов естественного прироста мужского населения в царствование Александра I рекрутами стали 2 миллиона человек. Армия пухла — страна хирела.

Донские казаки в глазах царя были блестящим образцом таких военных поселений — земледельческо-промысловая община мирного времени, которая в самый короткий срок трансформировалась в мобильную и многочисленную военную силу. В октябре 1816 года императорский генерал-адъютант и герой Отечественной войны 1812 года Александр Чернышев составил обозрение пограничных военных поселений Австрийской империи, которые прикрывали протяженную границу с Османской империей. Казачьи войска Российской империи также располагались на неспокойной южной окраине и должны были служить надежным, а главное — необременительным кордоном безопасности. Не случайно в это время появляются проекты создания большого казачьего войска на пространстве между Черным и Каспийским морями. «Пространство сие для составления Кавказского казачьего войска, населить переселенцами из внутренних малоземельных губерний, равно и солдатами, потерявшими здоровье и способность к строевой службе, и здоровыми, но престарелыми до 45 лет, которые с присоединенными казачьими полками, ускорят образование всего того войска; в котором завести собственную конную и пешию артиллерию… и сформировать пехотный легион из солдат, набранных в разные времена в Кавказской губернии, и служащих ныне в разных полках», — предлагал автор одного из подобных проектов подпоручик Михаил Лофицкий.

На донских казаков рассчитывали, поэтому сведения о различных упущениях и управленческой неразберихе на Дону воспринимались в Петербурге с волнением. Осенью 1818 года Александр I получил рапорт донского атамана Адриана Денисова, в котором тот признавал, что многие войсковые порядки, которые не были точно фиксированы в документах, «совершенно изменились» или «весьма ослабли». Временные полумеры не вносили ясности, а только запутывали дела донских казаков. «Будучи без остатка предан в высочайше вашего императорского величества службе и не видя никакой возможности всего того, что от толикой давности времени в войсковых наших распорядках и разных обрядах изменилось или ослабло, исправить одними частными и временными дополнениями и подтверждениями, тем больше, что каждое таковое установление следует рассматривать в частном его виде и в общей связи всех распорядков и обрядов, дабы одним не нарушить или не ослабить другого, — я осмеливаюсь просить дозволения учредить при войске Донском особую под председательством моим комиссию, из четырех членов состоящую…» — писал императору атаман Денисов.

Предлагаемая комиссия, по замыслу Денисова, должна была, среди прочих важных вопросов, разработать новую систему землеустройства и землепользования, «дабы и будущее потомство не имело утеснения, и как остатками за тем удовлетворить чиновников, имеющих поселенных крестьян…».

Александр I ответил на рапорт Денисова в марте 1819 года. Император полностью одобрил планы атамана, но сверх того сделал членом теперь уже не комиссии, а комитета своего генерал-адъютанта Александра Чернышева. «Любимый ими (донскими казаками. — А. У.) на поприще воинской славы и взаимно к ним душевно привязанный, он конечно заслужит и в сем мирном труде их уважение, тем более, что ему известны предположения мои по разным частям устройства вообще армии нашей и он может передать вам общие соображения, кои с пользой вы приложите к войску Донскому» — так о Чернышеве писал император.

…Спустя год после пропажи кобылы и мятежа Левицкого старшина Чикилев, несмотря на предписание атамана Денисова, отнял землю у своих крестьян и перевел их на месячину — ежемесячную выдачу содержания (еды, одежды) обезземеленным крестьянам за шестидневную рабочую неделю в хозяйстве помещика. Классическое описание тягот крестьянина-месячника представлено в знаменитом «Путешествии из Петербурга в Москву» Александра Радищева: «Он (помещик. — А. У.) себя почел высшего чина, крестьян почитал скотами, данными ему (едва не думал ли он, что власть его над ними от бога проистекает), да употребляет их в работу по произволению. Он был корыстолюбив, копил деньги, жесток от природы, вспыльчив, подл, а потому над слабейшими его надменен. Из сего судить можешь, как он обходился с крестьянами. Они у прежнего помещика были на оброке, он их посадил на пашню; отнял у них всю землю, скотину всю у них купил по цене, какую сам определил, заставил работать всю неделю на себя, а дабы они не умирали с голоду, то кормил их на господском дворе, и то по одному разу в день, а иным давал из милости месячину».

Жестокость помещиков повсеместно приводила к проявлениям крестьянского протеста. Иногда дело заканчивалось трагедией. Летним днем 1818 года в Боровицком уезде Новгородской губернии флотский капитан и землевладелец Лутохин наблюдал за работой своих крестьян в поле. Помещик делал многочисленные замечания, обвинял крестьян в лености и тут же вместе с подручными проводил экзекуции. Долготерпение крестьян внезапно кончилось, они перебили немногочисленный эскорт Лутохина, зашибли насмерть и его самого. Тело помещика крестьяне оттащили в ближайший лес и там сожгли на груде сучьев. В ходе следствия выяснилось, что крестьянская расправа над помещиком не была стихийной. Все крестьяне лутохинской вотчины составили против хозяина заговор и выжидали подходящего момента. Причиной заговора стало то, что Лутохин «завел много работ, держал крестьян на барщине безрасчетно, наказывал их нещадно и употреблял в работу в праздничные и воскресные дни». По итогам разбирательства, несмотря на бесчеловечность Лутохина, крестьяне были признаны виновными: 67 человек били кнутом и розгами, еще двадцать восемь сослали в Сибирь на каторгу.

Отдельные крестьянские мятежи чаще всего не перерастали в большие восстания. Выплеск недовольства ограничивался погромом господского дома и, в крайнем случае, убийством помещика. При этом крестьяне не пытались изменить своего положения, только отомстить за жестокость и безвинные обиды. Крестьяне верили в высшую справедливость, воплощением которой являлся царь, и волю. Для ее достижения крестьяне могли действовать сообща, особенно если думали, что воля близка или ее уже объявили, но помещики это скрывают.

Почему Чернышев?

Сентябрь 1801 года. Коронация Александра I, дворец князя Александра Куракина. Новенький московский дворец, построенный по проекту архитектора Матвея Казакова, принимал первый бал. Вся высшая российская знать во главе с «ангелом красоты и благости» молодым императором Александром I была здесь. Объявили экосез — веселый шотландский танец, популярный при европейских дворах в XVIII — первой половине XIX века. Фигуры танца размещали мужчин и женщин в два ряда. Рядом с Александром I оказался шестнадцатилетний юноша, который быстро и со знанием дела отвечал на вопросы императора о представителях московской аристократии, плохо знакомой царю. Этим юношей был Александр Чернышев.

После этого Чернышев был принят камер-пажом при высочайшем дворе и переехал в Петербург. Через год он уже корнет элитного Кавалергардского полка, с которым участвовал в знаменитом Аустерлицком сражении. В суматохе отступления русско-австрийской армии Чернышев исполнил личный приказ Александра I и быстро доставил важное царское послание главнокомандующему Михаилу Кутузову. Чернышев продолжил воевать с французами, а после заключения Тильзитского мира в 1807 году отправился с дипломатическим поручением в Париж. Здесь он умом и познаниями в военном деле смог очаровать еще одного императора — Наполеона I. С 1809 по 1812 год Чернышев передавал взаимные послания двух императоров и был в самом центре военно-дипломатического кратера Европы.

В Отечественную войну 1812 года Чернышев близко познакомился с военными качествами и особенностями службы донских казаков. Он занимал должность начальника штаба Летучего казачьего корпуса донского атамана Матвея Платова, а в Заграничном походе 1813–1814 годов командовал кавалерийским отрядом, основную часть которого составляли донские полки. Служба среди казаков оставила глубокий след в памяти и карьере Чернышева. Вероятно, не только военные занятия так привязали талантливого офицера к Донскому войску. Вот как свое пребывание в корпусе Платова осенью 1812 года описывал английский военный эмиссар Роберт Вильсон: «Донские казаки хороши во всех отношениях. К тому же они привозят к нам превосходнейшие вина, осетрину, икру и огромные бочки с красными и белыми грушами, коими Платов снабдил меня в сверхизобильном количестве».

Именно служба с донскими казаками убедила Чернышева в том, что в будущих войнах особое значение приобретут действия легкой кавалерии. В докладах доверявшему ему императору Чернышев подчеркивал ключевую роль небольших мобильных конных отрядов в тотальном разрушении линий коммуникаций противника, которое неминуемо сделает большую вражескую армию голодной и безоружной. Чернышев был уверен в необходимости не только поддерживать военный потенциал донского казачества, но всеми возможными способами развивать его как один из стратегических военных ресурсов Российской империи. Но вместе с тем для Чернышева и других влиятельных военных было очевидно, что донскому казачеству необходимы реформы. Причин тому несколько: система управления обветшала и замерла над пропастью между военной и гражданской администрацией; продолжали функционировать и институты казачьего самоуправления, которые не вписывались в общеимперскую систему порядка и законности. Но главной причиной был быстрый рост крупного помещичьего землевладения на Дону, который приводил к малоземелью рядового казачества. Дело в том, что казак вооружался и снаряжался на войну за свой счет. Богатый или хотя бы зажиточный казак — хорошо вооруженный воин на доброй лошади. Бедный казак — плохо вооруженный горе-вояка на дохлой кляче. Понятно, что с последним много не навоюешь, и это ставило крест на всех военных теориях и штабных раскладах.

25 марта 1819 года. Санкт-Петербург, Зимний дворец. Император Александр I читал важные государственные бумаги с наиболее близкими и сведущими в соответствующих вопросах вельможами. В этот раз царь читал записку Чернышева о положении в Войске Донском с самим автором и своим фаворитом графом Алексеем Аракчеевым. Чернышев готовился к отъезду на Дон и представил самодержцу предварительные принципиальные соображения о целях миссии. Четвертый пункт записки касался земельной проблемы: «Земли в Донском крае принадлежали прежде войску вообще и ежели находятся они в какой-либо частной собственности, то сие едва ли не есть злоупотребление, введенное случаем и утвержденное временем. Сверх того, чрез сие угрожается благосостоянию главнейшей части обитателей сего края и дожидают стеснение и недостатка в земле и, следовательно, казаки в последствии времени, лишась способов существования посредством земледелия, принуждены будут удаляться из недр своей отчизны, изменяться в своих нравах, обычаях и наконец могут потерять самый воинственный характер свой, столь ныне их отличающий. Равным образом и владельца крестьян кои суть, можно сказать, те же казаки, но чрез чины, получившие право дворянское на покупку и владения крестьянами, оставляя мало по малу трудолюбивую жизнь донского воина, будут предаваться неге, роскоши и, привязываясь более к собственности, ослабеют в чувствах народной нравственности. Следовательно, злу сему должно положить на будущее время твердую преграду и как нельзя вовсе искоренить его, то по крайней мере ограничить и сколь можно ослабить».

Атаман Денисов не предполагал, что его скромное предложение о кодификации и усовершенствовании донских административных регламентов вызовет такие энергичные действия верховной власти.

Воля?

17 апреля 1819 года Чернышев приехал в Новочеркасск. Ему был оказан хлебосольный и улыбчивый прием, что, наверное, напомнило ему о военной службе с донцами в 1812–1813 годах. Но за этой завесой показной радости и напускной душевности от человека умного и проницательного, которым, без сомнения, являлся Чернышев, не могли скрыться истинные настроения донской аристократии. Богатые и влиятельные казаки встретили царского генерал-адъютанта опасливо. Многие за глаза поругивали атамана Денисова, который так не вовремя задумал систематизацию донских административных регламентов, что обернулось приездом царского то ли эмиссара, то ли ревизора.

Вскоре казаки-магнаты и высшее донское чиновничество получили дополнительный повод для глухого негодования. Александр I назначил в Комитет об устройстве Войска Донского еще одного человека — опытного чиновника Василия Болгарского. Как отмечал Чернышев в письме к Аракчееву, «назначение к присутствию в комитете чиновника министерства юстиции принято ими (членами донского правительства. — А. У.) еще с большим огорчением, нежели собственное мое». Но были на Дону и казаки, которым учреждение комитета и приезд Чернышева подарили надежду на справедливость и установление предела земельным аппетитам казачьей верхушки. Казаки станицы Вешенской писали начальству о том, что их станичные (юртовые) земли «заняты ныне господами помещиками». Казаки Каменской станицы жаловались, что «помещики впущают в юрт станищной табуны, коими делают разные обиды, да к тому же получают в станищном юрте по чинам их лесные и сенокосные паи, чем приводят в совершенную казаков обиду». Таких обиженных казаков было большинство, но их многочисленные голоса оставались до поры не слышны в коридорах власти.

МЕСТА ДОНА. ВЕШЕНСКАЯ И ЕЛАНСКАЯ

«Есть невеликие города и села, которые знает весь образованный мир» — так начинается одна из книг историка Владимира Королева. Эти слова относятся к Вешенской станице, которая известна прежде всего как родина писателя Михаила Шолохова, автора «Тихого Дона». Одним из центральных сюжетов знаменитого романа является Вешенское, или Верхнедонское, восстание 1919 года. Но и задолго до Гражданской войны станица выступала оплотом казачьего свободолюбия и гордости.

Летом 1708 года верхнедонские казаки поддержали сподвижника Кондратия Булавина атамана Никиту Голого, который решил дать бой правительственным войскам князя Василия Долгорукова. 4 ноября 1708 года у соседней с Вешенской станицы Решетовской произошло решающее столкновение. Казаки были разгромлены. Согласно рапорту Долгорукова, «трупом положено с лишком с 3000 человек, а остальные в Дон метались и потонули зело их много, и на воде постреляли, а которые и переплыли небольшие, и те многие померли от морозу». Решетов солдаты разорили и сожгли. В 1740 году, так и не восстановившись после страшного удара, Решетовская стала частью Вешенской, которая с того времени делилась на две части: Решетова — верхняя и Вешка — нижняя. Спасаясь от разорительного наводнения того же 1740 года, казаки объединившихся станиц перешли на новое, более возвышенное место, на котором Вешенская расположена и ныне.

Перейдя на новое место, Вешенская обезопасила себя от воды, но теперь ее изводили пожары и эпидемии. В июле 1782 года станица сгорела дотла, и жизнь в ней возродилась чудом. Холера унесла до трети населения в несколько страшных эпидемий 1831, 1847 и 1848 годов. Новый большой пожар 1875 года уничтожил 140 вешенских дворов, а спустя всего семь лет, 20 июля 1882 года, выгорело 76 дворов. Однако Вешенская не только выжила, но и прославилась, став героиней шолоховского романа.

За знаменитой Вешенской следует трагическая станица Еланская. Она часто упоминается в «Тихом Доне», ведь эти станицы — ближайшие соседки. История одной как бы и невозможна без другой, а вот судьбы у них разные. Если Вешенская приспособилась, приноровилась к изменчивым условиям, стала туристическим и музейным центром, то Еланская ослабла и опустела. Странное и страшное впечатление рождает картина, в которой над покосившимися пустыми домами высится потрясающей красоты каменный храм — Никольская церковь. Она строилась в 1823–1826 годах по проекту архитектора-классициста, профессора Императорской Академии художеств Ивана Старова, в числе творений которого и Таврический дворец в Санкт-Петербурге. Полная тишина, едва нарушаемая скрипом калитки и щебетом птиц. Опустевшая Еланская, эта казачья Атлантида, стала декорациями для экранизаций «Тихого Дона» Сергея Бондарчука и Сергея Урсуляка. Станица искусственно оживает, а потом снова застывает в своем скорбном величии.

Состав комитета, по мнению Чернышева, был никуда не годным. В него в основном вошли заслуженные казаки-ветераны: Аким Карпов, Иван Андриянов, Евтей Черевков и примкнувший к ним подполковник Иван Шамшев. Их «привычка к старине и обветшалая мудрость» мешали Чернышеву проводить курс на масштабное реформирование Донского войска. В письмах Аракчееву и докладах императору Чернышев постоянно критиковал действия и бездействие атамана Денисова. Это не могло не компрометировать донскую администрацию в царском мнении. Постоянным объектом недовольства в посланиях Чернышева выступали казаки-помещики, которые своей алчностью разоряли массу рядовых казаков и вызывали крестьянские волнения.

На протяжении всего 1819 года на Дону продолжались случаи неповиновения крестьян. Особенно частыми они были в поселениях, расположенных на реке Сал (левый приток Дона) и в Миусском сыскном начальстве (сыскным начальством с конца 1780-х годов называлась административная единица Земли Войска Донского). В Миусском сыскном начальстве находились и владения старшины Чикилева. Так, крестьяне Городищенской слободы отказались переселяться на новое место, указанное помещиком. Их не напугало, что в слободу прибыл военный отряд из 25 казаков. Крестьяне собрались числом пять сотен и стали окружать казаков. Малочисленная казачья команда отступила, а ее начальникам крестьяне на прощание сказали, что скоро будут «равны им в состоянии». Воля близко, считали донские крестьяне.

Крестьянские выступления были невольно спровоцированы самим Чернышевым. По словам историка Инны Игнатович, «прибытие на Дон генерал-адъютанта Чернышева, назначенного самим Александром I членом комитета (Комитета об устройстве Войска Донского. — А. У.), произвело сильное впечатление на крестьян. При том недоверии к местным начальникам, они склонны были видеть в Чернышеве лицо, стоявшее по своей близости к царю выше донских чиновников и могущее быть более точным исполнителем царской воли, в благожелательности которой к крестьянам они не сомневались». Крестьяне продолжали подавать царю прошения, в которых желали быть или казаками, или казенными крестьянами. Теперь эти прошения для подробного рассмотрения пересылались Чернышеву, а он в письмах царю и Аракчееву непрестанно напоминал о стратегическом значении справедливого «беспристрастного» землеустройства на Дону и о развитии помещичьего землевладения как об одном из главных пороков общественной жизни края.

В конце 1819 года непрестанная чернышевская критика атамана Денисова и его окружения принесла первые результаты. 11 ноября император читал очередную записку Чернышева о донских делах. В ней эмиссар царя критиковал манеру Денисова и других влиятельных казаков ставить преграды реформам под предлогом того, что любые преобразования могут вызвать среди казаков самые фантастические слухи, а следом за ними — волнения. Чернышев был уверен в преданности донцов правительству и династии, а возможное противодействие относил исключительно к ответственности донского начальства. Император читал в записке Чернышева: «Для отвращения сего вредного противодействия войсковой власти и для утверждения в помянутом крае порядка и благосостояния, весьма полезно было бы при первом случае поставить на вид войсковому атаману, что всякое недоразумение, беспокойство или волнение, оказаться могущее, будет отнесено на счет местного начальства, обязанного пещись о благе и спокойствии жителей и взыщется с онаго с примерною строгостью (курсив мой. — А. У.), как с виновного в нерадении и слабости, обо власть благоразумная никогда не допустит народ до понятий ложных или ошибочных…»

Следуя рекомендации Чернышева, 10 декабря Александр I отправил резкий рескрипт Денисову, в котором император упоминал и многочисленные крестьянские жалобы, вызванные жестокостью помещиков. Царь велел Денисову «употребить все способы для искоренения сего зла».

Получив царский рескрипт, фактически инициированный Чернышевым, Денисов отправил послание генералу Карпову с его кратким изложением, а также приказом поставить всех донских казаков-помещиков в известность о необходимости исполнить царскую волю. Вот полный текст этого важнейшего документа: «Его императорское величество в высочайшем рескрипте 10-го декабря соизволил поставить мне на вид доходящие к правительству многие жалобы от крестьян, поселенных на Земле Войска Донского, повелевая употребить все вверенные способы для искоренения жестокого обращения с ними помещиков и непомерного изнурения работами. Доводя сие до сведения вашего превосходительства, я прошу покорнейше сделать предписание ваше господам окружным депутатам внушить помещикам войска Донского, чтобы они отнюдь не употребляли крестьян своих в работы свои более дозволенного в законах времени и не делали им никаких угнетений и жестокостей под опасением строжайшего в противном случае ответствования и чтобы они, господа депутаты, имели за сим наблюдения свои и если кто, не вняв меры внушения, окажется в противу законном употреблении крестьян и жестокого с ними обращения, доносили б о таковом прямо ко мне для принятия зависящих способов к прекращению такового зла для поступления с виновными».

Отметим, что Чернышев предостерегал Денисова от циркулярной пересылки этого послания помещикам через администрацию Войска. Но атаман не последовал советам царского эмиссара, о тайных интригах которого был вполне осведомлен. Вскоре стало ясно, что решение Денисова — большая ошибка.

Урядник (младший офицер в Войске Донском) Бессмертнов — житель одной из казачьих станиц, потерпевшей от магнатских земельных захватов, — передал копию письма Денисова крестьянам, и вскоре ее содержание разошлось по всем крестьянским слободам Дона. Историки Владимир Золотов и Александр Пронштейн писали, что приведенный выше текст «крестьянство восприняло как указание о ликвидации крепостного рабства на Дону». Разумеется, ни о какой крестьянской воле ни Александр I, ни атаман Денисов, ни генерал Карпов в данном случае не думали. Речь шла лишь о ликвидации «перегибов на местах» без разрушения основ крепостной системы. Открытым остается вопрос о роли Чернышева в цепи этих событий. Было ли его предложение «поставить на вид» Денисову рассчитанной провокацией или же слухи о воле, мгновенно распространившиеся на Дону, стали случайным следствием бюрократического противостояния?

1820 год

Новое десятилетие на Дону начиналось со странных и страшных природных явлений. Они воспринимались современниками как недобрые знаки.

13 февраля 1820 года, побережье Азовского моря. В 400 метрах от берега с грохотом, слышным всей округе, треснул лед почти метровой толщины. Из образовавшегося отверстия началось извержение льда, камней и ила. «Фонтан» достигал 11 метров в высоту. Затем случилось землетрясение, о котором таганрогский градоначальник доносил: «В след за сим взрывом вышел из отверстия при великом подземном шуме или ревом и колебанием земли густой дым особенного запаха, с коим вместе извергался ил сероватого цвета. Образовался курган высотой до 6 аршин (4,27 метра. — А. У.) и в окружности до 150 (320,04 метра. — А. У.) саженей».

