Александр Харников, Максим Дынин

Турецкий марш

© Александр Харников, 2020

© Максим Дынин, 2020

© ООО «Издательство АСТ», 2020

* * *

Пролог

13 (1) ноября 1854 года, за несколько часов до рассвета.

Берег Дуная у Галаца.

Поручик Коган Евгений Львович, начальник артиллерии Первой самоходной батареи Корпуса морской пехоты Гвардейского флотского экипажа

На той стороне Дуная трижды мигает фонарь. Я шепчу про себя молитву Пресвятой Богородице, закрываю люк, и моя «ноночка» первой осторожно спускается к великой реке, истоки которой располагаются на юго-западе немецких земель, в горах Шварцвальда, в полутора тысячах километров западнее. Здесь же Дунай лениво, не спеша, несет свои воды по широкой и ровной степи к уже недалекому Черному морю.

Наше командование провело качественную работу по дезинформации противника. Турки твердо уверены, что наше генеральное наступление начнется восточнее Галаца, напротив Орловки у Измаила. Еще вчера вечером десятки тысяч наших солдат и офицеров находились севернее реки. Но с наступлением темноты вся эта махина людей и плавсредств пришла в движение и началась переправа – сначала на гребных судах, а потом к делу подключились колесные пароходы, отчаянно дымящие трубами баркасы и спешно сколоченные из сырого леса паромы с подвесными моторами. А теперь пришла и наша очередь. Что ж, как сказал Гай Юлий Цезарь, переходя Рубикон – пограничную речку, отделявшую Галлию от территории собственно Римской республики, alea iacta est – жребий брошен. Операция по освобождению Добруджи началась.

Урча двигателем, «нона», задрав нос, выкарабкалась на берег и осторожно вползла вверх по склону, туда, где опять замигал светодиодный фонарь. Вскоре к ней присоединились еще три машины, а затем с понтонов на берег сошли грузовики с имуществом взвода и приданный нам бензовоз. На секунду луна выглянула сквозь тучи, и передо мной открылась величественная картина переправы русского войска.

Рядом с нами находились люди в таком же камуфляже, что и у нас, а мимо в предрассветной темноте двигалась пехота в мундирах эпохи императора Николая I. Вслед за ней, позвякивая уздечками и оружием, шла конница. Всадники крепко сидели в седлах, кони всхрапывали и скользили копытами по глинистому берегу. Я поймал себя на мысли, что уже не нахожу ничего странного в том, что рядом с боевой техникой начала третьего тысячелетия можно увидеть униформу и оружие середины XIX века…

Когда-то, как мне сейчас кажется, уже давным-давно – около полутора веков тому вперед – я служил срочную на такой же «ноночке» в российской армии. После службы я окончил институт, а потом поступил на работу оператором на RT. Один из моих лучших друзей, а по совместительству мой крестный, Ник Домбровский, уговорил меня отправиться вместе с ним на первое самостоятельное задание – ему предстояло сделать репортаж о походе учебного корабля Балтфлота «Смольный» к берегам Скандинавии.

Вот только в конце этого вояжа мы, по неизвестной до сих пор причине, каким-то чудом оказались в 1854 году, в самой гуще боевых действий. На Россию напали англичане, турки и французы. Началась война, которая в нашей истории получила название Крымской. К стыду своему, я плохо знал отечественную историю, и мне не было известно, что боевые действия велись не только в Крыму, но и во многих других местах.

Мы попали на Балтику, где объединенные силы Англии и Франции осадили недостроенную русскую крепость Бомарзунд, расположенную на Аландских островах. В нашей истории ее захватили после недолгой осады. В истории, в которую мы попали (я чуть было не сказал – вляпались), мы сумели предотвратить захват крепости. Более того, мы уничтожили или пленили практически всю объединенную англо-французскую эскадру вкупе с французским экспедиционным корпусом.

Затем мы ухитрились перебросить часть нашей «эскадры нового строя» по внутренним российским коммуникациям из Балтики в Черное море. Там мы сумели нанести поражение англо-франко-турецкому флоту и уничтожить крымскую группировку противника. Англичане попытались было вновь прорваться на Балтику, попутно в третий раз за какие-то полсотни лет обстреляв Копенгаген, но наши корабли успели прийти на помощь датчанам и обнулить противника.

Наш небольшой крейсерский отряд, базируясь на Фарерских островах, принадлежащих Дании, в настоящее время действует в Ирландском и Северном морях, сумев фактически блокировать Британские острова и перехватить морские пути, связывавшие Метрополию с ее колониями. Дунайской же армии, служить в которой мне выпала честь, поставлена задача освободить европейские земли, все еще находящиеся под турецким игом, и совершить молниеносный бросок на Константинополь. И мои «ноны», смею надеяться, сыграют в этом не последнюю роль.

13 (1) ноября 1854 года.

Лондон.

Баронет сэр Теодор Фэллон, жиголо с дворянским титулом

Когда мы уселись на пароходик с женским именем «Матильда», человек в цивильном с приклеенной улыбкой (который, как ни странно, даже мне не представился) спросил:

– Ну и что вы хотели бы посмотреть в Лондоне, сэр Теодор? А то у нас еще уйма времени – виконт Палмерстон ожидает вас только к четырем часам.

– Ну, я хотел бы увидеть Тауэр…

– Это всегда успеется, – мой сопровождающий чуть хохотнул, да так, что у меня мурашки по спине пошли. – Давайте начнем с лондонского Сити. На все времени явно не хватит, поэтому посмотрим римскую стену, собор Святого Павла, погуляем по местным улочкам, а потом пообедаем в моем клубе.

– Хотелось бы посмотреть Британский музей, Трафальгарскую площадь, Букингемский дворец, Гайд-парк…

– А вы неплохо осведомлены о местных достопримечательностях, сэр Теодор. Уже бывали в Лондоне?

Я ответил фразой из анекдота:

– Пока нет, но уже хотелось.

Тот снова дежурно улыбнулся и продолжил:

– Я все это вам покажу, наверное, завтра. Тогда же мы посетим и Национальную галерею. А сегодня у нас в программе после Сити Вестминстер – Вестминстерское аббатство, Парламент, Дом Банкетов – это, знаете ли, последний оставшийся фрагмент Вестминстерского дворца – все остальное сгорело двадцать лет назад.

– Биг-Бен?

– А что это такое? – с недоумением спросил не представившийся мне сэр.

– Ну, это башня с часами у Парламента.

– То есть Елизаветинская башня? Так она еще не достроена до конца.

– А Даунинг-стрит?

Тот посмотрел на меня с изумлением.

– Однако, сэр Теодор. Именно там, под номером десять, и назначена ваша встреча с премьер-министром. Но там, уверяю вас, ничего интересного – здание уже двадцать лет простаивает, разве что иногда там происходят встречи вроде вашей. Ладно, все это потом, а пока наслаждайтесь панорамой города с реки – вряд ли нечто подобное есть хоть в одном городе мира.

«А вот фигушки, – злорадно подумал я. – Ты, гад, в Питере еще не был». Вслух же сказал:

– А как мне вас величать?

– Извините, сэр Теодор. Зовите меня… сэр Генри. Увы, но полного своего имени я вам не могу назвать. Пока не могу… – И сэр Генри, если это и в самом деле было его имя, поклонился и умолк.

Минут через сорок мы пришвартовались у пирса недалеко от Тауэра, после чего последовала обещанная прогулка по Сити. Больше всего меня поразил, наверное, обещанный клуб – прекрасное здание в итальянском стиле, вышколенные слуги, проводившие нас в отдельный кабинет. Вот только моего спутника дворецкий назвал сэром Стэффордом, на что тот чуть покраснел, но не стал его поправлять.

Потом мы вернулись все на том же пароходике в Вестминстер и, после осмотра достопримечательностей, пришли в то самое здание, где в мое время обитали такие неадекваты, как Тони Блэр и Дэвид Камерон, в бытность их премьер-министрами сей, на тот момент уже кастрированной, «великой» державы. Даже на фасаде облезала краска, крохотный садик был изрядно запущен, да и внутри здание пахло затхлостью и пылью. Сэр Стэффорд – он же сэр Генри – поклонился на прощание и куда-то исчез, а меня молчаливый слуга провел в небольшой кабинет на втором этаже, где предложил портвейн и сигару и попросил немного подождать. Портвейн был, на мой вкус, слишком сладким, но вполне достойным (хотя похуже, чем тот, которым меня поила ее величество Вика), сигару же я курить не стал – не мое это. Через несколько минут в комнату вошли двое моих старых знакомых – виконт Палмерстон, с лысиной, обрамленной буйными седыми волосами, и молодой Каттлей.

– Рады вас видеть, сэр Теодор – ведь так вас теперь именуют? – произнес виконт тоном, в коем при всем его дружелюбии чувствовалась нота «ты нам не ровня».

Я лишь улыбнулся:

– Взаимно, виконт и мистер Каттлей.

Дальнейший разговор, к моему вящему удивлению, был поначалу практически точным повторением нашей беседы в Шотландии. Я мысленно поблагодарил Женю Васильева за то, что он тщательно вбивал в мою голову легенду и то, что мне следовало и разрешалось донести до неприятеля. Вопросы задавались по-разному, с разных точек зрения, и я пару раз чуть не влетел – то, что знал Федор Ефремович Филонов, не обязательно должно быть известно сэру Теодору. Примерно через час мои собеседники переглянулись, и Каттлей мне торжественным тоном доложил:

– Ну что ж, сэр Теодор. Про ваше существование будут знать немногие. Кроме того, даже для этих немногих вы всего лишь гость нашего правительства, бежавший от русской тирании.

– «Он выбрал свободу!» – не удержавшись, процитировал я расхожий американский пропагандистский штамп времен Холодной войны и сразу же пожалел, что вовремя не прикусил себе язык. Но, как ни странно, Палмерстон лишь широко улыбнулся мне улыбкой Чеширского кота:

– Именно так, сэр Теодор, именно так. У вас, оказывается, талант ритора. Именно так – для практически всех вы выбрали свободу и ее величество милостиво предоставила вам убежище и необходимые средства для ведения достойного образа жизни. То, что этим дело не ограничивается, знают весьма немногие: ее величество, я и господин Каттлей. Настоятельно прошу вас более ни с кем не откровенничать по этому поводу.

– Я вас понял, господин премьер-министр.

– Еще не премьер-министр, сэр Теодор, я еще только исполняющий обязанности – Парламент пока не утвердил мою кандидатуру. Так вот, хотелось бы у вас узнать про некоторых лиц из вашего будущего. Начнем с адмирала Кольцова.

А вот хрен вам, подумал я про себя. Мы с Женей и этот вопрос подробно обсудили.

– Адмирал Кольцов боевым морским офицером не является. Да и вообще он был не на самом лучшем счету среди своих коллег и сумел сделать карьеру, лишь используя личные связи. В нашем будущем его потому и назначили командующим группы кораблей, отправлявшейся с визитом в Южную Америку, так как делать при этом было практически нечего, а человек в чине капитана первого ранга, каковым он являлся на тот момент, нужен был лишь для того, чтобы наши венесуэльские партнеры не обиделись.

Мысленно попросив у Дмитрия Николаевича прощения за ту чушь, которую про него рассказывал, я продолжал в том же духе и про него, и про командиров других кораблей, и про полковника Сан-Хуана, каждый раз смакуя тот факт, что «в наше время» они были намного ниже рангом и ни в каких боевых действиях не участвовали. Получалось, что то, что произошло на Балтике и в Крыму, увенчалось успехом лишь потому, что им «просто повезло», да и оружие у них все-таки было гораздо лучше. Да, подумал я, «пою» я ничуть не хуже среднестатистического оппозиционера из моего времени…

В дверь осторожно постучали. Палмерстон посмотрел на часы и сказал:

– Простите, сэр Теодор, но уже шесть часов, и у меня сегодня, увы, дела. Давайте встретимся с вами завтра здесь же в половину седьмого. Я привезу своего повара, и мы поужинаем вместе с мистером Каттлеем и заодно продолжим столь интересную беседу. Тогда же мы сможем обсудить с вами наше дальнейшее сотрудничество, которое, как мне кажется, имеет все шансы стать долгосрочным и очень плодотворным для всех. А сегодня вас, насколько мне известно, ожидает весьма неплохой ужин в Голландском доме.

За дверью нас ждал сэр Стэффорд. Палмерстон улыбнулся:

– Сэр Теодор, позвольте вам представить сэра Стэффорда Генри Норткота, баронета Соединенного Королевства. Именно он будет вас опекать в вашем «выборе свободы».

После обычных в таком случае «хау ду ю ду»[1] Пальмерстон продолжил:

– Сэр Стэффорд, будьте так добры, привезите сюда сэра Теодора завтра в половине седьмого вечера.

– Сделаю, виконт. Сэр Теодор, идемте, пароход уже ждет нас.

Но, к моему удивлению, «Матильда», не пройдя и мили вверх по течению, после очередного изгиба реки причалила к какому-то пирсу, где сэр Стэффорд передал меня с рук на руки шести вооруженным людям в красной форме, которые «предложили» мне перебраться на другой пароход, чьего названия я не успел прочитать. Там меня поместили в каюту с зашторенными иллюминаторами. Впрочем, меня не третировали, а усадили за дубовый столик и напоили чаем, но ни на один мой вопрос не ответили. Единственное, что мне показалось, – это то, что мы опять развернулись и пошли в направлении, откуда только что приплыли. Высадили меня у каких-то мостков, рядом с которыми я с дрожью разглядел мрачные стены Тауэра. Меня передали десятку людей в такой же форме, но с алебардами в руках. Те, не говоря ни слова, повели меня внутрь через неприметную дверцу в стене. Интересно, подумал я, обменяют меня на их шпионов или я проведу остаток своей жизни в мрачных подземельях лондонской Бастилии? Хотя, насколько я помнил, англичане не любили долго морить заключенных в своих застенках: колесуют, отрубят голову – и вся недолга – виселицы мне можно не бояться, все-таки я «сэр»…

Вот только не успели мы войти в ворота замка, как мои конвоиры передали меня с рук на руки одинокому рейвенмастеру, или «мастеру воронов», который вежливо со мною поздоровался, после чего провел меня по двору Тауэра и рассказал историю замка. Затем я оказался в небольшом средневековом зале, где рейвенмастер оставил меня, а его место заняла шестерка бифитеров в красных мундирах. Через несколько минут туда же вошла ее величество королева Александрина Виктория, которая в ответ на мой глубокий поклон и поцелуй ее руки промурлыкала:

– Сэр Теодор, принц Альберт опять уехал в Бат, поэтому я сочла возможным принять вас в моей древнейшей резиденции. А у меня есть для вас небольшой подарочек. – И она вложила в мои руки свиток, из которого следовало, что я теперь не просто сэр Теодор Фэллон, но и баронет Соединенного Королевства сэр Теодор Фэллон.

Что было дальше, расскажу лишь вкратце. Сначала мне показали сокровища британской короны, а потом повели в залу, где нас накормили весьма обильно, хоть мясо было жестковатым, а овощи переваренными. А после ужина продолжилось то, чем мы с Викулей когда-то занимались в Стирлинге. Вот только теперь мне все вспоминался анекдот про то, как на лицо нежеланной партнерши лучше всего положить подушку, а на нее – портрет любимой женщины. В моем случае – Катрионы, моей соседки по Голландскому дому…

Но если серьезно, то чувствовал я себя весьма мерзко – изменял девушке, с которой у меня, понятно, никаких отношений нет и, наверное, быть не может, но которая всего за несколько минут успела завладеть моими умом и сердцем. Как многие обитатели XXI века, я, увы, стал самым обыкновенным жиголо, да еще и не только в переносном, но и в самом что ни на есть прямом смысле. А то, что у меня был титул, особо погоды не делало. И разве что тот факт, что я был здесь на задании, а не для собственного удовольствия, хоть немного, но притуплял угрызения совести.

15 (3) ноября 1854 года.

Османская империя. Бургас

Штаб десанта отлично потрудился над разработкой плана захвата порта и города. Согласно этому плану, за сутки до начала высадки основных сил разведывательно-диверсионные группы устроили набег на Варну. Цель набега – уничтожение складов с боеприпасами и отвлечение внимания от Бургаса. Расстояние между этими городами – чуть больше полутора сотен верст. Турецкие вестники с сообщением о набеге должны менее чем за сутки добраться из Варны до Бургаса. Одновременно с курьерами сочувствующие русским болгары и греки должны были распустить по городу слух, что, дескать, на Варну напало огромное войско царя Николая и сейчас там идет страшная резня.

Главные силы гарнизона Бургаса, точнее того, что от него осталось после перевода большей его части в Кёстендже[2] двумя неделями раньше, немедленно отправятся на помощь «ведущим неравный бой союзникам в Варне». И потому высадка главных сил десанта в Бургасе станет для неприятеля полной неожиданностью.

В отличие от Варны и Кёстендже, в Бургасе не требовалось взрывать, поджигать и крушить. Наоборот, город должен был остаться в полной целости и сохранности. Склады с боеприпасами еще послужат русской армии, равно как и склады с продовольствием.

По замыслу командования, русскими войсками Бургас будет превращен в узел снабжения тех частей, которые нанесут удар с тыла по турецким частям, обороняющим Шипкинский перевал и перевал Троян, после чего начнется общее наступление в направлении Адрианополя.

Бургас было решено захватить с использованием техники пришельцев из будущего. Первыми к Бургасу подойдут малый десантный катер «Денис Давыдов» и КВП[3] «Мордовия». На их борту будут три обычных бронетранспортера и одна САО «Нона». Бронетехнику планировалось высадить на подходе к порту. Она обеспечит устойчивость штурмовых групп и поможет им в ночном бою вокруг города. Затем «Мордовия», используя свою воздушную подушку, легко перемахнет через узенький перешеек и, войдя в Атанасовское озеро, сможет обойти город и взять под контроль единственную дорогу, ведущую из Бургаса в Ислимие[4].

С началом захвата порта в бой вступят диверсионные отряды, состоящие из местных жителей и казаков, в течение последних нескольких дней тайком просочившихся в город. А после захвата причалов к ним подойдут транспортные корабли Черноморского флота, с которых будут высаживаться главные силы десанта. Бургас следовало захватить быстро и без больших жертв и разрушений.

Так все и произошло на деле. Подкравшиеся со стороны моря на надувных резиновых лодках (слава «Надежде» и ее бездонным контейнерам!) морпехи без единого выстрела уничтожили часовых на пирсе и захватили береговые батареи. На стоявших в гавани двух военных кораблях – турецком бриге и британском пароходе – все же почуяли неладное и подняли тревогу. Но, не успев открыть огонь, тут же были уничтожены «Шмелями». При свете пылающих кораблей противника десантники зачистили причалы. Еще несколько минут – и порт оказался под их полным контролем.

Вскоре к пирсу подошел первый русский корабль – колесный фрегат «Громоносец». С него на причал горохом посыпались солдаты Селенгинского пехотного полка и севастопольские матросы. С десяток морпехов выгрузили на берег несколько пулеметов «Корд» и АГС «Пламя». Ожидавшие их проводники – местные болгары и греки – повели десантников в город, где уже гремели выстрелы и слышны были крики «Ура!». Солдаты, обученные ведению ночного уличного боя, с ходу начали теснить неприятеля. В основном против них сражались турки – немногие англичане и французы еще вчера вечером покинули Бургас и отбыли в направлении Варны, где, по их мнению, и происходили главные события.

Турки, не обученные сражаться ночью, в панике метались по улицам. Они были настолько деморализованы, что начинали кричать «Теслим!»[5], едва завидев всего нескольких русских. Особый ужас на них нагнали морпехи в своей пятнистой форме и с размалеванными черным тактическим гримом лицами. Пленные турецкие солдаты потом с ужасом рассказывали про «воинов Иблиса», сражавшихся на стороне русских. О них уже ходили самые невероятные слухи. Дескать, они питаются сырым человеческим мясом, видят ночью как днем, стреляют с удивительной меткостью и могут метать во врага огненные стрелы. Насчет каннибализма насмерть напуганные аскеры, конечно, хватили лишнего, а вот насчет прочего они оказались недалеки от истины. Морпехи пользовались приборами ночного видения, отлично стреляли, а в случае необходимости пускали в ход РПГ.

Еще больше турок напугали бронетранспортеры – стальные чудовища, способные двигаться и по суше, и по воде без помощи лошадей. Они ревели как дюжина ишаков, поливали противниками пулями, легко прошивавшими стенки домов, а самое главное, их самих не брали пули, даже выпущенные в упор.

Активная фаза боя закончилась где-то через час после начала высадки десанта. К тому моменту, как ночная мгла рассеялась, а на небе появился предрассветный румянец, гарнизон Бургаса был частично уничтожен, частично пленен. Толпы расхристанных пленных под командованием солдат-селенгинцев и болгарских ополченцев вывели за город и разместили лагерем на ближайшем выгоне.

Интенданты, как это бывает нечасто, в числе первых высадившиеся во вражеском порту, начали оприходовать трофеи. Наступило их время. Без нормального снабжения десант обречен. Черное море капризно и по осени часто штормит. Волнение, которое способно помешать снабжению десантников всем необходимым, может продлиться неделю, а то и больше. Поэтому следовало как можно быстрее разгрузить в порту транспортные суда, раскидать грузы по пакгаузам и складам и взять на учет все захваченные трофеи. Все интенданты прошли краткий курс обучения азам логистики под командованием капитана 2-го ранга Льва Израилевича Зайдермана. До того тыловики, как он потом сказал по секрету своему знакомому, Николаю Домбровскому, кроме как воровать в циклопических размерах, больше ничего не умели. После краткого ликбеза Зайдерман отобрал из числа интендантов десятка полтора наиболее смышленых и толковых. И храбрых – потому, что некоторые из кандидатов, узнав, что исполнять свои обязанности им придется не в глубоком тылу, а на передовой, резко заскучали и сказались больными.

Вскоре транспортные корабли, выгрузив содержимое трюмов на причал, под охраной боевых кораблей Черноморского флота вышли из Бургаса и направились в сторону Одессы. Там они примут на борт подкрепления и грузы, после чего снова возьмут курс на Бургас. А десантники, зачистив город, срочно начали формировать подвижные отряды, которые на следующее утро отправятся в поход…

16 (4) ноября 1854 года.

Галац. Лагерь Дунайской армии.

Поручик медицинской службы Гвардейского Флотского экипажа Николаев Александр Юрьевич, глава 1-го полевого лазарета при Черноморском Экспедиционном корпусе

Итак, началось… Вчера наши саперы под руководством полковника Тотлебена приступили к наведению переправы через Дунай. Река эта, конечно, широкая, но русские за время многочисленных войн с турками форсировали ее уже не раз. Вот и сейчас через водную гладь беспрерывно снуют паромы и лодки греков – Галац населяли в основном греки, которые настроены были против турок и их прихвостней и добровольно вызвались помочь русским.

Ситуация в этих краях сложилась парадоксальная. До начала войны местное начальство было настроено пророссийски. Но после того, как император Николай I приказал вывести наши войска из Дунайских княжеств, сменившая их австрийская оккупационная администрация сместила прежние власти и посадила на их место своих людей. Те популярностью у населения не пользовались. И, как только австрийцы стали очищать территорию княжеств, эти «квислинги» сбежали вместе со своими хозяевами. Поэтому нынешняя администрация состояла или из тех, кто снова вернулся на прежние места, или из русских офицеров, которые совмещали должности военных комендантов и глав городков и местечек.

А меня, по согласованию с Юрой Черниковым, направили с двумя моими севастопольскими коллегами в Галац в составе новосозданного Первого полевого лазарета. На подмогу мне дали двоих моих санитаров из Севастополя, двух курсантов-второкурсников из Юриной группы, плюс трех девушек-крестовоздвиженок. Но, слава богу, активных боевых действий пока не ведется и работы для нас с ребятами практически нет. Есть солдатики, получившие травмы по собственной дурости при проведении инженерных работ. Были случаи инфекционных заболеваний, но армейские врачи получили надлежащий инструктаж о соблюдении санитарных правил, и того, что творилось у наших противников в их военных лагерях, у нас не было.

Лафа, да и только. Не хватает лишь одного – моей Оленьки. Как там она без меня? Зная ее характер, не удивлюсь, если она сейчас пытается всеми правдами и неправдами попасть в санитарки нашего Экспедиционного корпуса. Мы с ее отцом, есаулом Даваевым, договорились пресекать на корню подобные попытки, да и Юру Черникова я проинформировал, и он тоже торжественно пообещал сделать все, чтобы этого не допустить, буде она объявится в Измаиле – именно там сейчас находится наш основной военный госпиталь.

Так что бояться, наверное, нечего и можно сидеть на горушке и наслаждаться видом того, как наши части форсируют Дунай. Зрелище это занятное, тем более что один из саперных офицеров вкратце рассказал мне о том, что, собственно, происходит.

Оказывается, понтонные парки существуют в русской армии чуть ли не с середины XVIII века. Понтоны, с помощью которых происходит переправа, разработал капитан артиллерии Андрей Немой (ну фамилия у него такая!). Им была предложена конструкция разборного понтона с парусиновой обшивкой и деревянным каркасом. Преимущество такой конструкции по сравнению с цельнодеревянными и металлическими понтонами – меньший вес и компактность. Да и лошадей для перевозки парка требовалось меньше. К тому же полотняную обшивку было легче чинить – для того, чтобы ее «заштопать», требовалось всего несколько минут. По штату в понтонной роте было полсотни понтонов, что обеспечивало наведение наплавного моста максимальной длиной в четверть километра. По такому мосту можно было переправлять повозки общим весом три с половиной тонны. А если понтоны использовать как паром, то его грузоподъемность составляла уже до восьми тонн.

У меня замирало сердце, когда на наплавной мост заезжали тяжелые орудия с зарядными ящиками и деревянный настил, лежащий на понтонах, начинал волнообразно изгибаться. Но саперы работали четко, и переправа проходила без ЧП. Правда, по мосту на правый берег Дуная переправлялись в основном артиллерия и обозные фуры, а также кавалерия. Пехоту перевозили греки. На своих лодках и небольших гребных судах они сновали словно челноки, ловко приставая к берегу и высаживая наших солдат, которые пересекали Дунай, что называется, не замочив ног.

А вот откуда-то мчатся наши казаки. Похоже, что они возвращаются из разведки: на одной из лошадей со связанными руками сидит пленный – судя по мундиру, английский офицер. А один из станичников с трудом держится в седле. Видимо, он ранен. Так, мое ничегонеделание на сем заканчивается, и мне пора идти в палатку, в которой мы принимаем пациентов.

Точно, от группы отделились двое – раненый казак и еще один, который помогал ему удержаться в седле и не упасть на землю. Я вздохнул и направился к своему рабочему месту. Можно, конечно, поручить раненого одному из коллег, но пусть они посмотрят, что им следует делать, и наберутся опыта.

– Так что, вашбродь, – доложил мне «гаврилыч»[6], – меня к вам послали. Вот, Савву ранили. Пуля ему в бок попала. Он жив еще, но крови много потерял, да и сомлел чуток.

Прибежавшие санитары помогли раненому спешиться и, осторожно поддерживая его под руки, повели в палатку-перевязочную.

– Где его так угораздило? – спросил я у казака, который, намотав на руку поводья лошади раненого станичника, приготовился запрыгнуть в седло.

– Вашбродь, нас полковник из штаба послал к Браилову на разведку. Вот там мы и повстречали аглицких улан. Кони у них хорошие, мы их догнать так и не смогли. Они отстреливались на ходу, вот тогда-то Савву и зацепило. А у одного улана лошадь ногу сломала. Мы его взяли в плен. Скажите, вашбродь, а что, Савва будет жить? Мы ведь с ним из одной станицы, вместе на войну уходили. Односум[7] он мой.

– Полагаю, что все будет хорошо, – успокоил я казака, хотя еще не видел раненого. Но судя по тому, что ему хватило сил самому удержаться в седле, ранение было не очень тяжелым.

Так оно и оказалось в действительности. Пуля по касательной задела бок и распорола, словно ножом, кожу и мышцы. Продезинфицировав рану, я ее зашил. Потом велел напоить казака горячим чаем и уложить его на походную койку. Теперь главное, чтобы в рану не попала инфекция. Парень внешне был крепкий, и рана его должна была зажить быстро.

Закончив все дела, я снял халат и вышел из палатки. Движение войск через мост продолжалось. Еще день-два, и главные силы нашей армии окажутся на правом берегу Дуная. Вот тогда-то и начнется поход на юг, в сторону Босфора, чтобы наконец окончательно решить «турецкий вопрос» – раз и навсегда.

16 (4) ноября 1854 года.

Черное море, неподалеку от Поти.

Борт пароходофрегата «Бессарабия».

Командир корабля капитан-лейтенант Щеголев Петр Федорович

Опять я в этих диких местах и опять занимаюсь привычным для меня делом. Наш фрегат патрулирует побережье в районе Поти и Сухум-Кале, перехватывая турецкие шаланды и шхуны, тайком доставляющие немирным горцам из Турции и Варны оружие, порох и деньги для того, чтобы те продолжали воевать против нас.

В сентябре позапрошлого года «Бессарабия» под флагом вице-адмирала Павла Степановича Нахимова уже несла охрану побережья и огнем своих орудий поддерживала высадку нашего десанта в Анаклии. Потом мы совершили поход вдоль побережья Анатолии, где обнаружили и заставили спустить флаг турецкий пароход «Меджари-Теджарет». Наш трофей отконвоировали в Севастополь, и там остряки окрестили его «Щёголем», намекая на мою фамилию. Но в состав Черноморского флота захваченный пароход вошел под названием «Турок».

Перед выходом из Севастополя, по приказу адмирала Нахимова, на наш корабль перешли шесть человек из числа тех, кто так отличился в разгроме вражеского десанта. Командовал ими лейтенант Гвардейского Флотского экипажа Михайлов. Как неофициально в приватной беседе сообщил мне Павел Степанович, люди эти особенные, они должны будут оказать нам помощь в случае столкновения с вражескими кораблями. Кроме того, они будут поддерживать связь со штабом флота. Какую помощь они нам окажут и как они смогут пересылать сообщения в Севастополь, адмирал мне не сказал. Но я выполнил его приказание и предоставил моим «пассажирам» – так окрестили лейтенанта и пятерых мичманов наши записные остряки в кают-компании – полную свободу действий.

По всему видно было, что люди эти знакомы с морским делом и на корабле оказались не впервые. Правда, в парусах они не разбирались: лейтенант Михайлов, оглядев наши мачты, сказал своему сослуживцу, что «Бессарабия» – бриг, хотя наш пароходофрегат имел парусное вооружение бригантины. «Бессарабия» имела фок-мачту с тремя прямыми парусами: фоком, фор-марселем и фор-брамселем. Грот-мачта была «сухая», на ней ставили грот-триссель – над грот-гафелем, на грот-стеньге, грот-топсель. На бушприте ставили треугольные паруса: либо один кливер, либо кливер и бом-кливер. Под парусами, без помощи паровой машины, «Бессарабия» могла при хорошем ветре дать до восьми узлов.

Лейтенант обращался ко мне подчеркнуто вежливо, ежедневно передавая мне полученные с помощью «радиостанции» приказы из Севастополя. Я видел, как это происходит, но понять, как им это удается, так и не смог. Кроме того, мичмана по очереди вели наблюдение с помощью биноклей – почему-то разукрашенных серо-зелеными пятнами – за морем. Лейтенант Михайлов предложил мне взглянуть в такой бинокль. К моему изумлению, изображение было прекрасное, и видеть через этот бинокль можно было гораздо дальше, чем в мою подзорную трубу, которую еще перед войной я купил за немалые деньги, будучи проездом в Гамбурге.

Постепенно мы разговорились. Лейтенант был немногословен, но, как я понял, он был участником разгрома англо-французской эскадры адмирала Непира на Балтике[8]. С удивлением мы слушали о подробностях той эпопеи. В Севастополе, где мы отстаивались во время осады города, нам не удалось толком посмотреть на смертоносные атаки удивительных летательных аппаратов на вражеский флот. Единственно, что нам запомнилось, это тот ужас, который стоял в глазах пленных англичан и французов, когда они рассказывали о том, как взрывались и горели их корабли.

Лейтенант сообщил, что его люди взяли с собой оружие, которое поможет нам уничтожить вражеские боевые корабли, если они попытаются помешать нам выполнять свою задачу.

– Только, Петр Федорович, – улыбнувшись, сказал лейтенант, – помощь наша вам вряд ли понадобится. Корабли англо-французской эскадры не рискуют сейчас выходить в море. Они все больше отстаиваются в Константинополе. Но, как говорится, береженого и Бог бережет…

Все, в общем-то, и было так, как сообщил мне лейтенант Михайлов – впрочем, теперь я называл его по имени и отчеству, как это принято у русских морских офицеров. Олег Николаевич вел наблюдение и передавал мне донесения из штаба флота. Из этих докладов мне стало известно, что в Поти из Трапезунда вышли две шхуны с грузом для немирных горцев. Кроме того, на их борту были поляки-волонтеры – участники мятежа 1830–1831 годов, которые из ненависти к русским устроились на службу к туркам, а некоторые даже перешли в магометанскую веру. Адмирал Нахимов приказал нам перехватить эти шхуны. А в том случае, если их экипажи и пассажиры окажут вооруженное сопротивление, утопить их безо всякой жалости.

Турки рассчитывали проскочить ночью мимо нас, чтобы поутру высадить пассажиров и свой груз на побережье, где их уже будут ждать посланцы имама Шамиля. Но, как оказалось, у Олега Николаевича были приборы, с помощью которых можно было и ночью вести наблюдение за морем. Один из его мичманов и обнаружил турецкие шхуны.

Мы быстро развели пары и погнались за неприятелем. Турки, поняв, что обнаружены и что уйти им не удастся, решили сражаться до последнего, хотя сопротивление было бессмысленным – мы из наших десятидюймовых орудий могли расстрелять их с дистанции, которая оказалась слишком большой для их легких пушек.

Ясно было лишь одно: сдаваться они не собираются, и я должен был выполнить приказ адмирала Нахимова – уничтожить неприятеля.

С помощью чудо-бинокля мы могли наблюдать за падением наших ядер и бомб. Комендоры стреляли превосходно, и вскоре одна из шхун, лишившаяся мачт, потеряла ход. Вторая, тоже понеся большие потери в рангоуте, все еще питала тщетную надежду на спасение. Но и она вскоре загорелась и стала тонуть. Турки пытались спустить шлюпки, но ядра, упавшие рядом, перевернули их. Когда палубы вражеских кораблей стала захлестывать морская вода, мы прекратили огонь.

Я приказал спустить баркас и отправиться к месту гибели турецких шхун, чтобы попытаться спасти тех, кто еще не пошел ко дну. Лейтенант Михайлов попросил, чтобы в баркас взяли двух его мичманов, успевших надеть свое снаряжение и вооружиться. Я уже видел в Севастополе подобным образом экипированных офицеров из Гвардейского Флотского экипажа. Говорят, что их куртки не пробивает пуля, а странные ружья могут без перезарядки выпустить несколько десятков пуль.

Как оказалось впоследствии, предосторожность Олега Николаевича была не лишней. Поляки, которые находились на одной из тонущих шхун, ухитрились перевернуть одну из опрокинувшихся шлюпок и начали вычерпывать из нее воду. Она едва держалась на плаву, но на нее сумел перебраться какой-то важный пан. Он даже сумел сохранить сухими свою одежду и пистолеты, заткнутые за пояс. Увидев наш баркас, поляк с диким криком выхватил оружие, намереваясь застрелить кого-нибудь из наших. Вот тут-то и показали себя сослуживцы лейтенанта Михайлова. Несколько метких выстрелов, и лях плюхнулся в воду. Державшиеся за полузатопленную шлюпку турки и поляки жалостливо завопили и взмолились о пощаде.

Двумя рейсами мы подобрали всех, кто еще был жив, после чего Олег Николаевич доложил по своей «радиостанции» в Севастополь о произошедшем. Вскоре из штаба флота мы получили ответ: «Бессарабии» надлежало следовать в Крым, а патрулирование побережья продолжит идущий нам на смену пароходофрегат «Одесса»…

16 (4) ноября 1854 года.

Дунайские княжества.

Штабс-капитан Гвардейского Флотского экипажа Домбровский Николай Максимович, бездельник

Бездельником я стал не по своей воле. Ядром отряда, к которому я был приписан, командовал капитан Гвардейского Флотского экипажа Ильин Николай Максимович, мой полный тезка. Перед венесуэльским вояжем его – тогда еще в чине старшего лейтенанта – назначили командиром сводного отряда морской пехоты на «Королеве». В отличие от роты Хулиовича, морпехов с «Королева» раздербанили. Одно отделение участвовало в первой нашей встрече с императором. До сих пор оно служит при нем лейб-охраной и одновременно связистами. Были там и силы ССО. Что с ними случилось, мне неизвестно. Оставшихся подрядили обучать новосозданные «роты нового строя». Некоторое их количество так и осталось инструкторами в районе Свеаборга, но большинство стало ядром Свеаборгского Батальона особого назначения. Именно к этому батальону приписали и вашего покорного слугу.

Хулиович лично попросил капитана Ильина о том, чтобы тот обучил меня военному делу в весьма сжатые сроки. Тот послал меня на «курс молодого бойца», который проводился на остановках во время перехода по Березинскому водному пути. Справедливости ради хочу заметить, что другие «курсанты» проходили обучение уже несколько недель, и я, даром что офицер, показал себя столь провально, что после того, как мы прибыли в Одессу, Ильин вызвал меня к себе и с сарказмом произнес:

– Штабс-капитан, вас мне порекомендовал полковник Сан-Хуан. Сказал, что вы, по его словам, бриллиант, еще не подвергнувшийся огранке – я тогда еще подумал, ну и сравнение – и что достаточно вам преподать пару-тройку уроков, как вы станете действительно неплохим снайпером. Но, увы, то, что я видел своими глазами, и то, что мне докладывали мои люди, наводит меня на один только вопрос, в точности соответствующий первым четырем буквам отчества вельми уважаемого мною полковника, одарившего меня столь медвежьей услугой.

– И что вы этим хотите сказать? – уныло пробормотал я.

– Награды ваши вы заслужили и стрелять вроде умеете. Но я не собираюсь рисковать жизнями своих людей – как тех, кто из будущего, так и тех, кто из этого времени – и давать вам боевые задания. Одна просьба – не путайтесь под ногами. Вы же журналист? Вот и занимайтесь своими прямыми обязанностями – пишите, в этом я вам мешать не буду. Но не более того. А после окончания войны я, так и быть, отправлю вас на прохождение полного «курса молодого бойца» – физические данные у вас все-таки наличествуют и, может быть, когда-нибудь что-нибудь из вас получится. Но не через неделю и даже не через месяц.

– Но…

– Я вас больше не задерживаю.

По его каменной физиономии я догадался, что Ильин не поменяет своего мнения обо мне. Так что я усиленно занялся журналистской деятельностью: писал статьи во все три наши СМИ, плюс в новое издание «Дунайские вести», интервьюировал то одних, то других (не раз нарываясь на «голубчик, а шли бы вы подобру-поздорову» – куда именно, я не могу указать по цензурным соображениям), изредка фотографировал, подолгу заряжая мобильник солнечной зарядкой после каждой «фотосессии».

Но приехал я сюда не для этого – как пел Высоцкий: «а в подвалах и полуподвалах ребятишкам хотелось под танки». Я ведь уже вошел во вкус, и мне снилось каждую ночь не только, как я целую свою Мейбел (и, если честно, не только целую), но и то, как я лежу в кустах и выцеливаю очередного англичанина. Поэтому я и начал себя считать форменным бездельником.

А пока мы двигались по бескрайним степям Дунайских княжеств. После переправы у Галаца армия повернула на юг и, громя разрозненные турецкие отряды, двинулась паровым катком на некотором отдалении от побережья. Турки и их «союзники» с «цивилизованного Запада» засели в крепостях: в Кёстендже, Силистрии и Рущуке – и ждали штурма. Слышал краем уха, что в первых двух что-то «бахнуло», но подробности произошедшего мне неизвестны. А наш батальон, равно как и другие войска, двигавшиеся вместе с нами, не оправдывая ожиданий противника, следовали к известной лишь нашему командованию цели. Дождей еще не было, и пыль стояла столбом. Я напевал чуть слышно (если б я это делал громче, меня бы, наверное, давно уже побили любители бельканто):

Эх, дороги,

Пыль да туман,

Холода, тревоги

Да степной бурьян.

Выстрел грянет,

Ворон кружит,

Твой дружок в бурьяне

Неживой лежит.

Последнее, увы, касалось и меня: молодой лейтенант Александр Елизарович Степанов, с которым я успел сдружиться по дороге из Одессы, попал вчера под налет башибузуков – так у турок именовались иррегулярные части, состоящие в основном из черкесов и совершавшие дерзкие нападения на наши отряды. Саша смог развернуть свой взвод в боевой порядок и отогнал башибузуков, но сам был смертельно ранен, и я еле-еле успел к нему перед тем, как он умер. Саша попытался что-то пробормотать, из последних сил показал пальцем на медальон на шее и вдруг затих навсегда; подбежавшему доктору ничего не оставалось, как констатировать смерть.

В медальоне оказался миниатюрный портрет красивой девушки и сложенная несколько раз бумажка с двумя адресами: Елизара Аристарховича и Марии Ивановны Степановых, и Марфы Ивановны Вельяминовой. Меня словно ударило током: последнюю фамилию я помнил из своего генеалогического древа – она тоже была моим далеким предком… Я пообещал себе, что когда я вернусь, то отвезу ей этот портрет лично и расскажу ей про подвиг Александра и про его кончину. И что с того, что лежал он не в бурьяне, а на койке в походном лазарете моего друга Саши Николаева? «Разве от этого легче»?

Кстати, ни англичан, ни французов мы ни разу не видели, из неприятеля же обнаружили только турок.

Солнце уже клонилось к закату, когда я увидел невдалеке пять или шесть фургонов с намалеванными на них красными крестами – эмблемами Крестовоздвиженской общины сестер милосердия. Подумав, что неплохо было бы взять у них интервью, я направил своего коня к ним и вдруг увидел, как из рощицы (коих здесь было не так уж и много) вылетели десятка три кавалеристов, одетых по-восточному пестро, и поскакали к фургонам. Даже не думая, я пришпорил коня (каким-то чудом не шмякнувшись с него – я, если честно, еще тот наездник) и бросился им наперерез, крикнув возницам фургонов:

– Скорей убирайтесь отсюда!

Спешившись в последний момент (ну не умею я воевать верхом), откатился в сторону, присел за первым попавшимся кустом, прицелился в башибузука, скакавшего впереди всех, и выстрелил. Тот вылетел из седла, и отряд на мгновение замешкался. Я стал стрелять по турецким головорезам, рассчитывая, что перед тем, как они меня прикончат, я изрядно сокращу их количество и тем самым дам хоть какой-то шанс на спасение сестрам милосердия.

Сначала турки меня не заметили. Они остановились и стали разглядывать кусты, пытаясь понять, откуда по ним стреляют, что мне было только на руку. Но продолжалось это недолго, и вот на меня уже несутся три всадника, с дикими криками размахивающие над головой кривыми саблями. Двух я отправил к райским гуриям, но тут у меня кончились патроны, и я лихорадочно стал перезаряжать свое оружие, чувствуя, что не успею это сделать и третий башибузук точно меня зарубит. Неожиданно за моей спиной раздался выстрел, и турок, вылетев из седла, упал прямо на меня, сбив с ног. Конь его, храпя и роняя пену с губ, промчался рядом со мной, обдав острым запахом лошадиного пота. Я вставил магазин, передернул затвор и вновь выстрелил по ближайшему ко мне башибузуку. Скакавшего рядом с ним головореза снял неизвестный стрелок, только что спасший мне жизнь.

Откуда-то со стороны раздался топот копыт – небольшой отряд донских казаков, развернувшийся лавой, с шашками наголо ударил по туркам. Я успел выстрелить дважды, но тут рядом со мной рухнул конь одного из казаков. Бедное животное забилось в предсмертных судорогах, и я, получив удар копытом в бок, улетел в бурьян. Каким-то чудом собравшись с силами, я приподнялся и увидел, что сражение уже закончилось. Единственный чудом уцелевший башибузук удирал, припав к шее быстроного коня. Вскинув «Винторез», я выстрелил в беглеца, после чего в глазах у меня потемнело, и я потерял сознание…

Неизвестно, сколько времени прошло, когда я пришел в себя. Лежал я на сене, в какой-то отчаянно скрипящей повозке. Веки у меня дрогнули, и тут в моих ушах прозвучал любимый голос, который на родном английском языке произнес:

– Милый, лежи спокойно, похоже, что у тебя сотрясение мозга.

«Ну все, – подумалось мне, – видно, я уже на том свете. Вот только непонятно, что тут делает моя Мейбел?»

А моя любимая тем временем продолжала:

– Мы отбились от этих бандитов, спасибо тебе.

«Нет, не похоже, это на рай. Но и на ад тоже не похоже. Значит, я жив…»

Немного подумав, я задал единственный правильный в данном случае вопрос:

– Милая, а какого хрена ты здесь делаешь?

Конечно, слово «хрен» было несколько другим – английским словом, тоже состоящим из четырех букв, причем слово сие было из числа тех, которые порядочная девушка знать не должна. Но та лишь обняла и поцеловала меня, после чего заставила проглотить ложку какой-то горькой гадости. И я опять провалился в забытье.

Очухался я уже на койке в большой палатке, и первое, что увидел, – сидящего на корточках капитана Ильина, глядевшего на меня впервые за все время нашего с ним общения без ехидства, вполне дружелюбно.

– Ну, тезка, ты даешь… Тринадцать зарубок можешь добавить себе на приклад. Эх, расскажешь кому – ни за что не поверят. Ничего, что я с тобой на «ты»?

– Конечно! Только вот кто стрелял по этим бандитам из фургонов? Если бы не он, мне несдобровать.

– Не «он», а «она». Это невеста твоя устроила небольшое сафари. Двоих положила, еще одного подранила.

– Гони ее на хрен обратно в тыл, – выпалил я.

– Вот то же самое я хотел сделать и с тобой, – усмехнулся он. – Ладно, КМБ ты, как видим, провалил, но это ничего не значит. Разрешаю тебе, когда оклемаешься, свободную охоту. Только согласно правилам, если только у тебя это получится. Я вот тебе книжицу полезную принес про действия снайпера: почитай на досуге, когда голова болеть перестанет.

– А что с Мейбел?

– Тут надо с ее начальством переговорить. Впрочем, вон она идет. Оставлю-ка я вас, голубков, наедине. Бывай, тезка, – и Коля Ильин, поднявшись, похлопал меня по плечу и направился к выходу.

16 (4) ноября 1854 года.

Степи Западного Причерноморья.

Протоиерей Дамиан Амвросиевич Борщ, старший священник 45-го Азовского пехотного полка

Когда командир полка, полковник Николай Павлович Криденер, скомандовал привал, я, по своему обычаю, начал петь акафист Пресвятой Богородице. Но успел я дойти лишь до конца третьего икоса[9]:

…Радуйся, всего мира очищение.

Радуйся, Божие к смертным благоволение;

радуйся, смертных к Богу дерзновение.

Радуйся, Невесто неневестная.

И тут вдруг где-то недалеко, верстах в полутора, я услышал выстрел. Сунув молитвослов в сумку (в которой находились различные богослужебные принадлежности, бинты и водка), я побежал к своей смиренной кобылке, прозванной мною Клеопатрой. Стрельба тем временем продолжалась, и я наскоро приторочил сумку к седлу, а потом поскакал туда, откуда доносились выстрелы. Но когда я добрался до места, где произошла схватка, все уже кончилось: с десяток казаков рубил уцелевших башибузуков – тела их незадачливых товарищей валялись в ковыле, один раненый лежал ничком на земле и стонал, а еще один уцелевший улепетывал верхом от преследовавших его станичников. И лишь только я подумал, что ему удастся удрать, как услышал поблизости тихий хлопок, и последний турецкий всадник в черной феске, красном кафтане и зеленых шароварах, взмахнув руками, вывалился из седла и с треском упал в колючий кустарник.

– Молодцы, казачки, – сказал я, на что один из «гаврилычей» ответил:

– Да мы-то что, батюшка. Вот это он все сделал, – и показал мне на человека в пятнистой униформе, лежавшего без сознания, но все еще сжимавшего в руке ружье с прикладом странной формы.

– Когда мы прибыли, он уже перестрелял половину их или более того. А еще кто-то пулял вон от тех фургонов и тоже положил то ли двоих, то ли троих.

Пятнистая униформа мне была знакома: именно в ней служили люди с той самой знаменитой эскадры. На них я успел наглядеться в Севастополе, хотя лично встречаться мне ни с кем из них не приходилось, разве что с их доктором, Александром Николаевым, который лично спас троих раненых, которых я вытащил из огня в сражении при Альме. Одного еле-еле; я перевязал его рану обрывком своей рясы, а рана возьми да и загноись. Именно Александр подарил мне бинты, а также объяснил, почему раны необходимо промывать алкоголем. С тех пор у меня в сумке всегда имеется бутылка с крепкой водкой.

Едва я наклонился к «пятнистому», как к нам подбежали двое санитаров с носилками – молодой светловолосый человек лет двадцати и девица весьма приятной наружности, которая довольно бегло, но со смешным акцентом объявила, что штабс-капитан Домбровский нуждается в срочном лечении и потому его немедленно следует погрузить в фургон. Я помог положить его на носилки, и они понесли их обратно к поезду, а я перевязал выжившего турка, которого сразу же увели станичники.

Затем я осмотрел поле боя и увидел, что моя помощь более никому не требуется. Услышав от казаков, что троих из них забрали в лазарет, я пошел к ним. Один из санитаров, внимательно посмотрев на меня, спросил:

– Батюшка, скажите, а вы, случаем, не отец ли Дамиан?

– Аз есмь…

– Батюшка, благословите! Про вас рассказывают, как вы ходили в атаку с солдатами и под Силистрией, и под Альмой, перевязывали раненых обрывками рясы, а потом вытаскивали их с поля боя на своем горбу. И офицеров, и простых солдат, и казаков.

– Слушай больше, – усмехнулся я. – Ты из меня прямо какого-то Анику-воина хочешь сделать. – И, пока он собирался с мыслями, чтобы ответить мне, благословил его и вышел на улицу.

Из соседнего фургона послышался жаркий спор на неизвестном мне языке. Заглянув, я увидел штабс-капитана Домбровского и все ту же барышню, которая всплеснула руками и выбежала прочь. Я же подошел к штабс-капитану и спросил:

– Сын мой, не хочешь ли ты исповедоваться?

После исповеди тот попросил меня:

– Батюшка, прошу вас, поговорите с моей невестой.

– Так это была твоя невеста?

– Да, батюшка – она сестра Крестовоздвиженской общины. Зовут ее Мейбел Катберт. А теперь, после Святого крещения – Аллой Ивановной.

– Мейбел? Она что у тебя – англичанка?

– Да нет, батюшка, она из Североамериканских Соединенных Штатов. Именно Мейбел стреляла по туркам и спасла мне жизнь. Но, прошу вас, скажите вы ей, что нельзя ей здесь оставаться, ведь ее могут убить!

– А что она тебе об этом сказала?

– Говорит, что я ранен и что меня нужно срочно эвакуировать в тыл. Я не ранен, батюшка, меня лишь ударил копытом конь, и я вполне могу обойтись без лазарета!

– А ее, значит, нужно отправить подальше от того места, где стреляют?..

– Батюшка, я не хочу ее потерять!

– А если вас убьют? Вы об этом подумали? Тем более что вы и в самом деле не вполне здоровы.

– Ну, ничего тут не поделаешь, она найдет другого. А я без нее не могу.

– Ладно, сын мой, поговорю я с вашей невестой. Но то, что она делает, – ее свободная воля, не забывайте об этом.

Как я и предполагал, Алла Ивановна наотрез отказалась уезжать из лазарета, заодно попросив меня уговорить ее жениха отправиться на лечение. Но когда я вернулся к Николаю Максимовичу, то увидел пустую койку. Оказалось, что он попросту сбежал, сказав соседу по фургону, что уходит потому, что хочет непременно остаться в действующей армии.

17 (5) ноября 1854 года.

Османская империя. Варна

Утро, после ночи взрывов, пожаров и паники, когда толпы обезумевших от ужаса людей топтали друг друга на узких улочках Варны, не принесло покоя командованию гарнизона города. Со всех сторон в штаб поступали донесения и все они были нерадостными. Интенданты присылали пухлые отчеты об уничтоженном военном имуществе, продовольствии и боеприпасах. Причем теперь уже невозможно было проверить, на самом ли деле все, подробно перечисленное в бумагах, действительно погибло в огне, или же оно было перепрятано во время ночного переполоха. Можно было, конечно, потом все перепроверить, но сейчас было просто не до этого.

Командиры частей гарнизона докладывали о больших потерях. При этом трудно было понять, были ли их подчиненные убиты, или ранены, или же они дезертировали, воспользовавшись царящей в городе паникой и неразберихой. Особенно это касалось насильственно призванных в турецкую армию христиан, которых обычно держал в повиновении страх наказания, а также семьи, остававшиеся заложниками у османов.

Тревожными были и донесения лазутчиков. Они сообщали, что в окрестностях Варны замечены группы русских казаков, которых с каждым часом становится все больше и больше.

– Они все такие страшные, – дрожа от испуга, рассказывал почтенный кади, – у них мерзкие монгольские рожи, глаза узкие и дикие. Эти порождения Иблиса режут без жалости всех: и аскеров, и почтенных старцев, и детей, и женщин. Говорят, – тут у кади глаза закатились под лоб, и он едва не упал в обморок, – что эти казаки бросают грудных детей в котлы, варят их, а потом пожирают! Я сам не видел всего этого ужаса, но есть люди, которые наблюдали за пиршеством людоедов…

Менее впечатлительные лазутчики сообщали, что, действительно, вокруг города появились не только русская кавалерия, но и пехота с артиллерией. Это напугало командование гарнизона Варны гораздо сильней, чем рассказы про людоедов-казаков, похожих на ифритов из арабских сказок.

