Мария Зайцева

Шипучка для Сухого

1. Сейчас

— Ольга Викторовна, со станции вызов. Просят вернуться.

Я отрываю взгляд от пролетающих за окном зданий мокрого Питера, смотрю на фельдшера Вадима.

— Зачем? Вызов отменили?

— Не говорят.

— Дай.

Я беру рацию:

— Почему отмена вызова?

— На вызов отправлена другая бригада. Вы — на станцию.

Диспетчер отключается, я только плечами пожимаю. Ладно. Странно, конечно…

Машина разворачивается и гонит обратно на станцию скорой помощи. В принципе, давно пора, уже четыре часа по городу мотаемся. Хочется кофе. И в туалет тоже очень хочется.

На станции первым делом ныряю в санузел, а уже потом иду выяснять, почему нас сняли с вызова.

Вот только не дохожу.

Впереди, заняв своими широченными плечами все пространство коридора стоит Вася. Я его узнаю сразу и складываю два и два. И чувствую, как злость затапливает. Даже не злость, ярость. И кто-то сейчас пострадает.

— Здравствуйте, Ольга Викторовна, — Вася отходит в сторону, стараясь немного сжаться в размерах, почтительно наклоняет голову.

Я не отвечаю. Демонстративно прохожу мимо и иду в диспетчерскую.

— Лена, какого хрена?

— Ольга Викторовна, поступил индивидуальный вызов… Просят именно вас…

И глаза прячет, мерзавка.

Понятно все, получила столько сейчас, сколько в месяц не зарабатывает.

Я стою, смотрю на это безобразие. Черт! Ну вот кто так делает?

Хотя, о чем это я?

Ясно кто. Только тот, кому всегда было плевать на других. У кого совести отродясь не водилось. А вот денег и наглости — это прямо через край! Это просто всегда!

Я понимаю, что, скорее всего, получила не только Лена, но и отдыхающая бригада скорой, которую отправили вместо нашей.

И понимаю, что я ничего сейчас не сделаю.

Хотя нет, кое-что могу.

Посверлив сжавшуюся в кресле Лену тяжелым многообещающим взглядом, я выхожу в коридор.

Нахожу Васю, с готовностью развернувшегося в мою сторону. Ну плыви сюда, жертва…

— Значит так, скажи своему… Черт, не знаю, как вы называете теперь друг друга…

— Босс, Ольга Викторовна…

— Плевать! Так вот, передай своему боссу, чтоб он ШЕЛ НАХРЕН!

Последние слова я выкрикиваю в неэмоциональную физиономию амбала.

— Ольга Викторовна, вы же знаете, что я не могу явиться без вас.

— А вот и проверим!

Я разворачиваюсь и иду в комнату отдыха. Все, кофе и ноги вытянуть! Ну, может, еще и успокоительное тяпнуть. А то несет ведь меня, от злости аж в голове мутно. Или это от недосыпания? Дежурство на исходе, смена была та еще…

Я чувствую, как все кружится перед глазами, и, наверно, оступаюсь, потому что Вася моментально подскакивает и без разговоров поднимает на руки. И несет к выходу со станции, подлец!

Пользуясь тем, что я не могу сопротивляться!

Я пытаюсь оттолкнуть, шиплю сквозь зубы:

— А ну поставил меня, медведь-переросток! Сейчас же! А то пожалуюсь твоему боссу, что ты меня лапал!

Но Вася, даже не дрогнув, несет меня в припаркованную прямо возле входа ауди представительского класса, ворча тихо:

— Не поверит, сами знаете, Ольга Викторовна. И не крутитесь, а то выроню, вот тогда мне в самом деле попадет… Вы устали, вам бы поспать, отдохнуть… В машине есть кофе, как вы любите, черный, крепкий, я туда немного коньяка добавил. Как раз силы поддержит. И еще перекусить кое-чего…

Он бормочет и бормочет, пока усаживает меня на заднее сиденье, пристегивает, заботливо подкладывает подушку под голову, открывает мини-бар, где в самом деле какая-то еда, сует мне в руки стаканчик с кофе, не обжигающим, а таким, как я люблю, садится вперед, кивает водителю, чтоб трогал…

И я, ощутив неожиданно дикую усталость, просто не могу сопротивляться. Машинально отпиваю кофе, и по телу разливается блаженное тепло. Смотрю в окно, на мокрые улицы утреннего Питера, прихлебываю из стаканчика и думаю о том, что этот наглец всегда умел выбирать правильных людей.

Потому и поднялся так высоко.

Машина подъезжает к высотному зданию в центре. Я выхожу, смотрю на себя в зеркальные двери и понимаю, что выгляжу на редкость нелепо и неуместно здесь, в форме скорой помощи, бледная, нечесанная, с такими черными мешками под глазами, что, кажется, будто глазницы провалились.

А потом мысленно машу рукой на это все. В конце концов, сам виноват. Вытащил меня со смены, силой приволок, как наложницу, вот пусть и получает жизнь без прикрас. И меня без прикрас.

Интересно, какого черта забыл в Питере? У него здесь офис, конечно же, как и во всех крупных городах, с размахом империя выстроена, но обычно все дела в Москве решает. А тут так… Непонятно, для чего завел…

Мы поднимаемся на лифте до самого верха. Я немного отдохнула, пока ехали, кофе с коньяком взбодрил, и в то же время успокоил. И я уже не хочу его убить.

Ну, может, только покусать…

Вася провожает меня по ультрасовременному здоровенному помещению к неприметной комнате в углу.

Я знаю, что он всегда, несмотря на возможность обживать огромные пространства, любил небольшие, уютные комнаты, с невысокими потолками и полумраком. И даже знаю, откуда эта привычка.

Вася остается снаружи, я толкаю дверь и захожу.

Он стоит у панорамного окна, смотрит на туманный город у своих ног. Победитель по жизни.

Высокий, худощавый, с прямой спиной, в строгом костюме. Короткая стрижка, руки в карманах.

Оборачивается.

И меня опять, как и всегда, оглушает его взгляд.

Холодный, острый, жестокий. Для других. Не для меня.

На меня он всегда смотрит так, словно я — самое прекрасное, самое невероятное, самое желанное в мире.

Он всегда так смотрел.

С самого первого раза.

С самой первой встречи.

2. Примерно двадцать лет назад…

— Ох, девочка, я не знаю, зачем вас вызвали… Все прошло уже.

Я с сомнением смотрю на чистенькую старушку в темном платке, сидящую на поребрике у часовни.

— Давайте давление сейчас померим, посмотрим…

Она послушно протягивает мне руку, я надеваю манжету, накачиваю, смотрю на тонометр. Повышенное, но не критично.

— Может, все же проедете с нами? До больницы?

Рядом бурчит что-то Лариса, моя медсестра, ей явно не нравится моя участливость.

— Нет, не надо доча… Я до своих дойду. Они тут все у меня. Сын, сноха, внуки… И муж тоже здесь… Сразу всех и повидаю…

Я убираю тонометр в сумку, прощаюсь и молча иду к выходу.

В конце концов, все, что могла, я сделала. Если она свалится прямо возле могил своих близких… Кто будет виноват?

Прохожу мимо ряда могил, глаз цепляется за мужчину, неподвижно сидящего у одной из них. И меня отчего-то бьет дрожью, столько в обычной, казалось бы, позе, напряжения.

Не люблю кладбища.

Гнетущая атмосфера, флер безысходности и жути. Особенно наши, питерские, не люблю. Особенно старые. Но Смоленское еще неплохо, по сравнению с другими. Как-то полегче здесь.

Смотрю на время.

Скоро конец смены, скоро можно выдохнуть.

Лариса опять что-то бурчит и топает впереди меня к воротам, за которыми мы оставили машину.

Проезд очень узкий, да и ворота в вечернее время закрывают. Поэтому пришлось пешком.

Удивительно, что в такое время еще есть люди на кладбище.

Я опять смотрю на мужчину. Еще не поравнялась с ним, но уже скоро.

Видно, что высокий, короткие темные волосы.

Дорогое черное пальто. Шарф.

Сидит боком к проходу. Курит, странно держа сигарету в горсти. Так, что не видно ее практически.

Лариса ускоряется и выходит на ворота.

Я делаю еще пару шагов, равняюсь с мужчиной и опять смотрю на него зачем-то.

В сгущающейся темноте его фигура похожа на памятник.

Такая же черная и недвижимая. Жуть.

Я хочу быстрее миновать его, ускоряюсь, и тут он поднимает голову и смотрит на меня. В упор.

Я спотыкаюсь и застываю на месте.

Его глаза в полутьме кажутся светлыми.

И пустыми. Холодными. Змеиными.

Да, это последнее сравнение очень актуально, потому что я стою, завороженная.

Он прищуривается, смотрит на меня, неторопливо затягивается… И отворачивается опять к надгробию.

И я, вроде, могу дышать. И, вроде, могу двигаться. И, вроде, могу идти…

Не могу.

— Простите, — мой голос в тишине и полумраке раздается очень громко, — у вас все в порядке?

Он опять поворачивается ко мне. Теперь уже немного удивленно смотрит, смеряя меня с ног до головы внимательным взглядом, от которого я ежусь.

— А что? По мне заметно, что не так?

Голос у него, вроде тоже тихий и спокойный, звучит гулко, и в то же время царапуче.

— Вообще-то заметно… Может, вам нужна помощь?

Он встает, докуривает в два затяга сигарету, тушит и прячет в карман пальто.

Пока я удивленно наблюдаю за этим, он успевает сделать несколько шагов в мою сторону.

И неожиданно оказывается рядом.

Я поднимаю подбородок, потому что он и в самом деле высокий.

Теперь, вблизи, я могу его лучше рассмотреть. Лет тридцать — тридцать пять на вид, тяжелая челюсть, небритость, усталые глаза, короткие волосы. Красивый.

— Ты совсем недавно работаешь, так?

Интересно, с чего взял? Неужели, настолько ребенком выгляжу?

— Почему вы так думаете? Я имею профильное образование, и еще повышение квалификации…

— Да нет… Просто наивная еще… Маленькая. Тебе сколько лет, веснушка?

— Мне двадцать один! И, если вам не требуется помощь…

— Ты до скольки работаешь?

— Смена скоро… А в чем дело?

— Я сегодня заеду за тобой.

— За-за-ачем?

— Ну ты же предлагала помощь?

И тут, несмотря на мой временный ступор, до отупевшего мозга начинает доходить…

Он что, решил, что я к нему клеюсь? Что, прямо серьезно так решил? Что я на работе, идя с вызова, на кладбище…

Я сжимаю кулаки, отвожу взгляд, и резко шагаю в сторону.

Мало тебе, Оля? Не поняла еще, за время стажировки в больнице и месяцы работы на скорой, насколько люди могут быть скотами?

Вот тебе очередное доказательство. Жри, не обляпайся.

Я обхожу мужчину, больше не глядя на него, подавленная осознанием собственной наивности и глупости, а он внезапно перехватывает меня за локоть, возвращает на место, и, несмотря на сопротивление, приподнимает подбородок:

— Эй, шипучка, ты чего? Испугалась?

— Отпустите, что вы себе позволяете?

Я и в самом деле шиплю, злобно выталкиваю слова сквозь зубы, дергаю подбородок, но он не пускает, смотрит внимательно, с удивлением и интересом:

— Да не бойся ты. Просто хотел поговорить…

— Нет!

Я рву локоть из его рук, и он неожиданно отпускает. Я тут же отшагиваю метра на полтора назад, ошарашенная произошедшим.

Сердце стучит так сильно и больно, что впору самой себе успокоительные колоть.

А он смотрит, смотрит так странно и необычно. Так на меня никто никогда не смотрел. Словно чудо природы какое-то видит…

И это вдвойне удивительней, потому что на чудо природы я вообще нигде не тяну. Худая, темноволосая, с постоянно насупленными бровями и злым взглядом. Не мечта поэта, короче говоря.

И поэтому я прихожу к мысли, что ему помощь все же требуется. Психиатра. Вот везет же мне! Опять на психа нарвалась!

Я делаю шаг в сторону, опасливо глядя на него.

Но мужчина стоит, не шевелясь, смотрит на меня.

А потом улыбается.

И улыбка, надо сказать, невероятно его красит. Делает лицо моложе, взгляд теплее.

— До встречи, шипучка, — внезапно подмигивает он мне, не делая больше резких движений.

Я торопливо обхожу его, и бегу к воротам. Уже в машине, слушая ворчание Ларисы, опять натыкаюсь взглядом на высокую фигуру в черном пальто. Он стоит у большого автомобиля, судя по резкости линий, какого-то немца, в темноте не разглядишь. Понятно только, что дорогой и навороченный, ловит мой взгляд и опять подмигивает.

Я отворачиваюсь, чувствуя, как мороз по коже продирает.

Ничего себе я…

Инициатива наказуема, как говорил наш старенький препод по фарме, оглядывая первые парты неудачников.

Нет уж. Теперь подходить только, если сами зовут. Да и тогда, с осторожностью.

Я вспоминаю странный взгляд пугающего мужика и опять вздрагиваю.

Рядом Лариса о чем-то переругивается с водителем, уговаривая его ехать побыстрее, а я закрываю глаза.

Конец смены. Устала.

Работа на скорой дается мне тяжело. Все же опыта мало, то, что было во время учебы в медколледже — не в счет. Да и что там было? Санитарка в отделении интенсивной терапии?

А здесь… Бесконечные разъезды, тряска, усталость от того, что на ногах и мотаешься, Бог знает, куда…

И люди. Разные.

Иллюзии у меня развеялись в первые недели работы. Героический флер разлетелся в пух и прах о реальность, в которой ровным строем шагали бесконечные пенсионеры с давлением, температурой и сердцем. Многих из них бригады уже знали даже не в лицо, а, как поется в популярной песенке, по всем трещинкам… За два месяца моей работы на скорой, по настоящему тяжелые ситуации случались два раза.

Первый — упавший с высоты мальчик, которого мы довезли живым до приемного, а второй — наркоман с передозом. Его мы тоже довезли.

На станции я сдалась, переоделась и вышла на вечерний воздух.

И первое, что увидела — знакомую до боли черную машину.

Прямо у ворот станции.

3. Сейчас

Не смотри назад, мой милый! Ну зачем тебе опять

Все, что было, что уплыло, все плохое вспоминать?

Не смотри назад, не надо! Только хуже от того!

Прошлое… Случайным взглядом воскрешаешь ты его!

Что в том прошлом? Боль и радость, и надежд обманных сон,

И наигранная сладость, с горькой правдой в унисон.

Наши глупые ошибки, наше счастье и беда.

Все, что прочно было — зыбко! Пусть исчезнет навсегда!

И пускай придаст мне силы твоя нежность в трудный час.

Не смотри назад, мой милый! И беда минует нас.

М. Зайцева.

Сейчас.

— Привет, Олька.

Я уже открыла рот, чтоб выдать ему вместо приветствия все, что думаю о его методах назначения свиданий, но он успевает раньше.

И выбивает из колеи этим своим простым «Привет, Олька».

Сразу как-то нежданно колет сердце, и слезы на глазах выступают.

Я молча смотрю на него, такого высокого, строгого. Настоящий ариец.

Откуда что взялось?

Кажется, совсем недавно он был пугающим и жестким, но вполне себе русским мужиком. Непростым.

Опасным. Но русским.

А тут… Холодная сдержанность, лицо такое… Безэмоциональное.

И только взгляд прежний.

Он внимательно смотрит на меня, потом как-то резко пересекает комнату, я даже и заметить ничего не успеваю, и вот уже рядом. И вот уже руки его на моей талии, сминают служебную робу, и взгляд ярких арийских глаз теплый такой, живой. Я хочу все же что-то сказать, я же не просто так… Я же…

Додумать не получается, потому что он целует. И обрушивает на меня такое родное, такое долгожданное (Господи, сколько же я ждала-то?) безумие.

Все, как в самый первый раз.

Остро, горячо, больно. И сладко. Я не сопротивляюсь больше. Не хочу ничего говорить.

Не надо нам разговаривать. Одни беды от этого.

Лучше отвечать на поцелуй, лучше упиваться родным вкусом, запахом, уже немного другим, с легким оттенком чужестранности, но все равно невероятно возбуждающим. Он по-прежнему властен, дик и по-животному требователен.

Интересно, он только со мной так?

Нет, не хочу думать! Не хочу и не буду!

Потом я, конечно же, ему все выскажу. Все. Но не сейчас.

Не после этого его царапуче-родного «Привет, Олька», не после жадного поцелуя, от которого ноги подкашиваются, и я с радостью обвисаю в его руках. Нет. Позже. Гораздо позже.

Он подхватывает на руки. Он любит это делать, использует любую возможность, чтоб показать свою власть, утвердить мою принадлежность. Ему.

Я не сопротивляюсь.

Я знаю, что в этом кабинете, в углу, есть широкая кушетка. Крепкая такая. Удобная.

Пока меня торопливо раздевают, я думаю о том, что весь день провела на работе, в этом белье и без душа, и, наверняка, это вообще не то, что требуется от женщины после полугодовой разлуки.

Но и эти мысли благополучно испаряются, когда он стягивает с меня футболку и смотрит на мою грудь в простом удобном лифчике. Так смотрит, как, наверно, ни на одного ангела Виктории Сикрет не смотрели никогда.

И от этого взгляда больно. Он мне всегда причиняет боль, даже когда любит.

Но я мазохистка. Мне это нравится.

— Сука… — бормочет он, переводит взгляд на мои губы, уже порядком припухшие от его несдержанных поцелуев, возвращается обратно к груди, — я так скучал… Так скучал, Шипучка моя… Олька…

И вот кто бы мне сказал, что я способна кончить только от его слов! От его взгляда! Холодная стерва Шепелева! Но способна! Только с ним. Только от него. Меня прошивает электричеством от головы до кончиков пальцев, трясет, и этого так мало!

Так невероятно мало!

Он смотрит, зрачки расширены, взгляд дикий. А потом без слов набрасывается на меня. Наваливается всем телом, целует, кусает, как одержимый, я не успеваю за ним, но и не отстаю, мне хочется большего, мне хочется его всего.

Сейчас. В эту секунду!

Форменные штаны рвутся по шву, белье трещит, не выдерживая натиска, а я успеваю только рубашку на нем рвануть, бессовестно расправляясь с чудом какого-то дизайнера, но мне нужно его тепло.

Сейчас. На моей коже.

Перевитый сухими мускулами торс. Он всегда был поджарый и острый, как гончая. Он и сейчас такой. Ни грамма жира, ни следа возраста. Татуировки. Их немного, но каждая знаковая. Это на пальцах он давно свел. А здесь оставил.

Я торопливо провожу по ним пальцами. Словно здороваясь с каждой, как со старой подругой. Сколько раз я их целовала! Каждый лучик у звезды прикусывала.

Я и сегодня это сделаю. Но опять позже.

Он возится с молнией на брюках, матерясь сквозь зубы. И я опять млею. Знакомые витиеватые выражения, выдающие его прошлое. Он только со мной такой несдержанный. Только со мной не скрывается.

А потом он обнимает, фиксируя за затылок, целует и одновременно делает рывок. В меня.

И да!

Я кончаю опять.

И это, конечно же, зависимость. Я — наркоманка со стажем в двадцать лет. И мой наркотик тяжелеет с каждым прожитым годом. Когда-нибудь он меня убьет.

Ощущать его внутри — это словно умирать. Я от каждого движения схожу с ума. От каждого толчка сердце останавливается. Маленькая смерть. Череда маленьких смертей. И воскрешений. Это до того двойственно, до того чудовищно сладко и больно, что у меня потом даже не бывает определения происходящему.

Секс? Да какой, нафиг, секс? О чем вы? Секс — это механика. Просто механика. А здесь…

Я тянусь к нему навстречу, дурея с каждой секундой, я безумно раздражаюсь, что он одет, что не могу до конца прочувствовать его на себе, я зарываюсь пальцами в короткие волосы на затылке, смотрю в глаза, гипнотические, жесткие, такие бездонные, словно в пропасть ныряешь, вниз головой. Летишь, зная финал и наслаждаясь последними секундами парения.

Я целую твердые губы, кусаю плечо там, где начинается шея, с мстительным удовольствием осознавая, что укус будет виден из-под строгой рубашки, и это заводит еще больше.

Он двигается так сильно, так грубо… Так правильно!

Так, как мне надо.

Как никто другой.

У меня не было возможности сравнивать. Он — мой первый и единственный мужчина. Но я уверена, абсолютно уверена, что ни с кем другим я никогда бы ничего подобного не испытала. Никогда. Это просто невозможно. Только с ним.

Я запускаю руки под ворот рубашки на спине, царапаю спину, стремясь оставить как можно больше следов на нем. Чтоб хотя бы какое-то время он видел эти знаки и вспоминал обо мне.

Потому что это для меня он — первый и единственный. А я для него…

Но не сейчас. Конечно, не сейчас.

— Олька, Олька моя… — шепчет он тихо и как-то болезненно, двигается все грубее, уже не думая обо мне, уже просто вбиваясь со всей силы так, что завтра тело, непривычное к таким нагрузкам, точно будет болеть, но опять же, это будет… — Олька, моя, моя, моя…

Я смотрю, как он кончает. Я, как всегда, не могу оторвать от него взгляда в этот момент, и, как всегда, одно это зрелище заставляет последовать за ним в удовольствии. Ослепительном, остром, жестоком.

Боль и сладость.

Как я люблю.

И как он любит.

Он еще какое-то время лежит на мне, шумно выдыхая, мягко целуя в висок, спускаясь к уху, облизывая мочку, дразня. Мне томно и сладко. Мне спокойно. Как всегда с ним.

Пока он не начинает говорить.

Не хочу, чтоб он говорил. Поэтому начинаю сама.

— Надолго в этот раз?

Он молчит, дышит, потом прикусывает напоследок шею, тоже оставляя след на видном месте, поднимается. Поправляет на ходу одежду, идет к столу, наливает воду себе и мне.

Он давно не пьет. Сигары — единственная слабость.

Ну, и еще я. По крайней мере, он так говорит.

— Посмотрим, как пойдет. Мне, вообще-то в Москву надо.

— А здесь тогда зачем?

Он режет меня взглядом, опять ставшим привычно жестким. И не отвечает. Пьет, ищет на столе гильотинку для сигар, потом спички… Короче говоря, совершает все привычно неторопливые действия, так успешно забивающие неловкие паузы.

И это меня опять заводит. Только не так, как ему понравится.

— И вообще, к чему был этот цирк с конями? Вернее, с одним конем? Неужели нельзя позвонить?

— А ты бы приехала?

Он садится в свое генеральное кресло, смотрит на меня пристально, окутывая себя сигарным дымом.

Я сажусь, еле сводя ноги, ищу белье, хмурюсь на разодранные форменные штаны, короче говоря, совершаю все привычные действия, так успешно забивающие неловкие паузы.

И это его заводит. И тоже совсем не так, как мне понравится.

— Ольк. Олька…

— Что? Штаны порвал, как мне домой ехать теперь?

— Никак. Ко мне поедем.

— Размечтался. От тебя потом не уедешь, из этого твоего бункера гребанного… Не выпустишь же. А у меня смена завтра.

— Почему завтра? Ты же сегодня была?

— Ну и что? Попросили подменить…

Он молчит, хмурится сквозь сигарный дым, и я торопливо добавляю, чуя неладное и зная его дебильную способность влезать туда, куда не просят:

— Только попробуй!

Он молчит. Курит.

— Олег! Мне прямо сейчас уйти? Ты же меня знаешь, я Васю твоего прямо с окна выкину, если помешает!

— Иди ко мне, Шипучка, я скучал по-скотски просто.

Он говорит это так просто, так спокойно…

И я иду.

Забыв про злость, про то, что мы с ним опять чуть не повздорили.

Иду. Сажусь на колени, прямо в белье, с растрепанными волосами, несвежим после смены лицом, усталая и одинокая женщина.

И чувствую себя опять, как двадцать лет назад, молодой, веселой, участливой.

Совсем девчонкой, однажды пожалевшей страшного, опасного мужчину. Пожалевшей и полюбившей.

Дура такая была…

— Ольк… Может, поженимся все же?

4. Примерно двадцать лет назад

Случайный прохожий

Я по улицам темным лечу, я бегу, знаю, нет мне прощенья.

Знаю я, что за все заплачу, заплачу за свое преступленье.

Только знания тут не спасут, понимание здесь не поможет.

Там, куда меня черти несут, ждет в машине Случайный Прохожий.

Он случайный, случайный во всем, но сейчас он любимый и близкий.

Там, куда меня ветер несет, ждет давно он с бутылкою виски.

Он подхватит меня на лету, ночь растает во мраке кромешном,

Никуда я теперь не уйду, да и он не отпустит, конечно.

Будет ночь фонарями пугать — мой Случайный Прохожий укроет.

На любую беду наплевать, потому что он рядом, со мною.

Руки сильные, пристальный взгляд — и я чувствую, что пропадаю,

Что уже не вернуться назад, что назад нет дороги, я знаю.

Вот машина. А вот и он сам. Пусть на улице мрачно, промозгло,

Подниму я глаза к небесам и увижу огромные звезды.

М. Зайцева.

Я иду по тротуару, не оборачиваясь, спиной чувствуя пристальный пугающий взгляд случайно встреченного мною сегодня вечером на кладбище мужика.

Мужчины. Взрослого, гораздо старше меня.

Он едет за мною, тихо-тихо, крадется на своей черной иномарке, а я даже и не знаю, как называется его зверь. У нас в последнее время, в последние примерно пять-семь лет, очень много таких появилось.

Черных, глянцевых машин с хищными, резкими силуэтами. И ездят на них тоже хищники. Жестокие, наглые, опасные. Этим хищникам плевать на закон, мораль и прочие глупости, о которых так сильно пеклась моя мама когда-то. Они делают, что хотят, берут, что понравится.

По какой-то причине сегодня ему понравилась я. Наверно. Или хочет поиграть. Хищники, бывает, играют со своими жертвами. Мягко гоняют, направляя лапами, из угла в угол, легонько прикусывают, чтобы распробовать. Получить удовольствие от ужаса, от безысходности слабого. Ненавижу их.

Ненавижу.

За время работы в медицине, еще до скорой, санитаркой в терапии, я пару раз сталкивалась с такими.

И прекрасно знаю, чего от них ожидать.

Я иду по тротуару, чувствую на себе черный жадный взгляд и понимаю, что дела мои плохи.

А, учитывая, что он изначально проявил типа уважение, то очень плохи.

Потому что я ответила не так, как надо. Как правильно. Плохо я ответила.

— Эй, Шипучка, — он вышел из машины, поигрывая ключами, пошел ко мне, неловко замершей возле ворот станции, — поехали прокатимся.

— Зачем это?

Я отступила назад, в панике прикидывая, смогу ли добежать обратно на работу, пока меня не сцапали.

По всему выходило, что нет.

— Просто. Поговорим.

Он не улыбался. И смотрел. Ой, как смотрел! Внимательно, так, что у меня сердце падало в пятки.

— Мне не о чем говорить с вами. И некогда. И вообще…

С каждым словом я отодвигалась назад, в сторону тротуара, в сторону людной улицы, надеясь, что, если стартану сейчас, то он не успеет среагировать. А потом… Ну не будет же он меня на своих двоих догонять? Наверно, сначала в машину сядет. И пока вывернет, и пока выедет… Я уже затеряюсь среди толпы.

Но не затерялась. Не смогла. Или у хищника хороший нюх.

Мне совсем недалеко до дома, от станции СМП пешком до набережной лейтенанта Шмидта, где я живу одна в двухкомнатной квартире, единственными достоинствами которой являются высоченные потолки и вид на Неву.

Я иду, чувствуя, как потрясывает все внутри, и не могу придумать, куда бы вывернуть. Так, чтоб не привести зверя домой. И в то же время понимаю, что долго не побегаю. Если узнал, где работаю, значит, без особых проблем узнает, где живу. И явится прямо в квартиру. Единственными достоинствами которой… Ну вы поняли. Ветхая входная дверь, отсутствие света в парадной, пугливые соседи — это недостатки. Недостатки, которые сыграют ему на руку.

Никто не будет мне помогать, даже если закричу.

Даже если я сейчас закричу, никто не поможет.

Даже если он меня в машину затащит…

Но он только едет, тихо-тихо. И никто не сигналит. Все притормаживают, потом, улучив момент, объезжают. Неприкосновенный. Люди прекрасно знают, кто ездит в таких машинах, и не связываются.

В итоге меня от дикой дрожи начинает колотить, и становится сначала жарко, потом страшно… А потом яростно.

Я злюсь на себя, что вот так вот трушу, что иду, как зайчонок. Боюсь всего на свете!

Что сказала бы бабушка?

Моя бабушка, которая рассказывала, как отбивала пайку черного хлеба в блокадном Ленинграде, дралась с мужиками за нее! Которая убила человека, мародера, залезшего к ним в квартиру и попытавшегося напасть на них с братиком. Убила, вытащила на улицу и положила прямо возле парадной.

Она бы сейчас испугалась?

Она бы тряслась, как зайчонок, под пристальным жадным взглядом?

Я разворачиваюсь и быстро иду к черной машине.

Та останавливается, и водитель смотрит на меня в лобовое. Кажется, он удивлен.

Я сорвала тебе игру? Охоту? А, хищник? Ты не прав в определении.

Это я здесь хищник.

Я дергаю дверцу, открываю, сажусь в теплый салон.

И смотрю на своего преследователя.

— Смелая Шипучка, — улыбается он, и улыбка его красит. Я уже замечала это раньше, еще там, на кладбище. — Покатаемся?

— Мне на смену завтра. — Сухо говорю я.

— Ну тогда к тебе?

Он испытывает меня на прочность. Испугаюсь? Нет? Буду мяться? Откажусь? Заплачу? Соглашусь?

— Я живу на набережной.

Он кивает, в глазах на мгновение вспыхивает удивление, но тут же гаснет. Я для него становлюсь обычной. Как все. Он ждал чего-то другого. Интересно, сам может сформулировать, чего?

Пока мы едем, я не смотрю на него. Только перед собой, на дорогу. И успокаиваю дрожь в пальцах и губах.

Не надо, чтоб видел. Хищники чуют страх. И рвут на части сразу.

Он может разорвать меня. Прямо в машине. А что ему стоит? Что я смогу ему возразить? Я даже ударить не смогу, глупая добыча, вообразившая себя хитрой.

В машине приятно пахнет. Кожаный салон, дорогая отделка. Я усмиряю любопытство, хотя до этого ездила только в отечественных автомобилях, да и то нечасто.

Не хочу, чтоб думал, что мне интересно.

— Как тебя зовут, Шипучка?

— Ольга.

— Благородно. Меня — Олег.

— Литературно.

— Смеешься?

— Нет. «Песнь о Вещем Олеге», помните?

— Нет. Про что это?

Я разворачиваюсь и не могу скрыть любопытства, потому что впервые вижу человека, который не знает Пушкина. Шутит? Нет?

И понимаю, что нет. Не шутит.

— Это про Вещего Олега, был такой князь в Древней Руси. Ему кудесник предсказал, что он умрет от своего коня. И Олег приказал не подпускать к себе своего коня. Но предсказание все равно сбылось.

— Не верю гадалкам. Все будет так, как ты сам хочешь, — спокойно говорит он, — куда сворачивать?

Я показываю поворот к дому.

Мы останавливаемся во дворе.

Олег смотрит на меня, улыбается. А взгляд по-прежнему спокойно-тяжелый.

— Спасибо, что подвез, Олег, — с достоинством говорю я, киваю и выхожу из машины.

Он молчит, и теперь его молчание звучит немного удивленно.

А я иду к парадной, выпрямив спину и думая только о том, что вот сейчас хлопнет дверь машины, и он догонит, вот сейчас, сейчас, сейчас…

— Эй, Шипучка, до встречи! — его голос косит ноги похлеще любого действия, я еле удерживаюсь, чтоб не упасть, поворачиваюсь, вспоминая наставления бабушки о том, как надо держать спину, как надо поднимать подбородок, как надо смотреть…

И киваю. С достоинством.

Ноги перестают меня держать прямо за дверью парадной. Я хватаюсь за перила, стараюсь дышать, но получается не очень хорошо. Дерьмово получается, откровенно говоря.

Непонятно, откуда силы взялись красиво дойти, красиво зайти.

Боже, а я, наверно, выгляжу на редкость смешно…

Я поднимаюсь к себе на третий, открываю дверь, захожу, включаю свет и утыкаюсь взглядом в напуганную бледную девчонку, что смотрит на меня из старинного зеркала в массивной резной раме.

Девчонка одета в старенькие разбитые сапоги, страшненькую куртку на рыбьем меху. У девчонки возбужденно блестящие глаза, тени от усталости под ними, вьющиеся в беспорядке волосы и искусанные губы.

Девчонка вообще не похожа на ту, что может заинтересовать такого человека. На такой машине. Такого страшного, опасного человека.

Странного хищника, отпустившего ее сегодня.

Отпустит ли в следующий раз?

А будет он, этот следующий раз?

А хочет она, эта девчонка, чтоб он был?

Следующий раз?

5. Сейчас

Я смотрю, как за Шипучкой закрывается дверь.

Все, как всегда. Ничего нового.

После разговора про женитьбу она смеется, качает головой и переводит тему. Потом мы обычно занимаемся сексом. Как одержимые. Как всегда с ней. С самого нашего первого раза.

Когда я дожимаю ее до ответа, а это случается нечасто, то обычно слышу «нет».

Всегда слышу «нет». Все годы, что мы знакомы. Я ей делал предложение… Сука… Я даже не помню, сколько раз.

Наверно, каждый раз, как встречаемся.

И всегда «нет».

Правда, справедливости ради, стоит отметить, что «да» тоже было. Один раз.

Но потом я облажался, и больше такого не повторялось.

Она очень конкретная и памятливая баба, моя Шипучка. Так сразу и незаметно, одуванчик же, мать ее.

Вот всегда меня, после встреч с ней, пробивает на русский мат.

Давно живу в Мюнхене, даже в мыслях говорю по-немецки. И ругаюсь тоже, хотя их мат скучный. Как и английский, впрочем.

Но мне редко приходится материться. Даже про себя. Хватает взгляда, чтоб все всё поняли. А там, где не доходит взгляд, добивают слова. Короткие приказы. И вот для них лучшего языка, чем немецкий, не придумать. Нигде не умеют так жестко хлестать звуками.

Я смотрю на закрытую дверь, потом откидываюсь на спинку кровати, где мы с ней провели всю ночь, и ни разу глаз не сомкнули. Прихватываю ее подушку, прижимаюсь лицом.

Как идиот. Хотя, почему как? Идиот. Опять облажался. Опять полез с этим гребанным замужеством. Но вот все мне кажется, что это какой-то рубеж, что-то основательное. Мне хочется видеть в ее паспорте штамп со своей фамилией, как тавро принадлежности. Хочется, чтоб она носила мою фамилию. Новую. Фрау Троскен… Красиво. Очень красиво.

И-д-и-о-т…

Я отбрасываю подушку, встаю. Хватит. Душ, завтрак, спорт, самолет.

И так лишних полсуток здесь пробыл.

Она все удивляется, спрашивает каждый раз, зачем приезжаю. Какие у меня здесь дела. А я не могу ей сказать, что давным-давно у меня Питере только одно дело.

Она.

Поэтому и не продаю офисное здание, поэтому и не закрываю здесь филиал, хотя он давно уже не рентабельный. И все дела в российском сегменте делаются в столице.

Но если я здесь все продам, то не будет повода. А зачем мне повод? Почему я не могу просто так приехать к ней?

Не могу.

Это глупо, уже говорил.

Это по-детски.

Но ощущение, что мне нельзя обрывать связи с этим городом, что нельзя менять все, потому что тогда и она исчезнет каким-то образом… Оно не пропадает.

Прежний шалый мужик, которого прозвали Сухим за то, что практически из всех говняных тем выходил всухую, без проблем и вопросов, назвал бы мое вот это ощущение чуйкой. Тем, что всегда выручало и позволяло… Да, именно это. Выходить сухим из воды.

Теперь, когда я правильный и очень, мать его, солидный немецкий херр… Да, это вроде глупо, прислушиваться к пережитку прошлого, рудименту. Но я это делаю.

И потому здание стоит, люди работают, и у меня есть повод приезжать сюда. Слишком часто для этого города. Непозволительно часто для бизнеса.

И охерительно редко для меня самого. Так редко, что в промежутках сводит зубы, словно от наркотической зависимости. Так редко, что хочется все бросить и улететь. Просто так. К ней.

Как когда-то.

Тупо забить на дела, на партнеров, на подчинённых… На все.

Но тот шалый мужик, имя которого она однажды обозвала литературным, мог себе это позволить. Он вообще много чего мог себе позволить, счастливчик. Идиот.

А херр Троскен, владелец, мать его, заводов, газет, пароходов, не может.

Каждый день этого гребанного херра расписан по минутам. И каждая эта минута стоит бешеных бабок.

Слышишь, Шипучка острая моя, ты стоишь бешеных бабок. Хотя нет, нихера не так.

Ты стоишь всего моего гребанного мира.

Который я готов уронить перед тобой. И уронил бы. Если б точно не знал, насколько тебе похер на меня. На мой гребанный мир. На мой гребанный бизнес.

И на меня.

И что ты никогда, вот просто никогда не примешь от меня даже гребанной ромашки.

Когда-то принимала. Ромашки. И розы. И пионы. Тогда их было не достать. Но шальной мужик, которому Шипучка здорово ударила в голову, находил. И таскал охапками. А она принимала. Смеялась, удивлялась.

И глаза ее, хитрые, такие понимающие, такие невозможные глаза, блестели счастливо. И это делало счастливым тебя, тупой ты идиот. И это было единственное счастливое твое время. За всю твою гребанную жизнь.

Ее квартира с окнами на Неву. Белая ночь, когда видно каждую веснушку на милом носике. Ее глаза. Ее смех. Ее руки, пахнущие медикаментами. И острое, невыносимое счастье.

Которое ты, мудак, прое*л.

Просто потому, что был уверен, что это не конец, что еще все будет.

А оказалось, что конец.

И больше ничего не было.

Я иду в душ, потом возвращается с докладом Вася.

Она доехала. Она дома.

Час с тренером в зале.

Хоть и не спал сегодня совершенно, но тело полно энергии. С ней так всегда. После нее так всегда.

Короткие переговоры по видеосвязи. Пистон московскому офису. Они в отсутствие Ремнева расслабили булки. Олег гоняет по Дальнему. Уже месяц. И ничего пока что утешительного. Сложный регион. Но очень перспективный. Особенно с этой программой. Есть, что взять.

Мысли о работе привычно увлекают.

Отвлекают.

Уносят горечь, которая всегда возникает после встреч с ней, на задний план.

Я работаю.

Я держу на плаву империю, которую создавал для нее и для наших будущих детей.

И которая теперь не нужна ей. И вообще ничего нет больше нашего. И давно. Очень давно.

Но я все равно работаю, бултыхаюсь, как лягушка в сливках.

И надеюсь, что сумею взбить масло.

И не подохнуть.

Без нее.

Москва встречает смогом.

Сука, как они тут живут? Невыносимо же.

Привычная грязь на окраинах, привычные толпы в центре.

Мой небоскреб в Москва-Сити не самый высокий, но я и не ставил такую задачу. Зачем выделяться? Ни к чему хорошему это не приводит.

В кабинете панорамные окна.

И небольшая уютная комната в глубине, где отдыхают глаза от вида Москвы. Москвы, которую я терпеть не могу, если честно.

Пока проверяю отчеты и принимаю нескольких заместителей Ремнева, машинально отмечая, кто из них осмелел настолько, чтоб попытаться пролезть на его место, думаю только о работе.

Всегда меня это выручало. Погружение в бизнес.

Спасало.

Своих детей нет.

Но бизнес — мой ребенок. Единственный, которого мне, похоже, светит иметь.

Моя женщина, единственная женщина, которую я люблю, не хочет иметь от меня детей.

А я не хочу детей ни от кого другого.

Поэтому вопрос закрыт.

Еще пару лет назад, когда планировал кардинальные изменения, я хотел все оставить на Ремнева, которого, можно сказать, для этой должности и вырастил.

Но потом моя Шипучка опять зашипела неправильно, и я не стал торопиться. Уйти всегда успею. Сразу в могилу, скорее всего.

Потому что без дела я долго не выдержу, а она не захочет быть рядом, что заполнить мой мир.

Поэтому я работаю.

Смотрю на заместителей, прощупываю взглядом. И да, чуйку тоже подключаю. Она не раз помогала шальному мужику Сухому избежать пера в бок.

Она и сейчас помогает.

Жаль, только с Шипучкой не прокатывает.

6. Примерно двадцать лет назад

Звонок в дверь врывается в мой тяжелый послесменный сон настолько резко, что я, вытаращив глаза, сажусь на диване и какое-то время дико смотрю перед собой, не понимая, в какой реальности нахожусь.

Громкость звука, как всегда, впечатляющая. Это еще прадедушка постарался, такой был любитель всяких необычных звенелок…

Я какое-то время туплю перед собой, с трудом оценивая ситуацию.

Смотрю на старинные ходики с кукушкой. Половина восьмого. Я проспала только час от силы. Кого принесло?

Встаю, тяжело топая, иду к двери и открываю, все еще находясь в мутном полусне.

Щурюсь на двоих мужиков в кожанках.

Они тоже какое-то время пялятся на меня.

Переступаю нерешительно босыми ногами по паркету. Пытаюсь машинально пригладить всклокоченные волосы.

Да, я знаю, что херово выгляжу, но что вы хотели после смены и одного часа сна? И вообще…

— Вы что-то хотели?

— Шепелева Ольга Викторовна здесь живет? — наконец, басит тот, что повыше.

— Да, это я…

— Можно пройти, у нас предложение для вас.

— Нет, мне сейчас…

Но я не успеваю договорить, мужчины шагают вперед и просто вносят меня в прихожую своими телами.

И, хоть коридор у меня просторный, но все равно неожиданно становится тесно. И страшно.

Сонная муть слетает с меня, и приходит осознание того, что ситуация-то не очень хорошая. Опасная ситуация, откровенно говоря.

Вечер, осенний и хмурый, я одна в квартире с двумя незнакомыми, но по всему судя, опасными мужчинами.

Я присматриваюсь к ним, уже в свете лампы, и все прямо холодеет от страха.

Эти двое пришельцев очень сильно напоминают мне Олега, который так любезно подвез сегодня до дома. Те же повадки, бритые затылки, кожаные куртки… Короче говоря, все признаки проклятых хозяев нашей новой жизни.

А, учитывая, что я никогда с такими не сталкивалась, кроме как по рабочим моментам несколько раз, и вот буквально сегодня, с тезкой Вещего Олега, сразу напрашивается мысль о связи этих двоих и моего странного знакомого. От него. Зачем? Он же сказал: «До встречи…».

Я нелепо придерживаю на груди старую кофту, в которой уснула на диване, ежусь под пристальными взглядами и неожиданно для себя задираю подбородок. Он решил меня испугать? Зачем? Да и не важно. Не выйдет потому что.

— Что вы хотели?

— Так и будешь на пороге держать, хозяйка? — неприятно ухмыляется все тот же высокий, а другой просто смотрит. Неулыбчиво и внимательно. Страшно так…

— Я вас не приглашала в гости. Говорите, что хотели, и уходите. У меня смена утром.

— Ладно… Тогда мы сами пройдем.

И они проходят мимо меня, словно мебель огибают. В обуви. В комнату.

Я, раздумывая над тем, успею ли добежать до телефона и вызвать милицию, иду следом.