14–15 марта 1820 года, Миусское сыскное начальство, слобода Александровка и слобода Крымская. Сильный дождь продолжался весь день 14 марта и привел к большому наводнению. Крестьяне спасались от воды на крышах домов. Просидев без еды и питья больше двух дней и так и не дождавшись помощи от казаков-помещиков Иловайского и Луковкина, многие крестьяне потеряли последние силы и потонули. Сорок четыре крестьянских дома были разрушены, уничтожены запасы хлеба, утонуло около полутораста голов скота. Выжившие были полностью разорены.

16 мая 1820 года, Усть-Медведицкое сыскное начальство, Юрт-Малодельская станица. В этот день над станицей нависла громадная черная туча — 25 верст (26,67 километра) в длину и 2 версты (2,13 километра) в ширину. «…причем напал сильный град, покрывший землю вышиною на полторы четверти аршина (примерно 27 сантиметра. — А. У.), который лежал нерастаявшим до третьего дня», — доносил атаман Денисов в Министерство внутренних дел. Станичники лишились более сотни овец, множества домашних собак и кошек, в церкви и во многих домах были разбиты крыши и окна.

Чернышев начал год с новых разоблачений атамана Денисова и его администрации. В письме к Аракчееву от 25 января 1820 года он писал, что никак не может получить простых справок о доходах и расходах Войска Донского ввиду беспомощности чиновников войсковой канцелярии и делопроизводственного бардака. «Эта бездна беспорядков, своеволия и безотчетности, для раскрытия и уничтожения своего на будущее время, требует особенного труда и терпения», — сообщал Чернышев царскому фавориту. Спустя неделю Чернышев вновь пишет Аракчееву о нерадивости Денисова: «Господин атаман весьма мало содействует нам… вдается час от часу в более тесные сношения с откупщиками и людьми неблагонамеренными». Вторил Чернышеву и чиновник Василий Болгарский, который писал Аракчееву о донских беспорядках в таких выражениях: «Здесь и по всему вообще внутреннему управлению, в чем я смею ваше сиятельство уверить, — такая запутанность и такие отступления от закона и порядка, что я не поверил бы тому, если бы не был самовидец, и притом все сие так мало уважается обязанными отвечать, что и самое скромное замечание им о том приемлется как личное оскорбление».

В начале февраля внимание Чернышева привлекли крестьяне мятежных слобод — Городищенской, Орловки и Несмеяновки. Здесь уже произошла локальная революция: крестьяне вышли из повиновения помещикам и не пускали к себе чиновников. Целью крестьян являлось полное освобождение от власти помещиков, и они были готовы добиваться его любой ценой. Восставших было около 3 тысяч — значительное число.

Чернышев решил взять решение крестьянского вопроса на Дону в свои руки, полагая, что ему, как доверенному человеку царя, крестьяне поверят. Он вызвал на переговоры крестьянских вожаков и попытался «вразумить о их заблуждении и внушить обязанность повиноваться власти помещиков».

В Новочеркасск прибыли 12 представителей восставших слобод, с которыми Чернышев говорил два дня кряду. В письме Аракчееву от 1 марта Чернышев сообщал о полном успехе переговоров: «Утвердив их в решимости покориться власти, отпустил обратно в домы с тем, чтобы все слышанное от меня передали своим обществам и явились бы ко мне с просьбами оных, о исходатайствовании им помилования». Однако Чернышев рано торжествовал победу. Уже 7 марта он был вынужден доложить в столицу, что крестьяне отказались просить помилования и восстановить власть землевладельцев: «Богу и государю повиноваться готовы, а помещикам нет», — заявили они фельдъегерю Чернышева, который был послан убедиться в успехе новочеркасских переговоров. Причиной повторного неповиновения Чернышев считал копию того самого письма атамана Денисова генералу Карпову, которое пересказывало содержание высочайшего императорского рескрипта. Среди крестьян копии с этого документа «переходят из рук в руки», писал Чернышев.

К середине марта восстание распространилось на другие крестьянские поселения по реке Сал и в Миусском сыскном начальстве. Признав фиаско затеянных им переговоров, Чернышев сообщал в Петербург, что «для пресечения дальнейшего соблазна прочих помещичьих крестьян строгие меры представляются совершенно неизбежными».

Денисов в рапорте Александру I от 11 марта 1820 года запоздало оправдывался и обещал найти «действительное средство» для прекращения противостояния крестьян и помещиков. Неловкие действия Денисова и только усиливающийся поток критики со стороны Чернышева не оставили и следа от доверия царя к атаману. Александр I смотрел на Дон глазами Чернышева, а значит, видел чванство запустившего дела атамана, который вступил в сговор с откупщиками и алчными казаками-магнатами, разоряющими все населения края. В письмах к начальнику Главного штаба Петру Волконскому и секретарю царской канцелярии Николаю Муравьеву Чернышев едва ли не прямо обвинял Денисова в организации крестьянского бунта: «…главной причиной распространяющегося здесь непослушания крестьян, есть одна и та же строгая и общая огласка циркуляров атамана и что крестьяне подстрекаются к тому чьими-либо тайными внушениями».

Денисов вчистую проиграл бюрократическую схватку с Чернышевым. 28 апреля 1820 года последовал высочайший рескрипт Александра I на имя донского атамана и царского генерал-адъютанта. Император с гневом распекал Денисова за потворство винным откупщикам и казачьей аристократии, за беспорядки в ведении дел, наконец, за бездействие в усмирении крестьян. Последнюю задачу император возложил на Чернышева. Но это было еще не все. Царь поддержал предложение Чернышева об изменении состава Комитета об устройстве Войска Донского. Вместо близких к атаману генералов Карпова и Черевкова, которых эмиссар царя считал людьми «пустыми и вредными», были назначены креатуры Чернышева — генералы Алексей Иловайский и Дмитрий Кутейников. Власть фактически выпала из рук атамана Денисова. Однако формально он продолжал оставаться во главе донского казачества еще около года. В письме к Александру I от 9 мая 1820 года у Денисова уже не было сил оправдываться, он только отчаянно просил прощения: «Не умею разуметь неразумия моего, обращаю к образу Вседержителя мое моление да избавит меня от всего того, что хотя малейше затмевает разумение мое исполнять в точности вашего величества волю и, вместе с тем, припадаю к освященным стопам вашим со слезами и сокрушенным сердцем умоляю, прости величайший из государей недостойного раба твоего от юности любящего тебя и твердо расположенного быть верным и усердным к славе и пользам твоим по гроб».

Чернышев с плохо скрываемым восторгом принял новые обязанности. И хотя численность восставших крестьян к середине мая 1820 года значительно увеличилась — бунтовало уже 22 поселения на реках Сал, Миус и в Ростовском уезде соседней Екатеринославской губернии, — императорский генерал-адъютант рассчитывал на быстрое и легкое подавление крестьянских выступлений силой оружия.

Как опытный боевой офицер, Чернышев решил разгромить восставших по частям. Первый удар был направлен на крестьянские слободы, расположенные на берегах реки Сал, — Городищенскую и Орловку. Местные крестьяне уже несколько раз давали отпор небольшим казачьим командам, а чиновников донской администрации с позором выпроваживали из своих деревень. Чернышев не стал искушать судьбу и собрал большой отряд из трех донских казачьих полков при четырех пушках конной артиллерии.

Крестьяне не смогли организовать сопротивление столь крупному отряду. 21 мая правительственные войска взяли Орловку, а уже на следующий день без боя овладели Городищенской. Как сообщал Чернышев в рапорте Александру I: «Внезапное и удачно расположенное появление отряда устрашило безумцев сих и упредило всякое дурное последствие». Но, несмотря на грозную военную силу и присутствие царского эмиссара, крестьяне отказались признать власть своих помещиков и вернуться к работе. Чернышев с чиновниками и священниками уговаривали крестьян добровольно подчиниться на протяжении пяти дней, но все безрезультатно. Уйти ни с чем Александр Иванович не мог, это было равнозначно провалу. И тогда, как писал Чернышев, «правосудие представилось неизбежным», так он обозначил начало репрессий. Временная комиссия из пяти человек под председательством императорского генерал-адъютанта быстро припечатывала обвинительные приговоры. Всего виновными были признаны 50 человек, которых били кнутами и розгами, а 28 крестьян-бунтарей отправили в Сибирь на каторгу и вечное поселение.

Этой показной жестокостью Чернышев надеялся устрашить крестьян, и его расчет оказался верен: «Страх наказания, совершенного над виновными в глазах всех собранных жителей, глубоко тронул заблудившихся и смягчил ожесточение их», — докладывал он императору. Акция удалась, сальские слободы после чернышевской расправы действительно присмирели. Запуганные крестьяне согласились на мировую с помещиками и вернулись к работе.

Но пока Чернышев наводил имперский закон и порядок на Сале, против помещиков восстала большая часть крестьянских поселений Миусского сыскного начальства, население которого более чем наполовину было крестьянским. Здесь центром восстания стала большая слобода Мартыновка (ныне село Куйбышево Ростовской области). Как писал Чернышев царю, «главное и дерзновеннейшее скопище ослушников, мечтающих о вольности, находится в слободе Мартыновке, куда стекаются жители прочих слобод в большом числе, быв возбуждаемы к своевольству чрез разосланных от нее поверенных…».

Чернышев и донская администрация попытались утихомирить крестьян без применения военной силы. От имени императорского генерал-адъютанта распространялось воззвание к миусским крестьянам. Документ был написан в повелительном тоне и, по сути, требовал от восставших безоговорочной капитуляции: «…Предостерегаю вас от пагубного обольщения, в котором теперь вы находитесь, — обращался к крестьянам Чернышев. — Оставьте буйное своевольство и возвратитесь к своим обязанностям». Но крестьяне совершенно проигнорировали красноречие Александра Ивановича, посчитав воззвание подложным — очередной уловкой донской казачьей аристократии. В селениях устанавливалось крестьянское самоуправление — громады (от малороссийского «община, мир, общество») и их канцелярии. Помещики и приказчики изгонялись, а все имущество передавалось в общественное пользование. Крестьяне Миусского начальства наладили связь между слободами и посылали верховых для координации действий. Слободы ощетинились караулами, которые состояли из наиболее крепких крестьян с дубинами, топорами и вилами. Грамотные читали пересказ императорского рескрипта атаману Денисову — главное доказательство столь вожделенной воли. У восстания появились и вожди. В Мартыновке главными организаторами и вдохновителями войны за волю были крестьяне Дмитрий Грушевский, Родион Малюженко, Влас Резниченко и служивший писарем Тимофей Гречка.

Чернышев предполагал, что Мартыновка окажет более упорное сопротивление, чем Городищенская и Орловка. Он собирался нанести массированный удар силами трех казачьих полков. Но атаман Денисов сначала отправил один из казачьих полков, находившийся под началом Чернышева, на Кавказ, а затем разделил силы вновь собранного отряда на три части. На исходе мая к Мартыновке пошел только один Атаманский полк под командой Хрисанфа Кирсанова — пасынка знаменитого донского атамана Матвея Платова.

31 мая 1820 года казаки стояли у Мартыновки. Кирсанов отправил вперед одну сотню. Она вошла в селение, но ее тут же блокировали крестьяне, которых собралось несколько тысяч. Кирсанов попробовал нанести одновременные удары в разных местах обороны восставших и отправил в атаку другие сотни Атаманского полка. Им повезло еще меньше: казаки не смогли проникнуть в Мартыновку, окруженную частоколом и решительно обороняемую множеством защитников. Пытаясь спасти положение, Кирсанов сам выехал вперед и начал уговаривать крестьян покориться. Все было зря: восставшие, угрожая командиру казаков расправой, заставили того поспешно ретироваться. Примеру Кирсанова последовали и его подчиненные, причем крестьяне даже предприняли попытку преследовать отступающих. Узнав о провале Кирсанова, Чернышев вызвал на подмогу Симбирский пехотный полк.

Весть об успехе мартыновских крестьян быстро облетела Дон. В Мартыновку потянулись добровольцы из других слобод, а уже в июне масштабная крестьянская война началась в уездах Екатеринославской губернии: Ростовском, Славяносербском и Бахмутском. Мятеж донских крестьян, казалось, мог превратиться в самое крупное социальное восстание в истории России.

Первые дни июня 1820 года, Ростовский уезд Екатеринославской губернии. Местный земский исправник Палама, призванный по чину следить за соблюдением закона и порядка, получил письма-тревоги от помещиков Варвация и Ковалинского. Они владели селами Лакедемоновка и Ряженое соответственно. Помещики просили помощи против взбунтовавшихся крестьян. Палама думал было ехать в Лакедемоновку, но Ковалинский уже находился в тисках паники, а потому земский исправник поспешил в Ряженое. Здесь он увидел многочисленную толпу крестьян, которые отказались работать и взяли власть в свои руки. В ходе кратких и крайне неудачных переговоров восставшие заявили Паламе, что царь Александр I даровал крестьянам свободу. Исправник попробовал переубедить свободолюбцев, но те в ответ выкинули Паламу из слободы. 6 июня чиновник жаловался в рапорте Чернышеву: «…Совершенно не повинуясь, за всеми моими им внушениями владельцам, [крестьяне] оказывают и мне сверх неповиновения грубость и совершенное неуважение и пренебрежение к должности моей». Крестьяне Ростовского уезда заявили помещику и земскому исправнику, что знают об успехе мартыновцев, который свидетельствует о справедливости начатого дела.

Палама просил у таганрогского градоначальника воинской команды для усмирения непокорных, но тот уже отправил отряд в бунтующую Лакедемоновку, а остальные силы разместил в Таганроге и расставаться с резервом побоялся. Отказался немедленно выслать подкрепление Паламе и Чернышев.

Царский генерал-адъютант готовил наступление на Мартыновку и другие мятежные слободы Миусского сыскного начальства. Чернышев был уверен, что решительный разгром очага восстания произведет нужное впечатление на остальных крестьян-свободоискателей. Чернышев собрал ударный кулак в составе Симбирского пехотного и пяти казачьих полков при шести пушках. С этим войском эмиссар царя двинулся на мятежную Мартыновку, которую защищали около 4 тысяч человек.

Рано утром 11 июня 1820 года мартыновские крестьяне увидели, что правительственные войска окружили селение. Чернышев отправил к восставшим своего адъютанта — гвардейского капитана Бутягина с требованием немедленно покориться и выйти из слободы в чисто поле. Бутягин пробовал договориться с крестьянами несколько раз, но без всякого успеха. Чернышев послал в атаку Симбирский пехотный полк, а казаков придержал. Судя по всему, это был обдуманный и расчетливый ход. Крестьяне уже не раз успешно отбивали атаки казаков на свои слободы и были готовы сделать это еще раз. К тому же рядовые казаки и сами оставались недовольны донскими помещиками, а потому вряд ли проявили бы много упорства в защите их интересов. Атака регулярного пехотного полка, очевидно, должна была сломать крестьян психологически еще до встречного боя.

Восставшие, руководимые крестьянином Дмитрием Мищенко, закрепились за оградой церкви, и здесь началась свалка. Крестьяне отбивались самодельными пиками, вилами и косами, пытались поразить солдат, сбрасывая камни и тяжелые предметы с колокольни. В суматохе едва не погиб командир Симбирского полка, герой Отечественной войны 1812 года полковник Филадельф Рындин, которого дородный крестьянин чуть было не разрубил косой. Сломить крестьян смогли только пушки. Чернышев приказал стрелять картечью, после чего короткая схватка затихла в звоне бросаемого оружия и топоте ног.

Все мартыновские крестьяне были схвачены и выведены в поле, где Чернышев потребовал от них раскаяться и согласиться повиноваться помещикам. Но из примерно 4 тысяч крестьян только восемь человек признались в том, что их борьба была ошибкой. Начала свою работу Временная следственная комиссия. 19 июня она огласила приговор. Пять вожаков восстания были избиты плетьми и сосланы в Нерчинск на каторгу; семь активных участников получили несколько десятков ударов плетьми и розгами; двоих отдали в солдаты; еще четверо признали свою вину и получили прощение.

Приговоры тут же приводились в исполнение на глазах у остальных крестьян, которых это должно было убедить в необходимости скорейшего и полного раскаяния. Однако крестьяне, как докладывал Чернышев Александру I, «подстрекаемые дерзостнейшими из них вольнодумцами и надеявшиеся на свое многолюдство, несколько раз начинали кричать и приходили в движение». Полковнику Рындину приходилось держать пехоту в боевой готовности.

И все же чередованием угроз и уговоров Чернышеву удалось получить от мартыновских крестьян раскаяние и привести их к присяге на повиновение. Поражение и капитуляция Мартыновки сбили огонь восстания. В рапорте царю Чернышев писал: «Взгляд на мартыновских преступников, за конвоем следовавших чрез многие донские селения на дорогу к Сибири, сделал глубокое впечатление над возмутившимися». Вскоре были погашены очаги крестьянской войны и в уездах Екатеринославской губернии. Дольше всех сопротивлялись крестьяне слободы Лакедемоновки, словно оправдывая спартанское название своего селения. Но 3 июля после приезда Чернышева сдались и они. Всего в 1820 году Чернышеву и правительственным силам пришлось усмирить 256 селений с населением в 35 тысяч человек. Как отметили историки Александр Пронштейн и Владимир Золотов: «Крестьянское движение на Дону в 1820 году было крупнейшим выступлением крепостного крестьянства страны после восстания под руководством Емельяна Пугачева».

16 июля 1820 года, Санкт-Петербург. Российский экономист и публицист Николай Тургенев писал брату Сергею: «…между тем вышло циркулярное предписание, по высочайшему повелению, от министра внутренних дел, ко всем губернаторам. Поводом сего циркуляра было возмущение крестьян в Екатеринославской губернии. Возмущение произошло частью от притеснений помещиков, частью же от слухов, разглашенных некоторыми отставными тамошними подьячими из корыстных видов. Чернышев, имеющий на Дону особые поручения, сколько слышно, несколько сурово принялся за усмирение донских крестьян. Напротив того, екатеринославский вице-губернатор Шамиот, как говорят, употребил более кроткие средства». Тургенев интересовался событиями на юге империи отнюдь не праздно. Он много лет посвятил изучению крепостного права и в 1819 году разработал собственный проект ограничения крестьянского рабства. Тургенев состоял в ранних организациях декабристов и играл ведущую роль в деятельности Союза благоденствия. Его письмо к брату показывает, что о бунте крестьян на Дону было известно в столице империи, где 16–18 октября 1820 года произошло восстание гвардейского Семеновского полка. Именно с донскими событиями Николай Тургенев напрямую связывает выход циркуляра министра внутренних дел Виктора Кочубея российским губернаторам от 10 июля 1820 года, в котором местную администрацию призывали различать «неповиновения крестьян» и «притеснения, им чинимые». С первыми надлежало бороться решительно и всеми силами: «В государстве все должны повиноваться порядку, законами установленному, доколе верховная власть не укажет иного». Вторые приказывалось пресекать на основании действующих правил, то есть не гонять крестьян на барщину свыше трех дней, не бить их без вины и не доводить до крайней нужды: «Во всяком благоустроенном государстве благотворное действие законов должно для всех быть полезно и каждый в оных должен находить защиту». Если на страже порядка стояла сила власти, а значит, военно-бюрократический левиафан, то защитой от произвола сильнейшего была только буква закона, охранительной силы которого для человека без власти часто оказывалось в России совершенно недостаточно.

16 февраля 1821 года, Новочеркасск. Утром жители донской столицы обратили внимание на странность — у атаманского дворца не было часовых. Любопытство быстро собрало на площади перед дворцом целую толпу народу. Когда шум пересудов перерос в общий раскатистый гул, на крыльцо вышел Адриан Карпович Денисов. Он просто и без пафоса объявил собравшимся, что по воле государя императора сменен с атаманства, а вместо него назначен генерал Алексей Иловайский. Жители Новочеркасска сочувственно вздохнули и разошлись по своим делам. Спустя четыре года, когда Александр I проезжал из Новочеркасска в Таганрог, Денисов просил царя о встрече, но не получил ее.

МЕСТА ДОНА. ТАГАНРОГ

Первоначально крепость, которую Петр Великий заложил на мысе Таган в 1699 году, именовалась городом Троицким. После неудачного Прутского похода против Османской империи в 1711 году Петр Великий был вынужден разрушить укрепление. Только в 1769 году в ходе очередной Русско-турецкой войны Екатерина II повелела восстановить крепость, которую поначалу называли тоже Троицкой, но вскоре появилось название Таганрог. Как отметил историк Петр Аваков: «По существу, это была новая крепость, построенная на развалинах старой и по тому же плану».

В конце XVIII — начале XIX века Таганрог успешно трансформировался из военно-морского форпоста в торгово-купеческий центр. Насколько успешно он развивался, можно судить по тому, что в середине XIX столетия в российском правительстве даже обсуждали идею создать Таганрогскую губернию, которая объединила бы все побережье Азовского моря. Новой губернии планировали передать земли Миусского округа Войска Донского, но казаки этого не допустили. Наказной атаман Михаил Хомутов в 1856 году возмущенно писал министру внутренних дел графу Сергею Ланскому, что «земли сии во владении войском границах пожалованы оному в вечное владение высочайшими грамотами и императорским словом подтверждена неприкосновенность всей окружности его (Войска Донского) владений со всеми выгодами и угодьями, толикими трудами, заслугами и кровью отцов его приобретенная». Таганрогская губерния так и не была учреждена, а спустя всего несколько лет стало быстро возрастать торгово-экономическое значение соседнего города — Ростова-на-Дону. Таганрог проиграл конкуренцию, и со временем о проектах создания одноименной губернии забыли.

Однако Таганрог навсегда вошел в российскую историю как минимум дважды. 19 ноября 1825 года здесь умер император Александр I, а 17 января 1860 года родился Антон Чехов. «Таганрог очень хороший город. Если бы я был таким талантливым архитектором, как Вы, то сломал бы его», — шутил Чехов в письме к Федору Шехтелю.