Однако к полудню в городе удалось навести некоторое подобие порядка. По улицам решительно зашагали патрули, разгоняя мародеров, крутившихся, словно мухи вокруг разлитого сиропа, возле разрушенных воинских складов и казарм. Кое-кого из них под горячую руку даже расстреляли. Командиры частей организовали горячее питание для уцелевших солдат, эвакуировали раненых, проверили наличие и исправность оружия.

Но тут на город обрушилась новая напасть: наблюдатели в порту доложили, что в море обнаружена эскадра кораблей, приближающаяся к Варне. Конечно, флаги на таком расстоянии разобрать было сложно, но силуэты по крайней мере двух из них были совершенно не похожи ни на турецкие суда, ни на корабли союзников. Стало ясно: к городу приближался враг, который рассчитывал захватить Варну комбинированным ударом с суши и с моря. Сделать же это им будет легко: гарнизон не был готов к длительному сопротивлению, да и большая его часть находилась в Силистрии, Рущуке и Кёстендже.

К тому же местное турецкое население снова ударилось в панику – кто-то распустил слух, что если Варна не откроет ворота и не сдастся на милость победителей, то русские сожгут город дотла и вырежут всех правоверных.

В штаб спешно примчалась делегация уважаемых людей Варны, которые слезно молили командование гарнизона не оказывать сопротивления русским и попытаться не доводить дело до штурма города.

– Ради Аллаха, если русские вам позволят, уходите с миром из Варны. Мы не желаем быть зарезанными в своих домах, наши жены готовы скорее принять смерть от рук своих мужей, чем быть обесчещенными. И мы не хотим, чтобы наших детей сожрали дикие голодные казаки.

Британский генерал и французский полковник – командиры частей, все еще расквартированных в Варне, – также готовы были покинуть город, если, конечно, русские позволят им это сделать.

А тем временем с флагманского корабля русской эскадры отчалила шлюпка под белым флагом. Подойдя к пирсу, из нее высадились парламентер и два сопровождавших его трубача. Срочно прибывшему в порт турецкому генералу был вручен ультиматум, подписанный командующим русской эскадрой адмиралом Корниловым. Тот предлагал союзному гарнизону свободный выход из города с личным оружием и знаменами. Все военное имущество, казна и артиллерия должны были остаться в Варне. Раненым и больным, находящимся на излечении в госпиталях, была обещана надлежащая медицинская помощь. На размышление командованию гарнизона города давалось три часа.

В штабе после недолгого совещания было решено согласиться с условиями ультиматума. На русский флагманский корабль был послан офицер с письмом, в котором союзное командование обещало покинуть город. Турецкие, британские и французские части стали готовиться к маршу. Под наблюдением прибывших с эскадры русских офицеров они освободили казармы и вручили победителям по описи все уцелевшее армейское имущество, денежные средства, хранившиеся в городском казначействе, и список больных и раненых, остающихся в Варне. А потом, с оркестром и знаменами, они вышли через ворота, ведущие в Адрианополь.

Высадившиеся в городе русские войска с песнями и музыкой встретили болгары и греки. Они угощали солдат и офицеров домашним вином и ракией. То тут, то там поднимался дымок и вкусно пахло жареным мясом. А потом на улицах появились и турки, которые увидели, что русские не только не грабят, не режут и не насилуют мусульман, но даже и не помышляют об этом.

Так, без единого выстрела, пала одна из сильнейших турецких крепостей на Черном море, на стенах которой гордо красовались мраморные доски с арабской вязью, хвастливо сообщавшие всем, что крепость эту не сможет взять ни один враг блистательного султана…

17 (5) ноября 1854 года.

Селение Сарай, Дунайские княжества.

Мехмед Садык-паша, он же Михал Чайковский, мириан-паша (командир) Славянского легиона армии Османской империи

Сарай оказался небольшой мусульманской деревушкой, вокруг которой находились греческие и болгарские деревни: Карапелит, Альбина, Мусул… В самом же Сарае практически все население состояло из переселенцев, прибывших в здешние места из Анатолии. Я для них своим не был – все-таки, когда я говорю по-турецки, они сразу определяют по моему выговору, что я «гяур», хотя я уже тринадцать лет как правоверный мусульманин. Впрочем, «правоверный» я лишь потому, что только таким образом смог получить доверие его величества султана Абдул-Меджида, который, при всем его увлечении Западом, все равно не считает христиан своими.

Вот так и в моем Славянском легионе, хотя большая часть казаков – христиане – потомки задунайцев и некрасовцев, но офицеры мои в основном мусульмане. Увы, нам пока так и не довелось сразиться с русской армией. Но, когда местные болгары восстали в Добрудже, именно мои казаки подавили мятеж, пролив немало крови. А когда русские разгромили союзников в Крыму, Омар-паша приказал нам занять позиции в Тульче, столице одноименного санджака, через которую ожидался главный удар русских войск по направлению на Кёстендже – главный порт в этой части Дунайских княжеств.

Но русские поступили намного умнее. Дунай они форсировали у Галаца, и теперь их армия начала продвигаться на юг вдоль восточного берега Дуная. А Легион и несколько других полков оказались в окружении. Вчера утром мне доставили приказ срочно продвигаться к городу Канаре[10], к северу от Кёстендже. Да, если русские ударят по столице, то Канара – практически идеальный рубеж для обороны. Вот только пехота из Тульчи прийти туда уже не успеет, а мои казаки – не пехота, и в обороне им – не место.

Более того, у меня возникло подозрение, что русские проигнорируют Кёстендже, набитую под завязку союзными войсками, и ударят по Варне, после чего спокойно перебросят свои войска по морю, – все-таки они захватили немалую часть союзного флота. А после этого падение Кёстендже – вопрос времени, точно так же, как и тот факт, что Тульча – такое у меня впечатление – продержится не более недели, даже если пехота там останется. И тогда вся Добруджа будет русской. А после нашей акции в этой провинции практически все местное население встретит их как освободителей.

Подумав, я отправил большую часть Легиона в Канару, а сам с пятеркой приближенных решил, переодевшись небогатым торговцем, посетить Сарай, лежащий по дороге из Галаца как в Кёстендже, так и в Варну. Коней мы оставили в близлежащем Рахмане у местного башкана[11] и у него же одолжили арбу, которую нагрузили арбузами из его же запасов. Дорога до Сарая заняла около часа, после чего к нам сразу же начали подходить русские, которыми кишело это село. Все арбузы у нас раскупили менее чем за полчаса.

Мы делали вид, что не знали русского языка, и, навострив уши, слушали разговоры солдат. Но все, что мы узнали, – это то, что они принадлежали к Азовскому полку и что с утра они продолжат свой марш по главной дороге на юг, что могло означать и Кёстендже, и Варну. А вот казаки, патрулировавшие окрестности, то и дело поглядывали на нас с подозрением. Подумав, я решил, что пора возвращаться в Рахман. Но тут мы увидели весьма необычного персонажа.

Это был человек, одетый в пятнистую форму и со странного вида ружьем на спине, но державшийся в седле немногим лучше мешка с бульбой. Его почти сразу остановил казачий разъезд, но один из казаков вдруг закричал:

– Вашбродь! Это ведь вы намедни стреляли по туркам! Мы думали, что вы еще в лазарете!

– Да нет, все нормально, – ответствовал пятнистый, хотя лицо его было бледным. – Сейчас еду в свою часть, но хотелось бы перекусить: дорога предстоит долгая.

– А вон там корчма, вашбродь, – улыбнулся старший из казаков и показал рукой на приземистое здание, из окон которого исходили ароматы жареной баранины.

Я сделал своим знак – они вдруг стали колдовать над одним из колес арбы, а я направился в то же заведение, что и «пятнистый». В здании оказалось два длинных стола. За одним из них, увы, сидели трое офицеров, за другим же примостился заинтересовавший меня субъект. Я подошел к нему, показал глазами на табуретку, словно спрашивая разрешения сесть с ним рядом. Он кивнул, и вдруг я увидел на его пальце серебряное кольцо с гербом Домбровских.

– Вы – Домбровский? – выпалил я по-польски, с опозданием подумав, что это, возможно, не самая лучшая идея.

Но тот лишь улыбнулся:

– Да, пане…

– Голембёвский, – назвал я первую попавшуюся фамилию. – А вы не родственник Максимилиану Домбровскому?

– Родственник, – сказал тот, причем на лице у него отразилось удивление.

– Значит, мы с вами родня. Мой дед и его бабушка – брат и сестра.

Тот пристально посмотрел на меня, и вдруг улыбнулся краешками губ, после чего тихо, но отчетливо произнес:

– Пане Михале, я слышал, что вы человек чести. Предлагаю вам, как родственнику, следующую сделку: я не выдам вас нашим, а вы не будете пытаться меня захватить – признайтесь, у вас, несомненно, были такие планы? А мы с вами поговорим – я же журналист. Единственное условие: вы не будете меня расспрашивать о том, что является тайной. В ответ я могу пообещать вам то же самое.

– Хорошо, пане…

– Миколае, если по-польски.

– Хорошо, пане Миколае, я согласен.

– Тогда я бы велел вашим людям возвращаться туда, откуда вы прибыли. Видите ли, на местных крестьян-торговцев они похожи примерно так же, как я на пани Валевску. И вам просто повезло, что никто еще не обратил на них внимание. Да, и скажите, чтобы они подогнали вам коня куда-нибудь за версту от Сарая – там же вроде есть рощицы? Вот там пусть вас и ждут. А версту вы всяко пройдете и пешком, не так ли? А я пока закажу что-нибудь поесть для нас с вами. Видите, офицеры собрались уходить, так что нам никто не помешает.

18 (6) ноября 1854 года, вскоре после полуночи.

Сарай, Дунайские княжества.

Штабс-капитан Домбровский Николай Максимович, снайпер

– Вашбродь, это вы штабс-капитан Домбровский? – спросил меня казак в тот момент, когда я спросонья расчесывал укусы клопов и пытался открыть дверь своей комнаты в корчме.

– Я, служивый.

– Вас их высокоблагородие полковник Криденер зовуть.

Интересно, подумал я, зачем я понадобился ни свет ни заря командиру 45-го Азовского полка? Да, я взял у него интервью, но, судя по его физиономии, вряд ли я был для него более чем щелкопером и шпаком, лишь по недоразумению надевшим офицерский мундир. Быстренько умывшись и одевшись при свете двух свечей, я отправился в шатер полковника.

Последний, хотя на лице его явно угадывалось, что и его разбудили посреди ночи, выглядел, в отличие от меня, практически безупречно. А рядом с ним, под охраной двоих солдат, на табуретке сидел человек в пестрой одежде.

– Господин полковник, штабс-капитан Домбровский по вашему приказанию прибыл, – бодро отрапортовал я.

Тот лишь усмехнулся:

– Николай Максимович, спасибо, что пришли. А принятым в русской армии формам обращения я прикажу вас научить после. Так вот, это сотник Славянского легиона Ахмед Али-бей, он же некрасовский казак Кузьма Нечаев. Говорит, что прибыл по приказанию Садык-паши для того, чтобы обсудить условия сдачи. И зачем-то попросил пригласить лично вас…

…Да, вчерашний день изобиловал многими интересными моментами. Но встреча с Михалом Чайковским была, наверное, самым главным из них. После того, как он отослал своих «крестьян» – ага, щазз, так я и поверил, что это люди с прямыми спинами и с кривыми по-кавалерийски ногами – местные крестьяне, – он вернулся и долго разглядывал меня, а потом сказал по-польски:

– Пане Миколае, мы здесь одни, так что можем перейти и на русский, если вам проще.

– Хорошо, – с облегчением ответил я. Все-таки по-польску я розмавям не бардзо добже[12].

– Пане Миколае, как мне кажется, я знаю всю родню кузена Максимилиана, но ни про какого Николая Домбровского, тем более штабс-капитана русской армии, я никогда не слышал. Есть парочка Миколаев Домбровских, но они пану Максимилиану слишком дальние родственники…

Я попытался ответить, но пан Михал продолжил:

– И еще. Вы одеты в ту самую таинственную пятнистую форме, про которую я успел услышать от тех, кто имел несчастье побывать в Крыму. Вы, случайно, не из той самой загадочной эскадры, которая из ниоткуда появилась на Балтике и спутала карты нашим друзьям из Франции и Англии, а также моему султану?

– Все может быть, пане Михале. – Я усмехнулся и посмотрел на неожиданно побледневшее лицо своего собеседника.

– О, Аллах, – воскликнул он. – Ходят слухи, что вы появились из другого мира; знать бы только, от Всевышнего, либо от шайтана…

– Помните про наш уговор? – спросил я. Мне надоело ходить вокруг да около. Тем более что Чайковский был готов поверить в то, что я ему скажу.

– Помню. И никому ничего не расскажу, – пробормотал он. – Скажите, кто вы, а то я уже не знаю, что и думать…

– Так вот, пане Михале, мы прибыли из этого же мира, но из будущего, – наконец произнес я. – Далекого будущего. И я – прямой потомок вашего кузена Максимилиана, а значит, и сестры вашего деда.

Тот стал бледным, как бумага, – у меня сложилось впечатление, что он готов хлопнуться в обморок. Человек, который отличался личной храбростью и не раз смотрел в лицо смерти, был напуган не на шутку. Он перекрестился по-католически, слева направо, потом, опомнившись, пробормотал что-то типа «Аузубиллах»[13].

Я усмехнулся:

– Пане Михале, в нашей истории вы в конце концов вернетесь в Россию, где перейдете в православие.

– Значит, русские захватят меня в плен и заставят сменить веру?

– Нет, вернетесь вы в Россию вполне добровольно и снова станете христианином по собственному желанию. Русские сдержат обещания, которые они вам дадут перед тем, как вы примете это решение.

– Расскажите! Расскажите мне, пане Миколае! – лицо Чайковского снова порозовело, и он прижал руки к груди, умоляя меня поделиться с ним информацией о его будущем.

– Расскажу. Но для начала вы мне тоже кое-что расскажете. Например, о том, почему вы перебрались в Турцию.

– Видите ли, когда французы забрали мой паспорт, то стало очевидно, что они могут выдать меня русским. Но главная причина не в этом: именно Турция находилась тогда на острие борьбы с Российской империей, которая отобрала у моей любимой и родной Польши ее свободу.

– У родной Польши? – я удивленно пожал плечами. – Однако родились вы в Киевской губернии, да и предки ваши со стороны матери были запорожскими казаками. А в Польшу вы попали во вполне взрослом возрасте, и то ненадолго. К тому же, насколько мне известно, вам не очень понравилось то, что поляки делали с евреями и русскими, сражаясь «за вашу и нашу свободу».

Чайковский с удивлением взглянул на меня.

– Откуда вы это знаете?

– Я читал ваши мемуары, пане Михале. Еще ненаписанные на данный момент.

– Скорее, еще неопубликованные, родственничек, – криво усмехнулся Чайковский. – Но вы правы: то, что французы лишили меня паспорта, и стало основной причиной того, что я покинул Париж. Воспоминания же о событиях тридцатого года – когда мои соратники вешали евреев и православных, всех, кого могли… Да, именно тогда я подумал, что хотел бы, чтобы Польша была свободной, но не очень хотел, чтобы именно эти люди захватили власть… Тем более что до тридцатого года у поляков было и без того более чем достаточно свободы. А те, с кем мне приходилось общаться в Париже… Знаете, была поэма некоего немца по имени Гейне под названием «Два рыцаря». Мне ее тайно прислали из Франции…

– Она весьма оскорбительна для поляков.

– Не для поляков, а, скорее, для «польского бомонда». И, что самое обидное для них, Гейне в точности описал их быт. Эх, сколько я знал таких, кто «храбро бился» аж до самого Парижа – как там написал Гейне? «Столь же сладко для отчизны уцелеть, сколь умереть!»

Как удивительно точно он описал их чванство, их высокомерие, их поведение и то, как они собирались вместе, чтобы напиться допьяна, всласть поругать московитов и помечтать о великой Польше «от можа до можа»… Знаете, мне все это изрядно надоело, и я решил попробовать сделать хоть что-нибудь. Ведь альтернатива Турции у меня была – Североамериканские Соединенные Штаты. Но оттуда польской свободе помочь было невозможно.

– Да вы и здесь ей уже ничем не поможете. В шестьдесят третьем году в Польше снова вспыхнет восстание, не менее кровавое, чем то, что было в тридцатом. После него Польского королевства не станет, оно превратится в Привислянские губернии Российской империи. Кстати, лично вы отрицательно отнесетесь к этому мятежу. Сами же вы будете усмирять то одно восстание, то другое… Ведь именно этим вы занимались в Добрудже?

– Да, мне довелось подавлять здешний мятеж, – вздохнул Чайковский. – Если бы вы знали, с каким удовольствием я повесил бы несколько десятков своих казаков, которые чинили зверства среди местного населения… Но, увы, Омер-паша мне это накрепко запретил. Зато местные болгары[14] и греки нас теперь ненавидят, и малороссийским переселенцам в этих местах стало очень скверно.

– Так вот, вам и в будущем предстоит только такая деятельность. Хотя сперва султан щедро наградит вас и назовет «глазом, ухом и правой рукой престола».

А потом, в шестьдесят седьмом году, в моей истории болгары поднимут восстание, и при его подавлении, по вашим же собственным воспоминаниям, турки станут вешать болгар так же охотно, как поляки в тридцатом году – евреев. От вас потребуют, чтобы ваш Славянский легион целиком перешел в ислам, а когда вы откажетесь отдать соответствующий приказ, то ваши же зятья начнут писать на вас доносы и в конце концов добьются вашей опалы. Только Россия протянет вам руку помощи, и вы переселитесь туда, где когда-то родились, перейдете в православие, будете неплохо жить, напишете мемуары. Но когда ваша молодая жена, привезенная вами из Турции, простите, пан Чайковский, наставит вам рога, то вы застрелитесь. И похоронят вас за церковной оградой. Могила же ваша с годами позабудется и зарастет бурьяном…

Чайковский с болью в глазах посмотрел на меня, но я продолжил:

– Кузен, я ничего не приукрашиваю. Но все это было в моей истории. Что будет в этой, после нашего появления, не знаю. Но боюсь, что Османская империя войну проиграет, а что за этим последует, не мне вам говорить.

– Да, боюсь, что русские заберут всю Добруджу.

Я посмотрел на него с сожалением – хоть мне и не были известны все планы нашего командования, я понимал, что только Добруджей дело не ограничится. Но вслух сказал:

– И что с вами будет, кузен, после этого? Если, конечно, вы выживете.

– Если мы останемся в Добрудже, то нас растерзает местное население. Если же уйдем на юг, в империю, полагаю, что в лучшем случае я получу шелковый шнурок[15]. А если в Россию… Боюсь, что меня там не простят. Сейчас не простят. Вот моих людей, тех, может быть, да. Смог же император Николай в 1829 году помиловать казаков-некрасовцев. Правда, не все они поспешили воспользоваться его прощением.

– Если хотите, то я могу замолвить за вас слово перед командованием…

– Да вы всего лишь штабс-капитан… – Чайковский грустно усмехнулся.

– Я журналист и знаком со многими высокопоставленными людьми, – ответил я. – В числе которых и его императорское величество. За вас лично готов ходатайствовать особо – все-таки родная кровь – не водица.

– Ах, зачем всё это? – Чайковский обреченно махнул рукой. – Конечно, спасибо вам за всё, но вам не стоит просить царя насчет моей особы, вы только испортите себе карьеру. Но за моих людей попросите. Эх, пане Миколае… Меня радует только одно: в далеком будущем в нашем роду появятся такие достойные люди, как вы. Ведь вы потомок не только Домбровских, но и Чайковских. Ладно, мне, я думаю, пора. Проводите меня до окраины села?

– С удовольствием! – кряхтя, я поднялся с лавки, потирая так некстати разболевшийся бок.

За последующие полчаса нашего общения я задал ему еще несколько вопросов про Добруджу и про Париж. А он расспросил меня про историю моей семьи. Его очень обрадовала новость о том, что Витольд, погибший в моей истории, выжил в этой. Чайковский снял с руки два перстня и сказал:

– Пане Миколае, передайте, пожалуйста, вот этот перстень Витольду. А этот – мой родовой перстень – я хочу подарить вам, на добрую славу. И… молитесь за меня, великого грешника.

Я прошел с ним мимо казачьего патруля, обнял и расцеловался с ним, а затем отправился в свои «нумера». Подходя к корчме, я услышал вдалеке одиночный выстрел. Вскочив на свою кобылу, я в сопровождении десятка казаков поскакал к тому месту, где стреляли. В небольшой рощице мы нашли труп пана Михала с ужасной раной головы. Пистолет он зажал в руке, а положение трупа и следы сгоревшего пороха вокруг его раны однозначно указывали на то, что произошло самоубийство.

Впрочем, тут были обнаружены и следы копыт, заметные при свете факела. Явно кто-то его здесь ждал, а потом ускакал на одной лошади, ведя вторую в поводу. Я перекрестился и встал на колени, вознеся к Господу молитву за упокой души воина Михаила. Да, он предал христианство, но в моей истории он вернулся в православие и, думаю, сделал бы то же самое и в этой истории, если бы я не разбередил ему душу. А что он покончил с собой – Господь ему судья, но никак не я.

Краем глаза я увидел, что все казаки, кроме двух, последовали моему примеру, да и те двое, хоть и несли караул, шептали слова молитвы.

Когда мы возвращались, десятник неожиданно рассказал, что мой батальон ушел дальше, в сторону селения Сатышкёй. Подумав, я направился в корчму, где приказал хозяину разбудить меня еще до рассвета, и лег спать. Кто ж знал, что меня поднимут среди ночи? И что Садык-паша перед смертью отдаст своим людям приказ сложить оружие и сдаться…

17 (5) ноября 1854 года.

Лондон, Даунинг-стрит, 10.

Баронет сэр Теодор Фэллон, бонвиван

Вчера я затемно покинул Тауэр – меня в сопровождении сэра Стэффорда вывезли из крепости на возке, на котором туда обычно привозят почту. Нас выпустили во внутреннем дворе главпочтамта, и я пожалел, что был не один – самое время было бы сейчас отправить письмо нашим. Впрочем, в здание мы не заходили: нас забрала другая карета, и мы отправились по туристическому маршруту.

Знаете, приятно погулять по Британскому музею, пока он еще не открыт для посетителей и когда сам директор музея ведет экскурсию, рассказывая о своих экспонатах… Заехали мы и на Бейкер-стрит, хотя мой спутник был несколько озадачен таким моим пожеланием. Кстати, ничего особенного я там не обнаружил, улица как улица, а номера 221-б, как я и предполагал, в природе не существовало. А вот Трафальгарская площадь, Национальная галерея, Национальная портретная галерея – это, конечно, не Дворцовая площадь с Эрмитажем, но все равно нечто. Затем были цирк Пиккадилли (где мы насладились послеобеденным чаепитием в отеле «Бат»), Оксфорд-стрит, Гайд-парк, Букингемский дворец, на который, впрочем, мне дозволили посмотреть только снаружи.

И тут к сэру Стэффорду подошел некто в ливрее и протянул ему конверт. Тот, прочитав, посмотрел на меня с виноватой улыбкой и сказал:

– Увы, сэр Теодор, ваш визави просит вам сообщить, что у него сегодня не получится с ужином и был бы очень благодарен, если бы вы согласились прибыть днем позже. Я сегодня вечером доставлю вас обратно в Голландский дом, откуда завтра заберу около трех часов дня. А пока давайте съездим в Кенсингтон – вас приглашают в Оранжерею.

После осмотра парка – во дворец, понятно, не пускали – меня привели к Оранжерее, где лакей, впустив меня, попросил сэра Стэффорда вернуться за мной в девять часов вечера. Внутри меня ожидал богато накрытый стол и – сюрприз! – ее величество Александрина Виктория… Не буду утомлять вас подробностями нашей встречи, тем более, я их помню смутно, а по дороге к причалу я даже заснул в карете. Как меня смогли погрузить на «Матильду», а затем вновь выгрузить и довести до спальни в Голландском доме, я представить себе не могу…

На следующее утро я решил прогуляться по Саду Королевы – как вы, наверное, помните, он находится за Голландским домом и пускают туда лишь его гостей. Погода была довольно мерзкая: моросил мелкий холодный дождик, небо было затянуто серыми тучами – в общем, Архангельск или Питер летом…

Но, к моему удивлению, Катриону Макгрегор я нашел все в той же беседке. Болтали мы часа три – о России, о Шотландии, об Ирландии, о других странах, о литературе, о театре… Все было вполне невинно: мы сидели на ротанговых[16] креслах по разные стороны стола в центре беседки и даже не притронулись друг к другу. Потом, спохватившись, что вот-вот подадут обед, мы поодиночке вернулись в Голландский дом – как оказалось, даже обедали мы в разных залах…

А после обеда меня забрал все тот же сэр Стэффорд и повез сначала в Сады Воксхолла – как ни странно, именно этот парк развлечений дал название русскому «вокзал», – а потом и на Даунинг-стрит, где он раскланялся, пообещав забрать меня после ужина.

В зале сидели трое: сам виконт Палмерстон, Каттлей и неуловимо знакомый молодой человек, одна из рук которого представляла собой забинтованную культю.

– Знакомьтесь, баронет, это сэр Альфред Черчилль.

– Хау ду ю ду, – вежливо сказал я, пожав однорукому руку и, увидев, что тот хочет привстать, улыбнулся, сделав успокаивающий жест:

– Не надо, сэр Альфред, сидите!

– Сэр Альфред был вчера назначен моим секретарем по вопросам Российской империи. Как вы знаете, он, гражданское лицо, попал в русскую тюрьму, где подвергался всяческим пыткам и потерял руку, а потом сумел бежать через Копенгаген еще до того, как последний был захвачен татарской ордой. Про него подробно писали и «The Times», и «The London Evening Standard», а «The Illustrated London News» посвятило его подвигу целый номер. Если вам интересно, могу потом вам его подарить.

Я опешил. Историю того, как сэр Альфред попал к нам, я знал, равно как и про условия его содержания – о них мне подробно рассказала все та же Лиза, у которой, кстати, были планы если не захомутать сэра Альфреда, то войти в местное общество с его помощью. С другой стороны, почему это меня должно было удивить? Именно английские СМИ – мастера лживой пропаганды с незапамятных времен… Я с улыбкой кивнул головой, мол, буду благодарен за столь щедрый подарок.

Как и полагается, разговор во время обеда – кстати, он был с явным французским уклоном и в любом случае намного вкуснее, чем тот, которым меня угощали два дня назад, – шел о чем угодно, только не о делах. Сэр Альфред еще раз рассказал про ужасы московитского плена, а я лишь охал и ахал, думая про себя, какая же он все-таки гнида. А когда принесли виски и сигары, виконт сказал:

– Сэр Теодор, причина, по которой мы не смогли вчера встретиться, следующая. Как минимум две русских эскадры прошли через Датские проливы и начали охоту за нашими кораблями. Судя по всему, одна из них действует между Скагерраком и Абердином, а вторая пиратствует в Ирландском море. Обе, по рассказам свидетелей, состоят из нескольких кораблей странного облика. Первая захватывает наши суда и уводит их куда-то на восток, вторая же их попросту топит, сначала забрав из их трюмов все ценное и обобрав до нитки их команды. Впрочем, людей они по возможности не убивают.

– Какое варварство! – вздохнул я, про себя подумав, что тут как раз тот самый случай, когда англичан начали потчевать их же снадобьем.

А виконт тем временем продолжал:

– Сэр Теодор, нам нужно всего лишь узнать как можно больше о вашей эскадре, ее составе и ее вооружении. Сэр Альфред нам уже кое-что сообщил, но он видел ваши корабли лишь снаружи, да и лишь некоторые из них.

Ну что ж, подумал я, извольте. Тут мы как раз все с Женей обсудили; разве что тот факт, что они одну нашу эскадру приняли за две, требует определенных корректур. И я начал:

– Виконт, сэр Альфред, сэр Чарльз, я, конечно, не специалист по военным кораблям (я, понятно, не стал говорить о том, что служил срочную на флоте), но вот что я могу вам рассказать…

17 (5) ноября 1854 года.

Учебный корабль «Смольный».

Ирландское море.

Капитан 1-го ранга Степаненко Олег Дмитриевич

Отправив на Фареры пароход «Virago» с призовой командой, мы решили железной метлой пройтись по Ирландскому морю, чтобы показать, кто правит здешними волнами[17]. Призы мы пока брать не будем: адмирал Кольцов решил, что нам просто не хватит призовых команд, да и отправлять их без сопровождения в Тронгисвагский фьорд, который стал нашей временной базой, было рискованно – по дороге они запросто могли нарваться на военные корабли британского королевского флота.

Дмитрий Николаевич отдал команду – встреченные торговые корабли англичан топить, а если на них будет что-либо представляющее для нас ценность – перегружать на «Бойкий» и «Смольный». Экипажи торговых судов по возможности отправлять на шлюпках в сторону берега, а если погода не позволит, то временно размещать на наших кораблях. А при первой же возможности переправлять их на встреченные нами пассажирские суда. Мы не жаждали крови – лишние жертвы нам были ни к чему.

«Урожай» в Ирландском море мы собрали неплохой: известия о том, что русские крейсера объявились в прибрежных водах Англии, еще не успели дойти до владельцев торговых судов. Хотя в портах уже объявили тревогу и выход в море был строго-настрого запрещен. Но тех, кто до этого предупреждения все же вышел в море, ожидал неприятный сюрприз.

Нашей добычей стали в основном суда каботажного плаванья, следовавшие из портов Ирландии в британские порты. Грузы, которые они перевозили, чаще всего не имели отношения к военному ведомству. Но нашей задачей было блокирование британских портов и уничтожение торговых кораблей для того, чтобы вызвать панику среди судовладельцев и нанести ущерб экономике страны, с которой мы находились в состоянии войны.

Мы без особых затей останавливали встреченные нами колесные пароходы и парусники, осматривали их, после чего, заставив экипаж покинуть обреченный корабль, уничтожали его. Чтобы не тратить боеприпасы, чаще всего мы просто поджигали захваченные суда, благо большинство из них были деревянными, и горели они, словно рождественские свечки. Для этого по указанию адмирала Кольцова еще в Кронштадте были изготовлены зажигательные снаряды, которые исправно воспламеняли обреченные на уничтожение корабли.

Иногда грузы, которые они везли, были горючими, и мы экономили нашу пиротехнику. Помнится, среди прочих нам попался бриг, в трюме которого находилось десятка три бочек с ворванью – китовым жиром. Призовая команда вскрыла несколько бочек, вывернула их содержимое, а потом бросила в трюм зажженный факел. Полыхнуло так, что наши ребята едва успели спуститься в катер. Огонь горящего брига был виден потом на расстоянии нескольких миль.

Дмитрий Николаевич решил навести порядок в водах рядом с Ливерпулем – одним из крупнейших британских портов. Конечно, был риск столкновения с боевыми кораблями королевского флота, но «Бойкий» и «Смольный», пользуясь преимуществом в скорости, всегда могли уйти от превосходящих сил противника. Мы не собирались вести с ними артиллерийский бой – тратить дефицитные снаряды наших орудий было ни к чему. А вот обозначить свое присутствие и навести страх на торговые суда – это то, что доктор прописал. Зрелище пылающих кораблей должно было впечатлить жителей британских прибрежных городов.

Как и предполагал адмирал Кольцов, боевые корабли британского флота так и не вышли навстречу нашему отряду. Видимо, военно-морское начальство проинформировало своих подчиненных, чем может закончиться артиллерийская дуэль британских фрегатов и линкоров с «Бойким» и «Смольным». А несколько небольших торговых судов, перехваченных нами неподалеку от Ливерпуля, были показательно сожжены. Экипажи их, пересаженные на шлюпки, мы с миром отпустили.

Правда, Дмитрий Николаевич предупредил меня, что британцы могут и огрызнуться.

– Олег Дмитриевич, – передал он по рации, – мне кажется, что англичане готовят какую-то подлянку. Скорее всего, они подтянут наиболее боеспособные корабли своего флота к выходу из Ирландского моря. В проливе Святого Георга они попытаются устроить нам «торжественную встречу». Там потомки адмирала Нельсона навалятся на нас всем скопом, чтобы уничтожить или захватить наши корабли. Понятно, что они понесут большие потери, но им надо во что бы то ни стало сохранить лицо, иначе никто уже не будет считать всерьез, что Британия – самая сильная морская держава мира.

– Дмитрий Николаевич, – спросил – и что вы собираетесь предпринять? Думаю, что мы сможем прорваться с боем, но наши корабли при этом могут получить повреждения, которые нам трудно будет исправить при нынешнем уровне техники.

– Нет, Олег Дмитриевич, мы не будем сражаться с британцами в артиллерийском бою. Нам это ни к чему. Мы проведем разведку, выявим их силы и ночью тихонечко проскочим мимо них. У нас есть радиолокаторы, с помощью которых легко будет выяснить местонахождение главных сил неприятеля. К тому же в этих местах часто бывают туманы, которые скроют нас, словно шапка-невидимка.

Все произошло так, как и предполагал адмирал Кольцов. Мы заранее обнаружили отряд британских военных кораблей – где-то около тридцати линейных кораблей и фрегатов. Они ждали нас в бухте Милфорд-Хейвен. Дождавшись ночи, «Бойкий» и «Смольный» в темноте тихо прошмыгнули мимо англичан и вырвались в Атлантический океан. Обогнув с юга Ирландию, мы пошли вдоль ее побережья, уничтожая все встреченные британские торговые суда.

– Олег Дмитриевич, – сообщил мне адмирал Кольцов, – будем истреблять вражеский тоннаж до Голуэйя, а потом снова начнем захватывать призы. Нас ждут в Твёройри, где мы подведем итоги нашего рейда, заправимся и дадим отдых экипажу. И заодно узнаем, как оценят результаты этого крейсерства британцы. Думаю, что у них появится обильная пища для размышлений. Будем надеяться, что выводы из всего случившегося они сделают правильные…

17 (5) ноября 1854 года.

Кройцвальд, Лотарингия.

Лейтенант-полковник[18] Дитрих Диллензегер, Эльзасско-Лотарингский легион

Под моросящим холодным дождем у церкви Святого Креста на Рыночной площади Кройцвальда стоял принц Наполеон-Жозеф Бонапарт в мундире, увешанном боевыми наградами, и в треуголке на голове. Его почетный караул состоял из двух десятков солдат – по десятку от французских частей и от Эльзасско-Лотарингского легиона. Справа от него, подбоченясь, стоял генерал Мак-Магон, а слева – ваш покорный слуга, только что произведенный в подполковники, чтобы хоть как-то соответствовать занимаемой должности: особых боевых заслуг у меня, увы, не было.

Несмотря на мерзкую погоду, площадь была полна народу: женщины, дети, старики… Принц приветствовал их всех – практически никто из них не выразил особой радости – и произнес краткую речь по-французски про то, что родина в опасности и что пора прекращать никому не нужную войну далеко на востоке. И что он берет на себя всю полноту власти, а после победы обещает немецкоязычным районам страны свободу и независимость.

Потом слово передали мне, вместе с текстом речи, переведенным на немецкий. Но я, по наитию, попросту сказал на моем родном диалекте центрального Эльзаса, который хоть и отличался от лотарингского, но вполне был им понятен – намного более, нежели стандартный немецкий или тем более южноэльзасский:

– Дорогие соотечественники! Самозванец Луи-Наполеон, провозгласивший себя императором, принес неисчислимые беды на многострадальную землю немецкой Лотарингии и Эльзаса.

На доселе хмурых лицах толпы появилось удивление. А я продолжал:

– Принц Наполеон-Жозеф, истинный наследник императора Наполеона и герой войны, согласился взвалить на себя тяжелое бремя власти. Но, кроме того, он пообещал всем нам – и немецкой Лотарингии, и Эльзасу – свободу и независимость после своей победы. Больше никто не будет заставлять нас говорить на чужом языке. Больше ни один суд не засудит нашего гражданина только потому, что он плохо говорит по-французски, или потому, что его противник – хлыщ из Парижа либо Лиона. Но нам для этого нужно сделать немного: помочь свергнуть самозванца.

Из толпы раздался женский крик:

– Луи-Наполеон тоже обещал нам процветание. А теперь они забрали всех наших мужчин, наших отцов, мужей и детей, чтобы они погибли за него вдали от родины.

Толпа загудела, но я поднял руку, чуть поклонился и отчеканил:

– Дорогие соотечественники, я знаю генерала Бонапарта, я сражался вместе с ним в далеком Крыму. Он – человек неоспоримой храбрости и кристальной честности. Он создал из нас, лотарингцев и эльзасцев, Эльзасско-Лотарингский легион. И он пообещал нам свободу. И я – лейтенант-полковник Дитрих Диллензегер – и солдаты и офицеры моего Легиона – верим ему.

Та самая женщина – лет примерно сорока – вышла из толпы и сказала:

– Конечно, мы, лотарингцы, никогда не любили эльзасцев и не доверяли им. Но вам я почему-то верю, а принцу – тем более. Вот только несколько дней назад пришли жандармы и угнали практически всех мужчин в лагеря для новобранцев под Метцем. Сказали, что злые русские зверски убили всех наших солдат на Черном море и что империя в опасности.

Нарушая субординацию, из десятка моих солдат вышел вперед один и сказал:

– А я вас знаю. Вы – Берта Мюллер. Вы с мужем бывали у нас в гостях в Виллингене. Я – Лоренц Метцгер.

Фрау Мюллер внимательно посмотрела на Метцгера и сказала:

– Вы очень похожи на мать, герр Метцгер.

– Фрау Мюллер, поверьте мне, это мы пришли с войной на русские земли, и да, многие из нас погибли. Но тех, кто все же выжил, русские лечили и достойно содержали. И отпустили нас под честное слово более не воевать с ними. Так что и я, и многие другие лотарингцы, живы и находятся в составе Легиона, либо лечатся в российских госпиталях.

– Благодарю тебя, мой мальчик, – всхлипнула фрау Мюллер, а я, улучив момент, сказал:

– Есть ли здесь кто-нибудь, кто знает, где именно находятся эти лагеря?

Мальчишка, лет, наверное, двенадцати (более старших мужчин в толпе, похоже, и не было) поднял руку:

– Я! Я и мои друзья. Нас тоже сначала увели, но потом отпустили, сказав, что берут рекрутов только с четырнадцати лет. Лагеря находятся у Ванту, восточнее Метца.

Тут вдруг снова заговорил принц, причем по-немецки, хоть и с небольшим акцентом:

– Я, принц Наполеон-Жозеф Бонапарт, обещаю вам, что мы уже завтра освободим ваших мужчин. Тех, кто не захочет служить в Легионе, или тех, кто слишком стар, либо кому не исполнилось еще шестнадцати лет, мы отпустим по домам. А когда мы победим, мы не забудем тех, кто служил нам, и даже после провозглашения независимости немецкой Лотарингии и ветераны, и семьи погибших будут получать пенсию от французского государства. Слово Наполеона!

Толпа, еще недавно такая подавленная, взорвалась приветственными криками, и скоро уже нас – и немцев, и французов – развели по домам и начали кормить. А после обеда мы уже маршировали в сторону Метца, причем наш легион шел в авангарде. А тот самый мальчик сидел на коне рядом с будущим императором – он отпросился у матери, чтобы показать нам дорогу.

Да, еще вчера, когда мы прибыли в Варндтский лес с немецкой его стороны и когда нам выдали оружие и позволили его пристрелять, свобода наших земель представлялась мне призрачной, но сейчас, на нашей – да, нашей – земле я понял, что недалек тот день, когда все жители здешних краев смогут говорить на родном языке и жить так, как их предки жили столетиями. А если я не доживу до этого дня, так тому и быть, не такая уж это большая цена…

17 (5) ноября 1854 года.

Силистрия.

Кузьма Нечаев (Ахмед Али-бей), командир Славянского легиона

Колагасы[19] прочитал бумагу, посмотрел на нас и сказал:

– Господа, я рад, что вы пришли, – нам важен каждый аскер. Сколько вас?

– Триста сорок пять, колагасы, – бросил я с некоторым высокомерием: ведь бинбаши[20] – чин хоть и ненамного, но повыше колагасы. С другой стороны, не стоило его злить, если учесть, что наши цели не соответствуют нашей легенде…

– Так мало… – уныло промямлил тот.

– Это у вас здесь не было боев. А у нас кто погиб при Тульче, кто при попытке прорваться в Кёстендже… А последние кахраманы[21] – в битве у Сарая, когда мы нанесли серьезный урон вероломному противнику, но потеряли нашего командира, Мехмеда Садык-пашу.

– У вас есть раненые?

– Нет, колагасы, раненых мы отправили в сопровождении легкораненых в Хаджиоглу Пазарджик, подальше от линии фронта.

– Правильное решение, – кивнул колагасы. – Они не смогли бы нам помочь, а вот помешать… – он посмотрел еще раз в приказ Омер-паши (кстати, настоящий, только с чуть подправленной датой, но это было сделано столь искусно, что заметить подмену было непросто), пожевал губами и продолжил: – Бинбаши, здесь написано, что вы подчиняетесь лично Омер-паше.

– Именно так, колагасы. Уполномочен сообщить вам только одно: усиливать гарнизон какого-либо укрепления мы не будем, а в случае нападения неприятеля будем действовать согласно имеющимся инструкциям. Ведь наша сила именно в мобильности.

– Хорошо. Четыре дня назад мы изгнали из города всех греков, и их квартал – он как раз примыкает к Кайнарджийским воротам – свободен. Займете любые пустующие дома гяуров. Им пришлось уйти налегке, поэтому у них в конюшнях будет сено, а колодцы там на каждом шагу. Я распоряжусь, чтобы вам выделили продовольствие. – И он чуть заметно склонил голову, мол, вижу, что вы повыше меня чином, но власть здесь я.

Вскоре мы с Андреем Нечаевым – так звали моего «юзбаши» – расположились в богатом греческом доме. Кто он на самом деле, не знаю – его и десяток других нам придало русское командование. А на мой вопрос, откуда он, тот с еле заметной усмешкой ответил:

– Я тоже из казаков, Кузьма Михалыч. А большего, увы, не имею права вам сообщать. Пока не имею.

– А мы с вами не родня, Андрей Ильич?

– Возможно, Кузьма Михалыч, – улыбнулся тот.

Такое впечатление, что ему известно больше, чем мне. Очень уж он похож на моего старшего брата, которого тоже зовут Андрей и который несколько лет назад решил с десятком других попытать счастья в России. Я б даже подумал, что этот Андрей – его сын, но возраст… да и отчество не то.

После того, как мы чуть поели фруктов, найденных в кладовке, а мой ординарец, Алексей Лещенко, начал что-то готовить из обнаруженных там запасов – кто знает, когда наконец принесут то, что нам полагается, – Андрей уединился в соседней комнате, предварительно задернув полог. Я знал, что в такой ситуации его ни в коем случае нельзя трогать. Через несколько минут он вышел и сказал:

– Ну что ж, Кузьма Михалыч, прогуляюсь-ка я немного…

17(5) ноября 1854 года.

Османская империя. Кёстендже

Меньше недели прошло с той трагической ночи, когда напавшие на город и порт русские уничтожили в Кёстендже склады с продовольствием, боеприпасами и военным снаряжением. Ущерб от этого нападения был огромен. И он заключался не только в потере имущества на многие десятки, а может быть, и сотни тысяч фунтов и франков.

Утеряна была вера в победу над проклятыми русскими. Никто уже не надеялся на то, что царь Николай будет повержен, а турки и их союзники погонят прочь своих исконных врагов с земель, которые нечестивые гяуры отобрали у правоверных в течение последних ста лет. К тому же сами союзники – британцы и французы – перессорились между собой и готовы были вцепиться друг другу в глотку. Разве с таким настроением можно было вести победоносную войну?

Новости с фронтов тоже не радовали гарнизон Кёстендже. Русские двигались на юг подобно снежной лавине. После последних диверсий флот союзников позорно бежал из Черного моря в Проливы, и царские войска беспрепятственно высаживали десанты в портовых городах, блокируя и вытесняя гарнизоны. Командующий турецкими войсками в Кёстендже подозревал, что русские могут снова совершить набег на город. Только на этот раз они не ограничатся уничтожением военного имущества. Кёстендже нужен был командованию русских войск как опорный пункт для продвижения их главных сил к Эдирне[22] и далее – к Стамбулу.

Догадывались о подобном варианте развития событий и командиры британских и французских частей. Они поспешили вывести из города наиболее боеспособные батальоны, отправив их по сухопутью в Стамбул. В самом Кёстендже остались лишь вспомогательные и тыловые части, которые потихоньку собирали багаж, чтобы в самое ближайшее время покинуть город. Но русские опередили их…

Эти варвары нагрянули внезапно, причем сразу с двух сторон. С моря, прямо на причалы, был высажен десант. Береговые батареи, разгромленные еще при прошлом набеге, даже не пытались открыть огонь по русским кораблям. Увидев среди русских фрегатов и корветов стальные «корабли-убийцы», о которых рассказывали всякие ужасы, турецкие артиллеристы пустились наутек, забыв, как им предписывал устав, заклепать свои орудия.

Еще один отряд русских, в основном состоявший из казаков и драгун, напал на город с суши. Казаки, развернувшись лавой, сбили союзный конвой, сопровождавший обоз с продуктами и фуражом, вышедший из крепостных ворот. В мгновение ока изрубив тех солдат, кто попытался оказать им сопротивление, они на плечах бегущих ворвались в город. Турецкий отряд, пытавшийся остановить русскую кавалерию, неожиданно с тыла был атакован местными греками и болгарами. Зажатые с двух сторон турки сопротивлялись недолго. Вскоре они бросили оружие, опустились на колени и дружно закричали «Аман!». Казаки и драгуны прекратили беспощадную рубку, а вот местные жители с дикими криками стали резать глотки запросившим пощады туркам. С большим трудом русские отбили у них пленных и под конвоем десятка казаков погнали за ворота крепости.

Турецкий паша, командующий гарнизоном Кёстендже, не питал никаких иллюзий. Он знал, что город ему не удержать, и потому спешно набросал письмо командиру русских сил, высадившихся в порту. В нем он предлагал передать город, арсенал и воинские склады (точнее, то, что от них осталось) в полной целости и сохранности русским, а турецкий гарнизон выпустить из города, сохранив лишь личное оружие офицерам и по одному ружью на десяток пехотинцев. Насчет частей союзников в этом письме не было ни слова. С одной стороны, паша не мог вести переговоры от имени их командиров, а с другой – он со злорадством подумал, что эти самоуверенные франки и инглизы пусть сами выбираются из той ловушки, в которую превратился атакованный со всех сторон Кёстендже.

Парламентер с белым флагом, письмом паши и в сопровождении двух трубачей с большим трудом пробился к порту. То и дело его обстреливали, несколько сопровождавших парламентера кавалеристов-сувари были убиты или ранены. Русский генерал, которому было вручено письмо паши, немного подумав, согласился с условиями капитуляции, предложенными командующим гарнизоном Кёстендже. Вместе с парламентером в турецкий штаб отправился ротмистр, который должен был оговорить порядок сдачи оружия и выход османских частей из города.

А вот с частями союзников, которым не посчастливилось вовремя покинуть Кёстендже, пришлось повозиться. Они заняли постоялые дворы, имевшие крепкие стены, и приготовились как можно дороже отдать свои жизни. Французы и британцы были напуганы историями, рассказываемыми «очевидцами жутких зверств русских варваров». Солдаты союзников не желали, чтобы дикие казаки содрали с них кожу, вырвали у еще живых сердце или зажарили их на костре. Поэтому они встретили предложение русских о сдаче в плен ружейным огнем.

Русский генерал, командовавший десантом, узнав об этом, велел не лезть на рожон и не спешить со штурмом укрепленных зданий, занятых союзниками. По его приказу в городе нашли несколько десятков больших повозок и загрузили их кипами хлопка, изъятыми со склада одного турецкого торговца. Под их прикрытием предполагалось подобраться к воротам осажденных зданий, взорвать их пороховыми зарядами, после чего ударить в штыки.

Но перед решающим штурмом было решено еще раз предложить англичанам и французам сложить оружие. Для этого использовали союзных солдат, захваченных в порту во время высадки. Пленные рассказали своим соотечественникам, что с ними обращаются хорошо, убивать их не собираются, как и отправлять в ужасную Сибирь.

В свою очередь, представители русского командования обещали сдавшимся личную безопасность и возвращение домой после окончания боевых действий. Раненым была обещана медицинская помощь.

В случае же отказа осажденных предупредили, что никакой гарантии их безопасности не будет. На размышление давалось три часа.

После истечения этого срока из окон большинства окруженных зданий выбросили белые флаги. Лишь гарнизон одного постоялого двора, состоявший из британцев, отказался сложить оружие. По окнам здания был открыт меткий ружейный огонь. Стрелки-штуцерники выбивали тех храбрецов, кто пытался отвечать на обстрел. Несколько солдат, подобравшихся к стене осажденного здания, забросили во двор кувшины с нефтью, или, как ее называли здесь, «земляным маслом». Ее уже добывали в расположенном в Валахии городке Плоешти.

Забросив через стену кувшины с нефтью, солдаты швырнули вслед за ними горящие факелы. Во дворе вспыхнуло пламя. Загорелось сено, приготовленное для лошадей и ослов постояльцев, дрова для приготовления пищи. Дико кричали британцы, безуспешно пытавшиеся потушить огонь. Вскоре в окнах здания показались белые флаги. Последний очаг сопротивления в Кёстендже был ликвидирован…

17 (5) ноября 1854 года.

Фолкстон, Англия. Вилла «The Leas».

Барон Майер Амшель («Маффи») де Ротшильд, представитель английских Ротшильдов.

Барон Альфонс Джеймс де Ротшильд, представитель французских Ротшильдов

– Здравствуй, Маффи! – Альфонс, будучи помоложе, первым бросился в объятия кузену. – Прохладно тут у вас, в Англии.

– Прохладно-то прохладно, Альфи, – заметил с усмешкой Маффи все на том же немецком языке, – да только у нас на вилле хоть топят. А то знаешь этих англичан, экономят как могут, иногда всю зиму не пользуются камином, а в ноябре его, почитай, никто еще и не растапливает.

– А еще они называют нас, евреев, жадными, – хмыкнул Альфи. – Ни один еврей не будет сидеть в холоде, если у него есть хоть немного денег, чтобы купить угля или дров.

– И вот из-за этого презренного металла мы с тобой сегодня и собрались, – с ненаигранной грустью добавил Маффи. – Кузен Лионель не может в данный момент отлучаться из Лондона – никогда не знаешь, когда Палмерстон заявится с очередным запросом. Кстати, твой дядюшка прислал тебе кое-какие презенты, в том числе и несколько бутылок вина нового урожая. Из виноградников Шато-Лафит в Бордо, естественно.

Альфред чуть посмурнел и подумал: «Подожди, дядя Лионель, вот куплю я Шато-Мутон, тогда посмотрим, кто кого».

Вслух же сказал:

– Передай дядюшке Лионелю мою благодарность – ты же знаешь, как я люблю хорошее вино, – и огромный привет от его дочери и зятя в моем лице. А мой папа, увы, приболел – подагра, будь она неладна. В последнее время он из-за болезни практически все время в Париже. Поэтому у меня все полномочия для принятия решений – как, полагаю, и у тебя тоже.

– Именно так. Причем решения, не побоюсь этого слова, судьбоносные – ведь ситуация сложилась весьма и весьма угрожающая. И хоть мы, Ротшильды, славимся тем, что умеем получать максимум выгоды из любой ситуации, как тогда, во времена Ватерлоо[23], но сейчас все пошло совсем не так, как мы планировали.

Русские побили и Британию, и Францию, сначала на Балтике, затем и в Крыму. Теперь же они вновь форсировали Дунай и захватили Галац. Пруссия стала де-факто союзницей московитов, Австрия хоть и осталась якобы нейтральной, но пытается всячески задобрить русского медведя. Во всяком случае, делает вид, что пытается…

– Кроме того, русские взяли Бургас и окружили Варну и Кёстендже, – вставил Альфи, – они же устроили масштабные диверсии в обоих портах. Так что падение Османской империи – это вопрос времени.

– Час от часу не легче, – помрачнел Маффи. – И что еще хуже, Наполеон-Жозеф только что вошел в Лотарингию и объявил себя императором. Он движется на Париж.

Альфи побледнел:

– Нужно срочно предупредить об этом папу.

– Мы послали ему телеграмму сегодня утром, – отмахнулся английский Ротшильд, – твой отец уже все знает.

– Это хорошо, что ты поставил его в известность, но ситуация очень сложная. Неизвестно, на чью сторону теперь перейдет французская армия. Увы, последний призыв, когда начали грести всех подчистую, особенно поближе к столице, вызвал большое неудовольствие среди французов. Что на Луаре, что в Шампани, что в Пикардии, что в Лотарингии, император везде стал крайне непопулярен, а Плон-Плон, как ни крути, герой войны, пусть и побывавший в плену. А пообещает он, к гадалке не ходи, мир. Тем более что Франции – в отличие от нас – вооруженный конфликт с русскими был абсолютно не нужен.

– Да, войну, похоже, придется сворачивать, причем это ни для кого не будет сюрпризом. Лионель поговорит с Викторией и с Палмерстоном, и все вместе мы попробуем найти решение, которое подойдет и им, и нам, – тут он зловеще улыбнулся. – Твой папа свяжется с Луи-Наполеоном. Тебе, наверное, стоит послать человека к Наполеону-Жозефу, а еще лучше самому к нему съездить, в зависимости от ситуации. Я немедленно пошлю почтовых голубей дяде Соломону в Вену и дяде Амшелю во Франкфурт. Кто знает, может, нам удастся хоть как-то спасти ситуацию в Австрии и в Пруссии. Но главная проблема, как ты понимаешь, не в этом.

– Понятно, нам нужно как можно быстрее помириться с русскими. Попробуем предложить им льготный кредит, а заодно и предложим подыскать новую кандидатуру на роль агента влияния вместо Нессельроде. Знаю, что министр финансов Петр Брок пытается хоть как-нибудь закрыть дыру в бюджете. Война – дело весьма дорогостоящее. Попытаемся выйти на него и провести предварительный зондаж. Но нужно действовать весьма деликатно – фамилия Ротшильд в России ныне не очень популярна. Кроме того, нужно быть очень осторожными, имея дело с людьми из той таинственной эскадры – их реакция абсолютно непредсказуема.