Ну а что мне остается?

Пришельцы чувствуют себя совершенно свободно, по-хозяйски обходят обе комнаты, оценивающе разглядывают обстановку.

Мне отчего-то еще страшнее от этой их обстоятельной неторопливости. Я становлюсь в дверях комнаты, кошусь на телефон. Успею? Нет?

— Что вы хотите?

Удивляюсь, как странно звучит голос, надтреснуто и взволнованно.

Они переглядываются, потом опять же высокий лезет в карман… И достает пачку долларов. Кладет на стол.

— Вот, хозяйка, мы покупаем твой клоповник. Здесь нормально. И даже переплатил. За срочность. И еще доплачу, если завтра съедешь. Мебель можешь оставить. Прикольно.

Я всего ожидала, только не этого. То есть… Они хотят квартиру купить? Мою? Но я…

— Но я не продаю квартиру…

— Продаешь.

И сказано это с такой уверенностью непрошибаемой, что мне становится еще страшнее.

Я сразу вспоминаю о подобных случаях. Очень сейчас модно у новых хозяев жизни покупать квартиры в старых питерских домах. И хорошо, если покупают. Понятие «черный риэлтор» уже прочно вошло в обиход, земля слухами полнится. Да и газеты стараются.

Поэтому я сразу понимаю, кто ко мне пришел. И так же понимаю, что я попала. Но в любом случае отдавать свое я не собираюсь. Это квартира моей прабабушки, в ней она с моей бабушкой всю блокаду прожила. Меня отсюда только вперед ногами.

Я резко перестаю волноваться и дрожать. Смотрю твердо в глаза сначала одному, потом второму.

— Нет. Уходите.

— Больше хочешь?

— Нет. Я не буду продавать квартиру. Ни при каких условиях.

Они переглядываются. Лениво так, насмешливо. Словно прикидывают, что со мной сотворить.

Я делаю маленький шажок к телефону.

Успею? Нет?

— Давай так, коза, — неожиданно вступает в разговор тот, что пониже ростом, и я вздрагиваю. Пустой у него голос. Мертвый. — Ты думаешь до завтра. А потом соглашаешься. Неохота с тобой… Ну ты поняла, да?

— Нет.

— Ну, значит, завтра поймешь. Подумай все же. Мы придем с утра. И да, цена уже будет другая, раз ты такая борзая.

Они молча проходят мимо меня, так и замершей на месте с судорожно сжатым в кулаке воротом кофты.

Уходят? Они уходят?

Не успеваю я облегченно выдохнуть, как высокий останавливается возле меня, бесцеремонно хватает за подбородок, поднимает:

— Ниче так… — переглядывается с приятелем, — давай, ты завтра не согласишься? И тогда я тебя на счетчик поставлю. Будешь каждый день натурой расплачиваться. А то дерзкая очень.

Я резко дергаю подбородок, вырываясь и с трудом сдерживая желание ударить по мерзкой роже.

Понимаю, что он только этого и ждет. Готов к этому.

Поэтому просто смотрю. Зло и надменно. Я надеюсь, что это так. Я надеюсь, что во мне хоть что-то осталось от моих предков, которые таких тварей даже на порог не пускали. И не боялись. И хоть я пустила и боюсь, но все же…

Он хмыкает, возвращает руку, проводит большим пальцем по нижней губе. И это мерзко. До тошноты.

Но я терплю. Чтоб не провоцировать.

И меня вознаграждают.

Уходят.

Я какое-то время неверяще смотрю на дверь. А потом сначала бросаюсь запирать ее на все замки и только после этого бегу к телефону.

Но разговор с милицией ничего не дает. Мои бессвязные объяснения о том, что приходили, угрожали и вообще, разбиваются о привычное равнодушие. Я жива? Жива. Вреда не причинили? Нет. Вот когда причинят, тогда и обращайтесь.

Я кладу трубку и начинаю в панике ходить из угла в угол в поисках выхода из ситуации.

Я слышала, конечно слышала, знаю о таких историях и отдаю себе отчет, что меня пока что очень вежливо предупредили. Очень вежливо.

Газеты рассказывают совершенно страшные вещи про хозяев таких квартир, попросту пропавших без вести… Хотя не факт, что и со мной так же не будет. Кто им помешает забрать у меня деньги после подписания документов? А меня саму… И это еще будет легкий вариант, если просто убьют. А, судя по мерзкому интересу в глазах высокого, меня не просто убьют. Поиграют сначала.

Становится так страшно, так жутко!

В первую очередь, от собственной беззащитности.

Я внезапно отчетливо понимаю, что совсем одна, что никто обо мне не будет переживать, беспокоиться. Родных не осталось. Работа и дом — вот все, что у меня есть! Даже друзей не нажила как-то. Всегда была тихая, скромная, хорошо и много училась. Последние годы провела у постели бабушки. Ради того, чтоб ее поддержать, и в мед пошла! Слишком дефицитные сейчас лекарства. Да что говорить, обычных бинтов не хватало! Иголок! Шприцов!

Я думала только об облегчении боли для родного человека, работала, училась, выживала.

И вот теперь я совсем одна. Господи, да у меня даже парня нет! Из знакомых только Веник!

Веник!

Я бросаюсь к телефону, но трубку так и не снимаю.

Он не поможет.

Сын интеллигентнейших родителей, умный и спокойный, Веник всегда был не от мира сего немного, как и многие гении. И перебивался случайными заработками. Как и многие никому сейчас не нужные гении. Я не сомневаюсь, что он решит помочь.

И, возможно, приедет сюда, ко не, чтоб завтра встретить этих людей.

И я прекрасно знаю, чем такая встреча закончится.

Нет, подставлять Веника я не могу.

Но что же делать? Что?

Из головы не выходит Олег.

Это ведь он!

Внезапное озарение отдает еще большим холодом.

Конечно, он!

Он, наверно, с ними заодно! Разведчик! Выведал, где живу, что совсем одна, и прислал этих…

На душе, кроме страха, становится невероятно противно.

Я вспоминаю его взгляд, такой тяжелый, такой пугающий… Такой внимательный. Как он смотрел на меня сегодня на кладбище… И потом, в машине. Как я обманывалась! Какая я дура!

Эти мысли не добавляют ясности в сознание, и, сделав еще несколько бесцельных кругов, я валюсь без сил обратно на диванчик. Он ужасно неудобный, кожаный, с высокой массивной спинкой с полочкой наверху и жесткими деревянными, тоже обитыми кожей подлокотниками. Но я к нему так привыкла. Я столько ночей на нем провела, когда бабушка болела.

И теперь меня моментально морит. Сказывается усталость за смену, недосып, нервы.

Я решаю, что утром просто не открою дверь этим мерзавцам. А, если будут ломиться, сразу вызову милицию. Должны же они среагировать? А еще я решаю позвонить на станцию и попросить, чтоб за мной заехал водитель на машине скорой. И вообще, вполне можно договориться, чтоб какое-то время меня привозили и увозили… Я думаю о том, что коллеги вполне могут меня поддержать, если все рассказать. И, таким образом, удастся оттянуть время немного. А потом… Ну, мало ли, что потом может произойти? Может, все же милиция… Должна же быть на них какая-то управа?

С этими мыслями я засыпаю.

Только для того, чтоб утром опять проснуться от резкого дверного звонка.

7. Примерно двадцать лет назад

Резкий звонок будит, опять теряю понимание, сплю я или уже нет, подпрыгиваю. Вчерашнее вечернее происшествие кажется теперь сном. Кошмаром. Словно насмотрелась, скажем, «Человек и закон» или Доренко перед сном… Опять звонят.

Вздрагиваю, сердце бьется заполошно.

Тихонько, на цыпочках, подкрадываюсь к двери, смотрю в глазок. И каменею.

Они. Двое. Те, что приходили.

В ужасе закрываю рот ладонью, чтоб ни звука, ни всхлипа. Замираю, боясь пошевелиться. Паркет старый и скрипит. И дверь не сказать, чтоб надежная. Обычная деревянная.

Сюда добралась беззвучно, а вот что теперь делать? Они просто так не уйдут же… Или уйдут?

Но следующий длительный звонок и потом стук в дверь лишают меня иллюзий.

Не уйдут.

— Эй, коза, открывай давай! — голос высокого. Грубый и веселый.

Им весело. Они развлекаются. Они наверняка знают, что я здесь, затаилась, как мышка, под дверью, и потешаются надо мной.

Твари! Какие твари!

Я сухо сглатываю, стараюсь не шевелиться. И опять вздрагиваю, потому что в дверь стучат. И, похоже, все, что было до этого, просто мягкая разминка.

Потому что дверь реально трясется. Так, что на меня от косяков штукатурка сыплется.

Я, уже не скрываясь, бегу к телефону, чтоб набрать милицию.

Дверь еще какое-то время продержится. Может, успеют раньше приехать?

Но пробиться через длинные гудки нереально.

Я с остервенением сбрасываю, набираю опять, слыша, как все сильнее долбят эти твари в дверь. Как кричат. Ругаются.

И, хоть не верю в Бога, молюсь, чтоб кто-то из соседей вызвал милицию. Чтоб кому-то это удалось.

Меня переполняет ужас. Такой ужас!

Так страшно, наверно, никогда не было. И даже проскальзывает малодушная мысль, открыть дверь. И договориться. Взять деньги… Но мысль именно что проскальзывает и тут же изгоняется. И здесь дело даже не в том, что я такая смелая. Нет. Просто отчетливо понимаю, что поезд ушел. Никто не будет со мной теперь разговаривать. Никто не будет платить. Зачем? Если можно просто забрать? И то, что я открою дверь, смирюсь, не поможет. Ничего не изменит.

Итог один для меня. И, наверно, просто смерть будет гораздо предпочтительней. Желанней.

Бандиты бьют в дверь, кажется, уже и ногами. А я набираю милицию.

Что мне еще остается?

И вдруг потом все затихает.

Я не верю даже в первое мгновение. Почему-то мысль сразу о том, что каким-то образом открыли дверь, вошли. А я просто не слышала. Ну, или с ума сошла от ужаса. Хотя это вряд ли. У меня все же психика устойчивая. Профессия обязывает.

Я замираю. Осторожно кладу трубку. Прислушиваюсь.

Неужели??? Неужели ушли???

Но радость от осознания даже не успевает пройтись блаженной волной по сердцу, как слышу резкий щелчок входной двери.

Открытой.

Я бегу из коридора на кухню, отчего-то решив сопротивляться по-взрослому, но меня перехватывают. Шутя. Поднимают в воздух и швыряют практически через всю комнату на диван.

От удара о жесткую поверхность я на мгновение словно сознание теряю, такая чернь перед глазами, и гул в ушах.

Хватаю воздух ртом, сжимаюсь на сиденье.

Вот и все, Оля.

Вот и все.

Меня резко вздергивают за шиворот кофты, сажают на диван, бьют по щеке. Больно, очень. Но понятно, что не в полную силу. Так, чтоб в себя просто пришла.

— Ну чего, Ольга Викторовна, — глумливо интересуется высокий, присаживаясь передо мной на стул, — будем документы подписывать?

Взгляд у него такой страшный, что я очень сильно хочу ответить «да». Очень.

Но смотрю на него пристально. И отрицательно мотаю головой.

Пошел к черту, тварь!

— Наглая, — он усмехается, кивая на меня своему приятелю.

Потом смотрит какое-то время молча, изучает. Словно мясник, разделывает, от костей отделяет мясо.

Поворачивается к другому бандиту.

И тот без слов встает и отвешивает мне уже полноценную оплеуху, от которой мотается голова и мгновенно темнеет в глазах. Я чувствую сквозь звон в ушах, что на лице что-то мокрое, облизываю. Металл. Губу разбил. Хочется сплюнуть, но это квартира моего прадедушки. Поэтому только если в рожу твари.

Я поднимаю взгляд на того, кто меня ударил, и плюю ему в лицо. Он как раз наклоняется, видно, чтоб получше рассмотреть дело рук своих, поэтому получается у меня прямо душевно. Хорошо получается.

Он отшатывается, машинально проводит ладонью по лицу. А затем матерится сквозь зубы и бьет меня уже кулаком. Здоровенным. Тяжелым. В живот.

У меня мгновенно вышибает дух, и на диван я валюсь уже практически без сознания, странно для такой ситуации находя силы удивиться крепости своего организма. Мне кажется, даже здоровый мужик после подобного удара умер бы, а я даже толком в обморок не упала…

И очень жаль, что не упала. Не хочу дальше ощущать ничего, что будет происходить с моим телом. Не хочу.

Я даже не вижу, чувствую надвигающуюся на меня массивную фигуру бандита, его грубые руки на себе, и очень сильно хочу потерять сознание.

Не видеть и не слышать.

Но так не происходит. Может, потому что не верю в Бога? Потому меня никто не слышит? Но в любом случае, уже поздно начинать.

А через мгновение слышу грохот. Странный, словно сквозь вату в голове. Руки на моем теле исчезают, и я бездумной куклой валюсь на дедушкин жесткий диван. И какое-то время лежу, закрыв глаза, и слыша только странную возню, мат, хрипы. Жуткие звуки. Словно умерла уже. И в аду теперь. Слышу, как грешники стонут и хрипят. И вот удивительные у меня ассоциации для неверующего человека! Не надо было Алигьери увлекаться…

Грешники стонут вполне членораздельно.

Мат. Грубый, такой грубый, я такого и не слышала никогда, хотя мне кажется, что нигде так не ругаются, как в медицине.

Хрипы. Ужасные. Словно человек мучается сильно, словно легкие выхаркивает.

Мольбы. Да, тоже понятно, что грешники молят, раскаиваются.

Но странное раскаяние.

— Ты че! Да ты знаешь, под кем мы? Да ты… Ох… Кто? Какой, нахер, Сухой? Под кем ты?

— Под кем??? Сухой… Сухой, погоди! Ну погоди! Ну мы же не знали, Сухой! Аааааа…

Вой.

Дикий, бессмысленный. Словно режут грешника по-живому.

А потом тишина.

Странный разговор, спокойный уже, деловитый такой, топот ног, звук волочения чего-то тяжелого…

И легкое касание к моему многострадальному лицу.

Мне надо открыть глаза. Надо. Но не могу. Просто нет сил это сделать.

— Шипучка… Шипучка… Олька…

Голос знакомый. Тихий, взволнованный.

Пальцы, аккуратные, гладят по лицу, бровь очерчивают, волосы со лба убирают.

Я открываю глаза.

Олег. Тот самый, который не-Вещий. Который довез меня вчера до дома, и, как я думала, навел на квартиру своих друзей.

Он сидит возле дивана на полу, смотрит на меня серьезно и обеспокоенно:

— Больно, Ольк?

— Не знаю… — я говорю так же тихо, как и он. В горле сухо, даже сглотнуть не получается. И больно, да.

Губы онемели, и скула жаром жжет. Живот не чувствую совсем. Может, железным кулаком перебило что-нибудь внутри, и тело просто отключило боль? Так бывает иногда. Перед смертью.

— Лежи, дай гляну.

Он аккуратно укладывает меня на диван, распахивает кофту, задирает футболку, трогает живот. Я вскрикиваю. Больно! Так больно!

— Чшшшш… — он тут же успокаивающе гладит, трогает подрагивающие мышцы, — все хорошо, тихо, тихо, тихо…

А потом…

Наклоняется и целует мой живот! Прямо там, где побывал кулак этого мерзавца!

И я не могу ничего сделать. Просто смотрю, как он это делает, как гладит, мягко и осторожно, как целует… Это не больно, совсем.

Но это так… Неправильно. И стыдно!

— Что ты делаешь? Ты что? — шепчу сбивчиво и испуганно. Губы разбиты, шепот выходит со свистом.

— Ничего. Меня мать так в детстве успокаивала, — говорит он, отрываясь от живота и смотря на меня… Странно.

Тут за его спиной раздаются шаги, я перевожу взгляд. Мужик. Такой здоровый, что тот высокий бандит, пугавший меня, наверняка по сравнению с ним покажется совершенно обычного роста.

— Сухой, все. — Коротко басит он, деликатно не разглядывая мой обнаженный живот.

— Скорую давай, — так же немногословно отвечает Олег, который, оказывается, Сухой.

— Не надо скорую!

При простой мысли о том, что коллеги узнают о произошедшем, становится отчего-то стыдно до невозможности.

Я пытаюсь сесть, и, к моему удивлению, это удается. Даже странно!

Голова, конечно, кружится, в глазах темнеет от резкого движения, но все довольно неплохо. Я уже могу нормально вздохнуть. И могу сглотнуть.

Растерянно оглядываю обстановку, замечаю разломанный стул, сорванную со стола скатерть.

Бандитов не видно.

— А где…

Смотрю на Олега.

Тот понимает прекрасно, о чем я, медленно поводит шеей, как борец.

— Не переживай про них, Шипучка.

И улыбается. Улыбка его красит. Я это замечаю уже во второй раз. Или в третий? Ему идет улыбаться. Хочется ответить. Я несмело растягиваю губы и тут же охаю от боли. Слизываю кровь.

— Давай, пойдем умоешься, — Олег серьезнеет, смотрит на меня пристально, помогает подняться и в самом деле ведет умываться.

Его большой друг куда-то исчезает, и, судя по всему, еще и прибраться успевает, потому что, вернувшись обратно, я не застаю существенного беспорядка.

Умывание пошло мне на пользу, а прекрасный внешний вид, мелькнувший в зеркале, привел в тонус.

Бррр… Красотка!

Я иду к телефону.

— Зачем? — Олег не делает попытки остановить, просто смотрит, остановившись у косяка.

— В милицию позвоню. Нападение, избиение…

— Шипучка, не надо. Их не найдут.

— Милиция не найдет?

— Никто не найдет.

8. Сейчас

— Ольга Викторовна, давайте я первый.

Мой постоянный фельдшер, Вадим, оттесняет меня в сторону и решительно шагает вперед, в темное парадное.

Я иду следом, непроизвольно морщась от вони кошачьей мочи.

Вот, вроде, должна за столько лет на скорой привыкнуть к подобному… А не привыкается.

Квартира на пятом этаже, лифта нет.

Поднимаемся в полной темноте, только Вадим впереди фонариком светит.

Дверь, старая, обшарпанная, еще с советских времен, приоткрыта. Заходим. Вони становится больше. Я вздыхаю. Типичная питерская коммуналка. Одно время мне казалось, что они исчезли, но нет, просто я место работы меняла. И в том районе, где каталась, все коммуналки уже расселили. А затем вернулась на Ваську. И вот они, родимые.

Вызов к женщине, шестьдесят пять лет, давление. Стандарт, в принципе.

К нашему приезду давление нормализовалось, женщина бодро сидит со стаканом сивухи.

Рядом бегают дети, орут, их никто не останавливает.

Меряю давление, даю рекомендации насчет употребления спиртного.

Вадим молча пишет.

Пустой вызов.

Как и процентов семьдесят на смене.

Кроме пациентки, в комнате еще две женщины, из соседней комнаты слышны мужские пьяные голоса.

Женщина, судя по всему, хочет в больницу, но показаний для госпитализации нет, о чем я и говорю.

Тут же получаю порцию ругани, встаю, под угрозы жаловаться и крики про «Гиппократу давала» иду к двери.

Вадим топает следом. Его почему-то не матерят. Боятся, наверно, он — парень серьезный.

Прохожу мимо кухни, обращаю внимание, что на самом краю плиты стоят на огне две кастрюли с кипящим варевом. Дети с визгом носятся в опасной близости от кипятка.

— Уберите детей от плиты, пожалуйста, — не удерживаюсь я, — заденут, обварятся…

— Да не твое дело, сука! — орет мне подозрительно быстро пришедшая в себя пациентка.

Я молча выхожу в парадную.

Иду к машине, пиликает телефон.

Игорь.

«Ты на смене? Давай потом подхвачу, поужинаем».

Не отвечаю.

Игорь работает в банке, у него нормированный рабочий день, без сверхурочных, хорошая квартира в центре и дорогая машина. Он вообще неплохой. Вот только это не черта характера.

И я прекрасно знаю, что он будет мне еще писать, потом пару раз позвонит. И все этом.

Ему в голову не придет настоять, у нас же свободный мир, не так ли?

Ему в голову не придет купить всю отдыхающую смену, заставив людей выйти на работу, а потом послать за мной своего человека с приказом привезти в любом состоянии. Просто потому, что соскучился и хочет видеть.

И дело не в том, что Игорь не может себе этого позволить. Финансовый директор крупного питерского банка может себе позволить многое.

Дело в том, что он просто до такого не додумается. Такое поведение не в его парадигме совершенно.

Зато, как выяснилось, в моей.

Я сажусь в машину, вызовов пока что нет, спокойный вечер среды, поэтому едем на станцию.

Я привычно держусь за поручень, потому что водитель, работающий на скорой, наверно, еще дольше, чем я, везет нас проходными дворами, мастерски избегая пробок. И, если не ухватиться, будет мотать по всему салону.

Накатывает какая-то апатия, которую я характеризую, как усталость.

Конечно, ночь не спала, занималась активными физическими упражнениями…

При воспоминании ожидаемо сладко ноет в низу живота. Как всегда, когда думаю о нем. И о том, что мы делали этой ночью. Господи, каждый раз, словно в первый. Все то же бешенство, дикое, неконтролируемое желание, звериное какое-то… Вцепляемся друг в друга, как животные, оторваться не можем. При одном взгляде буквально трясет. Кто бы мне сказал, что так бывает?

Тогда, двадцать лет назад, неопытной, открытой девчонке…

Нет-нет, да и представляющей себе, каково это — влюбиться? Так, чтоб до сумасшествия…

Я всегда хотела именно так. До сумасшествия. Как в книгах.

Ну вот и получила то, что хотела. И даже больше.

Так получила, что до сих пор в себя не могу прийти. И до сих пор смотреть на него не умею спокойно. Он за годы изменился, стал суше, вальяжнее, и, если б не знала, какой яростный зверь прячется за холодной, полностью положительной внешностью…

Но я знала, всегда знала, что это за монстр — Олег Сухой.

Хотя вру.

Поначалу не знала.

Даже, когда спас меня от черных риэлторов, от тех упырей, что хотели прадедушкину квартиру отобрать.

Тогда для меня, молоденькой и восторженной, открытой миру, он казался кем-то вроде прекрасного принца. Притом, я прекрасно осознавала, что Олег — совсем непрост. Но почему-то закрывала на это глаза. Предпочитала не замечать. Не думать.

За что и поплатилась, конечно же.

Получила урок.

Первый из многих.

Телефон предсказуемо пиликает сообщениями от Игоря. Потом звонок. Тоже. Предсказуемо.

Я отворачиваюсь к окну, машину трясет, за окнами мелькают уже какие-то совершенно непонятные подворотни.

Вадим, который не успевает ухватиться и немного пролетает по салону, ловит мой взгляд, морщится:

— Сейчас подъездами поедем… Василий Геннадьевич, а, может, по нормальным улицам, а? — повысил он голос, чтоб докричаться до водителя.

— Не учи батьку детей делать, салага, — басит водитель и опять резко сворачивает в какой-то малозаметный проезд.

Вадим пожимает плечами.

С водителем спорить себе дороже, он реально лучше знает, куда и как.

Я улыбаюсь. С бригадой мне повезло. Вадим — молчаливый и спокойный парень, спортивный, довольно мощный, рядом с ним я выгляжу совсем маленькой. Но зато не страшно мотаться по парадным. Василий Геннадьевич — хоть и ворчливый и неуживчивый, имеющий на все свое мнение пенсионер, зато — прекрасный водитель, знающий весь Питер, как свой карман. Не приятели. Коллеги. И это хорошо.

Опять возвращаюсь мыслями в прошлую ночь.

Олег не угомонился до сих пор с этим замужеством, надо же. Продолжает давить.

Ну, вполне в его манере, привычно даже. Это был бы не Сухой, если б не старался дожать.

Но мне все равно не по себе. В основном, от того, что каждый раз избегаю его взгляда, когда перевожу все в шутку. Или молчу, как в этот раз.

Уже давно все сказано. Столько всего сказано.

Зачем ворошить?

Не хочу.

Я вообще мало чего хочу.

Меня все устраивает сейчас. Устраивает моя жизнь, относительно спокойная и тихая. Устраивает штиль на личном. Не нужны мне эмоции. Переела.

А он, как назло, не понимает. Не оставляет меня в покое. Ворошит все время что-то. Все пытается вернуть то, прошлое, которое давно уже похоронено и забыто. Зачем?

Чего ему не хватает?

У него есть все.

Да у него и раньше все было, зачем лукавить?

Но почему-то всегда была нужна я.

И когда-то я была этому рада.

Глупая маленькая девочка.

— Ольга Викторовна, вызов! На прошлый адрес. Ребенок обварился кипятком.

Ну вот как тут сдержаться и не выматериться? Я держусь.

Вадим — нет.

Врубаем люстру и мчим назад.

В квартире пахнет еще больше кошками, щами, орут мужики, визжат дети, и прямо посреди кухни плачет маленькая девочка в мокрых колготках.

Мать пытается содрать их с нее, но я успеваю крикнуть, чтоб оставили. С кожей же сейчас снимут!

Вадим молча идет вперед, я — следом.

И в тот момент, когда я прохожу мимо комнаты, в которой мы в прошлый раз меряли давление, оттуда выскакивает бабка и с криком:

— Сглазила, сука! — бросается на меня.

Я не успеваю среагировать, машинально прикрываюсь рукой и даже сначала не чувствую боли. Просто смотрю, как капает на пол кровь, трогаю себя за бок, удивленно переворачиваю ладонь в красном.

Крики словно отдаляются, я как-то смутно вижу, что ко мне бежит Вадим, что бабка, напавшая на меня, бросает нож и спокойно ложится на диван…

А потом все плывет перед глазами, теряет фокус.

Наверно, я падаю и теряю сознание, потому что неожиданно вижу перед собой Олега, такого же, каким он был сегодня ночью. Он смотрит серьезно и напряженно. И говорит:

— Ольк… Может, поженимся все же?

Я хочу улыбнуться ему.

И кивнуть.

Очень хочу.

Жаль, что не успеваю.

9. Примерно двадцать лет назад

Мне с тобою больно,

Мне с тобою страшно.

Оглянусь невольно –

Самолет бумажный

Носит ветер, носит,

Веет ветер, веет…

Кто любил — не бросит?

Правда? Не сумеет?

Ты поймаешь. Только

И скажу однажды:

Без тебя мне больно.

Без тебя мне страшно.

22. 07. 2020.

М. Зайцева.

Примерно двадцать лет назад.

На работе все же приходится взять несколько дней за свой счет. Конечно, оно так не делается у нас, особенно в самом начале работы на новом месте. Я понимаю, что вместо меня будут выходить коллеги, которые и так перегружены по самое не балуйся.

Но на скуле — синяк, разбита губа и дышать все еще тяжело, хотя, вроде, ребра не сломаны. Если пойду с таким в больницу, рискую нарваться на вопросы и милицию. А в милицию я не хочу. И не хочу думать, почему не хочу.

Олег со своим огромным другом, который только на первый взгляд кажется страшным, а, если присмотреться, то молодой улыбчивый парень примерно моих лет, такой большой-пребольшой олимпийский мишка, ничего не говорил больше про милицию. И не просил не ходить.

Я сама все.

Я не хочу думать, что они сделали с теми тварями, что напали на меня.

Но стоит вспомнить жуткий утробный вой и сбивчивый умоляющий голос: «Сухой, мы не знали, не знали, Сухой…», и становится так холодно, так мертво в груди.

Я уже сталкивалась со смертью. Родные, потом в больнице, где санитаркой работала. На скорой пока что не было. Но в любом случае, я медик, к таким вещам должна бы относиться… Ну, по крайней мере, нейтрально. Но не получается.

Я лежу, сжавшись в комок и закрыв глаза, на старом диване и стараюсь уснуть.

Олег уже ушел. Спрашивал несколько раз, не надо ли мне чего, потом отправил куда-то Васю — олимпийского мишку, походил по квартире. Попытался меня опять о чем-то спрашивать. Но я не могла отвечать. Так плохо было, все болело. И очень хотелось, чтоб ушел.

Вернулся Вася, повозился на кухне, потом они коротко о чем-то переговорили с Олегом, и опять хлопнула дверь.

Олег подошел ко мне, присел на корточки перед диваном:

— Ольк, точно врач не нужен? Давай я тебе знакомого подгоню, он вечером придет посмотрит?

— Нет, спасибо.

Чтобы разлепить губы, потребовалось усилие. И голос был такой ломкий, пустой.

— Я тогда сам вечером приду. Мне срочно по делам, никак не отменить… Но вечером я у тебя, да?

Я могла бы сказать, что нет. Мне было страшно рядом с ним почему-то. Но не сказала. Кивнула только.

И закрыла глаза. Олег посидел немного возле меня, а потом…

Я почувствовала, как он касается моего лица. Тихо-тихо. Очень осторожно. Отвел волосы, упавшие на щеку, за ухо, мельком коснулся скулы и шеи. Меня ударило током от этого. И невозможно было понять: то ли это страх, то ли…

— Я приду вечером, Ольк, — прошептал он, — дверь захлопну, лежи.

Я не открыла глаз. И потом тоже так и лежала, в той же позе, не в силах пошевелиться, проваливаясь в какой-то дурацкий полусон-полуявь, выныривая из омута периодически, оглядываясь вокруг, словно поверить не могла, что все в реальности случилось.

Я прихожу в себя более-менее только к вечеру. Сажусь на диване, трогаю скулу. Больно. Иду в прихожую, к большому зеркалу, рассматриваю какое-то время себя.

Ну, синяка под глазом нет, и то хорошо. Правда, на скуле очень даже заметен, а я настолько была вымотана и испугана, что даже бодягу не приложила к пораженному месту. Надо сейчас хотя бы, пока не поздно. Губа распухла, тоже болит. И вообще, вид, конечно, жуткий. А через три дня на работу. Синяк не сойдет, придется «Балетом» мазать… Терпеть не могу это все…

Открываю старенький холодильник «Омск», чтоб взять бодягу, и замираю. Потом задумчиво разглядываю содержимое и усмехаюсь. Пожалуй, если бы у холодильника был голос, он бы точно сейчас задушенно хрипел от натуги, потому что на его долгой, очень долгой жизни никогда столько продуктов не встречалось. Веду пальцем по ярким упаковкам, которые только в рекламе и видела до этого.

Сейчас хорошо, это все есть в магазинах.

После девяносто восьмого, когда полки на короткое время пустели даже у нас, а в регионах, говорят, магазины и табачные ларьки буквально выносили, сейчас, конечно, изобилие. Но моя зарплата не позволяет покупать такое.

Ну, судя по всему, у Олега проблем с деньгами нет. Я, конечно, это сразу понимала, там одна машина чего стоит… Но все равно, разглядывая продукты и пытаясь подсчитать, сколько здесь моих фельдшерских зарплат, я осознаю, что все, наверно, еще лучше, чем я думала.

Для него.

Для меня-то хуже.

Если человек вот так, запросто, тратит такие баснословные деньги на продукты для малознакомого человека… Господи! О чем я думаю?

Этот человек вот так, запросто, уничтожил двоих людей из-за малознакомого человека!

Из-за меня!

И пусть эти люди и людьми-то не могли называться, но все же!

И явно он настроен теперь на благодарность!

Конечно! Это же так очевидно!

И он придет!

Скоро, очень скоро!

Я закрываю холодильник и бегу проверять дверь. Закрыта. Я какое-то время трачу на то, чтоб дрожащими пальцами накинуть цепочку, а потом прихожу в себя.

И так смешно становится.

Но смеяться больно. И на ногах стоять неожиданно сложно. Я сползаю прямо по двери вниз, сажусь на пол, пытаюсь дышать и сдерживать истерический хохот. Дура я, дура…

Другая бы радовалась. Богатый ухажер объявился. Врагам морды бьет, тебе холодильник затаривает. А ты боишься. И чего боишься? Что потребует взамен чего-то? А что с тебя, дуры, взять? Квартиру?

Похоже, не нужно ему этого. На других уровнях плавает.

Тебя? Да смех один.

Тут вспоминается, как он живот мне целовал… Как смотрел, так странно, словно что-то невозможное видит, что-то нездешнее, чудесное… Не было в глазах его грязи, как у того же высокого мужика, что хватал меня за лицо, разглядывал.

Не было похоти. Другое что-то было.

Но, скорее всего, тебе это показалось, Оля.

И сейчас тоже сидишь, как дура, у грязного порога и пытаешься найти что-то хорошее в ситуации.

Глаза, там, какие-то… Поцелуи…

Я встаю, опираясь на дверь, иду в ванную, чтоб немного освежиться и приложить уже, наконец, эту чертову бодягу к скуле.

На обратном пути к дивану бросаю взгляд на круглый, покрытый скатертью стол и опять застываю.

Прямо посередине узорчатой вязаной скатерти стоит ваза с цветами.

Ваза моя, верней, не моя, прабабушкина. А вот цветы… Я подхожу, задумчиво трогаю нежные белые лепестки. Где он в октябре нашел ромашки? Разве это возможно? Крупные, с яркими желтыми сердцевинками, словно привет из короткого питерского лета.

Я наклоняюсь, но запаха нет. И все равно смотрю, и кажется, что они теплом отдают. Летним жаром, полевым ветром и свежестью.

Он шел ко мне в гости. С цветами.

Он говорил тогда, у парадной, «до встречи». И шел ко мне.

Часто ли мужчины сейчас дарят цветы?

Часто ли мужчины дарят цветы женщинам, от которых хотят только определённых вещей? Постели?

У меня, конечно, совсем нет опыта в отношениях. У меня не было мужчины, а все ухажеры исчезли, когда заболела бабушка.

Но я не в пустыне живу, я вижу, как относятся мужчины к женщинам. Парни моего возраста к девушкам. И очень мало, на самом деле, тех, кто приходит на свидание с цветами.

И уж тем более цветов не ожидаешь от такого человека, как Олег. Мне даже приходится напрячься, чтоб представить, как он покупает этот букет, как идет с ним по улице, садится в машину… А потом поднимается по ступенькам ко мне…

Я настолько ухожу в себя, продолжая машинально наглаживать нежные лепестки, что вздрагиваю, когда резко звенит звонок.

Вскакиваю, морщусь от боли в животе, потом отчего-то пытаюсь пригладить волосы.

Потому что точно знаю, что это он. Больше просто некому.

Он пришел… Зачем? Не будь наивной, Оля! Только не будь наивной! Не жди ничего!

Но в груди отчего-то так все сжимается при одной мысли, что он в самом деле просто пришел, чтоб получить благодарность за защиту. Чем-то я его зацепила. И вот подвернулась возможность. И даже цветы не надо больше дарить. Спас. Забил холодильник едой. Теперь пришел в гости.

Сердце стучит сильно, словно к двери подталкивает с каждым ударом.

Открывай, Оля.

Не бойся.

10. Примерно двадцать лет назад

— Привет, Шипучка!

Олег заходит в квартиру, оттесняя меня в глубину коридора. А я настолько поглощена необычным зрелищем, что даже не сразу замечаю, что он не один.

Да боже мой! Пусть хоть с ротой солдат бы зашел!

У него в руках цветы.

Опять.

Нежные, розовые пионы. Совсем небольшой букет. Так странно, так чужеродно смотрящийся в крепких пальцах, со сбитыми совсем недавно, буквально утром сегодня, костяшками.

— Ты как себя чувствуешь? — Олег не разувается, проходит в комнату, вообще ведет себя довольно нагло. Наверно. Но, скорее всего, для него это нормальное, обычное поведение. Он везде чувствует себя по-хозяйски.

Я растерянно стою напротив еще одного гостя, высокого мужчины примерно возраста Олега.

— Вы — Ольга? — улыбается он, — меня зовут Игнат. Я врач.

— Да, Ольк, это врач, — Олег появляется из гостиной, — а у тебя вазы есть еще?

— Да, — отмираю я, — сейчас…

Киваю коротко Игнату и иду на кухню к буфету, пытаюсь достать вазу с верхней полки и охаю от боли.

И тут же чувствую сзади сильные руки, поддерживают, обхватывают за талию.

— Ну и какого полезла? Я бы сам взял…

Я разворачиваюсь с вазой, смотрю на него.

Олег не спешит убирать руки, держит. Крепко, но не больно. И опять смотрит. Странно серьезно и настойчиво. Словно выискивает в моем лице что-то важное для себя.

И даже находит.

— Ваза… Вот… — я отчего-то шиплю и сама пугаюсь своего глупого голоса.

Меня никогда не обнимали мужчины. Парни — да, было дело. Но вот мужчины… И теперь я отчего-то забываю все свои страхи, все свои сомнения и вопросы. Потому что стоять рядом с ним, в его руках, смотреть в его глаза — хорошо.

Комфортно. Правильно.

Олег тоже явно что-то чувствует, потому что взгляд у него постепенно меняется, руки тяжелеют, сжимают сильнее, и я морщусь от боли. Олег тут же меняется в лице и объятия становятся поддерживающими.

— Оль, давай я возьму. А ты в комнату иди, тебя Игнат осмотрит. Ты не волнуйся, он хороший врач. И не стуканет никуда.

— Зачем это все? Я же сказала, что все нормально, — шепчу я, отдавая ему вазу.

— Я хочу быть уверен. Давай, Ольк.

Я иду в гостиную, и Игнат быстро проводит осмотр.

— Все нормально. Сотрясения нет, ушиб мягких тканей. Я там написал, что надо купить, и еще мазь дам сейчас. Пройдет быстрее. А вообще, вам повезло, что так легко отделались, был бы удар сильнее, — тут он трогает меня за скулу, изучает, — возможно, пришлось бы накладывать швы.

— Да, повезло, — усмехается Олег, до этого хозяйничавший на кухне, пережидая осмотр, а теперь появившийся в дверях гостиной с вазой с цветами в руках. — В отличие от неверовских.

— Мне надо это знать? — нейтрально спрашивает Игнат, медленно убирая руки от моего лица под напряженным взглядом Олега.

— Нет. Тебе все равно никого не привезут.

Я содрогаюсь внутренне от смысла этой фразы, но не делаю глупости. Не переспрашиваю.

Мне это тоже не надо знать.

Потом Игнат как-то быстро прощается, хотя я вежливо приглашаю его на чай. Он кидает взгляд на

Олега, улыбается и выходит за дверь.

Я закрываю замок, выдыхаю, не торопясь поворачиваться.

Он стоит в дверях гостиной, а ощущение, что вот тут, рядом, за моей спиной. Это настолько осязаемо, что я боюсь шевельнуться.

Вдруг, задену.

В воздухе, с уходом Игната, появляется острота натянутой струны, только тронь — и зазвенит.

Или лопнет.

Когда я нахожу в себе силы развернуться и посмотреть в сторону Олега, проем двери гостиной уже пуст.

Он ушел тихо, а я и не заметила, напуганная своими переживаниями и эмоциями.

Из гостиной доносится щелчок зажигалки, затем запах сигаретного дыма.

У нас в доме раньше курил только дед. Поэтому я чувствую табак очень ярко и остро.

Захожу в комнату, встаю у входа, нерешительно сжимая пальцы.

Олег сидит за столом, курит. Приспособил для пепельницы одно из фарфоровых блюдец из бабушкиного сервиза, который всегда стоит у нас на столе. У меня. Теперь, только у меня.

— Олег… — я понимаю, что должна, наверно, что-то сказать, как-то поблагодарить… Но что сказать и как благодарить, в голову не приходит. Поэтому я произношу самое банальное, — может, чай?

— Было бы неплохо, Шипучка, — он смотрит на меня, немного прищурившись, и очень в этот момент напоминает себя прежнего, того, что был на кладбище, а потом в машине, когда до дома вез. Опасного, хищного зверя. С ним хочется быть осторожней. Не делать резких движений, не говорить лишних слов.

— Ххх… Хорошо… — я торопливо отступаю назад, уберегаясь от этого взгляда, — я … Сейчас.

Иду на кухню, наливаю чайник, ставлю на плиту. Открываю холодильник, прикидывая, что можно было бы предложить к чаю.

И опять не слышу — чувствую его за своей спиной. Замираю, зацепившись пальцами за дверцу холодильника, сердце бьется так сильно, так больно.

Мне не страшно, нет.

Я в ужасе.

Я не понимаю, что со мной происходит.

Я его боюсь, конечно, боюсь. Хотя, вроде бы, и нечего бояться. Он только добро для меня делает.

Цветы, вон, принес… От смерти спас… Он меня не обидит же? Нет?

Но вот все равно, тело дрожит. И зубы начинают постукивать. А потом я понимаю, что тело-то дрожит не от страха… А от чего? Чего мне надо? И ему?

Все вопросы исчезают из головы, находят свои ответы, когда он ко мне прикасается.

Легко, чтоб не причинить боли, приживает к себе спиной, кладет большую ладонь на живот. Я смотрю на крупные длинные пальцы. На двух из них наколки. Странное что-то, с короной.

Зачем я это все сейчас замечаю? Разве это имеет смысл?

Имеет смысл только его тело, полностью прижатое ко мне, его дыхание, тяжелое и ровное, его руки — одна на моем животе, дарит тепло, снимает боль, вторая — закрывает дверь холодильника и так и остается перед моими глазами, упираясь в белый металл.

Он наклоняется к шее, втягивает мой запах. Как зверь, самку обнюхивает. Дышит, так жарко, так шумно, у меня от одного его дыхания, кажется, в голове мутится. Ноги слабеют, и хорошо даже, что он меня держит, упаду ведь, дурочка слабая, прямо к его ногам.

Это какое-то наваждение, бред, я, наверно, должна, сопротивляться, да? Я же не могу допустить… Я же его не знаю совсем… Он страшный… Он чужой… Он так пахнет… Что он… Что он делает?

— Что ты делаешь? — ничего глупее и не спросишь в этот момент, но это единственное, что в голову приходит.

— Прости, Шипучка, — Олег шепчет, а потом опять прижимается губами к шее, заставляя пол под моими ногами качаться, как палубу на корабле, — прости… Я не могу просто… Прости…

11. Сейчас

— Игнат Вадимович, она пришла в себя!

Если это про меня, то вот зря…

Я лежу, тупо таращась в потолок, изучаю плафон лампы. Дорогой. Не особенно похоже, что я в больнице.

В голове тишина. И это хорошо.

Как они узнали, что я пришла в себя? На какой-то аппаратуре отражается, что ли?

Я поднимаю руку, морщась от слабости. Так и есть, подключена к аппарату.

Раздается писк, усиливающийся по мере того, как я выше и выше задираю ладонь.

— Ольга Викторовна, пока не стоит, отдохните, — знакомый голос.

Поворачиваю голову.

Игнат. Мало изменился с того времени, когда встречались в последний раз.

Тогда я, помнится, устав от скорой и поймав даже какой-то нервный срыв, воспользовалась его предложением о работе и пришла посмотреть клинику.

Отличную частную клинику, в центре Питера.

Главный филиал. Я знала, что по всей стране разбросано еще очень много более мелких отделений.

Игнат правильно распорядился временем, деньгами и связями.

Я прошла по стерильным коридорам, пообщалась с вышколенным и вежливым персоналом. Заглянула в палаты.

И… Вернулась обратно, к себе на Ваську.

Навсегда закрыв вопрос с удобством и сменой деятельности. Потому что мое будущее здесь, в этой чудесной клинике, виделось настолько ясным, что тошнило.

И дело не в пациентах. Пациенты — они и есть пациенты. Богатые, бедные… Я была более чем уверена, что вряд ли кто начал бы разговаривать со мной как-то неправильно. Только не там.