Генерал-адъютант Александр Иванович Чернышев, в отличие от Денисова, продолжил службу и одерживал одну победу за другой. В 1821 году Комитет об устройстве Войска Донского переехал в Санкт-Петербург, и здесь Чернышев полностью контролировал его работу. Результатом работы комитета стало «Положение об управлении Войском Донским», которое было готово в 1825 году, однако официально вступило в силу только 10 лет спустя. Столь длительную паузу вызвало множество обстоятельств: смерть Александра I, дело декабристов, Польское восстание 1830 года, неудачи империи в войне на Кавказе. Но Чернышев полностью владел ситуацией. Летом 1827 года атаман Иловайский, считавшийся преданным чернышевским сторонником, подал записку императору Николаю I, в которой критиковал уже готовый проект реформы и предлагал поменять курс преобразований. По словам историка Брюса Меннинга, «Николай лишь мельком проглядел это предложение и сразу передал его Чернышеву, который случайно оказался поблизости». Прошла пара месяцев, и на Дону был новый атаман — Дмитрий Кутейников.

Реформа подвела донских казаков под министерскую вертикаль власти. Екатерина II считала казаков вооруженными крестьянами, а Чернышев превратил Войско Донское в большое военное поселение.

На протяжении почти всего царствования Николая I Александр Чернышев занимал пост военного министра.

Иллюзия смирения

Каток крестьянской войны Чернышеву и донской аристократии удалось остановить, но недовольство крестьян и их противоречия с казачеством никуда не делись. Время от времени огонь социальной ненависти прорывался наружу, приобретая формы жестокого бунта и кровавого криминала. Еще осужденные на ссылку крестьяне не покинули Землю Войска Донского, а в Хоперском сыскном начальстве случилась беда. 16 сентября 1820 года четыре казака заметили малороссийских крестьян, которые везли в свою слободу лес, срубленный на юртовой (станичной) земле. Казаки решили догнать и остановить своевольников. Крестьяне отказались отдавать лес, а когда казак Павлов попробовал силой его отобрать, один из крестьян свалил его ударом дубины. Несчастный Павлов умер через три дня, крестьяне стали беглыми разбойниками.

Осенью 1820 года в Черкасском сыскном начальстве бесчинствовала банда из семи налетчиков. 6 ноября на Очаковской косе они напали на сотника Андриянова и нескольких казаков, забрали деньги и одежду своих жертв и скрылись. Спустя шесть дней эта же «великолепная» семерка разграбила обоз помещика Муратова, который лишился «повозки с лошадьми и товаром на 3000 рублей и денег 1500 рублей». За бандой по Дону и Кубани гонялась специальная казачья команда, но поймать налетчиков долго не удавалось.

Донских помещиков крестьянское восстание ничему не научило, и некоторые из них продолжили жестоко тиранить своих крестьян. В начале 1840 года помещица Попова (вдова войскового старшины Степана Попова) обвинила в смерти своей дочери Анны крестьянина Устина Балабина, который якобы навел на девицу колдовскую порчу. Попова избивала Балабина, его жену и ребенка шиповником. Одну из дворовых девок заставляла лизать раскаленное железо, а Балабина, после пытками вырванного признания, отправила на ежедневную работу в тяжелых оковах.

Войсковой уголовной суд признал помещицу Попову виновной, но вынести приговор не имел полномочий. На подобные дела требовалось высочайшее соизволение царя. Однако на имение Поповой все же была наложена опека.

Крестьяне продолжали добиваться воли. Рано утром 27 ноября 1825 года крестьяне помещицы Чаусовой пришли на господский двор и объявили, что больше никаких работ исправлять не будут и тотчас отправляются к царю Александру I, который пребывал в Таганроге, для подачи прошения о вольности. О том, что император умер десятью днями ранее, крестьяне еще не знали. Помещица Чаусова попыталась взять под стражу зачинщиков свободоискательства, но за них вступились все остальные крестьяне и отбили товарищей.

22 мая 1843 года в Сухановский хутор из Новогригорьевской станицы приехал хорунжий Аврамов с семьей. Их сопровождал отряд из десяти казаков. Помещик явился за своим беглым крестьянином Константином Чупатовым, а также за его женой и тремя дочками. Несколькими месяцами ранее Чупатов с семьей бежал от помещика на поиски лучшей жизни. Чупатов возвращаться отказался и крикнул: «Наши, сюда!» За мгновение вокруг беглого собралась группа таких же помещичьих крестьян с дубинами и кольями. «Бейте всех до смерти!» — прорычал Чупатов, и крестьяне бросились на казаков. Отряд Аврамова обратился в бегство, сам хорунжий в панике кричал, что крестьяне совершают страшное злодеяние, которое не останется без наказания. «Нам хоть в Сибирь», — отвечали на это разбушевавшиеся крестьяне. Чупатова и другого крестьянина Крючкова действительно сослали в Сибирь, а остальных участников стычки с казаками били плетьми.

…В 1847 году донской атаман Максим Власов получил донесение сердобольных чиновников, близко наблюдавших порядки на земле помещика Чикилева, которому еще атаман Денисов в 1819 году предписывал не изнурять крестьян работами и повинностями. В донесении говорилось, что чикилевские крестьяне доведены «до самого крайнего положения».

Как известно, декабристы изначально планировали вооруженное выступление летом 1826 года на юге Российской империи. Здесь они могли рассчитывать на сильное числом и связями Южное общество, а также, вполне возможно, на поддержку крестьянства Екатеринославской губернии и Дона, бунтовавшего в 1818–1820 годах и сохранившего надежду обрести свободу.

Глава 4. «Раскольники», или Свобода совести

Старообрядчество и сектантство на Дону в XIX веке

Осенью 1800 года на Дон приехал генерал Василий Горчаков. Император Павел I послал его сюда для сбора сведений о старообрядцах, которые регулярно находили приют среди донского казачества. Донцы были напуганы строгостями в отношении Евграфа Грузинова и других казаков и не противодействовали новым правительственным репрессиям. Горчаков занимался арестами и допросами, за которыми следовали наказания и ссылки. На исходе ноября в руки Горчакова попался некий бродяга, осмелившийся грубить генералу с «упорством и крайним презрением». О себе смельчак сообщал очень любопытные сведения, которые Натан Эйдельман приводит в книге «Грань веков»: «Я с восточной страны, родом с долу низу и с верху горы. Отец мой небесный Христос, а отца по плоти объявлять не надобно, и матери также не надобно. До прибытия в город Черкасск проживал я всюду, где бог дал, босыми ногами хожу по земле и по чему случится, для того, что не творю волю мою, но волю пославшего мя, а послал меня тот, кому я служу; когда я в мире жил — государю служил, а теперь служу единому царю небесному, ибо невозможно двум господам служити: либо единого возлюбишь, а другого прогневишь. Более сего ничего не скажу, и в том подписуюсь, имя мое Василий».

Такая автобиография Василия совершенно не устроила генерала Горчакова, пустившего в ход меры физического воздействия. Вскоре Василий признался, что он — государственный крестьянин с берегов Волги, бежал на Дон за свободной жизнью. Побег был тяжелым преступлением, поэтому уже 7 января 1801 года Василия били кнутом, а после экзекуции сослали в Нерчинск на каторгу. Но уже в конце того же 1801 года Василия амнистировал новый император Александр I. Беглого крестьянина-пророка признали психически нездоровым и поручили надзору Иркутского приказа общественного призрения.

Возможно, в Иркутске генерал Горчаков и Василий встретились вновь. В 1803 году промотавшегося в пух Горчакова осудили за дачу поддельного векселя на сумму 60 тысяч рублей и отправили в сибирскую ссылку. Горчаков отбывал ссылку в Иркутске, там же, где и схваченный им крестьянин Василий.

Эта история, кроме нетривиального переплетения судеб разных людей, показывает стремление государственного левиафана тотально контролировать жизнь российского общества, в том числе ограничивать его духовные, религиозно-идеологические искания. Отступники от державного православия априори считались лицами подозрительными, неблагонадежными. Временами их считали более опасными, временами менее. Им оставался простой выбор: отречься от своих убеждений и жить в мире с государством и Церковью или же предпочесть полудобровольный эскапизм — бежать в глухие места, на окраины, туда, где всевидящие глаза и всеслышащие уши государевых слуг теряли остроту. Такой окраиной нравственной свободы и был Дон.

Собор борьбы

В 1681 году царь Федор Алексеевич созывает Поместный собор Русской церкви, который начал работу в ноябре того же года во главе с патриархом Иоакимом. Церковные иерархи обсуждали несколько вопросов, среди которых был и такой: «О предании раскольников градскому (гражданскому. — А. У.) суду». Церковная реформа 1654–1656 годов, которая проводилась патриархом Никоном под политическим прикрытием царя Алексея Михайловича, привела к масштабному расколу. Он был вызван протестом части общества против приведения русских церковных обрядов и духовных книг к греческим стандартам — в чем и заключалась никонианская реформа. Особое неприятие вызвал переход на троеперстие и предание анафеме всех тех, кто продолжал креститься двумя перстами. Но казни, которые массово проводила официальная церковь, должного действия не возымели, число старообрядцев не сокращалось. Противники реформы открывали на окраинах государства собственные молельные дома, где продолжали отправлять обряды по-привычному и ругали реформу. Всех, не принявших реформу, власти стали именовать «раскольниками», тем самым перекладывая на них всю ответственность за религиозное размежевание — раскол. Сами же сторонники дореформенных обрядов и устоев именовали себя «древлеправославными христианами». С рубежа XIX–XX веков последователи древлеправославия все чаще именуются «старообрядцами», а их движение — «старообрядчеством», или «староверием».

Уже в 1677 году в Москве хорошо знали о том, что «на Дону и по реке Медведице в казачьих юртах завелись жить старцы и попы и всякие прохожие люди в пустынях, которые печатанные вновь церковные книги, церковную службу и иконное писание хулят, многих людей из донских городков к себе подговаривают и в другой раз крестят». Дон превращался в один из центров старообрядчества, что было особенно опасно для российской светской и духовной элиты, учитывая военный потенциал и геополитическое значение донского казачества. Если казаки поголовно станут старообрядцами, то вряд ли останутся надежными государевыми помощниками в борьбе с крымцами и османами — примерно так могли рассуждать в Кремле.

Борьба с расколом и раскольниками из дела сугубо церковного становилась задачей государственной. Старообрядцы же, признанные официальной церковью еретиками, получали незавидный статус государственных преступников, которых надо судить гражданским судом. Все это активно обсуждалось в высших кругах еще до собора, но именно на нем такие меры борьбы с расколом получили подтверждение.

Собор предписывал «противников святой церкви» передавать «градскому суду и по своему государеву рассмотрению, кто чего достоин указ чинить». Воеводы, в руках которых была власть на местах, должны были арестовывать старообрядцев и предавать их суду. Чтобы организовать эффективную борьбу с расколом на периферии государства, собор принял решение об открытии четырех новых кафедр, одна из которых — Воронежская — была призвана начать войну с расколом и раскольниками на Дону.

МЕСТА ДОНА. ВОРОНЕЖ

Первый российский линейный корабль «Гото Предестинация» («Божье предвидение») сошел на воду 27 апреля 1700 года на верфи Воронежского адмиралтейства. Здесь Петр I создал отечественный военный флот.

Город Воронеж расположился на берегах одноименной реки неподалеку от ее впадения в Дон. Воронежская крепость, из которой и вырос город, была построена в 1585–1586 годах по указу царя Федора Ивановича. Наряду с другими приграничными городами — Белгородом, Курском, Осколом — Воронеж был частью укрепленной линии на пути набегов крымских татар. В 1646 году Воронеж стал центром сбора «вольных охочих людей» для похода против крымских татар в низовья Дона и на Азовское море. Общее командование добровольцами было поручено дворянину Ждану Кондыреву, который посадил более 3 тысяч ратников на спешно подготовленные суда и 3 мая 1646 года отплыл в столицу донского казачества Черкасск. Дальше флот Кондырева должен был соединиться с военно-морскими силами донских казаков, переплыть Азовское море и атаковать крымские берега. Однако кондыревская флотилия оказалась непригодна для морского плавания, к тому же экспедиции не повезло с погодой: несколько судов потонули, разбившись о крымские скалы. Высадка в Крыму провалилась, донские казаки и добровольцы Кондырева отошли обратно в Черкасск. Финал похода был печален, по словам историка Владимира Загоровского, «осенью в низовьях Дона среди вольных охочих людей начался голод, приведший к гибели многих добровольцев и массовому бегству остальной их части назад в Россию».

В 1696 году Воронеж вновь стал военной столицей Российского государства. После неудачного Первого Азовского похода 1695 года Петр I осознал, что без мощного флота сломить сопротивление турецкого гарнизона в Азове не удастся, ведь осажденные получали подкрепление и боеприпасы по морю. Воронеж не случайно был выбран местом корабельного строительства: в окрестностях города было много подходящего леса, недалеко находились липецкие рудники. В Воронеж прибыли плотники из многих российских городов, среди которых с топором в руках трудился и сам царь. Историк Николай Павленко приводит такие слова Петра I из письма к главе Разрядного приказа Тихону Стрешневу от 6 марта 1696 года: «А мы, по приказу Божию к прадеду нашему Адаму, в поте лица своего едим хлеб свой». Второй Азовский поход завершился взятием Османской крепости 19 июля 1696 года.

Митрофан

27 ноября 1681 года главой новой Воронежской кафедры был избран игумен Свято-Троицкого Макариево-Унженского монастыря Митрофан, хорошо знакомый царю Федору Алексеевичу и близкий к его двору. Однако новоявленный епископ не сразу уехал в свою епархию. Он присутствовал при вступлении на престол Петра I, и, по некоторым источникам, именно Митрофан подносил царский венец будущему великому реформатору. Наблюдал воронежский епископ и страшные события Стрелецкого бунта 1682 года, что, вероятно, укрепило его в неприятии староверия как силы, способной привести к смуте.

Приехав в Воронеж, Митрофан увидел печальную картину. Сердцем его епархии оказался обветшалый деревянный Благовещенский собор, по соседству с которым располагались кружечный двор, где торговали водкой навынос, и тюрьма. Временную резиденцию епископ назначил на постоялом дворе, но тут же разработал план постройки полноценного архиерейского подворья и достойного кафедрального собора. Однако главным делом епископа Митрофана стало, конечно же, не бытовое обустройство, а укрепление позиций официальной церкви на Дону. Биограф воронежского епископа священник Тихон Донецкий сформулировал такой список задач: «Положить твердое начало церковному чину там, где привыкли жить самочинно, выяснить в сознании пастырей и пасомых высокие истины веры и любви евангельской, показав их живой пример на себе самом, ограничить произвол донских казаков в делах церковного и монастырского управления и широкий разлив по всему краю раскольнических мыслей и движений, приобщить, одним словом, донскую окраину к церковно-гражданскому строю Московской Руси».

Действовал епископ Митрофан решительно: строил церкви, увеличивал численность клира в новой епархии, преследовал староверов и священников, замеченных им в недостойном поведении или образе мыслей. Последних Митрофан передавал в гражданский суд наравне со старообрядцами, чем вызвал недовольство патриарха Иоакима. Вскоре епископу удалось поднять нравственный и умственный уровень своего клира настолько, что с 1686 года из Воронежской епархии ежегодно два священника отправлялись в столицу донского казачества Черкасск, чтобы возвращать местных староверов в лоно официальной церкви.

2 августа 1683 года, Черкасск. Рано поутру в донскую столицу пришли три незнакомца странного вида: «Неведома какой человек, слепой, ростом средний, волосом черен, борода светлоруса продолговата, платья на нем кожан лосиный, рудо-желтый. Да с ним же пришли два человека, один ростом высок, волосом светлорус, бородка не велика, руса ж; другой ростом не велик, нос вскорос, волосом черен, борода кругленька, не велика, платья на них, кафтаны суконные, серые с белью» — так описывали пришельцев очевидцы.

Незнакомцы заявили, что являются посланниками царя Ивана Алексеевича (брата и соправителя Петра I) и прибыли с грамотой донским казакам от государя. Донцы созвали круг, и священник Василий прочел присланную грамоту. Ее содержание сильно взволновало казаков. В тексте, от имени царя Ивана Алексеевича, говорилось, что бояре открыто фрондируют против царской власти и отказываются подчиняться. Царь сожалел о казни Ивана Хованского — предводителя Стрелецкого бунта 1682 года и политического союзника старообрядцев. Завершалась грамота ругательствами в адрес патриарха Иоакима, решений Поместного собора 1681–1682 годов и исправленных по греческим образцам духовных книг. Государь призывал казаков идти на Москву для защиты истинной веры и династии.

Часть казаков была готова откликнуться на царский призыв и идти на Москву бить бояр. Но другая группа во главе с атаманом Фролом Минаевым отказывалась верить в подлинность грамоты и предлагала отправить в Москву посольство для подтверждения полученных известий. Речь атамана, в которой он объявил о сложении с себя полномочий в случае, если казаки решат идти на Москву, несколько успокоила страсти. Фрол Минаев разъяснял казакам, что своими действиями они не помогут, а навредят государям-соправителям: «Хотят де идти на государей своих, кто де их поит и кормит, и кто де их казаков, впредь станет жаловать таким многим жалованьем за их войсковую службу». По мнению историка Василия Дружинина, эти слова произвели сильное действие, казаки последовали совету Фрола Минаева и порешили отправить в Москву посольство (станицу).

Черкасск атаману Минаеву удалось удержать, но на Верхнем Дону казаки заволновались сильнее: открыто высказывали намерение идти на Москву, ругали бояр и патриарха. Ситуация изменилась после того, как на Дон прибыли представители российского правительства, которые объявили казакам, что грамота, вызвавшая так много споров, подделка. Фрол Минаев с группой именитых казаков предложили выдать на расправу троицу, которая принесла на Дон ложную царскую грамоту. Но другая часть казаков решительно этому воспротивилась. Здесь важно, что атаман Фрол Минаев и его промосковская партия выступали не только как противники старообрядцев, но и как отступники от традиционного казачьего права, выраженного в знаменитом «С Дону выдачи нет». Защитники же староверия одновременно стояли и за старинные казачьи заветы. Конфликт развивался в двух измерениях: старообрядцы против никониан и традиционалисты против лоялистов. Подателей грамоты-подделки круг решил не выдавать.

Такой расклад позволял старообрядцам по-прежнему рассчитывать на Дон как на укрытие от правительственных репрессий. Как заметил Василий Дружинин, «многократные царские грамоты о разорении раскольничьих пустынь оставались на Дону без исполнения». Не стоит думать, что старообрядцы были заняты лишь поиском безопасного пристанища. Получив относительную свободу на Дону, их проповедники стали вести активную деятельность в казачьих поселениях. Борьба продолжалась, и сторонникам старой веры нужны были неофиты-заступники. Старообрядцами из числа влиятельных донских казаков были Самойла Лаврентьев, Кирей Чурносов, Павел Чекунов, Лев Белгородец, Пахом Сергеев.

ЛЮДИ ДОНА. САМОЙЛА ЛАВРЕНТЬЕВ

Его отцом был калужский стрелец, который ушел на Дон в казаки вместе с семьей. Стрелецкий сын Самойла быстро приобрел славу храброго казака и верного товарища. В 1681 году он был уже атаманом зимовой станицы — большого казачьего посольства в Москву, которое обыкновенно отправлялось зимой за жалованьем и порохом, а обратно на Дон возвращалось весной. Зимовую станицу возглавляли только известные и наиболее авторитетные казаки.

В 1680-х годах Самойла Лаврентьев близко сходится со старообрядцами, которые регулярно бывали в его черкасском доме. Лаврентьев был сторонником свободного, независимого Дона, и, вероятно, именно это толкнуло его в ряды староверов, боровшихся с церковной реформой и ее последствиями. Зимой 1686 года, когда войсковой атаман Фрол Минаев отправился в Москву, на его место заступил Лаврентьев. Казак-старовер решил действовать и попытался утвердить на Дону старообрядчество как главенствующее учение. Поэтому Лаврентьев поддерживал деятельность проповедников-старообрядцев. На Дону распространялись «старые» церковные книги, службы проходили без упоминания царя и патриарха. Атаман заботился об объединении всех казачьих старообрядческих общин, способствовал налаживанию между ними связи и взаимной подмоги. Дипломатические усилия Самойлы Лаврентьева увенчались тем, что с калмыцким владетелем был заключен антимосковский союз. Однако активные противники староверия среди донских казаков отправили на атамана-старовера несколько доносов, к которым в Москве отнеслись с полным вниманием. Фрол Минаев вернулся на Дон и, после упорного политического противостояния, смог оттеснить Лаврентьева с должности атамана. Сил и влияния партии казаков-староверов хватило только на то, чтобы оттянуть выдачу Самойлы Лаврентьева с Дона в Москву. 5 мая 1688 года Лаврентьева и других видных старообрядцев доставили в Посольский приказ. Следствие быстро установило их вину и приговорило к смерти. 10 мая Самойла Лаврентьев, Павел Чекунов и Лев Белгородец были казнены «за Московой рекой, на Болоте».

Казаки-староверы боролись за Дон, свободный от Москвы и в политическом, и в церковно-религиозном смысле. Кирей Чурносов предлагал план по формированию независимой церковной организации на Дону, которую должен был возглавить выборный патриарх. Но промосковская партия Фрола Минаева, заручившись военной поддержкой правительства, начала полномасштабную войну со старообрядцами, которая продолжалась на протяжении 1688–1689 годов. По словам историка Николая Мининкова, это противостояние стало «первой в истории донского казачества братоубийственной войной, когда дело доходило до поголовного истребления казачьих поселений самими же казаками». Казаки-старообрядцы проиграли, частью примирились, но остались на подозрении у победителей, а частью ушли на Кубань и Северный Кавказ.

Воронежский епископ Митрофан должен был вести духовную борьбу с расколом на Дону, именно этого от него ожидали в Москве. Но какую тактику выбрать? Вступать в публичные диспуты-поединки с духовными лидерами старообрядцев? Митрофан был свидетелем знаменитого спора о вере между старовером Никитой Добрыниным (Пустосвятом) и патриархом Иоакимом в Грановитой палате Кремля 5 июля 1682 года. Старообрядцы объявили о полной победе своего полемиста, и это сильно встревожило население столицы.