– Знаешь, Альфи, а вот тут у меня есть одна задумка. Не так давно в Финляндии сумели захватить и доставить сюда человека с той самой эскадры. Вики, как мне докладывали, уже успела сделать из него мальчика-игрушку…

– Вот как? А я-то думал, что она мужу не изменяет.

– Ну, по слухам, когда его нет рядом, то она не гнушается и простым слугой. Но стопроцентной информации у меня не было. А вот теперь – есть. Не зря ведь у нас есть осведомители в большинстве королевских замков. И этот Фэллон…

– Он что, ирландец?

– Да нет, но у него какая-то непроизносимая русская фамилия. Вики сделала его баронетом и дала ему новую. Так вот, неплохо бы выяснить через него, кто есть кто в эскадре, ведь действовать, не имея всей полноты информации, стоит лишь в самом крайнем случае. А здесь, как мне кажется, у нас хоть немного времени, но есть.

– То есть ты займешься этим Фэллоном?

– Именно так. И тогда можно будет встретиться еще раз и обсудить оптимальную стратегию в отношении России. Встречу можно назначить здесь же, либо, например, в Булони. А пока давай пойдем отобедаем.

– Нет, Маффи, лучше уж я немедленно отправлюсь домой – яхта стоит под парами. До связи!

18 (6) ноября 1854 года.

Османская империя. Люлебургаз (Аркадиополь)

– Правоверные, что же такое происходит! – голос водоноса Гасана, казалось, разносился по всему городскому базару. – Смерть идет на нас в обличие слуг Иблиса, которых наслал на нас Ак-падишах[24].

– Да погоди ты, Гасан! – перебил его торговец пахлавой и рахат-лукумом Ибрагим. – Ты толком скажи, о каких таких слугах Иблиса идет речь? Если ты имеешь в виду русских аскеров, так что в этом такого? С ними воевали наши отцы, наши деды и прадеды. Бывало, что они побеждали нас, но ни разу они не занимали наш город. Вот в Эдирне они побывали четверть века назад. Ну и что? Зашли, постояли, заключили мир с нашим повелителем и снова ушли в свои дикие леса. Так, наверное, будет и в этот раз. Ведь сейчас вместе с нашими войсками против русских сражаются войска французов и англичан.

– Ты глуп как ишак, Ибрагим, – завопил Гасан. – Те русские, которые победили войска франкского императора и британской королевы, да и наши войска тоже, сильны как львы и свирепы как волки. Все бегут от них, даже храбрые аскеры падишаха. Вот, кстати, посмотрите: отряд пехотинцев вошел в ворота нашего города. Судя по возрасту и выправке – это редиф[25]. Давайте у них спросим, что происходит…

– Эй, аскеры, – крикнул Гасан, – скажите нам, откуда вы и куда следуете?

По команде усталого и покрытого с ног до головы серой дорожной пылью юзбаши солдаты покинули строй и уселись на корточках вдоль стены караван-сарая.

– Слушай, ты, горлопан, – ответил юзбаши, – разве так встречают правоверные путников после долгого и опасного пути? Мои аскеры голодны, и их мучит жажда. Мы уже больше суток идем, не имея возможности ни отдохнуть, ни поесть.

Гасан засмущался и опустил взор. Потом он вздохнул, снял со своего ослика кувшин с чистой родниковой водой и жестом показал аскерам, мол, подходи и пей.

Кто-то из торговцев поднес служивым поднос с горячими лепешками, кто-то дал корзину с фруктами, кто-то щедро угостил аскеров крепким и душистым «самсуном»[26].

Юзбаши, выпив пиалу воды, сел под навесом, скрестив ноги, и стал внимательно следить за тем, как насыщались подчиненные. Его обступили самые уважаемые торговцы и стали задавать вопросы: куда движется отряд, когда последний раз они видели неприятеля и что будет с Османской империей. Юзбаши отвечал степенно, взвешивая каждое слово. И от того его слова вызывали доверие у торговцев, которые немало повидали на своем веку и научились с ходу определять, правду говорит человек или нет.

– Уважаемые, то, что вы видите перед собой – это все, что осталось от моего бейлюка[27]. Два десятка измученных аскеров, которых я веду в Стамбул, чтобы защитить столицу нашего государства от наступающих русских. Они словно вода во время паводка растекаются по нашим землям…

– И войска нашего падишаха не могут их остановить? – дрожащим голосом спросил Али-бей, торговец коврами. – Неужели неверные настолько сильны?

– О, уважаемые, вы даже не можете представить себе, с какой силой нам пришлось столкнуться! – воскликнул юзбаши. – Эти русские – настоящие дели[28]. Они артиллерией сметают все на своем пути, убивают всех, не щадя даже тех, кто хочет сдаться. А если бы видели, что они вытворяют в захваченных городах и деревнях!

Почтенные купцы, услышав слова юзбаши, побледнели и затряслись от страха. Они уже слышали нечто подобное, но в душе надеялись, что все это россказни трусов, которые бежали с поля боя, а теперь искали оправдание своему бегству.

– И что, эфенди, от них нет спасения? – запинаясь, произнес Али-бей. – Ведь эти слуги Иблиса могут ворваться и в наш город.

– Я слышал, что если какой-нибудь город или селение демонстрировали покорность и не оказывали русским сопротивления, то они никого не трогали и даже запрещали своим аскерам обижать жителей, невзирая на их веру. Тут у них строго: если начальник приказал, то ни один русский не посмеет нарушить его приказ. Может быть, и ваш начальник гарнизона не станет рисковать и выведет войска из города. Пусть он движется вслед за нами в Стамбул. Все равно он не сможет защитить Люлебургаз от гнева русских.

– Эх, куда там! – обреченно махнул рукой Али-бей. – Наш Искандер-паша храбр как лев, но глуп и упрям как ишак. Он непременно полезет в драку с русскими и тем самым обречет на разрушение и погибель и город, и его жителей. О, наши бедные дети! О, наши бедные жены и дочери! Неужели мы все погибнем от штыков русских солдат и сабель их ужасных казаков?!

Вскоре юзбаши собрал своих аскеров, и они снова отправились в путь. А на базаре еще долго кипели страсти. В конце концов самые уважаемые люди города решили отправиться к командующему гарнизоном Искандер-паше, чтобы уговорить его оставить город и отправиться в Стамбул.

Но их ждало разочарование. Разъяренный Искандер-паша приказал своим слугам гнать просителей прочь плетьми. А Али-бея, который вздумал дерзить ему, Искандер-паша приказал обезглавить.

Казнь человека, которого уважал и любил весь город, переполнила чашу терпения жителей Люлебургаза. Ночью дом, в котором находился штаб Искандер-паши, охватило пламя. Двери оказались подпертыми огромными камнями, а тех, кто пытался выпрыгнуть из окон, встречали меткие выстрелы из ружей.

Сам же гарнизон предпочел сохранять нейтралитет. Солдаты и офицеры не испытывали никакого желания воевать со страшными «дели» царя Николая, и потому после гибели Искандер-паши они покинули город и отправились в Стамбул. Правда, дошли до голубых вод Золотого Рога далеко не все. Больше половины дезертировало.

А еще через два дня в Люлебургаз вошли русские войска…

18 (6) ноября 1854 года.

Лондон.

Сэр Теодор Фэллон, баронет Соединенного Королевства

– Сэр Теодор, скажите, а вы… женаты? – спросила моя прекрасная собеседница, мило покраснев и смущенно вертя в руках платочек.

– Был, – хмуро ответил я. – Но, увы, недолго.

– Вы… не подошли друг другу? – кокетливо улыбнулась Катриона.

– Ее убили, – жестко ответил я. – Практически сразу после нашей свадьбы, – я пытался сдержать себя, но неожиданно перед моими глазами появилось милое, улыбающееся лицо Сонечки, ее ямочки на щеках, зеленые глаза, чуть широкие скулы… А потом вспомнился ее окровавленный, истерзанный труп, и мои кулаки непроизвольно сжались, а в глазах предательски защипало.

– Вам ее, наверное, очень не хватает, – вздохнула Катриона и взглянула на меня с жалостью и сочувствием. – Простите меня, я не хотела бередить ваши раны.

Вместо ответа я прочитал стихотворение, рассказанное мне Соней, когда после нашей единственной брачной ночи мне пришлось уезжать. Прочитал по-русски:

Ты не расслышала,

А я не повторил.

Был Петербург, апрель,

Закатный час,

Сиянье, волны,

Каменные львы…

И ветерок с Невы

Договорил за нас.

Ты улыбалась.

Ты не поняла,

Что будет с нами,

Что нас ждёт.

Черёмуха

В твоих руках цвела…

Вот наша жизнь прошла,

А это не пройдёт.

Помнится, я тогда спросил у нее, чье это стихотворение. Сонечка засмеялась, чмокнула меня в нос и сказала: «Георгия Иванова, невежда. Наверное, лучшего поэта русской эмиграции».

Потом я купил томик его стихов, но смог прочитать лишь биографию поэта: почему-то даже мысль о других его стихах слишком уж больно напоминала мне о моей любимой. А стихотворение это врезалось в память.

Спохватившись, что Катриона не понимает русского языка, я перевел ей текст стихотворения, как смог. Она долго молчала, а потом сказала:

– Как бы я хотела, чтобы это было про меня…

– Желаю вам, мисс Мак-Грегор, – ответил я, – чтобы ваша жизнь была долгой и счастливой, и чтобы вам не пришлось пережить того, что пришлось пережить ей. Или автору этих строк.

– А Санкт-Петербург действительно так красив? – неожиданно спросила Катриона.

– Это самый красивый город в мире, – с ходу ответил я, вспомнив перламутровый блеск белой ночи, мосты, выгнувшие лебединые шеи над сонной Невой, и плывущие из Ладоги в Финский залив корабли…

– Как бы я хотела его увидеть… – тут она вдруг ойкнула.

В беседку вошел сэр Стэффорд собственной персоной. Увидев нас, он отвесил легкий поклон и сказал:

– Сэр Теодор, нам нужно срочно покинуть Голландский дом. Ваши вещи уже упакованы и перенесены на «Матильду». Мисс Мак-Грегор, вам также следует немедленно вернуться в ваши комнаты. Причем прямо сейчас, без всякого промедления.

У беседки нас уже поджидали трое: двое мужчин в штатском, но с несомненной военной выправкой, и дама квадратных пропорций и с такой же квадратной физиономией. Последняя отконвоировала – иначе это и не назвать – мою спутницу в направлении Голландского дома. Увидев это, я попытался было вступиться за Катриону, но тут же почувствовал, как что-то твердое уперлось в мою спину, а один из моих спутников скрипучим неприятным голосом предупредил меня:

– Сэр Теодор, держите рот закрытым. Вот так, молодец…

Сэр Стэффорд молча шел впереди нас, словно поводырь, а двое его подручных поволокли меня под руки под мелким холодным дождем к Темзе, где у мостков нас ждала моя старая знакомая – «Матильда».

На пароходе мне завязали глаза черной косынкой и стянули руки за спиной, после чего втолкнули в какое-то помещение, усадили на табуретку и заперли на ключ. Сколько я там сидел, не знаю, но прошло никак не менее часа или двух, когда меня вывели из моего узилища и снова куда-то потащили.

И вот, наконец, косынку сняли с моих глаз, и, после того, как мои глаза снова привыкли к свету, я увидел… двор лондонского Тауэра, где мне недавно уже пришлось побывать. Затем кто-то развязал мне руки, и вскоре я с наслаждением растирал их, пока меня вели в одно из зданий королевского дворца-тюрьмы. Сначала сэр Стэффорд провел меня в подвал здания, где я увидел дыбу, кнуты, щипцы, а также некоторые другие приспособления для членовредительства. Что ж, весьма приятная обстановка…

– Не бойтесь, сэр Теодор, этот реквизит не для ваших апартаментов, – «пошутил» сэр Стаффорд и хрипло рассмеялся. – Я очень надеюсь, что вам он не понадобится. Хотя среди обслуги Тауэра есть люди, которые еще не разучились правильно пользоваться этими инструментами для задушевных бесед. А теперь пойдем, посмотрите, где вам предстоит отныне жить.

Комната, куда меня привели, несмотря на скромную обстановку, все же выглядела намного приятнее, чем пыточная. Большая кровать с сырыми простынями, тазик с водой, кусочек мыла на деревянной тарелочке, ночная ваза, небольшой столик и колченогий табурет рядом с ним. И, как говорится, всё. Но хотя бы потолки здесь высокие. Единственное окно было забрано решеткой и находилось на высоте не менее двух с половиной метров. Показав на лежащий в углу чемодан, сэр Стэффорд сказал с кривой усмешкой:

– Ваши вещи, сэр. По крайней мере, те из них, которые мы сочли нужным вам предоставить.

– И что же мне теперь делать? – я постарался, чтобы моя физиономия выглядела испуганной и глупой.

– Располагайтесь и чувствуйте здесь себя как дома. – Мой провожатый сделал щедрый жест рукой, словно барыга-хозяин, сдающий курятник в Сочи «дикарю», приехавшему отдохнуть на юг из колхоза «40 лет без урожая». – Впрочем, если будете себя хорошо вести, то вам разрешат ежедневную прогулку, а также предоставят право заказывать книги из библиотеки Тауэра. Кроме того, у вас сегодня будут посетители. Кто именно, вы увидите.

– А на вопрос, за что мне такое счастье, вы мне, конечно, не ответите – ехидно спросил я.

– Вы удивительно проницательны, сэр Теодор, – сказал сэр Стэффорд и с издевательским полупоклоном покинул меня.

18 (6) ноября 1854 года.

Хаджиоглу Пазарджик, военный лазарет.

Катберт Алла Ивановна, сестра милосердия Крестовоздвиженской общины

– Это и есть Варна? – спросила я упавшим городом. Моря не было видно вообще. С холма мы увидели небольшой городок, застроенный одноэтажными домиками; в центре виднелись две мечети и приземистая церковь – культовые сооружения других религий надлежало строить ниже, чем любая мечеть того же города. Отдельно располагались несколько особняков, два или три здания, похожие на административные, и два длинных деревянных здания с большими дворами.

– Нет, это еще не Варна, – упавшим голосом сказал Иван Сокира, задунайский казак, вызвавшийся быть нашим проводником. – Это Хаджиоглу Пазарджик. Не извольте гневаться, барышня, виноват, мы не на ту дорогу свернули. Эх, бывал же я в этих местах, и не раз, а почему-то вас не туда повел.

Сегодня утром наш фургон покинул Хайранкёй последним – пришлось менять одно из колес. Всех наших больных перегрузили на другие фургоны и повозки, оставив лишь одну медсестру – то бишь меня – и одну студентку-медичку, с недавних пор мою близкую подружку Сашу Иванову. И хоть формально командиром была именно Саша, де-факто всеми делами пришлось заниматься именно мне.

Кроме них, нам придали два десятка казаков, предупредив, что один из десятков – из того самого «славянского легиона», который не так давно сражался на стороне турок. Но проблем с ними было даже меньше, чем с другими, – очень уж они старались показать, что теперь они свои и верно служат императору Николаю.

И где-то в полумиле от какой-то безымянной деревеньки дорога разошлась даже не на два, а на три рукава. Иван подумал и повел нас по средней дорожке. Так мы и оказались в этом Пазарджике.

– Но не бойтесь, барышня, отсюда я дорогу знаю! Точно знаю! Нужно лишь через город проехать.

В городке к нам сразу же подбежал какой-то мальчик и залепетал по-турецки. Я посмотрела на Ивана.

– Балакает он, что турки вчера убежали, а больных и раненых оставили. У них вон в том караван-сарае (так я узнала, как эти здания называются) хастане была устроена…

– Лазарет, – поправил его один из его товарищей.

– Да-да, лазарет. А он сам – сын муллы Желтой мечети. Попросил, чтобы вы посмотрели их. Я же ему сказал, что вы – табабы, по-здешнему – дохтуры.

Ну что ж, пришлось ехать в караван-сарай. Уже во дворе, под сенью деревьев и рядом с журчащим фонтаном, лежала куча мусора – по словам Ивана, это было неслыханно, турки на самом деле достаточно чистоплотный народ. Но то, что мы увидели внутри… В трех комнатах стояло по десять кроватей, примерно половина из них была занята человеческими телами, от которых шел устойчивый запах мочи, кала и гнили. На трупах сидели сотни синих, зеленых и черных мух. Только семеро из пациентов подавали признаки жизни, остальные уже были мертвы.

– Аскеры ушли отсюда вчера на рассвете. Кто мог сам идти, ушел с ними, а остальных оставили здесь лежать, – переводил Иван взволнованную речь турчонка.

– И что, у них не было ни еды, ни воды?

– Мы боялись зайти, ханым эфендим[29], ведь их ага сказал нам строго, чтобы никто сюда не заходил.

Увидев, что Сашенька борется с рвотными позывами, я решила взять дело в свои руки.

– Скажи турчонку, пусть придут люди – таскать трупы… И пусть приведут с собой муллу.

– А ты, Семен, – я обратилась к их десятнику, – скажи своим людям, чтобы взяли носилки – лучше здешние, нечего наши пачкать – и перенесли еще живых к фонтану. Надо их немедленно напоить, затем раздеть их и помыть, а потом Саша их посмотрит.

– Будет сделано, барышня!

Минут через пять прибежали восемь турок во главе с человеком в круглой шапочке вроде еврейской. Он посмотрел на меня с удивлением: турчанки здесь появляются на людях если не в парандже, то в платочке, да и в глаза мужчинам не смотрят.

– Мулла Наср-эд-дин, – представился он на неплохом французском, – я имам Желтой мечети.

– Мейбел Катберт, офицер Русской армии, – ответила я стальным голосом, инстинктивно почуяв, что иначе здесь разговаривать нельзя. – Скажите, имам, есть ли здесь еще больничные помещения?

– Есть, ханым эфендим, – поклонился тот. – Видите, вон там второе крыло, для людей побогаче. Туда они тоже кого-то относили.

– Хорошо, мы их осмотрим, авось еще кого-нибудь найдем. А вы поскорее займитесь трупами. Сейчас, конечно, нежарко, но чем скорее вы их похороните, тем лучше. Тем более что мусульмане, как я слышала, должны похоронить покойника в день смерти. А еще принесите еды – желательно нежирной – и одежды, больных придется переодевать.

– Сделаем, ханым эфендим. И… благодарю вас. Я не думал, что русские так хорошо отнесутся к нам.

Обстановка во втором крыле была и правда не в пример роскошнее, а кроватей с пациентами было всего две. На первой лежал человек в богатой одежде, с лычками к не знаю, что за звание, но, похоже, офицер, – но на глазах у него сидели мухи, и он не двигался, а еще от него разило сладковатым запахом гнили. Мертвец, это понятно было сразу. А вот второй пациент не был похож на турка – кудрявые темно-русые волосы, кавалерийские усы, да и одежда больше подходила к английской охоте, чем к Добрудже. Впрочем, и от него точно так же разило солдатским сортиром.

– Я подданный ее императорского величества, – заверещал он высоким испуганным голосом.

По моему знаку казаки положили его на носилки и понесли из дома, а тот продолжал визжать дальше:

– Я вам живым не дамся. Варвары!

Если бы он был первым, кого я здесь увидела, я бы сдержалась. Но после такого я не выдержала.

– Идиот, – заорала я. – Хочешь сдохнуть, сдохни, англичанин дебильный! Выбросьте его с носилок вон туда, в мусорную кучу, – я знала, что казаки по-английски ни бум-бум, так что не боялась, что они подчинятся моему приказу. А вот англичанин еще больше побледнел и уже жалобно заблеял:

– Не надо, не надо! Но вы же собираетесь меня убить! Наши газеты писали о варварской жестокости русских!

– Лучше бы они писали о том, как ваши аристократы грабили и убивали – что у нас, в Америке, что здесь, в России. Последний раз предупреждаю: либо вы закроете рот и будете держать его в этом положении, пока я к вам не подойду, либо закончите свою жизнь среди отбросов, оставленных вашими турецкими хозяевами! Учтите, я не русская, я американка, сделаю это без всякого сожаления.

Тем временем других пациентов уже мыли, и после Сашиного осмотра – большинство из них, кстати, очень смущались, увидев, что доктор – женщина, – мы обрабатывали раны, накладывали повязки, а турки одевали их в принесенную ими одежду. Только двое из выживших оказались тяжелыми, их мы решили забрать с собой: и того англичанина, у которого, как оказалось, была сломана нога, и пребывавшего в забытьи молодого турка, чья рана слишком уж сильно гноилась. Имаму же я сказала, что шестерых остальных можно будет оставить в городе, объяснив ему, как и чем их кормить и поить и как менять повязки. Отдельно я настояла на том, чтобы раны промывали ракией во время каждой смены повязок, на что имам с робкой улыбкой ответствовал:

– Не буду вам лгать, ханым эфендим, что у нас нет ракии. Ее делают не только болгары, но и мы, турки, хоть в Коране это и запрещено. И… еще раз спасибо вам. Да хранит вас Аллах! А пока наши жены приготовили для вас и ваших людей скромный обед.

– Увы, эфендим, мы люди военные, и нам срочно нужно продолжать путь. Надеюсь, что после достижения мира мы сможем насладиться вашим гостеприимством.

– Тогда, ханым эфендим, позвольте вам выдать немного продовольствия в дорогу. И да хранит вас всех Аллах!

Все-таки турки не янки – у наших северных соседей «немного продовольствия» не хватило бы и на закуску. А турки нам всучили казан жареного мяса и второй с тушеными овощами, ящик с виноградом, несколько арбузов и целый мешок свежевыпеченного лаваша. Я приложила руки к сердцу и поклонилась имаму Наср-эд-дину, он благословил нас, и мы отправились дальше на Варну.

Пожевав немного мяса с лавашом, мы с Сашей бросили монетку. Ей досталась первая смена. Усталая, я улеглась на свою койку, взяла в руки гроздь винограда и подумала, что какое-никакое, но одно доброе дело мы уже совершили.

И все было бы хорошо, если бы не этот негодяй Ник. Говорила я ему: «Тебе надо в госпиталь», а он только смеялся и отшучивался, дескать, голова и руки на месте – значит, воевать могу. А еще он требовал, чтобы я все бросила и вернулась в тыл. Нет уж, дудки, пусть я не русская по крови, но Россия теперь мой дом, и я сделаю все для своей новой родины. А насчет Ника… как говорила Скарлетт в «Унесенных ветром», «завтра будет новый день», и все, с Господней помощью, устроится. Ведь я, к сожалению, люблю этого дурака-янки всем сердцем и всей душой.

– Аллочка, вставай! Твоя очередь, – услышала я Сашин голос. – Значит, я все-таки заснула…

Вскочив и быстро одевшись, я быстро схрумкала пару кусочков арбуза, уже порезанного и лежавшего на тарелочке, после чего пошла к пациентам. Турок так и лежал в забытье, тогда как противный англичанишка, увидев меня, неожиданно произнес:

– Простите меня, мисс. Я очень плохо себя вел.

– Ничего, больной, бывает, – я устало ему улыбнулась.

– Только я не англичанин, а ирландец, пусть и английского происхождения. Правда, живу сейчас в Англии. Точнее, жил. Хотя, конечно, рассчитываю вернуться домой. Итак, мисс, позвольте представиться: Вильям Говард Рассел, корреспондент газеты «Таймс».

– Мейбел Катберт, из Саванны, штат Джорджия. Медсестра.

– Скажите, как американка могла оказаться среди этих варваров?

– Господин Рассел…

– Умоляю вас, зовите меня Вильям. Либо Билл.

– Так вот, Билл. Почему вы уверены, что русские – варвары?

– А вы слышали о трагедии «Герба Мальборо» и о жуткой судьбе Альфреда Спенсера-Черчилля?

– Не только слышала… Билл, я была на «Гербе Мальборо». Именно этот напыщенный индюк Альфред и потребовал, чтобы мы подошли слишком близко к Бомарзунду.

– И яхту сразу же обстреляли русские.

– Не русские, а французы из их экспедиционного корпуса. Точнее, какой-то поляк, служивший у французов. Да, погибли все, кроме меня, моего брата и Альфреда. Русские же нас выловили из моря и вылечили.

– Но Альфреда они пытали, отрезали ему руку…

– Кто это вам рассказал?

– Но, мисс Мейбел… В «Таймс» и в других газетах публиковались статьи, написанные лично им, либо нашими журналистами с его слов. Да, он еще писал, что ему чудом удалось бежать из русской тюрьмы, а двое американцев до сих пор томятся в застенках, если их, конечно, еще не увезли в страшную Сайбирию.

– Так вот, Билл, двое американцев, о которых рассказывал этот врунишка Альфред, – это мой брат Джимми Катберт и я. Мой брат сейчас преподает английский в Императорском Елагиноостровском университете – у него была сломана нога, и он пока не может воевать, – а я, как видите, уехала сюда. Добровольно. Ведь русские вылечили всех троих: Альфреда, по чьей вине мы все оказались в этом положении, Джимми и меня. А на совести Альфреда несколько жизней: моего кузена, Алджернона Худа…

– Алджи – ваш кузен? Соболезную…

– И, кроме него, Виктории Худ, сестры Алджи, Дианы Спенсер, кузины Альфреда, команды яхты, прислуги… И все из-за тупого упрямства одного английского аристократа, который теперь распространяет по всему свету вранье и небылицы.

– Так что, выходит, что его и в тюрьме не держали?

– В какой еще тюрьме? Он был в русском госпитале, который, можете мне поверить, весьма комфортный. Ведь даже этот фургон вполне удобен для больных и раненых…

– Да, действительно, мне приходилось лежать в дублинской и в лондонской больнице – у вас и чище, и питание лучше.

– Именно так. Альфреда вылечили и, как только он высказал желание отправиться домой, посадили на корабль, идущий в Копенгаген. Далее я не знаю. А захотел он уехать потому, что я не приняла его предложения руки и сердца.

– Кстати, насчет Копенгагена. Русские же его захватили, убив кучу народа… я уже находился в Османской империи, но мне прислали номер «Таймс», где об этом подробно писали.

– И это неправда. Мои родители как раз заглянули в Копенгаген по дороге в Америку. Обстреляли город англичане, и папу сильно покалечило. А когда на следующее утро в город вошел русский флот, их встречали как героев – а над английскими пленными пытались совершать самосуд, и если бы не русские войска, то вряд ли многим из них удалось бы выжить. Русские врачи спасали жертв обстрела, в том числе и моего отца, и он теперь долечивается в Петербурге.

Вильям посмотрел на меня с изумлением, потом сказал:

– Мейбел, я вот подумал… а мне можно будет потом, когда кончится война, посетить Петербург? Похоже, многое из того, что у нас писали, действительно неправда. Вижу это уже по тому, как поступили со мной и с другими несчастными, которым не посчастливилось оказаться в турецком лазарете. Вот я и хотел бы увидеть все своими глазами и написать пусть не истину в последней инстанции – это, знаете ли, невозможно, – но хотя бы нечто максимально приближенное к правде.

– Я спрошу у начальства, Билл, и дам вам знать. Я этого, как вы, наверное, понимаете, не решаю.

– Спасибо! И последний вопрос. Вы отказали Альфреду потому, что у вас было… другое предложение?

– Не только поэтому. Но да, я помолвлена.

– А он русский?

– Он тоже американец. Но русского происхождения. Журналист, как и вы, а еще служит сейчас в русской армии.

– Очень жаль, – грустно улыбнувшись, произнес Билл. – Ну ладно, тогда я был бы счастлив, если бы вы и ваш жених согласились на мою дружбу… Тем более что он – мой коллега по цеху.

18 (6) ноября 1854 года.

Лагерь русской армии у крепости Карс.

Мичман Бибиков Николай Евгеньевич, снайпер Гвардейского Флотского экипажа

Сюда, в Восточную Турцию, я попал следующим образом. После того, как мы разгромили в Крыму высадившихся там англичан и французов, нас всех собрали до кучи и принялись распределять по направлениям. И, когда полковник Сан-Хуан спросил, кто хочет в Кавказскую армию, я первым поднял руку.

– Только прошу помнить вот о чем, господа-товарищи «кавказцы», – Хулиович с нехорошей улыбочкой посмотрел на тех, кто выказал желание отправиться в армию генерала от инфантерии Муравьева, – служба там не будет похожа на курорт. Лихорадка, холера и прочие местные болезни, противник, который порой бежит как заяц при виде русского штыка, а порой не раздумывая бросается на тот же штык. Да и сам генерал Муравьев – еще тот командир. Толковый, умный, храбрый, к тому же бывший разведчик и дипломат. И в то же время строгий, требующий неуклонного исполнения приказов во что бы то ни стало.

Надо учесть и еще один момент. Подкрепления до недавнего времени поступали в Кавказскую армию довольно скудно, как говорится, по остаточному принципу. Значительная часть тамошних войск – местная милиция. Это иррегулярные отряды, которые подчиняются только своим соплеменникам, часто нестойкие в бою, зато неудержимые в грабеже мирных жителей. Правда, хочу вас немного порадовать, действовать вы будете полуавтономно и подчиняться, естественно, будете генералу Муравьеву, а вот работать будете самостоятельно. На этот счет у старшего вашей группы, капитана Несмеянова, будет соответствующий приказ, подписанный самими императором Николаем Павловичем…

И вот, после такого отеческого наказа, наша группа отправилась на Кавказ. Пароходофрегат «Владимир» доставил нас до Батума, а оттуда «пешим по конному», по скверным местным дорогам, мы направились в лагерь генерала Муравьева. Кстати, Карс в этом варианте истории был обложен на год раньше, чем это было у нас. Как и у нас, турки были разбиты князем Бебутовым при Башкадыкларе, и им же в июле этого года – у Кюрюк-Дара. Правда, в нашей истории отряд князя Бебутова, подойдя к стенам Карса, вынужден был отойти, так как у него не имелось ни сил, ни осадной артиллерии для штурма этого сильно укрепленного города. А в этот раз на помощь Бебутову подошли главные силы Кавказской армии. Началась осада Карса.

Город, действительно, был сильно укреплен и имел большой гарнизон. Войска в Карсе официально подчинялись муширу[30] Мехмету Вассыф-паше, известному как своей храбростью, так и тем, что он как военачальник был абсолютно безграмотным и бездарным. Поэтому фактически турками в крепости командовал британский полковник Уильям Фенвик Уильямс. Это был решительный и безжалостный человек, прекрасно разбиравшийся в военном деле. В нашей истории гарнизон Карса, страдая от голода и болезней, продержался в осаде целых полгода лишь благодаря твердости и настойчивости британца.

– Поэтому первым делом нам надо избавиться от этого проклятого Уильямса, – поставил нам задачу капитан Несмеянов. – Это работа для снайперов. Вот его фото, – и он протянул нам карточку, на которой был изображен мужчина лет под пятьдесят, высокий и стройный, с большим лысым черепом и черными усами с проседью. – Надо его помножить на ноль. Будете работать дальнобойными снайперскими винтовками. Место для лежки выберете сами.

– Товарищ капитан, – ответил я, а вы полагаете, что этот британец ни с того ни с сего возьмет, да и попрется на передовую? Инглизы – они привыкли прятаться за спинами сипаев. В данном случае – турок.

– Надо сделать так, чтобы этот самый Уильямс выбрался на передний край. А сделает он это, если… Ну, додумались, или вам все надо разжевать и в рот положить?

– Я, кажется, понял… – мне вдруг стало смешно. – Короче, потребуется что-то вроде шапки, надетой на палку. Поманить, британец высунется, тут ему и кирдык придет.

– Молодец, – подмигнул мне капитан Несмеянов. – Только этой самой палкой с надетой на нее шапкой будет ложная атака Карса. Я договорился уже об этом с генералом Муравьевым. Он оказался умным человеком и, что самое главное, без здешних рыцарских заморочек. К тому же Муравьев ухватился за возможность разузнать о появлении новых батарей и укреплений под Карсом. Кстати, вы знаете, кого я встретил в штабе Муравьева? Генерала Якова Бакланова, собственной персоной!

– Это тот самый Бакланов, чьим именем немирные горцы пугают своих детей? – спросил Федя Зимин, родом из кубанских казаков. – Наслышан я о нем. И его черное знамя тоже видели, товарищ капитан?

– Видел. И череп с костями, и надпись на нем: «Чаю воскрешения мертвых и жизни будущего века. Аминь». Между прочим, он сразу понял, что мы задумали. Догнал он меня и попросил разрешения поучаствовать вместе с нами в охоте на британского генерала. Я, правда, отбрехался – сказал, что треба подумать. Уж больно он фигура заметная – два метра ростом, одним словом, «человек-гора». Хотя, как я слышал, стрелок он отличный.

– Не, товарищ капитан, – сказал я, – генерал Бакланов пусть лучше полюбуется, как его потомки умеют воевать. Мы уж как-нибудь сами…

Демонстративную атаку генерал Муравьев решил провести на форт Тиздель – недавно сооруженное укрепление, носящее имя британского офицера, курировавшего его строительство. По сообщениям лазутчиков, на этом форте часто появлялся и полковник Уильямс, получивший от султана чин ферика (генерал-майора).

Ложному наступлению предшествовал артиллерийский обстрел, который корректировался с помощью беспилотника. Ядра и бомбы били не по площадям, а метко летели именно туда, где в крепости располагались резервы, склады вооружения, продовольствия и фуража. Потом из наших полевых укреплений вышло четыре батальона пехоты. Они построились в две колонны, демонстрируя, что с минуты на минуту пойдут на штурм. Все выглядело достаточно правдоподобно.

В Карсе забили тревогу. Турецкие военачальники срочно выводили войска к месту предполагаемого штурма. Вскоре должен был появиться и сам Уильямс.

Ага, вот вроде и он, собственной персоной. Я приник к оптическому прицелу. Надо было пристреляться, причем все сделать так, чтобы турки не догадались, что по ним ведется прицельный огонь. Если что, пусть думают, что в их начальника угодило ядро, ведь рана, нанесенная крупнокалиберной пулей, мало чем отличается от ранения осколком ядра или бомбы.

Британца я завалил лишь четвертым выстрелом. Но попал основательно – в левый бок. А это мгновенная смерть. Крупнокалиберная винтовка – гуманное оружие, после нее инвалидов не бывает.

Вокруг своего поверженного командира засуетились его подчиненные. И надо же такому случиться: одна наша бомба угодила прямиком в скопище зарядных ящиков, приготовленных для подвоза боеприпасов к турецким батареям.

Громыхнул чудовищной силы взрыв. В воздух полетели какие-то обломки и части человеческих тел. Форт Тиздель окутался дымом.

– Вот и славно, трампам-пам-пам, – промурлыкал я и вместе со своим напарником, подхватив снайперку, отправился в тыл. Интересно, сколько после всего случившегося продержится Карс? Думаю, что недолго…

19 (7) ноября 1854 года.

Тауэр, Лондон.

Сэр Теодор Фэллон, баронет Объединенного Королевства, пленник

«Дело было вечером, делать было нечего…» Точнее, конечно, дело было еще до обеда – повязали-то меня с утра, – и я решил взглянуть, какие именно предметы наши английские друзья сочли нужным положить в мой чемодан. Ага… Кое-что из одежды. Кожаная папка с моим «тугаментом» о том, что я являюсь самым настоящим баронетом – титулованным дворянином, по рангу выше обычного рыцаря, но ниже барона. Как я слышал, этот титул придумал хитрозадый король Яков для сбора денег. Желающий получить этот титул должен был внести в казну сумму, равную трехлетней плате трем десяткам солдат по восемь пенсов в день.

Ну, хоть что-то мне оставили. Далее… Оружия, понятно, никакого – даже ножика. Ни зубной пасты, ни зубной щетки, ни бритвы, ни мыла. Гады… Одежда тоже не вся. Зато коробка с презервативами имеется, хотя вроде она изрядно полегчала. Нет ни одной книги. А вот в этом мешочке что? Ух ты! Вся моя аптечка; тут и там не хватает по одной таблетке, не иначе как взяли на анализ, только что он им покажет… Тоже мне, менделеевы недоделанные!

И… Матка боска! Мобильник мадам Бирюковой, провод и оба зарядных устройства – обыкновенное и солнечное. Все как и положено. Я поставил его заряжаться на подоконнике моих «покоев» и благополучно забыл.

Тут постучали в дверь, а затем внесли деревянный поднос с гороховым супом, тарелкой с переваренной говядиной и каким-то подозрительным пудингом. К этому великолепию прилагались деревянные ложка, вилка и нож, нехилого размера деревянный же кувшин, кружка и чашка из того же материала и толстостенный чайничек из обожженной глины – единственный нормальный предмет посуды.

И разносчик, и два его спутника были явно из йоменов – огромные, мясистые бифитеры в красной форме, – проскользнувшая было мысль с ходу вырубить человека с подносом, переодеться в его форму и бежать из Тауэра как-то исчезла сама собой. А даже если бы тюремщик был один… Ну уйду я отсюда, и что дальше? Из крепости-то так просто не убежишь.

– Не бойтесь, ваша честь, это то, чем и нас кормят, все достаточно вкусно, – улыбнулся один из бифитеров. – А эль, – он показал на кувшин, – варят специально для нас. Ежели захотите, то принесу вам еще.

– Да нет, спасибо, – улыбнулся я. По самым моим скромным прикидкам, эля в кувшине было не менее двух литров, а упиваться мне им все же не стоило.

– Ну и ладно, ваша честь. Через час мы заберем посуду, тогда же позаботимся и о вашей ночной вазе.

– Скажите, уважаемый, а ванна у вас есть?

– Есть, как не быть. Только вот разрешение начальника караула требуется. Я спрошу?

– Спасибо…

Как только за ними закрылась дверь и проскрежетал ключ в замке, я включил мобилу бедной Лизы. Рисунок для ее разблокирования я запомнил, тем более что она мне со смехом говорила, что он изображает как трызуб, так и определенную часть мужской анатомии, столь ей ценимую. Ага, правильно я запомнил. А сколько у нас батарейки? Процентов восемьдесят – хоть и медленно, но солнечная зарядка, похоже, работала. Поставим-ка телефончик в полетный режим, все равно никаких сетей здесь не предвидится, а энергии он потребляет меньше. Ну, а теперь посмотрим, что тут у нее записано.

Первое, что я заметил: большую часть фоток составляла коллекция селфи в неглиже, частично с разными «игрушками». На других были запечатлены разнообразные другие личности, в разной степени раздетости. Несколько фото запечатлели и мою анатомию – и когда это она успела меня сфоткать в таком виде?! Не знал, что девушка баловалась скрытой съемкой.

А на этих фото? Офигеть! Валентин Иванов собственной персоной. Коллега-журналист, который куда только не вхож. Так вот кто сливал ей информацию до моего появления в ее жизни. Ну что ж, «тем, кому надо» это, наверное, известно, но надо бы все равно довести это до их сведения. Когда, конечно, будет такая возможность. Пойдем дальше. Отснятые документы… фото военных кораблей… фото Ника – наслышан я про то, как она к нему относилась. Фото и более ранних времен – того же киевского майдана. Между фото людей с кастрюлями на голове – очередные личности все в том же неглиже, одна баба и один мужик, иногда вместе с Лизонькой. А вот и видео. Опять же, героиня многих из них – сама автор, соло, в основном при определенных «занятиях», частично она же с широким кругом других действующих лиц, в том числе, увы, и с вашим покорным слугой. И здесь скрытая съемка. И только я хотел оскорбиться, как у меня появилась, скажем так, идея…

Затем я поскорее пролистал ее «рабочий стол». Вотсапп посмотрим позже, а то батарейки маловато останется. А это что? Путеводитель по Лондону. Путеводитель по Парижу. Путеводители по США. И – вишенка на торте – «Лондонский Тауэр». Взглянем для интереса… Интересно девки пляшут! Одна глава и про обнаруженный в 1899 году подземный ход из Белой Башни – цитадели Тауэра – прямо ко рву вокруг крепости. Пишут, что тоннелю сему более восьмисот лет, а нашли его чисто случайно. И даже описывают, как в него попасть: оказывается, туда иногда пускают туристов. Точнее, будут пускать, начиная с конца XX века.

Только вот сейчас я, увы, не в Белой Башне, а даже если бы и находился там, то вряд ли смог бы добраться до ее подвалов – да и как-то не верится, что все эти двери так и стоят незапертыми все эти сотни лет.

В дверь постучали.

– Сэр Теодор, вы закончили?

– Нет, подождите еще минут двадцать! – как всегда, я забыл совсем про прием пищи.

– Хорошо. Только давайте поскорее, через полчаса вас переведут в другие… апартаменты. Так что поскорее соберите ваш чемодан.

И действительно, ровно через полчаса меня повели по коридорам, сначала на улицу, а затем туда, куда я стремился в своих мыслях – в Белую Башню, на третий ее этаж. Там меня завели в помещение совсем другого вида: кровать под балдахином, дубовый резной столик, три стула и даже отдельная туалетная комната с ванной. Но не успел я расположиться, как услышал скрежет ключа (и здесь замки давно не смазывали, подумал я), а затем, как ни странно, в дверь постучали.

– Войдите! – сказал я, как будто был не пленником, а лордом-мэром.

– Здравствуйте, сэр Теодор, – в вошедшем я узнал сэра Альфреда Спенсер-Черчилля. – Прошу прощения, что наша с вами встреча проходит в столь печальном месте. Поверьте, виконт Палмерстон не ожидал, что вы окажетесь здесь…

19 (7) ноября 1854 года.

Французская империя. Верден.

Генерал Наполеон-Жозеф Бонапарт, без пяти минут император

– Значит, это Верден, – сказал я задумчиво, поглядывая на небольшой городок на реке Мёз[31], окруженный кольцом старых стен. После Меца вторая из столиц Трех Епархий[32] выглядела небольшим патриархальным городком без особых архитектурных или иных изысков. Разве что знаменитый собор Нотр-Дам-де-Верден, построенный еще в IX веке, гордо вознесший свои квадратные башни-колокольни над малоэтажной застройкой, придавал городку хоть какую-то изюминку, да звездообразная цитадель семнадцатого века, господствующая над городом, напоминала о том, что этот населенный пункт имеет большое стратегическое значение.

– Мой император, вас желает видеть делегация от жителей Вердена, – сказал мой секретарь Дешо, подъезжая ко мне.

Через несколько минут мне поднесли ключи от города, а также документ, в котором жители города заверяли меня в верности моей императорской персоне. Гарнизона моего кузена в городе не было, кроме комендантского взвода в Цитадели – всех местных призывников отправили совсем недавно в Мец.

Туда мы пришли позавчера. Лагеря новобранцев мы заняли безо всякого сопротивления. Мне запомнились ряды хмурых людей, которых согнали, чтобы услышать то, что им скажет «легитимный император». Я начал речь с описания бедственного положения Франции после авантюр Наполеона III. Закончил я свой монолог словами:

– Братья, сограждане, французы! Единственный шанс для нашей милой Франции – прекратить эту бессмысленную войну, которая выгодна только банкирам и нашим так называемым «друзьям» по ту сторону Рукава[33]. Тем самым «друзьям», которые бежали тайком, бросив наших солдат умирать в Крыму и на далекой Камчатке. Спасибо русским за то, что они кормили и лечили наших героев, а потом согласились отпустить нас под честное слово, что мы не будем более воевать с Россией и ее союзниками. И это честное слово я намерен сдержать, как и любое мое обещание.

И вдруг все присутствующие – не только мои солдаты, но и новобранцы и их командиры – начали все вместе кричать: «Vive l’Empereur!»[34] Я снял треуголку, чуть поклонился, подождал немного, пока затихнут крики, и продолжил:

– Братья! Все из вас, кого призвали в армию во время этой никому не нужной войны, могут вернуться по домам. А кто захочет, может присоединиться к моей добровольческой армии и вместе с ней двинуться на Париж. Мы хотим мира и процветания как для французского народа, так и для народа Эльзаса и Лотарингии.

Люди, до того кричавшие и аплодировавшие, вдруг подозрительно затихли, а я, после небольшой паузы, продолжал:

– Да-да, вы не ослышались: Эльзас и немецкая Лотарингия получат по окончании нашего похода независимость, при условии равноправия франкоязычных граждан и получения ими образования на французском языке. А мы позаботимся об инвалидах и семьях погибших, будь то в России либо на лотарингской и французской земле. Точно так же и ветераны будут получать пенсию по выслуге лет, где бы они ни жили.

Вскоре мне, точно так же, как и сегодня, принесли ключи от города, а гарнизон без единого выстрела полностью перешел на мою сторону. Но, как говорится, «un peu de fiel gâte beaucoup de miel»[35]. И этой желчью оказался визит двух делегаций.

Первая, от франкоязычных граждан города, пропорция которых, как мне рассказывали, составляла не менее двух третей, попросила меня оставить Мец в составе Французской империи.

И вторая, от немецкоязычных жителей Меца и густонаселенных германоязычных земель к северу и востоку от города, желала совершенно противоположного.

Если бы не мои договоренности с Пруссией, я бы согласился с первыми. Но, согласно договору, земли Трех Епископств должны быть поделены между новосозданной Республикой Эльзас – Северная Лотарингия и Французской империей. Причем немецкоязычные территории передавались новому государству безо всяких переговоров. Слово свое я привык держать. Значит, придется чем-нибудь поступиться из земель, где германцы в меньшинстве, но где их немало, а из трех епископств только Мец является хотя бы частично немецкоязычным. Так что придется, наверное, все же отдать Мец под гарантии неразмещения там сколь-либо крупного воинского контингента, а Туль и Верден оставить себе. Будем надеяться, что Пруссия не станет особо возражать против такого раздела этих территорий.

Так что, когда один из верденской делегации, поклонившись, спросил о принадлежности городка в будущем, я с чистым сердцем ответил, что их город останется французским. И все было бы хорошо, если бы не ночной визит Дешо в выделенные мне покои в Пренсери, древней княжеской резиденции города.

– Мой император, к вам прибыл некто, отрекомендовавшийся бароном Соломоном де Ротшильдом. Он просит принять его как можно скорее. Якобы у него к вам очень важное дело.

Моим первым желанием было передать ему, что я хочу выспаться – и чтобы этот посланник семейства банкиров-кровопийц подождал встречи со мной до утра. Но, чуть подумав, я кивнул и сказал своему секретарю:

– Мой дорогой[36], пригласите, пожалуйста, барона в комнату для совещаний. Я буду там через десять минут.

19 (7) ноября 1854 года.

Османская империя. Алфатар.

Штабс-капитан Домбровский Николай Максимович, снайпер

В Сарае капитану Ильину поручили взять под свое командование сводный отряд, в который входила его рота. Ею теперь командовал штабс-капитан Волгин. Из роты изъяли часть «эскадренных» бойцов. Теперь в ней было три взвода, каждый из которых состоял из отделения «людей из будущего» и двух отделений «охотников». На всех командных должностях также были люди с эскадры. А еще нам придали четыре пулеметные команды и две минометные, к каждой из которых добавили по «охотнику». «Пусть учатся», – сказал о них Коля Ильин.

Кроме того, в отряд входил взвод тылового обеспечения, резервный взвод, сотня донских казаков, полусотня казаков из Славянского легиона и примерно по сто человек болгарского и греческого ополчения.

Непосредственной нашей целью было занятие селения Алфатар на перекрестке дорог Силистрия Хаджиоглу Пазарлык и Кайнарджи Гази (который болгары именуют Шумен). По последней дороге снабжалась Силистрия, и именно по ней будет отступать, если представится такая возможность, ее гарнизон. Артиллерии нам не дали – по словам Николая, начальство заявило ему, дескать, хватит с вас и минометов с пулеметами. Но, слава богу, кони были у всех, и двигались мы довольно быстро.

До самого Богазкёя наш поход был больше похож на прогулку. Шли мы сначала вдоль Дуная, причем дорогу просматривали беспилотниками. Только раз мы обнаружили засаду башибузуков. Я было обрадовался, приготовил свою винтовку к бою, но куда там… после пары пулеметных очередей те побросали оружие и поспешили сдаться, даром что были «сумасшедшими головами»[37].

Самой же трудной задачей оказалась защита турецких пленных от болгарского и греческого ополчения. Мы и глазом не успели моргнуть, как наши союзнички перерезали глотки четверым. И только стрельба поверх голов греков и болгар заставила их отойти от турок. После этого атаманы наших кровожадных союзников слезно умоляли оставить их при нас, пообещав впредь так себя не вести. Справедливости ради, как сказал, мешая болгарские слова с русскими, Петар Добрев, командующий болгарами:

– Господин офицер, турците са убили много от нашите за последние няколько месяца – у каждого от нас есть к ним смятка[38].

Подумав, капитан Ильин разрешил ему и другим двигаться с нами, но при условии, что больше подобных инцидентов не будет. Кроме того, Ильин потребовал, чтобы болгары перестали собачиться с греками. Уже не раз между ними случались перебранки, а один раз дело закончилось мордобоем. Хорошо еще, что не дошло до применения оружия. И греки, и болгары считали себя хозяевами этих земель, объединяла их только ненависть к туркам и крымским татарам, многие из которых переселились в эти земли после присоединения Крыма к Российской империи. Дай им независимость, боюсь, что погромов не избежать[39]. Похоже, что единственная возможность сохранить мир в будущем – оставить Добруджу, да и не только ее, под российским управлением.

По этой самой причине мы не позволяли местным ополченцам конвоировать пленных. Кроме того, в освобожденных городах мы если и разрешали оставлять гарнизоны, то непременно под командованием русских из резервного взвода и с участием всех местных народов, кроме, естественно, турок. Причем комендантам велели привлекать и турок к патрулированию городов.

С другой стороны, части местного ополчения то и дело вливались в наш отряд. Единственными условиями было наличие коня и клятва беспрекословного подчинения командиру отряда.

Первый относительно крупный турецкий гарнизон попался нам в городе Богазкёй, по-болгарски Чернавода[40]. На подступах к городу нас встретили турецкие парламентеры, которые предложили сдать город в обмен на беспрепятственный выход в направлении Силистрии. Так как смыслом нашего маневра было отсечение Силистрии от дорог на Адрианополь, а также недопущение усиления тамошнего гарнизона, Ильин отказался от предложения и разрешил им вместо этого сдать все оружие, кроме личного холодного оружия офицеров, и уйти в направлении Гази, на что турки радостно согласились.

Далее и до самого Алфатара мы турецких аскеров не обнаружили. А вот горящие турецкие кварталы и мечети кое-где встречались. Иногда их поджигали перед самым нашим приходом. Мы вынуждены были брать турок под свою опеку – мы, русские (я русский, хоть и американец), с мирными гражданами не воюем. Да и с поверженным врагом тоже.

Мне вспомнился рассказ бабушки одной знакомой. Бабушка жила где-то в Ленобласти и еще девочкой настрадалась во время немецкой оккупации. Отец был на фронте, мать и пятнадцатилетнего старшего брата немцы угнали на работу в Германию, старшая сестра погибла при бомбежке, аккурат перед тем, как вермахт вошел в город.

После войны вернулись сначала отец, потом уже восемнадцатилетний старший брат. Мать за «нерасторопность» какой-то бауэр[41] сдал в концлагерь, где она умерла. Брат был многократно избит, здоровье у него было подорвано, но, как он говорил сестре, ему еще повезло: рядом с тем местом, где его заставляли работать, находилось кладбище «остарбайтеров», и там было похоронено несколько сотен человек.

А после войны у них в городке появились немецкие военнопленные: строили дома вместо разрушенных – и если сначала местные кидались в них камнями, то скоро их начали жалеть и подкармливать, и бабушка подруги с братом чуть ли не в первую очередь. Вот такой у нас народ… Болгары другие, они пять веков были под турками, все эти годы подвергались унижениям и теперь горели желанием отомстить обидчикам.

Ильин связался по рации с начальством, и ему пообещали прислать специальные комендантские команды, но на это было необходимо время. А пока нам и далее приходилось оставлять по коменданту с несколькими солдатами практически в каждом селении, так что резерв наш скоро истощился. Пришлось оставлять по парочке донских казаков – «попаданцы» и «охотники» нам самим были нужны, а бывший Славянский легион в этих краях ненавидели практически все.

Но двигались мы вперед достаточно оперативно, и вчера к вечеру дошли до Алфатара. Привычная картина: мечеть, приземистая церковь, караван-сарай, пара особняков, куча мазанок на двух пыльных улицах – Алфатар был в первую очередь перекрестком дорог Силистрия – Хаджиоглу Пазаджик и Кайнарджи – Гази. Перекрестком, который нам нужно было держать, пока не подойдут подкрепления из Бургаса.

Увидев, что представляет собой этот метрополис, Колян в сердцах выругался. Местность равнинная, к северу, западу и югу – перепаханные недавно поля (что резко ограничивало возможность кавалерийского маневра). Вот только вдоль кайнарджийской дороги ничего вспахать не успели. Через поселок текла небольшая речка, скорее, даже ручеек. К югу располагалась крохотная рощица с левой стороны дороги, к западу, между домами и полями, – тонкая змейка фруктовых садов.

По приказу Ильина его рота и ополченцы принялись оборудовать позиции – рыть окопы и ходы сообщения, основные и запасные, подготавливать позиции для пулеметов и минометов, ну и так далее – уж извините, я в этом совершенно не разбираюсь. Ополченцы работали тяп-ляп, особенно болгары; меня послали дать им пинка для рывка, да что там… Добрев мне сказал на своем русско-болгарском суржике, что, мол, «не стреляйте в тапера, он играет как может» и что вообще чудо, что они хоть что-то делают. Но, получив письменный приказ, пообещал попытаться – именно попытаться – соответствовать.

Тем временем наш штаб – Ильин, Волгин и еще пара других «эскадренных», ну и я в их числе – решили встретиться с местными. Как оказалось, большинство населения города составляли турки: алфатарские болгары почти все сбежали в Россию еще в XVIII веке, и хотя пара десятков из них попытались потом вернуться, турки успели отдать их дома переселенцам из Анатолии. Примерно тогда же была разрушена старая церковь, и лишь совсем недавно крохотная христианская община города получила долгожданное разрешение построить новый храм. Но даже их выселили вместе с силистрийскими христианами несколько дней назад, и куда они подались, местному башкану было неизвестно.

Турки встретили нас на удивление приветливо. По словам башкана, им успели рассказать, что русские защищали турецкое население от болгар, так что нас накормили и разместили в своих домах, а частично – в домах, оставленных болгарами. В караван-сарае же оказалось столько клопов и блох, что те, кто не поместился в «частном секторе», включая и вашего покорного слугу, предпочли заночевать в палатках.