На скорой — только вперед. А вот там… Там прекрасно знали бы. Кто я, откуда, и кто за мной стоит незримой тенью двадцать без малого лет.

И именно это и бесило. Отвращало.

И к тому же не представляла я, как смогу спокойно работать с девяти до шести, а потом, моментально забыв про пациентов, идти домой… И что? И завтра — обратно на работу.

Тихая, размеренная, достойная жизнь уважаемого человека. Вот только уважение ко мне будет не как к доктору. А как к женщине Хельмута Троскена. Или, как его уже практически никто не называл, словно позабыли это имя, стерли из памяти, Олега Сухого.

И весь мой мирный, спокойный мир… Ну, это так себе радость.

В тот момент, выходя из клиники, я поняла, что просто не смогу здесь работать.

Так.

Тихо, размеренно.

Довольно.

На следующий день, реанимируя передознувшего наркомана, валяющегося на прожженном матрасе в окружении таких же, как он, веселых граждан, я вспоминала свой краткий поход в другую жизнь. И нет, не жалела, что отказалась.

Я выдыхаю, чувствуя странную слабость и легкую боль в боку.

Старуха. Да. Надо же, как неудачно…

— Ольга Викторовна, — Игнат смотрит на приборы, отсчитывающие мои показатели, качает головой, — отдохните пока. Я должен предупредить герра Троскена, что вы пришли в себя.

Вот так. Не Олега, не Сухого. Нет уже такого человека. Есть Троскен. Владелец заводов, газет, пароходов… И многого другого, о чем никто не знает. К их счастью.

— Зачем? — в горле сухо, поэтому звука не получается. Да и вопрос глупый. Не требующий ответа. Можно подумать, если б я попросила не сообщать Олегу про меня, кто-то бы послушался. Детский сад.

Я отворачиваюсь, смотрю в окно. Там зелень. Парк. Да, прямо в центре Питера. Пациенты этой клиники наслаждаются прекрасным видом. И это тоже имеет ценный терапевтический эффект. За него, я думаю, процентов сорок в итоговый чек накручивают.

Слышу шаги, становится тяжело дышать. Как и всегда, когда он рядом.

— Олька… — поворачиваю голову, упираюсь взглядом в привычно холодный взгляд. Он в костюме и галстуке. Выглядит так, словно пришел сюда с какого-нибудь серьезного совещания. Вполне вероятно, что так оно и есть. И только тени под глазами отдают отчаянием. Страхом. Болью. Всеми теми эмоциями, которые, как многие считают, Олегу не знакомы в принципе.

Как же они ошибаются!

— Олька… Бл***… - Он просто опускается на колени перед моей кроватью, сграбастывает ладонь, целует ее, замирает, дышит тяжело, кажется, будто задыхается даже. — Не делай так больше, а? Я же чуть не сдох…

Мне странно видеть страшного Сухого на коленях, ощущение, что брежу. Но, судя по офигевшим взглядам Игната и Васи, нет, все в реальности. И Олег передо мной на коленях.

Все, как я когда-то мечтала.

Бойтесь своих желаний.

Они всегда сбываются.

— Олег… — черт, голоса же нет! Но он слышит, поднимает голову. Смотрит на меня. И в его взгляде я вижу все то же, что и всегда. И как всегда, таю и умираю от этого. С ума схожу, буквально. Смотрю, смотрю… Не оторваться никак.

— Не говори ничего, а? — он оглядывается, и Вася тут же ставит стул рядом с койкой. Олег садится, придвигается максимально близко. Опять оглядывается. И Вася тут же убирает всех посторонних из палаты, и сам выходит.

— Вот какого хера ты… Черт… — он, как всегда, когда его действительно что-то сильно волнует, выводит из равновесия, вспоминает о своих корнях. И куда только девается немецкая аристократичность! Вот, например, сейчас передо мной Олег Сухой во всей красе. Главное, под стрелой не стоять… Хорошо, что это не ко мне.

— Слушай… — я пытаюсь опять что-то сказать, утешить, чтоб не волновался излишне, но проклятый голос… А я не уверена, что мне можно пить. Я не знаю характер ранения.

— Нет, это ты слушай. — Жестко перебивает он меня, — я был терпеливым. Я, сука, долго ждал! И вот дождался. Тебя порезала грязным ножом какая-то алкашка! Сука! Шипучка, ты хоть понимаешь, что я немного только крышей не поехал, а? Когда мне сообщили… Бл***…

Он останавливается, отчетливо скрипит зубами, пережидая приступ ярости. Я смотрю. Я его уже видела таким. И не раз. Удивительно, сколько всего было… И ничем хорошим обычно такие эмоции его не заканчивались.

— Олег… — о, голос! Наконец-то! Я вдохновляюсь, облизываю сухие губы.

Он смотрит. А потом резко наклоняется и вжимается голодным бешеным поцелуем. У меня сразу перехватывает дыхание. В голове, только прояснившейся, опять становится пусто и гулко. Я, не думая совершенно, поднимаю руку, чтоб обнять, притянуть еще ближе, но резкий писк останавливает. Олег сразу же отпускает меня, отшатывается, со страхом глядя на монитор.

Я без сил валюсь на подушки.

Входит Игнат, смотрит на монитор, качает головой, но ничего не говорит. Смотрит на Олега предупреждающе и покидает палату.

— Бл***… Прости меня, Ольк… Я озверел совсем. — Он выдыхает, понимая, что ничего критичного не сделал, откидывается на спинку стула, — меня эти сутки… Бл***…

Да уж, судя по тому, как много он матерится, Сухой точно на грани.

Я опять облизываю губы. Очень сильно хочется сохранить его вкус на себе подольше. Даже несмотря на полное опустошение и слабость, меня ведет. Господи, как в первый раз.

И плевать на рану, плевать на неудобный момент… Я очень хочу, чтоб опять поцеловал. Но мало ли, как запищит чертов монитор…

— Значит, так, Шипучка. — Олег, похоже, уже в норме, смотрит с напором. Как всегда, когда продавить хочет на то, что ему нужно. — У тебя потеря крови. Если б ниже чуть-чуть эта тварь саданула… — тут он опять замолкает, сжимает до белизны губы, после паузы продолжает, — я настаиваю, слышишь? Я настаиваю, чтоб ты прекратила весь этот цирк многолетний. И переехала ко мне. Не хочешь замуж, хер с тобой. Будем жить во грехе!

Несмотря на всю дурость ситуации, мне становится смешно. Жить во грехе… Да мы только этим и занимаемся столько лет!

— Вопросы с твоей квартирой и работой уже решаются. Все, Шипучка, отбегалась.

— Подожди, что значит, с работой и квартирой? Я не…

— Я не позволю больше моей женщине находиться среди отморозков и тварей, которые даже не помнят потом, что сделали! Суки! Ну ничего, на зоне все вспомнят!

— На какой зоне? Ты о чем?

Я, в принципе, и сама не против, чтоб напавшую на меня женщину наказали, хотя отдаю себе отчет, что это издержки работы, и даже не особо ее виню. Какой смысл обвинять собаку, если кусает? Она — животное. И здесь так. Но Олег говорит во множественном числе, и, зная его радикальные методы решения вопросов, я напрягаюсь.

— Не важно.

— Важно. Олег! Там же дети… Там ребенок обваренный… И еще девочка! Их куда?

— В детдом.

— Какой детдом, подожди, Олег! Их-то за что? На меня только бабка напала!

— А все смотрели! Неважно, я сказал. Уже все решено.

— Нет!

Я резко поднимаю руки, игнорируя писк приборов, подтягиваюсь, оказываясь в полусидящем положении. Особо ничего не чувствую при этом, обезболивающие хорошие, но потом, конечно, отольются кошке… Но сейчас мне важно хоть немного обрести уверенности, а сделать это лежа нереально.

На писк опять заходит Игнат, но тут уже я говорю:

— Выйдите, пожалуйста.

И он выходит, правда, посмотрев на меня укоризненно. Но мне плевать.

То, что я услышала…

Да, в принципе, ничего нового я не услышала. Еще одно доказательство того, что нам не надо было это все затягивать. И идти на поводу у животных инстинктов.

— Олег…

— Вот только не надо мне этого твоего гуманизма! — рычит он, уже тоже перестав сдерживаться, — или ты меня хочешь уверить, что в детдоме этим детям будет хуже, чем с их родителями-алкашами?

— Я хочу сказать, что ты не бог и не судья! И не тебе решать их судьбу! И отбирать у них семью!

— Мне, бл*! Мне! Поняла? И это, бл*, не обсуждается! Радуйся, что я этих тварей в Неву не скинул! Раньше бы так и сделал!

— Олег!

— Я все сказал тебе! Девки попадут в нормальный детдом и оттуда в нормальные семьи, если тебе так важно это. Я прослежу. Все, кто в этот момент находился в квартире, пойдут по этапу. И это еще радоваться должны, что я такой добрый!

Я смотрю в бешеные глаза, настолько холодные и жесткие, что опять становится страшно. Как когда-то, очень, очень давно. И понимаю, что он не изменился. Что он все тот же зверь, только в дорогом костюме. Непрошибаемый. Жестокий. Никого и никогда не слушающий. Ему плевать на людей, плевать на чужих детей. Это всего лишь тени. Для него все — лишь тени. Или шахматные фигуры. И не изменится он. Никогда.

А я… Я до него не достучусь. И как я могла когда-то думать, что смогу изменить его?

Глупая, такая глупая. Так и не поумнела за столько лет.

Я сползаю вниз на койку, отворачиваюсь.

— Ольк…

Он понимает, что вышел из себя, наговорил лишнего…

Но я не хочу опять видеть версию Олега специально для меня. Тошнит.

— Уходи, Олег. Я с тобой никуда не поеду. И прекрати лезть в мою жизнь.

Он молчит, даже, кажется, не дышит.

А затем раздаются шаги и хлопает дверь.

Я смотрю на зелень за окном, за которую здесь так хорошо платят пациенты, и даже слез нет.

Какие слезы, о чем вы?

Это не про меня.

Это не про нас.

12. Примерно двадцать лет назад

Я — плохой человек, ты знаешь?

Ты читаешь в моих глазах.

Только руки не отпускаешь,

Позабыв и покой и страх.

Я — плохой человек, не так ли?

Я смотрю — каменеет взгляд.

Я терпеть не могу спектакли

И отыгрыванье назад.

Мне забыть бы к тебе дорогу,

Мне б не думать и не хотеть…

Только, знаешь, плохие люди

Тоже могут в душе гореть.

Только, знаешь, плохие люди

Тоже могут в душе сгорать.

Только, знаешь… Давай не будем.

Уже поздно. Ложимся спать.

Это тонкое покрывало.

Эта белая простыня…

Ты верней меня убивала,

Просто сладостью поманя.

Ты верней меня приручала,

Просто ласково посмотрев.

Ты к себе меня привязала

И удавкой пустила плеть.

Ты опять головой качаешь.

Руки тонкие. Шелк волос…

Я — плохой человек. Ты знаешь.

Что поделать. Не повезло.

26.07. 2020.

М. Зайцева.

Примерно двадцать лет назад.

Гребанный верещащий телефон я нахожу не сразу.

Слишком неожиданно резкий звук врывается в крепкий сон. И потом еще какое-то время лежу, уже слыша эту гадость, но надеясь, что тот, кто названивает, или отключится, или сдохнет там, наконец. И тоже отключится. Потому что двигаться совершенно не хочется. А наоборот, очень сильно хочется другого. И не сна. Какой там сон, когда такое!

Но звук мешает не только мне, Шипучка сонно возится, причмокивает распухшими губками, которые я вчера, несмотря на травму, все же покусал основательно.

Ну что тут скажешь… Не сдержался. Хотя это нихера меня не красит. Но и она хороша. Настолько манкой в своей беззащитности и жадности девчонки никогда не встречал. Вот и унесло крышу.

Звук прерывается. И только я выдыхаю и настойчиво лезу на разведку, скользя пальцами по гладкой коже бедра и пытаясь понять, светит ли мне что-то утром, или нет, как телефон опять начинает звонить.

И Олька вздрагивает.

Черт!

Я скатываюсь с кровати, которую мы все же отыскали в этой огромной квартире, больше похожей на антикварную лавку, чем на нормальное жилье. Ага, со второго раза отыскали.

Как есть, голый, иду на звук.

Прямо по следам боевой, бл*, славы.

Вот диван, тут валяется мокрое полотенце. Вот коридор. Тут рубашка и ее платье.

Вот кухня. Ага, джинсы и ее страшная кофта. Обувь. Мои кроссовки и ее тапочки.

Возле холодильника.

Трусы, наверно, в ванной.

Телефон в джинсах.

Навороченная нокия-раскладушка.

Я даже не смотрю, кому понадобился в такую рань, рычу в трубку:

— Ну?

— Сухой, привет! Ты когда в офис?

— Не знаю.

Ищу взглядом сигареты. Ага, вот, рядом с джинсами. Рою зажигалку.

— Сухой, такое дело, надо срочно по земле решить. По той, в центре.

— Кому надо?

— Захаровские подъедут.

— Ты знаешь, что ее город берет. Какие, нахер, захаровские?

— Сухой, но они говорят, у тебя могут быть варианты…

— Не для них.

— Но Сухой… Они уже скоро подъедут. Я сказал, что ты разрулишь…

Мое настроение из плохого превращается в поганое. И, походу, Вектор это сразу не просекает. Потому что еще пару минут несет полный бред, пытаясь уговорить меня решить вопрос с типа ничейной землей в пользу борзых ребят с окраины.

Но это земля города.

И в скором времени одного авторитетного человека из первопрестольной. Все уже решено. Я уже сам давно все решил. И через город. И через… Ну, неважно. И теперь новые наглые детки пытаются влезть туда, где все уже разделено. И, похоже, Вектор с них уже неплохо поимел, и рассчитывал еще поиметь после сделки. Вот правильно я этого утырка не посвящаю во все дела.

Надо же, крыса, сдал и не задумался. И теперь пытается отыграть назад. Потому что по самую жопу в дерьме. А теперь еще и в бетоне будет. Хотя это нихера не мои методы. Да и вообще, ничьи это методы. В начале девяностых было дело, особенно когда пацаны «Крестного отца» посмотрели и фильмецы с Алем. Находились утырки, что копировали это все. Один дебил даже руки заставлял себе целовать.

Нормальные авторитетные люди только ржали над этой хренью. Вот че в башке у таких придурков, а?

Но да, тогда было модно конкурентов, да и вообще, всех, в бетон закатывать. Или ноги в тазик и заливать. Я так думаю, строители налевачили себе нехило. Столько бетона ушло. Столько трупаков из Невы доставали.

Вообще, время дикое было. Сейчас-то поспокойней, конечно. Войны прошли. Все давно поделено. Все уже на всех уровнях решено.

Но вот вылезают периодически пацаны в красных пиджаках. Каждый раз ржу, что у кого-то они, походу, не сгнили еще.

Ладно, с Вектором будем разбираться позже. Не сегодня. Посылаю крысу нахер, и, главное, чтоб по пути захаровских прихватил, отключаюсь, прикидывая, как он там, наверно, волосы на лысой башке ищет, чтоб вырвать, и усмехаюсь. Настроение улучшается.

Сажусь, прикуриваю, смотрю в окно на Неву. Хороший вид. Отличная квартира. Понятно, чего суки так возбудились.

Становится морозно под кожей от осознания ситуации в полном объеме. Это же надо, а?

Ведь еле успел!

Еще немного, и…

Даже думать не хочется. Я, хоть и с таким дерьмом не связывался никогда, но знаю очень хорошо, что бывает. И знаю, что, если б не мое желание увидеть Шипучку поскорее, застал бы я здесь уже новых хозяев. А ведь хотел подождать, время ей дать…

Я курю, вспоминаю, как смотрела она на меня на кладбище.

Удивительно мы встретились.

Меня там не должно было быть в тот день.

Я вообще к брату редко прихожу. Не могу в глаза на фотке смотреть. Не хочу. Но тут…

Раньше, за пару часов до этого, я чудом ушел живым из одного херового замута.

Сам виноват, Васька отпустил, ему в училище надо было, то ли на экзамен, то ли еще за каким-то хреном, я не вдавался… Короче, поехал один. И вроде ничего не предвещало. Но так часто бывает, когда ничего не предвещает, обязательно нагнут. Вот и меня попытались. Спасло, по сути, только то, что всегда по сторонам смотрю. Вот и посмотрел. Пулю словил, конечно, но успел под машину закатиться и по ногам тварей пострелять. А потом вылез и добил. И из кармана зажигалку брата вытряхнул, с пулей застрявшей. Помог он мне, опять. Знак, не иначе.

Вот и рванул на Смоленское.

Брат смотрел с фотки спокойно. Он вообще спокойный мужик был. Правильный. Не то, что я.

Я курил, разговаривал с ним, не помню даже, о чем. При жизни мы не особо разговаривали. Особенно, после того, как он сюда, в Питер переехал из нашего родного города. И стал тем, кем стал. Ментом.

В этот раз меня спасла его зажигалка. В прошлый раз он сам. Еще будет раз, брат? Или все? Может, на этом удача моя сдохла? Ведь еле выкрутился сегодня. Чудом. Словно, под локоть кто толкнул. Ты, брат? И вообще… Тебе видно оттуда… Хоть что-то еще будет, а? Хорошее?

— Простите, у вас все в порядке? — низковатый красивый голос разорвал тишину.

Я поднял голову.

И понял, что брат мне ответил. И еще понял, что значит, удар в сердце.

Вот он. Удар.

Невысокая, темноволосая, совсем молоденькая. В форме скорой. Вечером. На Смоленском. Она живая вообще? Или призрак?

Я ей ответил. Что-то.

Но думал вообще о другом. О том, что надо потрогать, понять, настоящая? Нет?

Потрогал. Очень даже настоящая.

Живая. Глаза такие… И до кожи не дотронешься, кажется, что шипит, как до печки раскаленной холодной водой… Шипучка…

Спасибо, брат.

13. Примерно двадцать лет назад

Я с ней мало разговаривал. Не знал, о чем даже.

Пока выяснял, кто она, на какой СМП работает, и до которого часа. Пока ждал. Все дела похерив. И даже не особо разбираясь, кто на меня тварей навел. Васек вернется из своих учебных дел, пробьет.

Толковый парень, несмотря на то, что щенок еще.

Зато верный. И правильный.

Шипучка вышла из ворот, увидела меня, испугалась. Это она, конечно, правильно. Меня надо бояться.

Но не ей.

Я никогда не баловался таким. Не клеил девок на улицах. Хотя некоторые пацаны любили это дело. А мне всегда казалось тупым такое. Зачем? Какая-то непонятная бабеха… Да если еще и в тачку садится, и причем, на знакомых пацанах прям вот крупно на лбу было написано: «Нехер тебе здесь делать». Но все равно лезли. Как бабочки на огонь. Жизни красивой хотели в дорогих машинах. Идиотки.

А тут, пока ехал за ней, медленно-медленно… Разглядывал нервную, напряженную фигурку… Ну есть в этом что-то. Точно есть.

Она оказалась забавной. И я даже с ней поболтал. Хотя, конечно, вот не разговаривать хотелось.

Нежное лицо с чистой кожей, брови вразлет, губы пухлые… Кудряшки. Даже синяки под глазами после смены не портили. Наоборот, шли ей, что ли…

Есть что-то в этом. Петербурженка, тонкая, усталая, красивая… Блок, «Незнакомка». Мне запомнилось еще с уроков литры в школе.

Я не хотел спешить. Не хотел давить. Интересная. Чистая. Наивная даже. Надо осторожно.

В принципе, я, как и любой нормальный опытный мужик, прекрасно просчитывал все ходы с ней. В этом загадки не было.

Загадка была — что потом делать. Вот это да. Не жениться же на ней, в самом деле. Не сказать, что у нас теперь с этим строго, а я еще не в законе, но все равно. Не особо хорошая жизнь — быть женой такого, как я. А на подружку она не согласилась бы. Ну, я так думал.

Но и оставить, отпустить… Нет, не мог. Плохо, да. Но плевать.

Я в тот момент не думал. Я хотел.

И не видел причин отказываться.

В конце концов, жизнь — она такая. Короткая. Вон, брат жениться хотел. Теперь его невеста спит с другим мужиком. И двоих пацанов ему родила. А брат уже ничего не хочет.

Так что, надо брать все. Здесь и сейчас.

Потому я и приперся к ней на следующий день. С ромашками. Почему-то подумал, что она их любит.

Вася, страшно разозлившийся, что я умотал на стрелку без него и чуть не словил пулю, поехал со мной.

И, как выяснилось, вообще не зря.

Твари, крысы, собирающие по бывшим и настоящим коммуналкам разный сброд, в этот раз ошиблись адресом. Ну и получили свое, конечно же. Потому что нехер.

Я мог бы не так жестко, потому что это же тоже бизнес… Но глянул на разбитую губу Шипучки… И как-то похер стало на все.

Потом полдня разгребали дерьмо.

А вечером я поехал к ней. С Игнатом, который нас всегда выручал. С пионами. Почему-то показалось, что она и их любит.

Я курю, смотрю на свои джинсы на полу возле холодильника.

Да, не планировал я этого. Оно само как-то. С катушек сорвалось и улетело.

Она стояла перед холодильником, раздумывая, наверно, чем меня кормить, и казалась такой… Уютной.

Домашней. Нежный затылок, тонкая шейка, кофта эта страшенная… Голые щиколотки.

Мне снесло башню.

Обнял, вдохнул запах ее волос и поплыл. Руки сами действовали, без меня.

По животику — вниз, аккуратно, ей больно может быть… Хотя Игнат намазал чем-то и укол сделал обезболивающий.

Шипучка дрожит. Но не сопротивляется.

И я все больше сжимаю. Все наглее действую. У нее пушистый лобок, небритый. И это заводит. Меня вообще все в ней заводит. И эта чистота, и эта неуверенность, уязвимость. Хочется поцеловать. Но у нее разбита губа.

Нельзя. С ней вообще ничего нельзя сейчас, скот ты, Олег… Ну да, ну да… Не без этого…

Внутренний голос непонятно как откопавшейся совести успешно задавлен судорожным вздохом маленькой храброй девочки, такой напряженной в моих руках.

Не надо, Шипучка, не напрягайся… Я же еле держусь…

Пальцами еще ниже, по клитору — чуть-чуть тронуть, дергается, дышит, такая отзывчивая… И мокрая. И это открытие радует, пи**ц как.

Я продолжаю что-то говорить, что-то шептать ей, на инстинктах. Потому что знаю, что это девочкам нравится. Особенно вот таким. Правда, таких у меня не было. Но все бывает в первый раз.

Осторожно в нее, по влаге, легко. Сжимается и дергается. А что такое? А почему?

А потом становится понятно, почему.

Но не останавливает. Совершенно.

Слишком хочется. До боли. И она тоже хочет, хоть и сжимается. Ничего, расслабим. Сейчас, Шипучка моя, сейчас… Я все сделаю правильно. Я умею.

Кажется, я этот бред ей и шепчу, а она верит. И подается чуть назад, упираясь попкой в мой уже тяжеленный и болезненный член.

Но пока рано. Рано. И не так. И не здесь.

Здесь только разведка боем.

Я мягко двигаю пальцами внутри узкой влажности, не останавливаясь что-то шепчу, успокаиваю, убаюкиваю, а потом не выдерживаю, беру ее ладошку и кладу себе на ширинку. Рано, наверно, но хочется, хотя бы ее пальцы на себе почувствовать. Она опускает голову, упирается ладошкой в закрытую дверь старого холодильника, я тут же накрываю ее своей рукой, сжимаю. И чувствую, как неуверенно двигается молния джинсов вниз.

Не выдерживаю, помогаю ей.

Сдергиваю джинсы ниже, кладу ее руку на горячий член, и одно только нежное касание простреливает удовольствием.

— Малышка, давай, чуть-чуть… — опять шепчу, не прекращая целовать там, где ей нравится, уже знаю, где, по позвонкам тонким на шейке, вниз, куснуть на плечо, за ушком. Закрывает глаза и стонет. И пальчики сжимает на члене. Сильно. Но мне хочется сильнее. И в то же время понимаю, еще чуть-чуть — и кончу. А не надо бы пока.

Или надо? Пар спустить немного. Разорву же ее… А ей больно. Ей и так будет больно, а тут вообще… Зверь я. Все же…

Но пальчики двигаются все увереннее, она стонет, не в силах сдерживаться, когда я опять прикусываю плечо и вгоняю уже два пальца, не особо осторожничая. Потому что сил нет.

Прекращаю. Резко. Она стонет протестующе, когда вынимаю пальцы из уже податливой мягкости.

Но мне надо. Чтоб понимала.

Разворачиваю к себе. Смотрю в затуманенные жадные глаза, не удержавшись все же, целую. И ей больно, да, но судя по всему, возбуждение перекрывает боль. Да ты ж моя зажигалочка…

— Пойдем в ванну, малыш?

Она только кивает.

Штаны и обувь остаются возле холодильника, ее страшная кофта тоже, по пути стаскиваю и швыряю в коридор рубашку и ее домашнее платье, задыхаюсь. Смотрю на крепкую грудь, на острые соски, тут же прикусываю их, и Шипучка опять дрожит. И стонет. И мокрая. И готовая.

И девственница.

Пи**ц мне. Полный и окончательный.

В ванной тепло и здоровенная дореволюционная ванна на ножках. Включаю воду, поворачиваю свою Шипучку к зеркалу, к себе спиной:

— Смотри, какая ты красивая, смотри… Я не могу просто, Шипучка… Не могу…

Встречаюсь с ее взглядом в зеркале. И поражаюсь сквозь охватившее меня безумие, насколько он тоже сумасшедший. Она не жертва принуждения, нихера. Не жертва обстоятельств. Может, только в самом начале. До того, как я распалил ее. Я медленно ласкаю ее грудь, опять целую шею, за ушком, она закрывает глаза от удовольствия, вздрагивает, ощущая мой член возле своей попки.

Глаза раскрываются, поворачивается ко мне. Смотрит вниз. Зрачки расширяются. Она не боится.

Нихера не боится.

Трогает несмело, но уже без моих подсказок ведет вверх и вниз, посылая дрожь удовольствия по всему телу. Правильно, малыш, вот так… Опять целую. Опять больно, вскрикивает даже. Но не отстраняется. А ты боец, да, Шипучка?

Ванная нагревается, но воды много не набирается, я не стал ставить пробку. Перевожу на душ, мягко тяну ее за собой.

— Расслабься…

Целую, пусть больно будет здесь, прижимаю к кафелю спиной, задираю ногу.

И вхожу. Резко и быстро.

Не отпуская губ. Она вскрикивает, сжимает руки на плечах, царапает. И пытается оттолкнуть, но я знаю, что нельзя, что надо продолжать. И я продолжаю, чувствуя себя гребанным насильником, и в то же время испытываю невозможный кайф от происходящего.

Она очень тесная, так с испуга сжала, что еле удается двигаться, короткими резкими толчками, практически не вынимая члена. Вода рассеянно льется на нас сверху, и это кажется правильным.

Я уже не целую. Смотрю на нее, в глаза, и их выражение — это самая возбуждающая хрень, которую я когда-либо видел. В них боль, мольба, непонимание… И постепенно возвращающееся желание. То самое, что я видел в зеркале, совсем недавно. И с каждым моим движением возбуждения все больше.

И особенный кайф в этом всем — мое понимание, что это все из-за меня.

Что я это с ней делаю.

Что она сейчас моя полностью, что никого у нее не было, и, сука, не будет! Не будет теперь!

Мне нереально хорошо, неосознанно начинаю двигаться с оттягом, и Шипучка вскрикивает на каждый мой толчок, запрокидывает голову, ловя губами капли воды, но я возвращаю ее за подбородок обратно.

Мне нужны ее глаза. Мне нужно понимать, что я все делаю так, как надо. Правильно делаю.

И она смотрит.

Рот полуоткрыт, рана на губе растревожена, кровь. И внизу кровь. Все уходит в слив, такое ощущение, что жизнь прошлая смывается с нас, исчезает. И новая рождается. Как и положено, в крови и боли.

Я четко отлавливаю момент, когда возбуждение накрывает мою Шипучку с головой, настолько сильно, что она выгибается и впервые начинает двигаться мне навстречу. Неумело и слабо, но я помогаю.

Прижимаю сильнее за бёдра, насаживаюсь жестче, специально трусь о чувствительный клитор… И кончаю. Настолько сильно, что какую-то секунду думаю, что упаду, нахер, здесь. И только то, что все еще держу на весу практически Шипучку, возвращает в реальность. Член еще не опал, я продолжаю двигаться, потом провожу пару раз по клитору и чувствую ответную дрожь ее тела. Ее разрядка слабая, но она есть. И для первого раза это пи**ц как хорошо.

Потом я ее придерживаю, направляю душ прицельно, чтоб смыть следы, Шипучка словно в кумаре, смотрит на меня расширенными зрачками и, кажется, мало что соображает.

Поэтому я выхожу, закутываю ее в полотенце и несу в комнату. На диван. Узкое, сталинское чудище, какие еще остались в старых квартирах, и за которое дают неплохие деньги в антикварных магазинах.

Приношу из кухни попить, даю ей. Слышу, как стучат зубки по краю стакана. Похоже, отходняк. Как и у меня тоже. Нормально я так девушку утешил. Молодец…

Я испытываю мгновенный укол зверя, по имени совесть, но потом Шипучка неловко шевелится и полотенце спадает с белого плеча.

И я понимаю, что буду еще утешать сегодня. А то как-то недостаточно. Вид у нее такой. Словно… Не до конца утешил.

Надо исправлять.

14. Сейчас

Я тебе не буду сниться.

Ты мне — тоже…

Из клиники я ухожу, как только получается стоять, не падая от головокружения.

Это происходит примерно через неделю после того, как закрылась с грохотом дверь за Олегом. Все это время он не звонит, не пишет, не приходит.

И это, наверно, правильно. Это — единственное правильное в нашей дурацкой, затянувшейся на целую жизнь ситуации.

Я старательно не думаю о произошедшем, хотя пока даже сама мысль о том, чтобы выйти в смену и опять заходить в темные парадные, вдыхать алкогольную вонь чужих квартир кажется настолько дикой, что я реально начинаю бояться за себя.

Все же психологическая травма имеет место быть. Это я, как медик, прекрасно понимаю.

И малодушно надеюсь, что все само рассосется. Ну как-то же рассасывалось раньше? И не такое даже.

Конечно, Сухой не был бы Сухим, если б все реально пустил на самотек. Васю я видела за это время несколько раз. И вопрос оплаты лечения не стоял, естественно. Да я и не пыталась выделываться.

Смысл? Я не питаю ненужных иллюзий. Мы с Сухим на всю нашу гребанную и уже такую длинную жизнь связаны.

Иногда думаю, а что было бы, если б он однажды просто… Ну… Не приехал? Нашел себе в своей Германии какую-нибудь золотоволосую длинноногую модель… И выкинул уже меня из головы.

Скучала бы я? Нет, не так.

КАК СКОРО я начала бы скучать?

Подыхать без него?

Хотя нет. Подыхать — это пройденный этап. Это уже было. Давно.

И да.

Не подохла.

Прекрасно себя чувствую.

Нормально.

Обычная, практически сорокалетняя женщина, с изматывающей работой и пустой жизнью. И иллюзией своей нужности на этой работе.

Хотя, тут я реально нужна.

Загремела в больницу, коллеги, наверно, отдуваются. Штат-то у нас оптимизированный. И очень даже серьезно оптимизированный.

За это время мне звонили практически все.

Да даже водитель отличился, чего я от такого бирюка вообще не ожидала.

Это к вопросу иллюзий нужности.

Выхожу на порог клиники, прищуриваюсь на хмурое небо.

Нормальная питерская погода. Отличная даже. Главное, чтоб дождь не зарядил.

— Ольга Викторовна… — меня осторожно трогают за локоть. Поворачиваюсь без удивления. А чего удивляться?

Всего лишь Вася. Ставший за время нашего многолетнего знакомства еще массивнее и внушительнее.

— Что, Вась?

— Позвольте вас отвезти.

Я смотрю на него. И даже без злости. Он — неплохой мужик, вообще-то. И даже человечный. Насколько может быть человечным такой… Хмм… Человек.

И знаю, что могу отказаться.

И тогда начнется цирк с конями под кодовым названием «Уговоры Васи». А это зрелище не для слабонервных.

Поэтому я киваю, позволяю поддержать себя под локоть и усаживаюсь в черный, средней высоты кроссовер. Похоже, специально для моей доставки его приперли сюда. Васина предусмотрительность не знает границ. Клиренс у машины ровно такой, чтоб раненая в бок я могла, не напрягаясь, сесть в нее.

Рана дергает. Но не болит. Мне повезло. Как обычно, чуть выше, чуть ниже… А так только крови много потеряла. И еще примерно месяц больничного приобрела.

Ну вот и замечательно. За этот месяц я как раз немного приду в себя.

Смотрю в окно на знакомые, миллион раз объезженные улицы города. Капли на стекле. Дождь. Ну конечно же, куда без него?

Возле дома Вася со всеми предосторожностями вынимает меня из машины и сопровождает к квартире.

А потом просто уходит. Даже не передав привет от своего хозяина.

Я не знаю, радоваться этому, или огорчаться.

В квартире я привычно смотрю на себя в огромное старинное зеркало в резной массивной раме.

Ну что, Олька, живем дальше?

Хмурая женщина, с первой сединой в темных растрепанных волосах и уже, наверно, навсегда укоренившейся складкой между бровей, кивает.

Живем.

Я захожу в комнату.

И понимаю. Что нет.

Не живем. Никак не живем.

Потому что на столе, в привычной прабабушкиной вазе стоят ромашки. Большие, белоголовые, с желтыми сердцевинками.

Они свежие. Видно, что стоят здесь совсем недавно.

То есть, он все время держит руку на пульсе.

И Игнат ему сразу сообщил о том, что я хочу покинуть клинику.

Сухого, наверно, даже в городе нет.

Но ощущение, что он здесь, рядом.

Я даже оглядываюсь невольно на дверь спальни. Словно жду, что он выйдет сейчас. Посмотрит на меня, как обычно, прищуренно, скажет свое «Привет, Шипучка».

И я растаю. Опять. Забыв обо всем, вообще обо всем на свете!

Как всегда, до этого.

Я подхожу к столу, трогаю нежные лепестки пальцами, глажу. Конечно, он их не сам ставил сюда. Но, черт… Так хочется отчего-то думать, что Олег выбирал цветы, так же, как и я сейчас, касался их своими сухими сильными пальцами…

Очень хочется.

Я сажусь на диван, смотрю на букет. И припоминаю, как он приехал ко мне, десять лет назад. Прямо сюда. Небритый и изможденный. Пахнущий дорогой и зоной.

С ромашками. Это была зима. Как нашел ромашки? Хотя… Тогда это уже было проще сделать.

Когда перед глазами начинает расплываться белая скатерть, я понимаю, что плачу.

И настолько это глупо в такой ситуации, что я тут же прекращаю.

Зло вытираю лицо, иду умываться и ставить кофе.

У меня, вообще-то, масса дел.

В холодильнике, наверняка, шаром…

И кофе… По-моему, как раз закончился.

На кухне понимаю, что Вася в своем репертуаре, и о пище насущной мне в ближайшее время не придется переживать. И о кофе тоже.

Тогда я ставлю турку, и, пока готовлю, открываю новостной портал в телефоне.

И от первой же новости становится неожиданно трудно дышать.

Я смотрю в экран, борясь с желанием смахнуть фотографию прочь и сделать вид, что никогда этого не видела.

Угораздило же меня именно в этот момент зайти сюда…

Теперь уже не спрячешься.

Олег очень хорош. Очень.

Ему идут костюмы, которые он носит с небрежностью потомственного аристократа. Ему идет легкая приятная улыбка. Она делает лицо моложе и говорит о том, что ее обладатель, вообще-то, неплохой мужчина. Тут главное, в глаза не смотреть, чтоб не обратить на себя внимание зверя.

Я вот посмотрела когда-то. На свою голову.

Я и сейчас смотрю. На него. Высокого, подтянутого.

И спутница у него под стать нормальному аристократу. Тоже высокая, сексапильная блондинка. Никаких надутых губ. Никаких пошлых пластик. Все очень достойно и естественно.

Такие женщины не могут быть любовницами. Только женами. Или, на худой конец, невестами.

Эта, например, невеста.

Очень четко подпись под фотографией дает понять. Я тапаю на ссылку.

Хельмут Троскен, глава международного холдинга.

И его невеста. Магда Верховец. Модель, благотоворительница, активистка и просто красавица.

Прекрасная пара.

Они подходят друг другу.

Гораздо больше, чем мы.

Я тебе не буду сниться.

Ты мне — тоже.

Все слова для нас — убийцы.

Шрамы к коже.

Все, что с нами раньше было –

Наносное.

Нет, с тобою не могли мы

Жить в покое.

Ничему уже не сбыться.

Все забуду.

Я тебе не буду сниться.

Нет. Не буду.

М. Зайцева.

15. Примерно двадцать лет назад

Не нарушай наш тихий мир,

В нем так легко щебечут птицы…

— Шипучка, у тебя вообще бывают нормальные выходные?

Олег лениво гладит меня по спине, пальцы пробегают, немного нервно и отчетливо обрисовывая каждый позвонок, спускаются к ямочкам над ягодицами, чуть щипают.

— М?

Я лежу, не отвечая. Не хочу разрушать момент выяснением отношений. И без того каждый наш разговор этим и заканчивается обычно.

А мне безумно хорошо сейчас. Тело все еще, кажется, подрагивает от удовольствия.

Никогда не думала, что так может быть.

Конечно, я, как медик, да и как любой нормальный современный человек, понимаю все химические процессы, протекающие в организме во время секса. Да, люди — биороботы, здесь все понятно. И понятно, почему при поцелуе выделяются эндорфины. И понятно, почему тело привыкает и хочет все больше и больше удовольствия.

Но понимать — это одно. А вот испытывать…

Мы с Олегом встречаемся уже месяц.

И за месяц он настолько меня приучил к себе, к сексу, что порой страшно становится. Это как наркоман начинающий, наверно.

У него в голове еще есть мозг, и в этом мозгу есть понимание того, что в бездну летит. И в то же время тот же самый мозг не дает отвыкнуть. Не позволяет остановиться. И осознание того, что ты — в глубокой заднице… И дальше может быть только хуже… Оно бесценно. Ошеломительно. Жутко. И заводяще.

Я понимаю, что он за человек. Тоже не дура совсем уж. Я понимаю, что надо держаться от него подальше. Инстинкт самосохранения все же работает, несмотря ни на что.

И в то же время остановить это все не могу.

Да и он не позволяет.

В то, первое наше утро, когда я проснулась от его голоса, доносящегося из кухни, осмотрела себя, разворошенную, измятую постель… Когда вспомнила, что он делал со мной этой ночью…

Вот тогда надо было заканчивать.

Именно на той эмоции стыда, ужаса. Именно на том ощущении боли в промежности, натертой кожи, потрескавшихся губ. Именно тогда.

И я собиралась. Честно собиралась.

И даже встала.

И даже пошла на звук его голоса.

Да так и замерла, застыла у косяка, глядя на него.

Эта картина до сих пор перед глазами.

Олег стоит спиной, у окна, говорит по телефону. Голос, жесткий, резкий. Слова… Русские. Это все, что я могу сказать.

Он в одних джинсах. Голая спина, с вязью татуировки. Синей, видно, что тюремной, но очень тщательной. Что-то сложное: узоры, розы за колючей проволокой, иконы… Мышцы, не ярко выраженные, сухие, жесткие. Руки крупные, крепкие. Плечи широкие. Короткая стрижка.

Опасный человек. И даже со спины видно это.

Очень. Очень опасный.

Я делаю шаг назад, пытаюсь спрятаться в глубине коридора.

Но он, словно почувствовав что-то, поворачивается.

И я опять замираю. Потому что глаза у него…

Я, наверно, впервые такое вижу.

Жесткие, жестокие. Он сейчас ругался с кем-то, говорил грубо и отрывисто. И в глазах был — лед.

Смерть.

А потом он увидел меня.

И моментально. Вот в ту же секунду…

Тепло. Так тепло. Обволакивает меня, греет, до легкого жжения.

Восхищение, нежность, внимание, легкая тревога…

Мамочка моя!

Разве возможно так смотреть?

Разве возможно? За одну секунду? Мне это кажется, может?

Я машинально стараюсь закрыться от этого. Это слишком, просто слишком для меня. Это как оголенного провода коснуться.

Прикладываю руку к горлу, зачем-то запахиваю ворот простенького халатика.

Зачем?

Он переводит взгляд с лица на мои пальцы у горла. Зрачки расширяются, как у зверя.

Шаг ко мне.

Я ахнуть не успеваю.

Подхватывает. Держит. Смотрит.

Еще шаг.

Кухонный стол уравнивает нас в росте немного.

— Олька… Красивая…

Шепот. Такие простые, такие обычные слова. Отчего же так горячо? Отчего так остро?

Целует. Больно. Но даже не морщусь. Потому что боль — сладкая. Такая, какая должна быть. Такая, какую хочется.

Тихий, низкий стон. Это я? Да? Я так могу?

— Олька…

Рывок за бедра ближе.

Инстинктивно обхватываю ногами. Белья на мне нет, забыла совсем, только халатик успела накинуть.

И когда он это выясняет, то жарко и взволнованно выдыхает.

Дергает молнию на джинсах. Я не смотрю вниз. На него смотрю. Только на него. В глаза, где зрачок словно пульсирует, гипнотизируя меня.

А потом еще рывок.

И боль.

Острая! Кажется, еще сильнее, чем в первый раз! Еще больнее!

А я даже закричать не могу! Потому что оторваться от него не получается. И то, что мне больно, только слезы, из глаз брызнувшие, выдают.

И Олег притормаживает. Целует. Щеки мои гладит, шепчет тихо:

— Не бойся, не бойся, Ольк… Все хорошо, все хорошо будет…

И опять целует. В разбитые губы. И это тоже больно. Но, когда он делает первый толчок, отчего-то я льну крепче к его сухой жесткой груди. Словно защиты ищу. От него самого.

И затем только выдыхаю в такт движениям во мне. Держусь за плечи, обхватываю ногами. Он ускоряется, все больше теряет терпение.

Наконец, просто укладывает меня спиной на стол и за бедра двигает на себя. А я стола только лопатками и головой касаюсь, все остальное — на весу. Талия изгибается, как пластилиновая, руки цепляют край стола. Стол скрипит. Но держится. Он тоже старожил, как и все в моей квартире, довоенный еще. Помнит моих бабушку, дедушку, папу и маму. Но, наверняка, такого никогда не видел.

Мне по-прежнему больно, но мозг заволакивает мутью. И не последняя причина этому — он. Его взгляд жадный, настолько тяжелый, что я сама двинуться не могу, просто подчиняюсь, позволяя меня брать так, как ему хочется. Как ему нравится.

А ему нравится именно так. Грубо. Сильно. Жестко. Подчинять. Доминировать. Проводить ладонью по голому телу в распахнувшемся халатике, до горла. Придерживать. Крепко, но без усилия. И смотреть в мои мутные от удовольствия глаза. Потому что боль — тоже может быть удовольствием. Кому, как не мне, медику, это знать?

А потом, когда все заканчивается, он заботливо мажет мое истерзанное тело тем кремом, что оставил Игнат.

И не только там, где ушиб, но и в других местах.

Варит кофе, мажет бутерброды. Я теперь богатая, у меня есть, из чего бутерброды делать.

Ему периодически звонят, чего-то требуют.