Публичные дискуссии были столь же опасны, сколь и эффектны. Митрофан решил действовать осторожно, но системно. Воронежский епископ руководил масштабной кампанией по дискредитации учения староверов. С этой целью он направлял на Дон своих лучших священников, которые снабжались специальной литературой — уветами на раскольников. Одним из наиболее известных произведений такого рода стал «Увет духовный» архиепископа Холмогорского и Важеского Афанасия, который также участвовал в споре о вере. «Увет духовный» содержал критику старообрядцев, которые, как сказано в заглавии произведения, «восташа на святую церковь и зле падоша». Митрофан перестроил повседневную жизнь донских монастырей, которые формально относились к Рязанской епархии или напрямую к Московскому патриархату, однако на деле подчинялись решениям казачьего Войскового круга. Воронежский епископ постепенно ликвидировал эту практику и уже спустя несколько лет после приезда в епархию полностью контролировал местные монастырские обители. В своих действиях Митрофан опирался на помощь и поддержку Москвы, подчеркивая в общении со столицей сложность условий, в которых он служил: «У нас место украинское и всякого чину люди обвыкли жить неподвластно, по своей воле». Это касалось не только донских староверов, но и остальной паствы епископа, среди которой находились любители пограбить церковь или пьянствовать в пост. Митрофан не стеснялся крутых мер: заковывал в кандалы, отправлял в тюрьму, отлучал от церкви.

Вкупе с военно-политическим давлением на донских староверов, такая тактика в конце XVII столетия позволила правительству и Церкви свести к минимуму влияние старообрядческих общин и укрепить позиции православия на южных рубежах Российского государства.

Воронежский епископ Митрофан был человеком переходной эпохи в церковной жизни. Он активно участвовал в преобразовательной деятельности Петра I: жертвовал на постройку кораблей, которые сходили с воронежских верфей, препятствовал бегству работников-корабелов. О значении усилий воронежского епископа говорит то, что после взятия Азова в 1696 году Петр I одному из первых повелел сообщить радостную новость Митрофану. Весь административный опыт Митрофана свидетельствовал о том, что в одиночку, без помощи государства, Церкви не справиться с многочисленными вызовами. Это вело епископа к идее тесного союза царской власти и церковной организации, которая подразумевала включение Церкви в систему государственных институтов. Такая модель была реализована в ходе церковной реформы Петра I, которая привела к коренному изменению структуры церковного управления и учреждению Святейшего синода как высшего института управления Русской церкви.

Воронежский епископ продолжал свое служение до 1703 года, когда 23 ноября на восемьдесят первом году жизни умер. На похороны приехал царь, который остановил священников, собравшихся нести тело Митрофана к могиле, и обратился к своей свите: «Стыдно нам будет, если мы не засвидетельствуем нашей благодарности благодетельному сему пастырю отданием ему последней чести, вынесем тело его сами».

25 июня 1832 года епископ Воронежский Митрофан был причислен к лику святых Русской православной церкви.

Библейское общество

6 декабря 1812 года, Санкт-Петербург. Император Александр I утвердил доклад близкого к монарху вельможи главноуправляющего духовными делами иностранных вероисповеданий Александра Голицына. Доклад этот был посвящен вопросу об учреждении в Санкт-Петербурге Библейского общества, которое создавалось по образцу Британского и иностранного Библейского общества, начавшего свою активную деятельность еще в 1804 году. Цель Библейского общества была ясна — печатание и распространение Библии на различных языках. При этом библейский текст не сопровождался какими-либо комментариями с конфессиональным уклоном. Это был проект масштабного распространения «чистого» библейского текста. Александр Голицын убедил царя в благотворности учреждения Библейского общества, которое было способно принести Библию в каждый крестьянский дом, больницу, тюрьму, в каждый медвежий угол бескрайней державы Александра I.

Вскоре общество приступило к печатанию Библии на различных языках. Первыми стали тексты на финском, немецком и армянском, затем последовали издания «французской» и «русской» Библии. Издание Священного Писания на русском языке стало громадным культурным событием. Переводу способствовало покровительство Александра I. В заявлении Библейского общества 1816 года с восторгом говорилось о том, что император «сам снимает печать невразумительного наречия, заграждавшую до ныне от многих из россиян евангелие Иисусово, и открывает сию книгу для самых младенцев народа, от которых не ея назначение, но единственно мрак времен закрыл оную».

В первые годы существования деятельность общества пользовалась большой популярностью. Капитал Российского Библейского общества быстро пополнялся за счет благотворительности и добровольных пожертвований. Тиражи издаваемых книг быстро продавались по весьма умеренным ценам. Как отметил историк Александр Пыпин, «запасы, назначаемые для продажи, расходились иногда в несколько часов». Кроме Библии, общество со временем стало печатать религиозно-философские сочинения, которые принято относить к мистической литературе: «Тоска по отчизне» Иоганна Юнга-Штиллинга (1740–1817), «Блаженство верующего, в сердце которого обитает Иисус Христос» Иоганна Госснера (1773–1858) и другие подобные.

Общество распространяло влияние по всей территории империи Романовых и являло собой редкий на российской почве пример общественного интереса, гражданской инициативы. Распространение Священного Писания на русском языке сделало его доступным для понимания, а главное — самостоятельного толкования в крестьянской массе, среди мещанства, в кругу казачества. Близость божественного откровения провоцировала духовные искания, которые фокусировались уже не на особенностях обрядовой стороны какого-либо христианского исповедания, а вели к рефлексии о высшей религиозности, первоначальной необходимости «внутренней» церкви и, в конце концов, о личном слиянии с божественным духом.

Еще одним следствием деятельности общества стало развитие веротерпимости. Члены общества и его сторонники видели в униатах, протестантах, монофизитах, квакерах равноправных братьев-христиан. Толерантным становилось отношение и к староверам, что совершенно не устраивало консерваторов в Церкви и российском правительстве.

Растущая популярность общества и покровительство со стороны Александра I заставляли губернских чиновников и провинциальных дворян, многие из которых были очень далеки от искреннего согласия с целями Библейского общества, активно поддерживать его деятельность как дань монаршему увлечению. К началу 1820-х годов деятельность общества приобретает казенно-официозный характер, а в административном отношении оно держится только на благосклонности царя.

После 1812 года Александр I много размышлял о своеобразной концепции политического христианства. Историк Александр Пыпин пишет: «В мыслях императора носилась перспектива нового порядка вещей, который должен был состоять в господстве христианско-патриархального правления народами». Увлечениям императора соответствовали успехи Библейского общества и появление в России ряда влиятельных светских мистиков. Наиболее известными из них были баронесса Варвара Юлия фон Крюденер (1764–1824) и американский квакер французского происхождения Стефан (Этьен) Греллэ-де-Мобилье (1773–1855). Крюденер проповедовала идею мистического единения всех христиан и прославилась своими пророчествами. Особую известность ей принесло удачное предсказание побега Наполеона с острова Эльбы в 1815 году, которое обеспечило ей благосклонное внимание Александра I. Крюденер была вхожа в администрацию Российского Библейского общества, а ее брат барон Борис Фитингоф заседал в комитете общества. Проповеднице даже удалось убедить царя в необходимости предоставить германским пиетистам (религиозным группам, отрицавшим значение догматики и признававшим ключевую роль личного благочестия, постоянного живого общения с Богом) свободные земли в Новороссийском крае и Бессарабии. Немецкие пиетисты действительно организовали несколько колоний в Северном Причерноморье, но массового переселения не случилось.

Стефан Греллэ занимал видное место в столичном обществе и также снискал расположение императора. В 1818 году Греллэ путешествовал по Новороссии, стремясь изучить быт и особенности учения местных духоборов. Ему содействовала местная администрация в лице Андрея Фадеева, занимавшего тогда пост председателя Екатеринославской конторы иностранных переселенцев, который в своих воспоминаниях писал о Греллэ с большим уважением, как о человеке «истинно почтенном и благонамеренном». Вероятно, не последнюю роль в таком лестном отзыве сыграли рекомендательные письма от высоких покровителей квакера, которые опытный чиновник-карьерист Фадеев оценил по достоинству. Греллэ открыто рассуждал о преимуществах учения квакеров, в том числе об идее прямого и постоянного божественного откровения, о священстве каждого человека, что делало возможным женщинам получать чин священника.

В Петербурге ходили слухи, что император молился с квакером Греллэ. Филипп Вигель в «Записках» упоминал, что Александр Голицын «посещал богослужение различных раскольничьих сект, находившихся в Петербурге». Расцвет религиозной свободы при дворе Александра I шокировал некоторых видных сановников и церковных иерархов, которые составили оппозицию религиозному либерализму и его главному штабу — Библейскому обществу.

Смертельный удар обществу нанес один из любимцев императора Алексей Аракчеев. Дела Библейского общества Аракчеева волновали мало, его мотивом стала конкуренция с Александром Голицыным за внимание государя. Аракчеев видел, что у Библейского общества, возглавляемого Голицыным, много противников, а сама деятельность библеистов уязвима для разрушительной критики с консервативных верноподданнических позиций. Этим он и воспользовался, взяв в союзники влиятельного архимандрита Фотия. Последнего ничего не подозревавший Голицын считал сторонником и другом.

23 и 24 апреля 1824 года Голицын встречался с Фотием и во время этих визитов стал жертвой политической провокации. Фотий обратился к Голицыну с такой речью: «Умоляю тебя, Господа ради: останови ты книги, кои в течение твоего министерства изданы против церкви, власти царской и противу всякой святыни и в коих ясно возвещается революция». Голицын отвергнул все обвинения Фотия, который так описал реакцию министра народного просвещения: «С омерзением и злобой отвратился князь, побежал вон без благословения, хлопнув дверями».

Уже 25 апреля Фотий, при посредничестве Аракчеева, получил продолжительную аудиенцию у императора. Монаршее впечатление от фотиевского разоблачения «революционных» замыслов Голицына было сильным. Александр I не мог не поверить Фотию, ведь тот был преданным другом главы Библейского общества, к тому же архимандрит говорил царю, что якобы на протяжении двух лет пытался доказать Голицыну ошибочность его действий и призывал к исправлению содеянного, но безуспешно.

15 мая 1824 года князь Александр Голицын был отставлен с должности министра духовных дел и народного просвещения. После падения предводителя и потери покровительства императора деятельность Российского Библейского общества стала сворачиваться. Окончательно оно было ликвидировано при Николае I в 1826 году.

Донские духоносцы

Летом 1824 года Алексей Аракчеев получил послание из Новочеркасска, в котором сообщалось о мистическом учении, получившем некоторое распространение на Дону. Адепты учения проповедовали пришествие трех «апокалипсических ангелов», возвестивших новую религию. Первый ангел — Библейское общество; второй — император Александр I; третий — князь Голицын. Согласно духовным произведениям этой религиозной группы, Александр I должен был «древнюю Христову церковь яко любодейцу истребить».

Во главе этого религиозного течения, получившего название духоносцев, стоял донской казак есаул Евлампий Кательников. Он был уроженцем Верхне-Курмоярской станицы. Его отец Никифор исправлял должность станичного писаря и владел грамотой. Во многом поэтому Евлампий Кательников получил хорошее домашнее образование и впоследствии стал известным донским интеллектуалом, автором исторического сочинения об истории и повседневности родной станицы. Кательников принял участие и в войнах, которые вела Российская империя в конце XVIII — первой четверти XIX века, в том числе в заграничном походе русской армии 1813–1814 годов.

Как отметил биограф Кательникова историк Николай Мининков, «перед есаулом открывались определенные карьерные перспективы». Евлампий Никифорович стал казаком известным: при штабе легендарного атамана Матвея Платова он исполнял обязанности письмоводителя. Казака знали и в штабе фельдмаршала Михаила Барклая де Толли. Но Кательников не стал продвигаться по службе и вернулся в родную Верхне-Курмоярскую станицу.

Будучи казаком-активистом, он периодически вступал в конфликты с местным светским и церковным начальством. В начале 1817 года Кательников стал настойчиво критиковать поведение детей священника Вонифатьева, которых есаул заметил в воровстве. Досталось и самому Вонифатьеву: его Кательников упрекнул в частых отлучках из станицы по торговым делам. 10 февраля 1817 года случилось прямое столкновение есаула и священника в станичной церкви, после чего на Кательникова были написаны жалобы и началось следствие. Кательников обвинял священников в корысти и лености: «Они не исполняют всех церковных правил, а молитвы в чтении разделяют на части для одних только грошов (денег. — А. У.)». Священники настаивали на неподобающем поведении есаула: «Вмешивался самопроизвольно в чтение и пение на крылосе (клирос. — А. У.) начал читать среди церкви без позволения и прежде времени молитвы на сон грядущих». Поначалу разбирательство складывалось в пользу Кательникова. Большое значение имело то, что есаула полностью поддерживали земляки — казаки Верхне-Курмоярской. Жалобу священников признали неосновательной, а Кательникова — человеком достойным и невиновным. Однако на этом дело не кончилось. За расследование конфликта взялась войсковая канцелярия, и ее приговор был уже совершенно не в пользу неспокойного есаула. Кательникова ожидал полугодичный арест и штраф в размере годового есаульского жалованья. Однако на деле Кательникова арестовали и отправили в Новочеркасск под надзор полиции только в 1821 году. Николай Мининков считает, что отсрочка исполнения приговора связана с покровительством Матвея Платова, который ценил эрудицию и ум Кательникова.

ЛЮДИ ДОНА. МАТВЕЙ ПЛАТОВ

Весной 1814 года Лондон встречал триумфаторов, перед которыми пал наполеоновский Париж, — Александра I и его блестящую свиту. Особое место в ней занимал донской атаман граф Матвей Платов, его англичане встречали с особенным энтузиазмом и благоговением. Платов получил не только ордена и дорогие подарки: новый корабль английского флота в его честь назвали «Граф Платов», а Оксфордский университет выдал Матвею Ивановичу диплом доктора права, хотя предводитель донцов был весьма далек от юридической науки. Окруженный всеобщим вниманием, Платов шутил: «Легче на поле боя, чем быть в плену восторженных поклонников и особливо поклонниц». Почему же Лондон был в таком восхищении? В первую очередь, это связано с большой популярностью казаков: они были самыми колоритными воинами армии, разбившей непобедимого Наполеона, а затем освободившей Европу от французской гегемонии. Еще одной причиной было то, что Платова знали в высшем английском обществе и при королевском дворе. В Отечественную войну 1812 года близким другом Платова стал английский эмиссар при российской армии Роберт Вильсон. Англичанин давал самые высокие отзывы о Платове в своих донесениях британскому послу в России лорду Уильяму Кэткарту. Платов у Вильсона выходил настоящим храбрецом, который не знал страха на поле боя и не стеснялся критиковать командование. В одном из писем Вильсон так передал слова Платова, сказанные им Барклаю де Толли после сдачи французам Смоленска: «Видите, сударь, на мне одна шинель. Я не надену русский мундир, он для меня позорен!» Вообще отношения Платова как с Барклаем, так и, в особенности, с Кутузовым были весьма натянутыми, если не сказать враждебными. Именно в силу личной неприязни Кутузова Платов не получил никаких наград за Бородинское сражение. Это выглядит странным, учитывая, что именно рейд кавалерии Платова и Уварова заставил Наполеона оставить в резерве Старую гвардию и тем самым позволил российской армии сдержать атаки французов. Штаб Кутузова распространял слухи о пьянстве Платова и его служебной апатии. Вскоре после Бородинского сражения Платов был отстранен Кутузовым от престижного командования арьергардом «за быстрое отступление». Кутузов не позвал Платова на знаменитый военный совет в Филях, а затем вывел из-под его командования все казачьи полки, за исключением одного — Атаманского. Но причиной всех этих служебных падений Платова было отнюдь не неумелое руководство войсками. Как отметил историк Виктор Безотосный, «анализ всех фактов и обстоятельств позволяет предположить, что главными причинами атаманских бед в тот момент были не провалы, неудачи Платова, а старые обиды на него Кутузова». Обиды были действительно старыми. В 1809 году Кутузов был определен в качестве первого помощника к фельдмаршалу Александру Прозоровскому — главнокомандующему российской армией на Дунае в Русско-турецкой войне 1806–1812 годов. В этот момент влияние на престарелого и больного Прозоровского стал оказывать Платов, который, видимо, интриговал против Кутузова. Итогом этого противостояния стал отзыв Кутузова из действующей армии и назначение его виленским генерал-губернатором. Кутузов Платова не простил. Примирил или, по крайней мере, заставил сотрудничать двух прославленных военачальников все тот же англичанин Вильсон, который выступил заступником Платова перед императором Александром I, а Кутузов при всем желании не мог этого проигнорировать. Платов вновь возглавил донских казаков, и Вильсон в письме царю от 3 октября с удовлетворением и облегчением сообщал: «Князь Кутузов согласился дать генералу Платову соответственную команду. Мера сия восстановит атаманово здоровье, которое действительно снедалось уязвленным чувством, и, я уверен, сие будет иметь для службы вашего величества блистательные и полезные следствия».

Домой на Дон Матвей Платов возвратился осенью 1816 года. Его жена Марфа Дмитриевна умерла 24 декабря 1812 года и не дождалась возвращения мужа-героя. Из Лондона Платов привез молодую англичанку по имени Элизабет, о которой писал другу так: «Я скажу тебе, братец, это совсем не для хфизики, а больше для морали. Она добрейшая душа и девка благонравная, а к тому же такая белая и дородная, что ни дать, ни взять ярославская баба». Мирно прожить Платову довелось всего два года, 3 января 1818 года самый известный донской атаман умер. Его наследием стала не только военная слава казаков, но и новая донская столица — Новочеркасск, основанный Платовым в 1805 году.

События 1817 года, следствие и окончательный приговор ожесточили Кательникова. Для него это стало свидетельством греховности официальной церкви и ее служителей. Выход Кательников видел в обновлении духовной жизни донских казаков и освобождении от диктата алчных церковников.

Вокруг Кательникова организовалась небольшая группа последователей, которые собирались в его доме и занимались чтением религиозно-философских сочинений, изданных Российским Библейским обществом. На этих встречах участники кательниковского религиозного кружка впадали в мистический транс, теряли сознание, им приходили видения. Духоносцы разработали собственную обрядовость, центральным элементом которой были мистерии распятия и воскрешения Христа: «Девка у них, дабы представить распятие Христово, бросается на крест, и над ней тогда поют стихи, положенные петь на распятие. Представя Христа в себе умирающего, она лежит на земле в омертвении, и над ней поют тогда стихи, положенные в великую субботу: Благообразный Иосиф с древа, снеси пречистое тело свое и проч. А когда делается с ней снятие со креста, поют над ней: Христос Воскресе. Девка вскакивает тогда с земли, как бы Христос в ней воскресает» — так описывает богослужение духоносцев записка, отправленная Аракчееву летом 1824 года.

После ареста Кательникова в 1821 году деятельность духоносцев не прекратилась, а ее предводитель в заточении написал книгу «Начатки с Богом остраго серпа в золотом венце», в которой изложил основы учения духоносцев. Кательников отправил свое сочинение московскому архиепископу Филарету и епископу Вологодскому и Устюжскому Онисифору. Есаул рассчитывал, что эти достойные церковные иерархи передадут его книгу императору и откроют монарху опасность, которая исходит от темного и корыстного духовенства официальной церкви. «Начатки с Богом остраго серпа в золотом венце» действительно была доставлена Александру I, но тот передал книгу Аракчееву. Последний с успехом использовал как книгу Кательникова, так и сам факт существования секты донских духоносцев для дискредитации деятельности Библейского общества и лично Александра Голицына.

Книга Кательникова представляла собой полемическое произведение с радикальной критикой официальной Русской православной церкви, которая должна была быть разрушена Александром I «яко царство Антихристово». Почему именно на царя возлагали эту миссию Кательников и его ученики? Объяснение простое и вместе с тем несколько неожиданное: в российском императоре «духовно родился Иисус Христос». Таким образом, по мнению Кательникова, второе пришествие свершилось — функциями спасителя наделялся Александр I. При этом Кательников рассчитывал, что Царь-Спаситель примется за распространение истинной веры и ликвидацию старой церкви с помощью государственных указов. То есть во втором пришествии, по Кательникову, Христос уже обладал и духовной, и светской властью.

Легко предположить, что книга Кательникова была воспринята православным духовенством как вызов и вместе с тем как еще одно свидетельство зловредности Библейского общества. «Рассмотрев дело о секте духоносцев, важной по обширным своим замыслам и приманчивой по свободе действовать согласно с желаниями и страстями, я с неизъяснимой горестью и удивлением заметил, до какой степени распространяется, даже между простым народом, не говорю, неуважение, но явное противление церкви, и какие ложные мнения рассеиваются, государь, о твоих намерениях! Нет сомнения, что зловредный раскол сей, как новая отрасль масонства, одолжен началом своим не России, но привезен к нам совсем обдуманный и принаровленный во всех отношениях к свойствам, обычаям и понятиям народа русского», — писал санкт-петербургский митрополит Серафим императору Александру I в послании от 11 декабря 1824 года. Ответственность за появление общины духоносцев митрополит Серафим возлагал на Библейское общество и просил императора прекратить его деятельность.

В конце 1824 года есаула Кательникова под конвоем доставили в Петербург. Здесь он содержался под арестом, но добиться от него признания вины не удалось. Согласно запискам адмирала Александра Шишкова, сменившего Голицына на посту министра народного просвещения, Кательников нисколько не испугался обвинительного синклита в составе Аракчеева, митрополита Серафима и архимандрита Фотия: «Вместо признания себя виновным, укорял их в незнании настоящей веры, презирал всякие угрозы, и, напротив, угрожая сам, говорил, что он рад погибнуть, ибо знает, что погибелью своей умножит ревность и число последователей». Аракчеев и митрополит Серафим предлагали оставить Кательникова в заточении до его смерти. Но архимандрит Фотий выступил против такого решения, которое могло привести к росту популярности узника совести, а следовательно, и дальнейшему распространению его учения. Фотий предпринял несколько бесед с есаулом, в которых показал пример любви к ближнему: если верить запискам Шишкова, архимандрит снимал вшей с грязной рубахи Кательникова и всякий раз, когда тот начинал браниться, обнимал казака со словами: «Вот ты сердишься, а я нет, ты на меня досадуешь, а мне тебя только жаль». Усилия Фотия возымели действие — Кательников смягчился, а затем признал свои убеждения ложными. Вот такие его слова Фотию сообщают записки Шишкова: «Я муж и отец. Предавшись пагубным внушениям и чтению злочестивых книг, я заразился ими, бросил жену и детей, не думал больше ни об них, ни о себе. Теперь возбудил ты во мне снова жалость к ним. Я отступил от веры, от добродетели, и достоин всякого наказания, но они бедные невинны и за меня страдают».