Ночью шел мелкий противный дождь, и я все никак не мог заснуть. А утром я вдруг услышал детский голос:

– Эфендим, эфендим!

Земля все еще не высохла, но хотя бы светило солнце. У палаток стоял турчонок и что-то верещал по-своему. Один из задунайцев перевел:

– Чоджук[42] говорит, что турецкие аскеры движутся по дороге из Гази.

– Спроси его, почему он нам об этом решил сообщить, – попросил я.

Турчонок в ответ на вопрос что-то затараторил, а казак перевел:

– Его ата[43] сказал, русские не обижают нас, турок. И что они все равно победят. Но если мы их предадим, то могут нас и вырезать.

Я хотел было сказать, что нет, не вырежем, мы не такие, как вдруг подумал: а пусть боятся! Поблагодарив мальчика, я отправился к Ильину.

Оказалось, тот уже все знал: у нас был штатный беспилотник, который и обнаружил турецкий отряд, численностью примерно в тысячу человек – почти в четыре раза больше, чем у нас. А также еще и то, что одновременно с востока приближается еще один турецкий отряд – наверное, это гарнизоны поселений, ушедшие перед приходом наших. Этих было не так много, но, наверное, три-четыре сотни наберется.

Информация об этом ушла «куда надо». Но до прихода подкрепления пройдет немало времени. Да и оборонительная позиция наша не самая лучшая, разве нам повезло, что ночью был дождь и по полям теперь конным строем нас уже не обойдут, слишком сейчас вязко. В поселке бой принимать не хотелось: местные запросто могли ударить нам в спину.

Мне было поручено на рожон не лезть и заниматься отстрелом офицеров, как сказал Ильин: «Это у тебя худо-бедно получается, а вот все остальное, скажем прямо, откровенно хреново». Ну что ж, спасибо на добром слове… Позицию я занял в рощице, вырыв на скорую руку три окопчика и плюхнувшись в один из них. Я еще успел замаскировать их ветками и выложить сухими листьями окопчик – не так грязно будет. Проверил винтовку, боеприпасы, бутыль с водой – хрен знает, сколько тут сидеть, а пить может захотеться. И достал фото Мейбел.

Ну что ж, любимая, если меня не станет, то не поминай лихом и будь счастлива. Ты-то без меня всяко проживешь, а вот я без тебя… И какая нелегкая заставила тебя ломануться на фронт? Дура ты, хоть и умная. Но что поделаешь…

Я встал на колени, они сразу намокли, даже сквозь листья, и прочитал «Отче наш», «Богородицу», молитву за рабу Господню Аллу и за все православное воинство… А потом, неожиданно для себя, поцеловал крестик и запел, как в детстве на Крестопоклонной:

Спаси, Господи, люди Твоя и благослови достояние Твое; победы православным христианом на сопротивныя даруя, и Твое сохраняя Крестом Твоим жительство.

19 (7) ноября 1854 года.

Лондон. Тауэр.

Сэр Теодор Фэллон, заложник. Или наложник?

Когда сэр Альфред Спенсер-Черчилль пришел ко мне вчера с извинениями, то я решил слегка «наехать» на него:

– Сэр Альфред, я весьма сожалею, что мое заточение в этом историческом месте нарушает пусть не букву, но дух наших договоренностей. Но я готов вас выслушать.

– Сэр Теодор, пришли страшные вести из Добруджи. Русские захватили ее и движутся к Силистрии. Наш флот ушел с Черного моря и держит оборону – так они это назвали – в Мраморном море. По крайней мере две вражеские эскадры действуют в непосредственной близости от Англии, наша торговля с Америкой и со Скандинавией, и даже наше сообщение с Ирландией практически прекратились. Разве что торговля с Францией, а также через Францию с Североамериканскими Соединенными Штатами и с нашими колониями в Америке, еще не полностью встала, хотя и там настолько повысились страховые премии, что… Впрочем, я думаю, что вам и так все понятно.

– Сэр Альфред, полагаю, в данной ситуации лучшим решением был бы мир с Россией. И чем скорее, тем лучше. Пусть французы и далее бодаются с русским императором, назвавшим их императора «другом», а не «братом».

– Из Франции… – Альфред на мгновение замялся, а потом со вздохом произнес: – Эх, вы все равно всё узнаете, так что лучше буду с вами честен до конца. Оттуда новости ничуть не лучше. Другой «наполеончик», Наполеон-Жозеф, перешел границу с Лотарингией и идет на Париж. Гарнизоны городов по пути следования переходят на его сторону. Он даже пообещал немецкоязычным владениям Франции независимость, так что и те за него горой. По непроверенным данным, Луи-Наполеон уже бежал из Парижа. Вполне вероятно, что он направляется в Англию. Как будто у нас тут мусорное ведро![44] Возможно, придется его выдать Франции в обмен на хорошее отношение со стороны нового Наполеона.

– А с русскими Франция воевать больше не будет, так это надо понимать?

– Нет, не будет. И турки сейчас в полном расстройстве: такого разгрома они не ожидали. Так что, полагаю, нам придется мириться. И именно для этого мы хотели бы с вами обсудить, кто есть кто в России и как именно нам следует к этому подходить. Вы же знакомы вроде и с императором, и с его министрами, и с эскадрой.

– Ну, с эскадрой немного знакомы и вы. А насчет всего остального… хотелось бы получить твердые гарантии, что меня выпустят отсюда и впредь будут со мной обходиться соответственно. И да… чтобы персона, незаслуженно пострадавшая из-за меня, не подвергалась никаким репрессиям.

– Если вы про мисс Мак-Грегор, то никто ее не удерживает.

– Значит, ее выкинули из Голландского дома. И она совсем одна, без денег, без друзей…

– Увы. Но мы можем… выдать ей определенную сумму на обустройство.

– Хоть так. Проследите, чтобы это случилось еще сегодня. И чтобы этой суммы хватало бы ей хотя бы на год безбедной жизни. Включая аренду жилья. Да и в будущем чтобы она не оставалась без средств. Поймите, романтического либо другого интереса к ней у меня нет, но пострадала она, как мне кажется, только за то, что ее увидели в моей компании.

– Хорошо, сэр Теодор. Постараюсь добиться всего этого, хотя в отношении вас, наверное, реалистично будет лишь смягчение режима. Рассчитываю навестить вас завтра или послезавтра. С хорошими новостями. И тогда, я надеюсь, мы сможем поработать над тем, что я вам описал?

– Если мне принесут бумагу и ручку, а еще лучше карандаш и ластик, то я подумаю над вашим вопросом и сделаю кое-какие наброски.

– Очень хорошо. Давайте я оставлю вам свои, – и он действительно достал их из портфеля. – Да, и еще… – и на столе оказалась бутылочка Walker’s Kilmarnock Whisky, как гордо сообщила нам этикетка. – Надеюсь, что вам это понравится.

– Благодарю вас, сэр Альфред. – Виски я не слишком любил, но на безрыбье, как говорится, и задница соловей… Кстати, не тот ли этот Джонни Уокер, подумал вдруг я[45]. Хотя вряд ли, фамилия не самая редкая.

Вслух же я сказал лишь:

– До скорой встречи, сэр Альфред.

Прощание сэра Альфреда было более цветистым, но, когда он ушел, я сел и начал обдумывать, что именно им такого присоветовать. Потом меня повели на прогулку, и я краем глаза увидел, что, кроме моей двери, ни единая дверь по маршруту нашего следования заперта не была. Выход был на первом английском этаже (он же второй русский), но лестница как ни в чем не бывало шла дальше вниз, и меня так и подмывало посмотреть на нижний этаж и особенно на подвал. Но со мной были два йомена, и пришлось следовать на улицу и спускаться с небольшого балкончика по деревянной наружной лестнице.

Погулять мне дали на славу, а еще сводили в библиотеку, где я выбрал с десяток книг, которые мне пообещали принести в мою «гостевую комнату». А когда я наконец вернулся туда, на столе был накрыт ужин всяко получше, чем тот, которым меня кормили днем. И не успел я сесть за стол, как открылась дверь и вошла ее величество собственной персоной, с двумя молчаливыми служанками.

Не буду рассказывать о том, как мы провели эту ночь. Интересными были лишь два момента; один из них – это то, что я успел еще до прогулки подготовить мобильник. И когда ее величество в сопровождении дам уединилась в ванной комнате перед нашими с нею объятиями, я успел нажать на «запись». Конечно, батарейка скоро должна была сдохнуть, но я чувствовал, что отснятое может в будущем стать моим козырем – интереса смотреть на постельные игрища с участием моей персоны у меня не было, все-таки я не мадам Бирюкова.

Вторым же моментом был разговор в начале нашей совместной трапезы.

– Сэр Теодор, я вас предупреждала, что не потерплю другой дамы в вашей постели.

– Ваше величество, но ведь в моей постели «другой дамы» и не было.

– Тем не менее вы проводили много времени в компании этой… молодой особы. И подобное развитие событий было лишь вопросом времени.

– Мисс Мак-Грегор – единственный человек, с кем я мог поговорить в Голландском доме. Ничего у меня с ней не было.

– Знаю, сэр Теодор. Ее проверил мой придворный доктор. И подтвердил, что она virgo intacta[46]. Именно поэтому я ограничилась ее изгнанием из Голландского дома. И я решила дать указания, чтобы вас перевели из камеры в гостевую комнату.

– Тем не менее я остался под замком.

– Да, сэр Теодор, под замком. Чтобы больше не возникало таких… ситуаций.

Сегодня же утром мы с Викулей распрощались, и она пообещала посетить меня «послезавтра – завтра принц-консорт будет в Лондоне». В отличие от сэра Альфреда, ее величеству ничего про Катриону говорить не стоило: если бы Викуля даже заподозрила, что у меня есть интерес к прелестной шотландке, то она бы ее со свету сжила. Меня беспокоил лишь один вопрос: кто донес Ее Крючконосости про наши беседы? Я ни разу не видел других людей в Саду Королевы.

А после завтрака (типично английского, но с французскими пирожными и устрицами) мне сообщили, что ко мне пришел еще один визитер. Я ожидал увидеть сэра Альфреда, либо, может быть, Каттлея, но неожиданно для себя увидел человека лет тридцати пяти – сорока, с высоким лбом, обрамленным густой темно-каштановой шевелюрой, пышными бакенбардами и бородой клинышком. Одет он был в щегольской костюм с широким галстуком, конец которого скрывался за жилеткой. Он небрежно кивнул мне и сказал:

– Сэр Теодор, позвольте представиться. Зовут меня барон Майер Амшел де Ротшильд, из Букингэмшира. В данный момент я представляю Банковский дом Ротшильдов. И у меня есть к вам небольшой разговор.

– Я знаю, кто вы такой, – губы мои дрогнули в легкой улыбке, хотя внутри у меня все кипело. Сам Майер был, наверное, наиболее безобидным из всех тогдашних Ротшильдов, но вся семейка была еще тем клубком змей. И именно она финансировала войну против нас.

– Очень сожалею, сэр Теодор, что вас перевели из Голландского дома сюда, в Тауэр. Уверяю вас, это не входило в наши планы.

«Ах ты, друг мой ситный, – подумал я. – Так, значит, это вы донесли Вике про Катриону? Тогда, как говорится, пазл сходится».

Вслух же я лишь сказал:

– Барон, ваш визит ко мне, вероятно, преследует некие интересы.

– Именно так, сэр Теодор. Видите ли, нам хотелось бы наладить отношения с Россией. У нас до недавнего времени были связи с канцлером Нессельроде, но…

– Но он уже не при делах. А что вы хотите от меня? Я здесь беглец, никаким влиянием и никакой властью не пользуюсь.

– Нам это известно. Но хотелось бы получить вашу оценку русского императора и людей его окружения, а в особенности той самой таинственной эскадры, к которой вы, если я не ошибаюсь, имеете отношение.

– Хорошо, барон, ну а что вы можете мне пообещать взамен?

– Боюсь, что нам не удастся переупрямить ее величество. А вот улучшить условия вашего пребывания здесь нам вполне под силу. Равно как и выплатить вам определенное… скажем так, вознаграждение. Например, тысячу гиней.

– Маловато будет, – усмехнулся я. – За такую информацию можно бы сумму увеличить раз этак в десять, плюс процент от выданных России кредитов.

– На последнее мы согласиться не сможем, сами понимаете, но мы действительно смогли бы увеличить вознаграждение… в несколько раз. Я поговорю с… другими членами семьи.

Я думал озадачить его организацией побега, но потом подумал, что этой малопочтенной семейке лучше не доверять подобные мысли. То же касалось и бедной Катрионы. Поэтому я лишь сказал:

– Хорошо, барон. А вместо процентов будет достаточно, если вы уговорите ее величество дать мне свободу.

– Можем попробовать, конечно, но я не очень верю в успех. Впрочем… вода, как вы знаете, камень точит, так что через какое-то время, может быть, что-то и получится.

Раскланявшись и пообещав вернуться ко мне на следующий день, представитель банкирского клана покинул мое новое обиталище. Естественно, после его ухода в двери заскрежетал ключ: меня снова запирали.

20 (8) ноября 1854 года.

Эски Джума[47], госпиталь.

Штабс-капитан Домбровский Николай Максимович, пациент

Я очнулся оттого, что рядом со мной кто-то горько рыдал. Голова раскалывалась, сильно болела нога. Каким-то образом открыв глаза, я увидел… Мейбел. С трудом улыбнувшись, я спросил:

– Мейбел… милая… откуда ты… где я?

– В госпитале! А надо было бы тебя сразу в сумасшедший дом отправить. Второй раз уже доставляют тебя ко мне в таком виде… Пройди одна из пуль на полдюйма в сторону – и что бы я делала? Хоронила тебя? И как мне было бы дальше жить?

Какая-то смутно знакомая врачиха заглянула в палату:

– Мейбел, ты что? Ему покой нужен.

Та чуть сникла и, посмотрев на меня достаточно грозно, продефилировала в сторону выхода из палаты.

А докторша подошла ко мне и с улыбкой сказала:

– Ничего страшного с тобой не произошло. Нога заживет, а на голове шрам останется, да и то его под волосами не видно будет. К тому же шрамы украшают настоящего мужчину.

– Доктор, я не помню ничего.

– Просто ты был под наркозом, оттого и не помнишь. Скоро, как Шварценеггер, вспомнишь всё. Меня-то хоть знаешь?

– Вспомнил! Саша Иванова! А вот где я и как сюда попал?

– Ты находишься в госпитале в Эски Джума. Тебя и некоторых других эвакуировали на «тиграх» из Алфатара. Вовремя эвакуировали. Если бы не успели, то ты бы оказался не здесь, а в могиле.

– А мы победили?

– Вы там еще кое-как рыпались, и если бы не прибывшее вовремя подкрепление, то турки могли бы и дожать вас. А так их побили – и тех, кто пришел из Хаджиоглу Пазарджика, и тех, кто шел с юга. А тебя нашли в роще без сознания.

– А Мейбел…

– Ты бы видел, как она убивалась, когда тебя увидела… Прямо как Ярославна на городской стене Путивля. Ладно, не бери в голову, все пройдет. А теперь давай я тебя осмотрю.

Скинув одеяло и простынь и задрав ночную рубашку, коя, как оказалось, была единственным, что было на меня надето – мне вдруг стало неожиданно неловко от того, что другая женщина видит то, что, по идее, принадлежит Мейбел, и мне пришлось себя уговаривать, что она врач, – она сняла повязку, осмотрела глубокую ссадину (пуля, похоже, прошла по касательной), помазала ее чем-то, отчего та заболела еще пуще, вновь перевязала меня. Потом она осмотрела мою голову, точно так же помазала ее и наклеила пластырь.

– Ну что ж, больной, выглядишь ты хорошо. Тебе это… в туалет… не надо?

– Да нет вроде, – немного подумав, ответил я.

– Ну, если что, утка у тебя под кроватью. Дашь знать. Я пошла дальше, а Мейбел сейчас к тебе вернется. Или, если что, кричи – придет ближайшая медсестра.

И Саша вышла. А я, несмотря на отчаянную головную боль, попытался припомнить, что же произошло у этого проклятого Алфатара…

Вот движутся по дороге турки – все ближе, ближе. Впереди идет конница, за ней – какие-то повозки, далее – одна за другой четыре пушки сравнительно небольшого калибра, за ними еще конница. Турок так много, что из моего окопчика – полметра в ширину и в глубину, два метра в длину – не видно конца колонны. Ну что ж, бояться будем потом. Если оно будет, конечно, это «потом».

Я выцеливаю едущего впереди колонны турка в шитом золотом мундире, с эполетами на плечах. Выстрел. Он падает кулем. Пока до турок дошло, что происходит, стреляю по второму, тоже с эполетами, хоть и не в столь красочном мундире. Этот упал с лошади, надсадно вопя. Эх, похоже, его я только подранил…

Тут в бой вступают пулеметы, потом слышатся залпы штуцеров. Но уже через несколько секунд турки спешиваются, кто-то пытается увести коней, что не так-то и просто, если учесть, что по обеим сторонам дороги распаханные поля. Еще минута, и они залегают, кто на дороге, а кто и прямо в поле, в грязь. Турки пытаются развернуть артиллерию…

Ну что ж, попробуем достать пушкарей. Выстрел – и человек, отдававший команды у первого орудия, падает как подкошенный. Расчеты других орудий расстреливают очередями пулеметы.

Порядок, турки даже не успели ни одного орудия зарядить. Кто-то спешно копает землю у дороги, затаскивает пушки в импровизированные капониры, но огонь с нашей стороны останавливает их. С их стороны тоже раздаются выстрелы: пока одни заряжают, стоя на коленях, другие лежа стреляют, причем, увы, достаточно метко. Но все равно ситуация напоминает пат в шахматах: вперед продвинуться они не могут – пулеметы не дают им и головы поднять, но и у нас шансов особых нет. Вскоре на их позиции начинают падать мины – начинает работать второй миномет на хаджиоглуйской (ну и названьице!) дороге, вместе с еще двумя пулеметами – оттуда как раз слышна ожесточенная перестрелка.

Посмотрим, как болгары покажут себя в деле, думаю я, не все же им безоружным глотки резать. И тут вспоминаю: вроде снайперу нужно позицию менять, во всяком случае, так в инструкциях написано. Перекатываюсь из первого своего окопчика в сторону второго, уже почти докатился, и…

По ноге словно кто-то ударил палкой. Ныряю в окопчик, смотрю: нога в крови. Открываю аптечку, достаю жгут, перетягиваю ногу чуть выше раны, затем срезаю штанину. Похоже, что кость не задета… Ага, вот шприц – антишоковое… Мажу ранку какой-то гадостью из тюбика, перебинтовываю, глотаю таблетку, запиваю водой из фляги и опять приникаю к прицелу. Что-что, а стрелять я пока могу.

И тут происходит непоправимое. Греческие ополченцы несутся толпой на турок с саблями и пистолетами в руках. Турки их расстреливают: условия близки для них к полигонным, но что еще хуже, греки полностью перекрывают нам сектор обстрела. Вскоре от греков остаются рожки да ножки, а по моей рощице прямой наводкой бьет турецкое орудие. И это последнее, что я помню…

В коридоре послышались шаги; это не Мейбел, это явно мужчина, подумал я. И тут входит Николай Ильин, с рукой на перевязи, бодрый и довольный жизнью.

– Ник! Ну как ты?

– Нормально, Колян. А ты?

– Ничего страшного. Вот только кость задело. Больно, но я терплю. А у тебя, как я слышал, тоже все более или менее в ажуре. Пуля прошла сквозь мясо, а по голове тебе каким-то камнем ударило, когда снаряд взорвался на небольшом отдалении. Но черепушка у тебя оказалась на удивление крепкой. Невеста твоя рассказала мне… И откуда у женщин столько слез берется?

– А чем кончилось… это… в Алфатаре?

– Задавили бы нас турки. Греков практически всех поубивало, от болгар осталось десятка два – их донцы спасли. Они тоже потеряли где-то половину, к счастью, в основном ранеными… «Легионеры» сумели обойти турок – по мокрой пашне, представляешь! – и ударили им во фланг, потеряв где-то треть. Потери моей роты – тридцать три «двухсотых», из них семь «наших», остальные охотники. Практически все остальные ранены, хотя большинство легко.

А потом подошел драгунский полк, пара БМП и «тигры» – турки из Хаджиоглу сразу начали сдаваться, оказавшись в окружении, а турки из Гази сначала попытались отступить, но потом тоже побросали оружие. Захватили мы порядка семисот пленных. Может, и посопротивлялись бы они подольше, да только ты первым же выстрелом их командира завалил, Мехмеда Али-пашу, а вторым – его заместителя. А остальные так и не смогли наладить оборону.

– Второго я только ранил…

– Он все равно умер от потери крови, так что можешь сделать еще одну зарубку на прикладе. Сколько у тебя их получается за этот бой – пять? шесть?

– Если с этим, то семь.

– А какого хрена ты полез из одного окопа в другой?

– Позицию надо было менять. Так в инструкции написано.

– Позицию?.. Не заметил бы тебя никто, если б не это. Ну да ладно, отдыхай. Готовь дырочку на мундире для ордена.

– А когда меня выпишут?

– Боюсь, что на этой войне тебе пострелять уже не придется. Мне, впрочем, тоже. Займись пока статейками, у тебя они хорошо получаются. Однако стреляешь ты еще лучше, и, надеюсь, у тебя еще будет возможность этим заняться. Ну ладно, давай лечись дальше. Я Мейбел обещал с тобой беседовать не более пяти минут.

Тут в палату влетела моя ненаглядная, посмотрела на Колю взглядом Медузы Горгоны, от которого тот буквально растворился в воздухе. Мейбел бросилась ко мне, стала горячо целовать, а потом по-бабьи запричитала:

– Глупый… я больше всего боюсь тебя потерять… не обижайся на меня…

Я с трудом обнял ее одной рукой и подумал, что жизнь хороша и жить хорошо… Даже когда ты в больнице, башка ноет и нога болит…

20 (8) ноября 1854 года.

Ла-Манш у Булони-сюр-мер. Борт личной яхты императора «La Reine Hortense»[48].

Шарль-Луи Наполеон Бонапарт, свергнутый император Франции

Наполеон стоял у леера и неотрывно смотрел на французский берег: на меловые утесы, широкие песчаные пляжи, на здание казино, Булонскую колонну и недостроенную базилику, которая, как давно уже обещают, вознесется более чем на сотню метров… Утреннее солнце постепенно теряло оттенки красного, берег был все дальше, и бывший император вдруг понял, что, возможно, видит все это он в последний раз.

Да, подумал бывший император, повезло еще, что он вчера находился в своем Шато де Компьень, решив сделать себе небольшой подарок и отдохнуть от свалившихся на его голову неприятностей. В последнее время все шло наперекосяк. Его войска были разгромлены сначала на Балтике, потом в этом проклятом Крыму. Те же, кто успел высадиться в Евпатории, в большинстве своем там – остались и спасибо английским «друзьям» – и попали в плен, во главе с кузеном Наполеоном-Жозефом, успевшим, впрочем, отличиться в самом начале вторжения, в битве при какой-то там Альме.

Пришлось набирать и обучать новые части, с тем чтобы можно было наконец наказать эту сволочь Николая, посмевшего унизить его, Наполеона, в поздравительной телеграмме по случаю его коронации. Но и те полки, которые сейчас находятся в Османской империи, частью попали в плен, а частью позорно бегут, поджав хвост. Разве что в крепостях на Дунае – в Силистрии и в Рущуке – все вроде еще хорошо.

И тут этот предатель, даром что двоюродный брат, нежданно объявился в Лотарингии и провозгласил себя новым императором. Отменил призыв, дал свободу Эльзасу и Лотарингии, пообещал автономию бретонцам и корсиканцам… А самое главное – гарантировал, что война с русскими прекратится незамедлительно. Не так уж и много – но его продвижение к Парижу напоминает триумфальное шествие. Один за другим города открывают ворота и присягают ему. Из Вердена в Реймс он отправился даже не верхом, а на поезде – после того, как делегация из столицы Шампани прибыла к нему и присягнула на верность.

Именно поэтому, оставив Париж на попечение министров, Луи-Наполеон направился позавчера в свой замок в Компьене. Городок сей находился на железной дороге из Парижа в Булонь, где Наполеона на всякий случай ожидала императорская яхта «Королева Гортензия». Между дворцом Тюильри в Париже и Компьенским замком имелась телеграфная связь. В Компьене его ждала Гортензия Дюварри, дочка местного лесника, с которой он познакомился совсем недавно. А еще там Луи-Наполеон собирался совместить приятное с полезным: в час дня к нему должен был прибыть Майер де Ротшильд для обсуждения еще одного льготного кредита. Ведь, как сказал в свое время Джан Джакомо Тривульцио Людовику XII, для войны нужны три вещи: деньги, деньги и еще раз деньги. И они будут.

Вечер начался с великолепного обеда при свечах, а потом действо плавно переместилось в одну из спален – Наполеон не очень любил предаваться утехам в главной опочивальне замка, где все было обставлено его супругой, при мысли о которой его в последнее время попросту тошнило. Именно поэтому, когда в замок пришла первая паническая телеграмма, его долго не могли найти. А когда его местонахождение наконец удалось установить, Луи-Наполеон как раз в очередной раз находился на юной деве, так что депешу, посланную около девяти часов утра, он прочитал лишь в половине двенадцатого.

И была она от его министра внутренних дел Адольфа Бийо. Тот оповещал, что в городе начался мятеж черни, требовавшей отречения Наполеона III и воцарения самозванца Шарля-Наполеона. Это было настолько серьезно, что пришлось отказаться от совместного завтрака с пухленькой красоткой, а вместо этого поскорее услать ее домой, снабдив парочкой подарков, и начать сборы: император считал себя непревзойденным оратором и не сомневался, что сможет переубедить мятежников своей пламенной речью.

А вскоре ему принесли вторую телеграмму, на этот раз от военного министра маршала Вальяна. Маршал писал: «Мой император. Ваши доблестные войска смогли восстановить порядок в большей части города. Сотни мятежников убиты и ранены. Ведутся бои на последних баррикадах. Но в Париж лучше пока не возвращаться».

Только Луи-Наполеон успел пожалеть, что отпустил милашку Гортензию, как пришла третья депеша. На этот раз она была от этой свиньи, Якоба Майера де Ротшильда. Он сожалел, что визит его сына Майера Альфонса в Компьень состояться не сможет.

И сразу за ней – еще одна, от Пьера Жюля Бароша, министра-президента Государственного Совета:

«Порядок восстановить не удалось. Большая часть армии и полиции на стороне восставших. Те, кто сохранил верность Вам, мой император, ведут бои у дворца Тюильри, но силы слишком неравны».

То, что было потом, иначе как паническим бегством не назовешь. До вокзала было всего-то каких-нибудь шестьсот с небольшим метров по прямой. Но он находился на другом берегу Уазы, ближайший мост располагался в двухстах метрах ниже по реке, но все равно дорога занимала минут пять-шесть неспешным аллюром. И на мосту уже стояла толпа и чего-то орала. Когда кортеж императора решил с ходу по нему проехать, дурно пахнущие личности попытались остановить его, и лишь несколько выстрелов сопровождающих императора гвардейцев заставили смутьянов на минуту разбежаться. Две первых кареты – с охраной и с императором – сумели выбраться на ту сторону реки и помчались к вокзалу. А три других – в одной из них находилась винная коллекция Луи-Наполеона – были остановлены и разграблены мятежниками.

К счастью, небольшой вокзал был оцеплен гвардейцами, а поезд ждал его у перрона уже под парами. От локомотива отцепили все вагоны, кроме одного. И поезд ушел, пока гвардейцы, которые в него не влезли, продолжали сражение с толпой, причем в момент передышки кому-то из мятежников пришла в голову гениальная идея: разобрать часть рельс, а также срубить несколько деревьев и затащить их на пути.

Именно поэтому состав из Парижа, в котором ехали те, кто должен был арестовать Луи-Наполеона, отстал от поезда императора. Развилка на Булонь-сюр-мер находилась уже за городом, и стрелки перевели сначала туда, а потом обратно на главный путь оперативно, еще до подхода мятежников. Поезд с преследователями отправился по главной железной дороге на Сен-Кантен и далее на Кале, потеряв след беглецов.

В Булони, в которую император с охраной прибыли вечером, внешне было все спокойно, словно там, в Париже, и не было никакого переворота. «Королева Гортензия» – Луи-Наполеон опять с некоторым сожалением вспомнил свою мимолетную подругу, носившую то же имя – стояла у причала на реке Лиане и ждала своих пассажиров. Конечно, у него возникла мысль, что можно было попробовать закрепиться здесь, в городе, в котором когда-то его героический дядя готовил вторжение в Англию, но почему-то не решился попытаться высадиться и вместо этого зачем-то поперся в Россию. Так же, как и он сам – и практически с тем же результатом, вот только у дяди все началось с побед, а у него самого – стыдно сказать. Как поговаривали за его спиной, цитируя какого-то германского философа[49], «история повторяется дважды: один раз в виде трагедии, другой раз в виде фарса».

Луи-Наполеон уже подумывал отправиться в отель де вилль[50], но, чуть поразмыслив, отказался от этой идеи: как говорится, «не будите спящего кота»[51]. Так что «Королева» всю ночь простояла у берега Лианы, а рано утром выскользнула в открытое море и направилась туда, где Луи-Наполеону уже дважды посчастливилось благополучно отсидеться после неудач у себя на родине – в Англию.

21 (9) ноября 1854 года.

Люлебургаз, он же Аркадиополь.

Подпоручик медицинской службы Гвардейского экипажа Юрий Юрьевич Черников

– Ну что, Оля, не жалеешь, что ты здесь? – спросил я у Оли Даваевой, невесты моего приятеля Саши Николаева. Саша сейчас руководит новосозданным госпиталем в Гази, а меня послали в Люлебургаз, где тишь, гладь и божья благодать. И я не смог устоять перед Олиными уговорами и взял ее с собой втайне от Саши – еще бы, он был очень недоволен, когда увидел Дашу в Варне, потребовав ее немедленного возвращения в Крым или хотя бы в Одессу. Впрочем, и Ник Домбровский точно так же добивался перевода своей Мейбел подальше от фронта, равно как, впрочем, и Мейбел настаивала на том, чтобы Ника отослали в тыл после ранения.

Мы пришли в город позавчера днем; войск султана здесь уже не было, да и многие мирные турки отбыли кто в Константинополь, кто в Адрианополь или даже Селаник, как они называли Салоники. Болгары и греки, коих здесь тоже было немало, оставались на своих местах. Но, в отличие от городов, где их было в процентном отношении побольше, остерегались устраивать турецкие погромы.

А к вечеру, увидев, что мы никого не обижаем, потихоньку начали выползать и оставшиеся в городе турки. Работы было мало, и наша команда врачей, состоявшая из меня, пары курсантов с эскадры и троих хирургов из Петербурга и Москвы, сразу занялась местным населением, которое очень быстро прониклось к нам уважением и искренней приязнью. В этом были и свои минусы: кормили нас местные, что называется, на убой, и обижались, если мы ели мало. Причем турки, болгары и греки чуть ли не дрались за право нас угостить.

Но всему хорошему, как известно, приходит конец. И сегодня утром небольшому сводному отряду дали команду двигаться на Чорлу и Силиврию, чтобы перерезать дорогу вдоль Мраморного моря. Основная же масса войск направилась через Тюрбедере[52] и далее в направлении Константинополя. Нас же с Олей и двумя другими санитарами послали именно в Силиврию.

В Чорлу (по-гречески Сиралло) мы добрались за сутки. Как и Люлебургаз до него, Чорлу никто не оборонял. Оставив там небольшой гарнизон, мы двинулись дальше и прибыли в Силиврию вчера вечером. Городок был окружен полуразвалившейся стеной и располагался на холмике посреди равнины, окаймленной с севера низенькими холмами, которые никак не препятствовали холодным ветрам, дувшим с Черного моря. Юго-западнее центра располагался небольшой порт, а еще чуть западнее – то ли довольно-таки полноводная река, то ли морская губа с заболоченными берегами, чьего названия я так и не узнал. Через нее был переброшен элегантный арочный мост, некогда построенный самим великим Синаном[53]. Другой дороги с запада практически не было, но мост никто не охранял, и мы переехали его, даже не снижая темпа.

И если я любовался красотой шедевра величайшего османского архитектора, то Серега Волынец, командир сводного отряда охотников, мрачно заметил:

– Что-то не нравится мне все это. По всем законам жанра, именно здесь они должны были попытаться нас остановить. А вот почему-то нет здесь никого, как в том анекдоте.

– Ну и хорошо, – попытался возразить я.

– Да нет в этом ничего хорошего, – невесело усмехнулся тот и процитировал известный фильм: – «Кажется, что мы на пороге грандиозного шухера». Оружие-то у тебя есть?

– Есть. И стрелять умею – отец мой был снайпером в Первую Чеченскую.

Я не стал ему говорить, что хоть папа и пытался меня научить метко стрелять, но у него мало что получилось, – может быть, потому, что он мой приемный отец, и генетическая его память мне не передалась. Узнал я об этом поздно. Я долго недоумевал, почему мои родители, братья и сестры светлые и голубоглазые, а я темноволосый и кареглазый, да еще и с немного азиатскими чертами лица. Оказалось, что я – сын его лучшего друга, погибшего вместе с моей родной матерью, когда я был маленьким, а папа – ну не могу я отца именовать по-другому – на самом деле был моим крестным. Он воспитывал меня всю жизнь как своего и на мой вопрос, почему он сказал мне:

– А крестное родство не менее сильное, нежели кровное. Ты наш сын, и точка. Но и природных своих родителей тоже не забывай и молись за упокой их душ. Мы с мамой это делаем каждый день.

Все так, но стрелять я научился, а вот попадать в цель – не то чтобы очень, в отличие от братьев и сестер, оставшихся там, в 2015 году. Явно подкачала генетика. Но ствол от приклада я как-нибудь еще отличу. А вот попасть в супостата – пардоньте, лучше я его потом сошью, это у меня выходит гораздо удачнее. Желательно, конечно, когда он будет у нас в плену…

Оказалось, что в самом городе, изрядно обветшалом, жили практически одни греки, армяне и евреи, а турецкие дома располагались между центром и портом. Там же находились пара дворцов и мечеть. Ни в городе, ни в порту никаких войск не было. Я со смехом сказал Сереге:

– Ну и где твои турки?

– Нету их. А город для них стратегический. Что-то здесь явно не так.

После ужина, предоставленного – понятно, за деньги – греками и армянами, и молебна, проведенного приданным нам неким отцом Дамианом (в нем участвовали все, кроме лютеран-шведов), мы расположились на ночь в заброшенных турецких домах между центром и портом. Ночью, к счастью, ничего особенного не произошло, а вот с утра небольшой дозор, оставленный у моста, сообщил по рации про турецкий отряд, подходивший с запада с направления Родосто. Одновременно другой отряд появился на северо-востоке, с направления Чаталджи. Потом оказалось, что к Силиврии они отступили после подхода наших войск.

Медбратьев я послал к казакам – одного к кубанцам, другого к задунайцам. Ольге же я строго-настрого приказал отправиться за стены города, а сам остался при сводном отряде, состоявшем из двух взводов «охотников», полуэскадрона казаков и двух пулеметных расчетов, каждого с первым номером с эскадры и вторым из казаков. Отойти в город, как предложил Сергей, я отказался: все-таки я не только хирург, но еще и раны перевязывать умею, если что.

Ружье я брать не стал, прихватив лишь пистолет – для ближнего боя сгодится, а на дальние дистанции я из ружья попаду только при большом везении. Эх, сюда бы Ника Домбровского, байки про его необычайную меткость ходят по армии еще с времен Севастополя. Когда я у него спросил, так это или нет, он лишь смущенно улыбнулся и сказал:

– Да везет мне, знаешь… Что-то такое на меня находит, что пули почему-то иногда ложатся в цель.

Но, увы, Ник далеко, а ни единого настоящего снайпера у нас нет, хотя аландские охотники тоже неплохо стреляют. Ну что ж, посмотрим, что будет, – подумал я и проверил, не забыл ли чего-нибудь, – впрочем, полевая аптечка и небольшой набор хирургических инструментов у меня всегда находились при себе.

Бой начался обыденно. Наши ребята держали оборону, и турки – как те, кто попытался перейти через мост Синана, так и те, кто пытался преодолеть преграду вплавь, – уже в виде неподвижных тел десятками выстлали тот берег. Пулеметчики неплохо знали свое дело, а пара минометов бойко посылали свои смертоносные гостинцы нашим турецким «друзьям». Кстати, население городка хоть и не участвовало в обороне, но из города к нам пришли женщины: гречанки, армянки и даже еврейки – с котлами горячего варева, с корзинами фруктов и крынками молока. На этот раз они не просто не требовали оплаты, а еще и гневно отказывались от предложенных денег.

В порту же кто-то из местных успел натянуть толстую металлическую цепь, закрывающую вход в гавань. И когда к городу подошли два турецких парохода, по ним был открыт меткий огонь. Мина, взорвавшаяся на палубе одного из них, хоть и не причинила особого вреда, но заставила их отойти подальше от берега и впредь держаться на почтительном расстоянии.

– Как говаривал Мальчиш-Кибальчиш: «Главное – день простоять да ночь продержаться», но до ночи держаться все равно не придется, – усмехнулся Серега в ответ на мой вопрос о наших дальнейших планах. – Мы сообщили по радио про наших незваных гостей, и часа через три-четыре должна подойти подмога.

И тут произошло, как мне показалось, непоправимое. Часть турок, подходивших с северо-востока, пошла западнее, параллельно городским стенам. Задунайские казаки неожиданно, развернувшись лавой, галопом помчались на своих бывших «братьев по оружию». Они смогли остановить наступающих и даже кое-где опрокинуть их. Но своим лихим маневром они обнажили фланг и подставили его под удар турецкой кавалерии. Превосходящими силами турки смяли задунайцев. Сабельная рубка превратилась в резню. Серега, оценив ситуацию, лично повел половину своего отряда на помощь казакам. Я рыпнулся было пойти с ними, но он грозно рявкнул на меня:

– Подпоручик, вы остаетесь здесь. Это приказ!

Сразу же после этого последовала еще одна попытка прорваться через мост. Единственный оставшийся с нами пулемет вкупе со стрелками сумел этому помешать, но надолго ли, подумал я.

А чуть севернее, где берега были не столь топкими, турки подтащили к речушке пару орудий, и второй пулемет, срочно передислоцированный на север, был обстрелян ядрами и картечью. Видимо, турецкие топчи[54] сумели накрыть пулеметный расчет – во всяком случае, он замолчал. Наши минометы, в свою очередь, подавили орудия, но, пользуясь тем, что у нас больше не было пулемета, турки начали потихоньку продвигаться в нашу сторону.

А вот у меня на участке не было ни раненых, ни убитых, и я пожалел, что не пошел с Серегой, и даже подумывал отправиться в том направлении. Но я человек военный, и приказ есть приказ…

21 (9) ноября 1854 года.

Лондон. Тауэр.

Сэр Теодор Фэллон, аналитик

Вскоре после визита Ротшильда мне сообщили, что мои «покои» теперь запирать не будут и что в светлое время суток я могу гулять по территории Тауэра, но с условием, что ни к одним из ворот подходить не буду. Я для интереса сбегал вниз по лестнице Белой Башни. На первом, с точки зрения русского человека, этаже находились хозяйственные помещения – кухня, какие-то офисные помещения, цирюльник (к которому я зашел, чтобы побриться – мой бритвенный станок мне так и не вернули, в отличие от зубной пасты и щетки) и даже портняжная мастерская… После бритья – мне заодно чуть подравняли волосы – я спустился дальше, в подвалы Белой Башни. Тут были кладовые. Из одной как раз выкатывали какую-то бочку, в других на дверях висели большие замки. А в середине подвалов находился пост охранников, которые щеголяли все в тех же красных мундирах.

Где именно находился подземный ход, понять было трудно: все проходы перекрывали двери, которые на плане отсутствовали. А двери были хоть и старые, но из мореного дуба, замки – массивные, причем явно не средневековые. Возможно, что кто-то из наших разведчиков и смог бы их открыть без ключа, но меня таким вещам не обучали. Да и ничего такого, из чего можно было бы сделать отмычку, у меня тоже не было. А даже если бы и было… Не успел я спуститься по лестнице, как охранники мне намекнули: «Вам, ваша честь, здесь делать нечего – все, что вам нужно, этажом выше».

Ну что ж, за неимением гербовой пишем на простой… Я незаметно присматривался к распорядку дня в Тауэре. Несколько раз в течение дня в замок на телегах привозили туши быков, какие-то бочки (судя по тому, что их не несли, а катили, весьма тяжелые), непонятные ящики. Бифитеров во внутреннем дворе каждый раз было не более десятка, причем именно они помогали возницам разгружать их транспортные средства. Я подошел разок, чтобы взглянуть на сами телеги. Мне было интересно, можно ли спрятаться под одной из них. Но проявлять явный интерес к ним я не стал: сразу засекут. А чтобы меня не заподозрили, поинтересовался, что именно находится в бочках.

– Сэр, – жизнерадостно ответил один из йоменов, розовощекий здоровяк, – привезли свежего пива с соседней пивоварни. Хотите, мы вам принесем? А вечером доставят хок[55]; он для королевских погребов, но мы получили инструкции занести пару бутылок вашей милости.

– Благодарю вас, – я усмехнулся и хотел было отойти, но вдруг поскользнулся и упал. Йомены подняли меня с извинениями, мол, шел дождь, вы, сэр, поосторожнее… А я увидел то, что хотел увидеть: под корпусом телег было полое пространство, в котором при желании можно было спрятаться.

Со смущенной рожей я конфузливо попросил новую одежду – та, которая была на мне, теперь стала мокрой и грязной. Потом я вернулся в свои «гостевые покои». Кстати, в них было довольно тепло – именно здесь, в Тауэре, на отоплении особо не экономили. Отапливалась моя комната печкой, находившейся с другой стороны стены. Я вспомнил, что в Голландском доме не всегда приносили уголь для камина и в нем было не в пример холоднее.

Вскоре ко мне пришел Альфред, дядя Винстона. Поприветствовав меня, он протянул мне расписку: «Получила 120 фунтов. Катриона Мак-Грегор».

– Вы, надеюсь, узнали почерк вашей знакомой? – спросил Альфред.

– В первый раз его вижу, – признался я честно. – Но я вам верю, сэр Альфред. А как насчет моей свободы?

– Сожалею, сэр Теодор, пока ничего сделать не получилось. Но мы смогли добиться улучшения условий вашего содержания. И надеемся, что рано или поздно вас выпустят. У нас уже готов особняк для вас в Кенсингтоне, вам он, надеюсь, понравится.

– Ну что ж, дорогой сэр Альфред, я вам благодарен. Вот только надеюсь, как мы и договаривались, что и в последующие годы мисс Мак-Грегор будет выплачиваться оговоренное содержание. А пока вот вам пара бумажек с кое-какими набросками. Хотите их обсудить?

На бумажке было несколько имен с пояснением должности каждого – далеко не всех, понятно, и не всегда правильно. Кроме того, там были отмечены интересные черты характера – в основном, понятно, выдуманные. Именно этот список мы с Женей обговорили при подготовке операции. Конечно, я вспомнил не все, но кое-что добавил по своему усмотрению.

Альфред сразу же вцепился в эти листочки и, прочитав, что там было указано, расцвел и попрощался, пообещав обсудить их с Каттлеем, после чего либо он сам либо Каттлей заглянет ко мне еще раз. Перед уходом он, довольно улыбаясь, добавил:

– Полагаю, сэр Теодор, что нам с вами вскоре предстоит долгая и плодотворная работа.

Вчера вечером Викуля неожиданно вернулась – видите ли, ее ненаглядный Альберт задержался в Бате и будет не ранее послезавтра. Я подумал было устроить «лежачую забастовку», но тут же сообразил, что Ее Крючконосость страшна в гневе и непредсказуема. Потому означенная «забастовка» прекратилась, не успев начаться.

А с утра она, лежа на кровати, приняла королевскую позу (хотя королева все еще была не одета, это выглядело далеко не комично) и неожиданно спросила:

– Сэр Теодор, у вас есть какие-нибудь пожелания?

– Ваше величество, я знаю, что сейчас ноябрь, но очень хотелось бы прогуляться по какому-нибудь парку. А то здесь самый настоящий каменный мешок.

– Хорошо. Так и быть… Рядом с Тауэром находятся Тринити Сквэр Гарденс на Тауэр-Хилл. Я распоряжусь, чтобы вам раз в неделю разрешали короткую прогулку по этому парку – разумеется, в сопровождении йоменов. Вот только имейте в виду, что на этом месте до недавнего времени казнили благородных преступников. Если что, эту традицию можно и возродить.

Если бы она потребовала у меня честного слова, что я после прогулки вернусь в Тауэр, я бы и не задумывался о побеге. Но когда со мной говорят языком угроз… Тем более что, как мне казалось, нужно было срочно добираться до своих: информация, которую я успел получить, была весьма ценной.

Вскоре после Викули ко мне пришел Майер Амшел Ротшильд. Я обратил внимание, как он принюхался к запахам в комнате – увы, парфюм ее величества не успел выветриться. Но Ротшильд ничего не сказал, а вместо этого с улыбкой протянул мне тоненький блокнотик с эмблемой банка «Ротшильд и Сыновья». Внутри была запись о начислении на счет суммы в тысячу фунтов.

– Это пока лишь аванс, сэр Теодор. Мы помним о нашем договоре, ваш счет будет пополняться по мере нашего с вами сотрудничества. Имейте в виду – деньги эти вы можете получить в любой момент в любом банке нашей семьи по всему миру. Достаточно предъявить эту чековую книжку и документ, удостоверяющий вашу личность. Разве что за границей с вас возьмут три процента от суммы выплаты за эту услугу. Но вы за кордон, насколько мне известно, и не собираетесь…

– Хотелось бы, мой дорогой барон, иметь хоть немного наличности, – сказал я, хотя кое-какие деньги у меня были еще с Шотландии.

– Мы и об этом подумали, сэр Теодор. Вот в этом конверте двести фунтов пятифунтовыми банкнотами нашего банка, их примут везде в Англии. А в этом кошельке двадцать гиней, плюс еще пять фунтов различными монетами. А теперь давайте перейдем к нашему делу.

Я выдал ему копию тех же самых заметок, которые уже получил Спенсер-Черчилль. В отличие от последнего, этот сразу стал задавать вопросы по существу, по личностям и пристрастиям указанных в списке людей. Пришлось отвечать – во время моей подготовки поднималась и эта тема. И, наконец, после окончания нашего разговора, больше похожего на допрос, Майер Ротшильд встал и сказал:

– Ну что ж, сэр Теодор, вы нам очень помогли. Позвольте?

Он открыл чековую книжку и внес туда дополнительную сумму в четыре тысячи фунтов, вывел новый баланс – пять тысяч фунтов, после чего размашисто расписался и поставил печать, которую достал из портфеля.

– Именно эта сумма теперь в вашем распоряжении. Надеемся в скором времени завершить наши беседы, тогда вы получите и вторую половину причитающихся вам денег. Мы, Ротшильды, всегда держим слово. Кстати, наличные и банкноты, полученные вами сегодня, послужат неким бонусом и не будут вычитаться из окончательной суммы.

– Это компенсация за мое пребывание в Тауэре, так я вас понял?

– В какой-то мере – да. И должен сказать, вы мне очень понравились, сэр Теодор. Хоть вы и не еврей.

22 (10) ноября 1854 года.

Реймс. Собор Нотр-Дам.

Наполеон IV, император Франции

Когда моего дядю, императора Наполеона I, короновали в парижском Нотр-Даме, церемония проходила весьма пышно, я бы даже сказал, помпезно. Сам папа римский Пий VII прибыл в Париж для того, чтобы возложить на будущего монарха императорскую корону. (Хотя, когда дяде надоело ждать, он попросту сам возложил ее на свою августейшую голову.)

А вот Луи-Наполеона не короновали вовсе. Просто во французской конституции заменили его титул с «принца-президента» на «императора». Хотя корону для коронации ему все-таки сделали, она так и лежит с той поры во дворце в Тюильри.

Я тоже не очень хотел участвовать в подобной церемонии, но делегация, прибывшая из Парижа, привезла с собой и корону Карла Великого, изготовленную для коронации моего славного дяди, а также скипетр Карла V и меч Филиппа III.

Пришлось эти дары скрепя сердце принять и использовать по назначению. Но я отказался короноваться в мантии и решил остаться в военной форме. Да и проводил церемонию не папа, а кардинал Тома Гуссе, митрополит Реймсский. Во время проповеди, предшествовавшей коронации, он напомнил присутствующим – в основном местным дворянам, членам делегаций Парижа и Вердена, а также моим солдатам, – что именно в освобожденном Жанной д’Арк от британских захватчиков Реймсе был коронован Карл VII. После же мученической смерти Орлеанской Девы англичане были изгнаны из нашего благословенного государства, которое вступило на путь славы и процветания. И добавил, что Господь в Его мудрости сделает принца Наполеона-Жозефа новой надеждой обновленной Франции.

Спасибо, конечно, подумал я, но можно было обойтись и без этого…

Потом прошла собственно церемония коронации. Дядина корона оказалась не слишком удобной, да и держать в руке тяжелый скипетр – меч, к счастью, покоился на бархатной подушечке – весьма сомнительное удовольствие. К счастью, вся эта процедура закончилась достаточно быстро.

И когда мы вышли на крыльцо собора, перед которым меня ждали тысячи солдат и просто горожан, я поблагодарил армию за службу и произнес свою первую публичную речь уже в качестве императора Франции:

– Дорогие мои солдаты! Благодарю вас за службу и за вашу верность. Да, нам не пришлось участвовать в боевых действиях, но все могло быть и иначе, и ни один из вас не дрогнул, но был готов отдать свою жизнь за наше будущее. Ни один из вас не будет забыт, даже те из вас, кто стал гражданином независимых Эльзаса и Лотарингии. Да, именно так, ибо долг любого мужчины – выполнять свои обещания. Ровно через три месяца немецкоязычные районы Эльзаса и Северной Лотарингии станут независимой республикой Эльзас-Лотарингия. Как и было обещано, широкую автономию в рамках Французской империи получат также Бретань, Гасконь и родина моего отца и его августейшего брата – Корсика. Соответствующие законы будут подготовлены мною и подписаны в самое ближайшее время.

В ближайшие несколько дней начнутся переговоры с послами императора Николая I, и мы надеемся на заключение мирного договора в течение месяца. Русский монарх уже согласился на немедленное перемирие. Поэтому все мужчины, насильственно призванные в армию при предыдущем правительстве, скоро вернутся домой. Те же из них, кто закончил обучение, принял присягу и выказал желание продолжить службу в нашей славной армии, получат такую возможность. Ведь сильная армия – залог нашего процветания.

Но самым главным для меня являются безопасность Франции и благосостояние ее населения. Я не могу обещать, что это произойдет сразу: слишком уж дорого нашей экономике обошлась эта никому не нужная военная авантюра, в которую втянул Францию низложенный император. Но мы сделаем все, чтобы это случилось как можно скорее. Vive la France![56]

После бури приветственных криков и аплодисментов я поклонился, сел на своего верного коня и отправился на вокзал, где меня уже ждал поезд в Париж. Поезд не был императорским, просто несколько вагонов первого класса и паровоз, но сиденье было достаточно удобным, и, когда он начал набирать ход и мы выбрались из Реймса, у меня наконец-то появилась возможность прикрыть на минуту глаза и обдумать нынешнюю ситуацию.

Никто не мог и подумать, что моя кампания будет столь молниеносной и столь успешной. Эту битву мы выиграли. Но что дальше?

Как ни странно, проще всего будет с русскими. Они не раз продемонстрировали нам, что на них можно полностью положиться. Конечно, кое-какие репарации придется выплатить – частично золотом, частично промышленными изделиями, частично заморскими территориями.

Например, отдать остров Гваделупу и часть Французской Полинезии. И всё. Зато они мне сигнализировали, что готовы поделиться с нами новейшими технологиями, а также разместить целый ряд заказов у французских фирм.

С Пруссией, наверное, будет сложнее. Все-таки хотелось бы, чтобы их аппетиты вне собственно немецкоязычной Лотарингии ограничились бы в худшем случае Мецем – имеются опасения, что они захотят еще и Верден, а, может, даже и Туль. Но есть надежда на благосклонное для нас посредничество России в этом вопросе.

С другими же соседями – Пьемонтом, Баденом, Вюртембергом, Испанией, – как я полагаю, договориться будет просто. Конечно, Вюртемберг потребует возвращения Монбельяра, который до французской революции был их территорией. Но все-таки у меня матушка – принцесса Екатерина Вюртембергская, и мне кажется, что с помощью родственных связей удастся разрешить этот вопрос в пользу Франции. Возможно, что испанская корона либо пьемонтцы захотят увеличить свои территории за наш счет. Испанцы давно уже облизываются на исторически каталонский Руссильон и французские территории, населенные басками, а итальянцы – на Антиб и Канны. Но им-то мы ничего не должны, в отличие от России и Пруссии. Так что пусть поумерят свои аппетиты.

И, наконец, Англия. Как мне сообщили, Луи-Наполеон бежал именно туда. Более того, они вряд ли воспримут благосклонно наш выход из войны и замирение с русскими. Так что большую часть армии придется перебросить на север: не исключен десант в Кале либо в Нормандии, и, что вполне вероятно, с моим кузеном во главе. Полагаю, что это будет моей самой большой головной болью в ближайшее время.

Или не самой большой? Вчера меня посетил молодой Ротшильд. После заверений в том, что Ротшильды будут счастливы работать со мной, он попытался было диктовать мне свои условия: признать все кредиты, взятые Луи-Наполеоном, не соглашаться на большинство российских требований и, главное, обезопасить их банк от конкурентов. Иначе французское государство скоро станет банкротом.

Я дал ему понять, что открыт к дальнейшему сотрудничеству с этими пиявками, пардон, с его семейством, но ни одно из вышеуказанных условий выполнить не удастся. И что мне ничего не стоит отказаться от выплаты уже имеющихся кредитов, а также конфисковать все имущество их банка в пользу государства. Есть у меня для этого и обоснование: их действия, приведшие к Восточной войне.

После чего, с милой улыбочкой, спросил:

– Так что вы предлагаете, барон?