Олег всех отправляет. Спокойно и деловито. Без особых слов и видимых усилий.

А я в каком-то трансе нахожусь. В полусне. Периодически проваливаюсь в дрему, даже не задумываясь, что в моей квартире, по сути, совершенно незнакомый мне и явно недобрый человек. Словно что-то внутри моего глупого мозга понимает, что Олег Сухой — не опасен. Ну, то есть, для меня не опасен. А для других — очень даже.

Этот странный, поселившийся в моей голове туман дает понять, что спокойнее и правильнее мне быть рядом с Олегом.

Это странно, это дико, но это так.

Сухой периодически заваливается ко мне на кровать, обнимает, целует, немного тискает. Но никаких попыток продолжить наш секс-марафон не делает. Словно понимает, что переборщил, и теперь осторожничает. И я ему за это почему-то иррационально благодарна.

Вечером он все же уходит. Видно, не смог в очередной раз отбодаться от каких-то дел, и потому страшно злится. Но идет.

Коротко инструктирует никому не открывать, жадно и обещающе целует в истерзанные губы и сбегает по лестнице вниз.

А я…

Я ложусь спать.

И сплю без сновидений, спокойно и крепко.

А утром просыпаюсь от звонка в дверь.

Олег…

16. Примерно двадцать лет назад

В окна смотрит мокрый Питер.

Он сосед наш и свидетель…

Он такие вещи видит,

Что не знает даже ветер.

Он такие вещи знает,

Что забыло даже солнце.

Мокрый Питер замерзает

И в окно твое смеется.

М. Зайцева.

У меня дела никуда не делись, само собой. И отключение в такой момент на пользу не пошло.

Если день я тупо забил, окунувшись в мою Шипучку с головой, то вечером все же приходится ехать общаться.

С захаровскими, суками. Они продавили дурака Вектора, и тот реально чуть не плакал в трубку.

Очень не хотел оставлять девчонку в такой момент. Хотя понимал, конечно, что секса в этот день не светит.

И так затрахал до состояния полутрупа.

Весь день моя Шипучка пролежала на кровати, то проваливаясь в дрему, то просыпаясь. Пила, чего дам, ела, чего притащу. И смотрела. Доверчиво так. У меня сердце екало каждый раз.

И в животе так тепло-тепло было.

Ну чего сказать?

Поплыл ты, Сухой. Вот так вот. Запросто. С одного взгляда. От девочки — тонкой тростинки с шипучим взглядом, от которого в животе пузырьки, как от напитка «Байкал».

И так ведь кайфово, что невозможно уйти.

Но надо.

А то в следующий раз меня приглашать особо не будут. И растанцовываться тоже. Встретят возле подъезда и положат за неуважение к людям. И не докажешь, что ты ни на что не подписывался.

Неизвестно, чего Вектор им наобещал, но разговаривал он от меня. И спрос с меня в итоге. Поэтому, сначала с захаровскими, потом с ним.

Вот какая хрень все же, а?

Вроде, времена тупых бесчисленных стрелок прошли уже, а я, сука, на стрелку еду.

Тупую. Беспонтовую. Ничего не решающую, потому что все старшие решили уже давно.

Но еду.

Хорошо, хоть не в Девяткино, а то точно бы решил, что в дыру какую-нибудь временную провалился. И, пока кувыркался с Шипучкой, на дворе опять девяносто пятый наступил.

Шалман среднего пошиба, держат местные. Ну как, местные? Гости с юга, само собой. И не под нами. Но с ними мы ничего не делим. Не наша территория, не наш бизнес. Пока что.

Меня уже ждут.

Видят, кривят рожи.

Не по понятиям опаздывать.

Видят за моей спиной Васю, еще больше кривятся.

Васю знают. И потому лишних движений не делают. А рожи… Ну что же, не всем в покер играть дано.

Здороваемся. Садимся, пьем за встречу. Водка — самая лучшая в этом шалмане, но говно, конечно.

Местная разливайка.

Я слушаю вполуха, размышляя, почему здесь? Почему? Вася все проверил. Нормально вроде, со всех точек зрения. Нейтральная территория. Но далеко ведь. Не центр. И от них далеко.

Захар — высокий, крепкий мужик из спортсменов, зоны не нюхавших. Раньше я бы с таким в одно поле срать не сел. Но времена белой кости прошли. И теперь бывшие спортсмены тоже могут быть в авторитете. И даже короны покупают. Правда люди над ними ржут. Но это тоже деньги.

Я вообще уже давно понял, что все эти регалии — такая гребанная туфта, за которую цепляться может только абсолютно конченный мудак.

Я после двух раз не хочу больше туда. Никогда мне не нравилось. Но выбора-то не особо. Малолетка.

Потом, только вышел, сразу на вторую. Это у многих так. И многие потом так и живут, зону домом называя. Не я. Точно не я.

Спасибо брату.

Стоит вспомнить про брата, словно что-то толкает под локоть. Аккуратно ставлю стакан, оглядываюсь. Незаметно. И кого же я, бл*, вижу? Какие приятные люди сидят неподалеку!

Само собой, этих оперов я не знаю в лицо, но для нормального сидельца выловить мента в толпе — плевая задача.

И сразу становится понятно, что тут будет весело.

Я коротко смотрю на Васю. А тому большего и не требуется. Протягивает посреди разговора мне трубку.

— Важный звонок, Сухой, — басит он.

Я беру трубку, делаю знак, типа, сейчас, отхожу от стола.

И к дверям, на выход.

Вася сидит. Смотрит на Захара с компанией. Неприятно им, взгляд у Васи тяжелый.

Коротко переговариваю с Витей, который у нас в ментовке работает, и тот орет матом, чтоб сваливал.

Потому что у них там месячник борьбы с чем-то там, и облавы устраивают постоянно. И тот самый райончик, в котором мы сейчас, как раз в разработке.

Схлопываю телефон, оценивающе смотрю на Захара. Знает? Нет? Какого хера здесь? В этом районе?

Какого хера так смотрят менты? Словно знают, кого брать и за что.

Возвращаюсь.

Ловлю взгляд Захара. Напряженный. А ты неплохо чуешь подставу, да?

На что рассчитывал тот, кто нас свел здесь?

— Захар, это ты это место предложил для разговора?

Тот молчит. Потом говорит, медленно растягивая слова:

— Человечек твой. Вектор.

Я спиной ощущаю напряженные взгляды ментов, понимаю, что времени мало, тороплюсь:

— Значит так. Если чего на карманах есть, лучше выбрасывай прямо под стол. Сейчас. Незаметно. Нас пасут, походу.

— Сдал? — рычит Захар и тут же сам понимает тупость вопроса. Стал бы я их предупреждать, если б сдал.

Я смотрю напряженно, чуть пожимаю плечами. Смотри сам, типа. Твое дело.

У меня ничего нет, а вот Вася заряжен.

Я не смотрю на него, просто чувствую движение. Уже не заряжен. И, зная его, даже пальцы успел убрать.

Захаровские не так виртуозны, палятся. И менты понимают, что кина не будет, а потому решают не ждать.

Срываются к нам, тут же от дверей летит:

— Всем оставаться на месте, работает ОМОН!

Ну, мы на месте. Все нормально. Дисциплинированно поднимаем руки.

Само собой, это от ударов по почкам не спасает. И от валяния по полу тоже.

Нас вяжут и везут в отделение.

И там очень долго пытаются впарить наши же стволы, найденные под столом. Но Витя уже позвонил Алику, адвокату, и тот появляется быстро.

Нам ничего предъявить нельзя, мы с Васей чистые. Поэтому нас, после веселого сидения пристегнутыми к батареям в коридоре отделения, отпускают на волю.

А вот захаровским не повезло. Стволы не все успели скинуть, и, по-моему, они не чистые. А еще у одного нашли марафет. Это мне Алик говорит. И тоскливо вздыхает, когда я требую, чтоб он подсуетился с захаровскими. Но ничего не говорит, просто идет обратно в отделение вытаскивать людей.

А мы с Васей едем к Вектору.

Надо, в конце концов, узнать, какого хера добивался, притащив меня и одного из наших возможных конкурентов в потенциально опасное место? И навел на стрелку ментов?

Ведь, если б не моя чуйка, то взяли бы нас со стволами, и Захар сто процентов решил бы, что это я его подставил. И тогда ни о каких договоренностях речи бы не шло. Только война. А тем, кто со мной работает сейчас, эта хрень бы очень не понравилась. И, возможно, они решили бы, что меня вполне реально заменить. Тем же Вектором, к примеру. А, еще было бы прикольней, если б Захар успел в меня шмальнуть. И, мало ли, вдруг бы попал? Тогда тоже вопрос замены встал остро.

Тупая многоходовочка.

Только дебил мог такое сделать.

Не замечал я раньше за Вектором откровенного дебилизма. Странно даже.

Мы едем к нему, не делая предупреждающих звонков.

Сюрприз тебе будет, сука.

Но сюрприза нет.

Квартира пустая.

Разбросаны вещи. Словно собирался в спешке. На столе — белая пыль. Трогаю, нюхаю аккуратно.

Понятно. Вот она — причина дебилизма. Интересно, давно?

Прозваниваю своих, выясняю, что Вектор буквально несколько часов назад ломился в офис, к сейфу.

Не пустили.

То есть, ему кто-то слил, что все пошло не так, как он планировал, и что мы максимум к утру выйдем…

Вот и решил не медлить.

Командую на поиск, еще раз прохожусь по квартире. Пусто. Только рыбки в аквариуме плавают.

Я не сомневаюсь, что парни Вектора найдут, не мог он далеко умотать, и тогда, пожалуй, можно будет вспомнить строительные навыки.

Когда выхожу на улицу, уже светает.

Питер мокрый и промозглый.

Я думаю о том, как выглядит сейчас Нева из окна Шипучки.

Что она делает? Спит? Ждет меня? Волнуется? Или рада, что ушел?

От последней мысли больно.

Нет, не думаю, что рада.

Очень уж она искренне кончала в моих руках. Так не притворяются. Она, может, и боится. Но хочет.

Наверняка хочет.

Сегодня утром мы занимались сексом на кухонном столе, и в окна заглядывал серый Питер.

Сейчас опять утро.

И я хочу к ней.

17. Сейчас

Игорь хорош.

У него нарочито небрежный вид богатого человека.

Даже не богатого, нет… Всегда все имеющего человека. Не знавшего нужды, не испытывавшего бытового дискомфорта.

Я смотрю на него и понимаю, что, наверно, Игорь не знает, что такое доширак. Не представляет, каково это — жить с неоплаченными счетами за коммуналку и думать о том, где взять денег на новые кроссовки.

Он не мажор, нет. Он не выпячивает свой достаток, не кичится ничем, не показушник и не дурак.

Но он до такой степени далек, что я уже битый час ловлю себя на том, что совершенно не понимаю, какого черта я вообще здесь делаю.

Вот конкретно здесь.

В этом прекрасном и совершенно не пафосном заведении.

Это Питер. Здесь не пускают пыль в глаза.

Не любят и считают это проявлением нищебродства.

Мы же не Москва. Зачем нам понты?

И думающие так не подозревают, что это — те же понты, только по-другому.

Взять вот это заведение. В культурном центре, на тихой улице. Милое, славное, не бросающееся в глаза интерьером и пафосом.

Но, как принято здесь, модное.

С искусственно состаренным, нарочито простым дизайном, всякими неожиданными плюшками в виде вываливающихся изо всех углов раритетов старины.

Сейчас, насколько я в курсе, а я, на самом деле, вообще не в курсе, просто что-то читала и слышала…

Так вот, сейчас немного в моде советские дизайны, примерно семидесятых и восьмидесятых.

Смешение стилей, клиширование.

Поэтому на меня смотрят фотографии советских артистов со стен вперемешку с какими-то вымпелами, флажками и всякой другой подобной дребеденью, призванной создать нужную эклектику и настрой.

Игорь тоже призван… Создать настрой.

Простая рубашка и джинсы стоимостью в четыре моих зарплаты, на руке умные часы. Мы не гонимся за модой. Мы просто хотим быть постоянно в курсе и на связи.

Стрижка, усы и бородка.

Красивый. Очень красивый.

Чужой.

Уже битый час говорит о чем-то нейтральном, заботится о том, что должно быть интересно мне.

А мне не интересно.

Я не могу отключиться от иллюзорности происходящего. Неправильности.

Когда-то давно, когда я наивно считала себя свободной, я вот так же сидела в кафе. И напротив сидел очень милый, очень положительный и приятный мужчина, надежный, правильный… Такой, что мне завидовали все немногочисленные мои знакомые. И твердили хором, чтоб соглашалась замуж, когда позовет. А он позовет. Сомнений не было. Потому что такие мужики, обстоятельные, серьезные, все доводят до конца.

Такие мужики на дороге не валяются.

А я смотрела и уговаривала себя.

Что да. Не валяются. Хороший мужик. Надо брать. Надо.

И не взяла.

Ну, тут и Сухой подсуетился тогда, конечно.

Но основная причина была во мне. Только во мне. Сухой, кстати, так до сих пор и думает, что это он его спугнул.

А еще он думает, что я с ним жила, с этим мужиком. Спала. Занималась сексом. А почему нет? Жених же.

Он ничего не говорил. И тогда не говорил, и потом. И теперь уже не скажет, конечно.

Но я знала. Всегда знала, чувствовала, что думает именно так.

И почему-то тоже ничего не говорила, не разуверяла. Словно хотела сделать больно.

Ему ведь явно было больно.

И тогда, и потом, наверно, тоже, когда думал, когда представлял. И пусть.

Правильно, что ему больно.

Все равно не так, как мне. Далеко не так.

Вот такие мы с ним ненормальные. Он мне делал больно всю жизнь, с самого первого раза. Все через боль.

И я не отставала. Поначалу — нет, но потом научилась. Знаете, если зверюшку постоянно колоть иголкой, она начинает отращивать клыки.

И обрастать броней.

Вот в этот, последний раз мне не больно.

Мне никак.

И сижу я в этом прекрасном месте, с этим прекрасным мужчиной не потому, что хочу досадить своему многолетнему любовнику, неожиданно решившему жениться на другой женщине, а просто потому…

Просто потому что хочу.

Я еще живая, как-никак.

Я, может, и сексом с ним захочу заняться…

При одной мысли, что ко мне прикоснется кто-то другой, не Олег, становится душно. И тяжело дышать. До боли. Вот такая фантомная аллергия.

И сразу как-то понятно, что нет.

Не захочу я ни с кем заниматься сексом.

Игорь говорит что-то смешное. Очень смешное. И ждет от меня реакции. Я улыбаюсь, хотя понятия не имею, что он такое рассказал.

Выныриваю из своих мыслей, стараюсь вслушиваться в разговор, но Игорь, как назло, решает обсудить кого-то из присутствующих.

Я так понимаю, здесь довольно много известных людей, но я никого не знаю, а потому не особо могу поддержать беседу. Просто слушаю. Изображаю интерес.

Актриса. Известная в Питере, недавно вернулась из Москвы, думала покорять столицу, не удалось.

Рэпер, без привычных атрибутов, так необходимых для этого вида деятельности, в каком-то спортивном костюме, навевающем воспоминания о братках девяностых.

Известная художница. Выставка недавно с успехом прошла.

Бывший редактор одного из самых популярных новостных интернет-порталов. Почему бывший? А как-то портал резко прекратил свое существование. Может, кого-то неправильно осветили, кому-то на мозоль наступили. Буквально вчера еще росли и развивались, и вот все. Причем, сразу везде прекратили деятельность. И в Москве и в Питере. Так бывает.

Я пожимаю плечами. Всякое бывает. Пью черный кофе без молока и сахара. Смотрю на проходящих мимо людей. На подъезжающие и паркующиеся машины. Вообще-то, здесь парковка запрещена, но у нас всегда есть те, кто ровнее остальных.

Один такой как раз паркуется. Черный представительский седан.

А потом…

Черт!

Я отвожу взгляд настолько торопливо, что Игорь, с увлечением рассказывающий мне про очередного деятеля искусств, как раз на днях пойманного с незаконным веществом в кармане, замечает это и вопросительно замолкает.

Но мне не до него совершенно.

Потому что я вижу надвигающуюся катастрофу и не знаю, как ее предотвратить.

Потому что, конечно, бывает всякое.

И кафе в Питере полно. И таких модных — вагон.

И известный глава известного международного строительного холдинга, непонятно за каким хреном в очередной раз посетивший северную столицу, вполне может просто заехать поесть…

И…

Утешай себя, Оля, утешай.

И верь в совпадения. Давай.

Вот он уже к столику твоему идет.

Начинай верить.

18. Сейчас

Ну что, ты смотришь? Ну смотри.

Я взгляд не отведу, не думай.

Пустое. Нет, не говори.

И улыбнись. Не будь угрюмым.

Ну как тебе я? Ничего?

Я вижу. Как зрачок расширен!

Все для тебя. Для одного.

Улыбкою кота Чешира.

Ты что-то говоришь, а сам

Все смотришь, смотришь… И напрасно.

Давно не верю голосам,

Твердящим все кристально ясно.

Тебе все ясно? Ну — вперед!

И в руки — флаг! И что там дальше?

Смотри. Другой домой везет.

А ты… Ты вспоминай. Почаще.

М. Зайцева.

Сейчас.

Я захожу в зал и сразу к ней.

Сидит. Смотрит. Глаза такие… Черт, Шипучка! Ну чего ты творишь опять?

Ну зачем?

Мы нехорошо расстались в последний раз. Но ты реально, прямо на самом деле, думала, что я тебя оставлю? Да? Ты же так хорошо меня знаешь, Шипучка. Как облупленного знаешь.

Мажорчик, нагло зацепивший ее руку, пока еще ничего не видит. И не понимает. Моей чуйки у него нет, и было бы странно, если б появилась. У такого.

И потому надвигающегося пи**ца, само собой, не ощущает.

Зато Олька сразу все сечет. И только глаза сужает опасно. Сейчас зашипит. Как газировка моей юности, выплеснется через край. А мне того и надо. Выплескивайся, Шипучка. Я поймаю.

Я не выдумываю повод, не ищу ненужных слов. Зачем? Ради кого?

Вася подставляет стул, сажусь, смотрю на нее. Только на нее.

Ну, привет, Шипучка. Начинай.

— Простите, но вы, вероятно… — неожиданно влезает в наш безмолвный разговор мажор, но я даже взгляд на него не перевожу. Незачем.

— Привет, Олька. Поехали отсюда?

Она молчит. И смотрит. И я за один такой взгляд готов сейчас всех отсюда, нахрен, повыбрасывать, ее на этот диванчик завалить и юбку задрать. Чувствую, как просыпается и вылезает наружу Олег Сухой.

Тот самый, из веселых девяностых. Для того Олега это не было проблемой. И для Хельмута Троскена — тоже ерундовое дело.

— Простите, я не понял, что…

— Игорь, — звонко перебивает его Олька, не отрывая от меня взгляда. Опасного. Предупреждающего. — Мой друг. А это герр Троскен. Мой знакомый.

— Троскен? Тот самый? — в голосе мажора звучит настолько искреннее удивление и восторг, что я нехотя отрываю взгляд от Шипучки и смотрю на него. И Олька смотрит. И тоже с удивлением.

— Дело в том, что наш банк с недавних пор является вашим филиалом, и для меня большая честь познакомиться с вами лично… — начинает заваливать меня бессмысленной болтовней ее приятель, а я, даже не пытаясь понять, что он несет, опять перевожу взгляд на Шипучку.

Она все еще смотрит на своего приятеля, а потому я ловлю мимолетный секундный кайф, просто любуясь.

Красивая. До чего красивая, сил ведь нет никаких. Смотреть больно. Самая красивая баба из всех, кого встречал. И самая манящая. Я, уже взрослый мужик, смотрю на нее и сатанею, как мальчишка. Как тогда, двадцать лет назад, когда впервые увидел хрупкую девчонку в форме скорой помощи. Ну вот как такое понять? Никак. Я и не понимаю. За столько лет привык.

Давай, Олька, пойдем.

Пойдем уже.

— Игорь, я думаю, у герра Троскена ограничено время. И ему пора. Насколько я знаю, его ждет невеста.

Ледяной тон. Ледяные слова. Невеста? Какая, нахрен, невеста?

О чем ты, Шипучка?

Я прилетел сегодня днем, оставил все на Ремнева, хорошо, что тот как раз приехал из командировки.

Сразу сорвался я, как только узнал, что моя своевольная Шипучка свалила из клиники.

Весть о том, что Олька ушла, застала меня на каком-то тупом благотворительном вечере, куда буквально потребовал прийти пиар-директор. Ремнев обычно отдувается в этих ситуациях, но тут он на Дальнем, и лететь долго, а сам пиар-директор с ветрянкой, сука, слег.

В сорок лет. Взрослый мужик.

Я свалил оттуда сразу же, как только закончилась официальная часть. Правда, пришлось сделать несколько фото, хер знает, с кем. Какие-то бабы, какие-то бизнесмены, типа крутые, типа столичные. Я для них — иностранный хер. Богатый. Который ни черта не понимает в русских реалиях, и которого можно нехило тряхануть на бабки.

Было даже смешно. Ровно до того момента, пока не позвонил Игнат.

Шипучка в своем репертуаре, конечно.

Но в любом случае требовалось проконтролировать. Хорошо, что Васю оставил в Питере, приглядывать. Немного спокойствия все же.

Тем не менее, непонятного Игорька Вася проморгал.

И вот теперь сраный мажор утешает мою Шипучку, держит ее за руку. Болтает. Я держусь. Хваленая арийская выдержка, да.

Отчего-то вспомнилось, как журналиста, первым задавшего вопрос об арийских предках, я чуть не выкинул за пределы комнаты. Ну, здесь память крови сыграла, наверно. Дед, все же, насколько я помню из разговора бабки, полным кавалером был. И очень крутым мужиком. Русским. Советским. А слово «ариец» мы воспринимали, как ругательство. Оскорбление. И били за него. И пока у деда с бабкой жил, и потом, в детдоме.

До чего смешно все повернулось. Теперь я — «ариец». Сука. Плевать. После стольких лет стало плевать.

Даже хорошо. Никто не помнит Сухого. Все знают Троскена. Другая жизнь у тебя, Олежа. Хорошая.

Сытая. Веселая.

Чего ж так херово-то?

— Да, поздравляю вас с помолвкой, лично с госпожой Верховец не знаком, но наслышан…

Мажор болтает. Вася за спиной терпеливо ждет, когда его можно будет заткнуть. Он тоже у меня застоялся, я знаю. И теперь наверняка рад любому кипишу. Даже такому смешному и легкому.

Но я не могу позволить выкинуть Шипучкиного ухажора на глазах у Шипучки. Когда-то мог. И даже сделал.

Но не теперь. Тогда, кстати, тоже херово вышло.

И невеста. Верховец какая-то… Чего несет?

— Какая невеста, Ольк? Ты чего? Поехали, поговорим.

— Не о чем. Если ты не заметил, у меня свидание здесь. А тебе реально к невесте пора.

Ну все. Тут, пожалуй, хватит.

Я встаю, подхватываю Шипучку за локти, поднимаю разом. Рывком, на секунду прижимаю к себе.

Она только охает. Не готова была к такой моей реакции. Может, ждала, что оправдываться буду за непонятную невесту? Но это уж хер там. Я вообще не в курсе, о чем она говорит, а потому будем прояснять по ходу дела. И наедине.

Шипучка бледнеет резко, и только тут до меня, дурака, доходит, что она не долечилась.

А я ее слишком резко дернул.

— Олька!

Мажор что-то кудахчет, но мне плевать. Я просто подхватываю Шипучку на руки и несу прочь из заведения к машине.

Укладываю на заднее сиденье, забираюсь следом. Командую водителю в клинику к Игнату.

Вася впрыгивает уже на ходу.

— Олька! — я не могу перестать тормошить ее, трогать, хотя она в сознании и нормально дышит.

Но страх в груди такой, что дышать невозможно. Колотит всего и больно тянет. Так вот и инфаркт схвачу, с Шипучкой своей сумасшедшей! Сука, не тридцать лет мне уже! Иногда возраст очень даже чувствуется. Вот как сейчас.

— Все нормально.

Она пытается оттолкнуть мои руки и сесть, но я не пускаю. Так и держу ее, прижав к себе, возвращая в положение полулежа.

— Нормально все, Олег! Отпусти меня!

Она слишком слаба, чтоб сопротивляться, и я этим бессовестно пользуюсь. Как и всегда.

— Лежи. Игнат проверит. И вообще, тебе еще неделю там лежать надо.

— Нет уж!

Она дергается еще пару раз, пока не понимает, что это бессмысленно, и укладывается на мою грудь, бессильно вздохнув.

Какое-то время мы едем в молчании.

А потом она все же начинает говорить:

— Олег, зачем ты опять, а? У тебя все налаживается, я смотрю, невеста красивая. Зачем приехал?

— Да какая еще невеста? — не выдерживаю я, повышаю голос, — ты с ума сошла, Ольк? Какая у меня может быть баба, кроме тебя?

— Высокая. Красивая. Блондинка.

Я ловлю в зеркале виноватый взгляд Васи.

— Извини, Олег, — басит он, заметно стыдясь, — я думал, она не узнает. Все уже улажено.

Я молчу. Смотрю.

Ну давай, старый волк, говори.

И Вася выдает охерительную в своей простоте и наглости историю о том, что на недавнем благотворительном сборище, где я фотографировался хер знает с кем, одна из этих хер знает кого после съемки доверительно сообщила журналистам известного интернет-портала, что она типа моя невеста.

Нахрена такая новость, я даже не собираюсь понимать. Наверняка, причины есть. Может, известность? Побыть немного невестой богатого иностранца… Нехилый взлет карьеры. А потом можно придумать историю расставания.

А я же лох иностранный. Может и не узнаю даже ничего. Мимо меня история моей помолвки и расторжения ее пройдет.

Ситуация простая и глупая.

А шарахнула по мне нехило.

Хорошо, что, судя по роже Васи, все виновные понесли наказание. Я даже не уточняю, какое. Знаю, что Вася, несмотря на внешнюю тупость, очень изобретательный парень.

Главное теперь — донести до моей Шипучки, что я не верблюд.

И уговорить все же полежать в больничке немного.

А, может, к кровати привязать?

Мысль о привязанной к спинке кровати Шипучке будоражит и радует.

И воспоминания будит.

Хорошие такие.

19. Примерно девятнадцать лет назад

— Я слышал, ты чистишь все?

Захар прищуривается на меня сквозь клубы дыма, кидает зелень в центр стола.

— Добавляю.

— Отвечаю.

Я тоже бросаю купюру. Игра идет по маленькой, на интерес больше. Разговор серьезный, а так вроде смягчается градус.

Молчу, смотрю в карты. Чувствую его взгляд.

— Чищу.

— Нахера? Жмут? Еще!

Захар получает еще карту. Лицо непроницаемо. Ему так кажется.

Мы играем в очко. По-простому, по-нашему. И сразу становится понятно, кто есть кто. Я в свое время играл с мастерами. Сутки напролет. А Захар… Захар не был там, где я играл.

Я кидаю еще купюру в центр стола.

Вижу, как дергается бровь. Нет, не надо тебе туда, где я был, Захар. Жопу не отыграешь.

— Не жмут. Просто хочу выйти.

— Зря, — цедит Захар, — сейчас нехилое бабло поднимаем. И дальше еще будем. Сам знаешь.

— Знаю. Потому и выхожу. Пока не начали.

За этот год многое поменялось.

Мы с Захаром теперь что-то типа партнеров. К серьезным потокам его только начали подпускать, а ему очень хочется уцепиться. Показать себя. Вот и старается. И удивляется, что сейчас, когда налажены хорошие поставки, я сваливаю.

А я не хочу вязаться с дерьмом. Всегда был против этого. Знаю потому что, что это за дрянь, как быстро от нее сходят с ума, насколько это грязные бабки. Грязнее только смерть. Хотя и тут под вопросом.

Нет, я хочу спокойствия, насколько это возможно.

У меня есть свой бизнес, одни только ритуальные услуги приносят вагон бабла. И это легально.

Практически. Взял-то я его не особо правильно, но кто теперь вспомнит? Главное, что уже все почистил.

И теперь там вообще кристально. Ну, насколько это возможное, естественно, у нас.

Братва не понимает причин. Не верит. Вон, Захар подвох ищет.

А его нет, подвоха.

Есть причина.

Маленькая такая, тоненькая и шипучая, как радужная змейка. Та самая, у которой укус сто процентов смертелен.

Укусила в сердце, и все, пи**ц тебе, Сухой.

Вовремя ловлю себя на том, что рожа неконтролируемо расплывается в улыбке, сдерживаюсь, кидаю взгляд на Захара. Не заметил. В картах весь.

— Добавляю.

Думает. Смотрит. Решает. Смешной.

— Отвечаю.

— Открываем.

У меня двадцать.

У него девятнадцать.

Ругается.

Я невозмутимо забираю бабки.

— Еще?

— Да пошел ты!

Прикуривает опять, смотрит зло. Смешной. Проигрывать не любит. Чем-то меня этот спортсмен, зоны не нюхавший, цепляет. В хорошем смысле. Он кажется правильным. Цельным. Надежным. И мне дико не хочется, чтоб он лез в дерьмо, в которое нас толкают.

Но говорить ему я ничего не собираюсь. Это его жизнь и его решение.

А мне домой пора.

Шипучка ждет.

У нее сегодня смена утром закончилась, должна отоспаться уже. И завтра дома. А это значит, что можно из постели не вылезать сутки.

При одной мысли о постели и Шипучке в ней, немного поджимается все внизу. Кааайф.

— Я поехал.

— Слышь, Сухой, — голос Захара тормозит меня уже у двери, — а если реально, какого ты соскакиваешь?

— Жениться хочу. И детей, — почему-то совершенно честно отвечаю я.

Захар только качает головой и кивает.

Я выхожу из душного прокуренного полуподвального помещения, смотрю на часы и решаю заскочить в одно место. Там в прошлый раз брал пионы.

Шипучка любит пионы.

В лавке знакомая девка, улыбается, даже заигрывает, похоже. Но мне откровенно похер. И вообще мерзко. Я не в первый раз прихожу, беру у нее букеты. Понятно, что не маме. Но ее ничего не останавливает. Есть все же наглые бабы.

Практически перед выходом она типа оступается и падает на меня, вынуждая подхватить. Тут же выгибается, оттопыривает зад и смущенно бормочет извинения. А сама все ближе жмется.

Отставляю в сторону, забираю букет, выхожу. Все, больше я сюда не приду. Жаль, конечно, но в принципе, в Питере есть еще места, где можно цветы купить.

Бегом поднимаюсь по ставшему родным за этот год парадному к квартире Ольки.

Вася сдает очередную сессию, да и дел у меня особых сегодня не было. Из тех, что требовали бы его присутствия.

Я его, кстати, честно предупредил, что отхожу от дел. Думал, может, захочет свалить. Типа, молодой парень, очень крутой боец. На хорошем счету. Может зашибать бабло.

Но Вася только кивнул солидно. И продолжил делать то, что делает. Прикрывать мне спину.

Шипучка открывает сразу.

И такой теплой волной проходит по всему телу.

Ждала. Ждала меня, значит.

С некоторых пор для меня пи**ц как важно то, что есть человек, который ждет. Который рад мне.

Просто так. Просто потому, что я — это я.

Моя сумасшедшая, честная, открытая Шипучка.

Она за этот год, что мы встречаемся, (нечасто, не так часто, как бы мне хотелось, но я исправляюсь же, да, Ольк?) вообще не поменялась. Все такая же тонкая, красивая до боли и прямая до остроты.

И хочет меня. Просто меня.

Не Сухого, удачливого мудака с баблом, рассованным по карманам, опасного и злого (почему это так привлекает баб? Хер поймешь).

А Олега. У которого литературное имя.

Обычного. Уставшего. Иногда злого. Грубого. Недовольного. Больного. Всякого.

Ждет. Терпит мои закидоны. Фырчит. Злится. Бывает, шипит. Пару раз царапала физиономию. Не во время секса, а так. Налетала кошкой дикой, только и успевай хватать за тонкие запястья. Секс после этого был особо запоминающимся.

Я не понимаю, не могу осознать, что меня в ней до такой степени цепляет, что даже не то что смотреть…

Нет, и подумать не могу про других. Я и раньше не сильно ходок был, так, как и все, наверно… В меру. А теперь вообще.

С того самого первого нашего раза, когда нехило так утешил испуганную зареванную девочку.

Наверно, в самом деле существует какая-то хрень, типа того света или тонкого мира. Я читал про это. И еще в зоне с одним философом сидел, так он складно про такое болтал.

Может, реально мне брат на нее тогда указал, на кладбище.

Типа, спасение это твое, Олежа. Судьба. Не зря же залип моментально.

А ведь, если б не она… Разве задумался бы я о том, чтоб соскочить?

Ни за что!

Раньше даже мыслей не было таких. Все шло и шло.

Крутился в колесе и думать не хотел о том, что дальше.

А тут, с ней…

Она не одобряет того, что я делаю.

А, учитывая, что она еще и не знает толком ничего, то вообще на измене постоянно.

И хоть я пытался ее уверить, что все нормально и прям невинно, и мы просто розовых единорогов пасем, но не поверила.

Она все же за год работы на скорой много дерьма увидела. Она знает, что происходит в городе.

И она боится. Я точно знаю, что боится за меня.

И переживает. И плачет.

А это мне рвет все внутри. Давит. Дышать мешает.

Она не просила, нет. Не запрещала. Не дура потому что.

Она просто переживала так, что я сам решил.

И, в принципе, стоило начать думать в этом направлении, как все пошло складываться. И нормально так складываться. Сейчас пока три ритуальных фирмы у меня, мужики заколачивают неплохо, я с них имею тоже хорошо. Но в планах расширение еще на одну фирму. Там, правда, сложности с хозяином. Но они решаемы. Вот разберусь, кину в общак отступные и свалю.

Конечно, иллюзий нет, что отпустят, но договорюсь. Буду побольше отстегивать. Решу, короче.

А потом можно уже и о свадьбе подумать. Шипучка моя пока не в курсе. Но я ее скоро в известность поставлю.

— Олег!

Она повисает на мне, дышит со всхлипом. Понятно, опять переживала. Я задержался с этими цветами, обещал раньше.

С недавно задаренным телефоном она пока не умеет обращаться, а потому волнуется. Да и знает, что звонить мне не надо. Мало ли, где я?

Обнимаю, сжимаю тонкие плечики, отстраняю от себя. Тени под глазами, усталая такая.

И желанная. Несмотря ни на что.

Но какой, нахер, секс?

Нет, пожрать, ее покормить и спатки уложить.

А с утра, возможно, что и…

Но тут мое благостное течение мыслей и любование Олькой прерываются.

Шипучка неожиданно узит глаза, потом ведет пальчиком по шее.

Я удивленно смотрю на красное пятно на подушечке пальца и сразу соображаю, в чем дело.

Овца-цветочница!

Достала-таки!

А я и не заметил даже.

Я смотрю на Ольку, понимая, что все, что сейчас скажу…

Ну, короче, впустую будет.

Шлялся, задержался, в помаде.

Сука!

Похоже, и утреннего секса не будет мне!

20. Примерно девятнадцать лет назад

Я грею ужин. Ничего особенного, просто картошка с котлетами и овощами.

Олег любит, чтоб сытно и просто. Мне хочется ему готовить. Я бы, может, и что посложнее научилась, но ему не надо.

Я грею уже в третий раз, потому что он задерживается.

Нервничаю, поглядываю на телефон — красивую красную игрушку, которую страшно трогать, а вдруг сломаю? У нас на станции телефон только у заведующей. Я даже на работу его не беру, неудобно как-то.

Да и вдруг зазвонит на вызове? Не представляю, как буду отвечать при пациенте.

Олег звонит нечасто, больше сообщения присылает. Иногда такие смешные. Иногда совсем не смешные, а трогательные.

Пока что сообщений нет.

Я еще не волнуюсь, но уже немного переживаю.

Вообще, за этот год, что мы встречаемся, я слишком много переживаю.

Потому что есть, из-за чего.

Я сажусь к окну, смотрю на Неву. Все такое привычно серое, но совсем не унылое, а наоборот, светлое, спокойное. Белые ночи. Темноты не дождешься.

Тяжело плещется вода, ходят люди, парочки. Я смотрю на них, вспоминаю, как мы с Олегом тоже вот так ходили.

Он тогда приехал неожиданно раньше, вытащил меня гулять. Я как раз отоспалась немного после смены, но все равно чувствовала себя немного одуревшей. Смена была дикая, да еще и нас отправили к ребенку опять. Обычно на такие вызовы едет специальная машина, но мы были поблизости…

Мальчик, пять лет. Упал, сломал руку. Вроде, ничего такого, но пока что очень непросто привыкнуть мне к детским слезам. Но все прошло хорошо. Справилась, утешила, в основном, истерящую мать, из-за которой он, собственно, и упал. Отвезли в травму.

Вроде, все обошлось. Вот только мамаша напоследок начала визжать, что везли неаккуратно и растрясли.

А я так растерялась, что даже ответить ничего толком не смогла, словно язык отнялся.

Короче говоря, пила успокоительное после. Нанервничалась так, что приехала потом домой и вырубилась.

А Олег пришел, разбудил.

Поднял меня за подбородок, посмотрел в глаза. И не стал ничего говорить. Просто повел гулять.

Мы бродили, держась за руки, смотрели на белую ночь, на реку и мосты, останавливались, целовались.

Так сладко, так нежно.

Так тепло мне тогда было.

Олег не расспрашивал ни о чем, не говорил, что мне надо бросить работу, как пару раз до этого. Нет, ничего такого. И я была ему благодарна за чуткость и понимание.

Мы гуляли, гуляли так долго, что ноги потом гудели.

А затем вернулись домой, и он взял меня прямо у двери, прижав к ней спиной, на весу. И это было горячо. Невозможно горячо и остро. И немного больно. И так нужно мне.

Я улыбаюсь, вспоминая эту ночь.

Он был груб только в начале. У двери. Складывалось ощущение, что всю дорогу, всю прогулку нашу терпел. Сдерживался. А потом не смог.

Не выдержал.

Потому что затем, в постели, он был нежен. Нетороплив. Ласков. И я умирала от удовольствия, терялась просто в эмоциях.

Тогда я ему сказала, что люблю. Вырвалось как-то. Само собой. Неожиданно.

Сказала и испугалась.

Мы не говорили про наши отношения. Ничего не обсуждали — ни будущее, ни планы, даже на ближайшее время. Просто жили. Просто наслаждались друг другом, когда была такая возможность.

Я, прекрасно зная, кто он такой, не ждала чего-то большего.

Понимала, что сегодня он здесь, а завтра нет. Он не обещал ничего. Не упоминал о своих делах.

Никаких подробностей. Не знакомил со своими друзьями. Только Васю я знала. И ни в каких злачных местах мы не бывали вместе никогда.

Складывалось ощущение, что он просто не хочет, чтоб я соприкасалась с другой стороной его жизни.

Сначала я переживала, потому что не понимала, какие у нас отношения, к чему они приведут. Воспитана так все же. Нужна определенность.

Но потом поняла, что здесь никакой определённости быть не может.

Я смотрю на реку, грею ужин своему мужчине. Который тогда, ночью, на мое признание ответил коротким: «Люблю, Ольк». И думаю, что плевать мне на определённость. И на будущее. Главное то, что происходит сейчас.

Звонок заставляет вздрогнуть. Ну наконец-то!

Открываю дверь, обнимаю, с наслаждением утыкаюсь в шею. Он невозможно вкусно пахнет. Всегда.

Даже, когда приходит усталый, недовольный, замученный. Я все равно его хочу. Все равно не могу остановиться, чтоб не потрогать, не погладить, не поцеловать.

Он принес цветы. Нежные пионы. Розовые и круглые. Обнимает, прижимает к себе.

— Привет, Олька.

Но я ответить не успеваю. На шее четкий след красной вульгарной помады.

Я замираю. Провожу пальцем.

Чувствую, как он застыл. А потом шумно выдохнул.

— Ольк…

Я отхожу в сторону. Смотрю на него. И чувствую, как затапливает ярость. И ревность. Невозможная, дикая, кошачья.

Он мне ничего не обещал. Это да. Но это не значит, что я ему что-то позволю.

Разворачиваюсь и иду на кухню.

Ужин же. Грела. Ждала.

Пока его там целовали женщины с вульгарными красными губами.

Когда я крашу губы, ему не нравится. Просит стереть, целовать неудобно. А на других, значит, все устраивает. Да?

Он идет следом. Вздыхает.

— Ольк, ну хватит, не выдумывай ничего. Это случайность.

Я разворачиваюсь.

Случайность, да? Прямо случайность? Случайно какая-то баба обняла тебя и чмокнула в шею? Да, Олег?

Взгляд падает на сковородку с любовно подогретым ужином.

Хватаю и швыряю в него.

Со всего размаха.

Реакция у него всегда была хорошая, уворачивается.

— Ой. Случайность. Прости.

— Ольк…

— А член у тебя не в помаде? А? Случайно?

— Хочешь посмотреть?

У него становится нехороший, тяжелый, дикий даже взгляд. И у меня от этого взгляда моментально так же тяжелеет в низу живота.

Я не собираюсь это анализировать и вообще думать об этом.

Я хочу, чтоб он получил по заслугам.

За мое ожидание, за мое беспокойство, за свое скотство, за то, что заставляет меня усомниться в себе.

Разделочная доска попадается под руку, тяжелая, деревянная.

Я хватаю, раздумывая — швырнуть или по голове двинуть?

Но времени на принятие решения у меня, оказывается, мало, потому что Олег неожиданно шагает ко мне, легко отбивает неловкий удар доской, перехватывает руки, смотрит.

Ноздри у него раздуваются бешено. Взгляд страшный, скользит по моему запрокинутому злому лицу.

Я цежу сквозь зубы злые ругательства. Я много знаю, ты удивишься, Олег, чему можно научиться, разъезжая по рабочим районам Питера.

Я приказываю ему убираться прочь.

Он усмехается, не выпускает моих дергающихся рук, а в следующее мгновение я уже у него на плече, ору, болтаю ногами и бью его кулаками по спине, голова кружится, в глазах темно от резкой перемены положения.

Ну надо же, какой сильный! Так быстро схватил, я и вздохнуть не успела!

Пока ругаюсь, кричу и сопротивляюсь, силы заканчиваются полностью, в глазах так и не настает просветления, потому кровать под спиной ощущается, как блаженство.

Пока я пытаюсь вздохнуть, проморгаться и отправить Сухого в далекое пешее эротическое, он успевает стащить с себя рубашку и вынуть ремень из джинсов.

— Пошел к черту! Иди к той овце, что помадой тебя мазала! — Шиплю я и отползаю подальше, стараясь смотреть строго в глаза.

Я очень зла, очень, но мозги работают все же, и я прекрасно прогнозирую дальнейшее.

И не сказать, что меня это не заводит! Очень даже заводит!

Олег стоит надо мной с ремнем в руках, взгляд у него жестокий и черный, а усмешка такая, что хочется вместо ругательств и посылов прогнуться и ноги раздвинуть.

Но я делаю ровно обратное движение.

Хочу сделать, вернее.

Потому что Олег неожиданно делает шаг вперед, наваливается на меня всем телом, выжимая воздух из легких, ловит руки и перехлестывает их ремнем. А затем перекидывает его через прутья спинки кровати, закрепляет.

Очень, надо сказать, быстро и профессионально. И я совсем не хочу знать, откуда у него такой навык в связывании людей.

— Отпусти, гад! Пусти!