Хитроумный архимандрит Фотий торжествовал очередную победу. Раскаявшегося Кательникова отпустили обратно на Дон. Между тем учение духоносцев не исчезло и продолжало существовать без духовного лидера. Есаул, вероятно, тяжело переживал свое положение пророка-отступника. Сильным моральным ударом для Кательникова стало публичное объявление его отречения от прежних духовных идеалов, которое сделал атаман Алексей Иловайский 26 февраля 1825 года.

Донские власти продолжали преследовать духоносцев, вскоре арестовали дочь Кательникова Марью Кустову, которая была замужем за урядником Павлом Кустовым. В этих отчаянных обстоятельствах есаул вернулся к прежним религиозно-философским идеям, о чем заявил в письме атаману Иловайскому. Кательников угрожал начальству, что в случае, если не вернут свободу его дочери, он поднимет большое народное восстание: «Дело загорится в двадцати пяти городах, и не потушите». Кроме того, есаул возвратился к духовно-публицистической деятельности и, по словам Шишкова, «сочинил еще злейшую прежней книгу, в которой насмешливым и ругательным образом описывал простоту тех, кои поверили притворному его обращению в православную веру и отречению от своей».

Повторный арест Кательникова не заставил себя ждать, имперская власть всегда сильно беспокоилась, когда речь заходила о новой пугачевщине или хотя бы ее призраке. Осенью 1825 года Евлампия Кательникова доставили в Шлиссельбург, а спустя год отправили в Соловецкий монастырь. Здесь сломленный Кательников, лишенный есаульского чина и исключенный из списков Войска Донского, вновь раскаялся в своих убеждениях. Но это уже никак не сказалось на его жизни, которая завершилась 3 марта 1854 года. Донские духоносцы под давлением властей заявили об ошибочности учения Кательникова и полностью порвали с ним.

Историк Александр Пыпин с оттенком пренебрежения назвал донских духоносцев «деревенской интеллигенцией», полагая, что движение Кательникова являлось порождением своего времени, а значит, мистических увлечений императора Александра I и противоречивой просветительской деятельности Российского Библейского общества. Но не только это стало причиной появления донских духоносцев. Едва ли не большее значение имел отталкивающий образ православного духовенства, нравы которого были неприемлемы для глубоко религиозных людей, какими были Кательников и его сподвижники. Выдвинутые Кательниковым обвинения против священников станицы Верхне-Курмоярской, как показало следствие, были не напрасны: они признались в обирании прихожан и самовольных разъездах «по ярмонкам». Разрушение старой церкви являлось, по мысли Кательникова, единственным способом обрести свободу от подобных пастырей.

Оставленные

После религиозной войны 1688–1689 годов донские старообрядцы жили под присмотром властей, причем как духовных, так и светских. Опыт воронежского епископа Митрофана научил донское православное духовенство сотрудничать с государством. Постепенно различия между властью Войска Донского и российского правительства стирались, и со второй половины XIX столетия наказные атаманы стали надежными исполнителями царской воли и распоряжений военного министра.

Старообрядцы не считались представителями отдельной конфессии, власти воспринимали их как православных, которые отступили от истины и ушли в раскол. Староверческие общины на большей части территории Российской империи находились под контролем духовного ведомства, но в казачьих областях их управление было поручено войсковым властям. Так было на Урале (Уральское казачье войско), так было на Дону.

Считать, контролировать и обращать старообрядцев в православие или хотя бы в единоверие (старообрядцы, признававшие себя частью Русской православной церкви) поручалось донскому наказному атаману, с которого требовал отчеты военный министр. 11 июля 1867 года войсковой наказной атаман Александр Потапов получил предписание Военного министерства с пометкой «Весьма спешное». Потапов должен был как можно скорее доставить военному министру Дмитрию Милютину сведения за 1856–1867 годы «о числе раскольников мужского и женского пола, о числе различных сект, об ежегодном обращении в православие и единоверие, о числе совратившихся в раскол, о числе уголовных дел и преступлений, возникавших по раскольничьим делам». Потапов также должен был отдельно и подробно написать «о мерах, принимавшихся местною гражданскою и духовною властью против расколов».

Отчет был отослан в военное министерство 29 февраля 1868 года. Судя по его данным, численность донских раскольников мало изменилась за десятилетие с 1856 по 1866 год. В 1856 году старообрядцев-поповцев (то есть староверов, признававших необходимость священников для спасения души) на Дону было 61 387, а старообрядцев-беспоповцев, отрицавших необходимость священников («каждый христианин есть священник»), здесь постоянно проживало 5221. Спустя десятилетие донская община старообрядцев-поповцев несколько увеличилась и составила 66 875 человек. Примерно тем же осталось число старообрядцев-беспоповцев — 5815. Несмотря на усилия официальной церкви и массированную административную поддержку, случаи перехода староверов в православие были единичными. То же касается и обратного — перехода православных в староверие.

Распространение православия среди староверов поощрялось властями и считалось духовным подвигом. Любые же попытки проповедовать старообрядчество или другое религиозное учение, напротив, жестко пресекались и карались административными мерами. Так, в феврале 1877 года из Области Войска Донского был выслан воронежский крестьянин Павел Объедков, которого заподозрили в пропаганде хлыстовства. Вина Объедкова толком доказана не была, а главным аргументом обвинения служили показания другого крестьянина, которому Объедков якобы сказал: «Брось свою халдейскую веру и перейди в нашу — настоящую христианскую веру». Тем не менее донской архиепископ Платон в письме от 28 октября 1876 года просил атамана Николая Краснокутского (однополчанина Михаила Лермонтова) «принять меры к обузданию духа пропаганды в лжеучителе Объедкове и о предании его суду за хуление святой православной веры». Краснокутский судить Объедкова не стал и просил у военного министра разрешения выслать крестьянина-хлыста в Воронежскую губернию. Так и случилось.

При назначении административной высылки из Области Войска Донского случались и курьезы. 28 сентября 1879 года архиепископ Донской и Новочеркасский Митрофан писал атаману Краснокутскому о распространении молоканства на Дону: «Число молокан, по донесению большей части благочинных, не увеличивается, но есть опасность, что вредная эта секта может разрастись в виду того, что молокане, считая своих руководителей многознающими в вере, легко увлекаются их учением и затем упорно держатся своих убеждений». К руководителям донских молокан Митрофан отнес воронежского крестьянина Якова Кириченко и рязанского крестьянина Петра Елисеева, которые проживали на хуторе Бабкином Николаевской станицы. Еще одного молоканского вожака архиепископ признавал в крестьянине Орлово-Ольховой слободы Моисее Вельможном, который бывал на Дону наездами, а постоянно проживал на территории Кубанской области: «Появляясь несколько раз в год в свою слободу за получением паспорта, действует на сектантов не столько словом убеждения, сколько деньгами», — отмечал Митрофан. Архиепископ просил атамана выслать Кириченко и Елисеева с Дона на родину, а Вельможному запретить посещать орлово-ольховских молокан. Атаман Краснокутский обратился с соответствующим запросом в Военное министерство, в котором перечисленные меры признали необходимыми. Кириченко и Елисеев вернулись на постоянное место жительства, где их ожидал бдительный надзор полиции, Вельможного решено было переселить в Закавказье, куда молокан стали массово ссылать еще при Николае I. Все шло как обычно: донское духовенство побеждало, сектанты выселялись. Но совершенно неожиданно крестьянин Вельможный подал прошение, в котором решительно отрицал свою принадлежность к молоканству. Вскоре выяснилось, что Вельможный уехал на Кубань со всей семьей в 1867 году, но ежегодно приезжал в слободу Орловку платить подати и получать паспорт, так как не был исключен из местного сельского общества. Приехав в очередной раз осенью 1880 года, Вельможный был сильно удивлен, что ему отказали в выдаче паспорта из-за его связей с молоканами и ожидавшей его ссылки в Закавказье. Архиепископ Митрофан был поставлен в неловкое положение, но ему на помощь пришли орловские крестьяне — соседи Вельможного. В своих показаниях они сообщали, что после переезда на Кубань Вельможный изменил православной вере и во время визитов в Орловку стал принимать в своем доме молокан, вести с ними религиозные беседы, передавать духовную литературу. Крестьяне выступали за полный запрет приездов Вельможного на Дон. Спас Вельможного наказной атаман Кубанского казачьего войска и начальник Кубанской области Николай Кармалин, который в подтверждение его невиновности предъявил исповедные росписи Сергиевской церкви Лабинской станицы, где проживал крестьянин. Выходило, что Вельможный регулярно был на исповеди и причащался, что автоматически снимало с него подозрения, ведь молокане отвергали причастие и почитание икон. Соседи Вельможного его оговорили, вероятно завидуя его предприимчивости. Власти духовные позволили себя обмануть, но власти светские смогли найти правду.

Старообрядческие духовные лидеры также находились под пристальным наблюдением. Особенно внимательно начальство следило за их попытками рукоположить новых священников и переделать молитвенные дома в церкви с колоколами и другим убранством по подобию православных храмов. Летом 1882 года в поселок Яндовский Ново-Александровской станицы прибыл старообрядческий епископ Силуан. Здесь он торжественно и публично отслужил литургию (публичные богослужения старообрядцев были запрещены законом), рукоположил казака Мокия Кодыкова в священники, а Яндовский молитвенный дом разрешил здешним старообрядцам преобразовать в церковь с алтарем, престолом и колоколами и при звоне их открыто совершать службы. Все это строго запрещалось, поэтому Силуан очень рисковал. Но он уже не раз преступал имперский закон во имя веры. К тому же до посвящения Силуан звался Степаном Морозовым и был казаком Есауловской станицы, той самой, которая стала центром восстания 50 казачьих станиц против наряда на кавказскую службу в 1792–1794 годах. Донской казак Морозов сбежал за границу, возможно в Белую Криницу — духовный центр староверия, который располагался в Буковине на территории Австро-Венгерской империи. Именно здесь староверы воссоздали собственную церковную организацию с полноценной иерархией: в 1846 году главой староверческой церкви был провозглашен бывший боснийский митрополит Амбросий.

Степан Морозов вернулся на Дон уже староверческим епископом Силуаном и сразу стал большой проблемой для официальных властей. Как писал архиепископ Донской и Новочеркасский Митрофан наказному атаману Николаю Святополк-Мирскому 22 декабря 1882 года, «Силуан давно уже своими неразумными и противозаконными действиями нарушает мир церкви, дозволяя себе, например, публично, в присутствии многочисленной толпы народа, распечатывать часовни, по распоряжению правительства запечатанные, как это было в хуторе Калаче в 1881 году, и таким образом подрывая вообще авторитет власти, не духовной только, а и гражданской». Архиепископ просил наказного атамана пресечь деятельность Силуана и немедленно запретить трансформацию молитвенного дома старообрядцев в церковь. Святополк-Мирский отписал к исполнению запрета окружному начальнику, который 21 февраля 1883 года отрапортовал о выполнении приказа начальства. Молитвенный дом в Яндовском поселке так и не приобрел образ церкви, а с местных старообрядцев взяли подписку, по которой они обязывались «алтаря и престола не устраивать, колокольни не становить и службы при колокольном звоне не отправлять». Казаки-староверы лишь смиренно просили разрешения «устроить хоть один алтарь, так как устройство его составляет необходимость для совершения молитвословий и святых таинств».

Староверы регулярно обращались к донской администрации в надежде на хоть самые небольшие уступки: разрешить в молитвенном доме алтарь или дозволить открыть ранее запечатанную монашескую обитель. Так, осенью 1879 года староверческая монахиня Мария Павлова просила начальника 2-го Донского округа, в котором проживала самая многочисленная старообрядческая община в Области Войска Донского (более 40 тысяч человек), открыть женский монастырь неподалеку от Пятиизбянской станицы. Обитель была закрыта в 1878 году, тогда в ней проживали 15 монахинь «из старообрядцев казачьего происхождения и одобрительного поведения». Все эти надежды и прошения оказались напрасными, администрация была жестока и непреклонна. Однако спустя уже несколько лет законы Российской империи в отношении старообрядцев претерпели серьезные изменения.

3 мая 1883 года, Санкт-Петербург. Накануне коронации император Александр III утвердил предложения Государственного совета «О даровании раскольникам некоторых прав гражданских и по отправлению духовных треб». Новый закон был истинным примером либерализма или даже религиозной толерантности. Староверы теперь могли законно заниматься торговлей и промыслами, занимать общественные должности (обычно речь шла о должности волостного старшины — главы местного крестьянского самоуправления), им позволялось, с согласия региональной администрации, распечатывать ранее закрытые молитвенные дома, при этом колокола оставались под запретом, но «наддверные кресты и иконы над входом» не возбранялись. Закон разрешал старообрядцам некоторые публичные службы, которые проводились при погребении умерших. До веротерпимости было еще очень далеко, но закон 3 мая многие современники восприняли как настоящую революцию в религиозной политике Российской империи. Российские либералы приветствовали решение Александра III, консерваторы были сдержанны.

На Дону реформу встретили скорее негативно. Историк и публицист Андрей Кириллов высказывал опасения, что «вряд ли раскольники успокоятся на этих вновь дарованных им правах и, поощряемые оказанной им милостию, не станут искать новых и новых себе льгот и привилегий».

Донские старообрядцы, с согласия местной администрации, открыли (распечатали) несколько молитвенных домов и монастырей. И вновь здесь активно действовал епископ Силуан, который осенью 1883 года торжественно открыл обитель в станице Пятиизбянской. «Донские епархиальные ведомости» по этому поводу тревожно сообщали читателям, что есть сведения о скором открытии староверческих монастырей и молитвенных домов «в самом Новочеркасске».

Противостояние старообрядцев и Православной церкви при поддержке донской администрации продолжилось. При этом официальные власти временами одерживали большие духовные победы. Особенно резонансным стал переход в православие священника-старовера Саввы Спиглазова. 6 ноября 1883 года он вместе со всем семейством и состоявшим при нем псаломщиком крестьянином Павлом Пановым присоединился к православию в церкви Нижне-Чирской станицы. Спустя три года была опубликована краткая автобиография Спиглазова под заглавием «Мое обращение из раскола в православие», где бывший старовер среди прочего отмечал: «…я вполне уверился, что православие находится в греко-российской церкви (то есть Русской православной. — А. У.), а не у нас, мнимых старообрядцев, что спасение возможно только там».

17 апреля 1905 года, Санкт-Петербург. В этот день стал известен указ императора Николая II «Об укреплении начал веротерпимости», в первом пункте которого записано: «Отпадение от православной веры в другое христианское вероисповедание или вероучение не подлежит преследованию и не должно влечь за собой каких-либо невыгодных в отношении личных или гражданских прав последствий…» Старообрядчество было признано отдельным вероучением, самих старообрядцев имперская власть перестала именовать раскольниками.

Российская империя преодолела последствия церковного раскола на закате своей истории. Новая советская власть руководствовалась лозунгом «Борьба против религии — борьба за социализм». Это привело к массовым репрессиям духовенства различных вероисповеданий, разрушению культовых сооружений, государственной пропаганде атеизма или «научно-материалистического мировоззрения». Но в конечном итоге и советская власть признала победу свободы совести. В 1988 году православные христиане СССР открыто отмечали тысячелетие крещения Руси.

Глава 5. Братство станка, или Свобода от капитала

Ростовская стачка 1902 года

2 апреля 1879 года, Ростов-на-Дону. Город быстро развивался, а значит, было много работы: промышленные предприятия, порт, стройка. Но желающих получить возможность заработка все равно оказывалось больше, чем свободных мест. По выходным и праздничным дням на Новом базаре стихийно собирался своеобразный центр занятости. Сюда приходили работяги в надежде продать свои силы и умения, а управляющие искали подходящих работников, согласных на весьма традиционное сочетание тяжелого труда и скудной платы. Обстановка была напряженная: случались драки и столкновения с полицией. В тот день все началось, когда через толпу собравшихся конный полицейский протащил за волосы молодого рабочего, который безуспешно пытался освободиться. Парня волокли во вторую полицейскую часть, находившуюся напротив базара. В толпе нашлось несколько смельчаков, которые призвали остальных выручить несчастного. Отсутствие работы и очевидный произвол властей стали горючим для выплеска неконтролируемого социального гнева. Ростовские рабочие двинулись ко второй полицейской части и потребовали освободить жертву издевательского ареста, но получили отказ. Тогда начался штурм, в результате которого вторую полицейскую часть разгромили. Ночью та же участь постигла первую городскую полицейскую часть. Протестующие сжигали документы и освобождали арестованных. Разгрому подверглись также дома и квартиры, в которых жили полицейские. Ростовская коммуна не успела обрести организацию и самоуправление: уже на следующее утро в город вошли войска. Активных участников ростовских событий суд приговорил к 20 годам каторги.

9 марта 1877 года, Санкт-Петербург. Особое присутствие Правительствующего сената разбирало громкое политическое дело, которое приобрело известность как «процесс пятидесяти». Это судебное заседание стало первым, где выступали рабочие. Подсудимых обвиняли в «государственном преступлении по составлению противозаконного сообщества и распространению преступных сочинений». Главным эпизодом процесса стала речь рабочего Петра Алексеева, а в особенности его заключительные слова, превратившиеся в мем и известные каждому советскому школьнику: «Подымется мускулистая рука миллионов рабочего люда, и ярмо деспотизма, огражденное солдатскими штыками, разлетится в прах». Но для понимания психологии российских рабочих и их борьбы за свободу важнее начало знаменитой алексеевской речи: «Мы, миллионы людей рабочего населения, чуть только станем сами ступать на ноги, бываем брошены отцами и матерями на произвол судьбы, не получая никакого воспитания, за неимением школ и времени, от непосильного труда и скудного за это вознаграждения. Десяти лет — мальчишками — нас стараются проводить с хлеба долой на заработки. Что же нас там ожидает? Понятно, продаемся капиталисту на сдельную работу из-за куска черного хлеба; поступаем под присмотр взрослых, которые розгами и пинками приучают нас к непосильному труду; питаемся кое-чем; задыхаемся от пыли и испорченного, зараженного разными нечистотами воздуха. Спим где попало — на полу, без всякой постели и подушки в головах, завернутые в какое-нибудь лохмотье и окруженные со всех сторон бесчисленным множеством разных паразитов… Вот что нам, рабочим, приходится выстрадать под ярмом капиталиста в этот детский период! И какое мы можем усвоить понятие по отношению к капиталисту, кроме ненависти?»

Речь Петра Алексеева стала манифестом нового явления в российской общественной жизни — рабочего движения. Его появление было запущено Великими реформами императора Александра II.

Освобождение крестьян и промышленный переворот

Отмена крепостного права по Манифесту 19 февраля 1861 года не только сделала крестьянина лично свободным, но и способствовала тому, что в России начал складываться огромный рынок наемного труда. Дело в том, что традиционной для русского крестьянина работы в поле теперь не хватало для нормальной жизни: земельные наделы были мелкими, налоги и выкупные платежи — обременительными. В поисках дополнительного заработка крестьяне пошли в города на промышленные предприятия, росло число земледельцев-отходников. «О росте крестьянского отходничества свидетельствовало ежегодно возраставшее число выданных в волостных правлениях паспортов и краткосрочных отпускных билетов, которое за 1861–1880 годы возросло в 4 раза, достигнув 5 млн», — отметила историк Аида Соловьева. В крестьянской среде порой встречалось внутрисемейное разделение труда: кто-то больше работал на земле, кто-то больше времени проводил на фабрике или заводе.

Массовый исход крестьян в города (пусть даже на временную работу) никак не соответствовал интересам российского правительства. Город превращал крестьянина в плохо оплачиваемого рабочего, который очень скоро мог заразиться протестными настроениями. К тому же в городе бывший крестьянин становился легкой добычей революционеров-агитаторов. По этим причинам крестьяне не получили права на свободный выбор места жительства и рода занятий. Из крестьянской общины можно было выйти только с ее согласия. Фактически это означало, что, освободившись от власти помещика, крестьянин очутился под властью общины. Крестьяне сохраняли связь с землей, однако без дополнительного заработка платить выкуп зачастую было нечем. Крестьянин шел в город, но не уходил из деревни.

Правительство прекрасно понимало опасность кризиса деревни, уже в 1870-х годах активно обсуждались проекты снижения выкупных платежей, а либеральные бюрократы во главе с министром внутренних дел Михаилом Лорис-Меликовым готовили «второе издание Великих реформ». Но убийство Александра II 1 марта 1881 года привело к смене правительственной команды. Подготовка новых преобразований забуксовала.

К этому времени (1880 год) численность рабочего класса в России достигла 7 миллионов 350 тысяч человек, в то время как в 1860 году составляла «всего» 3 миллиона 200 тысяч. Расширение рынка вольнонаемного труда позволило российской экономике в 1880–1890-х годах совершить промышленный скачок — кратно увеличить объемы производства, развить новые центры индустрии (Донбасс, Бакинский нефтеносный район) и связать различные районы страны ритмичным перестуком железных дорог.

Положение рабочих, бытовые условия их повседневной жизни улучшались медленно, часто какие-либо улучшения были лишь слабой надеждой посреди беспросветного существования. Даже опытные рабочие, которые сначала потрудились в учениках, а потом стали мастеровыми, лишь ценой физического истощения сводили концы с концами. Вот как вспоминал о своей работе на Семянниковском заводе Санкт-Петербурга Иван Бабушкин: «Я не жил, а только работал, работал и работал: работал день, работал вечер и ночь… Помню, одно время при экстренной работе пришлось проработать около 60 часов, делая перерывы только для приема пищи. До чего это могло доводить? Достаточно сказать, что, идя иногда с завода на квартиру, я дорогой засыпал и просыпался от удара о фонарный столб. Откроешь глаза и опять идешь, и опять засыпаешь и видишь сон вроде того, что плывешь на лодке по Неве и ударяешься носом в берег, но реальность сейчас же доказывает, что это не настоящий берег реки, а простые перила у мостков». Рабочий с вожделением ждал выходного, но, когда наконец дожидался, почти весь день мертвецки спал.