Кончилось тем, что мы договорились о признании всех кредитов, кроме тех, которые Луи-Наполеон взял накануне своего бегства из Франции, но одновременно и о серьезном снижении процентной ставки и обнулении всех процентов, набежавших от начала войны и до сегодняшнего дня. Кроме того, Ротшильды выдадут новые кредиты на оздоровление экономики все по тем же льготным ставкам.

Конечно, хотелось бы вообще избавиться от сего племени Шейлоков, но, увы, приходится исходить из своих возможностей. Тем не менее в будущем, как мне кажется, именно здесь таится корень многих проблем. И нужно будет держать ухо востро.

А есть еще и другие вызовы: от экономики, дышащей на ладан, до модернизации страны и даже до такой мелочи, как вопросы матримониальные. Это Плон-Плон мог жениться на ком угодно, а император Наполеон IV обязан искать себе жену королевской крови. Большинство из которых красотой не блещут, зато отличаются скверным характером. Эх, и зачем я стал императором?

22 (10) ноября 1854 года.

Лондон.

Сэр Теодор Фэллон, беглец

Вчера, после ухода Ротшильда, я спросил у йомена, дежурившего у Белой Башни, когда мне можно будет сходить в Тринити Сквэр Гарденс. Тот пошел посоветоваться с начальством и, вернувшись, сказал мне:

– Завтра с утра, нами уже получены инструкции по этому поводу. Меня еще просили передать и вас ожидают в портняжной мастерской. Белая Башня, земляной этаж[57]. Ведь ваша одежда вчера сильно пострадала.

Портным оказался благообразный пожилой еврей, прямо как в папиной старой Одессе, разве что одет он был весьма элегантно. Посмотрев на меня, он сказал:

– Сэр, мне поручили сделать вам два костюма и все аксессуары к ним, три пиджака на каждый день с брюками, полдюжины рубашек, а также верхнюю одежду.

– А как быстро вы сможете это изготовить?

– К послезавтра, сэр.

– А не могли бы вы сшить мне хотя бы пальто до завтра? Буду очень вам благодарен.

И я вручил ему одну из двух бутылок рейнского, найденных у меня в «номере». Тот улыбнулся:

– Завтра днем, сэр?

– Лучше утром, если можно.

– Хорошо. Вот, посмотрите. Могу сделать любую из этих моделей… – и он достал из кожаной папки несколько цветных рисунков, разложив их передо мной на столе. Больше всех мне понравился «честерфилд» и нечто похожее на пальто от Берберри.

– Вот это!

– Вам, как мне кажется, и правда пойдет, сэр. Черный?

– Наверное, да.

– Ладно, а бежевый мы сошьем чуть попозже. Сколько карманов?

– Побольше, особенно внутренних. И хотя бы один на пуговицах…

– Сделаем. А кепочку к нему не желаете? Сейчас в моде такие, – и он показал на кепки, лежавшие на полке. Они были очень похожие на головной убор актера Ливанова из сериалов о Шерлоке Холмсе.

Я кивнул.

– Я могу идти?

– Погодите, сэр. Сначала выберите фасоны ваших костюмов…

Потом были ботинки – у них тут был еще и сапожник, которого хозяин кабинета привел из соседнего помещения. Потом меня долго и упорно измеряли, прямо как почтальон Печкин дядю Федора. И вот, наконец, мистер Голдстин (так, оказывается, звали портного) и мистер Джонсон (сапожник) выпроводили меня за дверь, наказав прийти завтра к девяти утра.

Викуля ко мне в эту ночь не приходила – не иначе как ейный Альберт явился не запылился и у нее было кого сексуально терроризировать. А я наконец-то выспался, насладившись сперва половиной принесенной мне бутылки хока за ужином – остаток я презентовал обслуживавшему меня йомену. А с утра еще раз прогулялся по замку, заглянув в помещения, расположенные парой этажей ниже.

То, что мне сделали Голдстин и Джонсон, иначе как чудом назвать было нельзя: и сидело все на мне как влитое, от кепки до ботинок. Я хотел им сунуть часть полученных мною денег, но они отказались, мол, все уже оплачено, а Джонсон присовокупил, что «мы с Мозесом (так, очевидно, звали Голдстина) выпили вчера на пару ваш хок и весьма вам за него благодарны».

Я пообещал им и далее делиться подаренным мне алкоголем, после чего мы расстались до следующего раза, который должен был наступить «послезавтра с утра».

Да, подумал я, жизнь-то налаживается… Но сообщить нашим надо. А потом будь что будет. Только вряд ли это получится сегодня, впрочем, провести рекогносцировку все же не помешает.

В дверь постучали. У входа в мое скромное обиталище стояли двое незнакомых мне мясистых йоменов с красными лицами – живая иллюстрация того, что такое количество говядины и ежедневные литры эля до добра не доведут…

Первый представился:

– Здравствуйте, сэр Теодор, меня зовут сержант Холмс.

– Хау ду ю ду, – сказал я, подумав про себя, что фамилия второго, вероятно, Ватсон.

– А это капрал Диринг. Мы будем вашими спутниками на прогулке. Одевайтесь, мы вас подождем внизу, у выхода.

Я надел свитер из шотландской шерсти, недавно подаренный мне Викулей, а сверху – мой новый честерфилд и кепку. Вообще-то этот поход в парк должен был быть ознакомительным, но, чуть поразмыслив, я сунул в один из внутренних карманов чековую книжку и конверт с ассигнациями и, подумав, добавил туда же бумагу, даровавшую мне титул баронета.

В другой карман я засунул аптечку, а в третий (всего их было четыре!) – все прибамбасы для Лизиного телефона, включая, естественно, и сам телефон. Потом, подумав, сунул в последний внутренний карман штук двадцать «изделий номер два», а в наружный на пуговицах – кошелек с мелочью, после чего вышел к своим новым спутникам.

Открылись ворота Тауэра, мы перешли через дорогу и вошли в парк. Он оказался крохотным, где-то, наверное, сто на сто метров. Ближе к середине и чуть слева до сих пор находилось место, где, как мне со смехом сообщил Холмс, «раньше рубили головы, а может, и опять когда-нибудь будут рубить». Вряд ли это было сказано в мой адрес, но прозвучало несколько зловеще.

Парк был окружен кованой оградой, выходов было три – к Тауэру, налево – в Сити, и открытая калитка прямо по ходу. Вокруг парка шла овальная дорожка, а рядом с тем местом, где находился потемневший от времени эшафот, была еще одна – в форме подковы.

По парку неспешно прогуливались джентльмены и леди в изысканных нарядах. Впрочем, многие из этих «ледей» по сравнению с моей Катрионой более напоминали ухоженных свинок, а другие – заморенных лошадей.

Мы уже успели осмотреть эшафот – Диринг с ухмылкой показал мне едва заметные пятна крови Саймона Фрейзера, лорда Ловата, последнего преступника, казненного на этом месте более ста лет назад (его приговорили к смерти за участие в якобинском мятеже), и мы отправились дальше по овалу дорожки парка. У противоположного от Тауэра выхода вдруг послышался оглушительный визг. Одна из почтенных матрон, выдавая на-гора неизвестно сколько децибел, показывала рукой в сторону открытой калитки, к которой сломя голову мчалась какая-то подозрительная личность.

– Мой ридикюль! Мой ридикюль! – орала она. Я инстинктивно побежал в ту же сторону. Чуть замешкавшись, йомены бросились за мной. Но, похоже, галлоны выпитого эля и огромное количество съеденной говядины сделали свое дело: бежали они не так уж и быстро, тяжело при этом пыхтя.

Человек, вырвавший у дамы сумку, побежал направо, но я успел заметить, как он перекинул ее поджидавшему у выхода сообщнику, а тот, чуть отбежав налево, отдал пас еще одному. Я побежал за этим третьим, который практически сразу же рванул направо, затем еще раз налево, опять направо…

И он, и я бежали практически бесшумно, в отличие от моих бифитеров, чьи шаги, напоминающие слонопотамьи, отчетливо слышались совсем в другой стороне – у меня сложилось впечатление, что они гнались за вторым мазуриком.

Когда я уже почти нагнал вора, тот швырнул ридикюль прямо в меня и помчался дальше. Я без труда его поймал (ведь столько лет играл в баскетбол) и с видом победителя «походкой пеликана» отправился обратно в парк.

Дама, увидев меня, запричитала:

– Спасибо вам, сэр!

Я с полупоклоном протянул ей ее имущество и спросил:

– А мои спутники не возвращались?

– В красной форме? Нет, я больше их не видела.

Я поцеловал ей ручку и не спеша пошел все к тому же выходу. Но не успел выйти, как меня кто-то ударил под дых, затем зарядил кулаком в лицо, а потом, заломив мне руки за спину, потащил в какой-то переулок, бормоча о том, что «не стоит вмешиваться в чужие дела, мистер». Не глядя я ударил пяткой куда-то назад и вверх, целя в фаберже супостата, и по тому, что меня сразу со стоном отпустили, понял, что попал именно туда, куда целился.

Посмотрев, я увидел, что здоровенный мужик корчился на земле, ухватившись руками за пах. Пнув его «в разлуку» в голову, я не стал задерживаться и побежал дальше: мне только не хватало встретиться с его сообщниками. Район был весьма грустным – судя по карте, это и был тот самый East End, в котором тридцать четыре года спустя будет орудовать Джек Потрошитель.

Впрочем, и сейчас личности, гуляющие по улице, не вызывали особого желания попросить их о помощи. Я еще раз повернул за угол, потом еще, и вдруг увидел кэбмена, ожидавшего седока.

Ну что ж, вот и славно, я обошелся и без подземных ходов, и без ящика под каретой… Не зря я взял с собой столько всего. Только оно мне сейчас надо? Подумав, я решил: надо донести информацию до наших. А там видно будет.

Явка, на которую я мог прийти в экстренных случаях, находилась на острове Собак. Но вдруг кэбби меня запомнит? И я сказал ему:

– Давай к Канарской верфи.

– А где это? – спросил с удивлением «водитель кобылы». Блин, наверное, ее еще не построили. А что насчет…

– Вест-Индский док, – сказал я.

– Так бы и сказали, сэр.

Мы более получаса ехали по унылым ландшафтам восточного Лондона. Постепенно места становились все более оживленными, и, наконец, мы прибыли к многочисленным пирсам, у одного из которых толпились хорошо одетые люди, а у других слонялись странные личности явно криминальной внешности. Посередине всего этого находилась стоянка, забитая кэбами вроде моего. Я попытался вспомнить здешние тарифы на «такси», но кэбмен меня опередил:

– С вас четыре шиллинга, сэр.

Первая же монета, которую я достал из кошелька, оказалась кроной. Я не помнил, сколько она стоила[58], но извозчик принял ее как должное и почтительно произнес:

– Благодарю вас, сэр, вы очень щедры. Вас подождать? Всего два пенса за каждые четверть часа.

– Да нет, спасибо. Меня встретят, – улыбнулся я.

– Тогда всего хорошего! – И он встал в длинную очередь «бомбил» на стоянке.

А я пошел вдоль реки на юг. Меня постоянно хватали за рукав то вульгарно размалеванные женщины средних лет, то какие-то хмыри, предлагавшие показать мне «лучший паб в Лондоне, вон на той улице». Один раз какой-то шибздик попытался залезть ко мне в карман, но я успел схватить его за руку, тот вырвался и побежал. Желания гнаться за ним у меня не было, тем более именно этот карман был изначально пуст.

Минут через пятнадцать район доков наконец кончился горбатым мостиком, ведущим через небольшой канал. Перейдя через него, я понял, что нахожусь на острове Собак. Дома тут были небольшими и весьма опрятными, народу было мало, и я, подумав, вместо того чтобы начать поиски нужной мне Стебондейл-стрит, достал свой крестик и нажал на небольшой выступ. Теперь меня должны будут найти…

Чего здесь, конечно, не было, так это скамеек – все-таки это был не парк, а жилой район. Булыжная мостовая, тротуары по обеим сторонам дороги (пока мы ехали, дороги были без тротуаров), газовые лампы… Я начал прогуливаться, подумав, что если я остановлюсь где-нибудь, то привлеку к себе внимание.

Вот как та дама, опирающаяся на столб. Ее фигура выглядела на удивление знакомо… Я подошел к ней, и сердце вдруг забилось в груди – я не поверил своему счастью: передо мной, с небольшим чемоданчиком, мокрая и несчастная, стояла девушка моей мечты – Катриона Мак-Грегор.

22 (10) ноября 1854 года.

Соединенное королевство. Лондон.

Катриона Александрина Мак-Грегор, бездомная и нищая

Я в последний раз взглянула на дом двоюродной тети, вздохнула, подхватила чемоданчик и пошла по дороге. В кошельке, лежавшем в ридикюле, принадлежавшем еще моей маме, чуть более двадцати пяти фунтов стерлингов – год или два прожить можно, конечно, но что потом?

Причем сначала надо было покинуть Англию. Конечно, можно было бы попытаться добраться до Ирландии, но корабли туда, как мне рассказала тетя Клэр, более не ходили. Да и неизвестно, как тамошние родственники посмотрят на кузину без денег, без каких-либо перспектив и к тому же попавшую в опалу, пусть безвинно… Ведь мою покойную бабушку там многие недолюбливают – русская, видите ли…

Придется, наверное, уезжать в Шотландию; есть у меня там родня среди горцев – и Мак-Грегоры, и Фрейзеры – они меня обязательно приютят, все-таки для них кровь – не вода. Но садиться им на шею… И у тех, и у других отобрали после Каллодена все, что только можно было отобрать. Кому-то потом все, или многое, вернули, но не моим родственникам; отец не от хорошей жизни покинул Каледонию[59].

А главной причиной того, почему я не хочу уезжать из Лондона, является надежда, что мне все-таки удастся еще раз увидеть сэра Теодора. Я его полюбила с первого взгляда, и минуты, проведенные с ним – вполне целомудренно, могу вас заверить, – принадлежали к самым драгоценным моментам моей жизни. А насчет целомудрия… Что бы ни говорила тетя Клэр, а также бесчисленные другие дамы ее возраста, о том, что супружеские отношения для женщины – сущий ад и что их приходится терпеть ради мужа, но я была бы готова хоть сейчас принести свою невинность на алтарь любви к сэру Теодору. Вот только вряд ли у него появится возможность оценить мое жертвоприношение…

Еще чуть более года назад мы с мамой обитали в небольшом домике в Ричмонде, под Лондоном. С тех пор, как погиб папа, его полк выплачивал ей небольшую пожизненную пенсию – до тех пор, пока она снова не выйдет замуж. Ну а мне полагались одиннадцать шиллингов в неделю до моего восемнадцатилетия, которые я без остатка отдавала маме. Жили мы небогато, но счастливо.

А в марте прошлого года мама поехала к подруге в Манчестер на два дня. У поезда взорвался котел, и шесть человек погибли. Мама оказалась в их числе. Узнала я об этом от представителя компании, занимавшейся выплатами нашей пенсии. Тот поспешил выразить соболезнования и заодно сообщил мне, что с того самого дня мне полагалась лишь собственная пенсия, которой не хватало даже для аренды нашего с мамой домика.

На похоронах ко мне подошла двоюродная мамина сестра, Клэр Джеффрис, урожденная Фэллон, и пригласила меня поселиться у нее – с условием, что я буду отдавать ей весь свой доход, а еще преподавать ее дочерям французский и танцы, а также этикет («видишь ли, милочка, они в школе плохо учатся»). А про мои деньги она сказала: «Не такая ты мне и близкая родня, и одиннадцать шиллингов вряд ли покроют расходы на твое содержание».

Год назад мне исполнилось восемнадцать лет, и пенсию выплачивать прекратили. Тогда тетя открытым текстом дала мне понять, чтобы я поскорее искала себе место компаньонки: «О замужестве и не мечтай, кому нужна глупая дура без приданого, да еще и тощая, как лещ?»

К моему счастью (как мне тогда показалось), два дня спустя ко мне приехала крестная – некогда принцесса Александрина Виктория, а теперь ее величество королева Виктория, и привезла подарок – десять фунтов стерлингов. Но, присмотревшись ко мне, она вдруг строго взглянула на тетю, потом опять на меня, и безапелляционным тоном отчеканила:

– Детка, что-то ты исхудала. Я тебя заберу к себе. Леди Клэр, вы, я надеюсь, не возражаете?

Леди Клэр, конечно, не возражала, а пока я паковала немногие свои вещи в мамин старый чемоданчик, намекнула, что потратила на меня намного больше, чем моя жалкая пенсия. Каким образом, она не пояснила – все эти месяцы я была практически прислугой, кормили меня вместе со слугами, одежду и обувь донашивала ту, в которой приехала, но она потребовала у меня три фунта из подарка ее величества. Я решила, что не буду с ней ругаться, и безропотно достала три фунтовые банкноты. Получив искомое, тетя присовокупила:

– Вот теперь все честно.

После недели в Букингемском дворце крестная поселила меня в Голландском доме, сказав мне, что поищет для меня место компаньонки у кого-нибудь из своих камеристок. Там я и встретила сэра Теодора, после чего жизнь моя стала раем – до того самого момента, когда его вдруг схватили и куда-то потащили, а меня та страшная женщина отвела в мои временные апартаменты, где поджидала еще одна, похожая на первую как сестра-близняшка. Они приказали мне раздеться «внизу»; я отказалась, тогда одна меня схватила стальными руками, а другая сорвала с меня юбку и блумеры[60] и раздвинула мои ноги, после чего крикнула:

– Доктор, войдите!

Я сгорала со стыда – как любая уважающая себя женщина, я знала, что ни при каких обстоятельствах нельзя показывать себя «там» посторонним мужчинам. Многие – например, моя тетя – говорили, что это касается даже мужа и что доктора никогда не видят «того, чего необходимо стыдиться»[61], а лишь ощупывают эти органы под простынею. Но мерзкий старикашка с немецким акцентом раздвинул мое самое сокровенное место и, осмотрев и пощупав, сказал:

– Миссис Шарп, она девственница.

– Вы уверены, доктор Старнберг?

– Я видел такое количество работниц борделей, знаете ли… Бандерши часто покупают девственниц и предлагают их лучшим клиентам за хорошую плату, и мне много раз доводилось проводить освидетельствование.

– Спасибо, доктор, – сказала жуткая миссис Шарп и, отпустив мои ноги (которые я сразу же сдвинула), достала банкноту и протянула доктору. Тот чуть поклонился, бросил еще один взгляд на меня и вышел из комнаты.

– Одевайся! – приказала мне мегера. – И, когда оденешься, уходи. Ее величество больше не желает тебя видеть – ни здесь, ни где-либо еще. Могу тебе сказать лишь одно: благодари Бога, что ты сохранила невинность, в противном случае у меня были относительно тебя и другие инструкции.

Пока я натягивала на себя панталоны, меня поразила страшная догадка: не иначе как крестная приревновала меня к сэру Теодору. Но это значит, что… Я рыдала, пока застегивала юбку, бросала свои немногочисленные пожитки в мамин чемодан и под конвоем двух злющих уродок покидала Голландский дом навсегда. Зарядил мелкий холодный дождь, и, пока я наконец-то дошла до дома тети Клэр, промокла насквозь.

Тетя, увидев меня, стребовала еще один фунт (у меня их оставалось шесть и немного мелочи) и милостиво дозволила мне «на пару дней» поселиться все в той же каморке и вновь превратиться в служанку. Я с опозданием подумала, что дешевая гостиница стоила бы по шесть пенсов в сутки, и на этот фунт я смогла бы прожить больше месяца, даже с питанием.

А вчера утром послышался стук в дверь. Тетя отправила меня посмотреть, кто пришел.

На пороге стоял неприметный человечек.

– Мисс Мак-Грегор?

– Да, к вашим услугам.

– Я к вам по делу, – сказал он, не представившись. – Ее величество желает, чтобы вы срочно покинули Англию.

– Как это? – спросила я, удивленная таким неожиданным требованием королевы.

– Вот так. Получите двадцать фунтов, – он сначала дал мне на подпись расписку, в которой эта сумма почему-то была указана лишь цифрами, а не прописью, а потом отсчитал четыре бумажки по пять фунтов. – Не позднее завтрашнего вечера. Могу порекомендовать «Кларендон», он уходит в Гавр от Вест-Индского дока завтра в час дня, за одну гинею во втором классе, а оттуда вы сможете добраться до Североамериканских Соединенных Штатов. Билет второго класса из Гавра в Нью-Йорк стоит около двухсот пятидесяти франков, это десять фунтов. – И, приподняв котелок, странный визитер был таков.

Узнав об этом, тетя сказала мне:

– И правильно. Как сказал американец Бенджамин Франклин, рыба и гости начинают смердеть на третий день. Деньги у тебя есть, до доков как-нибудь доберешься.

Хорошо, подумала я, прибуду я в Нью-Йорк с четырнадцатью фунтами. Год или два сумею прожить, но попробую поскорее найти себе место. Говорят, там ценятся англичанки-гувернантки. Вот только жаль, что больше не увижу сэра Теодора… Будь он трижды фаворит моей крестной, но я все равно его люблю.

До дока я добралась на городском омнибусе – все дешевле, чем на кэбе, а скорость примерно та же, ведь и там, и там пассажиров везут лошади. И только собравшись встать в очередь за билетами на «Кларендон», заметила, что у меня в руке лишь ремешок от ридикюля: саму сумочку аккуратно срезали, то ли в самом омнибусе, то ли в толпе, в которой я оказалась после того, как сошла с него. Денег у меня теперь не было вовсе, разве что серебряная монетка в один шиллинг со следами моих молочных зубов, зашитая в мой корсет, – ее я хранила как реликвию… Не осталось и каких-либо бумаг, удостоверяющих мою личность.

Я пошла куда глаза глядят. Потихоньку толпы стали редеть; все еще сновали какие-то странные люди, но ко мне они никакого интереса не проявляли: идет куда-то небогатая барышня и пусть себе идет… Вскоре я увидела горбатый мостик над каналом. Я перешла через него и оказалась в районе, больше всего напоминавшем какой-нибудь Гринвич: маленькие домики, аккуратные мостовые, газовые фонари… Надо было поразмыслить, что делать дальше.

Прислонившись плечом к покосившемуся столбу, я начала мучительно размышлять. Ничего на ум не приходило – у меня не было ни денег, ни крыши над головой, ни друзей в этом городе, ни даже еды… Единственное, что приходило в голову, – попытаться продать что-нибудь какому-нибудь старьевщику и купить на эти деньги билет третьего класса до Эдинбурга, где у меня был троюродный дядя. Мне он не обрадуется, но на пару дней приютит.

И вдруг я услышала знакомый голос, заставивший меня вздрогнуть от счастья:

– Катриона? Это вы?

И еще через несколько секунд мою руку поцеловал тот самый сэр Теодор, которого, как я свыклась с мыслью, мне не суждено было больше увидеть. И то, как засияли при моем виде его глаза, стоило всего, что со мной произошло за последние три дня.

22 (10) ноября 1854 года.

Лондон.

Сэр Теодор Фэллон, превратившийся снова в Федора Филонова

Первым делом я помог Катрионе сбросить промокшее насквозь пальто и надел на нее свой честерфильд, после чего приобнял ее за плечи – она испуганно дернулась, видимо, подобные действия здесь считаются не совсем приличными, но потом вдруг обмякла и прижалась ко мне. Я улыбнулся ей и сказал:

– Мисс Мак-Грегор, нам лучше не стоять на одном месте. Позвольте ваш чемоданчик. Вот так. И пойдемте потихоньку, чтобы внимание не привлекать.

– Сэр Теодор, а что со мной будет? И с вами?

– С нами? – я подчеркнул последнее слово. – За нами сейчас придут. Кто, точно не могу сказать, но за то, что они нас узнают, ручаюсь головой.

И мы не спеша пошли по той же улице, а затем свернули налево в первый же переулок. Он был поуже, но застроен такими же аккуратными домиками, а сама улица вымощена хорошо подогнанной брусчаткой. Единственный, кого мы увидели, был какой-то старичок, подрезавший розы в крохотном садике. На нас он посмотрел с неким подозрением, но, увидев, что мы не обращаем на него никакого внимания, опять наклонился к своим кустам.

Минуты через три навстречу нам продефилировал рыжий человек средних лет, почему-то показавшийся мне матросом. Увидев нас, он остановился, затем пошел дальше, потом вдруг развернулся и нагнал меня и Катриону.

– Сэр, – сказал он с акцентом типичного кокни[62], – не вы ли ищете комнату на три месяца?

– Именно так, – улыбнулся я, вспомнив анекдот про Штирлица («это был пароль!»). – Только не на три месяца, а на полгода.

– Тогда следуйте за мной. Лучше на расстоянии примерно сотни футов.

Это оказалось не так уж и просто: наш Вергилий[63] несколько раз поворачивал то влево, то вправо, и два раза мы его с трудом находили. Всю дорогу Катриона смотрела на меня с изумлением, но, к счастью, никаких вопросов не задавала.

Потом мы оказались в небольшом парке – и я еле-еле успел увидеть сквозь деревья, как наш провожатый заходит в дверь дома по улице, граничившей с парком с другой стороны. Вскоре мы оказались в гостиной, обставленной по-морскому: секстант на стене, кусок каната, корабельный компас, картины с парусниками и бурным морем. Там нас ждал наш провожатый в компании человека, которого я принял бы за типичного англичанина. Увидев нас, тот кивнул, рыжий с полупоклоном удалился, а «лимонник» сказал с ленивым оксфордским акцентом, да так, что, если бы я его сразу не узнал, то поверил бы, что он – самый настоящий британский аристократ:

– Миледи, не знаю, как вас величать…

– Мисс Мак-Грегор, – сказал я.

– Мисс Мак-Грегор, меня зовут сэр Гарольд. Позвольте ваше пальто. У нас тепло, мы, в отличие от местных, на дровах не экономим. Вот так. Садитесь, прошу вас. Чаю? Пэдди, принеси нам, пожалуйста, чаю с лимоном и сахару. И сэндвичей. Мисс Мак-Грегор, Пэдди о вас позаботится, а нам с мистером…

– Сэром Теодором, – улыбнулся я.

– Нам с сэром Теодором необходимо немного поговорить. Мы оставим вас на какое-то время. Кстати, чтобы не заболеть, предлагаю пока принять ванну: Пэдди вам ее нагреет и подготовит.

– Спасибо, сэр Гарольд, – улыбнулась Катриона. – А вы русский, как сэр Теодор?

Гарольд вздрогнул, а потом чуть усмехнулся:

– А что, это так заметно?

– Разговариваете вы как настоящий лорд. Но ваши манеры достаточно сильно отличаются от манер джентльменов из нашего высшего света, причем в намного лучшую сторону.

– Ну что ж, учту. Сэр Теодор, пройдемте, – последние слова были сказаны уже по-русски, с южнорусским говором.

Мы поднялись по лестнице и зашли в одну из комнат. Там Гарольд (которого я один раз видел в самом начале моей карьеры в СБЭ, только тогда его звали Игорем) посмотрел на меня без тени улыбки:

– Кто эта девушка, Федя?

– Потом расскажу. Поверь мне, так надо.

– Надо, значит, надо. Только с ней будет сложнее. Ну что ж, рассказывай, как ты дошел до жизни такой, да и почему до сего момента от тебя не было никакой весточки.

– А где мы сейчас находимся?

– Пэдди – ирландец, впрочем, родился он именно здесь, на острове Собак. Сочувствует фениям и не терпит англичан. В свое время он сам предложил сотрудничество Новикову с компанией, и именно он теперь наш человек в Гаване, точнее, в Лондоне. Важно лишь то, что на него пока еще не вышли шустрые парни из Скотленд-Ярда. Для местных он вполне обеспеченный человек, который ранее торговал и с Россией, и с Данией, и с Пруссией. Теперь, как ты можешь догадаться, эта лавочка для него закрыта, но он переключился на Бельгию с Голландией, причем достаточно успешно. Ну и между делом помогает нам. Я ему выдал пеленгатор, по которому он тебя нашел; он, конечно, офигел, когда до него дошло, как прибор работает…

– А ты тут под какой личиной?

– Английский аристократ, проживший полжизни в Германии и недавно вернувшийся на родину. Снял комнату у Пэдди и живу в свое удовольствие. Почему здесь? А здесь дешевле, чем в городе, а большую часть состояния я прокутил.

– А почему Гарольд?

– Сэр Гарольд Адриан Расселл, в честь Гарольда Адриана Расселла Филби, также известного как Ким Филби. Ладно, теперь рассказывай ты. Как Король сказал Алисе, или еще скажет, книга-то пока не написана, «начинай сначала и продолжай до тех пор, пока не дойдешь до конца: тогда и остановись»![64] А насчет девицы не бойся: она в это время будет плескаться в ванне и уплетать бутерброды с огурцами, которые умеют делать не только герои Оскара Уайлда, но и Пэдди.

Где-то через полчаса я остановился. Игорь смотрел на меня странным взором.

– Надо же. Все сделал правильно, а вот в конце…

– А что не так?

– Ну, во-первых, зря ты так близко сошелся с бедной девушкой. Не сомневаюсь, что все и вправду было невинно, но тебя королева прямым текстом предупредила, что не потерпит других женщин в твоей жизни. В результате и девочке жизнь подпортил, и сам в Тауэр загремел.

– Но потом-то все наладилось.

– Именно что наладилось. Не дерни ты непонятно куда, через месяц-другой жил бы в каком-нибудь особняке в Лондоне, время от времени любил бы эту сексуально озабоченную королеву, и все было бы в ажуре. А ты зачем-то взял и убег.

– Слишком много у меня было информации, и никакой возможности донести ее до вас.

– Это так, но ценнее было бы, если бы ты и далее ее собирал, а заодно и влиял бы на их решения. Ведь именно это у тебя неплохо получалось.

– А не поздно мне вернуться обратно? Мол, захватили меня злые бандиты, а я убежал.

– А какой идиот взял с собой практически все, что имело хоть какую-нибудь ценность? В Скотленд-Ярде работают не дураки, и как только они найдут у тебя в комнате лишь шмотки и, извини меня, ополовиненную коробку с гондонами, у них появятся смутные подозрения. Далее, вполне вероятно, они найдут и водителя твоего омнибуса, и свидетелей твоей прогулки по порту.

Вот до острова милых собачек, я надеюсь, они не доберутся, а если и начнут опрашивать людей у мостика, то что им это даст? Ну разве что кто-то видел вас из окон. Или тот старикашка стуканет. Но даже он не видел Пэдди. Так что куда вы потом делись, определить не смогут, разве что очень повезет, да и то на все это уйдет немало времени. И тот факт, что ты был с Катрионой, наведет их на определенные мысли, которые не помогут ни ей, ни тебе.

– И что?

– Решат, что «то есть, значит, хитрожопый оказался наш Егор»[65], точнее, наш сэр Теодор. И даже если ты вернешься, то в лучшем случае окажешься в той самой камере в Тауэре, куда тебя поместили в начале твоего пребывания на этом историческом объекте. Более вероятно, что твое обиталище переместится из сей старинной крепости в менее комфортабельные нумера, например, в тюрьму в Рединге, где в будущем окажется вышеупомянутый Оскар Уайлд. Или не окажется, в сей версии истории.

– И что мне сейчас делать?

– Снимать портки и бегать… Пусть гадают, куда ты делся. Пару-тройку дней поживешь здесь. При первой же возможности мы переправим тебя на родину. Как раз это должно получиться без проблем. А вот что нам делать с твоей Катрионой? Конечно, мы можем отправить в Россию, ее – только вот как она на это посмотрит?

– Сугубо положительно. Она уже говорила, что мечтает увидеть Петербург.

– А что потом?

– А потом она станет госпожой Филоновой. Ну, или леди Фэллон.

– Увы, последнее, скорее всего, исключается: ей из России дорога будет заказана. Тебя, я думаю, можно будет еще задействовать с твоим титулом, конечно, подальше от Англии, а вот ей придется остаться в Северной Пальмире. Ну или, например, где-нибудь в Москве либо в Крыму. Только вот как она отреагирует, если узнает или даже заподозрит, что муженек не сможет хранить ей верность, пусть исключительно по профессиональным причинам?

– А можно без этого? Я все-таки радист. Могу поработать дома на благо Родине.

– Ну уж нет. Не у всех есть абсолютно легитимный титул баронета. Есть кое-какие идеи. Только сначала позволь задать тебе один вопрос. Вряд ли ты захочешь расстаться с пальто либо с обувью. А что насчет свитера?

– Подарок Викули.

– Викули?

– Ну, той, которая ейное крючконосое величество.

– Час от часу не легче. Он тебе что, дорог как память?

– В некоторой мере да. Не каждый день получаешь подарки от королевы. Пусть и истеричной страхолюдины.

– Ну ладно, а штаны?

– Ими готов пожертвовать. Их мне выдали в Шотландии, в них меня видели и Викуля, и многие другие. Надеюсь, что узнают без труда.

– Штаны? В Шотландии? Мне казалось, что там все носят килты.

– Только горцы. А все остальные одеваются примерно так же, как и здесь, разве что в более мрачные цвета.

– Ну хоть так. Попробуем устроить спектакль «Сэр Теодор захвачен уголовным миром из лондонских трущоб». А потом все тот же сэр Теодор объявится, например, в Северной Америке. И расскажет, что бежал из Тауэра, чтобы достигнуть «земли свободных и дома смелых»[66]. Только в будущем хоть какие-нибудь брюки тебе, конечно, понадобятся, как же без них… Вот тебе пара моих, примерь, надеюсь, налезут.

– Даже широковаты в пояснице.

– Пэдди ушьет, он умеет. Надевай пока свои, а потом мы подбросим их барыге-старьевщику, которому приходится иметь дело с шайками здешних бандюков. Должно сработать. А пока иди к своей мамзели, она, наверное, уже сидит разомлевшая после ванны и щебечет с Пэдди. И поскорее, если не боишься ее потерять: дамочки страсть как обожают слушать его морские байки.

И правда, Катриона с Пэдди сидели и пили чай с бутербродами, только вот рассказывала моя любимая, а Пэдди сидел и слушал с мрачным выражением лица. Увидев нас, он встал и, поклонившись, сказал:

– Эх, мисс… Вы – ангел во плоти, а вот родня ваша… Дай вам Бог счастья! Впрочем, как мне кажется, счастье ваше – вон оно, на двух ногах. А я пока уединюсь на пару с сэром Гарольдом…

Я вкратце обрисовал своей любимой сложившуюся ситуацию – не всю, конечно, но в первую очередь упомянул, что намечается наш переход в Голландию и далее через Данию в Россию. Катриона слушала внимательно, а в конце спросила:

– Сэр Теодор, скажите мне правду: у вас правда что-то было ее величеством?

– Увы, Катриона, так было надо. Но больше этого не случится.

Та погрустнела, на глазах ее появились слезы, и она закрыла лицо руками. Минут через десять она подняла голову и глухо сказала:

– Не мне вас осуждать, сэр Теодор. Я вас люблю, даже несмотря на это, – и густо покраснела.

– И вы готовы отправиться со мной в таинственную и холодную Россию?

– Лишь бы это было с вами, сэр Теодор.

Я не выдержал и, встав на колени, попросил:

– Катриона Мак-Грегор, вы меня совсем не знаете, да и кольца у меня пока нет. Но я хотел бы попросить у вас руку и сердце. А кольцо будет.

– Сэр Теодор, я согласна. – И лучезарная улыбка озарила ее заплаканное лицо.

23 (11) ноября 1854 года.

Стамбул. Дворец Долмабахче.

Султан Абдул-Меджид I

О, Аллах, за что ты так наказываешь османов! Похоже, что нашей великой империи приходит конец!

Я бросил на стол донесения, полученные из Эдирне[67]. Сильная крепость с сотнями пушек, большим гарнизоном и запасом пороха и продовольствия, достаточным для того, чтобы выдержать длительную осаду, была сдана русским без единого выстрела! Это ужасно! Противник теперь может свободно двигаться к Стамбулу – ведь в моем распоряжении нет войск, способных его остановить. А вскоре примчался гонец из Кешана – и его, и Узун Кёпрю наши войска точно так же оставили, позорно отступив к Селанику[68]. Теперь наши европейские вилайеты отрезаны от Константинополя и Малой Азии и ничем мне помочь не смогут…

Мне посоветовали отправить против наступающих русских части, расквартированные в столице. Но кто тогда будет охранять порядок в Стамбуле?! Ведь после падения Силистрии из города началось бегство тех, кто хотел спастись от превратностей войны, забравшись подальше от театра боевых действий. Сначала побежали те, у кого были деньги, потом – люди победнее. Тоненький ручеек беженцев превратился в полноводную реку.

А дальше началось то, что обычно происходит в городе, к которому вот-вот подойдет неприятель. Стамбульская чернь – контрабандисты, торговцы живым товаром, воры – принялась грабить брошенные беглецами дома. Их охраняли немногочисленные слуги, которые отнюдь не горели желанием погибнуть, защищая имущество своих хозяев. Тех же, кто пытался это сделать, грабители безжалостно убивали.

Скоро начались погромы в кварталах, где проживали иноземцы. Там порой происходили настоящие сражения: обитатели иностранных колоний отчаянно сопротивлялись, зная, что погромщики им не дадут пощады. Только усиленные военные патрули могли удержать чернь от всеобщего мятежа. Поэтому выводить войска из Стамбула и отправлять их навстречу русским было смертельно опасно.

Те же части, которые воевали против русских, были полностью деморализованы: в Эдирне эти трусы показали себя во всей красе. Они не желали сражаться и разбегались по своим домам, словно зайцы. А «союзники»…

Эти дети шайтана после того, как русские вышибли их из Крыма, теперь пытаются побыстрее выбраться из войны и примириться с императором Николаем. Французы, как это у них принято, свергли своего законного повелителя и выбрали другого. А тот сразу же заявил, что война с русскими закончилась, и приказал своим войскам больше не участвовать в боевых действиях.

Британцы же, фактически бросившие своих союзников на произвол судьбы, тоже, похоже, начали искать контакты с русскими, чтобы закончить эту войну, приносящую им одни потери и убытки, и оставить османов одних лицом к лицу с грозным врагом.

Будь проклят Каннинг[69]! Из-за него мы оказались втянутыми в эту ужасную войну. Он ненавидел царя Николая за то, что тот в грубой форме отказался принять сына лондонского торгаша у себя в Петербурге в качестве британского посла. Этот Каннинг сумел убедить меня в том, что Россия слаба, что у нее нет и не будет союзников, а вся Европа ополчится против русского императора, если тот решится начать войну.

Поначалу так все и было. Сначала, конечно, русские уничтожили мой флот в Синопе, а их армия заняла Дунайские княжества. Но вступившие в войну французы и британцы заставили русских отступить. В осаде оказался Севастополь – главная база флота московитов в Крыму. А потом началось такое…

То, что мне рассказывали про разгром экспедиционного корпуса наших союзников, было похоже на сказки, которые рассказывали мне няньки в гареме отца. Летающие по небу железные стрекозы, изрыгающие огонь и смерть… Корабли без парусов, способные перемещаться по морю с огромной скоростью… Пушки, стреляющие с огромного расстояния и с удивительной точностью…

Русские сожгли лагерь англичан и французов под Севастополем и уничтожили их многопушечные паровые корабли. Уцелевшие британские суда трусливо бежали, бросив на произвол судьбы своих союзников. А армия русских, форсировав Дунай, подобно гигантскому селевому потоку двинулась на юг, сметая все на своем пути.

Надо срочно спасать то, что еще можно спасти! Государство османов может в любой момент рухнуть, подобно огромному дереву, подточенному червями. Оно просто не выдержит поражения. Русских ни в коем случае нельзя допускать на берега Босфора. А для этого нужно отправить к командующему войсками императора Николая парламентеров с предложением заключить хотя бы перемирие. И чем быстрее я это сделаю, тем лучше. Промедление смерти подобно!

Приняв, наконец, это решение, я вздохнул с облегчением. Мне вдруг вспомнилось, как вскоре после смерти моего отца, султана Махмуда II, мятежный египетский паша Мухаммед Али разбил армию османов при Конье. Этому проклятому сыну греха нужно было совершить лишь несколько переходов для того, чтобы занять Стамбул. Мне ничего не оставалось, как обратиться за помощью к императору Николаю, с которым за несколько лет до этого воевал мой отец. Я вспомнил нашу пословицу: «Кто падает в море, для спасения хватается и за змею». Попросив у русских помощи, я ее получил.

В Босфор вошел русский флот, а неподалеку от Стамбула высадился русский десантный корпус генерала Муравьева. Мухаммед Али не решился начать войну с царем Николаем и остановил наступление на Стамбул. Я подписал с русским падишахом договор, который был выгоден и для них, и для нас.

Почему бы мне снова не обратиться к Николаю, воззвав к его мудрости и миролюбию? Ведь ему тоже не выгодно, чтобы империя османов развалилась на части. Несколько мелких государств на границах Московии, которые неминуемо станут вассалами британцев и французов, – это то, что меньше всего надо русскому царю. Понятно, что в качестве платы за мир нам придется пожертвовать частью своей территории. Но лучше потерять палец, чем голову.

Я тяжело вздохнул. Мой отец – да покоится он с миром в раю – пятнадцать лет назад начал реформы, желая превратить Османскую империю в могучее цивилизованное государство. После его смерти я продолжил его дело. Но для строительства заводов, железных дорог и создания новой армии и флота нужны были деньги, причем немалые. Войны истощили мою казну. Если по мирному договору нам придется выплатить контрибуцию, то Османская империя окажется банкротом. Так что хочется нам или нет, но придется рассчитываться с победителем нашими владениями. Думаю, что царь Николай проявит милосердие и не запросит слишком многого. Главное – сохранить наше государство. Со временем, окрепнув после всех этих потрясений, мы сможем вернуть если не все, то хотя бы часть из того, что сейчас потеряем.

Я присел за инкрустированный перламутром письменный столик, взял лист бумаги и начал писать письмо, обращенное к главнокомандующему русскими войсками, с просьбой остановить кровопролитие и начать мирные переговоры. Заодно я прикидывал, кого мне лучше послать на переговоры к русским. Великого визиря Мехмед Эмине-пашу я решил оставить в Стамбуле. Он умный и хитрый человек, и желательно было, чтобы он все это сложное время находился рядом со мной. А как насчет Мустафы Решид-паши? Он уже трижды был великим визирем, послом в Британии и Франции, хорошо знал Европу. Возможно, используя свой опыт, он сможет смягчить условия прекращения боевых действий и заодно узнает то, что нам пока неизвестно.

Значит, так тому и быть! Я приказал вызвать к себе Мустафу Решид-пашу и Мехмед Эмине-пашу, чтобы донести до них мое решение…

Историческая справка

Тридцать первый султан Османской империи Абдул-Меджид взошел на трон в очень трудное время. Его отец, султан Махмуд II, умер в возрасте пятидесяти трех лет, через неделю после того, как до него дошло известие о том, что войско султана разбито мятежными египтянами при Незибе. Несмотря на то что османской артиллерией достаточно удачно командовал прусский военный советник Гельмут фон Мольтке, главные силы султана, большей частью состоящие из курдов и туркоманов, не желали сражаться с египтянами. Они бежали с поля боя, открыв врагу дорогу к Стамбулу. Узнав о поражении армии, командующий султанским флотом переметнулся на сторону победителей и вместе с боевыми кораблями ушел в Александрию.

Шестнадцатилетний шехзаде[70], ставший после смерти отца султаном, сумел остановить врага. В этом ему помогли иностранцы, которым не нужно было сильное государство в Египте – на него уже положила глаз Британия. Поклонник западного образа жизни, султан Абдул-Меджид продолжил реформы, которые начал его отец. При нем лицам немусульманского вероисповедания было разрешено служить в армии, империя обрела свой гимн и флаг, а законодательство было реорганизовано по образцу французского «Кодекса Наполеона». В годы правления Абдул-Меджида в Османской империи построили первую железную дорогу и телеграф.

Абдул-Меджид I не отличался сильным характером. Он находился под влиянием своего окружения и иностранных советников. Особенно большую силу набрал посол Британии в Стамбуле Чарльз Стратфорд Каннинг. Турки прозвали Каннинга «Великим Элчи» («Великим Послом») и с почтением внимали каждому его слову.

Во время «Великого голода» в Ирландии (1845–1849 гг.) Абдул-Меджид, несмотря на возражения правительства королевы Виктории, отправил голодающим ирландцам пять кораблей с зерном и крупную сумму денег. В 1850 году Абдул-Меджид отказался выдать Австрии и России поляков, участвовавших в Венгерских событиях 1848 года. Это и подстрекательство британских и французских дипломатов вызвало осложнения в отношениях между Турцией и Россией, что в конечном итоге в 1853 году привело к войне, позднее получившей название Восточной, или Крымской.

4 октября 1853 года Османская империя объявила войну России. Парижский мир не принес Турции больших дивидендов. Ее экономика была подорвана войной, а в провинциях вспыхнули мятежи. Пытаясь поправить свои финансы, власти Османской империи вынуждены были прибегнуть к иностранным заимствованиям. Но это мало помогло, и в 1858 году правительство Турции публично объявило о банкротстве.

Неудачи во внутренней и внешней политике сломили султана. Абдул-Меджид махнул на все рукой, предавшись в своем новом дворце Долмабахче пьянству и любовным утехам. В результате здоровье султана оказалось окончательно подорвано, и Абдул-Меджид умер от туберкулеза 25 июня 1861 года, оставив после себя восемь дочерей и шестерых сыновей.

23 (11) ноября 1854 года.

Париж. Пляс дю Каррузель.

Генри Ричард Чарльз Уэлсли, лорд Каули, посол Соединенного Королевства в Париже

Еще вчера здесь располагалась сгоревшая баррикада, свидетельница недавних боев между немногими сохранившими верность императору Наполеону III и толпой французского плебса, к которому примкнули солдаты, изменившие присяге. Но сегодня ничего уже не напоминало о тех трагических событиях. Вместо нее утром установили помост, рядом с которым располагались трибуны для почетных гостей. Впервые с тех пор, как я приехал в Париж, я таковым не являлся; мне выделили место среди разбогатевших купчишек, заплативших за это немалые деньги, футах в ста[71] от места, с которого сегодня должны объявить указы узурпатора.

А когда я начал протестовать, распорядитель указал на места за стройными рядами французских солдат, где, как сардины в бочке, толпились обычные французы, и предложил мне туда перейти, если мне не понравилось выделенное мне место. Пришлось, конечно, отказаться от столь недостойного для меня предложения.

Наполеон-Жозеф прибыл в столицу еще вчера, вскоре после своей так называемой коронации в Реймсе. Я немедленно попросил об аудиенции вчера вечером либо сегодня утром: нужно было разъяснить так называемому императору, почему продолжение политики его незаконно свергнутого кузена в интересах нового монарха. Конечно, я облек бы это в дипломатические формулировки, но смысл был бы именно такой.

Но, увы, мне сообщили, что короткая аудиенция состоится через полчаса после его клоунады на площади Каррузель. А сегодня утром мне принесли шифрованную телеграмму от графа Кларендона. В ней мне предписывалось предложить новому Наполеону передать ему законного императора Франции для суда и, вероятно, расправы. Что ж, подумал я, это, конечно, позорно, но, возможно, это единственный шанс хоть как-нибудь расположить этого выскочку к Соединенному Королевству.

Оркестр заиграл какой-то военный марш, затем «Марсельезу», и, к моему удивлению, на помост вышел самозванец собственной персоной. Он был в генеральской форме. Многотысячная толпа – от сановников до военных и от почтенных буржуа до городского сброда – радостно приветствовала узурпатора, который отдал всем честь, поклонился и начал:

– Мои дорогие французы, и вы, граждане будущей республики Эльзаса-Немецкой Лотарингии! Дорогие иностранные гости! Наша страна сегодня в тяжелом положении. А ведь после прихода к власти предыдущего главы государства были разработаны неотложные меры, которые, с Господней помощью, привели бы к улучшению доли каждого француза, а в перспективе – к процветанию нашей державы и нашего народа. Ибо задача любого правителя – забота о собственной нации. Но, увы, вместо этого французский народ был вовлечен в ненужную ему авантюру – войну со страной, которая никогда не проявляла агрессии в отношении французского государства. Страной, которая держит свои обещания. Страной, война с которой закончилась катастрофой для моего августейшего дяди. Страной, торговля с которой способна приумножить богатство нашей нации. Да, я говорю о Российской империи.

Император Николай предложил мне немедленное перемирие между нашими державами и заключение мирного договора в самом ближайшем будущем, причем условия этого мирного договора не будут для нас чрезмерными. Посему я вчера приказал безотлагательно прекратить эту никому из французов не нужную войну и отозвать наших солдат и моряков домой. Соответствующие приказы уже отправлены во флот у Дарданелл и в Рущук, где все еще находятся наши храбрые солдаты. Все, кто был призван для ведения этой войны, могут вернуться по домам, где их ждут семьи, а также сады и поля, мастерские и фабрики, школы и университеты. Кто захочет, получит возможность остаться в рядах нашей армии. Вполне возможно, что в недалеком будущем наша империя подвергнется нападению со стороны наших недавних союзников.

У меня внутри все кипело. Ужасно: все, над чем я работал более двух лет, в одночасье было потеряно. Но я, как и полагается дипломату, попытался остаться внешне бесстрастным, что было еще сложнее при виде того, как народ вокруг меня бесновался от восторга. А Наполеончик поднял руку, подождал, пока восторг чуть поутихнет, и продолжил:

– Кроме того, мы приняли решение дать независимость нашим немецкоязычным землям: Эльзасу и Северной Лотарингии. Это решение вступит в силу ровно через три месяца, двадцать третьего февраля тысяча восемьсот пятьдесят пятого года, при условии согласования границы этой территории, а также заключения договора о дружбе между Французской империей и новой республикой. Делаю я это с тяжелым сердцем, но в уверенности, что это принесет пользу и для Французской империи, и для Эльзаса – Немецкой Лотарингии.

Здесь ликование было намного менее заметно, особенно после того, как узурпатор добавил:

– Кроме того, мы издали указ об автономии некоторых регионов Франции с иным языком и культурой. Они останутся частью Французской империи, но получат местное самоуправление и право использовать родной язык во всех сферах деятельности, кроме коммуникации с властями и чиновниками империи, при условии всеобщего обучения французскому языку и равных прав для франкоязычных граждан. Это будут воссозданные провинции Бретань, Гасконь и Земля Басков, и Корсика. Я поручил Сенату и Законодательному корпусу разработать – при непосредственном участии представителей проживающих там народов – законы о полномочиях этих провинций.

После секундной паузы он продолжил:

– Далее, мы собираемся вводить законы о сокращении рабочего дня и об улучшении условий труда, а также о всемерной поддержке нашей промышленности и наших крестьян. Кроме того, все французы должны уметь читать, писать и считать, а лучшие из них, вне зависимости от происхождения, получат дальнейшее образование за счет государства. Законы об этом я также поручил разработать Парламенту с участием наших лучших ученых на основании тех предложений, с которыми так недавно пришло предыдущее правительство и которые были так быстро позабыты. Но некоторые неотложные меры – о содержании тех, кто стал инвалидом в этой трагической войне, о поддержке вдов и сирот, об учреждении начальных школ – я приказал принять немедленно и нашел возможность финансировать эти начинания.

И, наконец, я договорился с русским императором Николаем о допуске французских компаний к российскому рынку и о замене части денежных репарации поставкой промышленных и других товаров. Вместе, дорогие мои французы, мы сможем сделать нашу страну вновь великой! Vive la France!

– Vive la France! Vive l’Empereur! – от криков многотысячной толпы у меня зазвенело в ушах.

Минут через пятнадцать учтивый молодой человек в военной форме поклонился мне и сказал:

– Мсье посол, император примет вас, если вам это угодно.

Меня провели в салон Аполлона в Тюильри, где я не раз обедал с законным императором. Теперь оттуда убрали обеденный стол и вместо него поставили несколько кресел и столиков, принесенных из других частей дворца. Узурпатор пожал мне руку и предложил сесть, угостил неплохим арманьяком, после чего сказал:

– Мсье посол, мы надеемся на хорошие отношения с вашей империей. Но не любой ценой.

– Мой император, – (Если вы бы знали, с каким трудом мне дались эти слова!) – увы, моя королева не находит ваш односторонний выход из Восточной войны дружественным. Особенно после того, как мы сражались плечом к плечу.

– Здесь, мсье посол, мы ничего сделать не можем. Alea iacta est![72] Насчет же плеча к плечу… Наш экспедиционный корпус на Балтике подвергся весьма грубому обращению на ваших кораблях. А в Крыму ваш флот вообще оставил всех французов на берегу и ушел в турецкие порты.

– Мой император, вас неправильно информировали…

– Я там был. Лично, – перебил меня проклятый самозванец. – Так что не надо мне рассказывать о «недоразумениях». Вопрос теперь заключается лишь в том, как именно мы будем сотрудничать в будущем.

– Мы можем выдать вам вашего кузена, Луи-Наполеона.

– Зачем? – Похоже, удивление узурпатора не было наигранным.

– Для справедливого и беспристрастного суда и последующего наказания. – Видит Бог, мне было очень трудно произносить эти слова, но именно такие инструкции я получил от графа Кларендона.

– Хорошо. Но главное, что я попросил бы вас донести до правительства ее величества, это тот факт, что мы открыты для торговли и сотрудничества с Британской империей.

– Благодарю вас, мой император, – сказал я и, раскланявшись, удалился.

Вторая телеграмма, полученная мною сегодня утром от виконта Палмерстона, содержала инструкции на случай, если новый Наполеон сорвется с поводка, на котором до того сидел его кузен. Надо послать депешу графу Кларендону о положении дел, а также связаться со знакомыми поляками и обсудить с ними, как именно можно будет воплотить в жизнь пожелания премьер-министра.

23 (11) ноября 1854 года.

Королевство Пруссия. Берлин, ресторан «Цур Летцтен Инстанц».

Чарльз Каттлей, переговорщик

– Здравствуйте, – поприветствовал меня человек, сидевший в углу отдельного кабинета. – Можете называть меня полковник Сидоров. Сигару? Коньяк? Немецкого шнапса?

Мой собеседник встал и протянул мне руку для рукопожатия. Меня поразил его высокий рост: он почти касался головой потолка. Весьма заметна была и несомненная военная выправка, несмотря на элегантный цивильный костюм.