Я рычу, мотаю головой, потому что он хочет меня поцеловать, а я не хочу ему этого позволять.

Прекрасно знаю, если поцелует, тут я и погибну. И ни о каком сопротивлении речи больше не пойдет.

— Не дергайся, Ольк…

Ему, наконец, надоедает ловить мои губы, и он просто фиксирует подбородок пальцами, заставляя смотреть в глаза. И это тоже гибель. Потому что сопротивляться становится невозможно. И я уже даже забываю, из-за чего, собственно, мы поругались.

Дергаю руками, вцепляюсь в ремень пальцами. Хоть какая-то определённость.

— Я не изменял тебе, и не изменю никогда, дура. Я же люблю тебя. Это просто случайность. Глупость.

Он говорит убедительно и спокойно. Но вот взгляд у него совсем не спокоен. И чувствуется, что ему очень даже нравится происходящее. Нравится моя беспомощность, мое сопротивление. Его заводит моя непокорность.

И неожиданно я начинаю подыгрывать ему.

Просто потому, что меня саму это все заводит.

21. Примерно девятнадцать лет назад

— Пусти, — рычу ему в губы, борясь с желанием вцепиться в них зубами. Нет, не сегодня. Чувствую на подсознательном уровне, что сегодня солирует он. Он — хищник. Я его разозлила, чуть не прибила сковородкой, а потом разделочной доской.

— Пущу. — Соглашается он, и я в этот момент даже разочарование испытываю. Пустит? Просто так, да? Но потом он добавляет, — после.

И дергает на мне полы халатика. Грубо и жестко. Так, что пуговки летят по комнате.

У меня синхронно с его движением шарахает тяжелой болью в низ живота, так тягуче и жестоко, что хочется кричать. Но терплю. Сжимаю зубы. Дергаю руками. Выгибаюсь, зная, как это выглядит.

Он замирает, разглядывая белье.

Да, Олег, я тебя ждала. Оценил?

Судя по резкому выдоху, очень даже оценил.

Наклоняется, целует в шею. Не целует, прикусывает. Я отворачиваюсь, сдерживаю стон. Я не должна показывать, что мне нравится. Я же злюсь!

Но, когда он, оторвавшись от моей шеи, опять поднимается и, глядя в глаза, дергает полоску трусиков, сразу проводя пальцами по промежности, мокрой, разумеется, я не могу не выдать реакции. Дышу, часто и жадно глотая воздух, так, что он только глаза сужает. Смотрит на свои мокрые пальцы.

— Плохая девочка какая, а? Хочешь, чтоб я тебя трахнул?

— Пошел к черту!

Он облизывает пальцы. Усмехается, когда от этой картины я непроизвольно провожу языком по губам.

— Кошка маленькая. Хочешь грязную игру?

— Отвали! Гад! Изменщик!

Я не могу отвести от него взгляд. Он не отпускает. Коленом раздвигает мне ноги шире, нарочито небрежно. Дергает молнию на джинсах. Я смотрю. Наверно, рот приоткрыла, потому что он опять говорит своим невозможно хриплым низким голосом:

— Надо бы тебя проучить, да? Чтоб сковородками не швырялась? И гадости не говорила?

Он демонстративно пошло и медленно проводит пальцами по члену вверх и вниз, словно раздумывает, что со мной дальше делать. А я замираю, понимая, на что он намекает.

Я уже не новичок в сексе (благодаря ему!), и минет тоже пробовала делать. Правда, без особого успеха, но Олегу понравилось, кажется. Но тогда я сама все контролировала, а тут…

Я начинаю дергаться еще отчаяннее, потому что реально становится немного страшно. Я вроде прекрасно понимаю, что это все игра, и что, если я начну по-настоящему кричать и сопротивляться, он остановится.

Но здесь такая тонкая грань. Страшно. И в то же время в животе все сжимается в диких спазмах. Очень хочется, чтоб он уже хоть как-то прекратил эти пытки. Сделал хоть что-то.

И он делает.

Передвигается по кровати к моему лицу, становится надо мной.

— Рот открой.

Голос его звучит грубо. Сама ситуация дикая, жестокая.

Почему меня продирает судорогой удовольствия?

Открываю.

— Оближи.

Делаю, как он хочет. И чувствую его дрожь. Олег не отводит от меня взгляда, смотрит, как я беру его член в рот. Тянется в сторону, подкладывает мне под голову подушку, опирается на кулаки над моей головой.

И двигается сам, шумно дыша и ругаясь сквозь зубы.

Я закрываю глаза и вижу в воображении эту картину: его над собой, его член между моих губ…

Непроизвольно свожу ноги и ужасно злюсь, что руки связаны, что не могу дотянуться, поласкать себя.

Все ноет внизу, горит, требует внимания, член погружается до горла, короткими резкими толчками, на глазах выступают непроизвольные слезы, запах его тела, тяжелый, мускусный, дурит сознание, он что-то шепчет, говорит какие-то невероятно пошлые слова, которые заводят еще сильнее, мне жарко, душно и тяжело.

Я не знаю, сколько это продолжается, но в какой-то момент все меняется, тяжесть уходит, он перемещается вниз, целует меня, жадно проникает языком в рот, и одновременно толчком в тело. И я кончаю сразу же, как только чувствую его в себе. Выгибаюсь, слезы льются из глаз, он не прекращает терзать мои губы, и двигается, продлевая мое удовольствие, мое наслаждение. Это длится и длится, волнами накатывает, от живота в ноги и обратно к сердцу, затапливая с головой. И это настолько нереально, настолько ново и безумно, что я, мне кажется, в какой-то момент сознание теряю от происходящего.

И прихожу в себя от его немного испуганного голоса:

— Олька… Олька, ты чего? Мать твою, бл*, урода кусок… Олька…

Я открываю глаза. Лицо Олега надо мной испуганное, настороженное. Такое родное. Мне кажется в этот момент, что я умираю. Лечу куда-то, настолько мне легко, настолько невероятно правильно все. Я провожу пальцами по его щеке. Колко. Так хорошо.

На запястьях красные следы от ремня. Но не больно. Совсем.

Олег с облегчением выдыхает, зацеловывает мои руки, полоски от ремня:

— Олька, прости меня, я дурак… Перестарался чего-то… Ты прости, переклинило меня. Я же видел, что тебе самой нравится… Вот и сдурел на радостях…

— Ничего…

— Олька…

Он опять целует меня, в этот раз совсем по-другому, нежно-нежно, долго. Так долго, что мне кажется, я опять уплываю куда-то. Словно на волнах качает. Голова кружится.

— Тебе понравилось?

— Да…

— Мне тоже. Мне пи**ц как понравилось. Ты нереальная просто… И злая такая красивая. Ну какие бабы, Ольк? Ну какие могут быть бабы?

— Помада…

— Да говорю же, случайность! Глупость!

Он валится на спину, счастливо подгребает меня себе под бок. Я провожу пальцами по его груди. Мягко целую, глажу.

— Я же не знаю, где ты… С кем ты… Ты не подумай, я не собираюсь ничего… Но просто… Ты же знаешь, я волнуюсь…

— Оль, — он садится и смотрит на меня. Пристально и серьезно. — Я завязал уже. Больше ничего такого. Не будет. Не повторится никогда. У меня все честно. Все легально. Я даже налоги собираюсь платить. Слышишь? Я обещаю, что больше тебе не нужно будет волноваться. Никогда и ни о чем.

Я молчу. Смотрю в его серьезное лицо, и дыхание перехватывает. Значит, все. Значит, и правда все.

Олег мне не может врать. Он не может меня обманывать. Кто угодно, только не он.

Я понимаю в этот момент, что люблю его так, как даже сказать невозможно. Слов таких нет.

Я понимаю, что хочу с ним быть долго-долго, хочу детей от него, хочу ходить с ним гулять по набережной Невы в белую ночь, хочу, чтоб у нашего сына были его глаза.

Я не могу ему сказать про это. Просто нет слов, нет голоса. В горле ком.

— Оль! — он опять встревоженно бросается ко мне, обнимает, — ты чего, ну? Ну я же сказал, что все. Точно, Оль. Все. Или ты… Или ты все же из-за того, как я тебя сегодня… Тебе не понравилось, больно было, да?

— Мне понравилось, — про это, как ни странно, я могу говорить. Краснею, стыжусь. Но лучше про это. Чем про то, что у меня внутри комком встало и не отпускает. Про такое даже самой себе не признаюсь. — Очень.

— Да? — он смотрит на меня пристально, ищет в моем лице сомнения и не находит. Выдыхает уже спокойнее. Опять прижимает к себе, усмехается, — тогда, может, повторим как-нибудь?

22. Примерно девятнадцать лет назад

Белое небо — красное солнце…

Жаль, не увижу, жаль, не придешь.

Луч слишком остро в трещины бьется,

Красное солнце… Ты не поймешь.

Знаешь, не надо, так будет проще.

Так будет легче — мне и тебе.

Белое небо — огненный росчерк…

Красное солнце — значит, к беде.

М. Зайцева.

— Сухой, давай не будешь вперед лезть, — Вася сегодня, на удивление, нервный. Это выражается в многословности и резких, отрывистых фразах.

Я не понимаю, с чего такие танцы. Все штатно, все нормально.

Сейчас зайдем, сделаем дело — и все. После этого — заслуженный покой.

Я курю, оглядываю офис нужной нам конторы. Хороший кусок, неплохо размахнулся Витя.

Витя — это хозяин этой фирмы. Непонятно, как пролез в бизнес, учитывая, насколько здесь все давно плотно занято. Но пролез. И сразу захапал несколько кладбищ. Причем, не только новых, но и старых. Где давно, вроде, не хоронят, но за хорошее бабло… Короче говоря, по ситуации понятно, что Витя вылез не пойми откуда, знакомый мент пробивал его, но он не из них. И не из наших. Похоже, пока пацаны сферы влияния делили, он просто внаглую дернул кусок. И ни с кем не поделился.

Я выяснил чисто случайно. Все же Питер — большой город, кладбищ — дохренища. Основных конкурентов в лицо, само собой, знал…

А тут проморгал. Потерял немного хватку. Расслабился.

Витя сидел тихо, как мышь под веником, и только это и спасало.

До поры до времени.

Я узнал чисто случайно, пробил, проверил. И, сука, не поверил сначала.

Потом еще раз проверил.

И понял, что не только я слошил, но и мои конкуренты. А, значит, надо брать.

Я поговорил, где надо, все удивились наглости. Ну и, само собой, кто первый встал, тот и забрал. Тут я подсуетился. Неплохая прибавка к бизнесу. Как раз нам с Шипучкой надо.

Сигарета еще не кончилась, нервный Вася рядом напрягает, а потому я позволяю себе отвлечься и подумать о приятном.

А в жизни этой гребанной у меня только одна приятность — Олька.

После швыряния сковородкой и охренительного по удовольствию наказания, от которого до сих пор круто так все сжимается внутри, стоит лишь вспомнить, прошел месяц.

Хороший такой месяц. Сладкий.

И Олька моя — сладкая.

И счастливая.

А я счастливый, что она — моя.

Что у нее на пальце — мое кольцо.

Что у нее в животе — мой ребенок. Маленький совсем.

Она мне показывала в книгах специальных, медицинских, какой он сейчас. А я смотрел — и не верил. Реально? Реально так? Он — там? Такой?

Смотрел на ее живот. Плоский. Странно так. Она говорила, примерно три недели. Три недели он там.

После этого я, собственно, кольцо и притащил.

Самое лучшее купил, самое дорогое.

И она смотрела на меня… Я никогда ее глаз не забуду. Такие огромные, такие… Бл*…

В церкви видел такое. На иконах.

Вот так вот и верующим станешь…

— Сухой, че-то жмет мне. Может, не сегодня? — бухтит Вася, опять нервируя. Много слов. Чересчур.

Я бы и сам не сегодня. Но надо. Завтра Витя свалит в Москву. И я даже знаю, к кому он свалит. Потому и подсуетились наши. Если он там защиту найдет… Черт, война будет. А мы уже вроде отвыкли. Уже все поделили. И только столичные все лезут и лезут, хапают и ртом и жопой, и никак не успокоятся. Через Витю запросто подомнут весь ритуальный бизнес. И никто не вступится. Потому что хитрого Витю кто-то надоумил сделать все по закону. Не по государственному, само собой. Тут у него не подмажешься, проверяли.

Нет, по нашему закону. Который, сука, однозначный. И никакой апелляции.

Если недоволен…

Война.

При удачном раскладе.

При неудачном…

Короче, говоря, это я очень вовремя его сейчас поймал.

— Сам все знаешь. Не бухти, а?

Вася затыкается, косится на ребят в соседних машинах.

Я докуриваю. Мысленно прошу прощения у Шипучки, которой обещал, что все. Что завязал. Что больше не в теме. Как она радовалась! Как она смотрела на меня!

Верила.

И не мог я ей сказать, что надо хвосты занести, вопросы закрыть. Выйти нормально. Так, чтоб не было ко мне дел никаких. Да и до конца с моим бизнесом не выйдешь. Это понятно всем же. Но минимизировать риски. Оставить только крышу, которой нормально отстегивать. И потом, возможно, уйти из этого бизнеса, потому что до конца его не залегалишь, и взять другой. Уже честно. Уже так, как надо. Чтоб не придрались. Чтоб не стыдно было.

Перед сыном, которого она родит.

Поэтому правильно делала моя Олька, что верила. Что ребенка мне решила подарить.

Я обещал, что завяжу.

Я реально так и собрался сделать.

А это… Просто последняя гастроль.

И к тому же…

Это же не себе. Это нам.

Это тому маленькому, что у нее в животе. На хорошую школу в Англии.

Олька и не узнает ничего.

Выбрасываю сигарету, и это сигнал.

Открываются двери, выходят ребята. Я впереди. За мой Вася. Все, как всегда.

Здание офиса большое, специально построенное под фирму. Внутри красиво. Евроремонт. Размахнулся Витя, ничего не скажешь.

Красивая секретарша, хлопает, как рыбка-гуппи, губищами, что-то бормочет, пытается задержать.

Ребята ее блокируют, а мы сразу в кабинет директора.

Все просто. Схема отработана до мелочей и вообще не оригинальна. Голая сила, наглость и нахрап. Все, как совсем недавно, еще пять лет назад. Сейчас такое, конечно, встретишь, но уже не так часто. Все стали, типа, цивилизованные.

Витя глупо моргает белесыми ресницами, краснеет, бледнеет… И без слов все подписывает.

Я удивляюсь, как все легко прошло, никаких воплей, никаких слез.

Что-то шучу даже, на отходняке.

А потом начинается маски-шоу.

И, сука, очень качественное.

Настолько, что мои ребята, кто дергается невпопад, получают пули. Боевые. И никаких предупредительных выстрелов и тройных поклонов с подскоком, как это должно быть. Все резко и жестко. Уже по одному этому понимаю, что не местные. Не наши. Значит, либо Витя сгонял в столицу раньше, подсуетился, либо… Либо меня подставили. Оба варианта херовые. Я не дергаюсь, ловлю взгляд Васи, полный досады и понимания ситуации.

Он как раз диплом в этом году должен был получить.

Когда нас ведут в машину, я поворачиваюсь и долго смотрю на Витю. Так, что он из красно-белого становится зеленым.

Да, сука, ты все правильно понимаешь. Все правильно.

На допросе становится совершенно понятно, что по нам работают столичные. Гастролеры, мать их.

Значит, скорее всего, первый вариант. Но и второй не исключается.

Я понимаю, что мне светит, а потому спокоен. Раз столица, то не рыпнешься. Надо вывести ребят из-под удара. Хоть кого-то. И надо…

Сука, надо как-то сообщить Шипучке.

23. Примерно девятнадцать лет назад

В комнате с белым потолком… (с)

Комната — белым, простыни — красным.

Где ты? Зачем я? Как теперь жить?

Плакать — не стоит. Слезы — напрасны.

Это — как рана. Будем лечить.

Лечим — делами. Лечим — работой.

Лечим — и верим, все будет так.

Где ты? Не важно. Где ты и кто ты —

Это — пустое. Это — пустяк.

М. Зайцева.

Я прихожу в себя в больничной палате в гинекологии. Смотрю в потолок. Зайчики прыгают. Блеклые какие-то. Серые.

Голова кружится. Болит. Только голова, слава Богу. Не знаю, как бы я вынесла, если б болело еще и там…

Чувствую себя странно. Словно лечу куда-то, и в то же время грудь давит. Наверно, это от наркоза. Наверно, пройдет.

— О, пришла в себя!

Резкий голос.

Тяжело поворачиваю голову.

Рыжеволосая девушка, грызет яблоко, смотрит на меня.

— Ты как? Врача позвать?

— Не… — облизываю сухие губы наждачным языком. — Пить…

— Сейчас…

Она суетится. Прикладывает кружку к моему рту. Я пью, закашливаюсь, и наконец-то чувствую боль в низу живота. Тупую. Тяжелую. Давящую. Она даже не в низу живота. Она в голове. Шибает сразу и сильно.

Я отталкиваю кружку, сгибаюсь, валюсь на бок. И вою. Мне кажется, что вою. Но на самом деле, я просто сиплю, тихо, беззвучно практически.

— Эй, ты чего? — пугается рыжеволосая, — больно?

Она выбегает из палаты и скоро возвращается с медсестрой.

— Ну, чего ты сипишь? Больно? Где?

Я не отвечаю. Я уже успокоилась. Наверно.

— Давай-ка успокаивающее тебе кольну. Полегче будет, поспишь. Хотя, не надо бы, после наркоза…

— Кольните мне что-нибудь, пожалуйста. Не хочу помнить…

Она что-то бормочет, протирает ягодицу ваткой, колет.

И я проваливаюсь в забытье. Сладкое такое. Теплое. И словно в прошлое попадаю. Недавнее, счастливое.

Там Олег гладил мне живот. Водил гулять по набережной Невы. Целовал. Любил ночами так долго и нежно, что сердце останавливалось от счастья.

И говорил про наше будущее. Тоже счастливое.

Работа, достаток, летом в Италию.

Или хочешь в Грецию, Ольк?

А можно и Болгарию. Как раз на солнышке пузико погреешь…

А я, счастливым болванчиком, кивала и кивала.

Да, конечно. Италия. Или Греция. Или Болгария. Главное, с тобой. Главное, вместе.

В консультации врач спрашивала про семейное положение. Кивала, когда я говорила, что скоро свадьба. Немного хмурилась на анализы, еще рано что-то прогнозировать, но надо поберечься.

Я не говорила Олегу, это же ерунда. Конечно, поберегусь. И его поберегу.

Я как раз на работе была, когда позвонили.

Перед этим Олег пропал.

Уехал утром от меня, обещал вечером приехать.

И все.

И пропал.

А я столкнулась с тем, что очень мало, оказывается, знаю о своем женихе. Например, я не знаю адрес его офиса. И его рабочий номер.

И номер Васи.

И вообще… Господи, да я даже фамилию его не знаю!

Оля! Ты же замуж собралась! Ты же ребенка от него ждешь! Оля! О чем ты думала?

Эти вопросы возникали в голове фоном. Глупым, раздражающим.

Основное было не там.

Основное было — где он? Что с ним? Почему пропал?

На следующий день у меня был выходной, поэтому я нервно прыгала по квартире. И решала — идти в милицию, или нет?

У него — прошлое. Он и не скрывал, рассказывал мне много чего о себе. Гибель родителей. Бабушка. Ее смерть. Детский дом. Первый срок, как он говорил, «по малолетке». Это значит, до восемнадцати. Он мне показывал наколку, которая символизирует это. Роза за решеткой. Говорил, что еще на пальцах многие колют, но он не захотел. На пальце у него только две наколки: белый крест на темном фоне — это второй срок, в Питерских Крестах, и еще знак того, что он — серьезный человек в своем кругу — перстень с шахматной короной.

Олег не говорил, за что конкретно сидел, и чем конкретно занимался до того, как со мной встретился. Я и не расспрашивала. Слушала, что рассказывал, иногда задавала вопросы. Но сама не лезла. Мне почему-то казалось, что о таких вещах человек должен сам говорить. Когда посчитает нужным.

Для меня было достаточно того, что он пообещал, что больше не будет связываться с чем-либо незаконным. Я знала, что он говорит правду. Я это чувствовала. И я ему верила.

Поэтому, когда он пропал… Первая мысль была о том, что что-то случилось с ним нехорошее. Беда какая-то.

И в то же время я понимала, что поход в милицию ничего не даст. И как раз с ужасом осознала, что мне даже идти не с чем!

Ни фамилии, ни адреса, ничего!

Лишь кольцо на пальце и его ребенок в животе!

Мы даже заявление только еще собирались подавать, выбирали время!

Да надо мной просто посмеются, когда приду с заявлением!

Людям же не расскажешь, как это на самом деле у нас! Не объяснишь, что бывает и не до фамилии. И не до адреса. Мне вот ни до чего было. Настолько счастлива была, настолько беззаботна.

Вечером следующего дня я вышла на смену.

На нервах сильно болел живот, кружилась голова, вообще, состояние было каким-то плывущим, странным.

Я понимала, что надо сидеть дома, и в то же время была рада работе. Невозможно сидеть в четырех стенах и сходить с ума!

Телефон, против правил, взяла с собой, сунула в карман формы.

И как раз мерила давление постоянной пациентке, к которой мы стабильно раз в два дня выезжали, когда услышала мелодию. И не поняла даже, что это у меня.

Сняла манжету, записала показания.

Мелодия все звучала.

— Мне кажется, это у вас что-то звенит, — поджала губы пациентка и неодобрительно покачала головой, когда я достала телефон, — а говорят, у врачей денег нет… Вон, какие игрушки себе покупают.

А я смотрела на незнакомый номер и пыталась заставить себя открыть крышку.

Встала, вышла в коридор, оставив медсестре заботу о пациентке.

— Оля, это Вася, — голос Васи, густой и низкий, я узнала сразу. И сердце остановилось. Он помолчал. Словно ждал от меня хотя бы «Да». Но я не могла. Просто не могла ничего сказать. Голоса не было. — Оль… — не дождавшись, он продолжил, — слушай… Ты не волнуйся только… Олег… Его арестовали.

У меня просто в ту же секунду подкосились ноги, и я упала на табуретку в чужой прихожей. В голове тяжело билась кровь, и была только одна мысль: «Живой. Господи, он живой!»

А Вася, услышав мой судорожный выдох, торопливо продолжил:

— Оля, все нормально, все хорошо, ты не волнуйся только, Оль… Это недоразумение, он скоро приедет… Все будет хорошо…

— Где он? Куда забрали? — я сама удивилась, что голос-то у меня звучал вполне спокойно. Нейтрально, вот. Как у куклы говорящей. Или у робота.

— Он в Крестах. Но туда не надо приезжать.

— Хорошо. Где я могу… Вася, я…

Я даже не смогла нормально ничего сформулировать. Начала неожиданно задыхаться, сердце застучало сильно и больно.

— Вася…

— Оль, Оля! Оля! Ты чего? Ты дома, Оль? Я приеду! — бился взволнованно в трубке Васин низкий бас.

— Я на работе… Утром буду дома… Приезжай…

Я положила трубку. Посидела. Как-то совершенно бездумно. А потом встала и пошла к пациентке, уже что-то выговаривающей медсестре капризным тоном.

Уже потом, в машине, когда я поднялась, чтоб выйти по следующему адресу, оказалось, что вся форма сзади в крови. А я и не заметила даже сразу, настолько не в себе была. Я увидела кровь, с недоумением провела рукой по брюкам, наконец-то почувствовала, как из меня хлещет, и потеряла сознание.

Пришла в себя в больнице. Врач, знакомый, я к нему в приемный несколько раз возила пациентов, что-то говорил о большой кровопотере, и что надо срочно операцию.

Я спросила про ребенка.

Он поморщился:

— Оль… Тут вопрос про твою жизнь, понимаешь? Ты — сама медик. Такая кровопотеря… Но я все аккуратно сделаю, веришь? Хорошо все сделаю. Еще потом десяток родишь.

Я закрыла глаза и отвернулась.

Я плыву в сладком мареве, не хочу выныривать. Там у меня все хорошо. Там у меня есть будущее. Там я счастлива.

Голос моей соседки, резкий, неприятный. Хруст яблока. Скрип кровати.

Белый потолок.

Это не со мной.

Я — там. В моем счастливом прошлом.

У которого нет будущего.

24. Примерно девятнадцать лет назад

— Оль, ты не думай, он…

Вася сидит в моей квартире, гладит машинально белую вязаную скатерть на столе. Я сижу напротив.

Смотрю на вазу. Старинную, прабабушкину. В ней пионы. Такие, как я люблю. Розовые и круглые. Они одуряюще пахнут. Настолько сильно, что голова кружится и болит.

Странно. Раньше не болела…

— Вася, — ровный голос робота. У меня всегда теперь такой будет? Да? — Он сам туда пошел? Да? Он — знал, куда идет?

— Оль… Ты не понимаешь…

— Да, я не понимаю.

— Здесь другая ситуация, Оль…

— Ты ему сказал? Про ребенка?

Молчание. Не сказал, значит. А чего так, Вася? Зассал?

Какие мысли у меня в голове. Ха. Общение с уголовником не проходит даром.

Я отворачиваюсь, смотрю на серое небо Питера в окне.

От запаха цветов тошнит.

— Уезжай, Вась.

— Оля… Ты не права. Ему тяжело сейчас. Он нас выпихнул, вину на себя взял…

— Хороший друг.

— Оля… Ему поддержка сейчас нужна. Твоя. Он о тебе спрашивает все время. Ему можно звонить туда. До суда. Потом… Потом тоже можно будет. Смотря, куда этапируют.

— Хорошо, он будет рад слышать твой голос.

— Оля…

— Сколько ему дадут?

— До десяти лет. Но там смягчающие. И адвокат нормальный… Лет пять, не больше.

— Ммм…

— Оля… Если хочешь, можно организовать свидание.

— Не хочу.

Вася молчит. Смотрит. Тяжело и с укором. А во мне неожиданно от его взгляда этого укоряющего просыпается дикая злость.

Я разворачиваюсь к нему, оскаливаюсь по-звериному:

— Что смотришь? Что? Нехер на меня так смотреть, понял, ты? Я не пойду к нему! Я не хочу его видеть и знать, так ему и передай! Понял? Прямо этими словами! И скажи, что наш ребенок умер! Из-за него! Понятно? Из-за него! И пусть идет по этапу! Пусть! Я его ждать не буду! Не буду! И не дай бог ему еще раз появиться возле меня! И тебе! Ты понял? Он убил нашего ребенка! Он — меня! Меня убил! Я — мертвая! Мёртвая для него! Пошел вон отсюда!

Вася смотрит еще на меня какое-то время. Неожиданно не зло. Печально и с сочувствием.

И от этого взгляда меня вообще выносит.

Я хватаю вазу с пионами, которые он принес, как всегда, от Олега, с таким, сука, видом, словно не изменилось ничего! Словно все по-прежнему! Тварь! Все твари!

И швыряю в него вазу и проклятые пионы. Вася уклоняется автоматически.

Хваленый фарфор неожиданно остается целым, ударившись о стену, а пионы разлетаются по всей комнате. Запах становится невыносимым.

Я зажимаю руками рот и бегу в ванную.

Вася пытается поддержать меня, но я злобно отпихиваю его руки. Чужие прикосновения я теперь не выношу. Просто на физическом уровне.

Потом я умываюсь холодной водой. Ловлю в зеркале взгляд Васи. Внимательный и заботливый.

— Уходи, Вася. И не приходи больше. Передай своему хозяину все, что я сказала.

Вася молчит, смотрит на меня еще какое-то время.

А потом уходит.

А я еще долго сижу в ванной, потому что не могу себя заставить выйти в комнату, где все пропахло проклятыми пионами. Я теперь всегда буду ненавидеть этот запах. Всегда.

Я тебя позабуду так быстро,

Как кончаются белые ночи.

Как в костре затухающем искры

Умирают под влагой небес.

Ты уйдешь, словно призрак рассветный.

Неживой, никакой, незаметный.

Ты меня позабудешь скорее,

Чем я кончу писать о тебе.

М. Зайцева.

Примерно пятнадцать лет назад.

Марат смотрит на меня взволнованно. Держит за руку, мягко поглаживает ладонь большим пальцем. Это приятно. Не до дрожи, конечно, но так… Приятно.

— Я понимаю, что это быстро, Оля, — говорит он, — но я тебя как увидел тогда… Знаешь, даже о боли забыл. Обо всем забыл. Ты — самое лучшее, что в моей жизни есть, Оленька! Я тебя люблю. Я хочу с тобой всю свою жизнь прожить.

Я смотрю на него, на его нервные тонкие пальцы музыканта, на слишком длинные, на мой вкус, волосы, небрежной ухоженной волной падающие на высокий лоб, и не знаю, что сказать.

История слишком далеко зашла. И назад не повернуть.

— Ты можешь сейчас ничего не говорить, — продолжает Марат, — я понимаю все. И ни на чем не настаиваю. Но просто знай, что я тебя всегда буду ждать и любить.

— Марат… — я начинаю говорить исключительно потому, что надо что-то сказать. Просто надо. По ситуации.

Он перебивает.

— Оленька… Не надо. Давай поедим. Музыку послушаем. Здесь сегодня мой приятель по консерватории играет. Лабает, так сказать…

Я киваю, режу мясо, нанизываю помидорку на вилку.

Пью шампанское.

Занимаю руки и время. Только чтоб не смотреть в глаза. Только чтоб не отвечать. И все думаю, думаю…

Ну вот как я так умудряюсь? Как получилось попасть настолько глупо в совершенно нелепую ситуацию?

Марата я забирала год назад из его квартиры, с аппендицитом. Причем, с осложнениями, как выяснилось, вплоть до перитонита. Он не хотел ехать, кричал что-то про концерт и про то, что пропустить невозможно. Тогда мне пришлось действовать решительно. Конечно, он мог написать отказ, и формально, в случае его смерти, я была бы защищена, но мне даже в голову тогда такое не пришло. Кивнула медбрату Вадиму, что только-только начал ездить со мной, он понятливо скрутил буйного больного и донес до машины.

Ну а в приемном его угомонили уже. Да и боли такие начались, что явно не до побега стало.

Марат нашел меня примерно через две недели.

Пришел с цветами и билетами на концерт в консерватории.

А после концерта встретил и пригласил в ресторан. Есть ему нормально было еще нельзя, но все равно время мы провели чудесно.

Так и повелось с тех пор. Марат появлялся пару раз в неделю, вытаскивал меня на какое-нибудь мероприятие, развлекал.

Примерно через месяц общения такого плана, попытался поцеловать.

Я уклонилась и поняла, что надо разговаривать.

Поговорила. Объяснила, что пока что не готова к отношениям. Марат все понял. Вроде. Согласился, что да, времени мало прошло.

И все продолжилось в прежнем приятно-необременительном режиме.

Я, со своей работой и учебой, особенно не могла часто встречаться. У него тоже концерты и гастроли.

Ведущая скрипка, как-никак. И как-то так приятно все было, так просто и комфортно, что, когда он начал опять заговаривать о наших отношениях… Я не стала прерывать. И резать.

Подумала вдруг, что уже, наверно, хватит? Хватит же?

Олег уже давно исчез из моей жизни. Его нет. Нет, конечно, он где-то есть… Но главное, что его рядом со мной нет. Как я и хотела.

Я продолжила работать на родной СМП, спокойно, насколько это вообще применимо в моей ситуации и в моей работе. Училась, оставался еще год до окончания. После занятий заступала на смену, как фельдшер, времени не оставалось ни на что. И сил даже на воспоминания не было.

Олега осудили на семь лет строгого режима. И отправили куда-то на Дальний Восток.

Я не узнавала, куда. Вася, выполняя мой приказ не появляться, сунул в почтовый ящик письмо от него и краткую записку, с адресом и информацией. Записку я выкинула, а письмо… Письмо так и не открыла. Положила в шкаф. Туда, где его вещи хранились. Которые я тоже выкинуть не смогла. Кляла себя за слабость, за глупость, за бесхарактерность… Но не смогла.

Время летело быстро, я даже не замечала его бег.

И все постоянно думала, что, наверно, правильно говорят, что лечит оно.

Не лечит. Но притупляет боль. Я уже не помнила себя той счастливой восторженно-наивной девочкой, которая не ходила — летала. И насмотреться не могла на своего парня. Своего мужчину.

Теперь, после стольких лет, оглядываясь назад, я видела все те нестыковки, все те странности, что тогда меня не заставляли задуматься даже. Надо же, как качественно задурил голову! Опытный мужчина, ничего не скажешь. Кто я против него? Наивная девочка…

Поверила, глупая. Греция, Болгария… Счастливая жизнь. Дом и дети. Дура.

Воспоминания отдавали горечью, я стремилась их забить работой. Хорошо, что с этим в моей профессии никогда проблем не было. Хочешь больше работать — да не вопрос!

Я хотела.

Мне было незачем возвращаться домой. В квартиру, где я не решалась даже обстановку сменить. Не было времени и сил.

А потом и желания.

В конце концов, почему я должна что-то менять здесь? Это квартира моих предков. Многие предметы мебели пережили блокаду. И убирать их в угоду своему эго… Только потому, что они помнят его?

Нет уж. Они достойны тут находиться. Уж точно больше достойны, чем случайный человек, внезапно появившийся и так же внезапно исчезнувший.

Мне даже жаль было прабабушкиной вазы, у которой все же откололся кусок от горлышка, когда я запустила ее в Васю.

Но вазу я склеила и вернула на прежнее место. И никогда не ставила в нее цветы.

Марат начал опять активничать примерно месяц назад. Приглашал меня на общие для их тусовки мероприятия. Интимно держал под локоть. Всем представлял, как свою девушку. Учитывая, что дальше неловких поцелуев у нас дело не заходило, такие заявления были странными. Но я не противилась. И думала о том, что, наверно, можно к нему привыкнуть.

Он хороший человек. Интересный очень. Красивый. Интеллигентный.

И, возможно, если я переступлю черту с ним, то перестану постоянно в каждом встречном высоком и крепком мужчине видеть Олега.

И сны меня больше не будут мучить.

Разные.

То горячие, настолько откровенные, что я просыпалась в ужасе от самой себя. От того, что я позволяла с собой делать. Потому что ничего подобного в реальности не происходило! Но во сне… Откуда это? Зачем это? Я не видела, с кем я там, в этих мутных фантазиях. Но мне не надо было видеть. Я и так все знала. Руки, голос, даже запах его чувствовала. Дурное, дикое наваждение!

Но лучше бы было оно, чем другие сны.

Те, после которых я просыпалась с колотящимся сердцем и в слезах. И со счастливой улыбкой.

Те, в которых я видела своего сына, бегущего ко мне, раскинув руки. И своего мужа, нежно обнимающего меня и целующего в шею.

Те, в которых я была оглушительно, невозможно и так правильно счастлива. Потому что жила той самой жизнью, какой должна была жить нежная девочка Олька. Девочка, которой больше нет. Которую убили.

Вот потому я готова была сутками напролет работать, так, что ноги отнимались, что в голове все кружилось и летело.

Потому что после таких смен я спала без сновидений. И это было счастьем, единственно реальным для меня.

Я смотрю на Марата и нахожу его красивым. Очень красивым.

Мне, наверно, можно позавидовать? Я бы сама себе позавидовала. Наверно.

Мы ужинаем, в приятной, интеллигентной обстановке.

А потом едем домой. Он провожает до парадной, целует. Нежно и осторожно. В губы.

И уходит. Я захожу, поднимаюсь на свой этаж, по пути задумчиво трогая губы. И размышляя, понравилось мне, или нет? Наверно, все же понравилось…

Но тут дверь парадной стучит, легкие шаги, я сторонюсь, давая дорогу припозднившемуся соседу.

Но шаги замирают за моей спиной.

И я даже не вижу, мне не требуется видеть, чтоб понять, кто стоит за моей спиной. И даже, если б он ничего не сказал, я бы узнала.

Я слышу тихое:

— Привет, Шипучка.

И поворачиваюсь.

Чтоб взглянуть в лицо своему прошлому.

Ты — мое прошлое. И словно,

Ты — больше не моя печаль.

Не холодно уже, не больно.

Не страшно и совсем не жаль.

Ты — мое прошлое. Смиряюсь.

И не смотрю. И не ищу.

Назад не жду. Не собираюсь.

И думать больше не хочу.

Ты — мое прошлое. И знаешь,

Так как-то все легко теперь.

А ты стоишь, все понимаешь.

И молча открываешь дверь.

М. Зайцева.

25. Сейчас

— Оля, нельзя так делать, понимаешь, о чем я? Нельзя доводить до того, чтоб в обмороки падать.

Машка вынимает зеркало, кладет холодные резиновые пальцы на низ живота, осторожно пальпирует, хмурится.

— Все же в порядке?

Мне немного больно, и я знаю, что так быть не должно. Но молчу. Иначе она меня точно запрет в больнице. И Олегу, гарцующему под дверью палаты, вложит еще.

Когда дело касается здоровья пациента, приятельница становится удивительно бесчувственной. И делает так, как будет лучше пациенту, не обращая внимания на его вопли.

Мои, то есть, вопли.

Хотя, полностью историю моих отношений с Сухим она не знает и искренне считает меня дурой. А Олега — страдальцем. Конечно, на профессиональные качества это никак не влияет, она по-прежнему самый лучший гинеколог в Питере, и врачебная тайна и все такое… Но вот застращать и без того мнительного Сухого по поводу моего самочувствия из самых лучших побуждений… Вполне реально.

— Больно?

— Нет.

— Чего врешь-то? Я же чувствую.

— Значит, ты чувствуешь то, чего не чувствую я.

— Так, Шепелева, давай ты не будешь рассказывать мне, как проводить диагностику. У тебя непроизвольно напрягаются мышцы, причем, совершенно определённые, если б было просто неудобно или страшно, хотя это не про тебя, то были бы задействованы другие группы. Так что тебе больно. А еще спираль, скорее всего, смещена.

— Черт…

Тут Машка без предупреждения вводит пальцы в меня, и я реально вздрагиваю.

— Ну говорю же… Так, конечно, непонятно до конца, необходимо узи… Но сразу могу тебе сказать, что надо вынимать.

— Ну вынимай…

Машка заканчивает осмотр, отодвигается вместе с креслом в сторону, давая мне возможность сползти с кресла и одеться.

— Активная половая жизнь?

— Ну… Я бы не сказала…

— Я имею в виду, жесткость, возможно, нестандартные позы.

— Ну…

— Понятно все с тобой, Шепелева. Прыгала-прыгала, вот и допрыгалась. Давай на узи, потом ко мне.

Будем решать.

Я покорно иду на узи, где дают грустное заключение, что спираль реально сместилась, и ее надо снимать.

Олег с Васей заняли оборону возле кабинета гинеколога, и я настойчиво пытаюсь их игнорировать.

Потому что такое внимание некоторым образом чересчур.

Даже не некоторым образом.

После того, как меня привезли опять в эту чертову клинику Игната в не особо сознательном состоянии, прошло несколько часов. Уже глубокий вечер. Но Сухому, поднявшему по тревоге персонал, начиная от девочки в приемном покое и заканчивая непосредственно Игнатом, глубоко плевать на нормированный рабочий день у людей.

Машка вообще чисто случайно на рабочем месте оказалась и из кабинета на шум вышла.

Посмотрела на меня очень даже выразительно и кивнула на свою дверь.

Да я и сама чувствовала, что проблема может в этом быть. Слабость, тошнота, головокружение. Спираль во мне. Все признаки внематочной.

Но Сухому про это знать не обязательно.

Ему вообще пора обратно в столицу. Дела не ждут.

Поэтому после узи я просто прохожу мимо них, закрываю дверь в кабинет гинеколога. Тест я уже сделала, самое неприятное исключено.

— Ну что, вынимаем?

— Конечно. И давай другую сразу.

— Э, нет, подруга. Пару месяцев так походишь. Надо дать организму отдых.

— Нет.

— Да.

— Нет!

— Да! Ты — совсем дура? Ты же сама врач, все прекрасно понимаешь! Нельзя без перерыва! Приведешь к необратимым последствиям! Давай тогда сразу уже матку вырежем!

— Маш… Ну ты же все знаешь…

— Знаю. И я против.

Я устало сажусь на стул.

В принципе, Машка права. Она в своей сфере — профи, и, если говорит, что надо переждать, значит, надо.

Она знает, что делает.

Она сама мне спираль ставила.

Тогда, девятнадцать лет назад. Через несколько месяцев после выкидыша.

Мы с ней как раз и познакомились.

Она была начинающим гинекологом, только первый год после меда. А я у нее была первой пациенткой с эндометриозом.

И, если б не она…

Я тогда неожиданно стала кровью истекать. Безболезненно, но очень сильно. Участковый гинеколог поставила диагноз верно и предложила лечение. Которое мне не подошло. Таблетки вообще никакого эффекта не возымели. И их смена — тоже.

Мне настойчиво рекомендовали удалять матку.

А я…

В тот момент я была настолько не в себе, настолько летящей, что согласилась. И пошла.

Ну, а что мне было терять? Казалось, что все уже потеряла.

От Олега периодически приходили письма, которые я складывала в шкаф. И по вечерам гипнотизировала его закрытую дверцу.

И сходила с ума. Причем, на полном серьезе, основательно так.

А потому проблемы еще и по женской части восприняла, как дополнительный паззл в моей прекрасной картине жизни.

Машка была интерном. И я попала к ней на прием.

Помню ее удивление, огромные синие глаза, дополнительно увеличенные линзами очков, ее уговоры не торопиться. Потому что хирургические методы — самые радикальные, и нужно бороться, и что мне так мало лет, все впереди, зачем так резко?

Потом она предложила спираль, на тот момент не особо популярную в РФ, просто по методу исключения. Раз оральные гормоны не подходят, могут подойти те, что будут действовать местно.

Я не сопротивлялась, хотя искренне считала, что у меня уже точно все позади.

Но если можно было не ложиться под нож…

Пусть так. Без разницы.

С тех пор я сменила четыре спирали, болезнь ушла, гормональный фон восстановился.

И вот теперь она говорит, что мне надо сделать перерыв.

Да почему? Кому нужно мое женское здоровье?

Но, с другой стороны…

Машка знает, что говорит.

Она за это время прошла путь от интерна до заведующей гинекологии, наелась дерьма в госклиниках по самые гланды, и в итоге ушла к Игнату. И теперь к ней сюда ездит весь цвет Питера.

И я, на правах старой пациентки и подруги.

— Хорошо.

— Ну отлично, сейчас я все подготовлю. А ты посиди пока.

Она выходит в коридор, что-то коротко говорит Олегу, и я слышу его голос:

— Какая, нахер, операция???

И строгий, спокойный голос Машки, предупреждающий о правилах нахождения в медицинском учреждении.

Она Сухого совершенно не боится, в отличие от многих. И он ее за это, кажется, уважает.

После процедуры, которую Машка назвала малым медицинским вмешательством, я опять оказываюсь в той же самой палате, из которой ушла не так давно.

И все те же лица наблюдаю перед собой.

Олега у кровати и Васю в дверях.

— Ольк… Ты как? Больно было?

— Нет, приятно, — не удерживаюсь я, — Олег, тебе самому не надоело, а? У тебя есть дела какие-то, помимо сидения у моей кровати?

— Мне эта стерва так диагноз и не сказала, — жалуется он неожиданно, — Ольк… Если с тобой хоть что-то… Ты же понимаешь, любые врачи, любая клиника. Олька… Ну хватит дурить, ну сколько нам осталось с тобой? Ты меня такими темпами в могилу загонишь скоро. От инфаркта загнусь.