Вплоть до середины 1880-х годов у рабочего российских фабрик и заводов никаких прав не было. На работу его принимали по словесному или письменному договору чаще всего на год. После заключения сделки у рабочего отнимали паспорт, поэтому уйти с предприятия он не мог и несмотря ни на что должен был отработать весь положенный срок. Заработная плата выдавалась нерегулярно, по усмотрению заводского начальства. Провинности рабочего, такие как прогулы, опоздания, производственные ошибки, штрафовались. За неповиновение мастерам и начальству рабочего могли бить, на некоторых предприятиях в дело шли розги. Мастер вообще считался едва ли не главным врагом рабочего, ведь именно с ним как представителем администрации рабочие контактировали ежедневно. Мастер заставлял их подчиняться своей воле, переделывать работу, наказывал и штрафовал. Любая стачка начиналась с физической нейтрализации мастера.

Было бы большой ошибкой считать, что правительство ничего не предпринимало для совершенствования взаимоотношений рабочих с предпринимателями-капиталистами. Одним из инициаторов создания рабочего законодательства был экономист и российский министр финансов в 1881–1886 годах Николай Бунге, который признавал, что «там, где есть собственность, капитал и соперничество, возможно злоупотребление ими, злоупотребление свободою, угнетение слабого и упразднение ответственности тем, что сильный сам себя от нее до поры до времени освобождает».

В 1882 году в Российской империи появляется фабричная инспекция, которая была призвана следить за соблюдением законов 1882 и 1883 годов (ограничивавших использование детского труда) и правил о взаимных отношениях фабрикантов и рабочих 1886 года.

Законы исполнялись плохо, хозяева предприятий обычно ссылались на то, что ничего не знали о новом рабочем законодательстве. Фабричные инспекторы по их малому числу не успевали доехать до каждой фабрики, многие из которых располагались в местах непроезжих и довольно глухих. Часто фабричные инспекторы сталкивались и с откровенно враждебным отношением хозяев производств. Показательный пример описан в воспоминаниях одного из первых фабричных инспекторов, российского ученого-экономиста Ивана Янжула. Инспектируя завод минеральных вод и шампанского московского купца Николая Ланина, инспектор Янжул сделал несколько замечаний о несоблюдении предпринимателем норм труда малолетних. Ланин был известен не только как преуспевающий коммерсант, но и как человек либеральных взглядов, издавал популярную газету «Русский курьер», оппозиционную и критическую по отношению к правительству. Но сотрудничать с Янжулом и признавать справедливость его требований Ланин отказался. Вот как об этом вспоминал Янжул: «Указывая на серьезные нарушения законов у него, мною найденные, я еще раз просил его позаботиться о приведении всего в порядок, указывая, что ему стыдно будет, как образованному человеку, если я составлю первый протокол в Москве по нарушению гуманного закона у редактора-издателя гуманной же газеты. Я предлагал ему еще раз оказать снисхождение, если он даст мне положительное обещание в течение месяца исправить все указанные мною дефекты и отступления от закона. Вместо того чтобы согласиться на мое предложение и дать требуемое обещание, Ланин вспылил и самым грубым образом объявил мне, что он никаких обещаний давать не хочет и что я делать могу, что желаю, что он не боится никакого закона и т. д.». Янжулу ничего не оставалось, как составить протокол и передать его мировому судье, который вынес Ланину обвинительный приговор с выплатой штрафа. Затем это же подтвердили и в мировом съезде, и в Сенате. Не в силах оправдаться в суде, Ланин оклеветал Янжула на страницах своей газеты, сообщая читателям, что мог бы избежать всех неприятностей, если бы дал фабричному инспектору взятку, которую тот с него якобы вымогал.

Трудовое законодательство не стало надежной защитой прав рабочих от произвола владельцев предприятий. В большинстве случаев рабочие просто терпели и надеялись на лучшее, именно это позволяло российским сановникам полагать, что на фабриках и заводах «преобладает патриархальный склад отношений между хозяином и рабочими», — как отмечал министр финансов Сергей Юльевич Витте.

Несоблюдение законности вынуждало рабочих искать справедливости в нелегальных способах борьбы, а именно: устраивать стачку — то есть коллективную остановку работы до исполнения требований бастующих. Стачечное движение на рубеже XIX–XX веков не являлось всеобщим. По данным выдающегося российского статистика Василия Егоровича Варзара, за десятилетие с 1895 по 1904 год самым «стачечным» был 1903 год, когда стачками были охвачены 550 предприятий, что составляло 3,21 % от их общего числа. В стачках приняли участие 86 832 рабочих — это 5,1 % от общей численности «рабочего класса» в Российской империи.

Стачки, как правило, не выдвигали политических требований. Рабочие бастовали, чтобы улучшить условия трудовой повседневности, требовали сократить рабочий день (по закону 1897 года он не должен был продолжаться более 11 с половиной часов) и увеличить зарплату. Историк Юрий Кирьянов убедительно показал, что рабочие если и выступали с политическими лозунгами, то вкладывали в них смысл далекий от разрушения монархических устоев Российского государства. Самодержавие для рабочего — это не власть царя, а полицейско-бюрократические порядки, которые царили на большинстве промышленных предприятий и в городах. Именно от их власти и пытался освободиться российский рабочий. Поэтому в протестных акциях звучали на первый взгляд абсурдные возгласы: «Долой самодержавие, а царя оставить». Неосторожных ораторов, выступавших с речами против царя, на стачках и митингах нередко жестоко избивали. Такие монархические настроения рабочего вызывали разочарование в среде российских революционеров, которые стремились привить стачкам политические требования. Не случайно в отечественной революционной публицистике сформировалось разделение рабочих на сознательных, поддерживавших политические лозунги, и несознательных, с которыми необходимо было вести агитационно-просветительскую работу. Велась эта работа через распространение на предприятиях листовок и брошюр соответствующего содержания. По воспоминаниям рабочего Бабушкина, распространяли литературу так: «Некоторым (рабочим. — А. У.) совали в ящик с инструментами или клали на супорт станка, некоторым вкладывали в карман пальто, что было очень легко и просто выполнить, клали в такое место, куда часто за чем-нибудь приходили рабочие, иногда бросали рабочим в котел (в котельной мастерской), очень удобно было подбрасывать в разные части ремонтируемых паровозов, где рабочие потом находили, и находили иногда спустя несколько часов после начала работ». Особенно агитаторы старались во время стачки. Революционные организации стремились возглавить рабочий протест, использовать недовольство рабочих, чтобы достичь партийных, политических целей.

Все эти черты российского рабочего движения проявились и в Ростовской стачке 1902 года, одной из самых крупных и значимых на юге Российской империи. Ей предшествовали другие рабочие выступления, забастовки, самые ранние из которых относятся к эпохе Великих реформ. В 1862 году бастовали рабочие, прокладывавшие железнодорожную ветку Александровск-Грушевский — Аксай. Они требовали повысить заработную плату. В 1864 году с подобными требованиями выступили и ростовские портовые грузчики. Наиболее опасными для предпринимателей и власти были протесты ростовских железнодорожных рабочих, ведь они грозили парализовать сообщение центра империи с южными окраинами.

МЕСТА ДОНА. РОСТОВ-НА-ДОНУ

Федор Достоевский назвал Санкт-Петербург «самым умышленным городом на свете». В этом смысле Ростов-на-Дону идеально подходит на роль антагониста имперской столицы: его можно назвать самым неумышленным городом. Ростов и городом-то стал случайно, по ошибке. Сначала в 1761 году появилась крепость Дмитрия Ростовского, которая задумывалась как один из важнейших военных форпостов на южных рубежах Российского государства. У стен крепости возникло несколько слобод, сложившихся в поселение. Вскоре оно поглотило и саму фортецию. В 1797 году был учрежден Ростовский уезд в составе Новороссийской губернии, спустя пять лет разделенной на три: Николаевскую, Таврическую и Екатеринославскую. Ростовский уезд отошел последней. Администрация уезда находилась в соседнем Таганроге до 1806 года, когда указом Александра I была переведена «в город Ростов». Однако слободки у крепости Дмитрия Ростовского не имели статуса города. Очевидная ошибка не смутила правительство, к тому же Ростовом не сильно интересовались. В официальной переписке его продолжали именовать «городом», но официально он был признан таковым только в 1811 году. Как отметила историк Наталья Самарина: «Ростов рос у стен крепости Дмитрия Ростовского стихийно и сам по себе, развивался по существу вопреки „усмотрениям“ и „видам“ имперской власти». Ростов не получил от власти никаких привилегий, которыми пользовались другие города юга Российской империи: проценты от таможенных сборов, льготы купечеству, государственные субсидии на развитие. Ростов жил отверженным пасынком империи. Первым крупным администратором, заметившим Ростов, стал новороссийский генерал-губернатор Михаил Воронцов. Он учредил в Ростове таможенный пункт, благодаря которому город начал самостоятельный экспорт. Теперь российские товары могли отправляться в Европу с ростовской пристани в обход Таганрога. «К числу новых рынков, открытых для отечественной торговли, принадлежит город, которого существования до 1830-х годов никто не подозревал, а именно Ростов-на-Дону», — удивлялась газета «Кавказ» в 1850 году. А уже в 1859 году ростовский экспорт превзошел по объему таганрогский. Несмотря на все дальнейшие торговые успехи и быстрый рост населения, Ростов так и остался уездным городом, а в 1888 году стал частью Области Войска Донского. Но это был совершенно особенный уездный город. Подчинение войсковой администрации не сделало его городом казачьим, уездный Ростов поражал своим этническим разнообразием. Здесь сложились несколько крупных общин: армянская, еврейская, греческая. В начале XX столетия Ростов входит в число 15 крупнейших городов империи, его население составляет более 170 тысяч человек, что сопоставимо с численностью жителей Харькова, Тифлиса, Вильно, Казани. Здесь жили купцы, рабочие, лавочники, крестьяне, казаки. Ростов был городом с красивейшим фасадом центральных улиц и угрюмым задним двором рабочих окраин, самая известная из которых называлась Темерник. Днем город напряженно работал, а ночью весело отдыхал. Современники отмечали высокий ритм городской жизни. Журналист Петр Герцо-Виноградский писал: «Ростов — русский американец. Город — ажиотаж. Город — денежная лихорадка».

Ростов железнодорожный

Во второй половине XIX века Ростов-на-Дону превращается в своеобразную железнодорожную столицу юга Российской империи. Это случилось благодаря удачному географическому положению города, который идеально подходил на роль индустриального хаба — связующего звена промышленной логистики сразу нескольких регионов. В 1869 году Ростов с Харьковом связала Екатерининская железная дорога, а три года спустя Юго-Восточная «железка» обеспечила надежную и быструю коммуникацию Ростова с центральными районами страны через Воронеж. Самым важным направлением железнодорожных связей Ростова было южное, и в 1872 году начали строить Ростово-Владикавказскую дорогу, которая впоследствии (в 1880–1890-х годах) соединила Дон с Черным морем (Новороссийская ветка) и Прикаспием (Бакинская ветка). Инициатором соединения Кавказа с остальной Россией выступил кавказский наместник, брат императора Александра II великий князь Михаил Николаевич. Именно в железной дороге должна была материализоваться мечта Николая I и всех последующих венценосных Романовых: сделать Кавказ продолжением внутренних российских губерний. Газетчики того времени добавляли, что «это будет та же Россия, но только со слегка взъерошенной поверхностью».

Для начала строительства нужно было подобрать исполнителя — концессионера. На железнодорожном строительстве в то время делались состояния, поэтому при дворе столкнулись интересы различных группировок, каждая из которых проталкивала своего кандидата в «железнодорожные короли». Но на пути придворных интриг и лоббистов стеной стоял министр путей сообщения граф Алексей Бобринский. Его очередное столкновение с Александром II по поводу концессии на Ростово-Владикавказскую железную дорогу завершилось гневным повелением императора: «Ну, так ты в таком случае выбери своего концессионера из людей, которых считаешь честными, и представь его сегодня же, чтобы вопрос о том, кому будет дана концессия, был сегодня же кончен» — так царские слова Бобринскому передает в воспоминаниях Сергей Витте. После завершения доклада у императора Бобринский случайным образом встречает опытного железнодорожного инженера барона Рудольфа Штейнгеля, которого спешно рекомендует на строительство Ростово-Владикавказской дороги. Выбор оказался удачным, уже через три года с начала строительства дорога была готова и исправно работала. Барон Штейнгель, как и полагалось «железнодорожному королю», не остался внакладе, заработав, по оценке Витте, несколько сот тысяч рублей. А вот принципиальный Бобринский вскоре потерял пост: видимо, Александр II не смог простить ему самонадеянной настойчивости.

В дальнейшем Ростово-Владикавказской (с 1884 года — Владикавказской) дорогой управляло акционерное общество, которое владело колоссальными ресурсами. По словам историка Юзефа Серого, «это (Владикавказская железная дорога. — А. У.) была одна из самых больших русских железных дорог с многочисленными депо, различными подсобными предприятиями. Кроме того, ее хозяева владели крупным нефтеперегонным заводом и нефтепроводами в Грозном, судами на Каспийском и Черном морях, им фактически принадлежал весь крупнейший торговый порт в Новороссийске».

В Ростове-на-Дону располагались Главные мастерские Владикавказской железной дороги, где ремонтировался подвижной состав, производились необходимые на железной дороге детали и конструкции. Число рабочих здесь постоянно росло: в 1874 году — 300; в 1891–1000; в 1896–2000; на начало XX века — 3000 человек. Железнодорожные рабочие выполняли сложные операции, овладение которыми требовало опыта и навыков. Большинство обитателей главных мастерских уже не имели прочных связей с деревней, многие являлись потомственными рабочими. Нередки были случаи, когда здесь одновременно работали несколько поколений одной семьи. В отличие от мелких предприятий, где было много пришлых работяг, на крупном производстве работали в основном местные рабочие, доля которых составляла 60–70 %. На Главных мастерских Владикавказской железной дороги постепенно сложилось настоящее братство станка — прочный неформальный союз рабочих, объединенных семейными, дружескими и земляческими связями.

Уже в 1877 году в ростовских железнодорожных мастерских появляются рабочие кружки, которые становятся выразителями протестных настроений, штабом борьбы за свободу. Таков был и кружок, организованный рабочими Жечковским и Беликовым. Они постоянно изводили администрацию требованиями улучшить бытовые условия рабочих, повысить зарплату. Рабочий кружок был раздавлен администрацией при помощи полиции. Спустя пять лет, в 1882 году, токарь Андрей Карпенко организовал новый рабочий кружок. Поводом к началу его активной деятельности послужило снижение расценок за работу. В 1883 году, после нескольких месяцев, наполненных подачами прошений-требований администрации, временным бойкотом производства, митингами, Карпенко и его соратники добились возвращения прежней платы. Но спустя год Карпенко, под угрозой ареста, бросился в бега, а в 1885 году его схватили и выслали на Сахалин.

24 марта 1894 года, Ростов-на-Дону, Главные мастерские Владикавказской железной дороги. Мастер Дервоед всегда тщательно проверял работу и нередко наказывал рабочих за любую мелочь. На этот раз Дервоеду не понравилась работа Дулина-старшего — пятидесятилетнего рабочего, трудившегося в ремонтных цехах владикавказской «железки» уже много лет. Дулин-старший, как старый опытный рабочий, попытался оправдаться, заявил, что не согласен с низкой оценкой своего труда, и штрафа не признал. Мастер Дервоед доказал «правоту» кулаками. В тот же день следы побоев на Дулине-старшем увидел его сын Дулин-младший, работавший вместе с отцом в сборном цехе. Рабочая вендетта состоялась незамедлительно: на глазах у других работяг Дулин-сын крепко побил Дервоеда, который спасся позорным бегством под веселое улюлюканье.

На следующий день отца и сына Дулиных уволили. Весь сборный цех прекратил работу и вышел на защиту Дулиных. Начальство отмахнулось от этого протеста объявлением: «Рабочие, не вышедшие на работу, будут объявлены бунтовщиками, и обращаться с ними будут по закону». Мастерские опустели, рабочие вышли на улицы города, начались столкновения с полицией. На третий день стачки о ней узнали в столице и оценили положение как критическое. В Ростов срочно выехал главный инспектор Министерства путей сообщения (спустя год — министр путей сообщения) князь Михаил Хилков. Но рабочие отказались от переговоров и настаивали на выполнении своих требований: возвращение Дулиных, увольнение Дервоеда, платить за прогулы по болезни половину дневной зарплаты, установить обязательные выплаты за ранения на производстве, ввести десятичасовой рабочий день и на час меньше накануне праздников.

Тогда в дело вмешался сам министр путей сообщения Аполлон Кривошеин. Он был хорошо известен в Ростове — в 1870-х годах Кривошеин служил заместителем городского головы Ростова и гласным уездного Земского собрания. Кривошеина в Ростове уважали и боялись. Поэтому министр небезосновательно рассчитывал, что его бескомпромиссная телеграмма подействует на рабочих-стачечников: «Объявите моим именем, что которые не выйдут на работу через 24 часа, получат немедленно расчет с воспрещением быть принятыми в какие бы то ни было мастерские на всей сети железных дорог». Угроза подействовала, и рабочие стали возвращаться к своим обязанностям. При этом администрация ростовских мастерских, опасаясь возобновления стачки, удовлетворила требования рабочих. Дулины вернулись в сборочный цех, а Дервоеда уволили.

Стачка 1894 года привлекла к рабочему движению на Дону внимание политических организаций, а именно Российской социал-демократической рабочей партии. В Ростове организовался Донской комитет РСДРП, члены которого повели агитационную работу среди местных рабочих, в том числе и в Главных мастерских Владикавказской железной дороги. Но стачка 1902 года началась, как и в 1894-м, вовсе не из-за политических требований, а из-за тяжелых условий, низкой зарплаты и грубости мастера.

Как жили и трудились ростовские рабочие

Центральные улицы Ростова вызывали восторг у приезжих. Один московский журналист так выразил свои впечатления: «Ростов — веселый нарядный европеец. Не знаю, что у него в голове, но причесана эта голова идеально». Показной лоск городского центра быстро улетучивался при движении в сторону городских окраин, где в предместьях с узкими, грязными и неосвещенными улицами жили ростовские рабочие. Притом сколь-нибудь сносной крышей над головой были обеспечены только местные трудяги, а вот пришлые, явившиеся в город на заработки, вынуждены были располагаться на так называемом «выгоне» — временном месте жительства сельских рабочих. «Несколько сот пришлых рабочих, промокших до костей, жались под заборами соседних зданий, тщетно стараясь укрыться от ливня; те немногие, у коих имелось несколько копеек, приютились в чайной Александровского благотворительного общества. Крыша ветхого здания чайной дала во многих местах течь. Сараи босяков пришли в ветхость; один из них заметно покосился на бок, чрез крыши обоих, как через решето, струится дождевая вода; в сухих углах, прикрывшись тряпьем, свернувшись в клубок, дрогнут босяки; некоторые из них пьют чай — настой из подобранного на улице сена; среди босяков находится, загнанный сюда, очевидно крайней необходимостью, один рабочий — худой, бледный, перенесший недавно в больнице тиф и не имеющий еще силы работать», — докладывал начальству о состоянии рабочих-мигрантов ростовский городовой врач.

Немногим лучше выглядело казенное жилье рабочих-железнодорожников. Либеральная газета «Донская речь» так описывала эти квартиры: «Историю своего возникновения они берут от основания дороги и за это время не ремонтировались, штукатурка обвалилась, деревянная часть прогнила и частью, где была окрашена, потерлась и загрязнилась. В помещениях этих стоит затхлый запах болота; обитатели их вечно измученные, изнуренные».

Условия работы в цехах Главных мастерских были далеки от минимального комфорта и безопасности. Семен Васильченко работал в кузнечном цехе, который, по его словам, уже через несколько часов после начала трудового дня превращался в «клокочущее пекло». Одежда рабочих сначала вся промокала от пота, а потом высыхала на разгоряченном теле, и так несколько раз за день. Начальство Владикавказской железной дороги экономило на инфраструктуре Главных мастерских, поэтому тяжелую физическую работу по переносу и установке массивных конструкций выполняли вручную, напевая «Дубинушку» — знаменитую песню трудового люда: крестьян, бурлаков и рабочих. Мастерские работали без электричества — под тусклый свет закопченных керосиновых ламп. При этом, как отметил историк Юзеф Серый, «курортный зал в Кисловодске, принадлежавший владельцам дороги, рестораны и большие вокзалы были залиты электрическим светом».

Практически отсутствовало и медицинское обслуживание рабочих, на 3 тысячи человек приходился только один фельдшер. В Ростове была устроена Главная железнодорожная больница — лучшая на юге страны, но рабочие не могли позволить себе пользоваться ее услугами.

Перерывы рабочие коротали за перекусом, который состоял из картофеля, воблы, колбасы, пирожков. Запивали чаем, у некоторых находился лимон. Закончив рабочий день, измазанные копотью и мазутом люди отправлялись в таком виде по домам: душевых в Главных мастерских Владикавказской железной дороги не было.

Семен Васильченко так описывал обстановку в мастерских накануне стачки 1902 года: «Рабочие на каждом шагу здесь осязали свою силу и в то же время видели, что администрация не только не считается с ними, а как будто делает нарочно все, чтобы показать свое пренебрежение к ним». Сила рабочих заключалась в их чувстве солидарности, общности повседневной жизни, а также в многочисленности.