– Спасибо, не откажусь ни от сигары, ни от коньяка, – вымученно улыбнулся я. Отрезав кончик сигары гильотиной, зажег и раскурил ее, все это время искоса наблюдая за своим визави. Он мило улыбался мне, но так и не притронулся к хьюмидору[73]. Вместо этого он открыл бутылку коньяка hors d’age[74] от Фрапена и разлил сей благородный напиток по пузатым снифтерам. После того как мы чокнулись, полковник произнес:

– Ваше здоровье, господин Каттлей.

– Откуда вы знаете мое имя? – изумился я. Скажу честно, мой собеседник так озадачил меня, что я поставил на стол снифтер, который уже было поднес к губам.

– Мы располагаем вашим портретом, – улыбнулся полковник, после чего ответил и на второй, невысказанный мною вопрос: – А если вы хотите знать, почему я дал вам понять, что знаю, кто вы такой… Видите ли, я предпочитаю вести честную игру. Ведь вы, без сомнения, приехали в Берлин для того, чтобы провести зондаж относительно возможного заключения мирного договора между нашими державами. Причем, если я правильно оцениваю ситуацию, третий виконт Палмерстон ничего о вашем визите не знает. И, чтобы окончательно расставить все точки над i и перечеркнуть буквы t[75], добавлю, что послал вас сюда либо Уильям Гладстон, либо кто-нибудь из его окружения. Итак, ваше здоровье!

Я невольно отметил про себя, что его английский выше всех похвал, – разве что акцент его был больше похож на говор жителей наших заокеанских колоний, которые считают себя отдельной страной. И если бы я не знал, что он русский, то решил бы, что он из Филадельфии либо из Нью-Йорка.

Посмаковав глоток коньяка (а оказался он отменным, как, впрочем, и сигара), я решил не делать тайны из того, какую именно группировку я представляю.

– Вы правы, меня действительно прислал сэр Уильям. Ее величество очень недовольна политикой виконта Палмерстона, которая привела к огромным потерям нашего флота и экспедиционного корпуса. И, как я полагаю, отставка его не за горами.

– И вы решили, что пора ставить на другую лошадь? – закончил мою мысль собеседник. Должен признать, прозвучало это несколько грубовато, но в общем правильно.

– Не только это. Я, в отличие от виконта, родился и вырос в России и намного лучше его представляю себе тамошние реалии. То, как видит вашу родину виконт, весьма и весьма карикатурно. Хотя, буду с вами честен, ситуация, как мне кажется, была бы совсем другой, если бы не появление неизвестной эскадры на Балтике. Мы немного знаем про эту эскадру, к которой, если я не ошибаюсь, имеете честь принадлежать и вы…

– Именно так, – кивнул полковник. – А ваши сведения, без сомнения, от перебежчиков… Эти наговорят вам все что угодно, лишь бы спасти свою драгоценную жизнь. – В голосе моего собеседника прозвучало такое ледяное презрение, что я поежился, представив себе, что будет, если сэр Теодор попадет в руки к таким людям, как этот «Сидоров»[76] (было понятно, что такой фамилии у дворянина быть не может, а для ведения переговоров со мной русские простолюдина просто бы не назначили).

– У нас есть свои каналы информации, – дипломатично ответил я. – В любом случае я благодарен вам, полковник, за готовность встретиться со мной.

– …и возможность прозондировать, на каких условиях Россия согласилась бы прекратить войну, – озвучил тот мою невысказанную мысль.

– Именно так, что уж греха таить… Все, кроме виконта Палмерстона и пары фанатиков в его окружении – в первую очередь, Альфреда Спенсера-Черчилля, – давно уже поняли, что война нами проиграна. Великобритания практически отрезана от мира: две ваших эскадры сделали весьма рискованным морское сообщение даже с Ирландией. Можно было еще как-то существовать за счет торговли через Францию, Голландию и Бельгию. Но у наших лягушачьих друзей переменилась власть, а сыроеды настолько взвинтили цены, что наши торговые дома оказались на грани разорения. Да и, скажу вам честно, снова начались волнения в Ирландии. Конечно, все еще ходят пароходы янки, хотя и намного реже, чем раньше. Но их пассажиры привозят с собой заокеанские газеты, и они пестрят статьями о том, что, согласно доктрине «Явного Предначертания»[77], сейчас самое время наложить лапу на земли британской короны и Компании Гудзонова залива, находящиеся к северу от их границы. А некоторые их писаки упоминают и острова Карибского моря – Багамы, Виргинские острова, Малые Антилы, Ямайку…

– Как же, как же, мне довелось слышать это, хотя и краем уха, – сказал полковник, хотя я готов был побиться об заклад, что если русские и не приложили руку к этим событиям, то готовы негласно их поддержать. – Кстати, вполне возможно, что и торговля с Нижними Землями[78] вскоре сойдет на нет по схожим причинам.

– Так мы, увы, и предполагали, – ответил я. – Поэтому, как только Палмерстон потеряет свой пост – а это, как мне кажется, произойдет в течение если не нескольких дней, то точно через пару недель – мы желали бы как можно скорее заключить мир с Российской империей. И нам хотелось бы знать, на какие условия мы могли бы рассчитывать.

– Встречный вопрос, – полковник Сидоров посмотрел мне в глаза. – Видите ли, очень часто те договоры, которые мы подписывали с Британией, нарушались последней, как только ей это становилось выгодно. У нас даже бытует поговорка, что англичане – хозяева своего слова. Захотели – дали его, захотели – взяли обратно. Смею вам напомнить, что еще четверть века назад мы были союзниками и что Россия никак не покушалась с тех пор на британские интересы. Легитимные интересы, я имею в виду. А англичане ответили нам за всё черной неблагодарностью. Причем это происходило не только по отношению к нам – позвольте вам напомнить про три «копенгагирования».

– Полноте, – пробормотал я растерянно. – Но ведь последнее из них закончилось не в нашу пользу…

– Вопрос не про результаты, а про сами действия. Так что вам придется подумать, как именно убедить нас в том, что на этот раз вы договоренностей нарушать не будете. Что же касается репараций… Мы рассчитываем как на определенные территории в средиземноморском регионе, так и на кое-что из ваших заокеанских владений. Причем не только в Америке, но и в Индийском океане.

– Позвольте, но… – промямлил я.

– Могу вас заверить, что это намного скромнее, чем то, что желают получить от вас янки. Далее. Мы хотим непосредственно вести торговлю с Индией и другими британскими колониями – смею добавить, что подобная торговля могла бы быть взаимовыгодной. Российская империя, со своей стороны, выражает свою полную незаинтересованность в присоединении какой-либо части материковой Индии, Бирмы, а также британских территорий к северу от Сингапура, и готова в полном объеме платить причитающиеся британской казне торговые пошлины.

Далее. Соединенное королевство возьмет на себя все кредиты, выданные Российской империи и ее подданным английскими банками. Кроме того, в Россию в счет репараций будут поставлены сталь, уголь, станки, рельсы и другие промышленные изделия. И, наконец, будут выплачены определенные суммы золотом.

– Но вам не кажется, что ваши требования чрезмерны?

– Вы так считаете? Хорошо, тогда представьте себе – английская торговля сходит полностью на нет. Далее: «Молодые ирландцы» поднимают мятеж и добиваются независимости своего острова. Ваши соседи по Северной Америке и Карибскому морю захватывают Ямайку, Малую Антильскую гряду, Торонто и Монреаль… В условиях войны с вами мы им мешать не будем. К тому же и наши собственные требования будут пересматриваться только в сторону увеличения. Так что в ваших интересах начать полномасштабные переговоры как можно скорее. Единственным условием для их начала является прекращение всех боевых действий и возвращение всего, что было награблено в Крыму и на досмотренных вами русских кораблях.

Я сидел, лихорадочно соображая, как именно я преподнесу это ее величеству. А полковник, улыбнувшись, налил еще по рюмочке коньяку.

– Давайте выпьем за будущие мир и взаимопонимание между нашим державами, господин Каттлей. Ведь любая война рано или поздно заканчивается миром. Каким? А вот это во многом зависит от нас…

– Мир и взаимопонимание, – повторил я, поднимая рюмку.

– А теперь я позову официанта, и мы с вами пообедаем. Я угощаю – готовят здесь действительно весьма неплохо, даже с учетом того, что мы в Пруссии.

24 (12) ноября 1854 года.

Силиврия.

Унтер-офицер Отдельного отряда охотников Эрик Сигурдссон

«Ну, всё», – подумал я, а в голове вдруг зазвучала грустная песенка, которую иногда напевал мой наставник Хулиович: «И никто не узнает, где могилка моя…»

Находились мы в Силиврии – нет, не Силистрии, а именно Силиврии, городке на Мраморном море, которое, впрочем, в этот день было ничуть не ласковее, чем Ботнический залив в это же время года у меня на родине, на Аландах. Было прохладно и пасмурно, дул северный ветер, и казалось, что наступил конец моей не столь уж длинной жизни.

В Силиврию мы пришли в составе сводного отряда под командованием штабс-капитана Сергея Волынца. Он был очень недоволен – мол, сил нам придали всего ничего, операция непонятная, да и в Чорлу нужно будет оставить гарнизон. Единственная его надежда была на наш сводный отряд, вооруженный новыми штуцерами, с приданными ему двумя пулеметами (это что-то вроде картечницы – может в один момент выпустить сразу множество пуль) и четырьмя минометами (что-то вроде мортиры, но полегче). Кроме того, с нами была сотня задунайцев, две сотни кубанцев (из которых полусотню оставили в Чорлу в качестве гарнизона) и небольшой медицинский отряд. Да, и еще этот поп, отец Дамиан – я так и не понял, зачем он нам…

Среди медиков была одна девушка, звали ее Ольга Даваева. Азиатского вида, но с точеными чертами лица, прекрасными, черными как смоль волосами и необыкновенной фигурой. Увы, как говорит Александр Хулиович: «Хороша Маша, да не наша». У нее есть жених – офицер медицинской службы. И когда мой приятель Свен слишком пристально посмотрел на прекрасную азиатку, она его так отшила – любо-дорого было посмотреть.

Значит, пришли мы в эту Силиврию. Хорошо хоть, на западе находится заболоченная пойма какой-то реки с единственным мостом. На севере и на востоке – равнина с редкими холмами. С утра турки и появились и с запада, и с севера. Получилось то, что в шахматах – я немного играю в них – именуют патом – ни мы не могли ничего сделать им, ни они нам.

И тут эти сумасшедшие задунайцы решили поквитаться с турками – и подставились под их удар. Штабс-капитан Волынец пошел с нами, чтобы заткнуть дыру в обороне. Почти сразу мы потеряли пулемет. Нас спасли штуцеры, но надолго ли? Турок только на этом направлении было не менее полутысячи. Мне показалось, что еще немного – и они пойдут в решительную атаку. Да, заберем мы с собой на тот свет сотню-другую османов, но потом и нам придет конец.

Я помолился Господу, подумав, что зря мы не пошли вчера на молебен, который устроил этот русский поп. Как говорят у нас – перед смертью даже черт становится верующим… Впрочем, другая пословица гласит, что темнее всего перед рассветом. И действительно, когда я подумал, что уже всё и нам отсюда не выбраться живыми, произошло чудо.

Фигура в черном облачении со смешной шапочкой на голове, держа в руках большой деревянный крест, вышла из-за телег обоза и пошла навстречу туркам. К удивлению своему, я узнал отца Дамиана[79]. Он шел и громко и мелодично напевал, но что именно, я так тогда и не понял. Позже, по моей просьбе, мне записали слова этого гимна:

«Спаси, Господи, люди Твоя и благослови достояние Твое; победы православным христианом на сопротивныя даруя, и Твое сохраняя Крестом Твоим жительство»[80].

Турки начали стрелять по одинокой фигуре, но священник шел дальше, и лишь шапочка его слетела с головы, обнажив седеющие волосы, развевавшиеся по ветру. И сначала казаки, а потом и мои братья – аландские шведы – тоже поднялись и побежали вперед, на ходу стреляя по туркам. А тут и пулемет вдруг ожил, и турки неожиданно для всех побежали – сначала те, кто был перед нами, а затем и те, кто стоял далее на востоке, и те, кто был за рекой…

Бежавший рядом со мной Свен вдруг упал, и краем глаза я заметил, что та самая неприступная девушка Ольга оказалась рядом с ним, перевязывая его рану. А потом она стала перевязывать другого, третьего. Я подстрелил несколько турок, оглянулся и увидел, что она тащит на себе казака раза в полтора выше ее и раза в два плотнее… Да, я не католик и не православный, у нас, лютеран, святую Марию не почитают, но мне показалось, что это сама Богоматерь превратилась в Ольгу и спасала свой народ.

Потом выяснилось, что подпоручик Черников, наш хирург, не выдержал и побежал к пулемету. Как он потом сказал, когда его ругал штабс-капитан Волынец: «Стреляю я плохо, но лучше так, чем вообще никак… Даже если мне пришлось нарушить приказ, за что я готов понести любое наказание». Второй номер, из наших охотников, был мертв, а первый, хоть и раненый, сумел поработать вторым.

После боя Черников оперировал, а Ольга ему ассистировала, другие двое медбратьев приносили ему раненых. Отец Дамиан ходил среди умирающих и отпускал им грехи, а тех, кого можно было спасти, приносил к хирургу. Лишь потом выяснилось, что и он был ранен – пуля, сбив его шапочку, оставила кровоточащий след на его голове, а другая ранила в руку, державшую крест. Но он каким-то образом все равно тащил на себе раненых. Мы думали, что все, руку ему придется отрезать, но подпоручик Черников ее сумел каким-то образом спасти. Впрочем, многие обязаны подпоручику жизнью, а другие – конечностями. Доктор он оказался отменный, и Свен потом сказал, что когда у него будут дети, то он назовет сына Юрием, а дочь Ольгой.

Впрочем, все это было уже потом, когда с севера подошли два наших батальона, завидев которые турки радостно побросали оружие. И я, поговорив со своими, пошел к отцу Дамиану. Тот сидел усталый и грустный на каком-то ящике. У него была перевязана голова, а левая рука замотана чем-то твердым и белым. В правой он держал свою смешную шапочку, которая, как оказалось, была искусно вышита бисером.

– Матушка ругать будет. Подарила мне скуфейку на день ангела, а я ее, видишь, сын мой, испортил.

– Святой отец, – улыбнулся я, – вы спасли всех нас, и мы вам новую купим, хоть из шелка, хоть из бархата… Только у меня к вам просьба.

– Слушаю тебя, сын мой.

– Мы бы хотели креститься – тридцать три человека.

– А кто вы по вероисповеданию?

– Аландские шведы. Лютеране, как и все у нас.

– Ну, если лютеране, то вам незачем совершать полный обряд, ведь вы же уже крещены. Достаточно лишь исповедовать вас, помазать лоб святым миром, и после причастия вы станете православными. Только сначала я расскажу вам, каково это – быть православным христианином. Приходите сегодня вечером. А кто не передумает – тех после беседы и исповедую, а завтра совершу обряд миропомазания и причащу на литургии…

– Не передумаем, – улыбнулся я, – сегодня мы видели чудо, и не одно.

– Неисповедимы пути Господни, – склонил голову отец Дамиан.

24 (12) ноября 1854 года.

Константинополь.

Чарльз Стрэтфорд Каннинг, 1-й виконт Стрэтфорд де Рэдклифф, посол Соединенного Королевства в Османской империи

– Так ты говоришь, что султан пригласил Мустафу Решид-пашу и Мехмеда Эмине-пашу?

– Именно так, эфендим, именно так.

– И о чем у них шла речь?

– Я слышал не так уж и много, эфендим, но из того, что мне удалось услышать, могу сказать лишь одно – они обсуждали, как остановить эту войну…

Мало кто замечает слугу, который приносит кофе, лимонад и сладости. Для султана и его сановников он – всего лишь двуногий предмет мебели. Тем более что он живет во дворце, и живет неплохо, а когда состарится, то двор султана будет и дальше о нем заботиться. Поэтому никто не ожидает от них измены.

Никто, кроме меня. Я давно уже окучивал старого Ахмета, и не так давно он согласился делиться со мною информацией. А насчет денег… Была у старого сирийца одна давняя мечта – уехать домой, туда, где родился его отец, между горами, поросшими огромными кедрами, и теплым синим морем, и построить там дом у самого берега. Он, конечно, успел за долгую жизнь скопить немалые деньги, но их, как известно, никогда много не бывает. На довольствии у меня он уже три года, и должен сказать, что это капиталовложение окупилось многократно. А так как у меня тоже есть свой кабинет во дворце Топкапы, то никто не удивляется, когда он приносит мне туда чай и шербет.

Его помощь мне впервые по-настоящему понадобилась именно сейчас. До самого последнего времени все вопросы, связанные с отношениями с Россией и особенно с Восточной войной, Абдул-Меджид обсуждал в первую очередь со мной. Если бы не я, кто знает, может, войны вообще могло бы не быть, и потому я считаю, что мне есть чем гордиться. Еще бы, именно Россия отказалась в свое время принять меня в качестве посла – так что они пожинают то, что тогда посеяли.

А теперь этот жирный боров – то есть султан – не только решил униженно просить русских о перемирии, но даже не поставил меня об этом в известность. И мне сие весьма не нравится.

– Ахмет-ага, – произнес я с улыбкой, – скажи мне, а ты не услышал, что они в конце концов решили?

– Как же не услышал, эфендим, – улыбнулся старик и сделал характерный жест рукой. Увы, Ахмет оценивал свою информацию очень и очень дорого – если любому другому слуге и одной лиры было бы достаточно, тут мне пришлось доставать из кошелька золотую монетку в пять лир – примерно четыре фунта стерлингов – хотя все мое естество протестовало против этого, ведь предки мои, ирландские протестанты, были знамениты своей бережливостью, переходящей порой в скупость.

Монетка исчезла, словно ее и не было всего секунду назад, а старикан с улыбкой продолжил:

– Султан султанов в своей неизбывной мудрости решил отправить Мустафу Решида-пашу с посланием для русского командующего. Решид-паша в сопровождении небольшой свиты выедет завтра на рассвете через «Алтын Капы»[81] и отправится в Айястефанос[82].

– Благодарю тебя, Ахмет. А ты не знаешь, какие именно предложения повезет Решид-паша?

– Нет, эфендим. Увы, я не присутствовал при их обсуждении.

Даже если я не узнал, что именно они готовы предложить русским, то если к ним отправится человек такого ранга, как Решид-паша, это весьма и весьма опасно. В лучшем случае русским достанется все западное побережье Черного моря. В худшем – вся европейская часть Турции, кроме, наверное, района Константинополя – его Турция, скорее всего, оставит себе…

После этого Англия и Франция окажутся один на один с русским медведем. Причем до меня дошли слухи о том, что во Франции зреет недовольство их опереточным императором в связи с этой войной. И вполне вероятно, что он в ближайшее время тоже предложит мир северным варварам. Да и в морях вокруг Англии ныне рыскают русские пираты – но то ли еще будет, если Турция выйдет из войны…

На улице меня ждали конь и четверо верховых, в последнее время всегда сопровождавших меня по городу – в Константинополе стало весьма небезопасно на улицах. Выехав из ворот дворца и проехав между Айя-Софией и Голубой мечетью, мы углубились в лабиринт улочек Лялели и вскоре подъехали к неприметному дому. Я спешился и постучал в железную дверь. Через минуту открылось зарешеченное окошечко, и на меня уставилась плутоватая рожа с выбритой головой и длинными висячими усами.

– О, господин посол, рад вас видеть! – Заскрипел засов, затем второй, и дверь начала потихоньку распахиваться.

Сделав знак своим спутникам, чтобы те ждали меня снаружи, я шагнул в темный коридор и вскоре оказался в салоне, в котором все кричало об османской старине – низкие мягкие диваны, мозаичные столики, запах душистого табака из трубки, которую курил немолодой уже человек, возлежавший на одном из них. Увидев меня, он произнес по-французски с заметным польским акцентом:

– Рад вас видеть, виконт. Располагайтесь. Яцек, принеси пану виконту виски.

Виски, как обычно, оказалось отменным – откуда только генерал Замойский его достает? Это всегда было для меня загадкой. Подозреваю, что бутылки приносят его старые друзья – контрабандисты. После тостов за здоровье королевы, здоровье султана и здоровье присутствующих Яцек принес по чашечке ароматного турецкого кофе, а Замойский с улыбкой произнес:

– Спасибо, что вы навестили старого больного офицера. Но, я полагаю, вы приехали ко мне в эти небезопасные времена не просто так.

– Мсье Замойский, – ответил я, – помнится, вы мне недавно рассказали, что у вас есть люди, которые готовы на всё? Ну, в общем, вы меня понимаете…

– Виконт, вы не ошиблись, у меня есть такие люди. А зачем они вам?

– Завтра с утра через Золотые ворота на поклон к русским отправится Мустафа Решид-паша с небольшой свитой.

– И вы хотите, чтобы старый и больной пан Владислав организовал нападение русских на это посольство?

– Именно так, мсье. Причем неплохо было бы, чтобы двое или трое из свиты Решид-паши уцелели и беспрепятственно добрались до Константинополя. Но, главное, они должны быть полностью уверены, что подверглись атаке со стороны наших общих врагов.

– Я вас понял, виконт. Поверьте мне, я ненавижу русских намного больше, чем вы – вам они всего лишь отказали в чести представлять вашу страну в их варварском крае, а у меня они украли родину. Вы слыхали, что я в последнее время набирал казачий полк из поляков и малороссов, оказавшихся здесь, в Османской империи. Их обмундирование мало чем отличается от русских кубанских казаков, а для особых случаев у нас есть несколько комплектов одежды, которую никто даже вблизи не отличит от русской. Ее наденут люди, на которых можно целиком и полностью положиться.

– Вот вам на расходы, – сказал я и протянул Замойскому кошель с тремя дюжинами монет по пять лир. В том, что тот его возьмет, я был полностью уверен – поляки деньги любят, а в эмиграции многие из них сильно поиздержались, и пан Владислав в том числе. Тот небрежно кивнул и сказал:

– Виконт, уже темнеет. Уезжайте поскорее – даже в мирное время здесь по вечерам бывает небезопасно. А за дело, которое вы мне поручили, не беспокойтесь – все будет сделано в лучшем виде.

Историческая справка

«Великий Элчи»

Чарльз Стрэдфорд Каннинг, 1-й виконт де Рэдклифф, был в мировой дипломатии середины XIX века фигурой легендарной. Он родился в Лондоне в 1786 году в семье банкира ирландского происхождения. Дипломатом он стал по протекции своего кузена, Джорджа Каннинга, который был в 1807–1809 годах министром иностранных дел Великобритании, а в 1827 году – премьер-министром.

Чарльз Стрэдфорд Каннинг получил неплохое образование, окончив Итонский колледж – Королевский колледж в Кембридже. В 1807 году кузен Джордж зачислил его на службу во внешнеполитическое ведомство. 1810–1812 годы Каннинг провел поверенным в делах Британии в Турции, став посредником при заключении Бухарестского мирного договора между Россией и Турцией. Этот договор обеспечил нейтралитет Турции в войне России с Наполеоном Бонапартом. Связи, которые он завязал среди дипломатов Османской империи, в будущем ему весьма пригодились. А вот своим высокомерным поведением он вызвал неприязнь у русских дипломатов, что впоследствии и стало поводом для грандиозного дипломатического скандала.

В течение четырех лет Каннинг работал в качестве посланника в Вашингтоне. Госсекретарь США Джон Куинси Адамс (позднее он стал шестым президентом США) так охарактеризовал Каннинга: «Он является гордым, темпераментным англичанином, больших и своеобразных способностей, упрямым и щепетильным, склонным к властному тону, который мне часто приходилось исправлять тем же методом. Из всех иностранных представителей, с которыми мне приходилось иметь дело, он был человеком, который больше всех испытывал мои нервы».

Действительно, в качестве представителя Великобритании Каннинг доставил немало хлопот американскому государственному секретарю.

В 1824 году Каннинг получил назначение в Турцию, но сначала его направили в Санкт-Петербург для обсуждения вопроса о границах в Северной Америке. В результате этих переговоров была подписана конвенция, которая зафиксировала южную границу владений Российской империи на Аляске по широте 54°40' с. ш. Севернее этой границы обязались не селиться англичане и американцы, а южнее – русские. Несмотря на достигнутый компромисс, своим поведением во время переговоров Каннинг упрочил в Петербурге свою репутацию русофоба.

Вернувшись на родину, Каннинг попытался включиться в британскую политику и прошел на выборах 1831 года в палату общин, однако не смог стать там значительной фигурой. Когда же виги получили право сформировать кабинет и лорд Палмерстон возглавил британскую дипломатию, Каннинг снова отправился в Константинополь, где активно противодействовал возможному заключению союза между турецким султаном Мехмедом II и русским императором Николаем I. Однако, недовольный тем, что Палмерстон не прислушивался к его советам, он уже в 1832 году вернулся в Англию.

В том же году Палмерстон назначил Каннинга послом в Россию. Однако Николай I вызвал дипломатический скандал, отказавшись принять нового британского дипломата; несмотря на все попытки английского Форин-офиса повлиять на ситуацию, решение императора было непреклонным.

Палмерстон, в свою очередь, не желал видеть кого-либо другого на этом важном посту, повелев советнику посольства исполнять обязанность посла до вступления в должность Каннинга. В ответ на это Николай I понизил уровень миссии, назначив поверенным в Великобритании незначительную фигуру. В результате Каннинг был отправлен в Мадрид в курьезном качестве посла в Российской империи. Перед отправкой в Мадрид Палмерстон еще раз поинтересовался у русского императора – не согласится ли тот разрешить Каннингу хотя бы приехать в Петербург, представиться и тут же уехать. На это предложение Николай I ответил, что он обещает дать британскому послу один из самых высоких русских орденов, лишь бы тот вообще не приезжал в Россию.

Тогда, вместо России, Каннинга отправили в Турцию, где он стал близким другом султана Абдул-Меджида I, пришедшего к власти в 16-летнем возрасте после смерти всесильного Махмуда II. Влияние его на политику Османской империи было таково, что Каннингу дали прозвище «Великий Элчи» (Великий посол), а великий визирь часто прятался, когда британский дипломат появлялся во дворце султана.

Когда старый союзник Каннинга, Стэнли, теперь уже лорд Дарби, сформировал кабинет в 1852 году, дипломат надеялся возглавить Форин-офис или как минимум получить пост посла во Франции. Но он получил лишь титул виконта Стрэтфорда де Рэдклиффа в графстве Сомерсет.

Он вернулся домой в 1852 году, но, не получив нового назначения, вновь отправился в Константинополь, где практически немедленно оказался в эпицентре кризиса между Францией и Россией из-за «святых мест» в Иерусалиме. В конечном итоге это и стало поводом для Крымской войны. В этот период Каннинг активно способствовал углублению разногласий между Россией и Турцией, способствуя скорейшему объявлению войны. Британский кабинет предоставил ему очень большие полномочия, вплоть до права вызова британской эскадры в случае, «если угроза нависнет над турецким правительством».

Каннинг сделал все, чтобы началась война между Турцией и Россией. В июле 1853 года появилась Венская нота, в которой от имени Австрии, Англии, Франции, Пруссии говорилось, что спорные вопросы русско-турецких отношений должны были решаться под контролем держав, подписавших Венскую ноту. Император Николай I сразу же согласился с предложением держав, подписавших ноту. Узнав о ней, Каннинг начал подводить дипломатическую мину для срыва соглашения. Он убедил султана Абдул-Меджида отклонить Венскую ноту, а сам составил, якобы от имени Турции, другую, которую отверг царь. Многие современники указывали на то, что Турция отказалась признать документ именно по вине Каннинга.

В 1858 году лорд Редклифф отбыл из Турции в Англию. До конца жизни он заседал в палате лордов. Умер Чарльз Стрэтфорд Каннинг в 1880 году.

25 (13) ноября 1854 года.

Поезд Лондон-Кардифф.

Шарль Луи Наполеон Бонапарт. Бывший император Франции, а ныне просто беглец

Ха-ха-ха! – смеялся я про себя, усаживаясь в карету графини де Борегар и с удовольствием наблюдая за тем, как стражи королевской твердыни в своих дурацких мундирах бестолково бегают вокруг стен Тауэра, разыскивая меня. – Они, видимо, решили, что я, как послушная и беспомощная овечка, буду сидеть под охраной этих олухов в их дурацком замке и ждать, когда меня под конвоем отправят в Париж, чтобы там осудить и казнить. Плохо они меня знают…

О том, что эта потаскуха Виктория продаст меня кузену Плон-Плону, я догадался, когда меня позавчера привезли не на встречу с ней, как мне торжественно сообщили при посадке в карету, а в Тауэр, где какой-то холуй в штатском объявил мне сразу по прибытии, что я там буду жить ради моей же, видите ли, безопасности. А в ответ на вопрос, когда же мне удастся переговорить с моей августейшей «сестрой», тот ответил, что, мол, королева ныне в Шотландии и будет в Лондоне со дня на день. Как будто я не знаю, что в ноябре она в те места ни ногой…

Впрочем, то, что от нее можно было ожидать чего угодно, я понял еще при нашей последней встрече в Дувре – уж больно благочестивой и постной была у нее тогда физиономия. Терпеть ненавижу этих британцев, которые даже в постели с унылыми рожами грешат со шлюхами или любовниками, бормоча под нос свои пуританские молитвы. Нет, зря я с ними связался, решив как следует наказать русского императора за поражение моего великого дяди. А теперь, выходит, я должен один отдуваться за все грехи, которые мы творили сообща? Нет, на это я не согласен, так дело не пойдет…

К счастью, на вопрос о моей свободе передвижения в пределах Тауэра холуй впал в минутное замешательство – ему, такое впечатление, не дали никаких инструкций на сей счет. В конце концов он невнятно промямлил, что покидать Тауэр мне «настоятельно не рекомендуется». Зато я могу делать что мне заблагорассудится и даже приглашать к себе гостей – йомены доставят приглашение по любому адресу в Лондоне.

И уже часа через полтора ко мне прибыла графиня де Борегар, моя старая знакомая и любовница. Конечно, провели мы время не без пользы, тем более кровать в моих «покоях» была удобная – но мне показалось, что у двери с той стороны кто-то прислушивается к каждому стону и скрипу. Конечно, делает он это не из-за своей извращенной страсти, хотя, зная англичан, не удивлюсь, если подслушивающий получал при этом своеобразное удовольствие. Но вот обсуждать какие-либо серьезные планы вслух в данной ситуации нам не следовало.

Зато эти недоумки оставили на письменном столе бумагу, перо и чернильницу. И я составил перечень всего того, что мне может понадобиться для побега.

Графиня была обязана мне всем – титулом, богатством и положением в обществе – так что взяла этот список без вопросов, лишь кивнув головой. Подумав, сложила его в несколько раз, обернула в два листа чистой бумаги и засунула себе под корсет. Эта предосторожность оказалась далеко нелишней: на выходе ее попросили показать содержимое ридикюля, но до личного досмотра дело все же не дошло.

А вчера она передала мне большой саквояж, в котором под чистым бельем среди всего прочего находились парик, острая бритва, зеркальце и костюм обычного лондонского клерка. Кроме того, там лежала бутылка джина с подмешенным в него опиумом.

Вечером, сразу после смены караула, я угостил этим джином дежуривших во дворе стражников в расшитых золотом мундирах. Было мерзко и холодно, моросил мелкий дождик, так что, кроме часовых, во дворе никого не было. Дождавшись, когда «лобстеры» крепко уснут, я выудил у одного из них из кармана ключи, забежал к себе, быстренько разогрел на спиртовке стакан воды, сбрил усы и бороду, переоделся в переданный мне костюм и преспокойно выбрался на свободу через калитку, к которой подошел первый же ключ. Рядом с Тауэром меня ждала в карете графиня де Борегар.

Вместе с ней мы добрались до заранее снятого моей бывшей возлюбленной укромного домика в предместье Лондона. Там мы с ней снова решили вспомнить былое и предались любовным утехам. Графиня убедительно доказала мне, что она осталась такой же прелестной и темпераментной, какой была восемь лет назад, когда я впервые ее увидел. Правда, тогда она была еще не графиней де Борегар, а простой актрисой Генриеттой Говард, которой приходилось жить на средства ее многочисленных любовников. Но тогда и я был еще не императором Франции, а всего лишь претендентом на трон, вынужденным скрываться от преследований французской полиции в Туманном Альбионе.

После того как мы вдоволь натешились, наскоро приведя в порядок себя и свою одежду, мы принялись обсуждать дальнейший план действий. Я хотел как можно скорее вернуться во Францию, призвать под мои знамена верные мне войска (а они должны быть – ведь не может же такого случиться, чтобы абсолютно все от меня отвернулись!), после чего свергнуть кузена-самозванца и снова стать тем, кем я и был – императором Франции Наполеоном III Бонапартом.

Но моя любимая Генриетта меня огорчила. Она располагала более свежей информацией о том, что происходило сейчас во Франции. С ее слов получалось, что мне просто опасно появляться на родине. Мой кузен уже успел короноваться в Реймсе, народ поддерживает его, а обо мне эти неблагодарные французы, которые еще совсем недавно славословили меня, говорят теперь разные гадости и грозятся прикончить, если я снова появлюсь во Франции.

– Луи, тебе надо будет на время где-нибудь отсидеться, – обняв меня, сказала Генриетта. – Я знаю французов: скоро они угомонятся, а еще через годик станут так же ненавидеть твоего кузена и с любовью вспоминать, как хорошо им жилось, когда ты был императором Франции. Вот тогда и стоит попробовать снова вернуться на трон.

– Милая, ты, как всегда, права, – шепнул я ей на ушко и поцеловал в разрумянившуюся щечку. – Только, как я слышал, эти русские варвары рыщут на своих ужасных кораблях вокруг Британии и захватывают все английские корабли, которые пытаются покинуть королевство. Я могу запросто угодить к ним в плен. И тогда я окажусь в руках русского императора Николая, который, возможно, и не казнит меня. Но отправит своего бывшего врага в свою ужасную Сибирь, где круглый год идет снег и где люди от холода превращаются в сосульки. А насчет других европейских стран… Вряд ли они захотят портить отношения с Францией, моя дорогая, и по требованию моего кузена передадут меня прямиком в лапы французского правосудия.

– А что, если ты на какое-то время укроешься в Североамериканских Соединенных Штатах? – спросила меня Генриетта. – Насколько мне известно, русские беспрепятственно пропускают корабли под звездно-полосатым флагом. Мне сообщили, что на днях из Бристоля собирается выйти в море быстроходный американский клипер. Я по телеграфу попросила забронировать в нем для тебя каюту. Это шанс выбраться из Европы и отсидеться в Новом Свете, дождавшись окончания боевых действий.

– Милая моя, – я восхитился умом и находчивостью свой любовницы, – ты просто молодец! Как жаль, что по своему происхождению ты не могла стать моей императрицей и я вынужден был жениться на этой надутой и тупой графине де Монтихо!

– А ты не видел сегодняшний «Таймс»? Там написали, что твоя дражайшая супруга объявила, что давно уже не живет с тобой, потому как ты развратник и извращенец, и что она подала на немедленный развод, – протянула мне газету моя Генриетта и добавила: – Вот видишь! Она тебя недостойна!

И я снова привлек к себе бывшую актрису, которую я сделал графиней, и мне опять пришлось расстегивать множество пуговиц и крючков на ее одежде. Но это занятие лишь усилило мой любовный пыл…

И вот я вдыхаю паровозный дым в поезде, идущем в Бристоль. На этот раз я путешествую в костюме добропорядочного британского буржуа. Подкладки на животе и боках сделали меня дородным и упитанным, а немного грима и румяна придали округлость моему лицу. Я стал похож на завзятого любителя ростбифов и светлого эля, причем настолько, что шпик у входа в Паддингтонский вокзал равнодушно провел глазами по моей фигуре, не обратив на меня никакого внимания.

У вагонов первого класса стоял еще один полисмен. Я еще раз мысленно возблагодарил Генриетту, которая на всякий случай купила мне билет второго класса и только до Бата – не исключено, что в Бристоле на вокзале может находиться такой же филер и он окажется более наблюдательным. А из Бата до Бристольского порта можно менее чем за час доехать на кэбе.

На всякий случай, усевшись на свое место, я снял цилиндр-шапокляк, сложил его и сунул в саквояж. Потом, зевнув и потянувшись, сделал вид, что мне ужасно хочется спать. Прикрыв лицо воротником пальто, я постарался изобразить человека, который крепко спит и мечтает лишь об одном – чтобы его никто не беспокоил.

Краем уха я слышал разговоры пассажиров о том, что эта чертова война с русскими ужасно всем надоела и что большинство жителей Соединенного Королевства мечтают лишь об одном – чтобы она поскорее закончилась.

«Наверное, и мои французы говорят то же самое, – подумал я. – А Плон-Плон добился их поддержки лишь потому, что он бойню эту распорядился прекратить и вернуть нашу армию домой».

Проклятая стерва Виктория! Это именно она уговорила меня начать войну с Россией. Теперь я понимаю, что чувствовал мой великий дядя после отречения, когда корабль увозил его на остров Эльба. Только Эльба – это еще не остров Святой Елены. С Эльбы император Наполеон Бонапарт вернулся во Францию, и народ встретил его с радостью и восторгом. Я верю, что и мне суждено вернуться с триумфом из Америки и вновь занять свой законный трон! Только я не допущу ни второго Ватерлоо, ни второго изгнания. Лишь бы мне побыстрее добраться до Нью-Йорка!

26 (14) ноября 1854 года.

Окрестности Сан-Стефано.

Штабс-капитан Домбровский Николай Максимович, только журналист, никакой не снайпер, ни-ни

Представьте себе, нога вроде проходит помаленьку, да и что с ней сделается, если пуля просто вырвала кусок мяса, не повредив ни кости, ни сухожилий. Рану мне зашили, и заживает она нормально. Голова – да, гудит, но, повалявшись на койке в госпитале, я почувствовал себя почти здоровым. Пообещал сам себе, что не буду больше играть в «стрелялки», а буду лишь исправно выполнять свои мирные журналистские обязанности.

Аллочка моя, она же Мейбел, требует, чтобы я эвакуировался с первой же оказией в Одессу, в тыловой госпиталь. И это еще до нашей свадьбы. А что будет, когда я стану мистером Катбертом… тьфу ты, конечно, фамилию поменяет она, а не я. Но, боюсь, что все будет как в том анекдоте – когда жених во время венчания произносит «да», то это последнее его самостоятельное решение. Может, подумал я, нафиг эту женитьбу? Нет, пожалуй, я все-таки люблю свою чумовую невесту, да что уж там греха таить – жить без нее не могу. Не говоря уж о том, что сам просил у нее руку и сердце.

Так что я подождал, пока она пошла почивать, и побежал умолять Сашу Иванову – отпусти, мол, буду премного тебе благодарен, обещаю хорошо себя вести, есть кашу по утрам (ладно – это лишнее). Она же ответила мне – ты что, сволочь, хочешь, чтобы я лучшей подруги лишилась? И тут за окном слышу рокот мотора «Тигра» – не то чтобы я мог его стопроцентно отличить от других автомобилей, а просто нет тут других. Есть разве что восьмиколесные «Ноны», но они всяко погромче шумят. Смотрю в окно – а из «Тигра» выходит Саша Николаев собственной персоной.

Оказалось, что наш медсанпункт решили сделать главным тыловым госпиталем – все-таки до Варны отсюда далековато, а помещение тут по размеру в самый раз, разве что его еще драить и драить… Но хирургическое отделение у нас готово, да и раненых то и дело привозят – обычно, к счастью, вражеских. Вот Саша и прибыл под это дело и привез еще пятерых врачей – четверых сюда и еще одного для усиления лазарета в Сан-Стефано, там, где сейчас расположился наш штаб – а это всего в нескольких верстах от Царьграда.

Ну, я к Саше сразу с челобитной – выручай, друг! Он послушал меня, осмотрел мою ногу, посмотрел на голову и говорит не в такт: нога-то у тебя скоро заживет, да и сейчас уже, наверное, особо не тревожит, надо только шов потом будет снять. А вот тупая башка твоя пиндосская покоя требует. Так что права твоя Аллочка.

Я чуть ли не на колени бухнулся – ну что я буду делать в тылу? А задание редакции? Нужно же его выполнять. А то, пока я здесь прохлаждаюсь, наши аж до ворот Константинополя дошли, а я ни строчки об этом еще не написал. И как змей-искуситель зашептал ему на ухо: «Отпусти, бриллиантовый-яхонтовый, а я тебя уж отблагодарю!»

Саша глянул на меня искоса и говорит:

– Ага, отблагодаришь. Ты, наверное, забыл, что свидетелем моим на свадьбе после войны быть пообещал? А мне «двухсотый» шафер не нужен.

Почувствовав слабину, я взмолился:

– Дружище, клянусь тебе, что буду осторожным и улицу переходить стану только по зеленому сигналу светофора! Ни в какие разборки с турками влезать не стану, буду послушным и вежливым!

На что тот буркнул – видимо, я его достал:

– Ладно. Хрен с тобой. Но если тебя убьют, на глаза мне не показывайся. А тем более Даше.

На том и порешили. Я пообещал еще разок, что буду паинькой, туда, где стреляют, ни ногой, рану буду ежедневно Саше Ивановой показывать – она тоже собралась в Сан-Стефано. И если она решит, что меня пора эвакуировать в тыл, то так тому и быть.

Аллочке я про свое счастье говорить не стал – решил не мешать ее отдыху (и не испытывать в очередной раз судьбу). Зато, пока было время, сходил в каптерку, где хранилось наше барахло, и забрал оттуда свою (точнее, казенную) камеру, каким-то чудом пережившую мою бесславную попытку поработать снайпером, и прочие журналистские прибамбасы. Единственное, что сильно пострадало, – блокнот, в котором красовалась рваная дырка прямо посередине, так что часть записей придется восстанавливать. Ну да ладно, будет чем заняться в пути, тем более что у меня есть еще один, абсолютно девственный.

А еще мне повезло в том, что моя винтовка и патроны к ней тоже находились в каптерке; я их под шумок и стянул. Нет, обещания я нарушать не собирался, но мало ли что может случиться. Допустим, попадем мы в засаду, а без оружия я, как в том анекдоте, смогу разве что на часы посмотреть и «два часа» сказать. Ну, или фотку тех, кто пришел нас убивать, сделаю на память. Точнее, для нас – на вечную память. Так что «нарушителем конвенции» я себя не чувствовал.

Вчера к вечеру я уже был в Сан-Стефано, называемом греками Айос Стефанос, а турками – Айястефанос. Красивая деревня с большей частью греческим населением, несколько церквей: греческие, армянская, даже итальянская католическая. Деревянные дома весьма необычной формы, с гнутыми балконами и эркерами… В одном из таких домов и находился наш штаб.

Генерал Хрулев обрадовался мне, но, прочитав письмо, сообщил, что любое мое участие в боях исключается «по распоряжению господина Николаева». Но на мою просьбу прогуляться с утра по местности верхом, подумав, согласился, выделив мне двух казаков в качестве сопровождения и добавив напоследок:

– Турок здесь рядом нет, да и дозоров наших немало. Но все равно негоже пренебрегать мерами предосторожности, господин штабс-капитан.

И рано утром мы отправились на прогулку по оливковым рощам у Сан-Стефано. Винтовку я свою взял с собой – мало ли что случится, – но о войне и не задумывался, все-таки дал слово. Когда я подъехал к хмурым казакам, ворчавшим о том, что из-за какого-то офицеришки им пришлось вставать ни свет ни заря, они меня вдруг узнали – мои спутники были из тех, с кем мы вместе воевали под Севастополем, и ворчание «гаврилычей» на сем закончилось.

Но, похоже, я все-таки переоценил свои силы: рана моя разболелась, и мы решили остановиться и перекусить. После еды казачки начали меня убеждать, что, мол, на сегодня хватит, пора возвращаться домой. Но я решил, что надо немного размять ноги и пройтись пешком. Увидев, что со мной спорить бесполезно, один из казаков – Андрей Скоробогатов – остался с конями, а с другим моим спутником – Владимиром Антоновым – я отправился на небольшую прогулку.

Минут через двадцать я понял, насколько был неправ. Боль в ноге стала совсем нестерпимой. Я присел в кустах неподалеку от дороги, принял обезболивающее, которое мне дал Саша Николаев. Боль вскоре прошла, но слабость осталась. Примостившись на куче сухой травы и накрывшись казачьей буркой, я неожиданно для себя уснул.

Спал я, судя по всему, недолго и проснулся от того, что кто-то дотронулся до моего плеча. Открыв глаза, я увидел Владимира, приложившего палец к губам. Он мотнул густой черной бородой и прошептал:

– Вашбродь, люди. Одеты как донцы, но наши так на конях не держатся и таких усов не носят. Да и едут они со стороны турок.

Я осторожно раздвинул кусты: по дороге шагом двигались всадники. Их было человек двадцать. Напротив того места, где мы лежали, находилась небольшая поляна. Человек с вислыми усами и в белой папахе вдруг сделал знак рукой, отряд остановился, и всадники спешились. К счастью, на нашу сторону дороги они внимания не обратили и расположились на поляне, после чего вислоусый произнес на чистом польском языке:

– Psia krew! Жди тут теперь этих турок.

– А они точно едут этой дорогой, пане поручнику?

– Пан генерал сказал, что точно. И запомните главное: посла убить, его спутников тоже. Только парочку надо будет оставить в живых – пусть убегают. И вот еще что: не забудьте, что говорить надо только по-русски – пусть турки думают, что на них напали русские.

Внимательно слушавшие главного поляка лжеказаки заржали, а я шепнул Владимиру:

– Ползи к Андрею и скажи ему – пусть сообщит обо всем нашим. Я не смогу ползти с тобой – меня услышат, да и нога болит.

Тот кивнул и бесшумно уполз, а я начал готовиться к бою, продолжая наблюдать за гоноровой шляхтой. Вскоре Владимир вернулся назад и залег с винтовкой рядом со мной. Он шепнул, что его земляк поскакал за подмогой. На всякий случай я предупредил его:

– Ты пока не стреляй, моя-то винтовка бесшумного боя, а вот твою эти ряженые в момент засекут.

Минут через двадцать – двадцать пять я услышал топот копыт, приближавшийся с востока. Главполяк вполголоса отдал приказ, и то, что еще пару минут назад выглядело кучкой сброда, довольно шустро превратилось в конный отряд, причем все было сделано без особого шума.

«Что ж, – подумал я, – придется мне все-таки нарушить обещание, данное Саше – и о неучастии в боевых действиях, и о том, что доживу до его свадьбы. Вот только неплохо бы подождать, пока они не начнут действовать».

26 (14) ноября 1854 года. Российская империя.

Окрестности Санкт-Петербурга. Ораниенбаум.

Капитан медицинской службы Синицына Елена Викторовна, Елагиноостровского Императорского университета

– Здравствуйте, ваше императорское высочество! – произнесла я, сделав неуклюжий реверанс великой княгине Елене Павловне.

– Елена Викторовна, милая, не забывайте, когда мы не на людях, я для вас только Елена Павловна, – улыбнулась мне урожденная вюртембергская принцесса. – Лучше расскажите, как там у вас дела. А то новости о вашей жизни до нас доходят редко и с большим опозданием.

– Наши войска уже практически стоят у стен Константинополя. Париж объявил о немедленном перемирии и пришлет делегацию для мирных переговоров. Англия еще кочевряжится, конечно…

– Да это все я знаю, – улыбнулась та, – «Ведомости» мне каждый день привозят, а кроме того, государь время от времени меня навещает. Да и от сестер Крестовоздвиженской общины мне постоянно передают весточки. Пишут, что раненых намного меньше, чем они предполагали, причем больше всего привезли из боя под каким-то Алфатаром… Оттуда доставили и жениха моей крестницы, Аллы Ивановны.

– Ника Домбровского?! – воскликнула я. – Простите, Елена Павловна, я хотела сказать Николая Максимовича. Что с ним?

– Ничего страшного с вашим Ником не произошло, – успокоила меня великая княгиня. – Ранение в ногу и контузия. Рвется обратно на фронт, но ему доктор Николаев запретил.

– Наверное, по просьбе Мейбел. То есть Аллы Ивановны, – усмехнулась я.

– Да нет, Александр Юрьевич никогда бы не стал кривить душой, даже в угоду кому-либо, – строго ответствовала Елена Павловна. – Лучше расскажите, как там ваш университет.

– Его открытие намечается на первое марта следующего года. Готовы часть помещений, строятся новые здания, в том числе общежития для студентов и дополнительные здания для преподавателей. Надеемся, что война к тому времени закончится и что наши курсанты смогут продолжать обучение по ускоренной программе. Тех, кто должен был в нашем времени поступить на пятый курс – вообще-то у нас в высших учебных заведениях обучение продолжается пять лет, – мы планируем выпустить к концу октября, а новый семестр начнется после недельных каникул первого ноября. А вот студенты-медики сейчас проходят практику: кто в полевых либо тыловых госпиталях, кто в Севастополе, кто в составе крейсерской эскадры, а многие, особенно младшекурсники, в нашем госпитале на Елагином острове, либо в его филиалах в Кронштадте и Свеаборге, а также на «Королеве». Кроме того, часть ребят помогли с устройством Научного центра, где некоторые из них преподают ученым, согласившимся принять наше приглашение.

– Да, конечно, многие ваши студенты, наверное, знают больше, чем мировые светила…

– Знают – наверное, да. Но знание – далеко не всё. Ведь их ученики – люди, которые сделали гениальные открытия, исходя из современного им уровня науки. Представьте себе, что будет, когда они получат совсем другие базовые знания… Многие – например, Николай Лобачевский либо Александр Савельев – пребывают, по словам Александра Степановича, в «безграничном восторге». Были, конечно, и такие, которые даже оскорбились, увидев, что им будут преподавать безусые юнцы и тем более ветреные барышни, которым, по их словам, «не место в университетах». Но после первого же занятия брюзжание прекратилось. Кстати, аналогичные курсы проводятся и для горнодобытчиков и промышленников, в Инженерном и Горном центре.

Елена Павловна слушала с живейшим интересом. Но тут принесли кофе с профитролями, после чего великая княгиня вдруг задала совсем другой вопрос:

– А что случилось с юнгами, которых вы освободили с английских кораблей?

– Школа юнг действует под патронатом Университета. В качестве эксперимента в ней, кроме английских детей, но по другой программе, учатся теперь и русские дети. Сначала были конфликты, теперь вроде они сдружились, причем и те, и другие уже понимают оба языка. Кроме того, начали работу курсы для школьных учителей, а в следующем сентябре намечается открытие школы при Университете. Она будет открыта для детей из всех сословий. Если мы, конечно, найдем для нее помещение – на острове места маловато.

– Надеюсь, что я смогу вам с этим помочь, – сказала Елена Павловна. – Здания, которые можно было бы приспособить под школу, есть и здесь, в Ораниенбауме. Часть же казарм можно будет превратить в спальные корпуса.

– Благодарю вас, Елена Павловна, – поклонилась я. – А вы не будете против, если мы назовем школу вашим именем?

– Если вам это поможет, то я буду только рада, – ответила та. – Но лучше назовите ее «Крестовоздвиженской».

– Давайте объединим оба названия. «Ее Императорского Высочества великой княгини Елены Павловны Крестовоздвиженская детская школа».

– Хорошо, – с улыбкой ответила великая княгиня и подала мне тарелку с какими-то шариками в сахарной пудре. – Попробуйте, это с моей швабской родины. Именуется, конечно, немного неприлично: Nonnenfürzle[83]; но, как мне кажется, очень вкусно.

Они оказались чем-то вроде пончиков без начинки, и я, не кривя душой, похвалила их вкус, после чего попросила осмотреть здания для новой школы. По пути туда Елена Павловна вдруг сказала:

– Кстати, я уже написала Аллочке, что свадьбу они смогут сыграть здесь, в Ораниенбауме. Например, сразу после святок[84], если, конечно, война к тому времени закончится. Крестница моя ответила, что весьма мне благодарна и что Николай Максимович просит меня быть его посаженой матерью на венчании.

– Спасибо! Я передам это ее брату и родителям.

– А что нового у них?

– Они живут у меня в доме. Джимми преподает английский и латынь для курсантов. Джона недавно выписали из больницы; он ходит теперь с палочкой, с которой раньше передвигался Джимми. Джон сейчас проводит много времени с полковником Березиным, обсуждают американский Юг и тактику североамериканских вооруженных сил. Мередит учится уходу за больными, а также русскому языку и наукам. Я тоже иногда с ней занимаюсь, когда есть время и силы. Весьма способная женщина, почти как ее дочь.

Я не стала рассказывать Елене Павловне, с чего все началось. Мейбел настояла, чтобы я как-нибудь поставила ее семье «Унесенные ветром» – для этого пришлось договариваться насчет аренды одной из аудиторий, где был телевизор. После просмотра фильма Мередит долго плакала, а Джон, резко погрустнев, задумался и через какое-то время сказал:

– Так оно все и было в вашей истории?

– Примерно так. Фильм, конечно, снят через семьдесят с лишним лет после окончания войны, но Маргарет Митчелл росла на Юге в те времена, когда свидетелей того, что произошло на Юге, было еще много. Я вам принесла книгу из библиотеки, она на английском.

И я протянула ему «Общую историю Гражданской войны с точки зрения Юга»[85], невесть как оказавшуюся у нас в библиотеке.

Джон прочитал ее за три дня, после чего с поклоном вернул ее мне. На мое предложение оставить книгу себе, он ответил, что не может, ведь книга библиотечная, и показал мне три тетрадки, заполненных мелким почерком – конспект тезисов книги. На лице его проступила твердая решимость:

– Миссис Хелен (так он меня называет), очень вам благодарен. Теперь я полностью уверен, что Югу нужно срочно готовиться к войне. Причем не только обучать солдат, но и вкладывать деньги в железные дороги и производство оружия и боеприпасов, а также подготовить верфи для строительства боевых кораблей. И, конечно, обучить инженеров. А самое главное, либо не допустить выборов этого Линкольна, либо составить планы на начальный период размежевания сторон. Вот только на Юге хоть и есть множество людей, готовых бороться за нашу Родину, но нет консенсуса, что именно нужно делать. И даже если мы достигнем этого консенсуса, нам очень не помешала бы помощь – например, если бы наших людей, как военных, так и специалистов в других областях, обучила бы Россия. Может быть, имеет смысл поговорить об этом с кем-нибудь из ваших людей?