— Да ты здоровый, как лось, Сухой, — качаю я головой, намеренно называя его прежним прозвищем.

Потому что не Троскен, великий и ужасный, со мной сейчас здесь, а мой Олег Сухой. Резкий, порывистый и… Немного растерянный. И, самое главное, не виновный в том, в чем я его подозревала.

Я неожиданно для себя глажу его по щеке. Колючей.

Что ж ты так, герр Троскен, не блюдешь образ правильного немецкого херра?

— Ольк… — он ловит мою ладонь, прижимается губами, — Олька…

Ну вот все время он так.

Олька, Олька… Шипучка… Сколько лет прошло, а горло перехватывает, как в первый раз.

Я смотрю в его глаза и вижу того Олега, что смотрел на меня тогда, на кладбище, где мы встретились и где он впервые назвал меня Шипучкой.

Вижу того Олега, осунувшегося, похудевшего, жесткого, после тюрьмы.

Он тогда приехал ко мне. И ждал возле дверей.

И у меня горло продрало от этого его: «Привет, Шипучка»… И от взгляда.

Неизменного.

Словно он во мне видит что-то такое, чего я не знаю про себя. И тогда видел.

И сейчас.

Я смотрю в его глаза и не могу отнять руку, прекратить это все.

Не могу больше.

26. Примерно пятнадцать лет назад

— Привет, Шипучка.

Голос другой. Более низкий, более хриплый. Словно он постоянно был либо простужен, либо много говорил.

Либо, наоборот.

Молчал.

И отвык разговаривать.

Я разворачиваюсь. Медленно. Кажется, что со скрипом даже, как старая избушка на курьих ножках в сказке Роу.

И впервые понимаю, что значит мгновенное удовольствие. Как это бьет по голове теплой, возмутительно возбуждающей волной.

Потому что смотреть на него, жадно, так жадно ловить прежние черты на сухом, изменившемся лице — это просто наслаждение для глаз. Я не могу остановиться, не могу запретить себе смотреть! Хотя понимаю, что, наверняка, это все неправильно.

И мне не надо, после всего, что было… После всего, что он сделал…

Не надо…

Но сил опустить глаза нет.

Сил отвернуться, просто открыть дверь, просто зайти в квартиру, захлопнув замок перед его лицом, как мне, конечно же, стоит поступить именно сейчас… Нет этих сил.

Я внезапно ощущаю, что не держат ноги. Вот так, в одно мгновение, стали глиняными столбами, бестолковыми и ломкими.

Я прислоняюсь к двери, и смотрю. Смотрю. Смотрю.

Ну, здравствуй, Олег.

Ты изменился. Ты стал суше. И опасней на вид. Скулы — острые. Губы — обветренные. Волосы — короткие. Ты, кажется, выше теперь. Или это так плащ удлиняет фигуру?

Знаешь, Олег, так сейчас никто не ходит. У всех уже давно сгнили в шкафах кожаные длинные плащи.

Как до этого малиновые пиджаки.

Сейчас носят куртки средней длины. И пиджаки от европейских дизайнеров. И отращивают волосы. Немного. И не носят мобильные телефоны на шнурках.

И вообще, мир изменился, Олег.

А ты? Ты изменился?

Наверно, нет. Судя по тому, что стоишь сейчас здесь. Рядом со мной. И смотришь.

А вот взгляд у тебя прежний.

Как тогда, на Смоленском, помнишь?

Ты смотрел на меня так, словно я — самое лучшее, что было в твоей жизни. Сейчас все изменилось.

Уже давно все изменилось.

А твой взгляд по-прежнему буровит мне дыру в сердце.

Мне трудно стоять, Олег. Очень. Ноги дрожат. Так глупо. Недавно я на вызове откачивала старушку. Не откачала. Это была моя вторая смерть, как-то до этого все везло. И, знаешь, тогда ноги не дрожали. Хотя коньяком потом отпаивали меня долго.

А вот тут, рядом с тобой, под твоим взглядом… Дрожат. Не держат.

Что тебе надо, Олег? Что?

Зачем ты пришел?

Уходи.

Мне трудно дышать.

Он делает шаг ко мне, все так же, молча.

Берет ключи из ослабевших пальцев.

И открывает дверь.

А я падаю. Прямо ему в руки. И умираю от мгновенно обрушившегося на меня, такого знакомого, такого острого его запаха. Настолько родного, что скулы сводит от желания немедленно уткнуться в его шею и дышать, дышать, дышать… До боли в груди, до одурения, до головокружения.

Он меня буквально вносит в прихожую.

Я не соображаю ничего. Понимаю только, что руки его скользят по телу, делают больно и так сладко, так нужно, так долгожданно.

Я хочу запротестовать. Я хочу сказать, чтоб он уходил.

И не могу.

Нет голоса. Никакого, вообще. Нет мыслей. Нет осознания.

Только желание есть. Дикое, бешеное, бесконечное.

Дышать им. Трогать его. Смотреть на него.

Олег! Зачем ты пришел? Как мне теперь жить, Олег?

Мы как-то очень быстро перемещаемся в пространстве моей немаленькой квартиры, оказываемся в спальне.

Я чувствую его грубые движения, он пытается содрать с меня платье, рвет его, глухо матерясь. А я держусь за его плечи, не в силах оторвать руки. Потому что, кажется, оторвусь — и все. Он исчезнет. Просто исчезнет, как мираж.

А я проснусь.

А я не хочу просыпаться.

Я хочу его чувствовать, вдыхать, ощущать.

Тяжесть его тела на мне — одновременно мощный отсыл в прошлое и что-то невероятно новое.

Гладкость его кожи под пальцами — огонь, я обжигаюсь, но не прекращаю трогать. Потому что мне надо убедиться, что он — материален. Что он — здесь.

— Олька, — шепчет он, стискивая меня до боли, не рассчитав силу, и мне это так нравится, Господи, я так этого хочу! — Олька… Моя Олька…

Его губы, сухие, обветренные, жесткие. Он не целует, он сжирает меня, выпивает мой поцелуй до дна, до последней капли иссушает.

Он, кажется, тоже одурманен, как и я. Огромные зрачки, затопившие всю радужку, сухое острое лицо, напряжение, ожидание, утыкается в мою шею и тоже дышит, дышит шумно и глубоко.

— Олька… Я подыхал без тебя…

И я. Олег, и я!

Я — просто не жила.

Я — умерла.

Он приподнимается, смотрит опять, а потом наклоняется и целует. Одновременно делая резкий рывок.

В меня.

И это… Да!!!

Это больно! Так и должно быть, наверно, если не подпускать к себе никого пять лет.

Это шокирующе. Это…

В голове по-прежнему пусто, поэтому я не могу даже осознать, что чувствую.

Просто прижимаюсь, теряя последнее дыхание, обхватываю его ногами, и Олег понимает это правильно. И уносит меня из этой реальности.

Больше я ничего не соображаю, ничего не понимаю, ничего не вижу. Только его. Только так. Только с ним.

И это похоже на возрождение Феникса. Из боли и огня.

Я чувствую, как мое тело оживает, как наполняется эйфорией и жизнью каждая клеточка, как горит от прикосновений, от поцелуев кожа, как это хорошо — дышать обновлёнными легкими, в которые вместо кислорода вогнали чистейший афродизиак — запах его тела. Он окутывает меня настолько плотно, что я тону буквально и выбираться не желаю.

Не надо мне выбираться.

Можно, я навсегда останусь вот так, с ним? Мушкой в тягучей патоке янтаря?

Это то, чего я хочу.

Чтоб никогда не завершалось, чтоб длилось и длилось, чтоб не думать, не переживать, только чувствовать, на самом примитивном, животном уровне воспринимать своего человека.

Как своего. Как часть себя. Как раньше.

Можно, я всегда буду так жить?

Потому что до этого я не жила.

Я умирала.

Я цепляюсь за плечи, запрокидываю голову, ощущаю, как сильно и жестко он двигается во мне, как он смотрит на меня, и этот взгляд даже материальней того, что он сейчас со мной делает. Откровенней.

Он меня не просто берет, он меня возвращает. Себе. Полностью. Забирает. Опять. Заставляет вспомнить, заставляет ожить.

— Моя Олька… — шепчет он, и я разрываюсь на кусочки, мелкие детали, неожиданно и ужасно.

Бьюсь в оргазме, кричу, выгибаюсь. А он ловит мои губы, не дает мне выскользнуть и двигается.

Продлевая мое и свое удовольствие. Наше.

Одно на двоих удовольствие.

Такое, что мы потом минут десять просто лежим, обнявшись, не в силах разъединить руки, оторваться друг от друга, отдышаться.

А когда я нерешительно начинаю шевелиться, Олег просто переворачивает меня на живот и опять ложится сверху, обволакивает своим телом, как коконом, оберегает от всего мира собой. Как когда-то давно.

Прикусывает плечо, как зверь, что-то шепчет, приподнимает под живот, аккуратно и уверенно, и опять скользить внутрь.

И я опять умираю.

Это пытка. Долгая и сладкая.

Это моя смерть.

Потом я не смогу вспомнить, сколько раз он берет меня этой ночью. Кажется, после четвертого я вырубаюсь. И периодически только просыпаюсь, от настойчивых поцелуев, от ласк, от шепота, такого сладкого, завораживающего. И даже не понимаю до конца, обнимая его и раскрываясь послушно, сон это или нет.

И во всем этом безумии меня преследует только один кошмар.

Что утром я проснусь.

Как всегда.

От звонка будильника на работу.

И жизнь пойдет по-прежнему.

Вернее, не-жизнь.

27. Примерно пятнадцать лет назад

Я смотрю на свою Шипучку, такую нежную во сне, и не могу поверить, что это и в самом деле со мной сейчас происходит. Что это — реальность, а не гребанный сон, ставший привычным за время отсидки.

Для верности провожу пальцами по щеке, нежной, сука, такой нежной, что можно только от одного прикосновения кончить!

Трогаю шею, спускаюсь ниже, к груди, к зацелованным мною за ночь соскам, к животу, плоскому и красивому, с мягкой пупочной впадинкой…

Она — совершенство, моя Шипучка. Она — мой самый сладкий кошмар.

В зоне — так точно.

Сейчас… Сейчас — нет. Сейчас она — моя самая сладкая реальность.

Нежность.

Радость.

Единственное, что есть чистого и светлого в этом мире.

Она не изменилась совсем. Все такая же красивая. Все такая же желанная.

Я глажу ее и вспоминаю, как она стояла вчера вечером, в своем красивом платье, прислонившись к двери, и глаза ее были огромными и манящими. Испуганными, горькими.

Ждущими.

Я, когда летел, все придумывал, что скажу. Какими словами буду просить прощения. Буду просить разрешения опять быть в ее жизни. Благо, с Дальнего лететь прилично, было время порепетировать.

Да и до этого я пять лет времени не терял.

А вот увидел ее… И куда что делось. Ни одной мысли.

Ни одной, сука!

Стоял и жрал ее глазами, как маньяк.

Да и потом… Тоже, как маньяк, себя повел. Слова не дал сказать, сразу в кровать потащил. И дело тут не в том, что по сексу соскучился. Хотя, и этого не отнять, а учитывая мою брезгливость в вопросе лагерных удовольствий, то и вообще. Сны с Олькой были благом, на самом деле. Хоть какой-то кайф.

Но это было не основное в тот момент. Нет.

Мне просто до боли, до ломоты в пальцах хотелось ее потрогать. Просто чтоб понять, я живой или нет? На самом деле это происходит, или нет?

У меня первый год отсидки после снов с нею, горячих, жадных, утром было постоянное дикое желание резануть себе по пальцам, по руке, заточкой. Просто чтоб ощутить, что я в реальности. Что вот эта вот херня, которая вокруг сейчас происходит — и есть моя гребанная реальность. Та, которую я, сука, заслуживаю.

Сполна.

С самого начала.

С того момента, когда я, мудак самодовольный, похерил все, что у меня было. Одним движением.

Одной секундой.

Убил свое будущее, своего ребенка, свою женщину. Жизнь свою убил.

Я тогда выл в Крестах, ко мне подходить боялись.

Особенно после того, как передали от Васи маляву о том, что Олька ребенка потеряла.

Как я тогда не сдох — до сих пор не знаю. Хотел, очень хотел.

Но, видно, не судьба.

Со мной пытались говорить. И сидельцы, и менты.

Но глухо. Я просто замолчал, подписал все, что мне дали.

Братва подогнала грамотного адвоката. Он вывел всех из-под удара, многие отделались условками. Я пошел паровозом. И мне в тот момент на это было плевать.

Вася написал, что она меня не хочет видеть. И не приедет на свиданку. Не сказать, чтоб я ждал. После всего… Но, сука, надеялся. Почему-то, чисто по-мудацки, надеялся.

Но нет.

Моя Олька, которая уже была не моя, просто вычеркнула меня из жизни. Словно не было этого года, словно не было того маленького, что нас связывал. А его и не было. Уже не было. Из-за меня, мудака.

Так что правильно она сделала.

Конечно, правильно.

Но все равно дико больно.

Мне дали по-божески. И отправили нормально, в черную.

Раньше бы я порадовался.

А теперь было похер.

Я запретил Васе лезть к Шипучке, только приглядывать попросил. Просто приглядывать. И помогать, если потребуется.

Вася как раз заканчивал учебу, устраивался на практику, ребята протолкнули в банк. Я давно хотел этого. Это была тема. И хорошая. Жаль, без меня все решили. А мне уже и не надо было.

Ничего не надо было.

Все пять лет я получал весточки с воли. Фотки Шипучки, даже короткие видео, как она идет, как она смотрит в окно, как она ручку прикусывает, задумавшись.

И только это помогало. Только это спасало.

Чтоб не сойти с ума, я работал на повале.

Конечно, братва кривилась, западло, а учитывая, что все черное, вроде как и не надо было. Но я хотел.

Мне это было надо.

Неожиданно мне даже понравилось. Мы не убивались бешено, не тридцать седьмой все же, и не Якутия, а на свежем воздухе дышалось легче.

И на короткое время ощущалось себя живым.

Витя Череп, с которым меня второй раз столкнула жизнь, освобождался одновременно со мной. И проталкивал тему остаться там, на Дальнем. У него были подхваты в Китае и перспективы с лесом.

Я прикинул расклад, неплохой, если китайская сторона нормально сработает.

Привычка выстраивать схемы помогла и здесь.

Витя, который просто поделился со мной по старой дружбе, послушал мои соображения и стал уговаривать. По его словам выходило, что сейчас можно на этом очень хорошо подняться. И без палева. Практически чистый бизнес.

Ну, условно чистый.

Подкопаться-то можно, но кто это будет делать? Москва далеко, и там вообще всем глубоко срать, чего тут происходит. А местные все в деле. Регион большой, а народу-то мало. И все друг у друга на виду.

Так что тема была вполне реальная, хорошая.

Но не для меня.

Я знал, что первое, что я сделаю, освободившись, это рвану в Питер. К Шипучке.

Моей девочке, которая уже не моя. Которая на словах передала тогда Васе, что ждать не будет.

А сама, все эти пять лет… Вообще ни с кем не встречалась. Я знал, Вася же не просто так за ней приглядывал.

Только последний год настораживал. Скрипач.

Но это все решаемо.

Главное, что практически все пять лет… Да и скрипач… Кто он? Никто. Так, баловство.

Вася говорил, что он на ночь не оставался у нее.

Меня, конечно, все равно грызло, и на стену лез, особенно изучая фотки, как он ее за руку держит в ресторанах.

Но на ночь не оставался. Значит, будет жить. И, возможно, даже играть.

Я смотрю на свою девочку, на ее истерзанные губы, такие вкусные, что слюни непроизвольно начинают накапливаться во рту, глажу ее по животику, мягко продвигаясь вниз.

Я словно с ума сошел, осатанел, всю ночь ее не отпускал и нисколько не насытился. По-прежнему голодный.

А воспоминания о непонятном музыкантишке еще больше распаляют.

Давай, Шипучка моя, просыпайся…

Я не могу больше терпеть.

28. Примерно пятнадцать лет назад

— Олька…

Руки, такие знакомые, такие нужные сейчас, скользят по груди, спускаются ниже, трогают уверенно и привычно. Это опять для меня привычно, да. Словно прошлое вернулось. И не было этих лет заморозки.

Одиночества.

Я так же, привычно, подаюсь к нему, изгибаюсь, тело просто и бессмысленно радуется своему единственному владельцу. Хозяину. Только ему послушное. Только его хочет.

Я в полусне, слышу шепот, и мягкая, такая сладкая-сладкая волна идет от низа живота, куда уже забрались эти нужные моему телу руки, вверх, к сердцу, и оно бумкает. Бум-бум-бум… Все убыстряясь, перегоняет кровь толчками, распределяя удовольствие по каждой клеточке.

Я никогда не принимала наркотики, я мало пила и не курила практически. Но я могу точно сказать, что чувствуют наркоманы от первой, самой желанной дозы, что чувствуют курильщики от утренней сигареты, что чувствуют алкоголики от первой после завязки рюмки.

Все всё прекрасно понимают. Это пагубная привычка. Она — убивает. Но удовольствие настолько велико, что невозможно отказаться. Пока не заменишь чем-то другим, менее смертельным…

Ты — моя смертельная болезнь, Олег. Моя пагубная привычка.

Ты меня убиваешь.

Вернее, убил уже.

И теперь… Теперь оживляешь. Зачем-то.

Я открываю глаза и пытаюсь вырваться из плена настойчивых ласкающих рук, но ничего не выходит.

Олег одним длинным движением проникает в меня, и воздуха не остается даже на вдох.

Что уж говорить о руках моих, бессильно уцепившихся за плечи?

Я напрягаю пальцы, отворачиваюсь от жадных губ, стараюсь не поддаваться, не двигаться навстречу медленным, сильным толчкам, но ничего не выходит.

Мои руки оказываются прижатыми к кровати над головой, мои губы беспомощно раскрываются под напором его губ, и даже застонать толком не получается, не дает он мне стонать. Жадно имеет, ускоряясь, все сильнее двигаясь, заставляя проклятое послушное ему тело отвечать. Реагировать.

Поддаваться.

И в итоге я сдаюсь. Пусть. Еще чуть-чуть. Немного совсем. Совсем.

А потом…

Додумать я не успеваю, Олег убыстряется, отрывается от губ, меняет позу, забрасывая мои ноги себе на плечи, угол проникновения меняется, и я кончаю практически сразу. И так громко и сильно, что потом даже дышать какое-то время не получается.

Пелена перед глазами, ноги подрагивают. Как в тумане, ощущаю последние, самые жесткие, безжалостные движения в себе, а потом Олег негромко и довольно матерится и укладывается рядом, по-хозяйски подтягивая меня к себе под бок.

И да, я позволяю себе и эту слабость. Просто лежать с ним, дышать одним на двоих, пахнущим сексом воздухом. Слушать успокаивающееся сердце. Ощущать тяжесть руки и на талии, жар кожи. Это мой маленький личный кайф. Последнее затишье перед тем, как закончится действие наркотика.

И наступит ломка.

— Люблю тебя, Олька…

Тихий шепот обескуражил бы. Если б я могла его еще воспринимать так, как ему хотелось.

Но я не собираюсь этого больше делать. И потому молчу. Он ждет, наверно, ответа.

Зря, Олег. Опоздал ты. И сильно.

Я шевелюсь, выбираюсь из объятий.

Потеря его тепла ощущается катастрофой. Но я терплю. В конце концов… Лучше обрубать сразу. Чтоб без привыкания.

Хотя… Оно уже есть, привыкание. Ну, значит, с наименьшими потерями.

А не как в прошлый раз.

— Кофе?

— Да.

Олег понимает, что что-то не так, тоже собирается, садится на постели, смотрит на меня внимательно, изучающе.

Я от этого взгляда ежусь. Но не подаю вида.

Нет, Олег. Больше нет.

Иду на кухню, накидывая по пути халатик, варю кофе.

Он приходит следом. Уже умытый, натянувший джинсы.

Я избегаю на него смотреть. Варю кофе, занимаю мысли тем, что сделать на завтрак.

Он смотрит. Смотрит, смотрит, смотрит…

Господи, этот его взгляд!

Не смотри так на меня, Олег! Не смотри!

— Олька… — шепчет он неожиданно, и турка со стуком опускается на столешницу. Неправильно это, след останется… О чем я думаю? — Оль… Прости меня, дурака, а? Оля…

Я вдыхаю. Выдыхаю.

Смотрю, как от горячего днища турки по столешнице расплывается пятно. Надо разговаривать. Надо.

Снять интоксикацию.

Я убираю турку на плиту, сажусь напротив, твердо смотрю в глаза. Светлые, жестокие глаза моего убийцы.

Ну что, Олег, поговорим?

Не сказать, чтоб у меня было много сил, но…

— Я тебя давно простила, Олег.

И это правда. Правда, черт.

— Простила. Но забыть не смогу.

— Ольк…

— Олег… Я не буду задавать глупых вопросов, зачем ты приехал, что ты планируешь дальше. Просто потому, что меня это все больше не касается. И дальше не будет касаться. Той меня, той Ольки, которую ты знал, больше нет. Я — совершенно другой человек. У меня давно своя жизнь, работа, учеба, планы. У меня жених есть, Олег.

Я внимательно смотрю в его глаза. И вижу, как сужаются зрачки от каждого моего слова. Как становятся жестче губы, острее скулы.

Да, Олег, все именно так. Все так.

— То, что было этой ночью… Это… Я не знаю, как это назвать…

Знаю. Наркотик. Но тебе не скажу.

— Но больше этого не будет. Я люблю другого человека. Он — хороший, надежный, верный. Любит меня. И я не собираюсь его унижать обманом. Он этого не заслуживает. И поэтому, Олег, мы с тобой сегодня попрощаемся навсегда.

— Ольк… Выходи за меня замуж.

Я замираю. Смотрю. Наверно, с удивлением. Олег пользуется моим удивлением, резко придвигается ближе вместе с табуреткой, не сводит с меня острых глаз.

— Шипучка… Я виноват перед тобой. Я — дурак! И я там… Понимаешь, я только и выжил потому что знал, что ты где-то есть. Я не думал, что ты меня дождешься, нет! Но я… Я же без тебя подохну, Оль. Останься со мной! Ты не пожалеешь! Ты знаешь, я все сделаю для тебя.

— Как в прошлый раз? — горько вырывается прежде чем успеваю проконтролировать свой порыв, — да? В прошлый раз ты тоже собирался сделать все. И сделал. Все. Больше я так не хочу. Ты — опасность, понимаешь? Ты — болезнь. Я выздоровела уже. И не хочу рецидива.

— Оля…

— Ну вот хорошо, — опять перебиваю, отсаживаясь подальше на всякий случай, потому что тяжело это очень, рядом с ним быть, — ты вернулся. Что ты будешь делать? А? Я тебе скажу, что. Ты пойдешь к друзьям. Да? Кто же поможет еще, если не друзья? Потом ввяжешься в какую-нибудь историю, в которую вы все время ввязываетесь, и все повторится. Не надо сейчас отрицать, Олег! Это какой был срок у тебя? Третий? Неужели ты думаешь, что обойдешься без четвертого? Пятого? Не обойдешься. А я не собираюсь умирать каждый раз, когда тебя арестовывают. Понятно? Я не собираюсь бояться каждый раз, когда ты выходишь за дверь! Вздрагивать от каждого телефонного звонка. Думать, когда за тобой придут. Я не сбираюсь так жить. И уж тем более я не собираюсь в такой ситуации строить семью. Рожать от тебя детей. Больше — нет, Олег. Никогда. То, что у нас было… Это было… Черт…

Тут у меня кончается запал и голос, и я просто отворачиваюсь к окну, смотрю на серую Неву, на такое же серое небо и первый раз появляется мысль бросить все и уехать отсюда нахрен! Куда-нибудь, где тепло, где солнце триста дней в году, где зелень и синее-синее море!

Здесь, в этом проклятом городе, с его серыми стенами, мне только холодно и страшно все время. Здесь хорошо умирать. Жить здесь плохо.

Олег молчит.

Я не смотрю на него. Не хочу.

Хочу, чтоб ушел.

Надо ему сказать про это, а голоса нет.

Уходи, Олег.

Я умерла давно.

Потом слышу, как он встает, быстро одевается. И уходит. Только дверь хлопает.

Я хочу выдохнуть.

И не могу.

29. Примерно пятнадцать лет назад

Завтра мне на смену. С утра. Перед этим надо выспаться, чтоб сил хватило. У меня и так шикарные выходные получились, целых двое суток. Обычно я ночь через ночь работаю. Непросто, зато идеально в плане забыться на работе. Ну и подкопить смен для всяких внезапностей, типа экзаменов и тому подобного. Я стараюсь не пропускать учебу, но бывает по-всякому. Хорошо, что преподаватели к нам, работающим студентам, особенно работающим на скорой, относятся более снисходительно. Хотя все равно дерут. Поэтому то, что я с утра спокойно ухожу на лекции, а вечером имею возможность поспать перед субботней утренней сменой — просто благо.

И мне бы радоваться.

И спать.

А не таскаться по злачным местам в компании моего, так называемого, жениха.

Но здравый смысл потерял свой смысл в тот момент, когда я услышала хриплое: «Привет, Шипучка».

Поэтому сейчас я сижу в клубе с непонятным названием «Метро», с Маратом, пью странный ванильный коктейль, хотя предпочитаю текилу, и слушаю его странных друзей.

Хотя лучше бы поспала.

Но спать я боюсь.

А еще боюсь идти домой.

Потому что там все до сих пор пахнет Олегом и нашим бешеным сексом.

Утром, когда он ушел, я выбежала из дома буквально через пять минут, нацепив первое, что попало под руку, и захватив неразобранную с прошлого раза сумку с лекциями.

Пока тряслась в метро, старалась унять слезы и дрожь рук. А еще мысли, глупые и ненужные.

Я все правильно сделала. Так, как надо я сделала. Так, как правильно. И чего тогда трястись? Чего переживать?

Он ушел. Он не вернется. Надеюсь. Да?

И во всей этой глупой ситуации было хорошо одно: я не видела его лица, когда уходил.

Слава Богу.

Марат улыбается, он доволен, что удалось меня вытащить. Думаю, вообще наудачу позвонил после занятий, не ожидая ничего. А я возьми и согласись. Правда, наряд не особенно подходит для клуба.

Старые застиранные джинсы и безразмерный свитер. Но ничего, его знакомые и глазом не моргнули, увидев меня. Богема, что с них возьмешь. Решили, наверно, что это у меня стиль такой. А то, что круги под глазами от недосыпа, худоба болезненная и волосы в беспорядке — так это так модно сейчас.

Героиновый шик.

И вот теперь я сижу, курю, старательно накачивая легкие никотином, пью сладкую дрянь.

И не думаю о том, что произошло этой ночью со мной.

Не думаю.

— Оленька…

Господи, надо ему, наверно, сказать, что меня тошнит от этого его «Оленька». Что каждый раз, когда он называет меня так, хочется его ударить.

И сейчас хочется.

Вместо этого я гашу немотивированный всплеск агрессии очередной затяжкой и поворачиваюсь к Марату.

— Оленька, ребята зовут на вечеринку. Скоро будет, в «Ленэкспо». Обещают вип-ложу. Это отдельный вход, отдельный гардероб, и все по высшему разряду.

Я слушаю, как расписывает Марат преимущества випа, киваю, потягиваю через трубочку коктейль.

— Марат, я не могу обещать… Когда говоришь? В начале апреля? Я могу быть на смене. Или на занятиях.

— Оленька… Но можно же поменяться! Там будет тот же самый диджей, что и здесь сейчас, и много других. И не только из первопрестольной, чтоб ее…

Марат едва заметно морщится, словно одно упоминание о Москве пованивает, а я впервые замечаю это его высокомерие. Раньше оно мне казалось случайным. Или не мешало. Или… Я его не замечала? А теперь? Теперь что изменилось?

Олег… Какого хера ты опять появился в моей жизни? Все же шло хорошо!

— Я не могу меняться, ты же знаешь. Потом придется отрабатывать.

Зачем я это объясняю?

Зачем я вообще здесь сижу? С этими малознакомыми людьми, обсуждающими то, во что я даже вникать не хочу?

— Оленька…

— Да и музыка мне, честно говоря, не очень…

— Ну да, — опять морщится Марат, — не фонтан, конечно, но тут много интересных людей, сейчас на одной классике не проживешь, знаешь ли…

На мой взгляд, Марату грех жаловаться, с его местом в оркестре и постоянными гастролями.

Поклонники классической музыки, мне кажется, никогда не переведутся, но, похоже, слава попсовых артистов покоя не дает. Это странное и почему-то неприятное открытие.

У меня сегодня весь день такой. Неприятный.

А потом я поднимаю взгляд, словно чувствую что-то, горячее и словно материальное, и вижу… Олега.

Сразу из жара меня бросает в холод, в такой лед, что, кажется, даже губы синеют и начинают зубы стучать.

Он здесь.

Стоит напротив, буквально через несколько столиков, в стороне от беснующейся толпы, и смотрит на меня.

Он уже не выглядит старомодным бандитом из девяностых, которым явился в мою квартиру вчера вечером.

Нет.

Он хорошо и дорого одет, подстрижен, держится с видом постоянного посетителя подобных заведений.

И не сводит с меня глаз. Темных. Бешеных.

Я торопливо опускаю взгляд, поворачиваюсь к Марату, даже улыбаюсь ему и киваю невпопад, неизвестно, на что соглашаясь.

Марат, кажется, удивлен моим согласием, потому что радуется и тянется меня целовать. В губы.

И я отвечаю.

Тоже этим удивляя безмерно.

Я не понимаю, зачем я все это делаю, словно помешательство какое-то, пустота в голове совершенная.

Жуткий взгляд Олега не отпускает, а потому поцелуй торопливый и сухой. Так, прикосновение.

Когда я отворачиваюсь, чтобы взять коктейль, а на самом деле просто посмотреть на Сухого…

Его уже нет. Ушел. Молча.

Ну что, насладился, Олег?

Надеюсь, тебе понравилось.

30. Примерно пятнадцать лет назад

Вася молчит. Мрачно и даже, сука, торжественно.

Это он правильно делает, что молчит.

Слово бы вякнул лишнее — уже бы зубы собирал с пола этого гребанного шалмана.

Я сижу в углу, который называется випом, это новое слово, раньше такого не помню. Или не ходил я по таким местам? Ну да, раньше все как-то по кабакам третьесортным. Там крутились все нужные люди.

По крайней мере, все нужные мне люди.

За неполных пять лет, что меня не было, многое поменялось.

Например, теперь все сидят вот в таких местах. Вася, нехило поднявшийся в банке за это время, не без помощи братвы, конечно, и моих бабок, просветил еще в самом начале.

Типа, никакой грязи. Все нормальные люди вышли из подполья. И все дела теперь делаются в дорогих ресторанах, офисах или, вот как сейчас здесь, в понтовых клубах с приглашенными звездами. Правда, глядя на растатуированного бесноватого придурка в кепке, отжигающего на сцене за болванками, я вообще не признал бы звезду. Но, сука, теперь другое время.

Нормальное, типа. Все дела делаются с разрешения людей наверху. И, кстати, наверху очень много наших. То, что раньше казалось херней, неожиданно стало реальностью.

И много чего решали просто на словах и на бабках.

Сука, вот я лох, а? Не мог потерпеть, урода кусок!

Мне бы то кладбище упало просто так! Буквально надо было чуток потерпеть и поговорить с нужными людьми! Никуда бы гаденыш Витя не делся!

Он, кстати, и так никуда не делся. Через год пошел по этапу. Правда, не так, как я. Потому что зону не топтал до этого, и не ждали его там, как меня, теплая шконка в козырном углу и уважение людей.

Это Вася постарался, спасибо ему. И кое-какие подвязки из ментовки тогдашней.

Теперь все стало правильней, законней.

Все можно по закону сделать.

И у Васи уже кое-какие идеи были.

Мы с ним это еще, пока я сидел, обсуждали. Не просто же так он тут бабки мои стерег. И не только за Шипучкой моей смотрел. Хотя, тут облом, сука. Недосмотрел. Косяк.

Я поворачиваюсь опять в сторону Шипучкиного стола, словно флюгер. Тащит меня туда с дикой силой, неконтролируемо просто.

Сюда, за этот стол, меня Вася приволок силой. Позволил себе такой выверт.

И я ему благодарен.

Буду.

Наверно.

Когда-нибудь.

Но вот явно не сейчас.

Потому что там, буквально в двадцати метрах от меня, мою Шипучку целует какой-то черт.

Я в курсе, что нельзя так говорить сейчас, типа, невежливо, потому что очень много дел ведется с этими ребятами. Но тут по-другому никак.

И я точно знаю, чем закончится сегодняшний вечер.

Расовой, бл*, резней.

Потому что то, что не выплеснулось вовне, когда увидел, как черт сжимает худенькие плечи моей женщины, накопится в геометрической, мать ее, прогрессии и выплеснется. Обязательно.

Я пью. На Васю не смотрю даже. Похер.

Она там. С ним. Он ее обнимает. А мог бы я. Мог. Бы. Я!

Бл***…

Нет, утренний ее выверт был понятен. И, даже, где-то ожидаем. Потому что Шипучка — она такая. Может отключить голову, особенно если умело действовать. Но потом обязательно придет в себя. И выскажет все, что думает. Или сделает то, что хочет.

Повезло мне с ней.

А вот ей со мной — не особо.

Но это — исправим.

Я так думал ровно до того момента, пока не увидел, как ее целует другой мужик.

Сейчас я вообще не думаю. Сейчас я тупо себя сдерживаю.

И на это уходят все силы.

И, наверно, хорошо, что я хотя бы поимел ее перед этим. Иначе, после стольких лет, вообще бы с ума сошел.

Я и так практически сошел.

— Сухой… Это… Сейчас парни придут…

Вася басит, осторожно косится на меня, невзначай перекрывает своей тушей обзор.

Я и так нихера не вижу, но хотя бы знаю, в каком направлении смотреть. А он тут, бл*, дислокацию войск производит!

Я хлопаю очередную рюмашку. Поднимаю на него взгляд. И, видно, он тяжелый, потому что Вася становится бледным. И это заметно даже в неверном свете гребанных софитов, что уже давят на мозги.

Какого хера? Как тут можно вообще о серьезных делах разговаривать?

Но люди, с которыми мне надо поговорить по вопросу возврата моего бизнеса, придут сюда. И Вася уверил, что это вообще нормально. Сейчас поговорим, типа, а потом, как раньше, баб — и в сауну.

Окончание сделки не поменялось за эти годы. Есть в мире стабильность.

Мне, в принципе, разговоры особо не нужны, потому что братва поддержит, и временные управляющие утрутся, но, пока я отдыхал, успели поменяться подвязки, и теперь их надо снова выстраивать и налаживать. Причем, на моем уровне. Потому что Вася — никто. И звать его никак. А я — очень даже «кто». И за эти годы стал еще больше «кем». Настолько, что могу и о более серьезной доле поговорить.

Но я не хочу серьезнее. Я хочу свое. И пусть в моем бизнесе все осталось практически без перемен, и крышуют его все те же люди, и, значит, законно… Ну, так себе, не особо, но, по крайней мере, это то, что я знаю. То, что я могу.

Поэтому с утра от Шипучки я сразу пошел к Васе.

Не особо, кстати, поверив в бред про жениха. Ну какой, нахер, жених? Когда жених, так не ведут себя в постели. Даже делая скидку на то, что старая любовь и все такое. Нет.

Нет у тебя никакого жениха, Шипучка моя.

Есть обида. Есть гордость. Есть правота своя.

Все это есть.

И я у тебя есть.

И замуж ты за меня пойдешь. Конечно, пойдешь. Никуда не денешься.

Именно так я и думал, созваниваясь с Васей и забивая стрелку.

Именно так я думал, когда получил полный расклад по тому, кто сейчас управляет моим бизнесом. И под кем он находится.

Именно так я думал, когда ехал сюда.

Приехал, сука.

Теперь вообще не думаю.

Нечем.

Вместо башки — просто пустая гулкая кастрюля, по которой лупит гребанная музыка. И скоро кастрюля не выдержит. Лопнет, к херам. И тогда…

Тут я вижу, как Шипучка пересекает танцпол, уворачиваясь от дрыгающихся придурков. Какое-то время смотрю, как бликует ее светлый свитер, а потом хлопаю еще рюмашку и, не слушая бубнеж Васи про то, что скоро люди придут, и надо бы успокоиться, встаю и иду следом.

Я не знаю, куда она идет, в туалет, на выход, еще заказать выпить…

Это неважно.

Я вижу впереди во вспышках света ее свитер, балахонисто висящий на тонких плечиках, и иду по следу, как волк за добычей.

Я тебя поймаю.

Очень скоро, слышишь?

Я иду по следу. Я — твоя беда.

Я иду по следу,

Чую, как ты дышишь,

Зря, ты зря сегодня так пришла сюда.

Я — твое проклятье.

Я — твоя погибель.

Ты все понимаешь, ускоряешь шаг.

Я тебя услышал.

Я тебя увидел.

Волчий вой по следу. Слышишь? Это знак.

Ты — моя навеки.

Но еще не знаешь.

Думаешь, свободна, думаешь — ничья.

Но все просто, детка.

Ты же понимаешь?

Я тебя поймаю.

Ты — уже моя.

М. Зайцева.

31. Примерно пятнадцать лет назад

Олька скрывается за дверью туалета.

Я даже не раздумываю.

Нет, только инстинкт, только жажда.

Шипучка, зачем ты позволила себя целовать? Зачем? Ты же ночью со мной была? Как же так, Шипучка?

Вот и спрошу сейчас.

Во мне достаточно градуса, помноженного на личную дурь и стресс от увиденного и сказанного, чтоб делать херню.

Раньше это был постоянный убойный коктейль, но со временем я вроде как в себя пришел.

Вроде как.

Мне сейчас тридцать девять. Пора прекращать косячить.

Да, пора.

Это — в последний раз. Точно.

Рву дверь на себя, она не успевает закрыть.

Охает, отступает в глубь помещения.

На автомате защелкиваю замок. Краем сознания, полностью сосредоточенного на Шипучке, понимаю, что на обстановку в туалете не поскупились. Это тебе не грязный толчок в дешевой забегаловке. Это, сука, полноценная миниквартира, с двумя, бл*, комнатами. У меня первая моя комната в общаге, которую государство выделило сироте, однозначно меньше была.

— Олег… — Шипучка не отрывается от меня, глаза огромные, дурные. Испуганные очень.

Чего ты боишься, Шипучка?

Хотя… Правильно, наверно, делаешь, что боишься.

— Ну привет. С женихом познакомишь? Потом?

Голос у меня тихий, шипящий, как у змеи. И такой… Равнодушный какой-то. Не удивительно, что она пугается. Я и сам напрягся бы.

— Олег… Прекрати. Я тебе уже сказала все.

Она, наконец, приходит в себя, с вызовом задирает подбородок. И так до ужаса напоминает мне это нашу первую встречу с ней, на Смоленском, когда я сходу в карьер предложил ей встретиться. А она послала. Боялась тогда, и сильно. Но послала, не колеблясь. Отчаянная девчонка.

— Да, сказала.

Я делаю шаг к ней, хватаю за руку, рывком разворачиваю к зеркалу, прижимаю в тумбе с раковиной.

— Смотри, Шипучка, смотри.

Мы отражаемся в зеркале.

Два взгляда.

Ее — немного испуганный, но злой и напряженный.

И мой — нечитаемый. Как у змеи. Наверно, я впервые так на нее смотрю. Хищно.

Она неосознанно сглатывает, и я кладу ладонь на хрупкое горло.

Резко прижимаю к груди затылком. С наслаждением вдыхаю запах волос. Как всегда, невозможно дурит голову. Прямо, как белый в носу, торкает самой чистой первой понюшкой.

— На себя смотри. Кто он и кто ты. Вспоминай его.

И вижу, что вспоминает. Правда вспоминает. Глаза стекленеют. Не самые приятные воспоминания, похоже.

— Разве он тебе нужен, а? Разве он — то, что тебе нужно?

— А кто мне нужен, по-твоему? — шепчет она, еле шевеля губами, и мне дико хочется провести по ним пальцем. Они — нежные такие, припухшие все еще. Я этой ночью не сдерживался.

Я настолько залипаю, что даже не сразу соображаю, что она отвечает.

— Кто мне нужен, Олег? Ты?

— Я. — Пальцы поглаживают горло, мягко, нежно даже. Она не боится. Первый испуг от внезапно вторжения прошел. Теперь она просто вытянулась стрункой и ждет.

Правильно, Шипучка, не надо меня бояться. Ты же знаешь, я не смогу обидеть. Не смогу. Никогда.

И я тебе нужен. Очень. Только я.

И ты мне нужна.

— Нет, Олег. Ты мне не нужен. — Она говорит, опять сглатывает сухо, горло подрагивает под пальцами.

Тонкая кожа. Легко остаются синяки. Засосы. Если отогнуть край свитера, можно их увидеть. Свежие.

Я тебе нужен. Ты — моя.

Не выдумывай, Шипучка, ты чего?

— Ты — мое прошлое, Олег. Моя болезнь. Все, я выздоровела.

— Оль… Не дури. Я виноват. Я сделал больно. Я буду всю жизнь зализывать свою вину. Слышишь? Я же не оступлюсь.

Прижимаюсь к ней всем телом, Шипучка вздрагивает, но еще сильнее каменеет. И смотрит в зеркало. И тут мой черед каменеть.

Настолько злой, настолько жестокий у нее взгляд. Безжалостный.

— Отступишься. И уйдешь.

— Нет.

— Да. Олег, — она дергается и разворачивается ко мне лицом, упираясь руками в грудь.

И теперь мне становится плохо. Не по себе становится. Потому что то, что было в зеркале… Бл*, теперь это напрямую.

Прямо на меня.

И я от взгляда ее горю буквально.

Я одновременно и хочу ее, очень хочу, до боли, особенно такую, серьезную, далекую, которую так хочется сделать близкой простым, доступным мне способом, и в то же время что-то останавливает.

Она останавливает.

Я понимаю, что могу заставить. Могу настоять.

И она сдастся. Конечно, сдастся.

И мы поедем отсюда либо к ней, либо в гостиницу, где я остановился. И упадем друг в друга, как всегда.

Как прошлой ночью.

Но потом.

Потом опять будет утро. И отрезвление.

Поэтому я стою. И смотрю на нее.

На мою Шипучку.

Женщину, о которой я мечтал все это время. Каждую минуту думал, каждую секунду.

Женщину, которую любил прошлой ночью так, что душа из тела вылетала.

Женщину, которую только что на моих глазах целовал другой.

И я его до сих пор не пришил за это.

— Олег. Мы вместе не будем. Я не люблю Марата, ты прав. Но для того, чтоб жить вместе, любви не надо. Достаточно уважения и доверия. Понимаешь?

— А меня, значит, ты не уважаешь и не доверяешь?

— Нет. — Она смотрит твердо, не отводит взгляд.

И я понимаю, даже не мозгом, а сердцем, ухнувшим, хер знает куда, понимаю, что она правду говорит.

Что она откровенна сейчас со мной.

И так херово на душе у меня, что даже сказать ничего не могу. Возразить не могу.

Посмотрел бы на меня кто-нибудь из корешей моих лагерных, с которыми терки мог тереть многочасовые! Молчит Сухой, перед женщиной, даже не придумает, что сказать, как переубедить!