Мы — люди

Осенью 1902 года Главные мастерские Владикавказской железной дороги вновь превратились в копилку недовольства рабочих. Очередное снижение расценок за работу, штрафы, грубость мастеров (особенно ненавистны рабочим были Вицкевич и Чернявский) — все это вызывало ненависть к начальству, для бойкота ждали только повода. И вскоре он представился. 2 ноября молодые рабочие котельного цеха заспорили с мастером Полубояриновым, который грубо потребовал переделать тяжелую работу. В это же время в механическом цехе токарь Цесарка, прозванный так за свою пеструю рабочую куртку, схватился с мастером Голоцуцким, который не дал рабочему дожевать огурец и потребовал немедленного возвращения к станку. По цехам раздавался призыв к стачке: «Бросай работать», сопровождавшийся заводскими гудками.

Рабочие оставили свои места и вышли во двор мастерских на сходку. Некоторые предлагали немедленно идти к начальству, другие настаивали на необходимости продумать требования и уже с ними на руках отправляться к управляющему. В споре победили сторонники продуманных постепенных действий. До предъявления требований администрации рабочие двух цехов (котельного и механического) договорились работу не возобновлять. Но начальник мастерских Дзевонский отреагировал быстро и расторопно. Он сам вышел к рабочим и заявил, что готов рассматривать жалобы каждого рабочего у себя в кабинете. Дзевонскому удалось уговорить котельщиков продолжить работу, их примеру последовали и механики.

Стачка могла заглохнуть, толком не начавшись. Однако рабочие-революционеры, сотрудничавшие с Донкомом РСДРП, подогрели остывшее недовольство. 4 ноября в цехах распространилась прокламация, в которой было написано: «Мы — люди, а не скоты. Мы — люди, а не крепостные. Мы — люди и желаем жить по-человечески. Мы — люди и потому не позволим себя бесконечно грабить».

На этот раз стачку начали рабочие кузнечного цеха. С криками «Ура!» они пошли в котельный цех, по пути избивая мастеров, которые пытались урезонить стачечников. Вскоре к стачке присоединились все цеха Главных мастерских, рабочие оставили свои места и собрались во дворе предприятия. Сюда же через несколько часов прибыли жандармские чины и вся администрация Владикавказской железной дороги во главе с управляющим Иваном Иноземцевым. Рабочие устно передали дорожному начальнику свои требования: девятичасовой рабочий день, повышение зарплаты и расценок, полная отмена штрафов за прогулы по болезни, вежливое обращение мастеров, устройство школы для детей рабочих. Никаких политических требований, и это не случайно. Многие рабочие прямо предупреждали революционеров, что немедленно возобновят работу, если их «впутают в политику». Иноземцев внимательно выслушал рабочие требования, но рассматривать их отказался. Он предложил рабочим избрать депутатов для ведения переговоров и подать прошение в письменном виде. Рабочие ответили, что возвратятся к работе только после удовлетворения всех требований.

5 и 6 ноября рабочие собирались во дворе мастерских, многие приходили с женами и детьми. Выступали ораторы, среди которых выделялся молодой рабочий Иван Ставский. Выступающие старались обходить стороной тему самодержавия: заслышав критику царя и правительства, рабочие начинали недовольно шуметь. Некоторые рабочие были уверены, что если бы Николай II знал о положении рабочего в Ростове, то он немедленно сослал бы все начальство вместе с наказным атаманом на каторгу. А вот брань в отношении администрации железной дороги, жандармов, предпринимателей принималась с воодушевлением.

7 ноября рабочие решили перенести сходку в Камышевахскую балку — глубокий овраг, примыкающий к Темерницкой рабочей окраине. Это было идеальное место для проведения митингов и массовых забастовок. Во-первых, балка представляла собой прекрасный природный амфитеатр: оратор выступал с высокого склона, его видели и слышали люди, собравшиеся в низине. Во-вторых, на пересеченной местности не так легко было разогнать протестующую толпу. Сюда собрались уже около 15 тысяч человек. К бастующим железнодорожникам стали присоединяться и рабочие других ростовских предприятий: плугостроительного завода «Аксай», цементного завода «Союз» и табачной фабрики Асмолова.

Понаблюдать за стачкой приходили множество зевак, даже ростовские буржуа приезжали верхом и в экипажах, словно на загородный пикник. В тот же день в Ростов из Новочеркасска приехал наказной атаман Области Войска Донского генерал Константин Максимович и вся его администрация.

8 ноября власти попытались покончить с ежедневными рабочими собраниями в Камышевахской балке. Толпу рабочих со всех сторон окружили войска, занявшие высокие крутые склоны оврага. Здесь же находились атаман Максимович и жандармские офицеры. Рабочим зачитали телеграмму министра путей сообщения князя Хилкова, который не признал требования стачечников справедливыми. После этого рабочим приказали разойтись, этого же потребовал и атаман Максимович. Один из стачечных ораторов рабочий Брагин громко спросил толпу: «Боимся ли мы атамана?» В ответ над Камышевахской балкой раздалось многотысячное: «Нет, не боимся». «Ну, тогда оставайтесь на месте, и будем продолжать наши разговоры», — завершил короткий диалог Брагин. Атамана Максимовича, занявшего должность в 1899 году, действительно не боялись. Как отметил историк Алексей Волвенко, новый атаман «не сильно впечатлил донскую общественность своими личными качествами». Последний протопресвитер российской императорской армии Георгий Шавельский так писал о Максимовиче: «Несмотря на огромный стаж пройденной в прошлом службы, этот генерал, при несомненной доброте и мягкости характера, представлял все же на редкость бесцветный тип человека. Кроме внешнего лоска и нарядного вида, ничем он не отличался. Прямо обидно было наблюдать, как первое возражение противника сбивало его с толку, и он сдавал позиции без бою. Жутко было представить этого человека во главе области, края… Но царь и царица, по-видимому, оделяли генерала Максимовича полным вниманием и благоволением».

Атаман понимал, что необходимо действовать, спустить рабочую дерзость он не мог. Казаки получили приказ разогнать толпу. Казачьи полки применялись для разгона крестьянских сходок еще в XVIII веке (от участия в одном из таких разгонов отказался Евграф Грузинов), а в начале XX века казак с нагайкой превратился в одного из самых ненавистных врагов населения российских городов. Почему власть так охотно использовала именно казаков для подавления общественных волнений? Во-первых, казаки — прирожденные конники, прекрасно управляются с лошадью. Уже один вид всадника мог напугать пешего демонстранта, а если психологического воздействия оказывалось недостаточно, казаки умело расталкивали толпу, пользуясь силой и весом своих коней. При разгонах казаки не использовали огнестрельное оружие, только нагайки. Поэтому митинги и демонстрации казаки разгоняли в большинстве случаев без жертв. Напротив, при использовании пехоты риск пролить большую кровь несоизмеримо возрастал. Даже небольшой казачий отряд в сотню всадников почти мгновенно обращал в беспорядочное бегство демонстрацию в несколько тысяч человек. Во-вторых, казачьи полки обладали высокой мобильностью, и начальство быстро перебрасывало их к местам проведения демонстраций, стачек, митингов. В-третьих, казаки являлись довольно замкнутой социальной группой с самобытной идентичностью, в которой ключевое место занимали верность служебному долгу и почитание царской династии. Не стоит думать, что казаки с большим рвением выполняли полицейские функции. Большинство не видели в этом ничего героического, но и не считали возможным ослушаться приказа.

Выстроившись в широкий ряд, казаки двинулись на рабочих. Нагайки показались в крепких казачьих руках, зеваки замерли в ожидании побоища. Толпа стачечников не двигалась, рабочие словно заранее покорились неизбежному. Вдруг Иван Ставский, поднявшись на видное место, стал кричать: «Садитесь, садитесь!» Понимая, что его слышат далеко не все, Ставский садился, поднимался и снова садился. Первые ряды рабочих сели на землю, за ними последовали остальные, толпа сложилась, прижалась к земле. Казаки резко осадили коней. Достать с седла нагайкой сидящего на земле трудно. Топтать безоружных людей казаки не стали. Рабочие стали кричать о долге честных казаков, который заключался в защите народа, а не в прислуживании властям. Постояв немного, казаки отступили, а атаман Максимович спешно покинул Камышевахскую балку.

9 и 10 ноября прошли в переговорах рабочих с администрацией завода и атаманом Максимовичем. Уступать никто не хотел: рабочие поверили в свои силы, а власти опасались, что, удовлетворив требования работяг Главных мастерских Владикавказской железной дороги, придется уступить и коллективам других ростовских предприятий.

Утром 11 ноября рабочие уже привычно потянулись к Камышевахской балке, но место сходки было оцеплено казаками. Атаман Максимович решил не пускать рабочих в овраг, где большие кавалерийские отряды были бесполезны. Уткнувшись в казачий заслон, рабочие попытались силой пробиться в балку, но на этот раз казаки не смутились и атаковали стачечников. В ход пошли нагайки, а севших на землю топтали лошадьми. По некоторым свидетельствам, такая жестокость была спровоцирована водкой, которой командование щедро опоило казаков. Рабочие отошли в темерницкое предместье, разломали заборы, собрали камни, вооружились чем попало и вновь пошли к казачьей цепи. Казаков послали во встречную атаку. Теперь всадников встретил камнепад. Рабочие забирались на возвышенности и оттуда швыряли в казаков камни и доски. За день казаков шесть раз отправляли в атаку, но все атаки были отбиты. Максимович докладывал военному министру Алексею Куропаткину: «Во время пеших и конных атак было ранено камнями девять казаков, из них два — тяжело; кроме того, ушиблен сотенный командир и ранен полицейский надзиратель».

К вечеру рабочим удалось потеснить казачьи кордоны и занять часть балки. В отчаянии командование приказало пехоте стрелять по толпе. Последовало несколько залпов. Рабочие бросились в город и рассеялись по дворам. В балке остались лежать восемь убитых, раненых городские власти разместили в больницах. Ночью полиция арестовала восьмерых наиболее активных рабочих, в том числе популярного оратора Брагина.

В последующие несколько дней рабочие продолжили собираться на сходки, но потеря нескольких вожаков и страх нового расстрела сбили протестную волну. 18 ноября начальство Владикавказской железной дороги издало объявление, которым предупреждало, что не вышедшие на работу будут уволены. Рабочие потянулись в цеха, а особенно упорных арестовывали. Иван Ставский, так успешно отбивший первую конную атаку казаков, эмигрировал в Швейцарию. Там пробыл до лета 1903 года и выехал обратно в Россию. На границе Ставского арестовали, и следующие два года он просидел в тюрьме. Иван Ставский принял участие в двух революциях — Первой русской 1905–1907 годов и Революции 1917 года. Однако в этих событиях он уже был революционером второго плана.

2 марта 1903 года, Ростов-на-Дону, Камышевахская балка. Стоял яркий солнечный день, балка, которая всего несколько месяцев назад была центром большой рабочей стачки, вновь наполнилась людьми. Около 10 тысяч ростовских рабочих двинулись отсюда к центру города. Новый протест был продолжением предыдущих столкновений с начальством Владикавказской железной дороги и местной властью. Демонстрацией руководили участники стачки 1902 года. Рабочие шли под красными знаменами, полицейские кордоны оказались бессильны задержать толпу митингующих. Демонстрация шла по центральной улице города — Большой Садовой и докатилась до Большого проспекта (ныне Ворошиловский проспект), где ее встретил отряд казаков. Не дожидаясь атаки конников, колонна организованно и быстро растеклась по дворам.

Атаман Максимович был сильно встревожен ростовскими событиями. Особенно его беспокоило упорство рабочих, которых не испугал расстрел в Камышевахской балке, а главное — они не боялись казаков. Да и те не горели желанием давить рабочий протест. Уже 7 марта 1903 года «Донская речь» сообщала читателям: «Войсковой штаб Войска Донского извещает городского голову, что вследствие ходатайства войскового наказного атамана в Ростов будет переведен на постоянное квартирование один из батальонов 34-й пехотной дивизии».

Ростовская стачка 1902 года не закончилась. Она продолжилась в демонстрации 2 марта 1903 года, затем Декабрьским вооруженным восстанием 1905 года. Не прекратилась она и с победой советской власти, которая расстреляла новочеркасских рабочих 2 июня 1962 года. «В том-то и заключается жизненная сила таких протестов, что они вспыхивают, когда не удовлетворяется минимум даже самых необходимых потребностей массы. Никакие репрессии не застращают ее надолго, когда ей представляется альтернатива: бунтовать или умирать с голоду», — писал о российском стачечном движении русский марксист Георгий Плеханов.

Трагедия казаков

Опричники, нагаечники, лакеи, палачи — так называли казаков в больших российских городах. Для подавления многочисленных протестов в Санкт-Петербурге и Москве власти использовали казачьи полки. Верность казаков долгу воспринималась как свидетельство их непросвещенности и даже дикости. Писатель Сергей Минцлов в дневниковых записях о жизни Петербурга в 1903–1910 годах привел множество эпизодов проклятой полицейской службы казаков.

В ноябре 1903 года воспитанник одной из столичных гимназий был доведен ее начальством до самоубийства. Похороны несчастного превратились в большую демонстрацию молодежи с лозунгами «против педагогической рутины». Вот как запомнилось Минцлову столкновение протестующих с казаками: «На Литейном мосту шествие было остановлено полицией и отрядом казаков; приказа разойтись молодежь, конечно, не послушалась, и произошла свалка. Гроб, который несли на руках, опрокинули в грязь, в ход пошли кулаки и нагайки и — шествие было разогнано».

Показательна запись Минцлова, относящаяся к событиям Кровавого воскресенья (9 января 1905 года): «Казаки отгоняли народ от Знаменья (Знаменская площадь, ныне площадь Восстания. — А. У.): рубили шашками, „но не дюже“, а иные так и просили даже: „Братцы, да расходитесь же, неприятно нам бить вас!“ Да нет, не затем пришли! Бейте, коль вам мясо человеческое нужно!» А вот запись от 18 октября 1905 года: «От многих слышал о вчерашних избиениях казаками на Невском; уверяют, что они беспричинные». Примеров подобных записей из дневника Минцлова можно привести очень много. Власть сделала казаков врагом номер один российского общества, жаждавшего политических перемен.

Трагедия казачества заключалась в том, что, исторически сложившись как сообщество свободных людей, казаки на рубеже XIX–XX веков оказались орудием борьбы против свободы. Здесь корни чудовищной большевистской политики расказачивания.

Восстание рабочих в казачьей столице

1 июня 1962 года, Новочеркасск, Новочеркасский электровозостроительный завод имени Семена Михайловича Буденного. Утром рабочие сталелитейного цеха стали обсуждать главную новость — повышение цен. В газете «Правда» было опубликовано Постановление Центрального комитета Коммунистической партии Советского Союза и Совета министров СССР «О некотором повышении цен на мясо, мясные продукты и масло» от 31 мая 1962 года. Согласно этому документу розничные цены на мясо и мясные продукты повышались в среднем на 30 %, на сливочное масло — на 25 %. Цена говядины (самого ходового мяса у населения СССР) увеличивалась с 1 рубля 50 копеек до 2 рублей за килограмм. Эта новость не могла не произвести большого негативного впечатления на советских людей. Дело в том, что на протяжении 1957–1962 годов в СССР реализовывалась циклопическая по размаху и целям сельскохозяйственная программа первого секретаря ЦК КПСС и председателя советского правительства Никиты Хрущева (1894–1971) «Догнать и перегнать Америку по производству мяса, молока и масла на душу населения». Меры по повышению сельскохозяйственного производства обернулись катастрофой.

Стремясь выполнить и перевыполнить определенные правительством производственные планы, местные руководители фальсифицировали статистику, занимались шулерскими приписками, забивали все поголовье скота. Наиболее известным стало так называемое «Рязанское чудо». Первый секретарь Рязанского обкома КПСС Алексей Ларионов в 1959 году решительно заявил о готовности поднять лишь за один год производство мяса в три раза. Для выполнения взятых обязательств Ларионов распорядился забить молочных поросят и племенных производителей, изъять весь скот у колхозников, а недостающее мясо закупить в соседних областях за счет целевых средств модернизации школ и больниц. Ларионов сдержал обещание, данное Хрущеву: Рязанская область действительно увеличила «производство» мяса более чем в три раза за год. Рязанского партийного лидера торжественно наградили Звездой Героя Социалистического Труда, но ценой этого триумфа было тотальное разорение. Рязанская область осталась без средств и ресурсов, колхозники, лишившиеся рабочего скота, не могли обрабатывать землю. Замаячила угроза голода. Любимец Хрущева Алексей Ларионов, понимая ужас положения, застрелился.

Программа Хрущева полностью провалилась, и повышение цен в 1962 году (первое с 1947-го) было не чем иным, как признанием глубокого кризиса советской деревни, ограбленной сталинской индустриализацией и окончательно разоренной хрущевскими экспериментами. Теперь, чтобы хоть как-то реанимировать деревню, советское правительство пошло на крайние, экстренные меры — повысило закупочные и розничные цены на продукты сельского хозяйства. За провалы аграрной политики правительства должно было заплатить городское население.

Вполне возможно, что примерно так повышение цен в то летнее утро обсуждали и рабочие Новочеркасского электровозостроительного завода. Дополнительным поводом для недовольства рабочих было известие о снижении расценок за выполняемую на заводе работу, что означало снижение их заработка на треть. Цены повышались, зарплата уменьшалась. Будущее в таком контексте представлялось тяжелым и беспросветным. И все это на фоне бесконечных заверений партийного руководства о скором всеобщем изобилии.

К десяти часам утра группа недовольных рабочих выросла до 200 человек, они решили требовать повышения расценок и направились в заводской сквер. Здесь число митингующих возросло до тысячи и состоялась встреча с директором завода Борисом Курочкиным. Вместо разговора с рабочими о трудностях повседневной жизни (в городе выстраивались многочасовые очереди даже за картошкой) директор отмахнулся от недовольных издевательской фразой: «Если не хватает денег на мясо и колбасу, ешьте пирожки с ливером». Рабочие были оскорблены, поведение директора советского завода уж больно напоминало высокомерие дореволюционных капиталистов, известное по кинематографу. Один из наиболее ярких моментов «Стачки» (1924) Сергея Эйзенштейна изображает капиталиста-толстосума, вытирающего рабочей петицией свои ботинки. Можно сказать, что и события в Новочеркасске развивались по схожему сценарию. В руках у рабочих появились плакаты, а на вагонах остановленного пассажирского поезда недовольные написали: «Мяса, масла, повышения зарплаты». Поразительно, но даже требования рабочих в стране победившего социализма были едва ли не калькой с требований стачечников императорской России.

В Новочеркасск спешно прибыло руководство Ростовской области: секретарь обкома Александр Басов и заместитель начальника областного Управления КГБ Иван Лазарев. Но утихомирить восставших рабочих начальству не удалось. Басов попытался обратиться к толпе языком официальных общих фраз, но его почти сразу прервали. Среди рабочих выделились особенно смелые и бесшабашные, которые своими радикальными действиями (битьем стекол, избиением заводского начальства и сотрудников милиции) сильно напугали областное начальство. Провалившись на переговорах с рабочими, Басов решил применить силу. Против митингующих был брошен отряд милиции в 200 человек, но рабочие обратили его в бегство и полностью рассеяли. Вечером в Новочеркасск вошли войска.

2 июня 1962 года, Новочеркасск, Новочеркасский электровозостроительный завод имени Семена Михайловича Буденного. В семь утра рабочие стали собираться на заводе, но работу не начинали. На сходке было решено идти в центр города к городскому комитету КПСС, который располагался в Атаманском дворце. Как и во время Ростовской стачки 1902 года, рабочие шли митинговать вместе с женами и детьми, шли под красными знаменами, несли портреты Ленина. Историк Владимир Козлов сравнил это шествие с Кровавым воскресеньем (9 января 1905 года): в обоих случаях люди словно пытались защититься священными символами. В январе 1905 года шествие проходило с портретами Николая II и иконами, спустя шесть десятков лет рабочие держали в руках портреты вождя мирового пролетариата и красные полотнища. На мосту через реку Тузлов военные устроили блокпост из танков и автомобилей, здесь же в оцеплении стояли солдаты. Но толпа и не подумала остановиться. Такая смелость объясняется тем, что никто из митингующих не мог представить Советскую армию в роли карателя рабочего протеста. Пока толпа проходила по Новочеркасску, к ней присоединилось много сочувствующих, в основном молодых людей. «Мяса, масла, повышения зарплаты» — разносилось по центру бывшей казачьей столицы. Символика и требования новочеркасского выступления ясно показывают, что рабочие не выдвигали политических требований, не выступали против официальных коммунистических идеалов. Единственное, чего желали люди, зарабатывавшие на скромную жизнь тяжелым трудом, — восстановления справедливости, честного разговора с начальством, внимания к своим бытовым тяготам.

Выслушивать требования рабочих начальство государства рабочих и крестьян не стало. Прилетевшие из Москвы в Новочеркасск члены Президиума Центрального комитета КПСС Фрол Козлов и Анастас Микоян, узнав, что рабочие прошли через блокпост на мосту через Тузлов, поспешили покинуть здание горкома. Рабочие на площади перед зданием горкома наивно ждали выступления высшего руководства страны. После того как стало ясно, что никто из первых лиц советского руководства говорить с рабочими не станет, протест начал приобретать форму погрома. Рабочие заняли балкон Атаманского дворца, вывесили красное знамя и водрузили портрет Ленина. Начались выступления рабочих ораторов. Другие митингующие призывали солдат и милиционеров, занимавших позиции на площади, перейти на их сторону. Часть рабочих пошла к городскому отделу милиции. Разнеслись слухи, что рабочие захватили оружие.

По толпе у Атаманского дворца открыли огонь. Согласно официальному сообщению КГБ: «После ликвидации массовых беспорядков подобрано 20 трупов, из них две женщины, которые захоронены в разных местах области. Раненых и получивших увечья насчитывалось около 40 человек, из которых 3 человека умерло».

Несмотря на жестокую расправу, на следующий день митинги и собрания людей продолжились. В Новочеркасске ввели комендантский час, громкоговорители повторяли запись речи Микояна, а в три часа дня по радио выступил Козлов. «Сила советского рабочего класса в его организованности, в его дисциплинированности, в его преданности делу строительства коммунизма. У нашего рабочего класса есть свои общественные организации, есть свое государство, есть своя родная партия, вся деятельность которой направлена на счастье и благо народа», — говорил Фрол Козлов, советский партийный лидер и несостоявшийся преемник Хрущева.