Подумав, я свела его с Андреем Борисовичем Березиным, с которым он уже успел познакомиться во время помолвки. С тех пор Джон проводит очень много времени в компании или его самого, или его подчиненных. А недавно начал встречаться и с адмиралом Кольцовым, и с генералом Перовским. Эх, что-то будет…

26 (14) ноября 1854 года.

Ирландское море. Борт североамериканского клипера «Sylph».

Шарль Луи Наполеон Бонапарт. Бывший император Франции, а ныне беглец

Эти мерзавцы янки заломили за место в каюте такую цену, что я даже чуть было не отказался от желания попасть в САСШ. Но деваться было некуда – русские корабли наглухо заблокировали все порты на западном побережье Англии. Более-менее свободно могли входить в порт и выходить в море лишь суда нейтральных стран. Но и они старались не подвергаться ненужному риску и держались подальше от мест, где отметились корабли этой чертовой эскадры царя Николая.

Клипер «Сильф», однако, мне понравился. Стройный, с чуть наклоненными назад мачтами, он, даже стоя у причала, казалось, готов был сию же минуту сорваться с места и помчаться в бесконечную синюю морскую даль, разрезая волны своим острым, как лезвие ножа, носом. Капитан Томас Дженкинсон с гордостью сказал мне, что его корабль может идти со скоростью 15 узлов даже при слабом ветре.

– Мистер Гопкинс, – сказал он мне, – я готов поставить фартинг против гинеи, утверждая, что в здешних водах вряд ли найдется корабль, который сможет сравниться в скорости с моим клипером. Так что вы можете быть спокойны: я доставлю вас в Нью-Йорк в полной целости и сохранности. Пусть русские гоняют вокруг Британии все свои пароходы – от их коптящих небо лоханок я уйду без труда.

Немного успокоенный заверениями капитана Дженкинсона, я отправился в свою каюту, где и просидел безвылазно до выхода клипера из Бристоля. Пассажиров на «Сильфе» оказалось немного – не больше десятка. Но я заприметил, что с причалившей у побережья Англии к борту «Сильфа» шлюпки на палубу было поднято несколько больших и тяжелых ящиков без какой-либо маркировки. Скорее всего, это была контрабанда. Я слышал, что быстроходные клиперы часто используются американскими и британскими контрабандистами для транспортировки запрещенных товаров. Похоже, что Томас Дженкинсон зарабатывал не только перевозкой пассажиров из Британии в Новый Свет. Впрочем, это не мое дело.

Экипаж «Сильфа» состоял из опытных моряков. Они ловко, словно обезьяны, карабкались на мачты и там, разбежавшись по реям, лихо управлялись с парусами. Ветер был попутный, паруса надулись пузырем, и корабль мчался по морю, как стрела. Я сходил в каюту, взял из своего саквояжа бинокль и, вернувшись на палубу, внимательно огляделся вокруг. Море было чисто – я не заметил на горизонте ни одной мачты или паруса.

Скоро пассажиров позвали к обеду. Я решил пока не рисковать и сказал присланному ко мне юнге, что меня укачало и есть мне не хочется. Чем меньше меня будет видеть людей, тем лучше. Пусть «Сильф» отойдет подальше от негостеприимных для меня берегов Британии.

У меня в саквояже лежала коробка с бисквитами и бутылка вина. Их вполне хватило, чтобы утолить голод. Перекусив, я лег на койку и, убаюканный качкой и плеском волн, уснул.

Не знаю, сколько я проспал, но, когда меня разбудили крики моряков и топот ног по палубе, было еще светло. Я не знал, что произошло, но непонятная суета команды мне откровенно не понравилась. Достав из саквояжа маленький дорожный пистолет, я сунул его в карман сюртука и поднялся на палубу.

Матросы спешно убирали паруса, клипер еле-еле двигался вперед, а на мостике капитан и его помощник о чем-то спорили. Я прислушался.

– Сэр, а может быть, стоит рискнуть и попытаться удрать от этих русских? – спросил помощник капитана. – «Сильф» – хороший ходок, да и скоро стемнеет. Ночью нас им не найти.

– Джим, – вздохнул Дженкинсон, – ты посмотри на их корабли. Они из той таинственной эскадры и могут двигаться без парусов раза в два быстрее, чем наш клипер. К тому же, как мне рассказали, у русских есть какие-то приборы, с помощью которых они могут видеть в темноте, как кошки. Да и бояться нам нечего – мы не британцы и не везем военные грузы. Пусть русские осмотрят «Сильф». Ну, потеряем пару часов, зато потом наверстаем – ветер попутный, море спокойное.

– Капитан, – вмешался я в их беседу, – скажите, что случилось? Почему мы остановились?

– Мистер Гопкинс, – капитан Дженкинсон поморщился, показывая, что недоволен моим вопросом, – нас хотят досмотреть русские корабли, блокирующие британские порты. Придется подчиниться их требованию. Сами понимаете – война.

– А они не захватят клипер? Мне хотелось бы попасть в Нью-Йорк, а не в их ужасную страну, где всех недовольных императором Николаем с утра до вечера бьют кнутом, а от холода люди на улицах превращаются в ледяные статуи.

– Североамериканские Соединенные Штаты не воюют с Россией, – ответил Дженкинсон. – Да и военных грузов у нас нет. Думаю, что русские просто досмотрят наш клипер, после чего мы продолжим наше путешествие.

– Хорошо, если все будет именно так, – сказал я, хотя ничего хорошего в предстоящем досмотре не видел. – Я пойду в свою каюту и не стану им мешать.

– Да-да, мистер Гопкинс, идите. – Капитан Дженкинсон дал команду спустить трап. Я же внимательно смотрел на русские корабли, которые быстро приближались к «Сильфу».

Они не были похожи ни на один военный корабль, который мне когда-либо приходилось видеть. На них отсутствовали мачты с парусами и реями, вместо которых над палубой возвышались сооружения неизвестного мне назначения. Вероятно, у русских кораблей имелась паровая машина, но я не заметил на них высоких труб, из которых должен был валить густой черный дым.

Вскоре эти удивительные корабли остановились, и с одного из них спустили шлюпку, которая с быстротой молнии помчалась к нашему клиперу. Через несколько минут она причалила к борту «Сильфа». На палубу поднялись люди в странной форме и с неизвестным мне оружием. Я решил побыстрее уйти в каюту, хотя меня русские не должны были узнать, ведь я никогда не был в их стране, да и загримирован я был на славу.

Но в одиночестве мне сидеть пришлось недолго. В дверь моей каюты вежливо постучали. Я открыл ее. В каюту шагнули капитан Дженкинсон и какой-то русский, судя по всему офицер.

– Это наш пассажир, мистер Эндрю Гопкинс, – сказал капитан. – Он следует в Нью-Йорк.

Я кивнул и шагнул в темный угол каюты. Хотя внешность я и изменил, но лучше было бы, чтобы мое лицо оставалось в тени.

– Говорите, мистер Гопкинс? – произнес с каким-то странным акцентом русский. – А документы у мистера Гопкинса есть?

Я кивнул и полез в саквояж за документами, которыми снабдила меня графиня.

Неожиданно русский шагнул ко мне и крепко схватил меня за руку.

– А может быть, вы не Эндрю Гопкинс, а бывший император Франции Наполеон III?

Я вздрогнул. Похоже, что мне так и не удастся добраться до Нью-Йорка.

– А если я император Наполеон III, то попрошу, чтобы со мной обращались в соответствии с моим титулом и положением!

– Ну, допустим, вы уже не император, а просто Шарль Луи Наполеон Бонапарт, – усмехнулся русский. – Собирайтесь, мсье, вам придется отправиться с нами. А «Сильф» пойдет в Нью-Йорк без вас…

26 (14) ноября 1854 года.

Дорога из Константинополя в Айастефанос (Сан-Стефано).

Мустафа Решид-паша, специальный посланник султана Абдул-Меджида к командующему русскими войсками генералу Хрулеву

Мы ехали под ослепительно-синим небом. С одной стороны дороги зеленели высокие пинии, а с другой свозь серую листву древних олив светилось лазурью ласковое Мраморное море. Огромные стаи птиц направлялись из Европы на зимние квартиры, кто на острова Эгейского моря, кто в Северную Африку и далее на юг. Красота, достойная кисти самого Ферика Ибрагима-паши[86]! Вот только миссия наша была далеко не из самых приятных.

Вчера меня и Мехмета Эмине-пашу вызвал наш султан султанов, Абдул-Меджид. К моему великому удивлению, на встрече не присутствовал наш Бююк-Элчи, Великий посол, как мы прозвали Чарльза Стрэтфорда-Каннинга. На мой вопрос, не подождать ли нам его прибытия, наш повелитель лишь ответил, что не пригласил мистера Каннинга, и добавил, что то, что мы будем сейчас обсуждать, не для ушей Великого Элчи.

Должен признать, что я долгие годы поддерживал Каннинга, и мы с ним вместе работали над новой редакцией Венской ноты и, таким образом, не допустили примирения с Россией. Каннинг пообещал нам тогда, что в случае войны нам достанутся Крым и Закавказье и что Черное море вновь будет полностью нашим. А результат налицо – мы потеряли Добруджу, Дунайские княжества и Аллах лишь ведает, что еще; французы и англичане на ножах, а русские стоят у ворот нашей древней столицы, падение которой – лишь вопрос времени. И моя миссия – попытка хоть как-то договориться с нашим злейшим врагом.

Впрочем, в отличие от англичан и французов, русские всегда выполняют подписанные ими соглашения. Более того, именно они спасли нас от Мухаммеда Али и его свирепых египтян. Так что если мне удастся договориться с ними, то я буду советовать Наместнику Аллаха согласиться на их условия, тем более что список возможных уступок мы вчера обговорили, вплоть до размежевания по Проливам и Мраморному морю, хотя я надеюсь, что до этого дело не дойдет. А Каннинг… Надеюсь, что Великий Элчи уже не будет оказывать столь сильного влияния на султана, тем более что Абдул-Меджид смог воочию убедиться в том, насколько пагубны его советы.

Мы послали вперед двух верховых с белым флагом. Им было поручено объявить русским о скором прибытии нашей миссии. Наши враги всегда трепетно относились к парламентерам и послам, так что за свою жизнь я совсем не боялся. Увы, наши султаны не всегда вели себя столь разумно – именно решение об аресте русского посла и заточении его в Семибашенный замок в свое время и привело к потере нами Крыма и Таврии.

Где-то в полутора милях[87] от Айястефаноса дорога поворачивает чуть направо, огибая пиниевый лес. А сразу за поворотом находилась поляна, на которой я в молодости любил отдыхать со своими друзьями. И вот сейчас на этой поляне находилось десятка два русских казаков. Увидев нас, они поскакали нам наперерез.

Я подумал, что они – наш почетный эскорт, хотя и удивился, почему с ними не было наших парламентеров. Футах[88] в ста от нас они остановились; а когда мы к ним приблизились, они неожиданно вскинули штуцеры и начали стрелять: сначала по нашим лошадям, а потом и по нам.

Моего Караолана, которого я купил у торговца-араба еще жеребенком и которого так любил, убили сразу. Вокруг жалобно ржали другие кони. Что происходило с моими спутниками, я не видел: мою ногу придавило тушей верного коня. Я заметил только, как казак в белой папахе и с вислыми усами целится в меня. Мне он показался смутно знакомым, и, когда я почти мысленно распрощался с жизнью, вдруг вспомнил – его я видел один раз вместе с Каннингом.

Теперь мне все стало ясно – Каннинг узнал о моей миссии и решил ее предотвратить, а те из моих спутников, кто выживет, расскажут потом, что на нас напали русские. Но зрачок его ствола смотрел мне прямо в лицо. Я закрыл глаза и прошептал: «Аллах акбар!», ожидая тот самый выстрел, который положит конец моему времени на этом свете и, если повезет, отправит меня в райский сад к гуриям. А если нет?

Но выстрела не последовало, и через секунду я вновь открыл глаза и увидел, как этот самый казак – точнее, поляк – валяется на земле, не подавая признаков жизни. Вокруг меня падал то один, то другой враг, но какая сила их убивала? Неужто Аллах сжалился надо мною и послал нам чудо, уничтожая наших врагов?

Когда нападавшие поняли, что происходит, среди них началась паника, и только теперь я услышал из кустов слева от дороги выстрел, за ним еще и еще. Из двух десятков нападавших на конях оставалось меньше половины, а оставшиеся ринулись на запад, пытаясь бежать от Божьего гнева. Еще один упал с коня, за ним другой, и тут один из улепетывавших истошно завопил: «Матка Боска!», после чего я окончательно убедился в том, что напали на меня не русские.

Из кустов поднялся молодой человек в русском мундире и, хромая, подошел ко мне. Я опять приготовился к худшему, но тот, увидев, что моя нога находилась под туловищем моего бедного жеребца, лишь сказал по-французски, но с явным английским акцентом:

– Мсье, вы ранены?

– Нет, но, боюсь, у меня сломана нога, – ответил я по-английски. – Благодарю вас за мое чудесное спасение. Я думал, неверных поразил гнев Аллаха…

– Мы всего лишь грешные христиане, – улыбнулся тот. – Эх, будь здесь моя невеста, она бы знала, что делать. Ведь она медик.

– Женщина – и медик? – изумился я.

– Да, именно так. Я послал человека в Сан-Стефано, скоро прибудет подмога, и тогда они извлекут вас из-под туши коня. Если мы сейчас попытаемся это сделать вдвоем, то, боюсь, рискуем еще более повредить вашу ногу.

– Я Мустафа Решид-паша, посланник султана Абдул-Меджида, направленный к русским. Позвольте узнать и ваше имя, о мой спаситель.

– Штабс-капитан Русской армии Николас Домбровский, журналист. Но нас двое, мой напарник страхует нас. Володя!

Из кустов поднялся казак в практически такой же форме, как и поляки, но было видно, что он, в отличие от нападавших, не был ряженым. Поклонившись, он опять залег в кустах.

– Я проверю, что с другими, – сказал штабс-капитан и захромал к моим спутникам. Минут через пять он вернулся ко мне.

Оказалось, что из семерых моих сопровождающих двоим удалось убежать, а пятеро были убиты. Да, повезло мне… Из нападавших, кроме беглецов, не выжил никто. На мой вопрос, почему я не слышал его выстрелов, штабс-капитан улыбнулся:

– Бесшумное оружие, Мустафа-эфендим.

– Господин штабс-капитан, неужто вы один их перестреляли?

– Ну что вы… Судя по размеру пулевых отверстий, десять – я, а двоих убил мой напарник.

Минуты через три прибыло множество русских казаков, и с меня стащили моего бедного Караолана. А еще минуты через две прикатила необыкновенная самодвижущаяся повозка, в которой был врач. Осмотрев меня, он сказал:

– У вас сломана нога. Мы вас доставим в наш госпиталь, где вам окажут первую помощь.

– У меня миссия от султана Абдул-Меджида к вашему командующему. Меня зовут Мехмет Решид-паша.

– Я сейчас же сообщу об этом, эфендим.

И он пошел к своей повозке. Тем временем ко мне подбежали двое и бережно уложили меня на носилки, а человек, сидевший в повозке, что-то бубнил в черную коробочку странного типа, прикрепленную чем-то вроде веревки к внутренности повозки. И – еще одно чудо – оттуда вдруг донесся другой голос.

– Эфендим, – сказал доктор, – генерал Хрулев посетит вас в госпитале в самое ближайшее время. А пока позвольте вас туда доставить. Вам может понадобиться операция.

Меня погрузили в повозку, и мы в сопровождении штабс-капитана поехали на запад. Когда меня вынесли, я увидел тех самых беглых лжеказаков, которых куда-то вели. Николас тоже вышел из повозки и подошел ко мне, и я вдруг понял, что если бы не он, то я уже был бы мертв.

– Господин штабс-капитан, – сказал я, – вы спасли мне жизнь. Я сделаю все, чтобы вас отблагодарить.

– Да не стоит, – покраснел тот. – Кстати, только что сообщили по рации: в роще нашли двоих убитых в турецкой форме и с белым флагом на пике.

Что такое «рация», я не знал, но мне сразу стало ясно, что моих парламентеров убили люди Каннинга. Но я не успел ничего сказать: из здания госпиталя выбежала какая-то девушка и закатила моему спасителю оплеуху, после чего начала орать на него. К моему удивлению, он покорно поплелся за ней.

– Это – медсестра, – смущенно улыбнулся доктор, пока меня несли на носилках в здание госпиталя. – Штабс-капитан был ранен при Алфатаре, и ему запрещено участвовать в боевых действиях.

– Да, но он спас меня, рискуя жизнью. И, если это будет угодно Аллаху, между нашими народами может воцариться мир. Да, но как посмела женщина поднять руку на мужчину?

– Для медперсонала ни то, ни другое не аргумент, эфендим… Тем более что она – его невеста.

«Не пойму этих русских, – подумал я. – Рискуют жизнью, чтобы спасти незнакомых людей, да еще из стана врага, а женщинам позволяют так с собой обращаться». Впрочем, я видел ее глаза, когда она дала ему пощечину, и понял, что я для своего спасителя готов на всё, но от этой «дочери шайтана», как таких женщин называют албанцы, я лучше буду держаться подальше.

26 (14) ноября 1854 года.

Париж, дворец Тюильри.

Наполеон IV, император Франции

В восемь часов утра Плон-Плон прибыл по приглашению императрицы Евгении, супруги его кузена, в ее апартаменты. Для этого ему пришлось всего лишь подняться по лестнице – Луи-Наполеон именно так велел оборудовать свои покои и покои императрицы. Как ни странно, отношения Наполеона-Жозефа и Евгении де Монтихо, несмотря на разницу в характерах, были, пожалуй, дружескими; да и сейчас, хоть разговор сначала и не клеился, через какое-то время она преодолела себя и спросила:

– Жозеф (именно так она его называла), что будет теперь со мной?

– Евгения, если хотите, можете остаться здесь, в ваших апартаментах. Или, если вам это предпочтительнее, можете отбыть куда угодно – например, в родную Испанию, либо туда, где объявится ваш супруг.

– Жозеф, вы же знаете, нас с ним объединяют – то есть объединяли – лишь государственные дела. Отпустите меня в Биарриц. Часть моей виллы, должно быть, уже достроена, и я могла бы на ней поселиться.

– Хорошо. А ваши апартаменты здесь, во дворце, я оставлю так, как есть, чтобы вы всегда могли в них вернуться.

– Даже если вы женитесь?

– Надеюсь, что моя супруга не захочет жить этажом выше меня. Да и нет у меня пока кандидатур.

По задумчивому взгляду, которым Евгения одарила Плон-Плона, тот вдруг понял, что она, возможно, решила сама попробовать его окрутить. Тем более что следующими словами ее были:

– Все-таки я, наверное, с вашего позволения, пока останусь в Париже. А когда достроят мою виллу…

– Как вам будет угодно, Евгения, – улыбнулся Наполеон, а про себя подумал: «Ну уж нет. Во-первых, муж у тебя пока еще имеется. Во-вторых, супруга, которая сторонится постели, мне не очень-то и нужна».

Поцеловав ее руку, Наполеон спустился на свой этаж. Если ее комнаты были скорее аскетическими, чем женственными, то императорская была апофеозом плебейского вкуса. Все в ней – и позолота на стенах, и богатейшее убранство, и многочисленные картинки даже не эротического, а порой и порнографического характера, – претило Плон-Плону. Он ничего не имел против изображения прекрасного обнаженного женского тела, но то, что в своих покоях развесил Луи, было слишком. По распоряжению императора, эти «произведения искусства» постепенно меняли на более целомудренные работы – и начали с Белого зала, в который он сейчас направлялся и который он решил приспособить для зала заседаний.

При Людовиках это был зал Телохранителей, и с тех пор в нем остались деревянная обшивка стен и плафон потолка с изображением греческих богинь, спускающихся с небес. Но кузен подвесил к нему огромную люстру, заслоняющую шедевр работы Николя Луара, а стены, как и везде, покрыл позолотой. Порнографию, к счастью, слуги успели заменить на конные портреты, висевшие здесь ранее. Вместо до неприличия мягких диванов, также расшитых золотом, теперь тут стояли простые и функциональные столы и стулья. Но все равно некий налет прошлого остался: в углу на сервировочных столиках стояли закуски на серебряных с позолотой блюдах и бутылки с дорогим вином, коньяком и ликерами, а рядом дежурили лакеи в вышитых все тем же золотом ливреях. Эх, насколько же все было проще на войне… Плон-Плон с огромным удовольствием променял бы всю эту мишуру на палатку, походный столик и незамысловатый обед, а вот нельзя. Что дозволено быку, не дозволено Юпитеру.

На стульях у столика в углу зала сидели шесть человек: контр-адмирал Шарль Риго де Женуйи, прибывший вместе с Плон-Плоном из Петербурга, депутат парламента Проспер де Шаслуп-Лоба и четыре адъютанта. Завидев его, они вскочили и закричали:

– Да здравствует император!

Плон-Плон ответил на их приветствие легким кивком головы и сказал с улыбкой:

– Достаточно просто поздороваться, господа, особенно когда мы среди своих. Мой адмирал, вам предстоит путешествие в Петербург: именно вам придется обсуждать условия мира между нами и русскими. Переговоры эти – позвольте мне еще раз повторить то, что и вам, и мне уже известно, – будут в основном формальными, ведь предварительные договоренности заключены, осталось обсудить лишь некоторые детали. В этом портфеле вы найдете текст того, о чем мы уже договорились, а также то, что мы можем предложить в качестве компенсации. Понятно, то, что там описано – максимум, я надеюсь на более скромные условия.

Связь будете держать через русских. Их офицеры, которые будут осуществлять эту связь с нашей стороны – как именно, я точно не знаю, – уже прибыли в Саарбрюккен и в скором времени будут в Меце. Вы же, мсье депутат, направляетесь в Вюртемберг, где и пройдут переговоры об окончательных границах Эльзаса – Немецкой Лотарингии. Вот вам ваш портфель. Как вам известно, русские будут присутствовать там в качестве посредников, и вы сможете передать любые сообщения через них.

– Мой император, но это ведь означает, что они смогут читать наши сообщения, – бесцветным голосом ответил де Шаслуп-Лоба.

– Шифровальные таблицы вы найдете в портфеле. Это касается и вас, мой адмирал. Кроме того, вам, мсье депутат, вручат двух голубей – на всякий случай. Для вас, мой адмирал, это бесполезно – от Петербурга до Парижа более двух тысяч километров, столько голубь не пролетит. Вам уже известно, как именно вы будете добираться?

– Поезд до Кале и далее на авизо «Межер» через Копенгаген в Петербург, мой император, – отчеканил Риго де Женуйи. – Поезд отходит через два часа.

– Имейте в виду, мой адмирал, что не исключены недружественные действия со стороны наших бывших союзников – англичан. Так что проследите, чтобы авизо не подходил слишком близко к британским водам. Далеко они сейчас не заходят – боятся русских. Если встретите русских – эскадра из Фредериксхавна уже промышляет в тех водах, – эксцессов быть не должно. Но если будут, то сообщите о полученных от русских гарантиях и требуйте от них немедленно связаться с их командованием.

– Так точно, мой император.

– Вам же, мсье депутат, добираться намного проще.

– Поезд до Меца, далее верхом до Саарбрюккена и по железной дороге до Штутгарта, – отрапортовал де Шаслуп-Лоба. – Отправление через полтора часа. Насколько мне известно, из Штутгарта мы отправимся в некий охотничий замок его величества короля Вильгельма I, но это организует сам король.

– Господа, в добрый путь, и да поможет вам Бог! Только прошу вас – ни в коей мере не ставьте под сомнения уже достигнутые договоренности. Это – вопрос чести. А ее нам, увы, вновь придется заслужить после недавних событий.

26 (14) ноября 1854 года.

Корвет «Бойкий». Северное море.

Контр-адмирал Дмитрий Николаевич Кольцов

Сегодня у нас будет охота на «красного зверя». Утром мне доставили сообщение от нашего резидента в Лондоне. Кто он, мне неизвестно, но это и не суть важно. А важно лишь то, что, по имеющейся у него информации, бывший французский император Луи Наполеон сбежал из-под домашнего ареста из Тауэра и скрылся в неизвестном направлении. По мнению резидента, незадачливый племянник великого дяди решился отправиться в эмиграцию в Америку, благо он как-то раз уже отсиживался за океаном после одного из своих провалившихся путчей.

Да и в Европе беглому императору было нечего делать: во Франции его могли под горячую руку пристрелить, в германских государствах – арестовать и выдать кузену. Конечно, кузен его – человек весьма великодушный и, вполне возможно, даже решит выпустить его из тюрьмы и отправить в ссылку. Но вновь назначенный министр внутренних дел, Виктор де Персиньи, человек совсем другого склада ума. Он обязательно учтет, что иметь живого претендента на трон опасно, и примет меры к тому, чтобы его бывший сюзерен скоропостижно скончался. Благо у Луи-Наполеона имелась хроническая болезнь почек, которая и без посторонней помощи рано или поздно отправит его в могилу. Да и недавняя весьма публичная отставка де Персиньи, по слухам, вызвала у герцога страшную обиду, и он вряд ли будет питать какие-либо теплые чувства к виновнику неприятных для него событий.

Великий князь Константин Николаевич, узнав о том, что он, возможно, очень скоро увидит бывшего императора, который ему не «брат», а просто «друг», поначалу растерялся.

– Дмитрий Николаевич, – сказал он, – мы что, будем, подобно полицейским, ловить этого человека? Ведь, как мне кажется, это не совсем… – тут великий князь замялся.

– Вы хотите сказать, не совсем честно? – спросил я. – Вы считаете, что надо дать ему шанс благополучно добраться до Америки, чтобы он там продолжил мутить воду и готовиться к реваншу? А как отнесется к такому поступку новый император Франции? Тем более накануне подписания с ними мирного договора…

– Да, об этом я как-то не подумал, – озадаченно произнес великий князь. – Действительно, мы будем не совсем хорошо выглядеть перед его кузеном. К тому же бывший император Наполеон III объявил нам войну, и пока мы формально все еще воюем с Францией. А как говорят французы: «À la guerre comme à la guerre»[89]. Если мы его поймаем, то нам следует тут же сообщить об этом батюшке. Пусть он нам скажет, что делать дальше.

На том мы и порешили. Через несколько часов из Лондона поступила дополнительная информация: беглого императора видели на Пэддингтонском вокзале. А оттуда поезда ходят по направлению на Бат и Бристоль.

Конечно, Луи-Наполеон мог уехать с Пэддингтона лишь для отвода глаз и выйти где-нибудь на промежуточной станции, отправившись далее на гужевом транспорте, но это было маловероятным: в его интересах привлекать к себе как можно меньше внимания, а чем больше пересадок, тем больше вероятность того, что его заметят, особенно в небольших городках, где все всех знают. Так что можно было принять за постулат, что он отправился именно в бристольский порт, причем, вполне возможно, выйдет в Бате и поедет далее на кэбе. Ведь в Бристоле, скорее всего, филеры ждут его на вокзале, а в Бате вряд ли: штат Скотленд-Ярда не резиновый.

Нашими стараниями судоходство из Бристоля, равно как и других портов Ирландского моря и прилегающих акваторий, практически прекратилось. Лишь немногие рыбацкие лодки все еще выходили в море, но от берега далеко не отходили. А вот корабли под нейтральными флагами чувствовали себя относительно вольготно. Обнаружив таких смельчаков, мы останавливали их и проводили тщательный досмотр. В случае, если при этом обнаруживалась военная контрабанда, мы высаживали на такой корабль призовую команду и отправляли его в один из портов Дании. Если же ничего подозрительного не находили, то торговый корабль отпускали с миром.

Несколько дней назад мы запустили беспилотник с палубы «Бойкого», который сначала отправился в Бристольский порт, в котором готовился к отплытию ровно один корабль – двухмачтовая шхуна, узкая и длинная, словно лезвие кинжала, над которым гордо реял звездно-полосатый флаг, а на борту красовалась надпись «Сильф».

Надо сказать, что это был еще не классический чайный клипер, как, например, «Катти Сарк», который в наше время можно лицезреть в музее в Гринвиче. Между Британией и Америкой курсировали так называемые «балтиморские клиперы» – небольшие быстроходные корабли с развитым парусным вооружением, использовавшиеся в основном контрабандистами и работорговцами. Но рабов в Англию не возят, а контрабанда была сугубо гражданская. Нас она не интересовала: ведь мы не служим в британской таможне. Так что претензий к «Сильфу» у нас не было, а вот к его вероятному пассажиру – были.

Впервые увидев «Сильф» на экране, я залюбовался этим изящным кораблем с острыми обводами и слегка наклоненными назад мачтами. «Балтиморцы» были быстроходными судами и могли легко уйти от парусных военных кораблей. А вот при встрече с нами у них не было ни малейшего шанса оторваться от погони.

На следующее утро наш «пепелац» вновь вылетел на охоту. И скоро на экране монитора появилось то же самое судно, следовавшее под всеми парусами из Бристоля. Я позвал великого князя и показал ему нашу цель.

– Да, это «балтиморец», скорее всего, тот самый, – с ходу определил Константин Николаевич. – Идет под всеми парусами. Хороший кораблик, ладный. Надо бы и у нас начать строить такие. Дмитрий Николаевич, вы, значит, полагаете, что именно на нем находится бывший император Франции?

– Я полагаю, что на нем МОЖЕТ находиться Луи Наполеон. Но, чтобы в этом убедиться, следует его досмотреть.

Великий князь кивнул, а я скомандовал:

– Идем на перехват цели. Полный ход. Передайте «Смольному», чтобы он следовал за «Бойким». Берем его в клещи с двух сторон. Полагаю, впрочем, что его капитану хватит ума вести себя смирно и не пытаться от нас удрать либо оказать сопротивление.

Так оно и произошло. Капитан не стал кочевряжиться и, увидев сигнальную ракету, запущенную поперек его курса, приказал убрать паруса.

Я тщательно проинструктировал командира досмотровой партии и показал ему несколько изображений и фотографий французского императора Наполеона III. Как говорится: «В фас и в профиль».

– Вполне вероятно, что он может изменить внешность, – предупредил я. – Так что будьте внимательны и тщательно осмотрите всех пассажиров. Хотя этот авантюрист не побрезгует нарядиться в матросскую робу. Он обожает переодевания: именно таким способом Луи Наполеон в одежде простого пролетария с доской на плече сбежал из крепости Гам, где отбывал пожизненный срок.

– Все понятно, Дмитрий Николаевич, – командир досмотровой группы старший лейтенант Шестаков, из приданных нам морпехов, кивнул мне и сделал характерный жест, показывая, что будет трясти всех пассажиров клипера как грушу. – Если этот племяш Наполеона Бонапарта находится на «Сильфе», то мы его найдем. Пусть для этого придется перевернуть весь клипер от киля до клотика.

Старлей не бросал слов на ветер. Примерно через полчаса, после того как досмотровая группа поднялась на борт американского корабля, по рации поступило сообщение: «птичка в клетке». Сие означало, что тот, кого мы искали, задержан. Мы с великим князем с нетерпением стали ждать явления перед нами беглого императора Франции.

27 (15) ноября 1854 года.

Сан-Стефано.

Штабс-капитан Домбровский Николай Максимович, журналист

Забавное зрелище – встречи спасителя и спасенного. То есть меня и Решид-паши. Он ходит с палочкой и прихрамывает на левую ногу, я – на правую. Мы пока находимся в госпитале в Сан-Стефано. Здесь же идут и переговоры.

Генерал Хрулев, навестив в госпитале Решид-пашу, первым делом поинтересовался здоровьем посланца султана и сказал, что рад его счастливому спасению. Разговор велся на французском языке, которым оба хорошо владели. Да и я в нем потихоньку поднаторел и понимал если не все, то многое.

– Знаете, эфендим, у нас говорят: «Блаженны миротворцы», – обратился генерал к Решид-паше. – Я вижу, что Всевышний спас вас потому, что вы ехали ко мне с благой вестью и желанием вашего повелителя начать переговоры о заключении мира между народами. Мне прекрасно известно, что британский посол Каннинг в свое время приложил немало усилий для того, чтобы поссорить нас. Думаю, что его величество султан Абдул-Меджид должным образом оценит все то, что сделал этот недостойный человек. Нам же надо обдумать, как остановить боевые действия, чтобы наши храбрые воины прекратили убивать друг друга.

– Вы правы, господин генерал, – ответил посланец султана, – этот британский шакал помрачил наш разум своими лживыми речами. Надеюсь, что падишах покарает этого обманщика, толкнувшего государство османов на войну с русским императором Николаем. Но давайте с вами обговорим, что мы можем сделать для того, чтобы война прекратилась. Мой повелитель дал мне все полномочия для того, чтобы подписать с вами соглашение о перемирии и о начале мирных переговоров. Кстати, господин генерал, вы не знаете, кто с вашей стороны будет вести переговоры о мире?

– Государь назначил главой нашей делегации министра иностранных дел генерал-адъютанта Василия Алексеевича Перовского. Он уже выехал из Петербурга и скоро будет здесь.

– Достойный человек и мудрый политик, – удовлетворенно кивнул Решид-паша. – Правда ли то, что он недолюбливает англичан?

– Мне это неизвестно, – уклончиво ответил генерал Хрулев.

Я усмехнулся про себя, с трудом сохранив невозмутимость на физиономии. Степан Александрович явно кривил душой. Несколько лет назад генерал служил под началом Перовского в отдельном Оренбургском корпусе и командовал артиллерией во время похода корпуса против кокандцев. Там, в Средней Азии, Хрулев наглядно познакомился с коварной политикой британцев, натравливавших разбойничьи шайки потомков Тимура на азиатские рубежи Российской империи.

– Одна небольшая просьба, ваше превосходительство, – сказал вдруг Решид-паша. – Я, увы, вряд ли смогу в ближайшее время передвигаться хоть верхом, хоть даже пешком, а в вашего человека, если даже он и прибудет к воротам Константинополя, теперь будут стрелять. Нет ли у вас какого-нибудь высокопоставленного пленного османского офицера, которого вы могли бы послать с сообщением от меня?

Хрулев задумался.

– Полковник Али-бей вам подойдет?

– Конечно. Только у меня к вам еще просьба. Нельзя ли мне поговорить с кем-нибудь из захваченных вами поляков, причем в присутствии Али-бея? Тогда он сможет лично засвидетельствовать, что поляки попали сюда именно по приказу Замойского.

– Я вам пришлю оставшегося в живых поляка. Тот лично слышал, как Каннинг договорился с Замойским о нападении на вас. Он будет у вас через двадцать минут, вместе с Али-беем.

– Благодарю вас, ваше превосходительство.

Степан Александрович сделал мне знак, и мы вышли из палаты, после чего тот посмотрел на меня и сказал с улыбкой:

– Вы все геройствуете, молодой человек?

Потом, снова сделавшись серьезным, добавил:

– Кстати, я хотел обсудить с вами и другой момент.

Я с удивлением посмотрел на него, а Степан Александрович продолжил:

– Благодарю вас, штабс-капитан, за то, что вы спасли посланца султана. Если бы он был убит, а лица, его сопровождавшие, сообщили бы султану о том, что это сделали русские, то мы вряд ли смогли бы сейчас вести переговоры с турками о мире. Так что я хочу вас поздравить: за ваш подвиг вы будете достойно награждены. А пока поправляйтесь. Тут ко мне обратилась одна особа, которая попросила отправить вас на излечение подальше от мест, где стреляют. Знаете, я склонен выполнить ее просьбу. А то ведь она так и не успеет стать вашей супругой.

– Но, ваше превосходительство… позвольте мне хоть присутствовать при переговорах… Я же не только офицер, но еще и журналист. И винтовку свою я уже отдал на хранение… Да и не пострадал я вовсе, разве что рана чуть загноилась, но ее промыли и вновь зашили, так что бояться мне нечего. И голова больше не болит.

– Ладно, господин штабс-капитан, я разрешу вам остаться до конца переговоров. Но с условием, что вы больше не будете огорчать мисс Катберт.

– Ваше превосходительство, благодарю вас! Но позвольте задать вам еще один вопрос уже в качестве репортера.

Хрулев с удивлением посмотрел на меня, но кивнул.

– Ваше превосходительство, а вы не боитесь, что поляк расскажет совсем другое, чем то, что действительно произошло? Либо Али-бей донесет неправильную информацию?

– Нет, не боюсь. При разговоре будут присутствовать конвоиры, и двое из них знают французский, а еще двое – турецкий. Решид-паша не знает польского, а поляк – английского. К тому же их разговор будет записан на ваше устройство, и его можно будет потом продемонстрировать султану. Кроме того, это совсем не в интересах османов: им необходимо поскорее остановить бойню и спасти то, что еще можно спасти. А поляк надеется, что его хотя бы не повесят. И не передадут в руки турок. А пока… А пока, поправляйтесь, господин штабс-капитан!

И, пожав мне руку, Хрулев покинул госпиталь.

Мне так и не удалось как следует поговорить с Решид-пашой. После визита Али-бея и допроса пленного поляка – все это я тщательно заснял на видео – турецкого посла разместили в двухэтажном домике – летней резиденции одного турецкого вельможи. Хозяин жилища, спасаясь от ужасов войны, спешно выехал из Константинополя в Анатолию. Я же перебрался в помещение поскромнее – местную гостиницу, где разместились ходячие раненые.

Иногда, направляясь на перевязку, я встречал Решид-пашу, которого несли на паланкине, словно римского вельможу, два дюжих носильщика. Посланцу султана загипсовали сломанную ногу, и он мог потихоньку передвигаться, опираясь на палочку. Но от своей резиденции до госпиталя ему было довольно далеко шагать, и потому этот путь он совершал, сидя в кресле паланкина, вытянув вперед загипсованную ногу. Впрочем, догадаться о том, что она в гипсе, с первого взгляда было сложно: Решид-паша надевал широкие турецкие шальвары, из-под которых гипса на ноге видно не было.

При встрече мы вежливо раскланивались, справляясь о здоровье друг друга. Решид-паша передавал привет и моей будущей супруге, произнося в ее адрес цветистые восточные комплименты. Я благодарил и машинально потирал щеку: ручка моей любимой была весьма тяжелой.

Как оказалось, узнав о моем переводе в Сан-Стефано, она потребовала, чтобы и ее послали в тот же госпиталь. Саше Николаеву ничего не оставалось, как подчиниться (потом он мне по секрету сказал, что Пушкин был прав, когда сказал: «черт ли сладит с бабой гневной?», вот только он не знает, кого стоит бояться больше – его Ольгу или мою Аллу…) И сразу после приезда она увидела, как я приехал после боя – и не смогла удержаться. Впрочем, она оказалась, слава Господу, отходчивой и больше не требовала моей немедленной эвакуации. Наверное, сыграло роль и то, что она чувствовала себя виноватой после пощечины…

Переговоры о перемирии шли споро. Самым сложным местом стала проблема иностранных войск, до сих пор пребывающих на территории Османской империи. С французами было все ясно: новый император прислал им приказ, согласно которому все корабли под трехцветным флагом и армейские части должны прекратить боевые действия против русской армии и флота, дождаться прихода транспортов и на них отправиться в Марсель и Тулон. Эскортировать их, во избежание провокаций со стороны британцев, будут военные корабли Средиземноморской эскадры Франции.

А вот что делать с англичанами? Мы потребовали, чтобы турки их интернировали. Но Решид-паша лишь цокал языком и разводил руками.

– Господин генерал, – говорил он, – англичане не желают интернироваться и разоружаться. А если мы начнем это делать силой, то мы фактически объявим войну Британии. Так нужно ли нам, прекращая одну войну, начинать новую?

– Вы предлагаете, чтобы это сделали русские войска? – вежливо интересовался Хрулев. – Ведь боевые действия на территории Османской империи приведут к разрушениям и человеческим жертвам.

Решид-паша тяжело вздохнул. Армия султана не желала больше воевать, и выхода из создавшейся ситуации он не видел. Как это принято у турецких дипломатов, он откладывал решение «британского вопроса» на потом.

Хрулев соглашался, и обе стороны переходили к вопросам, которые не вызывали столь же жарких споров. Генерал знал, что англичане уже закинули удочку насчет возможных переговоров и, вполне вероятно, из Лондона со временем придет приказ британским войскам, которые еще оставались на территории Османской империи, отправляться домой.

А здесь, в Сан-Стефано, войны давно уже не было. Несколько турецких сувари[90], присланных султаном, беспрепятственно перемещались по городу, дружески общались с казаками, угощали донцов и кубанцев душистым самсуном и тайком от своего начальства хлебали из фляг водку. А на следующий день должны были начаться дискуссии о технических вопросах, связанных с перемирием – полноценные переговоры о мире начнутся позже, после прибытия министра иностранных дел Перовского в Варну.

27 (15) ноября 1854 года.

Дворец Бебенхаузен, Голубой зал.

Подполковник Дитрих Диллензегер, делегат от кантона Страсбург, будущая республика Эльзас-Дойчлотринген (Эльзас – Немецкая Лотарингия)

Бебенхаузен оказался древним монастырем, еще в XVI веке после перехода Вюртемберга в протестантизм переданным монаршей семье в качестве охотничьего дворца. Рядом с ним располагалась деревенька – бывшие дома монастырских слуг – а вокруг шумел густой Шёнбухский лес, личный заказник его величества. Впрочем, охоту я никогда не любил: почему-то убивать себе подобных я могу без сожаления, а вот зверюшек…

Сразу после объявления императором нашей будущей независимости я прибыл к нему по его приглашению. Тот обнял меня и сказал:

– Ну, Дитрих, спасибо за службу. Вот документ, согласно которому вам всем с сегодняшнего дня положен отпуск. Но до того момента, когда Эльзас – Немецкая Лотарингия станут независимыми, вам будет начисляться жалованье. Кроме того, как и было обещано, пенсионные выплаты, равно как и выплаты по инвалидности и для членов семей погибших легионеров, будут сохранены в причитающемся каждому объеме.

– Мой император, разрешите нам принять участие в боевых действиях, если на Францию будет совершено нападение!

– Только во время переходного периода, либо по согласованию с вашим новым правительством. Я вам рекомендую немедленно отправиться на вашу родину. Вот вам письмо, подтверждающее будущую независимость вашей страны.

На следующее утро я отбыл в Страсбург, абсолютно не понимая, с кем мне говорить и о чем. Первым делом я явился в префектуру Нижнего Рейна и попросил аудиенции у префекта департамента, Огюста-Цезаря Веста. На вопрос секретаря, весьма высокомерно пожелавшего ознакомиться с целью моего визита, я ответил, что прибыл по поручению императора Наполеона IV с известием о грядущей независимости Эльзаса – Немецкой Лотарингии. И, к своему изумлению – возмущение пришло чуть позже, – был схвачен и препровожден в подвалы префектуры, где оказался в компании практически всех членов городского собрания и многих других известных людей. В помещении, где было место максимум человек на пятьдесят, все стояли как сельди в бочке. Ведь задержанных в нем оказалось почти две сотни человек. Не было ни ведра, куда можно было справить нужду, ни даже свободного уголка, и запах стоял, как в солдатском нужнике.

Мне повезло, что главным охранником был человек, которого я сразу узнал – сержант Арнольд Гмелин, покинувший мою часть после ранения, полученного им в битве при Ислии десять лет назад. Увидев меня, он подошел к решетке и отчеканил:

– Здравия желаю, мой лейтенант!

– Теперь уже подполковник, Арнольд, – улыбнулся я. – Рад тебя видеть, даже в такой ситуации.

– Как вы сюда попали, мой полковник?[91]

– Хотел ознакомить префекта с письмом от императора, и вот…

– Дайте его мне, мой полковник, и я позабочусь о нем. Майнингер, остаешься за старшего, я скоро приду.

На вопрос моих сокамерников, что за письмо, я вкратце обрисовал ситуацию. Оказалось, что, когда новость о прокламации, в которой новый император объявлял о свободе Эльзаса и Немецкой Лотарингии, дошла до Страсбурга, городской совет собрался на заседание практически в полном составе. Вскоре пришли солдаты, присланные префектом, и затолкали их всех сюда, а потом начали пригонять то одного, то другого человека, имеющего несчастье говорить на местном диалекте и не являвшегося горячим сторонником всего французского. Именно франкоязычные члены Совета, как потом оказалось, обо всем и донесли префекту, который, хоть и был эльзасцем по рождению, давно уже стал более французом, чем любой парижанин.

Охранники, ранее, по словам моих товарищей по несчастью, пресекавшие любую попытку обменяться парой слов, теперь не мешали нам говорить, и я рассказал в двух словах о ситуации и о том, что нам нужно срочно найти одного или двух делегатов от Нижнего Рейна на конференцию в Вюртемберге. Но сразу после вернулся Арнольд и доложил:

– Мой полковник, префект желает вас видеть!

И через три минуты – я выторговал у сержанта посещение «заведения» по дороге – меня снова представили пред светлы очи сего персонажа. Когда я обратился к нему на страсбургском диалекте, тот мне сказал с достаточно сильным акцентом, что не понимает мною сказанное, и потребовал, чтобы я говорил с ним только на французском. Еще больше ему не понравился тот факт, что мой французский был безупречен. Он выслушал меня с выражением крайней неприязни на лице и сказал:

– Подполковник, я не имею права идти против воли императора. Поэтому я прикажу выпустить всех арестованных, а сам немедленно отбуду в Париж: мне не место среди предателей. Вот, получите.

И царственным жестом протянул мне письмо, затем написал на бумаге пару слов и отдал их Арнольду.

После таких событий, как я ни упирался, члены городского совета назначили меня одним из депутатов от Нижнего Рейна на переговоры в Бебенхаузен.

Все представители будущей республики – меня обрадовало, что почти половина из них были офицерами Легиона – встретились на вокзале в Вейссенбурге, откуда мы погрузились в экипажи – я предпочел бы путешествовать верхом, но некоторые делегаты были уже в весьма почтенном возрасте – и добрались до близлежащего баденского Карлсруэ. Далее по железной дороге мы доехали до Брухзаля, где пересели на ширококолейный вюртембергский поезд и вскоре оказались в Штутгарте.

Прибыли мы на день раньше, чем рассчитывали, что дало нам возможность посетить мавзолей сестры российского императора, королевы Екатерины Вюртембергской, столь любимой народом королевства и ее супругом, что он повелел срыть родовой замок Вюртемберг на другой стороне Неккара и построить на его месте прекрасную православную церковь, в крипте которой и была похоронена эта замечательная дама. А потом, после приема у его величества Вильгельма, короля Вюртембергского, в Новом замке, мы заночевали в гостевых покоях Дворца кронпринца, а на следующее утро отправились в Бебенхаузен.

Прибыли мы, как оказалось, раньше всех, и великая княгиня Ольга, дочь царя Николая, супруга наследника престола и женщина ослепительной красоты, лично показала нам дворец. Когда-то здесь был монастырь, и практически все помещения ранее служили кельями, залами для собраний и другими монашескими постройками. От первоначального убранства сохранились лишь старая монастырская церковь и крытая галерея вокруг внутреннего дворика с непременным фонтаном, монастырской столовой и старыми общежитиями. Они не отапливались, поэтому их королевская семья использовала редко, только в церкви проводились службы. А вот более новые здания, уже с отоплением, были переделаны под нужды монарших особ – по парижским или даже эльзасским меркам достаточно скромно, но все равно красиво и со вкусом.

Постепенно съезжались и другие делегаты – из Пруссии, России, Франции и Великого Герцогства Баденского. Увы, никто из них не был мне знаком. Председателем конференции назначили министра внутренних и иностранных дел Вюртемберга барона Йозефа фон Линдена, а представителем королевской семьи, к моему несказанному удовольствию, стала принцесса Ольга. Далеко не всем это понравилось – даже среди наших делегатов кое-кто ворчал, что не дело женщине заниматься политикой, а ее красота лишь отвлекает от государственных дел.

Его величество король Вильгельм произнес короткую речь о том, что он надеется на мир во всех немецких землях, а также с великими соседями – Францией и Россией, – что он приветствует новое немецкое государство в непосредственной близости от границ Вюртемберга. После чего, сославшись на государственные дела, он покинул нас. После короткого приветствия со стороны принцессы слово попросил русский посланник, Владимир Титов.

– Ваше королевское и императорское высочества, и вы, господа делегаты, на данных переговорах Россия играет роль посредника. Единственный наш интерес – всеобъемлющий мир и благоденствие во всей континентальной Европе. Так что позвольте мне озвучить то, как мы видим этот мир, с учетом петербургских договоренностей между Францией и Пруссией, гарантом которых мы являемся.

28 (16) ноября 1854 года.

Константинополь.

Чарльз Стрэтфорд Каннинг, посол Великобритании при Блистательной Порте

– Ваше величество, – почтительно склонил голову Каннинг, – вы поступили опрометчиво, не спросив моего совета и собравшись направить столь великого человека, как Мустафа Решид-паша, к диким русским. В его лице Блистательная Порта потеряла величайшего служителя и верного слугу падишаха.

– Вы правы, Великий Элчи, – со вздохом произнес Абдул-Меджид. – Но кто же мог подумать, что эти неверные, забыв о всех дипломатических приличиях, нападут на мое посольство…

«Да, – подумал Каннинг, – все сработало в самом лучшем виде». Оба спутника Решида-паши прибежали пешком – их лошадей подстрелили поляки. Один весь в синяках, другой – раненный в руку. Наверное, ее придется ампутировать. Их рассказ до глубины души потряс Абдул-Меджида. Ему расхотелось искать мира, и он уже почти готов объявить священную войну русским. А писаки из не только британских и французских, но и немецких, австрийских, голландских, бельгийских, испанских и сардинских газет, увидев одного из уцелевших счастливчиков, забросали его вопросами. И самое пикантное; он всерьез поверил в то, что рассказывал, это было видно невооруженным глазом.

Так что теперь вполне вероятно, что страны, доселе сохранявшие нейтралитет, тоже могут присоединиться к союзу, направленному против России. И пусть эта проклятая страна пока берет верх, но мы еще посмотрим, кто в конечном итоге в этой войне окажется победителем.

Тревожило английского посла лишь одно: от поляков не было ни слуху ни духу, о чем ему только что доложил гонец от Замойского. Они должны были уже вернуться на базу недалеко от Макрикея, что к западу от Константинополя, и послать весточку самому Замойскому.

Вариантов было несколько. Либо им пришлось уходить кружным путем, либо – о чем не хотелось и думать – они нарвались на русских. Впрочем, если русские их всех перебили, то это даже к лучшему: свидетели мне были совершенно не нужны. А вот если кто-нибудь из них попал в плен, то тогда… Впрочем, и что тогда? Все равно никто теперь русским не поверит.

Конечно, не все было так гладко, как хотелось бы сэру Чарльзу. Во-первых, уничтожение турецкого посольства привело к панике в городе. Люди дрались за места на паромах через Босфор. Сообщалось, что женщин и детей порой просто выбрасывали с кораблей за борт. И хорошо, если на сушу, некоторых бросали прямо в воду. А ведь уже был ноябрь, вода стала совсем холодной, а многие из оказавшихся в ней не умели плавать.

С азиатского берега докладывают, что голодные беженцы грабят склады и лавки, люди в Скутари и Халкидоне[92] в панике забаррикадировались в своих домах… Ветер сейчас юго-восточный, и в воздухе явственно чувствовался запах дыма: похоже, что толпа уже начала, по своему обыкновению, поджигать христианские дома и церкви, а также разграбленные склады.

Ну и второе. Падение Константинополя стало практически неизбежным. Конечно, для жирного дурака, называющего себя великим султаном, уже приготовлена небольшая флотилия. Его гарем заблаговременно отправили на Принцевы острова, куда скоро, наверное, эвакуируют и его самого. Именно поэтому лучше не отлучаться из дворца: ведь для Каннинга превыше всего, важнее даже интересов ее величества и родины, было лишь одно – его собственная жизнь. Место на корабле ему обеспечено, если, конечно, он не будет в отлучке. Семью и все свои ценности он отправил в Англию еще месяц назад, хотя, положа руку на сердце, собственная шкура все же была ему дороже. И первое, что нужно будет сделать по прибытии на Принцевы острова, – наведаться к своему человеку и проследить, чтобы его яхта была всегда готова к срочному отходу, если, не приведи Господь, русские доберутся и туда.

А Абдул-Меджид, не так давно резко охладевший к его персоне, опять полностью полагается на него. Он снова стал главным советником султана. На других же вельможах из ближнего круга «наместника Аллаха» можно теперь поставить жирный крест, ну или там полумесяц: кто-то из них уже убит, причем, что немаловажно, якобы русскими, а другие скоро позавидуют мертвым. Ведь – впервые за долгие годы – готовится к отправлению черный шелковый шнурок. И не к кому-нибудь, а к самому Эмине-паше, великому визирю, ответственному за его, Каннинга, недолгую опалу. А нового визиря султану порекомендует Великий Элчи, равно как и других министров.

Неожиданно дверь в покои султана открылась, и, согнувшись в почтительном поклоне, в них вошел один из старых слуг султана – только им разрешалось входить вот так, без стука.

– О повелитель, – сказал тот, почтительно прижимая руки к груди, – Эмине-паша просит принять его. Говорит, что у него срочные новости!

Абдул-Меджид нахмурился, но дал знак слуге, и через секунду великий визирь (пока еще великий визирь!) вбежал в кабинет султана, низко склонился и заговорил по-турецки (как хорошо, подумал виконт, что он за столько лет пребывания в Турции выучил язык этих варваров):

– О наместник Аллаха на Земле, только что к Золотым воротам прибыл полковник Али-бей.

– Так он же в русском плену! – изумленно воскликнул султан.

– Русские выпустили его. Он привез письмо от Мустафы Решида-паши!

– Он врет, – внутренне похолодев, произнес посол. – Ведь Мустафа Решид-паша убит! Убит русскими!

– Нет, не врет, на конверте его почерк, – и Эмине-паша почтительно передал письмо султану.

– Ваше величество, позвольте мне отлучиться, – попросил Каннинг, вставая, но султан, наверное, обратив внимание на то, как побледнел британец, строгим голосом приказал:

– Оставайтесь пока здесь, Элчи.