— Я не могу тебе доверять и уважать. Вот что ты здесь делаешь? По работе, да? Угадала? И что это за работа? Такая же, из-за которой ты сел? Мы уже говорили об этом утром, Олег.

— Оль… Но это другое… — начинаю я и сразу же понимаю, что херню сказал. Не другое это. Все то же. Пусть почище немного, но то же.

И я вернулся тем же Олегом Сухим.

Бывшим зеком, у которого полукриминальный бизнес, который знает всех серьезных блатных города, и которого тоже все знают!

Я никогда, никогда не заслужу ее уважение. И доверие.

Потому что я сам себе не доверяю.

И возвращаюсь я после отсидки в то же болото, где и был.

И ей предлагаю ровно то же, что и раньше.

И ничего другого. Ничего нового.

Она внимательно следит за переменой в моем лице, и печально кивает.

— Ну вот, ты и сам все понимаешь. Уходи, Олег. Уходи. Не будет у нас ничего. Никогда.

Я смотрю на нее, потом машинально тянусь к губам.

Она так близко, что даже те мысли, до которых я с помощью нее дошел, не отменяют стояка в джинсах.

Хочется ее поцеловать.

Хочется убрать горечь своих выводов, яд ее слов прочь из нашей жизни.

Олька… Позволь…

Она отворачивается.

Не отталкивает. Словно понимая на глубинном уровне, что сопротивляться бесполезно, и, если захочу, то возьму, прямо тут. В туалете элитного шалмана.

Просто отворачивается.

И это режет и обдает стужей похлеще любых слов, похлеще пощечины и сопротивления.

Я останавливаюсь.

Смотрю на нее какое-то время, такую маленькую, такую острую, такую жгучую рану в моей жизни.

Которую я не залижу никогда.

А потом отступаю на шаг, буквально отдирая себя от нее, с мясом. С кровью, с волокнами сухожилий.

Еще шаг. Еще. Еще.

И выхожу.

Ничего и никого не видя перед собой.

Просто иду, мимо беснующейся на танцполе толпы, толкающей меня локтями, мимо столика, где уже сидят те, с кем я должен был сегодня решать вопросы моего бизнеса, мимо застывшего соляным столбом Васи, тревожно вглядывающегося в мою каменную неживую морду.

Мимо, на воздух.

Мне так нужно хоть немного воздуха.

На улице привычно для Питера слякотно и противно.

Я несколько раз вдыхаю-выдыхаю.

Смотрю на черное небо без звезд.

А потом нашариваю в кармане телефон.

Долгие гудки заканчиваются длинной матерной фразой. Кажется, на Дальнем сейчас часов пять утра, или даже меньше.

Но плевать.

Мне надо поговорить.

Срочно.

32. Сейчас

Вот если есть на свете ад, то я его видел. И это не зона, нет. Что зона… Херня. Там тоже люди живут.

А вот здесь, в чистых стенах дорогой клиники… Когда нихрена не знаешь, что происходит, когда твоя женщина… Сука! Никому не пожелаю.

Потому что именно в этот момент и понимаешь, что все твои бабки, все твои связи, то, к чему ты привык, то, что всегда казалось незыблемым…

В один момент.

Просто в один момент.

Я всегда жил с пониманием, что она — есть. Пусть не со мной. Пусть. Больно, конечно, до хруста челюсти и белых мошек перед глазами. Но ничего, потерпим.

Главное, что есть.

Главное, что где-то она живет, ходит на работу, улыбается, спит, ест, разговаривает с людьми, смотрит на наше общее питерское небо из окон квартиры.

Когда становилось совсем херово, я просто представлял себе это. Ее лицо, тонкое и немного печальное. Ее глаза, а в них серое небо отражается. Ее белую руку, прихватывающую ворот свитера при резком порыве ветра.

И становилось легче.

Появлялись силы жить дальше.

А сейчас? Вот сейчас как быть?

Единственное, чего я добиваюсь от этой стервозы Машки, только заверение, что все решаемо, и Шипучка захочет, расскажет. И что ничего смертельного. Пока что.

Это «пока что» меня вымораживает до состояния айсберга, и позвонивший некстати Ремнев получает по полной.

А вот нехер по каждой ерунде звонить!

Ну и что, что в регион, куда мы собрались заходить, неожиданно пришли конкуренты!

О таких вещах надо знать!

На кой хер я ему столько плачу, если нормальный промышленный шпионаж не может организовать?

После Ремнева мне уже никто не звонит, межкорпоративные связи в компании налажены правильно.

Вася прикидывается неодушевленным предметом с глазами, я хожу по коридору, чувствуя себя зверем, запертым в клетке.

Беспомощность — самое страшное, что может быть.

Шипучка говорит, что у нее все нормально, но бл***…

Как всегда, когда дело касается нее, я не могу нормально соображать. Потому и лажаю все время, наверно.

Но ничего. Соберусь. Сейчас соберусь.

— Так, Вася, — разворачиваюсь я к неодушевленному предмету, и тот выходит из режима ожидания, даже глазами моргает, — у Ольки в квартире все должно быть готово. На работе реши, пусть отпуск дают ей. Пока что. Потом…

Я задумчиво смотрю на запертую дверь Машкиного кабинета.

— Коту скажи, что мне нужна информация. Пусть в базе смотрит. Как, меня не волнует. Полностью вся информация.

Потом опять смотрю на дверь. Не исключено, что…

— Надо историю болезни у нее достать. Если она не вносит в базу, а на бумаге все.

Усмехаюсь.

Ну что, Машка, ты, конечно, хороший специалист, и врач от Бога… И я тебе даже верю, что все хорошо.

Но привык обладать информацией во всей полноте. И на твою гребанную врачебную этику мне насрать, естественно.

— Дальше. У Ремнева уточни, что там с «Глобалом». Насколько все серьезно. Уверен, у него уже вся информация есть. Пусть перестанет мычать и отчет мне отправит. И свои проебы тоже перечислит. Детально. Лысый где сейчас?

— У него медовый месяц, — басит Вася.

— Сколько месяцев у него медовый месяц длится? Уже одного успели родить, над вторым работают? Вытаскивай из койки его и отправляй в столицу. Я скоро приеду туда и будем решать по ситуации.

А потом я захожу к Ольке.

И смотрю в ее глаза.

И в них питерское небо. То самое, наше, общее.

Она сжимает мою ладонь, я несу какой-то бред, не могу сменить пластинку, не могу перестроиться с ней никак.

Опять строю из себя то зэка — Сухого, то хера — Троскена. Оба — в пролете сейчас. Не собирается она меня слушать. Не собирается подчиняться. Смотрит так, словно пошлет вот-вот. А я… А я пойду. Опять.

Силой я ничего с ней не сделаю никогда. Словами — не получается. Безнадега. Полная.

Она смотрит, так странно. Знакомо-незнакомо.

А потом…

Потом она неожиданно притягивает меня к себе. Я настолько удивлен, что упираюсь ладонью в подушку возле ее головы, не могу взгляда оторвать от глаз, серых, облачных.

— Олег… Поехали домой, — голос тихий, настолько тихий и безжизненный, что у меня сердце останавливается.

Олька… Ты чего?

— Поехали? Я устала здесь быть.

Я выдыхаю, касаюсь ее губ коротко, оглядываюсь на Васю.

И буквально через пять минут мы уже выходим из больницы.

Я держу ее на руках, и не реагирую на просьбы поставить на ноги. Нет уж. Пока ты не опомнилась, я буду носить тебя на руках, Шипучка. Чем дольше, тем лучше.

Кто его знает, а вдруг привыкнешь?

33. Сейчас

Результаты по Шипучке я получаю к вечеру. Читаю, отмечая, что Кот поработал неплохо. Можно даже ему и бабла подкинуть.

Хотя, для хакера его уровня забраться в базу клиники, пусть и навороченной, и, я уверен, с нехилой защитой, уж об этом Игнат заботится, учитывая его клиентов… В целом, это должно быть легким делом. И быстрым. Так что премию ему платить не за что.

Сканы карты из кабинета Машки тоже уже у меня. Сама карта, само собой, осталась на прежнем месте.

Вот только проблема в том, что я нихера не понимаю, что за диагноз. Но тут уж сам как-то, по старинке. С гуглом.

Читаю, перечитываю.

Выдыхаю.

Реально ничего опасного.

Но вот в самом начале, показания на удаление матки… Сука.

Опять накатывает дикая злость на себя, мудака. Наверно, это же у нее осложнения после того, как..

Короче, из-за меня все.

Я убираю документы, выхожу из кабинета, через коридор в спальню, где со вчерашнего дня спит моя Шипучка.

На пару минут застываю, глядя на нее, тихо сопящую под одеялом.

Такая картина нежная. Правильная. Все так, как и должно быть.

Моя женщина, в моем доме, в моей постели… У многих мужиков — это обыденность. У самых везучих, не подозревающих о том, какие они долбанные счастливчики.

Даже мои подчинённые счастливее меня.

Ремнев, давно и счастливо женатый.

Полу-партнер по бизнесу, полу-подчиненный — Паша Носорог, не так давно родивший парня.

Да даже одинокий волк, который, по идее, всю жизнь должен был бобылем бегать, Лысый Миша! И тот нашел себе женщину, готовую его терпеть.

Правда, Ремнев как-то ляпнул, что там не радость ему, а, наоборот, наказание, но это уж их дело, внутреннее…

Последнее время вокруг меня подозрительно много семейных. Это странно, учитывая, что еще пятнадцать лет назад рядом крутились в основном одинокие и шустрые мужики.

Я прикуриваю, щурясь на мокрый Питер с высоты, и вспоминаю то веселое, в кавычках, время.

Я тогда, после жесткого посыла Шипучки, созвонился с Витей Черепом и на следующий день вылетел обратно на Дальний.

Васю оставил в Питере, замораживать вопрос с местной братвой по моей доле и приглядывать за Шипучкой.

Потому что как бы она меня не посылала, оставить её без защиты я не мог.

На Дальнем все закрутилось быстро.

Времена тогда были веселые и жирные.

Леса много, Китай рядом. У Черепа — подвязки с китайскими товарищами.

На границе полно старых лесопилок, полузаброшенных, а то и совсем кинутых прежними хозяевами. А еще на границе, в пределах поселков, очень много шарашилось освободившихся зеков, которым тупо некуда было ехать, никто их нигде не ждал (прям, как меня), и они оседали в этих поселках, пробиваясь охотой, рыбной ловлей и вот такими, полулегальными лесопилками.

Мы выкупили с Черепом напополам одну из них. Нашли ребят, готовых работать. И заимели подвязки с местными властями, чтоб не препятствовали нам.

И дело пошло.

Да еще и очень шустро пошло, потому что в те годы толковых мужиков там было не то чтоб много, люди спивались от безработицы и общего охренительно мерзкого настроя.

Но у нас все было неплохо. А потом и вовсе хорошо. Конечно, работать приходилось, но это Дальний, тут привыкли к тяжелой работе. А мы еще и платили без обмана.

Через какое-то время мы с Черепом выкупили еще пять лесопилок.

И масштабы стали другими.

Я работал, как зверь, мотаясь по всему Дальнему, в поисках нормальных людей, точек сбыта, общаясь, договариваясь, на всех уровнях сразу. Было непросто. Со мной, бывшим уркой, власть имущие особо разговаривать не хотели, так и норовили наебать. Хуже, чем блатные, ей Богу. Тех хоть немного понятия держат. А этих тварей ничего, кроме желудка необъятного.

Приходилось показывать, что я не дам себя в жопу вы**ть. Пару раз приходилось делать это жестко.

Всякое было в те времена.

И наезды бандитские на лесопилки, и проверки властей, что гораздо хуже и затратнее бандитских наездов, и поджоги, и разные херовины с людьми, которые тоже люди и периодически то дрались, то пили, то убивали друг друга, а чаще всего — совмещали все это, и веселье шло на полную.

Но мы с Черепом решали вопросы быстро. И слава о нашем предприятии, как о месте, где дают работать, не разрешают вольничать и хорошо платят, пошла по краю.

В итоге через пять лет мы осознали себя уже очень даже известными на своем уровне людьми с хорошим, прибыльным бизнесом и нехилыми счетами в банках.

И именно в тот момент я понял, что потолок. И дальше либо вниз, либо изо всех сил поддерживать то, что есть.

Друзья из Питера шепнули, что скоро будут усложняться законы по лесозаготовкам и торговле с Китаем, а это значило дополнительные бабки и очень серьезный геморрой.

И вот тогда решение свалить из бизнеса, переключиться, стало логичным и единственно верным.

За спиной легкое шевеление, тихий выдох, я оглядываюсь.

Нет, спит.

Спит моя Шипучка. Моя слабость, единственная в этой жизни.

Она в те пять лет занимала мои мысли нереально. Очень хотелось… Ну, не знаю, показать ей, что я могу. Что я — другой. Что я изменился, и все сделаю, чтоб мы были вместе.

Вася регулярно отчитывался про нее.

Она так и не вышла замуж. И скрипач, кстати, скоро исчез с ее горизонта. И даже моей помощи не понадобилось. У меня вообще сложилось ощущение, что она его турнула чуть ли не в тот же вечер, когда один бешеный отморозок чуть не поимел ее в туалете шалмана. Хорошо, что сдержался, бл*. Потому что туалетный трах — это не то, что можно предлагать такой женщине, как Шипучка.

Все это время она продолжала жить так же, как в период моего кукования в тюряге. Работала, доучилась, получила диплом. Но осталась работать на скорой, причем, впахивала уже не ночь через ночь, как до этого, а сутки через сутки. Отпуска не брала, выходила за других.

Мужики, периодически появлявшиеся на горизонте, исчезали скорее, чем Вася успевал пробить по ним информацию.

И это меня радовало. Эгоистично и по-мудацки. Потому что складывалось ощущение, что она меня ждет.

Хотя, она ясно дала понять, что не ждет.

Но вот так.

Тупо и бестолково.

Мне в те годы было некогда даже голову поднять, настолько был занят. Это только кажется, что стоит наладить бизнес — и можно ехать отдыхать под пальмами. А вот нихера.

Нет, конечно, ты можешь ехать отдыхать. Но тогда не факт, что вернешься, и это будет все еще твой бизнес. И не факт, что он вообще будет. В нашей стране ни в чем нельзя быть на сто процентов уверенным. Ну, кроме того, что при любом удобном случае тебя макнут по макушку в дерьмо, разумеется. Это всегда, с удовольствием и, главное, бесплатно.

Так что у меня времени хватало на один раз в день пожрать и четыре часа ночью поспать.

И, наверно, это было хорошо. Я настолько был поглощен работой, что никого и ничего вокруг не замечал. Даже бабы были не актуальны. Я и до встречи с Шипучкой был охеренно переборчивым, братва ржала всегда, что мне шалав со справками надо, а тут и совсем перестал обращать на них внимание.

Просто потому, что они — не те. Не то. Не Шипучка.

Да и в голове все время была она. И в снах — тоже она. По-прежнему. И никого и ничего не надо было. Только она.

Примерно раз в неделю мне рвало крышу. И тогда я искал варианты уехать в Питер. Просто накатывала тоска, дикая, плохо контролируемая, и невозможно было ее ни залить ничем, ни заглушить. Но вариантов не было. Чертов бизнес держал меня похлеще решеток. Без возможности срулить.

Да и голова включалась.

Вряд ли Шипучка будет мне рада. Потому что у меня по-прежнему нечего ей предложить. Конечно, теперь у меня все более-менее легально было, но я-то оставался все тем же зеком Сухим. И круг общения у меня тоже не поменялся.

И вот что я приеду?

«Собирайся, Олька, со мной на Дальний»?

«Я покажу тебе границу с Китаем, сопки, лесопилки и щербатых расписных подчиненных, и такого же партнера»?

Охрененное предложение.

Нет, это явно был не вариант.

Но я искал. Отчаянно искал.

И нашел в итоге.

Вот только нихрена все равно не поменялось.

Потому что с Шипучкой такие игры не проходят.

34. Сейчас

— Олег, мне на работу скоро выходить, я, наверно, поеду…

Я аккуратно складываю тарелки в посудомоечную машину, медленно так. Очень медленно. И чувствую тяжелый, как каменная плита, взгляд на спине.

Сухому сильно не понравились мои слова. И теперь он, похоже, ищет аргументы.

И здесь вопрос сразу: какого рода будут аргументы? Эмоциональные? Или физические уже, наконец?

И, судя по интенсивности возгорания моей задницы, второй вариант более реален. Сухой никогда не отличался терпением. Кроме его осады моей крепости, само собой.

Хотя, какая там осада?

Я сразу на милость противника сдавалась всегда. Как Кутузов французам.

Сдать временные позиции. Чтоб выиграть войну.

Вот только в нашей ситуации нет выигравших.

Все в проигрыше.

Поэтому и нет смысла дальше затягивать.

Я пробыла здесь, у Олега, в его чертовом бункере, неделю.

Уже давно оправилась, пришла в себя.

На следующей неделе мне выходить в смену.

А, значит, пора и честь знать.

Задумываюсь над тем, что это было самое долгое наше совместное времяпрепровождение за девятнадцать лет, и, что самое смешное, совершенно без секса.

Сначала мне было нельзя.

Теперь уже вроде как можно, но Олег носится вокруг, словно я хрустальная. Шагу не дает ступить. Как еще позволил посудой заняться? Обычно это делает прислуга, но сегодня всех отпустили.

И мы одни.

В его здоровенном пентхаусе, откуда прекрасно виден исторический центр города.

Хорошо, что сюда привез, а не в загородный дом-гробину. Здоровенный и бессмысленный. Я оттуда как-то раз ночью уходила пешком. Дура ненормальная.

Прошла целых двести метров по темной дороге.

А потом меня догнали и утащили в машину.

Я невольно вспоминаю это безумие.

Когда это было? Черт…

Не соврать бы…

Наверно, когда он впервые появился передо мной в новом образе правильного немецкого герра.

Я тогда глазам не поверила.

Как раз со смены шла, усталая, во дворе машину огромную увидела.

Но даже не мелькнуло ничего.

Олег исчез восемь лет назад.

И не появлялся. Не звонил и не писал. Но я знала, что приглядывает. Васю видела периодически. И на работе у меня все прямо так хорошо складывалось. Начали предлагать должность заведующей. Честно, сначала не связала одно с другим.

Обрадовалась. Приятно, когда тебя ценят. Хотя я работала не за должность, а просто потому, что ничего больше не хотела. Как-то все слилось в один сплошной день сурка: работа, выезды, пациенты, дом, сон, работа. Повышение квалификации. Опять работа, мельтешение города за окном машины, шутки водителя, молчаливая спина Вадима-фельдшера, пациенты, все однотипно.

Кофе растворимый на станции в перерывах, после смены — коньяк в кофе и спать.

Я даже не вспоминала про Олега.

Нет.

Странно было бы вспоминать того, кто у тебя в голове постоянно. Кто тебе снится, кто с тобой разговаривает.

Про любовь говорит.

«Я люблю тебя, Шипучка»… Да.

В шкафу на верхней полке — его письма. Бумажные свидетели того, что у меня когда-то было счастье.

Было одно на двоих питерское серое небо, прогулки под моросью дождя, мокрые поцелуи, горячие руки, которые всегда подхватят, всегда спасут.

Не подхватили. Не спасли.

После того, как я прогнала его, обезопасив себя, свою душу от очередного вторжения, от разрушения, прошло много времени.

А мне все казалось — я вчера только на него смотрела. В ярком свете туалетной комнаты навороченного клуба.

Я не ждала, что вернется, нет.

Я просто знала, что он где-то есть.

И чувствовала спокойствие. Той частью сердца, что еще функционировала.

Когда хлопнула дверь машины, выпуская высокого худощавого пассажира, я даже не поняла ничего.

Просто как-то замерла, застыла.

Мы стояли в нескольких метрах друг от друга и смотрели.

Я, машинально отмечая, насколько он изменился, кажется, дышать перестала.

А он изменился.

Стал суше. Выше, кажется. А еще… Как-то представительней.

В нем уже было не узнать того приблатненного парня Олега, что встретился на пути двадцатилетней студентки медколледжа, не было ничего и от усталого зека Сухого, вернувшегося из зоны к женщине, которая его не ждала.

Нет, это был кто-то другой. Незнакомый. И пугающий. И взгляд такой ледяной. Острый. Хищный. Сразу понятно становилось — хозяин жизни.

А потом он шагнул навстречу.

— Привет, Шипучка.

И сразу все обрушилось на плечи.

И его взгляд при первой нашей встрече, и его жадность после долгой разлуки, его горячие губы, его руки требовательные, его запах.

Еще шаг — и я в его руках. И все по-прежнему.

И я словно не новая, стервозная Шепелева, которую не особо любят коллеги, несмотря на мои вечные им подмены и безотказность в помощи, которую опасаются пациенты, потому что не миндальничаю, говорю все, как есть. Да и в приемниках города меня тоже знают. И пациентов моих не перекидывают из одной больницы в другую.

Я — не она. Я — та, прежняя, истосковавшаяся по своему любимому человеку женщина. Та, что выла по ночам, глотая слезы и не отводя воспаленных глаз от шкафа с письмами.

Он — тоже прежний. И пахнет от него будоражаще. Долгой дорогой, теплотой и жаром полуденного солнца. Им самим пахнет.

Короче говоря, битва была выиграна без единого выстрела, и я оказалась в его странном загородном доме очень быстро.

Правда, нам все равно хватило времени на жесткий, обжигающий секс с машине, просто потому, что никто не способен был терпеть.

Вася, сидящий за рулем, понятливо не смотрел в зеркало заднего вида, как всегда, притворяясь моргающим бревном, а мы даже одежду не снимали.

Олег задрал юбку, разорвал на мне колготки, посадил сверху. И, мне кажется, я кончила сразу же, как только почувствовала его в себе. Настолько горячая была волна по всему телу, настолько горела я, и он обжигал каждым движением. И взглядом. Не отпускал меня. Ни на секунду. Мы молчали. Ни слова, ни шепота, ни стона. Несколько движений. Тяжелый выдох в шею. Пальцы, сжавшиеся на талии. Темнота в глазах.

Потом были сутки в этом доме, и мы друг от друга оторваться не могли. Не разговаривали, не спали. Не думали. Словно ничего нет за пределами нашей комнаты. Ни дома этого огромного. Ни поселка этого элитного. Ни города этого мокрого. Ни мира этого равнодушного. Ничего. Только мы.

А потом…

А потом Олег решил вспомнить, что он — Сухой, и попытался опять выставить мне условия.

А я тоже вспомнила.

Что уже давно не та Олька, которую он знал раньше, и даже не та Ольга, которую он видел в последний раз.

А Ольга Викторовна Шепелева. И что у меня есть чувство собственного достоинства. И меня нельзя просто так, как игрушку полюбившуюся, увозить прочь, а потом не выпускать из дома на работу.

Короче говоря, я проявила стойкость и совершенно по-детски, по-мудацки среди ночи пошла прочь из поселка.

Меня догнали и отвезли домой.

А Олег уехал. Потому что я так сказала.

С тех пор прошло уже Бог знает, сколько лет, я даже задумываться не хочу, сколько.

Не хочу.

Он приезжает несколько раз в году. С каждым разом меняясь все больше. Он уже давно не Олег. Никто его так не называет. Даже верный Вася.

Вася зовет его босс. Остальные, весь мир, зовут его герр Троскен. Владелец заводов, газет, пароходов. Один из самых богатых людей в Европе. И в России.

Я даже не интересовалась, каким образом ему это удалось. Он и не рассказывал. Да и не важно это.

Важно, что под личиной благополучного, аристократического герра Троскена периодически проявляется тот самый Олег Сухой, жесткий, жестокий даже человек, с темным прошлым, железным характером и неразборчивостью в средствах для достижения цели.

Это — есть.

И это пугает.

Сильно.

Он зовет меня замуж. Часто. Каждый раз, когда приезжает. Но я не соглашаюсь. Потому что понимаю, что ничего не поменялось, на самом деле. И что он, несмотря на его постоянную защиту, на его любовь, в которой я не сомневаюсь, ненадежный человек.

Человек, который когда-то убил маленькую доверчивую Ольку. И ее маленького беспомощного ребенка.

И я ему могу забыть все, кроме этого убийства.

Она была слишком светлой, эта девочка. Она слишком верила ему.

И теперь малюсенькая часть ее, что еще прячется где-то глубоко-глубоко внутри, боится и не доверяет.

И я не могу переступить через нее, не могу от этого освободиться.

Троскен бесится каждый раз, настойчиво пытается влезть в мою жизнь. Но я не пускаю. Ничего, кроме секса. Ничего. Просто в близости я не могу ему отказать. Не получается. Слишком он — мой.

Единственный.

Он не знает этого, ревнует, часто показывает осведомленность о том, что происходит в моей жизни. Я не питаю иллюзий по этому поводу. Он знает каждый мой шаг.

И все мои попытки в отношения заканчиваются ничем. И даже не из-за него. Нет. Из-за себя.

Я просто не могу даже представить на себе чужие руки. Не его руки. Буквально на физическом уровне отторгает.

Он этого тоже не знает.

И не надо.

Не надо ему знать, насколько я от него завишу.

— Олька, оставайся.

Голос тихий, спокойный, без давления. Надо же. Сколько усилий тебе это стоит, Сухой?

— Нет. Олег, это бессмысленный разговор, зачем ты его каждый раз начинаешь?

Я разворачиваюсь, упираюсь бедрами в столешницу, скрещиваю руки на груди.

Он сидит, смотрит на меня. Такой домашний, в простой футболке и джинсах. В этот момент он не похож на Троскена.

Хитрый зверь мимикрирует под моего Олега.

— Олька… Ты работаешь сутками, ты себя загоняешь. Я не могу позволить своей женщине загонять себя!

— Я — не твоя женщина, не забывайся, Олег!

Я еще фразу даже не заканчиваю, а уже понимаю, что ляпнула.

Зря я так.

Во-первых, я ему правда очень благодарна за помощь. За то, что я, хоть ненадолго, обрела тихий уголок спокойствия. И иллюзию своей нужности кому-то.

Ну а во-вторых…

Во-вторых, это неправда. Я — его женщина. К сожалению. И ничего с этим не поделаешь.

Олег молчит. А потом встает так резко, что высокий, тяжелый барный стул отлетает к стене.

И идет ко мне.

И по его глазам я понимаю, что, пожалуй, промахнулась я со словами.

Сильно промахнулась.

35. Сейчас

Она — не моя женщина!

Ну что, Сухой, доигрался?

Не, это просто поразительно! Кого угодно на место ставлю, даже слова не требуются, особенно в последние годы!

Но только не ее, не вредную мою Шипучку, от которой пузырьки удовольствия по всему телу разбегаются!

Всю эту неделю, что она была в моем доме, я терпел. Ждал. Старался особо даже не смотреть. Потому что в этом случае терпение могло и кончиться.

И все уговаривал себя: «Ей херово, она болеет, ты — дурак, ты — животное»…

Не уговорил.

Ей херово. Она — болеет. Первые три дня еще и кровила, я чуть на стену не лез, хотел опять врачей ей вызвать! Потом специально заставил Васю проконсультироваться со сторонним гинекологом, может ли такое быть. Безотказный Вася только сморгнул испуганно, но приказание выполнил. Не знаю, как он это все дело уточнял, но уточнил.

Оказалось, что может. Нормально это даже.

Тогда я немного успокоился.

И почувствовал, как злость копится, собирается, густеет.

Она же ни слова в простоте, бл***!!! Гордая!

И я не могу сказать, что историю ее болезни достал и уже изучил вдоль и поперек!

Тогда точно кошкой зашипит и свалит.

Как тогда, среди ночи, дуреха.

А я так ценю то, что она уже неделю рядом, что даже шелохнуться лишний раз боюсь.

Очень боюсь.

И очень надеюсь, что она привыкнет.

Как кошка, к новому месту.

Всю эту неделю я пробыл рядом, перенеся всю работу на дом. Положил на все встречи, на не особо хорошую тенденцию с «Глобалом», хозяин которой, ушлый черт из одного спортклуба с нашим всем, и по этому поводу борзой и наглый, решил, что ему тесно в рамках его профиля. И надо бы еще территории подхапнуть. А как это проще всего сделать? Правильно, вытеснив главного конкурента. На кой хер ему топтать неизвестную поляну, возиться с мелкими местечковыми хищниками, короче говоря, делать всю ту титаническую работу, которую проделал я за эти годы?

Нет, не надо этого! Проще готовый бизнес забрать.

Сука!

Даже я так топорно не работал в двухтысячные! В девяностые — да, было дело. Но потом… Вроде как, эта вся херня уже прошла, все в нормальное русло вошло. Типа, цивилизованное. А вот нихера подобного!

И я понимаю, что, если не буду шустрить сейчас, то поимею проблемы.

Значит, мне надо срочно быть в Москве. Срочно решать вопрос с цирковыми уродами из «Глобала». Они же думают, что я, сука, правильный немецкий хер. И по закону буду действовать. И нет за мной никого. Типа, старые деньги. Наследство там. Аристократическая кость и все дела.

Они же не в курсе, что я могу глотки запросто перервать. И совсем не по закону. Вернее, не по тому закону, про который они думают. И не в курсе, кто за мной стоит. И кто мои партнеры.

Но в Китай я пока не собираюсь звонить. Восток — сука, такое дело…

Вроде как и чуть ли не братья там у меня, столько раз жизни друг другу спасали, еще во времена моего лесного бизнеса, но это не помешает стребовать с меня нехилый процент за помощь своевременную.

Нет. Пока что погодим.

Я работаю с утра до вечера, периодически отдыхая и выводя на экраны видео в онлайн-режиме моей Шипучки. Смотрю, как она спит, ест, валяется с книгой, смотрит кино. И лицо ее, спокойное, умиротворенное, нежное. И все хорошо в этот момент у меня. Все так, как надо идет.

И только я, сука, начал вопрос разруливать, Ремнев уже прямые указания получил по стратегии взаимодействия…

Как на тебе!

Мы, оказывается, хотим опять в ту клоаку, из которой еле выползли.

А еще мы, оказывается, свободолюбивые.

А еще…

Это как это, не моя женщина?

Хочется прямо сейчас встать и спросить, по-старому, по-простому, с блатным прицыкиванием:

— А ты не попутала, случаем?

Но вместо этого я встаю и иду к ней.

И с удовольствием вижу в ее глазах сожаление от сказанных слов, перемешанное со страхом и… И возбуждением!

Ах ты, Шипучка ты, говорливая!

Я, пожалуй, впервые за неделю оказываюсь так близко от нее и с таким очевидным намерением.

И вижу ее напряжение.

Оно вкусное.

Хочется облизнуть. Смаковать.

Мы словно чужие, мало знающие друг друга люди.

И сейчас будет первый секс.

И, с трудом утихомиривая в себе зверя, я понимаю, что он не будет нежным.

А по неожиданно прищуренным глазам Шипучки и вздернутому надменно подбородку, становится ясно, что ей тоже нежность нахер не нужна.

Да, Шипучка?

Ну хорошо. Хорошо.

Не моя женщина, значит…

Посмотрим.

Она все понимает, сильнее обхватывает себя, словно отгораживаясь от меня. Глаза блестят дико. Тебе ведь уже можно, Шипучка?

Я только об этом и думаю последнюю неделю. Ты болеешь. Ходишь бледная, у тебя кровь после этого, мать его, мелкого хирургического вмешательства… А я все равно тебя хочу.

Какой я извращенец, да? Зацени.

Мне надо думать про то, как не проебать свой бизнес.

А я думаю о том, как задрать на тебе юбку.

И всегда так. Всегда.

И хватит уже, Шипучка. Хватит.

На ней тонкий халатик, шелковый и скользкий.

Его полы с треском расходятся в стороны, открывая маечку на лямках. Шелк рвется плохо, но я умею быстро распаковывать подарки. Не так уж много их было в моей жизни.

Вернее, один. Одна.

— Нет!

Нет?

Шипучка, реально нет?

Да ты на свое лицо посмотри, на свои губы трясущиеся, на щеки красные.

Нет… А если так?

Я дергаю ее на себя и жадно целую в шею. В то самое местечко, от прикосновения к которому она так потрясающе дрожит. И запрокидывает голову. И непроизвольно прижимается…

Шипучка, ты не можешь говорить мне «нет».

Так же, как и я.

Руки скользят по телу, подхватывают под попу. Олька обнимает меня ногами. С такой готовностью, что хочется поддеть ее за это ее «нет». Но я этого никогда не сделаю.

Каменная столешница, как раз на уровне моих бедер.

Шипучка смотрится на ней — идеальным блюдом. Хочется покусать. Хотя, нихера не покусать. Сожрать.

Я раздвигаю ноги, стаскиваю пижамные шортики. Втягиваю будоражащий аромат. Она смотрит. Зрачки расширены. Уверен, что я в этот момент совершенно ненормальным выгляжу. Зверем с подрагивающими ноздрями.

— Скажи еще раз, что ты — не моя, Шипучка, — хриплю я, а потом жадно прижимаюсь губами к ее промежности.

И Олька только вскрикивает, непроизвольно сжимая меня бедрами.

Не моя, да? Да?

Я целую ее так, как целую обычно в губы, интуитивно находя нужный ритм, и, типа, не-моя женщина дрожит и сжимается, так славно и быстро кончая, что я еще даже толком и почувствовать ее не успеваю.

Быстрая ты какая у меня, не-моя-Шипучка.

Встаю, стаскиваю джинсы, рывком опять дергаю ее к себе. Тонкая спина в полу разорванном шелковом халатике скользит по столешнице, и Олька буквально сама нанизывается на меня.

Одним, сильным толчком.

И это да!!!

Это — просто рай на земле. Это — моя женщина! Навсегда моя.

Каким бы я кретином не был, как бы я не косячил, но она — моя. И этого не изменить, что бы ни думала сама Шипучка.

Я жестко и вообще не ласково, как, наверное, не стоило бы делать после всего, что она пережила, нанизываю ее на себя, наслаждаюсь полубезумным лицом, цепляющимися за край столешницы тонкими пальцами, хрупким прогибом поясницы, изящными щиколотками на своих плечах.

Это — то, что мне нужно. Быть с ней все время. Рядом. Любить ее, иметь ее, жить с ней.

И я делаю все, чтоб это получить.

И, наверно, хватит уже прыгать.

Наверно, уже пора причаливать.

Если ты, Шипучка, этого никак сделать не можешь, я решу все за нас обоих.

Олька выгибается так сильно, что чуть ли не на мостик встает, кричит, сжимает меня ритмично и жарко, и я кончаю следом, чувствуя невозможное удовольствие не только от обладания своей, конечно, своей женщиной, но и от окончательно принятого решения.

Все, Олька, бегать больше не будем.

Отбегались.

А мы с тобою — две планеты.

Ты — газовый гигант, я — карлик.

И как ни глупо, странно это,

Но не странней всего другого.

Как будто тени от сюжета

И небольшие завлекалки,

Танцуем, выбирая танго,

Так пошло, глупо и убого.

Мы тянемся через парсеки…

Ты хороша, но в атмосфере

Так много ядовитых газов,

Такая тяжесть, мрак и плотность.

А я — всего лишь красный карлик

Я был звездой, давно, когда-то.

Припомни, как тогда сверкал я,

И как смотрела на меня ты.

Ты — не подпустишь, газ — упругий,

А мне так надо, чтоб остыла.

Но для тебя подобно смерти -

Остыть. И вспомнить, что любила.

36. Сейчас

— Ольга Викторовна, вызов срочный.

Я мимоходом думаю о том, что рацию надо бы давно сменить, шипит, половины слов не разобрать, но Вадим перехватывает управление на себя, что-то шаманит с настройками и адрес выяснить удается.

Мужчина, тридцать лет, кровотечение. Откуда — не понятно. Сколько раз ругалась с диспетчерами на эту тему, все равно предварительный анамнез не могут нормально собрать.

Вот и думай, что тебя ждет на вызове. Ножевое, слабые сосуды в носу, или вообще ректальное. Последнее — особо весело. Хотя, оно все весело. Главное, чтоб не тяжелобольного.

Даже мне, с моим конским опытом работы на скорой, сложно порой работать с онкобольными, особенно теми, у кого уже терминальная стадия и кого отпустили доживать последние дни домой. Тут просто бессилие. Помочь — ничем не поможешь, разве что кольнешь что-то, что уже не помогает…

Мне в последнюю неделю везет в кавычках на это.

В понедельник — женщина, сорок лет, рак прямой кишки, терминальная. Приехали практически уже на труп. К рыдающим родным, умоляющим спасти.

Я оттуда на своих вышла, конечно, но потом в машине затрясло. И коньяк никак не могла выпить, не принимала душа, даже от запаха воротило.

В среду — ребенок. Тут уже просто констатировали. С девятого этажа на асфальт — только констатация.

И вот опять. Кровотечение.

Едем.

Я привычно хватаюсь за поручень. Потому что водитель торопится, объезжает пробку, ныряет в проходные черные дворы, ветки непонятно как прижившихся в наших каменных джунглях деревьев скребут по крыше скорой. Противно, до дрожи. Словно пенопластом по стеклу.

Морщусь непроизвольно.

И в который раз думаю, что эта, уже вторая тяжелая неделя — словно наказание мне за внеплановые дни отпуска, за кусочек счастья.

Как будто кто-то наверху решил, что слишком много я за раз получила радости, и надо бы это все дело как-то разбавить. Скорректировать.

Олег уехал пол месяца назад.

До этого мы с ним провели невозможно тихие и сладкие две недели, мой отпуск чудесным образом продлился, и я, наверно, впервые в жизни не возражала.

После незапланированного секса на кухонном столе мы переместились в спальню, где с огромным энтузиазмом продолжили радоваться жизни.

И настолько Сухой задурил мне голову, что я даже забыла про то, что спирали — то у меня и нет теперь!

Я за эти годы привыкла к тому, что мы не предохраняемся, потому что спираль — это надежно, а такая, как у меня, вообще на сто процентов, что и в голову не пришло как-то обозначить свою позицию. Предложить презервативы. Олег, естественно, тоже не вспомнил.

В ту ночь мне поспать не удалось, потому что Сухой, похоже, мало того, что дорвался, так еще и наказывал меня за неосторожные и глупые слова на кухне, причем так, что очень сильно хотелось еще что-то такое же ляпнуть.

Чтоб нарваться на очередное наказание.

На следующий день после этого, за завтраком, меня неожиданно торкнуло про предохранение.

Я подавилась фрешем, потом подхватила телефон и вышла на балкон звонить Машке.

Та посмеялась, уверила, что сейчас возможность зачатия низкая, потому что моим яичникам еще очухаться надо, и что у меня были совсем недавно искусственно вызванные месячные, так что вероятность, конечно, есть, но минимальна. Но презервативами все же порекомендовала пользоваться.

Я вернулась обратно в комнату и обрадовала Олега.

Тот поморщился, но кивнул.

Мы провели в его квартире еще неделю, и это до такой степени было дежавю, что мне иногда не по себе становилось.

Я ловила себя на том, что превращаюсь в ту Ольку, двадцатилетней давности, наивную и нежную. Она словно воскресла ненадолго, потому что рядом со мной был человек, который ее помнил. Который ее знал и хотел.

Это было странно и даже больновато.

Но вместе с тем — невозможно правильно.

Я себя чувствовала живой все это время.

И гадала, почему я отказывалась все эти годы от многочисленных предложений Олега съездить куда-нибудь отдохнуть? Может, не стоило?

Я, конечно, птица гордая, и не могла согласиться с его предложением, просто потому что это было его предложение… Но, может, надо все же?

Хотя, о чем теперь говорить?

Это не важно.

Важно то, что мы за эту неделю, кажется, сумели воскресить многое.

Все то, что умерло во мне еще двадцать лет назад.

Олег был открыт со мной, откровенен.

Хотя, может, он всегда такой был? Просто я не хотела ничего знать про него?

А теперь вдруг захотела.

Я вспоминаю этот вечер, когда он неожиданно рассказал, откуда взялся Троскен.

Мы лежали в дальней комнате его здоровенной, сделанной в каком-то жутко холодном стиле, квартире.

Эта комната была единственной уютной, потому что в ней находился самый настоящий камин, а на полу перед ним валялась пушистая шкура, по виду, как настоящая, но Олег уверил, что ни одно животное, кроме китайских рабочих, в изготовлении ее не участвовало.

Он вообще вел самый правильный европейский образ жизни. Натуральные ткани, забота об экологии, отказ от вредных производств. Я читала про его холдинг. Просто чистокровный аристократ.

Я и спросила, откуда что взялось.

— Знаешь, Ольк… — он задумчиво повертел в пальцах стакан с виски, изучил его на просвет, — у меня тогда был выбор: или остаться в том дерьме, что был… Или пользоваться шансом и сваливать. Но для того, чтоб все сделать правильно, требовалось исчезнуть. У меня были подвязки с Китаем. Там был один партнер… Мы в свое время хорошо поработали на лесе. Они хотели выходить на Европу. Но сама знаешь, как в Европе относятся к китайцам… Требовалась чистая фигура, европейская внешность, требовалась чистая, безупречная биография. И бабки. У меня были бабки. Мы нашли одного обедневшего барона немецкого, выкупили у него все. И имя, и титул, и биографию. Все покупается. Я стал Троскеном. Конечно, сначала было херово… Знаешь, когда ни языками, кроме русского матерного и китайского не владеешь… Пришлось учиться. Но не только языку. Манеры, построение речи, ведение бизнеса по-европейски. Одно хорошо, китайцы — охренительно дотошные ребята. Меня всем обеспечивали. Капитал мы вложили с партнером пятьдесят на пятьдесят. И стали строить. На китайских материалах. И это пошло, знаешь, просто охерительно пошло. Мне было сложно, но я рвал.

Я молчала, лежа на его коленях и смотря на огонь. И думала о том, что я его недооценивала. И что Олег — и в самом деле очень сильно изменился. А я и не замечала.

— Что же ты не спросишь, зачем я это все делал? — пальцы зарылись в моей гриве, мягко потянули, разворачивая к себе лицом.

В полутьме лицо Олега было немного пугающим, серьезным. В глазах отражались огоньки. Словно лермонтовский демон… Печальный и сильный.

— Зачем ты все это делал, Олег? — тихо и послушно спросила я.

— Потому что… — он помолчал, переведя взгляд на огонь. — Потому что я хотел вернуться к тебе. Очень хотел. До боли.

И, пока я переваривала это признание, он спросил:

— А ты? Олька? Ты — хотела, чтоб я вернулся?

37. Сейчас

— Вадим, скоро?

— Да, Ольга Викторовна, минуты три еще.

Я выдыхаю. Ладно. Не думать и не предугадывать. Но сегодня вроде бы Лена не дежурит. А то есть у нее дурная привычка спокойной смены нам желать. Как еще не побили ее, не понимаю до сих пор.

Обычный подъезд, даже свет есть на этажах. И это хорошо.

Поднимаемся.

— Чего так долго? — орет прямо с порога женщина средних лет, по виду, примерно недельного запоя. — У меня муж блюет кровью уже двадцать минут!

Оставляю ее на Вадима, нет совершенно желания разбираться с пьяными, а у него опыт. Жду, пока она наорется и даст зайти.

В комнате оцениваю ситуацию.

Мужик валяется на диване, пол вокруг уделан красным. Характерного запаха нет, но это ничего не значит. Вонь притона может перебить все на свете.

Вадим проходит, рассматривает обстановку.

— Вот, видите? Кровь! Кровью тошнит его! А вы не едете по два часа! Я буду жаловаться! Пока вы там чаи распиваете, у меня муж умирает! — орет за нашими спинами женщина.

Мы с Вадимом переглядываемся. Мужик картинно стонет.