Последовали аресты, а уже в августе состоялся суд над обвиняемыми в организации массовых беспорядков. 14 человек признали виновными, семерых из них расстреляли.

О событиях в Новочеркасске ничего не сообщалось, в Ростовскую область привезли радиопеленгаторы, чтобы не допустить передачи информации за границу через радиолюбителей. Советское руководство пыталось сделать Новочеркасское восстание тайной, исходя из общей, очень неспокойной обстановки в стране. Повышение цен было встречено во многих крупных городах с недовольством, распространялись листовки, на зданиях появлялись угрожающие надписи. Расстрел мирной демонстрации рабочих, которые просили у партии и правительства еды и повышения зарплаты, мог вызвать акции рабочей солидарности по всему СССР. Этого советская номенклатура боялась. Недовольных порядками, дефицитом, а главное — полным безразличием власти к нуждам населения было много. У некоторых с советской властью имелись и личные счеты: среди новочеркасских демонстрантов были раскулаченные и расказаченные. Удовлетворять людские потребности никто не стремился, начальство больше заботила задача разобщения людей. Поэтому всех критиков и противников власти объявляли хулиганами, бандитами или сумасшедшими.

Новочеркасское восстание 1962 года можно считать трагическим финалом вековой борьбы людей Дона за свободу и достойную жизнь. Смелость рабочих, их решимость словно были вдохновлены вольными традициями Донской казачьей республики, которые переплелись с протестным прошлым ростовских трудяг Владикавказской железной дороги. Нетривиальное совпадение: два крупнейших социальных протеста на Дону в XX столетии развернулись в железнодорожных мастерских.

Заключение

В XVII столетии казачьи застолья начинались с ритуально-обязательного тоста: «Здравствуй, белый царь в кременной Москве, а мы, казаки, на тихом Дону». Почти афоризм, в котором вся историософия донской свободы. Кременной, каменной, неподвижно-вертикальной Москве казаки противопоставляли свободную горизонталь своей реки. «Тихим» Дон прозвали не за слабое, покорное течение, а за редкую способность с легкостью, без грохота натужной борьбы избавляться весной от ледяных оков. Тихий — это прилагательное силы. В Москве одинокий самодержец, на тихом Дону — множество вольных казаков, которые как бы намекали на двоевластие: царь — там, мы — тут.

Республиканский Дон жил антиподом единовластной Москве. Русские люди верили в царя — Помазанника Божьего, но верили и в Дон — последний приют свободы. Лев Толстой отметил в одной из записных книжек: «Народ казаками желает быть». Дон являлся главной и наиболее опасной альтернативой централизованного бюрократического Российского государства. Борьба была ожесточенной. И главной победой империи стало поражение вольного Дона. В XVIII веке начинается постдонская история, где свобода уже не императив жизни, а только надежда и воспоминание. Но герои этой истории не отряд обреченных. Им выносили приговоры и отправляли в ссылку, но прошлое хранителей свободы не менее ценно, чем история строителей империи. И еще неясно, чем овладеть сложнее — искусством быть неподвластным или мастерством объединять народы.

Благодарности

Эту книгу я писал долго, так долго, что успел измениться даже замысел книги. Поначалу собирался сконцентрироваться на истории донского казачества, показать различные этапы жизни этого, во многом уникального, человеческого сообщества. Но все же история Дона — это не только казачья история, ведь здесь разворачивались события крестьянского восстания 1820 года, боролись за религиозную свободу русские староверы и духоносцы, бастовали ростовские и новочеркасские рабочие. Так возникла идея книги об историях борьбы за свободу, объединенных вольной водой Тихого Дона. Воплотить ее в жизнь мне помогли многие люди, которым я искренне благодарен.

Мне повезло учиться на историческом факультете Ростовского государственного университета (ныне Южный федеральный университет), где преподавали (и продолжают преподавать) лучшие специалисты в истории Дона и Приазовья. Я с удовольствием слушал лекции профессоров Александра Козлова и Владимира Королева. Позже мне посчастливилось работать с профессором Николаем Мининковым, вклад которого в научное изучение истории донского казачества беспределен. Моим наставником была и остается Наталья Самарина, научившая искать в прошлом общее, не забывая об уникальном. Книги преподавателей стали для меня надежными навигаторами в донской истории, их названия приведены в библиографическом списке.

Впервые обсуждать различные эпизоды истории свободы в России мне довелось в компании Ирины Прохоровой и Кирилла Кобрина, и я надеюсь, что большая история российской свободы еще будет написана. Романтическое и эмоционально очень точное название книги придумала моя жена Анастасия Верескун, которая, как всегда, стала первым моим читателем, критиком и редактором. Без ее доброй настойчивости ничего бы не получилось. Мои дорогие родители всегда поддерживали меня, хотя мама относится к донским казакам весьма критически. Надеюсь, книга поможет смягчить ее мнение. Редактор книжной серии «Что такое Россия» Дмитрий Споров с большим вниманием следил за моей работой, и это мотивировало двигаться вперед. В основе любой исторической книги лежат свидетельства прошлого, представленные в виде документов-современников описываемых событий, которые в профессиональной среде принято именовать историческими источниками. Я признателен за помощь в поиске нужных документов сотрудникам Государственного архива Ростовской области и в особенности его директору Николаю Трапшу, неизменно дружеское отношение которого невозможно переоценить. Значимую помощь в этом отношении оказала и сотрудница Центра документации Новейшей истории Ростовской области Вера Вечеркина. В поиске документов и за профессиональным советом я всегда мог обратиться к своему другу, блестящему знатоку истории Дона XVII–XVIII веков Петру Авакову, который всегда охотно делился библиографическими раритетами и энциклопедическими познаниями. Историк Алексей Волвенко, взгляды которого на особенности развития донского казачества в позднеимперскую эпоху я полностью разделяю, любезно согласился прочитать рукопись целиком. Его советы и рекомендации я учел в книге и продолжаю держать в уме на будущее. Редактор Ольга Ярикова проделала большую работу, все ее замечания были точны и помогли избежать ряда курьезных ошибок. Художница Дарья Серебрякова создала великолепные иллюстрации, их образность и аллегоричность не только украсили текст книги, но и придали ему дополнительные смыслы и прочтения.

Наконец, я не могу не упомянуть еще одного человека, сыгравшего большую роль в судьбе книги, — моего сына Тариела. Благодаря его требовательности и темпераменту я писал книгу только по ночам, и это были незабываемые, хотя и довольно утомительные ночи. Благодарю и тебя, дорогой читатель, за внимание и интерес, проявленный к моему ночному труду.

Исторические источники и краткая библиография

АРХИВНЫЕ МАТЕРИАЛЫ

Дело о высылке из Области войска Донского сектантов-молокан // Государственный архив Ростовской области. Ф. 46. Оп. 1. Д. 1892.

Дело о движении раскола в Земле войска Донского с 1856 по 1867 год // Государственный архив Ростовской области. Ф. 46. Оп. 1. Д. 876.

Дело о появлении в Черкасском округе раскольнической секты // Государственный архив Ростовской области. Ф. 46. Оп. 1. Д. 1674.

Дело о предании суду крестьянина Объедкова за привлечение казаков в секту хлыстовцев // Государственный архив Ростовской области. Ф. 46. Оп. 1. Д. 1424.

Дело о принятии мер к прекращению противозаконных раскольнических действий лжеепископа Силуана // Государственный архив Ростовской области. Ф. 46. Оп. 1. Д. 2477.

Дело о распространении раскольничества в Области войска Донского за 1869 г. // Государственный архив Ростовской области. Ф. 46. Оп. 1. Д. 1036.

Дело об устройстве церкви из бывшего раскольничьего молитвенного дома в хуторе Белоусовом Верхне-Курмоярской станицы // Государственный архив Ростовской области. Ф. 46. Оп. 1. Д. 1682.

Дело по обвинению полковника Грузинова за недоброжелательное отношение к государству // Государственный архив Ростовской области. Ф. 46. Оп. 1. Д. 101.

Дело по прошению старообрядцев об открытии при хуторе Калач женской обители // Государственный архив Ростовской области. Ф. 46. Оп. 1. Д. 1895.

Записка о Кавказском крае с приложением карты края. Подпоручика Михайло Лофицкого // Российский государственный исторический архив. Ф. 1409. Оп. 1. Раздел 1817. Д. 1933.

Краткие выписки о противодействиях казаков при переселении на Кавказскую линию // Государственный архив Ростовской области. Ф. 341. Оп. 1. Д. 165.

О назначении к переселению из Войска Донского на Сунжу 6 урядничьих и 300 казачьих семейств // Государственный архив Ростовской области. Ф. 344. Оп. 1. Д. 544.

Песни военные, относящиеся ко времени пребывания в. кн. Михаила Николаевича наместником на Кавказе // Государственный архив Российской Федерации. Ф. 649. Оп. 1. Д. 526.

По рапорту Войска Донского Миуского сыскного начальства судьи о крестьянах, оказавших дерзость против владельца своего войскового старшины Чикилева // Российский государственный исторический архив. Ф. 1286. Оп. 2. 1818 г. Д. 34.

Приказ Высочайшего повеления об исключении от должности генерала Репина с отобранием патента и назначением на таковую генерал-майора князя Горчакова // Государственный архив Ростовской области. Ф. 341. Оп. 1. Д. 228.

Рукописи П. Ратнер. О ноябрьской стачке 1902 года в Ростове-на-Дону // Центр документации Новейшей истории Ростовской области. Ф. 12. Оп. 2. Д. 137.

Рукописи Якова Никитича Раенко // Центр документации Новейшей истории Ростовской области. Ф. 12. Оп. 2. Д. 117.

Таблицы происшествий в Российской империи за 1820 г. // Российский государственный исторический архив. Ф. 1409. Оп. 1. Д. 3296.

ОПУБЛИКОВАННЫЕ ИСТОРИЧЕСКИЕ СВИДЕТЕЛЬСТВА

Васильченко С. Карьера подпольщика. М., 1933.

Вильсон Р. Дневник и письма. 1812–1813. СПб., 1995.

Воинские повести Древней Руси / Под ред. В. П. Адриановой-Перетц. М.; Л., 1949.

Воспоминания И. И. Янжула о пережитом и виденном в 1864–1909 гг. Вып. 1–2. СПб., 1910–1911.

Воспоминания Ивана Васильевича Бабушкина. 1893–1900 гг. М., 1951.

Герберштейн С. Записки о Московии: В 2 т. / Отв. ред. А. Л. Хорошкевич. М., 2008.

Дневник священника города Черкасска В. Рубашкина // Казачий вестник. 1883. 13 февраля. № 13. С. 2–4.

Донская летопись: Сборник материалов по новейшей истории Донского казачества со времен Русской революции 1917 года. Т. I. Белград, 1923.

Записки донского атамана Денисова. 1763–1841 // Русская старина. Т. X. 1874. Вып. 5–8. С. 1–45.

Записки донского атамана Денисова. 1763–1841 // Русская старина. Т. XI. 1874. Вып. 9–12. С. 379–410.

Записки донского атамана Денисова. 1763–1841 // Русская старина. Т. XII. 1875. Вып. 1–4. С. 27–50.

Земля в судьбах донского казака: Собрание историко-правовых актов 1704–1919 гг. / Сост. Н. С. Коршиков. Ростов н/Д, 1998.

Исторические сведения о Екатерининской комиссии для сочинения проекта нового уложения // Сборник Русского исторического общества. Т. VIII. СПб., 1871.

История моей жизни. Рассказ бывшего крепостного крестьянина Н. Н. Шипова. 1835–1836 // Русская старина. 1881. Т. XXI. Вып. 7. С. 437–478.

Материалы к истории Дона. Извлечение из записок есаула г. Черкасска Степана Григорьевича Капацинова // Дон: Историко-литературный иллюстрированный журнал. 1887. № 5. С. 30–33.

Минцлов С. Р. Петербург в 1903–1910 годах. [Б.и.], 2012.

Наш край. Документы по истории Донской области XVIII — начало XX вв. Ростов н/Д, 1963.

Новочеркасская трагедия, 1962 // Исторический архив. 1993. № 1. С. 110–136.

Сборник исторических материалов, извлеченных из архива Собственной его императорского величества канцелярии. Вып. 8. СПб., 1896.

Сборник исторических материалов, извлеченных из архива Собственной его императорского величества канцелярии. Вып. 9. СПб., 1897.

Спиглазов С. Мое обращение из раскола в православие. Новочеркасск, 1886.

Суворов А. В. Письма. М., 1986.

Тучков С. А. Записки. 1766–1808 // Кавказская война: истоки и начало. 1770–1820 годы. СПб., 2002. С. 480–521.

Хавен П. Путешествие в Россию. СПб., 2007.

НАУЧНЫЕ РАБОТЫ

Аваков П. А. Город Троицкий на Таган-роге: Каким был облик первой военно-морской базы России? // Родина. 2015. № 8. С. 98–101.

Бакланова Н. А. Описание русской природы в Хождении митрополита Пимена в Царьград в 1389 г. и отображение этого описания в миниатюрах Лицевого летописного свода XVI в. // Труды Отдела древнерусской литературы. Т. 24: Литература и общественная мысль Древней Руси. К 80-летию со дня рождения чл. — кор. АН СССР В. П. Адриановой-Перетц. Л., 1969. С. 122–128.

Барг М. А. Социальная утопия Уинстенли // История социалистических учений. М., 1962. С. 58–88.

Безотосный В. М. Донской генералитет и атаман Платов в 1812 году: Малоизвестные и неизвестные факты на фоне знаменитых событий. М., 1999.

Варзар В. Е. Статистические сведения о стачках рабочих на фабриках и заводах за десятилетие 1895–1904 гг. СПб., 1905.

Волвенко А. А. Донское казачество позднеимперской эпохи. Земля. Служба. Власть: 2-я половина XIX в. — начало ХХ в. М., 2018.

Гвинчидзе О. Ш. Братья Грузиновы. Тбилиси, 1963.

Дружинин В. Г. Раскол на Дону в конце XVII века. СПб., 1889.

Золотов В. А., Пронштейн А. П. За землю, за волю… Из истории народных движений на Дону. Ростов н/Д: Ростовское книжное издательство, 1974.

Зорин А. Л. «Особый путь России» — идея трансформационного прорыва в русской культуре // «Особый путь»: от идеологии к методу. М., 2018. С. 36–50.

Игнатович И. И. Крестьянское движение на Дону в 1820 г. М., 1937.

Каппелер А. Казачество. История и легенды. Ростов н/Д, 2014.

Карасев А. А. Атаман Степан Данилович Ефремов (1753–1772 гг.) // Донские областные ведомости. 1902. 21 сентября. С. 2–3; 22 сентября. С. 2–3; 24 сентября. С. 2–3.

Карасев А. А. Донские крестьяне // Труды Донского Войскового статистического комитета. Новочеркасск, 1867. Вып. 1. С. 72–118.

Карасев А. А. Казнь братьев Грузиновых 27-го октября 1800 г. // Русская старина. 1873. Т. 7. № 4. С. 573–575.

Козлов В. А. Массовые беспорядки в СССР при Хрущеве и Брежневе: 1953 — начало 1980-х гг. М., 2010.

Колонизация Кавказа и казаки. СПб., 1886.

Королев В. Н. Босфорская война. Ростов н/Д, 2002.

Королев В. Н. Старые Вешки: Повествование о казаках. Ростов н/Д, 1991.

Коршиков Н. С., Лесин В. И. Записка Е. О. Грузинова — неисследованный источник по истории русской общественно-политической мысли преддекабристского периода // Источники по истории революционного движения на Дону и Северном Кавказе (XIX — первая половина XX в.). Ростов н/Д, 1989. С. 4–20.

Левонтина И. Б., Шмелев А. Д. Либеральный лексикон. СПб., 2019.

Лесин В. И. Бунтари и войны. Очерки истории донского казачества. Ростов н/Д, 1997.

Люди земли донской. Очерки. Ростов н/Д, 1983.

Маркедонов С. М. Основной вопрос казаковедения: российская историография в поисках «древнего» казачества // Ab Imperio. 2004. № 2. С. 529–566.

Меннинг Б. А. И. Чернышев: русский Ликург // Русский Сборник: Исследования по истории России. Т. VII. М., 2009.

Мининков Н. А. Донское казачество в эпоху позднего средневековья (до 1671 г.). Ростов н/Д, 1998.

Мининков Н. А. Донской историк есаул Евлампий Никифорович Кательников. Ростов н/Д, 2011.

Мининков Н. А. Павел Петрович Сахаров — историк донского казачества // Казачий сборник. Вып. 3. Ростов н/Д, 2002.

Мининков Н. А. Формирование казачьих сообществ на Дону // Очерки истории и культуры казачества Юга России. Волгоград, 2014. С. 11–26.

Пронштейн А. П. Земля Донская в XVIII веке. Ростов н/Д, 1961.

Пыпин А. Н. Общественное движение в России при Александре I. СПб., 2001.

Ревин И. А. Истоки аграрного противостояния казаков и крестьян на Дону // Новый исторический вестник. 2009. № 1. С. 20–30.

Ревин И. А. Становление крестьянского сословия на Дону и в Приазовье: вторая половина XVIII в. — 1861 г. Ростов н/Д, 2005.

Рыблова М. А. Социокультурные трансформации на Дону (XVI–XXI вв.) // Казачество России: прошлое и настоящее. Ростов н/Д, 2008. С. 3–32.

Савельев Е. П. Древняя история казачества. М., 2013.

Самарина Н. В. Ростовъ — самый удивительный уездный город России. Ростов н/Д, 2019.

Сапожников А. И. Император Павел I и донская казачья старшина // Новый часовой. 1999. № 8–9. С. 7–23.

Сватиков С. Г. Россия и Дон (1549–1917): Исследование по истории государственного и административного права и политических движений на Дону. [Б. м.], 1924.

Сень Д. В. Казачество Дона и Северо-Западного Кавказа в отношениях с мусульманскими государствами Причерноморья (вторая половина XVII в. — начало XVIII в.). Ростов н/Д, 2009.

Серый Ю. И. Страницы прошлого (железнодорожники Ростова и Северного Кавказа в революции 1905–1907 гг.). Ростов н/Д, 1955.

Скрынников Р. Г. Россия в начале XVII в. «Смута». М., 1988.

Соловьева А. М. Промышленная революция в России в XIX в. М., 1990.

Станиславский А. Л. Гражданская война в России XVII в. Казачество на переломе истории. М., 1990.

Сухоруков В. Д. Статистическое описание земли Донских казаков, составленное в 1822–32 годах. Новочеркасск, 1891.

Татищев В. Н. Избранные произведения. Л., 1979.

Трудовые конфликты и рабочее движение в России на рубеже XIX–XX вв. / Отв. ред. И. М. Пушкарева. СПб., 2011.

Усенко О. Г. Некоторые черты массового сознания донского казачества в XVII — начале XVIII вв. («субидеологические» представления, установки, стереотипы) // Казачество России: прошлое и настоящее. Ростов н/Д, 2006. С. 85–108.

Фелицын Е. Д. Побег с Кубани трех Донских полков в 1792 году, бунт на Дону и поселение станиц, вошедших в состав Кубанского конного полка. Екатеринодар, 1895.

Харузин М. Н. Сведения о казацких общинах на Дону. Материалы для обычного права. Вып. I. М., 1885.

Щербина Ф. А. История Кубанского казачьего войска. Т. 1–2. Екатеринодар, 1910–1913.

Эйдельман Н. Я. Грань веков. М., 2004.

Юдин П. Л. К истории пугачевщины // Русский архив. 1896. № 6. С. 161–184.

Янчевский Н. Л. Колониальная политика на Дону торгового капитала Московского государства в XVI–XVII вв. Ростов н/Д, 1930.

Boeck B. Imperial Boundaries: Cossack Communities and Empire-Building in the Age of Peter the Great. Cambridge, 2009.

Над книгой работали

Редактор О. Ярикова

Дизайнер серии Д. Черногаев

Корректор М. Смирнова

Верстка Д. Макаровский

Адрес издательства:

123104, Москва, Тверской бульвар, 13, стр. 1

тел./факс: (495) 229–91–03

e-mail: real@nlobooks.ru

сайт: nlobooks.ru

Присоединяйтесь к нам в социальных сетях:

facebook.com/nlobooks

vk.com/nlobooks

twitter.com/idnlo

Новое литературное обозрение

Content

Амиран Урушадзе
ВОЛЬНАЯ ВОДА
Истории борьбы за свободу на Дону

Введение

Глава 1. На чужих берегах, или Свобода выбора Восстание донских казаков в 1792–1794 годах

Откуда казаки пришли. Поиски древнего казачества

Государственный порядок и казачий хаос

Как была устроена донская вольница?

Неправильная тема

Разные истории свободного времени

Как донцы оказались на Кубани

Беглецы

Восстание пятидесяти станиц

На Сунжу по жребию

Глава 2. Бунт одиночки, или Свобода личности Дело Евграфа Грузинова

Слово

На север

Гатчина и гатчинцы

Новое царствование

Две коронации и одни похороны

Неудавшийся помещик и первая опала

Брат Петр

Выбор

Затворничество

Дон в неволе

Евграф Грузинов против «лытства»

«Две зловредные бумаги»

Был ли бунтарь безумцем?

Конец истории

Глава 3. Война за волю, или Свобода от помещика Крестьянская война на Дону в 1820 году

Откуда на дону крестьяне

Казачье-крестьянские конфликты: начало

Крестьянская жизнь

Жалобы на помещиков, надежды на царя

Военные поселения и донские казаки

Почему Чернышев?

Воля?

1820 год

Иллюзия смирения

Глава 4. «Раскольники», или Свобода совести Старообрядчество и сектантство на Дону в XIX веке

Собор борьбы

Митрофан

Библейское общество

Донские духоносцы

Оставленные

Глава 5. Братство станка, или Свобода от капитала Ростовская стачка 1902 года

Освобождение крестьян и промышленный переворот

Ростов железнодорожный

Как жили и трудились ростовские рабочие

Мы — люди

Трагедия казаков

Восстание рабочих в казачьей столице

Заключение

Благодарности

Исторические источники и краткая библиография

Над книгой работали