— Что он ел? — вздохнув, спрашивает Вадим.

— Борщ! И салатик из свеклы!

Я неожиданно чувствую дурноту и потребность выйти на свежий воздух.

— Вадим, давай сам, — тихо бормочу и иду к выходу. У порога немного качает, и Вадим, оказавшийся неожиданно рядом, подхватывает меня на руки, выносит из квартиры под ор женщины о жалобах, пьяных врачах и, само собой, Гиппократе.

Мне все равно. Я хочу выйти из этого душного смрада и забыть уже все.

На улице Вадим усаживает меня в машину, оставляет на водителя, открывает дверь, чтоб я дышать могла и, добившись слабого кивка, что все нормально, возвращается в квартиру.

— Вот отдыхать тебе надо, Оленька, — бухтит Василий Геннадьевич, — вся зеленая. А чего там такое?

— Да все нормально. Пациент выпил, закусил борщом и свеклой. Его вытошнило красным, жена решила, что кровотечение.

При воспоминании о красной рвоте на полу и, особенно, о запахе, меня неожиданно мутит.

Делаю несколько глубоких вдохов и выдохов.

— Что-то ты совсем плохо выглядишь, давай-ка я тебе воды дам, — суетится Василий Геннадьевич, — и вообще, поехали-ка на станцию. Полежишь.

— Да ну что вы… Рано еще.

— Ничего не рано! Тебе вообще легкий труд положен!

— Это вы о чем вообще?

— А то сама не знаешь? Чего дуришь? Бери больничный и сиди дома! Нечего в положении по подъездам бегать. Побегала уже вон, до ножа в живот добегалась. О себе не думаешь, о дите подумай…

Водитель бурчит и бурчит, не замечая даже, как я из зеленой становлюсь бледно-синей. Потому что догадка у него страшная.

Нет. Ну нет же! Ну не может быть! Мы же с Олегом… Всего один раз! Один раз! И Машка сказала, что шансов никаких…

Я непроизвольно прижимаю ладонь к животу. Сглатываю. Прикладываюсь к бутылке с водой.

Ох ты черт…

Лихорадочно вспоминаю свой мини-отпуск с Олегом, все, что мы делали…

— А ты хотела, чтоб я вернулся, Олька? — хрипит он.

Смотрит на меня так пристально. Так жестко.

А я не собираюсь врать.

И самой себе в том числе.

— Да. Хотела. Очень.

Олег молчит. Потом подхватывает меня с колен, подтягивает выше. Смотрит в глаза.

— Дураки мы с тобой, Олька. Столько времени потеряли.

И в этот момент я согласна с ним. Дураки.

Я хочу ему это сказать, но он не дает. Целует. Жадно, как всегда, жадно. Подчиняя.

А потом укладывает меня на эту белую шкуру неизвестного китайца, закидывает ноги на плечи, врезается на всю длину. Сразу, без прелюдий.

У нас уже была прелюдия. Целых двадцать лет. Затянулась безбожно, на мой вкус.

Я смотрю ему в глаза, не отвожу взгляда.

И вижу в них все то же выражение, что и все эти невозможные годы. Без него.

Он меня любит. Он меня так любит. И я его люблю.

И он все сделал для меня.

Он всегда все делал ради меня.

Только я не замечала этого, дура.

Вернее, замечала. Конечно, замечала. Но не оценивала так, как надо.

Олег, ты же меня не обманешь больше?

Правда, Вещий Олег?

Я смотрю на него, и вижу того молодого мужчину, впервые заговорившего со мной на кладбище, мужчину, который не читал Пушкина и не знает, кто такой Вещий Олег.

Он теперь другой. Для всех. Но не для меня.

— Олька… — он не прекращает двигаться, сильно и грубовато. Так, как он любит. Так, как я люблю.

Из камина падают блики на его лицо, и оно меняется. Оно снова молодое.

Он снова тот Олег, что обещал молоденькой глупой девочке, что все будет хорошо.

А девочка верила.

И я верю. Верю ему.

— Люблю тебя, — шепчу и притягиваю к себе, чтоб поцеловать.

Он наклоняется, жадно меня сжимает, целует, уже изо всей силы вбиваясь в податливое тело, и выдыхает, содрогаясь во мне.

А я глажу его короткие на затылке волосы, чувствую тяжесть тела на себе, такую правильную, такую нужную, смотрю на огонь.

Я не кончила, но мне даже разрядка с ним не нужна. Совершенно. Все так, как надо. Так, как должно было быть у нас всегда.

Он уехал срочно, через два дня после этого. Сорвался в Москву. Что-то там с партнерами, конкурентами и нерадивым персоналом. Он долго ругался тогда, я не вникала. Понимала только, что каникулы мои закончились.

— Ольк, я разрулю и приеду. Ты давай, думай, как дальше будем.

— Я?

Мне смешно. Тотал-контрол-фрик Сухой говорит, чтоб я думала, как дальше будем. Можно подумать, он уже не решил все.

— Конечно. Хочешь, клинику в Москве? А?

— Нет.

— Так и думал, бл*, - ругается он, но по лицу понятно, что мысли сейчас не здесь.

У него проблемы, и я не хочу добавлять еще головной боли своим упрямством, поэтому только киваю.

— Придешь, решим.

У него даже лицо вытягивается, настолько эта моя реакция нетипична для него.

Мне смешно.

— Ну ладно… Может, здесь останешься? Подождёшь меня? Отпуск тебе продлят.

А вот это называется, «дай палец, откусит руку». В этом весь Сухой.

— Нет. Я к себе.

Он морщится. Но не настаивает. Обнимает, целует так, что в животе опять все горячо становится, проводит сожалеюще пальцем по припухшим губам. И выходит прочь.

А я вздыхаю и собираюсь домой.

И потом две недели только переписываюсь и перезваниваюсь с ним.

Каждый вечер.

Мы словно влюбленные ведем горячую переписку. Как будто пытаемся наверстать то, что недополучили за все эти годы.

И мне смешно и радостно одновременно. И жизнь смыслом наполнена.

И вот теперь, после такой догадки о причинах моего плохого самочувствия, меня буквально в дрожь бросает. И живот скручивает. И это не радость. Нет.

Это страх.

Я боюсь.

До жути. До тошноты боюсь.

Повторения.

38. Сейчас

Ты меня прощаешь? Я тебя прощаю.

Ничего не надо. И взамен, и так…

Только взгляд тревожит. Жжет и выдирает

Сердце под волною всех твоих атак.

Я тебя прощаю.

Я тебе желаю

Много света, мира и тепла вокруг.

Руки, губы, голос, трепет собираю,

И свою свободу — ставлю все на круг.

Кто возьмет? Послушай,

Кто меня захочет?

Кто посмотрит нервно

На твои звонки?

Я пишу не буквы — раны.

Прямо в душу.

Как воспоминанья, что еще близки.

Я запомню небо. И окно пустое.

И слова: «Не бойся, я всегда с тобой».

Я тебя прощаю за свое тупое

Пошлое желанье — быть твоей судьбой.

М. Зайцева.

Сейчас.

Это происходит как-то очень быстро.

Я не успеваю даже сообразить, только моргаю испуганно.

Мы выходим из аэропорта.

Машина почему-то задерживается, но Олег спокоен.

И доволен.

Я радостно удивлена, что он встретил меня с самолета, хотя и чуть-чуть расстроена, что испорчен сюрприз.

Вася, чтоб его!

Конечно, Олег узнал, что я прилетаю, еще раньше, чем я успела из дома выехать!

Я не знаю, почему я так поступила, почему не захотела сказать ему все по телефону.

Показалось как-то неправильно.

Надо в глаза.

Мне надо.

Просто, чтоб до конца, до самого донышка осознать, что теперь все будет по-другому. И, наконец, закрыть гештальт двадцатилетней давности.

Оставить позади смешную и наивную Ольку, что еще незримо присутствует в моей жизни, не пуская идти дальше.

А мне есть теперь, куда дальше.

Очень даже есть.

И надо это просто пережить. Надо прочувствовать.

К тому же меня неожиданно начинает тяготить Питер.

Он, словно старый приятель, знавший тебя с горшка детского сада, видящий тебя насквозь. Во всех твоих проявлениях, и хороших, и плохих. Он будит воспоминания, тянет назад. Не зря же нам порой так тяжело общаться с бывшими одноклассниками, бывшими друзьями детства? Не зря же хочется просто прервать разговор, уйти. Чувствуешь, что так будет лучше, сохраннее для тебя новой. И не можешь. Гребанная интеллигентность, фантомная память о совместном прошлом…

Я, после посещения Машки и стопроцентного подтверждения своей беременности, сдачи всех анализов и прочего, вышла из медицинского центра, вдохнула стылый мокрый воздух.

И поняла, что не могу.

Не хочу.

Некомфортно.

Надо уходить от разговора.

От понимающих, помнящих твое горе, твою боль, твою тоску глаз — грязных пустых окон. От шепота влажного ветра с Невы. От горечи слез дождя на лице.

Нет.

У меня не будет больше так!

Не будет!

Я собралась, заказала эконом до Москвы.

И в тот же день выехала.

Правда, в аэропорту меня нашел Вася и настойчиво проводил в вип-зал, а потом и в первый класс.

Ну кто бы сомневался!

Я не сопротивлялась. Пусть. Я теперь не одна. Комфорт нужен.

Мне ужасно, просто ужасно хотелось побыстрее попасть в Москву, побыстрее увидеть Олега.

Конечно, у него море важных дел, он даже по телефону со мной каждый вечер разговаривал, неимоверно усталый… Но что-то мне подсказывало, что его моя новость взбодрит.

О том, что возможна другая реакция, кроме радости, я не думала.

Слишком он хотел. И даже, помнится, лет шесть-семь назад заговаривал со мной про детей, в очередной его набег и попытку захвата меня.

Но я тогда была на редкость жесткой стервой. (Эй, Шепелева, а ты другая теперь стала? Да?)

Я ему заявила, чтоб про детей со мной никогда, просто никогда не смел разговаривать. Этого не будет. Ни за что на свете.

Он тогда вспылил.

А я тогда с удовольствием смазала ему по физиономии.

До красноты.

А он потрогал задумчиво, перевел взгляд на меня, прищурился и…

Ну что я могу сказать…

Если я и пожалела о своей вспыльчивости, то…

Да нет. Не пожалела. Секс с ним, даже тот, жесткий, что случился, всегда был нереальным удовольствием.

Но урок он усвоил и про детей больше не заговаривал.

А тут…

Думаю, что он будет рад. Уверена, что будет рад.

Я уже успела перебороть в себе неуверенность и первый страх того, что история может повториться.

Не повторится. Я все для этого сделаю.

Да и Олег уже другой.

И бизнес у него законный, легальный, никакой опасности, никаких проблем с законом.

Да и мир теперь другой.

Прошли времена, когда на улицах стреляли.

Уж кому, как не мне, врачу скорой, это знать.

Олег меня встречает уже в зале прилета.

И да, я не особо удивляюсь. Может, чуть-чуть.

— Олька… — он обнимает, целует так, что опять ноги дрожат. И тащит быстрее к выходу.

Не спрашивает, чего меня принесло, просто радуется.

И это так приятно, это так правильно для меня.

Я ему потом все скажу. Обязательно.

Вот доедем домой.

Но все происходит быстро.

Олег неожиданно прерывает разговор, дергается, словно его судорогой пробивает, а потом валит меня на асфальт, закрывает собой.

— Лежи, Олька, лежи, — хрипит он, и я с ужасом ощущаю, как тяжелеет на мне его тело, а бок заливает горячим.

Кровь! В него стреляли! Я начинаю извиваться, пытаюсь выбраться из-под него, потому что надо срочно осмотреть. Срочно прекратить кровотечение, но он только сильнее прижимает, и опять хрипит:

— Лежи, лежи, бл*…

Над нами кто-то кричит, что-то происходит, я в каком-то ступоре, осознаю, что Олег теряет сознание, кровь все льется и льется!

— Олег… Олег… Мать твою, выпусти меня! Олег! Не смей, Олег! Не смей!!!

Мне кажется, я тоже кратковременно теряю сознание, потому что следующее мгновение я понимаю, что уже в машине, и голова Олега на моих коленях, и мы куда-то мчимся, а на водительском сидит Вася!

Он, как всегда, молчит, но руки вцепились в руль, скулы белые от напряжения.

Я опять перевожу взгляд на Олега и выхожу из ступора.

— Вася, аптечка где?

Он коротко кивает назад.

Я оборачиваюсь, скольжу взглядом по салону. Вот она!

Осторожно перекладываю голову Олега на сиденье, становлюсь перед ним на колени. Хорошо, что задний ряд машины вполне позволяет.

Быстро провожу осмотр. Действую на автомате, ужас ситуации закукливается где-то настолько глубоко, что не мешает работать.

Плечо, судя по остановившемуся кровотечению, не страшно. Главное, чтоб одно ранение. Но больше вроде нет.

Разрезаю пиджак и рубашку. Сквозное. Хорошо. Крови потерял, конечно, у меня вон, весь бок уделан, но не смертельно. Перевязываю.

Пока вожусь, Олег приходит в себя, порывается встать.

— Лежи.

Откуда у меня такой властный голос? Откуда у меня такое хладнокровие? Даже думать не собираюсь.

Потом попереживаю, повою. Все потом. Сначала дело.

— Олька…

— Лежи. Все хорошо.

Коротко наклоняюсь, успокаивающе трогаю губами губы.

— Ольга Викторовна, как он?

Голос у Васи взволнованный, напряженный. Ловит мой взгляд в зеркале.

— Нормально. Кровотечение остановилось. Мы в больницу, надеюсь?

— Да. Пробка.

— Может, надо скорую?

— Нет, я сейчас по встречке.

Он что-то нажимает, и сверху, на крыше загорается люстра и начинает орать сирена.

Я не комментирую. Пусть делает, как знает. Это его косяк полностью, пусть исправляет.

Машина ускоряется, немного лавирует, но я даже не собираюсь смотреть в лобовое. Не до того.

— Олька… Бл*, ну вот чего за хрень, а?

Да уж, прощай, Троскен, здравствуй, Сухой…

— Ну вот как так? В первый раз ты ко мне приезжаешь, сама… А я тут…

Я не отвечаю ничего. Просто трогаю его лицо, глажу, не могу насытиться прикосновениями, не могу остановиться.

Я еще не осознаю до конца опасность ситуации, не понимаю, что могло бы быть. Меня только-только начинает отпускать от шока.

Вася делает невероятное, и мы буквально через несколько минут тормозим у больницы.

Дальше все опять начинает мельтешить, прыгать, кружиться.

И я прихожу в себя в коридоре больницы, рядом с палатой Олега.

Его уже осмотрели, перевязали, вкололи все, что необходимо, и теперь за закрытыми дверями происходит жесткий разбор полетов с участием всех заинтересованных лиц.

Я не захотела присутствовать и вышла.

Стою, смотрю в окно.

Осень в Москве красивая. Не такая, как у нас, в Питере. Мягкая и сочная. Желтая и приветливая. Теплая такая.

Мимо меня к палате идут двое мужчин, настолько разных, что взгляд невольно задерживается.

Высокий красавчик, с породистым надменным лицом и твердым подбородком, одетый в классику, и такого же роста, весь забитый уголовными партаками мужик, с жестким тяжеленным взглядом и мягкой звериной походкой.

Они окидывают меня заинтересованными взглядами, но вопросов не задают. Судя по всему, прекрасно знают, что случайных людей здесь нет. Весь этаж блокирован, охрана похлеще, чем в Кремле. Куда только до этого смотрели, интересно.

Мне кажется, или они перед тем, как зайти, выдыхают?

Впрочем, неважно.

Я уже знаю, что с Олегом все хорошо. Пуля навылет, как я и думала, важные сосуды и органы не задеты. Врач сказал, что повезло, Олег ко мне резко дернулся, развернулся. Вот и попало в плечо.

Вместо сердца.

Я неожиданно чувствую тянущую боль в низу живота.

И вот тут-то на меня и нападает дрожь.

Неукротимая.

Мощная.

Я стараюсь дышать, глажу успокаивающе живот. Шепчу что-то.

— Тихо, тихо, тихо, маленький… Тихо…

И все утихает. Словно тот, кто сейчас во мне, верит мне и спокойно засыпает.

Я прекрасно знаю, что там только несколько клеток, там еще ничего толком не сформировано. Но почему-то воображение подкидывает картину мирно спящего младенца, сосущего пальчик. Ему хорошо и комфортно у меня внутри. Он мне верит. Я для него все. Весь мир. Вся жизнь.

И сегодня я его подвергла опасности.

Опять.

Своей глупостью.

Своей наивностью.

Из-за двери палаты доносится спокойный ледяной голос Олега. Наверняка, его подчиненных продирает дрожь от этого.

И меня продирает дрожь.

Я подвергла опасности своего ребенка, чтоб оказаться рядом с ним.

А он подверг опасности меня. Опять. В который раз.

Я вообще в опасности рядом с ним.

Из-за него.

И никогда, никогда не буду спокойна.

Потому что у него опять какие-то войны, какие-то мужские игры. В которых нечаянными жертвами чуть не стали я и мой малыш.

Опять.

Я уехала из мокрого Питера, который помнил меня слабой и сломленной, чтоб не повторилась история.

Так какого же хера я приехала к тому, кто был причиной моей боли?

Моей потери?

О чем я думала, овца? О чем?

Я резко разворачиваюсь и выхожу прочь из коридора, вниз по служебной лестнице.

Расположение больницы примерно такое же, как и у нас, я интуитивно нахожу служебный выход, устремляюсь прочь.

Москва ласково обнимает меня теплыми, пахнущими прелыми листьями, руками.

Привет, моя дорогая.

Зря я тебя не любила.

Ты же меня укроешь?

39. Спустя полгода

Олег.

Плечо ноет. Но я терплю. Не даю колоть обезболивающее. Пусть так. Зато живым себя чувствую.

Раз болит, значит живой. Хотя бы местами.

Не мертвец.

Смотрю на Москва-Сити. Красиво, бл*.

Красивый город — Москва. Холодная стерва, надменная. Как баба, купленная, покорная у твоих ног. Но, как только закончатся бабки — сразу посылающая тебя нахер.

Так вот, у меня для тебя сюрприз, сука: не закончатся бабки! Только не у меня!

Опять накатывает злость, которую я уже нихера не могу контролировать. Да и не пытаюсь.

Москва за окнами равнодушно смотрит на мою перекошенную физиономию и так же равнодушно подставляет зад, чтоб я ее поимел. В очередной раз.

— Босс…

Вася, сучонок. Пришел. Я не поворачиваюсь. Пусть говорит и уеб**ет. Я тут на шлюху любуюсь. На тварь, утащившую самое дорогое. Спрятавшую где-то. Тварь.

— По «Глобалу»…

— Похер. Передай Ремневу. Пусть раскатывает.

— Ремнев до вас не дозвонится. Ни по прямому. Ни по какому.

— И тебя, типа, парламентером послали?

Сопение.

Значит, его.

Знают, кого пнуть перед собой. Стратеги.

— Ладно. Пусть заходит.

Ремнев является не один, а с группой поддержки.

Лысый привычно скалится, почесывает щеку. Разваливается в кресле, без разрешения.

Ремнев косится неодобрительно, но ничего не говорит.

— Босс…

— Олег, давай по-быстрому. Я же тебе по «Глобалу» все сказал.

— Да, я просто с отчетом. Вы не проверяете, обратной связи не даете. Мне надо структурировать следующие шаги, инициировать банкротство. Но у них другое предложение. Мы просчитали, выгодное.

— Нет.

Ремнев замолкает. Недовольно щурится. Я его понимаю. Он тоже теряет бабки. Как и я.

Партнером я его сделал пять лет назад, отдал тридцать процентов акций. И не жалею. Он и до этого был активен, а теперь вообще рвет. Таких людей только так и поощрять.

И теперь ему совсем не нравится идея банкротства «Глобала», когда его можно поиметь по-другому. С большими дивидендами.

Но мне этого не надо.

Этих тварей, из-за которых я все потерял, я хочу видеть на коленях. В долговой яме. В зоне. Я постараюсь, чтоб им там было комфортно. И чтоб у них было много любви. Много. Столько, сколько не каждый выдержит. Чтоб они захлебнулись в этом.

Чувствую, как опять меня ведет, выдыхаю. Хорошо, что не повернулся к посетителям. Нехер перекошенную рожу мою наблюдать.

И так получили моральную травму полгода назад, когда Шипучка пропала. Наверно, до сих пор удивляются, что живые остались.

Мысли о Шипучке неизменно возвращают взгляд к окну. К проклятому городу, в котором я сижу безвылазно все эти полгода.

И буду сидеть. Пока не найду мою женщину.

Полгода назад, когда она внезапно просто исчезла из больницы, я думал, с ума сойду. Вернее, тогда я не думал. Потому что нечем было.

Сначала решил, что ее утащили те твари, что стреляли в меня. От одной этой мысли хотелось выть. И на стены бросаться.

Потом выяснилось, что она ушла сама. Камеры наблюдения зафиксировали. Вышла из больницы, прошла парком и растворилась в проклятом городе.

Мы закрыли все. Весь город. И до сих пор закрываем.

Ее фотки, ее ориентировки везде. По всем отделениям, во всех малинах, подпольных шалманах и ночлежках. Отелях, съемных хатах и хостелах. Вокзалы, такси, аэропорты. Даже, сука, Макдоналдсы!!!

Плотность покрытия такая, что мышь не проскользнет. Москва и область.

Но, сука, ничего. Полгода.

ПОЛГОДА.

Моя женщина где-то находится целых полгода.

И я все это время чувствую себя живым, только когда болит рана в плече.

Рана, за которую ответили уже все виновные. Вся дирекция «Глобала». И теперь добираюсь до учредителей.

Служебное расследование длилось недолго. И было настолько качественным, насколько это вообще возможно.

Обычные терки за хороший кусок. И обычные дегенераты, вылезшие из стремных девяностых, не похоронившие еще свои гребанные малиновые пиджаки.

Ну кто мог знать, что они решат так топорно сработать?

Ты, ты, Сухой, должен был знать!

Расслабился, мать твою, Троскен, решил, что теперь все по-другому. А все вообще не по-другому! Особенно здесь, на родине, чтоб ее!!!

Искали шустро. Ремнев по официальным каналам, Лысый — по своим, неофициальным. С моим разрешением передавать привет от Сухого для скорости.

Нашли. И даже, сука, исполнителей нашли. И даже, сука, живых!

И вот я оторвался!

Всю злость, всю ненависть, что накопилась за время безрезультатных поисков моей женщины, на них выместил.

Еще бы это помогло Ольку найти.

Не помогло.

Она растворилась в холодной Москве. Унесла с собой мою душу. Меня самого. Только пустая оболочка осталась.

Я смотрю на серое небо, уже с весенней просинью. И вспоминаю осень Питера.

И девочку, такую напряженную и отчаянно храбрящуюся в моей машине.

Ремнев за спиной что-то говорит о выгодах по распиливанию «Глобала», я не слушаю. Я все решил уже давно.

— Олег, ты читал Пушкина? — перебиваю его вопросом, — «Вещего Олега»?

За спиной пауза. Многозначительная такая. Наверно, переглядываются. Решают, не сдвинулся ли я окончательно.

— Эээ… Читал… — осторожно отвечает Ремнев.

— Как там? Напомни… «Как ныне сбирается Вещий Олег отмстить неразумным хазарам?»

— Вроде…

— Вопрос закрыт. По поискам что?

— Пока ничего. Ищем.

Нестерпимо хочется вдарить кулаком по стеклу. Так, чтоб осколками острыми и вниз.

— Номера все на прослушке?

— Само собой.

Конечно, может, это и неправильно: подключать к поискам и личным делам работников, но здесь без вариантов.

Все сильно заинтересованы в том, чтоб найти Ольку. Потому что лишь в этом случае они увидят нормального босса.

Сейчас в кабинет ко мне только Вася заходить не боится.

Ну, и еще Лысый.

Но он отморозок, так что это не показатель.

Разумные люди опасаются. И все делают для того. Чтоб быстрее решить проблему. А она не решается!

Не решается, сука!

Нахера мне такие бабки? Нахера мне это все? Если я не могу найти свою женщину?

— Она не пересекала пределы Московской области, это точно. Но вот в пределах…

— У нас мало камер везде натыкано? Мне казалось, с этим проблем нет, — хриплю я.

— Нет. Но для того, чтоб ее зафиксировать, необходимо, чтоб она передвигалась. А она не передвигается.

— Ты точно уверен, что она не успела уехать?

— Да. Говорил же. Закрыли все буквально через час. Она в пределах области. Точно. Она физически не могла уехать.

— Какие дальнейшие шаги?

Молчание. Наверно, опять переглядываются.

— Сухой, есть вариант еще… Но не знаю… — нахальный, слегка развязный голос молчавшего до этого Лысого заставляет обернуться.

Смотрю молча. Ремнев кривится и отворачивается. Вася у двери напрягается.

— Короче… Может, во всяких там центрах глянуть? Ну, типа для женщин, попавших в трудную ситуацию и всякое такое…

— А не смотрели? — перевожу взгляд на Ремнева, потом на Васю.

Они молчат одинаково сконфуженно.

Бл****!!!

Вася исчезает за дверью, а Лысый достает сигарету, прикуривает, продолжает:

— Я сам не в курсе был, что такое есть, у меня Ленка сидит на всяких там форумах для мамочек, недавно мне трепанула…

— А какого это Расческа про такие вещи читает? Достал ее уже, успел? — не упускает случая подколоть Ремнев.

Лысый тут же оскаливается, собираясь матерно отлаиваться, но вспоминает, где он, и только сверлит злым взглядом Ремнева.

Эта их братская любовь уже стала притчей во языцех. Они могут лаяться до драки, но, если надо, умеют выступать единым фронтом.

— Почему Расческа? — задаю тупейший вопрос, хотя мне вообще не интересно это сейчас.

— Потому что мозги ему начесывает так, что только борозды остаются, — усмехается Ремнев, — кровавые.

Лысый молчит. Курит зло. Щерится многообещающе.

Хорошая у меня команда.

Вот только одну маленькую женщину полгода в Москве найти не могут.

Возвращается Вася.

— Все центры на территории Москвы и области сейчас проверяются. Там сложность, женщины могут находиться анонимно, это специальная программа. Но в любом случае при поступлении их фиксируют. И вносят в базу. Должны.

— Хорошо. Чуть что, сразу ко мне.

Я отворачиваюсь к окну.

Хлопает дверь.

Я остаюсь один и опять смотрю на тварь, раскинувшуюся под моими ногами. Такую ласковую и продажную.

Ну что, сука, думаешь, я тебя не поимею?

Поимею.

Морозная Москва не смотрит на меня,

Морозная Москва мне в спину ветром воет.

Морозная Москва, ледышками звеня,

Запрячет вновь тебя и вьюгою укроет.

Проклятая тоска мне душу изнурит,

И ляжет, как ярмо, на плечи, прогибая,

Проклятая Москва, смеется, говорит,

Что не вернет тебя, что ты уже чужая.

Мне холодно сейчас, мне пусто и темно.

И яркие огни гирлядой заштрихуют

И горло захлестнут, но знаешь, все равно

Тебя я отыщу. И ноги зацелую.

М. Зайцева.

40. Встреча

Мне сегодня почему-то тревожно. Весна за окном, голые ветки парка чернеют мокро и выжидающе.

Я смотрю.

Машинально, уже по привычке, поглаживаю живот. Разговариваю с Димкой.

— Весна. Да, малыш? Ты все уже зеленым увидишь. Веселым. А сейчас грустно. И мне почему-то грустно…

Смаргиваю слезы. Эй, Шепелева, ты чего опять?

Нет. Поначалу я плакала. Было дело.

Очень тоскливо как-то все, очень пусто. Опять обмануться. Совершить ошибку, чуть не стоившую жизни самому дорогому, что есть в твоей жизни, это, знаете, расстроит любого.

Но ничего.

Прорвались.

Не без помощи добрых людей, конечно. Их так много, оказывается. Главное, оглянуться вовремя. И не постесняться принять помощь.

Я тогда, полгода назад, просто вышла из больницы, прошла парк, а потом запал и силы кончились. Так и рухнула на лавочку рядом с больницей. Лицо руками закрыла.

Мимо шла женщина с собачкой, остановилась, спросила, все ли в порядке.

А у меня ничего не было в порядке! Ничего!

Я подняла на нее заплаканные глаза.

И попросила позвонить.

Как мне в тот момент пришло в голову набрать Машке? С чужого номера! Догадалась же, что мой отслеживать будут. Олег — не тот человек, от которого можно просто уйти.

А мне в тот момент очень хотелось.

Просто уйти.

Просто исчезнуть.

Чтоб не нашел.

Не навредил больше.

Машка долго ругалась, стыдила, уговаривала. Но потом успокоилась и дала адрес одного центра реабилитации. Как раз для женщин, попавших в сложную жизненную ситуацию. Директор этого центра была ее пациенткой и давней знакомой.

Центр находился в Новокосино, на метро я добралась за полчаса.

Передала привет от Машки, и меня приняли. Даже без документов. Вот что братство наше врачебное делает!

Телефон свой я без сожаления выбросила в урну, перед этим переписав все номера в записную книжку.

Уже возле метро купила новый дешевый телефон. Симку мне купили в центре.

Машка, добрая душа, помогла с деньгами.

Она же рассказала, что Олег сошел с ума.

Его люди, казалось были повсюду.

К ней ездили, как на работу, на протяжении нескольких месяцев, перетрясли все, что можно, наплевав на законность и прочие, по их мнению, совершенные глупости.

Машка успела тогда, сразу после моего звонка, унести мою историю болезни, с результатами анализов, домой. В общей базе больницы информация о том, что я была на приеме, конечно, осталась, но никакой конкретики.

Также трясли моих коллег по скорой, моих соседей, моих немногочисленных ухажеров, наверняка, проклявших тот день, когда они вообще меня увидели.

Потому что люди Сухого деликатностью вообще не страдали, а, может, получили распоряжение, найти меня любой ценой.

Машка говорила, что глаза у них были дикие.

Сама она общалась со мной с больничного айпи, в вк, где я завела пустую страничку, сообщения потом просто стирала. Конечно, найти можно концы, но это если знать, где искать. Потому что на одном айпи были все компьютеры больницы, и не все они использовались для рабочих целей. Много информации, много флуда, много шлака.

Машка каждый раз в переписке уговаривала одуматься.

По ее мнению, Олег был настроен очень серьезно. И скрывать от него беременность было нельзя.

Глупо, жестоко по отношению к нему и опасно по отношению к окружающим.

Он успел навести такого страха на всех моих знакомых, что просто оторопь брала.

Сначала оторопь. А потом злость.

Свой порыв сбежать тогда из больницы я уже успела посчитать всплеском гормонов беременной бабы, и не то чтоб пожалеть, но… Засомневаться, что ли. Но, после ужасов, рассказанных Машкой, решила, что все правильно сделала.

Меня вообще мотало из стороны в сторону.

От слез и истерики к беспричинному веселью.

Это было странное ощущение. И очень странное время.

Как будто на себя со стороны смотришь и бесстрастно подмечаешь признаки сдвига по фазе, иногда наблюдаемого у беременных.

Ну, вот кто-то хочет огурцов и клубники, кто-то гнездуется, с удовольствием и фанатичным блеском в глазах обустраивая свою норку, а у меня вот так.

Побег, как средство защиты. От чего? От кого?

Я знала. Могла ответить на эти вопросы. И для меня все было логично.

Машка только смайлы присылала, где человечек крутил пальцем у виска. Типа, дура ты непроходимая.

Но я на тот момент была уверена в себе.

Рядом с Олегом опасно. Мне опасно. Ребенку опасно. Значит, надо подальше.

Это было странное время.

Не сказать, что счастливое. Я даже в какой-то степени радовалась, что оказалась здесь, в центре. По крайней мере, медицинская помощь тут была на уровне.

Потому что все прелести поздней беременности: упадок сил, токсикоз, перепады настроения — это все у меня было.

Хорошо, хоть старородящей не называли. Как-то прошло это время. Но, узнав, что у меня первая беременность за двадцать лет, после выкидыша, смотрели с опаской. И прыгали вокруг.

А я, во втором триместре как-то успокоилась, погрузилась в себя и не реагировала ни на что вокруг. Вот вообще ни на что.

У меня была своя, маленькая вселенная, самая важная для меня. И был центр этой вселенной. Во мне.

А сил отвечать на раздражители внешней среды не находилось. На другое тратились мои силы. Мои эмоции.

Я с упоением отслеживала все изменения в себе. На сколько килограмм поправилась, в каком месте округлилась, как постепенно выпячивался пупок и рос живот. Это завораживало. Это было настолько захватывающе, что весь мир неминуемо оказался за пределами.

Иногда по ночам мне снилась моя прошлая жизнь.

Мелькание огней на скорой. Широкая спина Вадима, моего фельдшера. Мокрые сырые питерские подъезды. Серость. Стопка писем с тюремным штемпелем. Пронзительное одиночество, которое я, по незнанию и глупости, принимала за жизнь.

Часто мне снился Олег. Но не молодой, как раньше. Нет. А такой, каким я его видела в одну из последних наших счастливых встреч.

Его губы. Его руки. Его глаза. Его шепот: «Олька, Олька, Олька моя…»

И я просыпалась с таким мягким и сладким томлением во всем теле, что тянуло улыбаться и потягиваться.

На узи мне сказали, что будет мальчик.

Дима. Дмитрий Олегович.

Красиво.

Имя, хоть и не литературное, но правильное.

Я смотрела на себя в зеркало, гладила живот и разговаривала с Дмитрием Олеговичем. Рассказывала ему про себя.

Про мокрый Питер, про его бабушку и дедушку, про прабабушку, которые бы очень, просто очень радовались, если б им довелось дожить и увидеть его. И про отца его тоже рассказывала. Про то, что не держу зла, что он хороший и заботливый.

И, может, когда-нибудь…

Я не анализировала, почему я не хочу сейчас видеть Сухого, и не собираюсь этого делать. Раз не хочу, значит, так надо.

Все это время я знала, что у него все хорошо. Что он выздоровел и оправился.

Только человек с завидным здоровьем может развить такую бешеную активность по моим поискам.

Но суть в том, что я и не пряталась!

Ходила по парку, до магазина, гуляла по близлежащим улицам, наслаждаясь на редкость мягкой московской зимой.

Раз не нашел, значит и не надо.

Иногда мне казалось, что я замороженная царевна. Или спящая. И мне нужен тот, кто меня разморозит.

Странный выверт сознания, может, глупость и жестокость по отношению к Олегу. Но я так чувствовала.

И хотела тишины и спокойствия в самые тяжелые и ответственные для меня дни. И я этого инстинктивно добивалась. Получала.

А сегодня с утра что-то так тревожно мне.

И Димка толкается. Он начал это делать в пять месяцев и теперь не останавливается. А сегодня прямо прицельно по печени лупит. Будет каратист. Или футболист…

По мокрой парковой дорожке, в сторону корпуса, идет человек. Мужчина.

Темная фигура, в пальто.

Такая знакомая.

Я смотрю.

Сердце стучит. Ноги подгибаются.

А потом неожиданно изнутри я получаю пинок такой силы, что подбрасывает на месте буквально.

Я подхватываюсь и выбегаю.

Прихватываю куртку из гардероба и вываливаюсь на крыльцо ровно в тот момент, когда Олег поднимается по ступеням.

Куртка не сходится на животе.

И взгляд Олега упирается в первую очередь в него.

Я замираю.

Жадно смотрю в его глаза.

На его расширяющиеся зрачки, на мертвенную бледность, моментально высветлившую лицо до цвета весеннего снега.

Он медленно поднимает взгляд на меня.

И в глазах его…

В глазах его, жестких, жестоких даже, знакомое выражение.

Словно я — самое дорогое, что есть в его жизни, главное чудо, нечто невероятное и неземное.

Он всегда так смотрел на меня.

С первой нашей встречи.

Ничего не изменилось.

До сих пор.

Ну привет, Олег! Ты меня нашел.

Расколдуешь?

Эпилог 1

— Как думаешь, на колени упадет?

Лысый задумчиво оценивает диспозицию, две застывшие друг напротив друга фигуры на крыльце, закуривает.

— Вряд ли… — Ремнев неодобрительно косится на дым сигареты, но замечания не делает, — он же не Носорог…

— Ну да… — соглашается Лысый, не без удовольствия выдыхая дым прямо в сторону Ремнева, — у Паши-то ноги послабее будут.

— Да кто бы говорил, — подначивает Ремнев, — сам-то, бл*, как про второго узнал, так чуть мимо стула не сел!

— Да не пори херни, — огрызается Лысый, заметно смущаясь, — вообще не было такого.

— А то я не присутствовал, когда тебе Расческа твоя звонила и матом в трубку визжала, что ты, козлина такой, подставил ее. Никакой осторожности!

— Заткнись, а? — сопит Лысый, — я-то уже все, пережил, а тебе предстоит еще!

И тут же замолкает, понимая, что сказал.

А Ремнев наконец-то отворачивается от немой сцены на крыльце, которую они с Лысым наблюдают с почтительного расстояния, чтоб, не дай Бог, под стрелу не попасть, и смотрит на Мишу. Нехорошо сузив глаза.

— Не понял сейчас…

Лысый, осознав, что прокололся, только плечами жмет. Показательно не напрягаясь. Показательно.

— Все ты понял.

— Это ты откуда знаешь, сука? — Ремнев делает шаг к Мише, и даже, кажется, пытается руки распустить, взять за грудки, но Лысый уходит в сторону и легко толкает в плечо, предупреждая, чтоб не зарывался. — Откуда ты знаешь то, чего я не знаю?

— Оттуда. От Маринки!

— А какого хера ты разговариваешь с моей женой? И какого хера она тебе говорит о ребёнке раньше, чем мне? — уже орет Ремнев, мало себя контролируя и пытаясь опять поймать Лысого.

Хорошо, что эту тупую ситуацию никто, кроме них не видит.

Их босс уже отмер и утащил свою глубоко беременную находку с холода в тёплое помещение, и теперь явно выйдет нескоро. Может, уже наказывает ее там. Хорошо бы. За все их нервы полугодичные.

Лысый бы вот точно наказал, если б его Ленка такое сотворила. Она и за меньшее огребала по жопе.

— Да утихни, Отелло, бл*, - шипит он, отходя, на всякий случай, на два шага назад. А то с этого придурка станется начать кулаками махать.

Нет, они таким образом отношения выясняли несколько раз, с попеременным успехом, но сейчас чего-то неохота ни за что отхватывать.

— Она Польке Носороговой только вчера сказала! А Полька — Ленке! А Ленка — мне! Ленка сказала, она даже тест еще не делала. Вот сделает — тогда тебе скажет. Так что прости, сюрприз испортил тебе. Но ты все равно удивись. Понял?

Ремнев какое-то время сопит тяжело, изучая невозмутимую физиономию подкуривающего очередную сигарету Лысого.

Потом выдыхает. Поправляет лацканы пальто. Лысый усмехается про себя пижонскому жесту.

— Ну, как думаешь, ждать его?

— Нет, поехали. Ему не до нас. Завтра или послезавтра покажемся, он должен быть в настроении. Тогда и про «Глобал» опять закинем удочку.

— Да, нормально. А то жаль, поллярда уплывает.

— Вот именно!

— Слушай, а ты вообще мог представить, что ему вот так башню из-за бабы снесет?

— Нет. Он всегда таким монолитом казался…

Они идут к стоянке, разговаривая, как ни в чем не бывало, обмениваются рукопожатиями с Васей, караулящим у машины Сухого, идут к своим, продолжая беседу.

— Да, мне тоже.

— А оказалось, нормальный мужик.

— Да, со своими слабостями.

Они прощаются кивками, рассаживаются по своим машинам и разъезжаются в разные стороны.

Каждый к своей слабости.

Которая есть у любого нормального мужика.

Эпилог 2

— Олег, классный руководитель Димы просила прийти отца.

— А классному руководителю Димы не судьба все решить через тебя? Или, на крайний случай, у нее есть мой номер. В отличие от многих, кстати!

— Нет. В последний раз, когда она звонила, ты переключил ее на Васю.

— Потому что она какую-то ерунду малосущественную втирала, я даже разбираться не стал.

— Она говорила о том, что твой сын слишком часто отсутствует на занятиях. Для первого класса это недопустимо. И слишком много времени уделяет спорту.

— Это как? Она такого не говорила. Я вообще не понял, что она несла. А у Димки скоро соревнования. Он там всех порвет.

— Олег!

— Олька… Ну что ты хочешь от меня? У меня сейчас совещание, между прочим, партнеры из Флориды… Давай на Васю переключу?

— А давай я с Васей жить буду? А?

— Не получится, Шипучка, у него жена и двое детей, третий на подходе, кстати. И вообще, я не понял сейчас про жить в Васей? Это что еще такое?

— А я с ним все равно чаще, чем с тобой общаюсь!

— Ты чего там пузыришься, Ольк? Как ты себя чувствуешь вообще? Опять перепады настроения? Не тянет ничего? Не болит?

— Черт…

— Олька!!! Я звоню Машке.

— Нет!

— Значит, Вася звонит в скорую!

— Да ты там с ума сошел? Это не болезнь, в конце концов! Нормально все. Просто она пинается. И я соскучилась.

— Ладно. Я сейчас вылетаю.

— Нет уж. У тебя там американцы.

— Похер. У меня здесь ты.

Твои глаза даны мне в наказанье

За то, что не поверил я в судьбу.

За то, что семимильными шагами

Куда-то не в ту сторону гребу.

Твой аромат и цвет волос коньячный

Мне тоже наказание и грех.

За день, бездумно прожитый, вчерашний,

За мой сумбурный завтрашний успех.

Твоя улыбка — это испытанье

Моей закалки, силы воли. Зря

Ты сокращаешь смело расстоянье,

Тебе б подальше, дальше от меня!

А ты чиста, открыта, так красива.

И сердце мне своей улыбкой жжешь.

И вот поверь, не буду рвать я жилы,

Чтоб дать уйти. И ждать, когда уйдешь.

Мое ты наказанье и награда.

Мой сладкий сон и самый сильный страх.

Не устоять мне. Что же, значит надо

Тебя носить все время на руках.

Конец

Content

Мария Зайцева
Шипучка для Сухого

1. Сейчас

2. Примерно двадцать лет назад…

3. Сейчас

4. Примерно двадцать лет назад

5. Сейчас

6. Примерно двадцать лет назад

7. Примерно двадцать лет назад

8. Сейчас

9. Примерно двадцать лет назад

10. Примерно двадцать лет назад

11. Сейчас

12. Примерно двадцать лет назад

13. Примерно двадцать лет назад

14. Сейчас

15. Примерно двадцать лет назад

16. Примерно двадцать лет назад

17. Сейчас

18. Сейчас

19. Примерно девятнадцать лет назад

20. Примерно девятнадцать лет назад

21. Примерно девятнадцать лет назад

22. Примерно девятнадцать лет назад

23. Примерно девятнадцать лет назад

24. Примерно девятнадцать лет назад

25. Сейчас

26. Примерно пятнадцать лет назад

27. Примерно пятнадцать лет назад

28. Примерно пятнадцать лет назад

29. Примерно пятнадцать лет назад

30. Примерно пятнадцать лет назад

31. Примерно пятнадцать лет назад

32. Сейчас

33. Сейчас

34. Сейчас

35. Сейчас

36. Сейчас

37. Сейчас

38. Сейчас

39. Спустя полгода

40. Встреча

Эпилог 1

Эпилог 2