Вот так. Даже не «Великий Элчи», а просто «посол». Двое охранников, услышав голос своего сюзерена, недобро взглянули на виконта. Тот вымученно изобразил улыбку на лице и снова уселся на подушки.

Султан вскрыл письмо и начал его читать. Вскоре взгляд его стал бешеным, он посмотрел на охранников и рявкнул:

– Взять англичанина! Именно он руками поляков пытался убить Решида-пашу. Но мой верный посланник, слава Аллаху, благополучно спасся и сегодня встретился с представителем русского царя.

– Он, наверное, оказался в плену у русских, и они заставили его это написать! – заверещал Великий Элчи.

– Нет, – покачал головой Эмине-паша, – я говорил с Али-беем. Он лично общался с Решид-пашой, а также ему разрешили допросить пойманных налетчиков. Это оказались поляки, переодетые казаками. Некоторые из них выжили и дали показания о том, что Замойский велел им перехватить посольство и убить Решид-пашу. Главный бандит еще рассказал о том, что все это было сделано по приказу англичанина. Тем более что сам Решид-паша недавно видел, как их главарь общался с этой подлой змеей, – и он показал рукой на виконта.

– Эти проклятые поляки клевещут на меня! – заорал Каннинг. Но его схватили железные руки охранников и куда-то потащили.

Вдогонку Абдул-Меджид крикнул:

– В подвалы его! Если же ему удастся сбежать, то вам не сносить голов! И немедленно взять этого гнусного пса Замойского и всех, кто окажется в его доме!

28 (16) ноября 1854 года.

Амстердам, банк «Ротшильд и Компания».

Филонов Федор Ефремович, ставший на некоторое время опять сэром Теодором

Увидев мою банковскую книжку[93] и обозначенную в ней сумму, клерк изменился в лице и попросил меня пройти в отдельный кабинет, после чего с поклоном удалился. В кабинете на столе стояли бутылка вина и пара голландских румеров[94]. Я решил подождать с выпивкой, и минут через пять ко мне вошел человек в дорогом костюме, который с почтением произнес:

– Сэр Теодор, простите, что заставил вас ждать. Сейчас мы все сделаем. Только сначала попрошу вас показать какой-либо документ на ваше имя – знаете ли, мы всегда это требуем, когда клиент нам лично неизвестен.

– Конечно, – улыбнулся я и показал ему свой патент на титул баронета. Тот еще раз склонился передо мной и спросил, какую именно сумму я хотел бы получить.

– Тысячу американских долларов и двести гульденов, милейший. И еще. Где здесь можно приобрести бриллиант? Слыхал, что Голландия славится их огранкой.

– Именно так, сэр Теодор, именно так. Если вам нужны просто бриллианты без огранки, то рекомендую контору Мартина Костера. Он считается лучшим мастером-ювелиром. А если вы хотите чуть сэкономить денег, то попросите бриллианты не его работы, а одного из мастеров, работающих у него. К каждому такому изделию обязательно прилагается сертификат, в котором указаны цвет, чистота и размер.

– А у него можно купить, например, кольцо с бриллиантами? Или серьги?

– Тогда вам, пожалуй, лучше заглянуть в мастерскую майнхеера[95] Бонебаккера. Я дам вам письма и туда, и туда, и вам в обеих мастерских дадут значительную скидку, причем деньги можно будет снять прямо с вашего счета.

– Благодарю вас, майнхеер. Так я и сделаю. У вас, кстати, имеется офис в Америке?

– Увы, нет. Наш банк-корреспондент в Нью-Йорке – Манхеттенская банковская компания. Вообще-то тамошние банки банкротятся достаточно часто, но эта компания, по мнению нашего банка, наиболее стабильна. У них можно получить требуемую сумму с вашего счета в нашем банке, хотя они возьмут за эту услугу десять процентов. А вы что, собираетесь отправиться в Североамериканские Соединенные Штаты?

– Еще не знаю, – сказал я и отвел глаза. Похоже, мой собеседник купился. – А когда можно будет зайти к вам за деньгами?

– Вам их доставят завтра в девять часов утра, сэр Теодор. В какой гостинице вы остановились?

– «Дулен».

– Хороший выбор! Рекомендую вам ресторан «Хаасье Клаас», он недалеко от вашего отеля. До завтра, сэр Теодор! Вот, кстати, – и он написал несколько слов на двух визитных карточках, – это для Костера, а это – для Бонебаккера.

– Премного вам благодарен.

К Бонебаккеру мы с Катрионой сходили сразу после моего визита к Ротшильду, где я купил ей прекрасное кольцо с крупным бриллиантом чистой воды, обошедшееся мне в двести пятьдесят гульденов, или чуть больше двадцати фунтов стерлингов. Кроме того, мы приобрели витые золотые обручальные кольца за двадцать гульденов каждое. Измерив окружность наших пальцев, нам пообещали привезти все три кольца завтра с утра в отель.

За ужином Катриона неуверенным голосом сказала:

– Теодор, милый, знаешь, чего я боюсь больше всего? Что я вдруг проснусь – и окажусь снова в Лондоне, без гроша денег и, что самое страшное, без тебя.

Я улыбнулся и пробормотал ей что-то жизнеутверждающее. А перед моим внутренним взором прошли последние наши дни в Туманном Альбионе. На второе утро, после того как Пэдди отправился по своим делам, Игорь зашел ко мне и сказал:

– Все-таки вам лучше пока отбыть в неизвестном направлении. Точнее, в известном, но только нам. В Грейвзенде у Пэдди готовится к отплытию один из его кораблей, который уйдет двадцать шестого числа. А недалеко оттуда у нас есть явка, про которую даже Пэдди ничего не знает. Там вы и проведете пару дней, – а двадцать пятого ночью, если ничего не изменится, вас доставят на корабль.

На всякий случай Катриону переодели в костюм провинциальной дворянки, а меня – ее слуги. Игорь лично подстриг нас, чтобы мы соответствовали образу (как оказалось, его мама была мастером-парикмахером, и в лихие девяностые, когда он еще учился в школе, Игорь подрабатывал в ее салоне).

Мы пошли на прогулку в сад, куда через несколько минут и подъехал крытый кэб. Немногословный кэбби – похоже, это был один из людей сэра Гарольда – жестом пригласил нас сесть в него (я заметил, что пара сундуков уже лежали на специальной полке), после чего мы покатили куда-то вдаль, и часа через полтора нас выгрузили у небольшого домика прямо на берегу Темзы.

Хозяином его был старый моряк, постоянно дымивший трубкой. С нами он почти не общался, но кормил нас по английским стандартам довольно неплохо. А вечером двадцать пятого за нами пришла лодка, на которой мы пересекли Темзу и попали на борт «Зеленого попугая», небольшого, но, как оказалось, ладного и быстроходного кораблика.

Что на нем был за груз, не знаю, но ушли мы на рассвете. Я запомнил момент, когда мы отошли чуть дальше, – лондонский смог сменился вдруг ярким солнцем, а сама британская столица и ее пригороды казались покрытыми густой шапкой тумана, серого, с каким-то оранжевым оттенком.

Следующие полтора дня мы провели в море. Бедную Катриону немного укачало, но мне путь в ее каюту был заказан, чтобы не порочить честное имя девушки. Я настоял на том, чтобы ей приносили подносы с едой, от которой она, впрочем, каждый раз отказывалась. А вот чай она пила с большим удовольствием.

И вот, наконец, вечером второго дня капитан сообщил мне, чтобы мы собирались, хоть мы и были еще не в порту, а у какого-то берега. Вскоре за нами пришла шлюпка, доставившая нас и наш багаж в небольшую прибрежную деревушку, прямо к аккуратному кирпичному домику. И только теперь один из наших провожатых обратился ко мне по-русски:

– Федя, привет! Меня зовут Александр.

– Здравствуй! А куда мы теперь направляемся?

– В Амстердам. А через пару дней – дальше в Копенгаген и на родину.

– А зачем мне в Амстердам?

– Увидишь.

На следующее утро мы переоделись (не подумайте, мы с Катрионой все это время ночевали в разных комнатах, да и вели себя весьма целомудренно) и стали похожи на двух богатых английских путешественников: вся наша одежда, а также некоторые другие вещи, оказалась в наших сундуках. Я опять надел свой честерфильд, на голову нахлобучил найденную там же шляпу, и мы отправились в крытом возке с мягкими сиденьями в столицу Нидерландов[96], где и поселились в знаменитом отеле «Дулен». А на следующий день, по совету Александра, я и зашел в банк Ротшильда.

Поужинали мы в том самом «Хаасье Клаас» – может, для Голландии это и вершина кулинарного искусства, но в Питере двадцать первого века практически любая забегаловка будет всяко получше, – после чего вернулись в отель и разбрелись по своим номерам.

А с утра в мою дверь постучали. К своему изумлению, я увидел барона Майера Амшеля Ротшильда собственной персоной. В руках у него был портфель, а за спиной барона маячил некто весьма нехилых пропорций с кожаной сумкой в руках. Впрочем, он внес сумку, поставил ее у стены и тихо удалился, после чего Майер, пожав мне руку, сказал:

– Не бойтесь, это мой здешний… гм, скажем, спутник. Он нам не помешает. Сэр Теодор, я, конечно, был несколько удивлен вашим внезапным отъездом из Лондона…

– Видите ли, барон… Меня сначала захватили, а когда я убежал, то понял, что мне почему-то не хочется снова возвращаться в тюрьму.

– Именно так, сэр Теодор, я вас вполне понимаю. Поэтому вы и прихватили свою банковскую книжку. Можете не краснеть, я согласен, что, когда вас препроводили в Тауэр, то это оказалось не самым лучшим решением со стороны ее величества.

– Но я…

– Итак, во-первых, вот заказанные вами деньги, – и он показал на сумку. – Можете пересчитать. Частично золотом, частично серебром. Доллары – тридцать «двойных орлов», тридцать семь «орлов», тридцать испанских долларов[97]. Гульдены – девятнадцать золотых монет по десять гульденов, десять серебряных по гульдену.

– Спасибо, барон, я вам верю на слово.

– Вы чуть ли не первый, кто сказал мне об этом. Но, поверьте, не в моих интересах вас обманывать, тем более из-за таких пустяков. Далее. Вам не кажется, что мы так и не закончили наш… разговор? Я, конечно, не настаиваю, но наши договоренности остаются в силе, по крайней мере с нашей стороны.

– А как вы меня нашли?

– Вас видели в порту, но вы не сели на единственный корабль, уходивший в Америку. Далее, нам сообщили, что двух человек – мужчину и женщину – доставили на судно контрабандиста, уходящее в Голландию. Я и подумал, что вы сначала захотите взять причитающиеся вам деньги. И, как я и подозревал, в долларах. Кстати, в сумке есть и письмо к главе Манхеттенской компании с просьбой брать с вас комиссию не десять процентов, а пять.

– Благодарю вас, барон…

– Но все-таки давайте закончим наш тогдашний разговор – и сумма на вашем счету достигнет той цифры, о которой мы говорили.

– Но я должен встретиться на завтраке…

– С мисс Мак-Грегор? Я могу попросить майнхеера Голдевайка – так зовут моего спутника – передать ей записку о том, что вы будете заняты до полудня. Тем более что сейчас должны прийти люди от Бонебаккера. Кстати, бояться вам нечего: те, кто вас охраняет в этой гостинице, равно как и те, кто прогуливается по улице перед ней, вас в обиду не дадут.

Я подозревал, что Александр позаботился о нашей безопасности, но, как видим, Ротшильд – или его человек – наших ребят срисовал. Ну что ж, тогда пора переходить к делу…

То, что я рассказал барону, было правдой – просто далеко не всей правдой, а только той ее частью, которая, по мнению СБЭ, не могла нам сильно навредить. В конце разговора тот вписал недостающую сумму в банковский регистр, вычел уже выданные мне деньги – как я заметил, без комиссии – и сказал:

– Ну что ж, сэр Теодор… знаете, мне было весьма интересно с вами познакомиться. Вообще-то я не слишком люблю финансовые дела, предпочитаю охоту, яхты, размеренную жизнь вдали от большого города. И, если вы когда-нибудь вернетесь в Англию, буду очень рад вас снова увидеть. О, кстати, – и он достал две бутылки из саквояжа, – это – с виноградников моей семьи. Надеюсь, вам понравится. А вот это шампанское, – он выдал мне третью бутылку, по форме этикетки которой я узнал вдову Кличко – тьфу ты, Клико, – на вашу будущую свадьбу. Поверьте мне, это лучшее, что производит достопочтенная вдова, и достать его весьма непросто.

После чего, пожав мне руку, Майер удалился. А я задумался. Ведь барон враг, а еще к тому же и представитель одного из самых зловредных семейств Европы. Но, как ни странно, он мне тоже чем-то импонирует… Посмотрим, вдруг это знакомство когда-нибудь да принесет свои плоды…

Катриона встретила меня у своего номера. На ее прелестной шейке сверкало колье с разноцветными камнями, а сама она тоже сияла от счастья. И только за обедом в гостиничном ресторане, после того как я торжественно надел кольцо с бриллиантом на ее палец, она робко сказала:

– Милый, а кто был этот человек, который принес мне записку? Сначала я перепугалась, но он был столь вежлив… А потом пришла дама от ювелира и принесла мне кольца и это ожерелье. Я сказала, что его мы не заказывали, на что она передала мне вот это. – И моя любимая протянула мне конверт из хорошей бумаги, в котором лежал листок со словами:

«Прошу вас принять сей скромный дар на вашу будущую свадьбу. Доброжелатель».

Я мысленно поблагодарил Майера (кого же еще?) и решил посетить банк еще раз и передать ему записку с благодарностью. Но сразу после обеда за нами приехал человек Александра, и наше пребывание в Амстердаме на этом закончилось.

28 (16) ноября.

Лондон. Букингемский дворец.

Александрина Виктория, королева Великобритании

– Ну и что вы мне сможете рассказать про сэра Теодора, сэр Джон? – спросила недовольным тоном королева.

– Ваше величество, – ответил сэр Джон Грей, «домашний секретарь»[98], – по информации сэра Ричарда[99], брюки, похожие на те, в которых сэр Теодор покинул Тауэр, были найдены в лавке старьевщика Фейгина, причем сам старьевщик не имеет представления, у кого и при каких обстоятельствах он их приобрел. На мой вопрос, были ли у него еще предметы мужского гардероба, похожие на те, которые были на сэре Теодоре в момент его исчезновения, он смог вспомнить лишь один или два честерфильда, примерно совпадающие по описанию, но их уже успели купить неустановленные люди. Кепку его, как я вам уже докладывал, мы нашли у другого старьевщика, так что не исключено, что преступники распределили одежду по разным лавкам. Только…

– Да, милорд?

– Человека, внешне похожего на сэра Теодора, видели у Вест-Индских доков. Он ли это был, или некто, имеющий с ним некоторое сходство, неизвестно. Но описание честерфильда, а также примерный рост и цвет волос, совпадают. С другой стороны, с большой долей вероятности установлено, что никого, даже приблизительно похожего на него по приметам, ни на одном корабле, уходившем с доков, не находилось.

– Так что, вероятно, это был не он. Тем более, как вы мне рассказали, другие честерфильды схожего типа были у старьевщика.

– Вот только, ваше величество… В апартаментах сэра Теодора много чего не хватает: нет грамоты о том, что его произвели в баронеты, нет денег и банковской книжки, полученной им, предположительно, от Майера Ротшильда – он приходил к нему в гости…

– А о чем они говорили?

– Это мне, увы, доподлинно неизвестно, ваше величество. После их встречи мы успели, конечно, спросить барона Ротшильда о том, зачем он встречался с баронетом. Он заверил нас, что его интерес к сэру Теодору продиктован вниманием к положению в Петербурге. Правда это или нет, не знаю…

– А у вас есть причины ему не доверять?

– Вообще-то, ваше величество, эта еврейская семейка вряд ли расскажет все, как оно есть. Полагаю, что все же он сказал мне правду – но далеко не всю правду. Знает же, что трогать Ротшильдов – примерно как ворошить осиное гнездо.

– Да, если бы они не были нам нужны…

– Именно так, ваше величество. Кроме того, сам Майер куда-то отлучился. Подозреваю, что он опять встречается со своими французскими родственниками. А это, как обычно, к деньгам. Только почему-то не для нас, а для них.

– Вероятно, так оно и есть, милорд. Эти евреи славятся своей способностью зарабатывать деньги на любой информации. Как тогда, во время битвы при Ватерлоо…

– Именно так, ваше величество. Далее. Еще не хватало нескольких странных приспособлений, недавно еще наблюдавшихся у сэра Теодора на тумбочке. Да и вот эта коробка с непонятным содержимым, в утро того самого дня еще почти полная, оказалась ополовинена.

Тут сэр Джон выложил на стол коробку презервативов.

У Виктории все похолодело внутри. Она, в отличие от своего министра, прекрасно знала о предназначении содержимого. Но, значит, вполне возможно, что ее любовник собирался не бежать, а…

– Что вам известно о местоположении Катрионы Мак-Грегор?

Если сэр Джон и удивился, по его лицу этого сказать было нельзя.

– Ее родственница заверила нас, что мисс Мак-Грегор собиралась остаться у нее в гостях, но неожиданно исчезла, прихватив еще и столовое серебро.

– Столовое серебро – это вряд ли. Совсем не похоже на Катриону. А что было дальше?

– Мисс Мак-Грегор видели недалеко от Тауэра. Она шла пешком в восточном направлении. Ее опознала одна знакомая: она окликнула мисс Мак-Грегор, но та ее не заметила.

– Тауэра? А вот это интересно. И когда же?

– Чуть раньше, чем исчез сэр Теодор. Далее, девушку ее описания наблюдали у Вест-Индских доков.

– Не в то ли самое время, что и человека, похожего на сэра Теодора?

– Примерно тогда же, ваше величество. Вот только… – ее не было в пассажирских списках.

– Значит, кто-то сообщил ей о том, что у сэра Теодора будет возможность временно покинуть Тауэр. Вполне вероятно, что он намеревался с ней встретиться – деньги предназначались ей, грамота и банковская книжка – чтобы поднять вес в ее глазах, а то, что в коробке… – она не договорила.

– Полагаю, что почтальоном вполне мог быть Майер Ротшильд.

– Не удивлюсь. И в таком случае местом встречи они назначили Вест-Индские доки.

– Ваше величество, чуть позже кто-то наблюдал ту же девушку горько плачущей, причем у нее исчезла часть вещей.

– Ограбили дурочку, так ей и надо! – мстительно сказала Виктория. – И сэр Теодор не пришел! А с тех пор ее видели?

– Нет, ваше величество, больше не видели.

– А может быть, что они все-таки встретились и отправились далее, например, на остров Собак, либо, что более вероятно, в Гринвич, это тоже недалеко, ведь и туда ходят паромы от доков.

– Поищем, ваше величество. И там, и там.

– Да, ищите. И ее, и его.

– Но, может, они и не встретились, ваше величество?

– Может, и нет, милорд. Но запомните: в любом случае мисс Мак-Грегор надо будет допросить, а потом пусть и она погостит в Тауэре, в менее комфортных покоях. А вот сэр Теодор нам жизненно важен как источник информации, с ним вы обойдитесь поделикатнее. Но после его задержания он ни в коем случае не должен иметь даже теоретической возможности бежать.

Министр откланялся, а Виктория с кряхтением откинулась на спинку кресла. Она чувствовала, что ярость в ее груди все сильнее и сильнее закипает. Эх, зря она тогда выгнала эту молоденькую стервочку: сэр Теодор теперь настроен на шуры-муры с этой соплюшкой! Когда у него в любовницах – самая могущественная женщина всего мира! Ну, сэр Теодор, погоди!

Она раздумывала над тем, как его достойно наказать, но в голову лезли лишь цепи и плетки. В дверь неожиданно постучали, и в ответ на разрешение со стороны королевы вошел один из лакеев.

– Ваше величество, к вам мистер Каттлей. Говорит, ему назначено.

– Именно так. Попросите его зайти ко мне.

– Ваше величество, я принес вам дурные вести, – заговорил молодой человек, не успев войти в ее кабинет.

– Садитесь, мистер Каттлей. А теперь рассказывайте всю правду. А то у меня такое впечатление, что некоторые другие от меня что-то скрывают. Вам же я доверяю, и надеюсь, что вы будете и в будущем оправдывать мое доверие.

– Ваше величество, во-первых, плохие новости из Константинополя. Турки захотели начать прямые переговоры с русскими о мире – еще неделю назад. Каннинг пишет, что попробует уговорить их не совершать эту страшную ошибку, но его власть тоже не безгранична. Увы, новость сия недельной давности: голубиная почта в тех краях не работает, слишком много развелось хищных птиц, а ближайшая станция телеграфа в Будапеште. С тех пор много чего могло произойти…

– Мистер Каттлей, а у вас нет новостей получше? – ледяным тоном ответила королева.

Тот лишь покачал головой:

– Ваше величество, вы же просили рассказать вам всю правду.

Виктория кивнула, и Каттлей продолжил:

– Второе. Луи-Наполеон попытался бежать из Бристоля в Североамериканские Соединенные Штаты. Корабль был остановлен русскими, и они задержали бывшего императора. По сведениям из Парижа, его собираются передать им завтра. Причем там бытует мнение, что мы каким-то образом способствовали его побегу. И, если русские передадут бывшего императора французам, то симпатии Парижа будут однозначно на их стороне. Более того, нам известно, что французы уже послали корабль из Тулона в Мраморное море с приказом французским кораблям немедленно вернуться во Францию.

– И что мы можем сделать?

– Практически ничего. Разве что послать нашему флоту приказ не допустить уход французских кораблей с театра боевых действий. Их флот был большей частью уничтожен русскими в Севастополе, поэтому это вполне реально.

– Пусть первый лорд адмиралтейства немедленно пошлет туда приказ задержать их любыми методами.

– Насколько мне известно, подобный приказ уже отдан. Только сможем ли мы его доставить раньше, чем французы?..

– Мистер Каттлей, а как расцениваете ситуацию лично вы?

– Ваше величество, я всего лишь пешка на глобальной шахматной доске.

– И тем не менее?

– Я считаю, что с русскими надо как-то договариваться. Чем дольше мы будем тянуть с заключением перемирия, тем опасней это будет для нас и тем больше мы потеряем. Можете мне поверить, я неплохо знаю русских: им свойственно великодушие, но они не приемлют несправедливости. И для них эта война в корне несправедлива. Особенно после того, как именно наш посол в Константинополе добился непринятия Венской ноты и тем самым подготовил почву для войны.

– И здесь этот виконт Стрэтфорд де Редклифф… – протянула Александрина Виктория, проигнорировав тот факт, что и она очень хотела тогда наказать русских.

– Я считаю, что нужно срочно попробовать спасти то, что еще можно спасти, ваше величество. Можно попытаться связаться с русскими через Гаагу – в их посольстве, равно как и во многих других, есть неизвестный пока нам сверхбыстрый канал связи. А добраться туда можно за один-два дня.

Виктория взяла чистый лист бумаги, написала на нем несколько слов, подписала его и поставила печать, сделала то же со вторым листом бумаги, после чего взглянула на молодого человека и, улыбнувшись краешком губ, проинструктировала:

– Вот вы этим и займитесь. Эта бумага дает вам полномочия вести переговоры от нашего имени. А вот эта, – тут королева величественным жестом протянула листок Каттлею, – дает вам титул рыцаря и обращение «сэр», иначе русские не захотят с вами разговаривать.

– Встаньте на колени, мистер Каттлей, – Виктория, взяв небольшой церемониальный меч, висевший на стене, дотронулась им до одного его плеча, потом до другого и торжественно произнесла: – Нарекаю вас сэром Чарльзом. Встаньте, сэр Чарльз. Возьмите паровую яхту в Гринвиче; я вам выправлю ордер, и отправляйтесь как можно скорее в Голландию.

– С этим-то я справлюсь, ваше величество. А вот уговорить русских будет нелегко. Их посол в Голландии, Сергей Григорьевич Ломоносов, имеет прозвище «крот» – именно из-за своей изворотливости[100].

– Давайте обсудим, что именно мы сможем предложить русским. И надеюсь, что вы не разочаруете вашу королеву, сэр Чарльз. Тем более, как я успела заметить, то же прозвище прекрасно подошло бы и вам.

29 (17) ноября 1854 года.

Корвет «Бойкий», Северное море.

Контр-адмирал Дмитрий Николаевич Кольцов

Вот так судьба даровала мне возможность пообщаться еще с одной коронованной особой. Только, в отличие от императора Николая Павловича, Наполеон под номером три был, как бы это поприличней сказать, монархом второго, нет, даже третьего сорта. Одним словом – секонд-хэнд. И случилось сие после того, как старший лейтенант Шестаков задержал беглого императора на американском клипере.

Американский клипер отпустили с миром: их контрабанда нам была до одного места, – а Луи-Наполеона, одетого в цивильный костюм, без его знаменитых усов-стрелок и козлиной бородки, на катере доставили на «Бойкий». Вел он себя испуганно-надменно. Видимо, беглец еще до конца не определился с дальнейшей линией поведения. К тому же он не знал, как мы с ним поступим.

Одно дело, если отправим его в Петербург. Луи-Наполеон знал о рыцарстве русского царя и рассчитывал, что император Николай лишь пожурит его незлым бабулиным голосом и, подержав какое-то время под домашним арестом в одном из загородных царских дворцов, отпустит на все четыре стороны.

Хуже будет, если русские сумеют договориться с его кузеном и передадут беглеца Франции. Тут возможны различные варианты, вплоть до пожизненного заключения или даже гильотины. Одно успокаивало Наполеона: зная характер царя Николая, он был почти уверен в том, что передача бывшего императора в руки французского правосудия будет оговорена условием – не выносить арестанту смертного приговора.

Я не стал ни обнадеживать, ни огорчать Луи-Наполеона. Мое дело маленькое, хотя, зная о неуемной жажде власти племянника Великого корсиканца, лучше было бы посадить того в мешок, привязать к нему чего-нибудь тяжелое и выбросить за борт. Но императору Николаю виднее, как поступить с нашим пленником.

По рации мы сообщили в Петербург о поимке беглеца, и нам оставалось лишь терпеливо ждать решения оттуда. Тем временем корабли не спеша огибали Великобританию: соваться в Ла-Манш нам, опять же, не с руки, передавать же беглеца придется либо в Дании для дальнейшей доставки в Питер, либо в одном из портов Северо-Восточной Франции. По дороге мы еще успели немного поохотиться, но именно немного – «дичь» стала пугливой, и британские корабли предпочитают отстаиваться в портах, в море без особой нужды не выходить.

А вот у Луи-Наполеона, похоже, с терпением было не очень. Содержался он в каюте, которая перед его поимкой была наскоро переоборудована в ИВС. Я велел приставить к нашему гостю надежную стражу, которая не спускала с него глаз. За свою бурную, полную приключений жизнь Луи-Наполеону неоднократно удавалось спасаться бегством от правосудия. Я не сомневался, что и сейчас он лихорадочно ищет способ побыстрее «сделать ноги». Но, когда он просил о встрече, то я по возможности навещал его.

Он каждый раз начинал рассказывать мне о своих грандиозных реформах, о своих планах для Франции, о том, что он любит Россию и сделал бы все (если бы не этот выскочка Плон-Плон), чтобы заключить выгодный для обеих сторон мир и стать нашим вернейшим союзником. Порой он весьма забавно описывал разные моменты своей биографии. Единственное, о чем он не проронил ни слова, были его побеги. А мне приходилось лишь внимать рассказам экс-императора и время от времени кивать головой. Но в конце концов спокойствие каждый раз ему изменяло, и Луи-Наполеон заводил скользкие разговоры о том, что, дескать, лучше всего было бы для нас отпустить его с миром.

– Мсье адмирал, – говорил он, сделав невинное лицо, – я готов дать вам честное слово, что больше никогда не ступлю на землю Старого Света. Я буду жить в Америке на положении частного лица и не лезть в политику, даже если меня очень будут просить об этом. Клянусь всем святым, что все будет именно так.

Произнося все это, Луи-Наполеон был как две капли воды был похож на жуликов из XXI века, которые с экранов телевизоров убеждали доверчивых лохов вложить свои деньги в очередную финансовую пирамиду. Только «Рио-Риты» не хватало и Лени Голубкова с сапогами для супруги.

Я кивал, вздыхал, разводил руками и каждый раз пояснял, что судьба беглого императора решается в Петербурге, а я вообще в данной ситуации не при делах, после чего спешно ретировался, сославшись на неотложные дела, на прощанье обещав прислать ему трофейную бутылочку чего-нибудь получше из наших погребов.

И вот вчера я получил телеграмму из Петербурга. Из нее следовало, что император Николай Павлович решил передать Луи-Наполеона законным властям Франции. Этим самым он продемонстрировал принцу Плон-Плону, пардон, новому императору Наполеону IV чистоту своих намерений, избавившись заодно от опасного арестанта. В полученной телеграмме также говорилось, что, во избежание ажиотажа, передачу Луи-Наполеона надлежит провести в море на французский фрегат «Кольбер», который будет стоять на якоре недалеко от Дюнкерка. Координаты точки рандеву прилагались к тексту телеграммы.

Я сообщил о решении русского царя бывшему императору Франции, а на его вопрос об условиях передачи ответил, что мне таковые неизвестны. Эх, наверное, не стоило мне этого делать – но кто знал, что все в конце концов закончится так печально!

Радиолокатор «Бойкого» загодя обнаружил фрегат, стоявший с убранными парусами в проливе Па-де-Кале. Море было пустынно: наши корабли надежно блокировали побережье Британии, и перевозки из Англии во Францию осуществлялись лишь с помощью небольших быстроходных люгеров, по ночам или в тумане рисковавших выйти в море. Два таких одномачтовых кораблика, завидев «Бойкий», шустро совершили поворот на шестнадцать румбов и помчались назад в Дюнкерк.

Фрегат, как и было условлено, стоял на якоре. Паруса его были спущены, паровая машина не работала. Орудийные порты задраены, а пушки, открыто стоявшие на палубе, зачехлены. На всякий случай мы убрали в ангар вертолет, а башню со 100-миллиметровым орудием навели на французский корабль.

Сигнальщики внимательно наблюдали в бинокли за всеми перемещениями экипажа фрегата по палубе. Внешне все выглядело спокойно. Ну а чем закончится наше рандеву, оставалось только гадать.

На фрегате зажгли фальшфейер – это был сигнал о том, что французы готовы принять на борт Луи-Наполеона. Мы не хотели сближаться с французским кораблем: кто знает, может, там за фальшбортом спрятались отчаянные ребята из морской пехоты, которым вдруг вздумается взять нас на абордаж. Поэтому было оговорено, что с «Бойкого» и с «Кольбера» спустят по шлюпке и где-то на полпути между кораблями пленника передадут французской стороне с рук на руки.

Морпехи вывели на палубу Луи-Наполеона. Выглядел он, прямо скажем, не очень. Похоже, что бывший император ночью так и не сомкнул глаз. Опухшее лицо, покрытое трехдневной щетиной, мешки под глазами, взгляд загнанного волка. У меня вдруг появилось нехорошее предчувствие, что Луи-Наполеон собрался отмочить напоследок нечто такое, чего ни мы, ни его земляки от него не ждем. И, как поется в бессмертной опере «Раз-два-три-четыре-пять», «предчувствия его (точнее, меня) не обманули».

Сухо попрощавшись со мной, бывший император, повесив буйную головушку, начал в сопровождении нескольких морпехов осторожно спускаться по трапу. Катер, который должен был отвезти его в неволю, уже был спущен на воду.

Перед этим он категорически отказался надеть оранжевый спасательный жилет, невесело пошутив, что тот, кому суждено быть повешенным, не утонет. Его охраняло отделение морпехов. Вот все расселись на банках катера, заработал мотор…

Все произошло так быстро, что никто не успел даже глазом моргнуть. Когда наш и французский катера причалили друг к другу, Луи-Наполеон встал и, придерживаемый под локотки морпехами, обреченно шагнул на борт французского баркаса. Наши ребята, посчитав, что на сем их миссия выполнена, отшвартовались от французов и, сделав несколько гребков веслами, стали заводить мотор. В этот самый момент Луи-Наполеон решительно оттолкнул офицера, который что-то ему втолковывал, и бросился за борт. Вряд ли он собирался таким способом бежать – похоже, что этот неуемный авантюрист понял, что остаток жизни он в лучшем случае проведет в темнице, и решил свести счеты с жизнью…

Наши и французские моряки долго обшаривали то место, где ушел под воду бывший император Франции, но тела его так и не нашли. Через час стало понятно, что Луи-Наполеона уже нет в живых, ведь даже если бы он не утонул, то наверняка бы умер от переохлаждения. Французы и наши морпехи откозыряли друг другу, и катера вернулись каждый на свой корабль.

Вот так закончил свою земную жизнь император Франции Наполеон III, не доживший до позора Седана и Меца.

29 (17) ноября 1854 года.

Залив Золотой рог и рейд у Константинополя.

Адмирал Флота Ее Величества Джеймс Уитли Динс Дандас

«Открыть огонь!» – скомандовал я.

Носовая пушка выстрелила, подав сигнал к началу атаки, после чего бортовой залп двух десятков британских кораблей обрушился на Константинополь. Корабли, отработав машинами, развернулись другим бортом – прогремел еще один залп. В Лялели, Султанахмете, Капыкасыме, Эминёню вспыхнули пожары. Еще один залп – и минарет Айя-Софии переломился пополам и обрушился на крышу мечети, когда-то бывшей главным христианским собором Восточной Римской империи. Главный купол находящейся от него через дорогу великолепной Голубой мечети, бессмертного творения великого архитектора Синана, охватило пламя. Жалко, конечно, но османы сами во всем виноваты, – я смотрю на пожар, который усиливался с каждой минутой, с чувством глубокого удовлетворения.

Единственная часть Старого города, которую мы еще не обстреливали, – дворец Топкапы, в котором находится не только их султанишка – его-то совсем не жалко, – а еще и наш посол, которого эти инфернальные османы держат взаперти и грозят ему смертью.

Другие корабли тем временем превращают в груду развалин турецкий Генеральный штаб и прилегающие к нему здания в Таксиме, к северу от Золотого Рога. Вся оборона города управляется именно оттуда, хотя у турок и было запланировано эвакуировать штаб в казармы в Скутари. Не судьба, милые мои османы: вели бы вы себя хорошо, ничего бы этого не случилось…

Когда ко мне позавчера прибыл наш офицер связи и сообщил, что британского посла арестовали по ложному обвинению, я немедленно послал к султану своего заместителя, адмирала Эдмунда Лайонса, с требованием немедленно освободить виконта Стрэтфорда де Редклиффа, принести извинения ему и Британии и выплатить компенсацию за противоправные действия.

Но султан даже не принял барона Лайонса. С ним переговорил их великий визирь, некто Эмине-паша, который издевательским тоном сообщил, что человека, организовавшего покушение на посланника султана, по всем турецким законам следует посадить на кол, кем бы он ни был.

Но, из уважения к чувствам союзников, ему всего-навсего отрубят голову. На слова адмирала, что все это клевета, либо информация о вине нашего посла получена под пытками, «недопустимыми в цивилизованном обществе», Эмине-паша выдал ему сокращенный перевод протокола допроса как самого сэра Каннинга, так и какого-то поляка Замойского, а также прочих сомнительных личностей. А насчет пыток, адмиралу было предложено посетить арестованного, чтобы удостовериться в его полной телесной неприкосновенности. И действительно, как рассказал мне Лайонс, виконт выглядел целым и невредимым, хотя и изрядно напуганным.

Тем не менее адмирал по моему приказу предъявил визирю ультиматум, на что Эмине-паша, пообещав передать его султану, приказал адмиралу покинуть дворец. Двадцать четыре часа минули вчера в восемь часов вечера. А вот сейчас, когда склянки пробили половину седьмого утра, когда только-только начало светать, на спящий город обрушились сотни бомб и ядер.

Одновременно корабли второго отряда, подойдя вчера поздно вечером к французскому флоту, точнее, к тому, что от него осталось после Севастополя и Варны, расстреляли в упор корабли под трехцветным флагом. Французы даже не поняли, что произошло. Затем подверглись обстрелу и турецкие корабли, кучно стоявшие на якоре чуть поодаль. Шансов на спасение у них тоже не было. Вот загорелся один, потом второй, третий, четвертый… Некоторые пытались сбежать, но мы не оставили им никаких шансов – наши ядра топили их один за другим. С их стороны прозвучало всего несколько пушечных выстрелов: но ни один из кораблей моей эскадры не получил видимых повреждений.

Единственно, кого нам стоило бы всерьез опасаться, были проклятые русские. Для того, чтобы парировать эту угрозу, мы установили батареи в двух точках пролива Босфор, там, где его ширина составляла всего три кабельтовых в одном месте и четыре в другом. Единственный путь, по которому русские корабли могли дойти до Константинополя, был надежно перекрыт.

Конечно, турки могли бы попробовать атаковать наши батареи с суши, но для этого им надо будет сначала прийти в себя, подвести войска, а это, если учесть, что их штаб был уничтожен в первую очередь, произошло бы не скоро. Так что пока можно не спеша заняться городом.

Следующим актом устрашения должна стать высадка десанта прямо на причал у Топкапы – после разрушения стены дворца артиллерийским огнем. Отряд, до того обстреливавший Таксим, переключился на приморскую стену султанского дворца, и корабли с десантом одновременно начали движение по направлению к причалу… Еще немного, подумал я, и дворец будет в наших руках.

Тут я услышал странное гудение в воздухе, – над нами появилось нечто, напоминающее помесь гигантской стрекозы и головастика. Три дня назад мы ее увидели впервые: тогда некоторые из наших людей, прослышав про разгром французского флота в Севастополе, где они наблюдали подобное «насекомое», ударились в панику. Но «стрекоза» мирно облетела стоянку нашего флота, а затем удалилась на север, вдоль Босфора. Вчера же она летала на юг, к Дарданеллам, но тоже никаких враждебных действий не предпринимала.

Так что никто ее больше не боялся. Но вдруг у нее под брюхом появился дымный шлейф, затем еще один, и еще… Наши корабли начали гореть. Первым взлетел на воздух «Боскауэн», за ним – еще два корабля.

Я громко скомандовал:

– Шлюпку мне! Быстро!

Но я опоздал: пока ее спускали на воду, огненная стрела ударила в борт «Британии». Языки пламени, вырвавшиеся из световых люков и орудийных портов, страшный взрыв – и я уже лечу по небу, словно клочок бумаги. Потом я увидел морские волны, быстро приближавшиеся ко мне. Удар о воду оказался весьма болезненным. Пучина сомкнулась надо мной, но я все же сумел вынырнуть на поверхность и ухватиться за кусок реи.

Меня должны были спасти – ну не может быть так, чтобы никто не бросился спасать адмирала ее величества. Уцелевшие корабли на всех парах удирали подальше от этого страшного места, а дымные шлейфы тянулись от страшной стрекозы то к одному, то к другому кораблю моей эскадры.

Скоро русская (а чья же еще?) стрекоза ушла на запад, но остатки нашего флота продолжили паническое бегство. Возвращаться и спасать меня они явно не собирались…

…Вода была холодной, тело мое била крупная дрожь. Неожиданно я увидел большую шлюпку с высоко задранным носом, которая двигалась со стороны горящего города.

Я заорал что было мочи:

– Эй! На лодке! Спасите!

Несколько гребков, и шлюпка оказалась совсем рядом со мной. Меня зацепили багром и подтащили к судну. Довольно грубо два звероподобных турка схватили меня за мундир и перевалили через борт, словно мешок с мокрым бельем. Они обшарили мои карманы, забрали кошелек, часы, сорвали с пальцев перстни. Потом турки, переговариваясь друг с другом на своем тарабарском наречии, связали мне руки и ноги.

Возмущенный до глубины души, я заорал:

– Немедленно развяжите меня, дайте сухую одежду и доставьте к вашему султану! Я адмирал британского флота Дандас!

Услышав мое имя, турки, до этого брезгливо рассматривавшие меня, громко загалдели. Один из них треснул меня по голове веслом (азиаты – они и есть азиаты! Бить беззащитного человека по голове – это так нецивилизованно!). Последовал еще один удар, и я потерял сознание…

30 (18) ноября 1854 года.

Голландия. Гаага.

Сэр Чарльз Каттлей, специальный посланник ее величества

Сразу после аудиенции у королевы я заскочил к себе, взял свой саквояж, заранее подготовленный моим камердинером Джоном как раз для таких случаев, в потайной карман плаща сунул документы, подтверждающие мои полномочия, а остальные бумаги, вместе с деньгами, распределил между другими карманами. Джон отвез меня на вокзал Лондон-Бридж, откуда я уехал первым же поездом в Дувр. Ехал я вторым классом, чтобы не привлекать внимания, но пассажиров было мало и почти все вышли в Кентербери. Я тоже вышел: в Дувре сейчас делать было практически нечего. Далее я добрался до Рамсгейта, где зашел в паб недалеко от порта. Номера на втором этаже были пусты, и я снял один из них за смешные деньги. Оставив в нем свой чемодан, я попросил слугу заказать мне отдельный кабинет. Когда ко мне подошел бармен, я поинтересовался, не видал ли он Огастаса Туаймана.

– Могу послать за ним боя. Только как вас представить?

– Скажите, что есть дело.

Через пятнадцать минут ко мне подошел старый моряк, весьма смахивающий на пирата из приключенческих книжек. Это было недалеко от действительности: корабли он не грабил, а вот контрабандой очень даже промышлял.

Посмотрев на меня, он без лишних слов спросил:

– От кого?

– От Альфреда Черчилля.

– Понятно, – его хмурое лицо стало чуть приветливее. – Куда?

– В Схевенинген.

– Пять фунтов.

Я чуть не поперхнулся от возмущения. Билет первого класса в Америку стоил около двадцати фунтов.

– А не слишком много?

Туайман бесстрастно покачал головой.

– Времена такие. Русские рыщут, другие боятся. Впрочем, если найдете кого-нибудь другого, подешевле, отправляйтесь с ним. Только вряд ли он будет держать язык за зубами.

– Хорошо, пять фунтов.

– Но деньги вперед.

Я достал бумажник и протянул ему пятифунтовую бумажку. Он спрятал ее в карман и спросил:

– Когда?

– Как можно скорее. Мне желательно быть там послезавтра утром.

– Это сто двадцать миль. Вам повезло, что мы и собирались уходить туда завтра на рассвете. Ветер сейчас как раз юго-западный, семь узлов всяко делать будем, так что придем вовремя. Это если ветер не переменится. Да и русских вряд ли встретим, хотя рыбачьи лодки вроде моей они обычно не останавливают. Приходите часа через два – с вашим чемоданом.

– Хорошо.

Я лег подремать на кровать в своем номере. Через полчаса я быстро привел себя в порядок, взял свой дорожный саквояж, сообщил бармену, что уезжаю и что не претендую на возврат денег (впрочем, кто бы мне их вернул?), и отправился в порт. Ночевать пришлось в спартанских условиях на лодке. Проснулся я, когда Англии за кормой практически не было видно, и весь день провел в вынужденном безделье, затем снова завалился спать.

Часов в шесть утра меня разбудил один из людей Туаймана. Они перевезли меня на шлюпке в окрестности Схевенингена; на берегу стояла харчевня, в которой я поел и нашел кучера, который согласился довезти меня до Гааги. Часов в девять я уже вселился в небольшой отель и послал записку в российское посольство с просьбой встретиться с послом – и, если возможно, с «полковником Сидоровым». Ее я впервые подписал своим новым титулом. Через час мне прислали ответ:

«Дорогой сэр Чарльз, если вам будет удобно, то мы будем рады вас видеть сегодня в три часа пополудни. Искренне ваш Сергей Ломоносов, посол Российской империи в Гааге».

Я попросил принести мне свежую газету. Английских, увы, не было, наличествовала лишь местная «‘s Gravenhaagse courant»[101]. Немецкий я знаю неплохо, поэтому решил попробовать почитать ее сам – вроде языки должны быть похожи. Первое, что я увидел – статья с фотографией нашего посла в Константинополе, и еще одна – с напыщенной физиономией Луи-Наполеона. В тексте, впрочем, я не понял ни слова, а когда я спросил портье, тот со смехом сказал:

– Вы же англичанин, сэр Чарльз? Ваш посол в Османской империи попытался убить посланника самого султана и свалить все это на русских. Теперь он сидит в тюрьме и, наверное, будет казнен. А вот эта статья – про то, как русские вернули Наполеона III французам, а тот возьми и прыгни в воду… И утонул бывший император, пошел прямиком на дно…

От таких новостей я обалдел. Оказывается, все обстоит намного хуже, чем мне поначалу казалось. Я решил немного вздремнуть, велев поднять меня в час дня. А в три часа я уже был в русском посольстве, где меня ожидали двое: сам Ломоносов и подполковник гвардейского экипажа Березин из Петербурга, в котором я с удивлением узнал моего мимолетного знакомого «Сидорова».

Интересно, подумал я, похоже, что он, как и мой старый знакомый сэр Теодор Фэллон, с той самой эскадры. Сэр Теодор рассказал мне, что некоторые из советников русского императора именно оттуда, и у меня сложилось впечатление, что Сидоров, пардон, Березин – один из них. Слишком уж его поведение отличается от знакомых мне русских флотских офицеров.

После ознакомления с моими полномочиями и после тостов за здоровье императора Николая, короля Голландии Виллема III и даже, к моему удивлению, королевы Александрины Виктории, Ломоносов вспомнил о неких своих неотложных делах и оставил нас с подполковником наедине.

– Ну что ж, сэр Чарльз, – сказал мне тот по-русски, – если я не ошибаюсь, вы привезли некие предложения по заключению мира между нашими странами.

– Именно так, господин подполковник, – вымученно улыбнулся я. – Не думаю, что нам необходимо заниматься словесным фехтованием. Скажу вам все, как есть. Война нами не просто проиграна, а проиграна с разгромным счетом. Торговля наша стоит. В Ирландии начались беспорядки, и у нас нет никакой возможности перебросить туда войска. Франция нам более не друг, особенно после того, как именно вы передали французам их бывшего императора, странным образом исчезнувшего из Тауэра. Уверяю вас, что к его побегу мы не имеем никакого отношения.

Мой собеседник лишь вежливо улыбнулся, и я продолжил:

– Турция, скорее всего, тоже вот-вот заключит с вами сепаратный мир, а теперь еще и эта идиотская история с Каннингом…

– Сэр Чарльз, виконт в данный момент находится в заключении и, скорее всего, будет повешен: он посмел организовать нападение на личного посланника султана Абдул-Меджида. Есть и еще информация, которая вам еще неизвестна. Британский флот частично потоплен, частично сдался османам, а несколько кораблей ушли из Мраморного моря – судя по всему, к Ионическим островам. Российская и Османская империи уже де-факто начали мирные переговоры. Да и ваши бывшие союзники тоже уже послали в Петербург делегацию на самом высоком уровне. Так что советую вам как можно быстрее договариваться – иначе, боюсь, как у нас говорится, «кто не успел, тот опоздал».

Такой поговорки я не знал, но подумал, что она здесь очень даже к месту. А подполковник продолжал:

– Хочу вас сразу предупредить: если Британия будет затягивать с подписанием мирного договора между нашими странами, то последующие условия могут быть еще худшими для вас, да и репарации будут расти и расти. Впрочем, переговоры – это дело не столь далекого будущего. А пока мы должны с вами окончательно определиться, состоятся ли они вообще. И если да, то где? Для начала же наши требования таковы: Британия немедленно прекращает все боевые действия на суше и на море и обязуется не предпринимать никаких враждебных действий против Российской империи и ее союзников.

– Именно это мы и хотели предложить. И ее величество готова дать в этом свое слово.

– Знаете, что у нас говорят про британских джентльменов, ну и леди, естественно? «Они хозяева своего слова, хотят – дают, хотят – берут обратно». Так что мы хотели бы узнать, как именно мы можем быть уверены, что вы это слово сдержите. И второе наше предварительное условие: мы требуем немедленной выдачи предателя, некоего Филонова. Еще до подписания договора.

– С последним, увы, сложно. Господин Филонов исчез и, вполне вероятно, был захвачен местными разбойниками. Мы ищем его, но пока безрезультатно.

– А вы постарайтесь. Очень постарайтесь. А то странно как-то получается – Луи-Наполеон у вас исчезает, Филонов тоже. Интересное совпадение, вам не кажется?

– Хорошо, – уныло ответил я, подумав про себя, что раз уж мы не можем ничего сделать по этому – не самому значимому – пункту, то вряд ли подполковник захочет обсуждать другие.

– Сэр Чарльз, предлагаю вам довести все услышанное от меня вашему правительству. Корабль, на котором вы вчера ночью прибыли, уходит сегодня ночью; мы гарантируем вам, что ни по дороге туда, ни в момент вашего возвращения на это судно никто не нападет. Более того, мы готовы прислать корабль за вашей делегацией и доставить ее в Петербург – английский корабль через Датские проливы, увы, не пройдет. Предлагаем забрать их в Рамсгейте – там нет береговых батарей, – мы сможем достаточно близко подойти к берегу и прислать за ними шлюпку. Все, что понадобится от вас, – телеграмма в посольство в Гааге с принципиальным согласием и датой.

– Хорошо, господин подполковник, я передам все лично ее величеству и министрам королевства.

– Договорились, сэр Чарльз. У вас будет возможность отобедать с нами? Тем временем мы пошлем в гостиницу за вашими вещами; можете не беспокоиться, они будут в целости и сохранности. А потом мы доставим вас туда, где находится ваш корабль; времени еще достаточно.

11 декабря (29 ноября) 1854 года.

Санкт-Петербург. Певческий мост.

Здание МИД Российской империи.

Министр иностранных дел России генерал-адъютант Василий Алексеевич Перовский

Я посмотрел в окно, выходящее на набережную Мойки. На том берегу, напротив министерства, было видно здание Императорской придворной певческой капеллы, где когда-то пел мой предок, сын простого казака Алешка Розум. Именно его голосу и красоте я обязан тем, что являюсь генералом и министром. Правда, ношу я фамилию не Разумовский, а Перовский, потому что мой папенька, граф Алексей Кириллович Разумовский, прижил меня не от законной жены, а от мещанки Марии Соболевской. Но, несмотря на мое происхождение, батюшка дал мне и моим братьям и сестрам хорошее воспитание и дворянство. Ну и фамилию Перовский – в честь села Перово, подмосковной вотчины Разумовских.

Видит Бог, я всю свою жизнь старался доказать себе и людям, что честь человека не в его происхождении, а в службе своему Отечеству. Я сражался с врагами России на поле боя – под Бородино, под Анапой и Варной, где меня тяжело ранило, и я едва остался жив. Я честно служил России, защищая ее в Оренбурге – там мне пришлось бороться с коварными британцами, натравливавшими на наши южные рубежи степных грабителей-кочевников.

А вот сегодня мне придется защищать интересы России во время переговоров с посланником нового французского императора адмиралом Шарлем Риго де Женуйи. Он послан в Петербург своим монархом для заключения мирного договора между Францией и Россией – и, даст Бог, начала новой эры дружбы и сердечного согласия между нашими странами.

Конечно, отношения между нашими державами трудно было назвать безоблачными еще с времен свержения и казни короля Луи Шестнадцатого. Периоды относительного спокойствия перемежались то войнами, то призывами с французской стороны наказать Россию: за подавление польского мятежа, за отказ поддержать революцию сорок восьмого года, за защиту христиан в Османской империи… Но со времен императора Наполеона Первого до войны дело не доходило ни разу, пока к власти не пришел Наполеон Третий, когда отношения между нашими державами испортились окончательно.

Вскоре французы вместе с британцами и турками начали войну с нами в Дунайских княжествах, высадились в Крыму и нанесли поражение князю Меншикову при Альме. Казалось бы, еще немного – и они осадили бы Севастополь.

Но потом случилось чудо: Господь прислал нам на помощь потомков из далекого будущего. С их помощью нам удалось разгромить врага на Балтике, а потом и на Черном море. Во Франции произошла революция – впрочем, сие стало уже привычным для этой несчастной страны – и старый император Наполеон III бежал, а новым стал его кузен – Наполеон IV. Стал с нашей помощью, и теперь Франция из нашего противника должна превратиться в союзника.

Исходя из этого мы и будем договариваться с адмиралом Риго де Женуйи. Нам нужен в Европе противовес Британии, ну и если быть до конца откровенными, также и против Германии. Ведь стоит только Австрии или даже Пруссии добиться объединения немецких земель, возникнет определенная вероятность, что наши отношения резко охладятся, как уже произошло с Веной в начале этого года.

…Адмирал Риго де Женуйи внешне не производил впечатления старого, просоленного ветрами и штормами морского волка. Он был больше похож на французского буржуа – среднего роста, полный, с круглым благообразным лицом: длинными волосами. Но, как мне доложили, адмирал был храбрым воином, впервые отличившимся во время службы мичманом на корабле «Флер-де-Ли» во время греческой Войны за независимость. В 1847 году, командуя корветом, он участвовал в колониальной войне в Кохинхине, где ему чаще приходилось быть дипломатом, нежели военным. Видимо, именно поэтому новый французский император и направил адмирала в Петербург.

Обыкновенно подобные визиты начинались со званого обеда, но в данном случае посыльный адмирала, прибывший сегодня утром, передал мне письмо с просьбой встретиться с ним как можно скорее с глазу на глаз. Поэтому я, поприветствовав гостя, провел его в свой кабинет и предложил ему присесть за инкрустированный перламутром столик, стоявший у окна, где нас уже поджидал кофейник со свежезаваренным кофе и ваза с печеньями.

Адмирал положил перед собой сафьяновую папку с бумагами, открыл ее и, дождавшись ухода слуги, разливавшего нам кофе, произнес:

– Ваше превосходительство, от имени моего императора я хотел бы поприветствовать вас, поблагодарить вас за то, что вы согласились встретиться со мной, и пожелать вам доброго здоровья. Мой император очень хотел бы, чтобы мирный договор между нашими странами был заключен как можно быстрее. Далее, он просил вам передать, что надеется, что вы, ваше превосходительство, сможете в самое ближайшее время посетить Францию, где вам будет оказан достойный прием. Нам известно, что у вас порой бывают боли в сердце, и мы хотим предложить вам поправить здоровье на лучших курортах Франции.

«Вот ведь пройдохи! – подумал я, – и откуда им стало известно о моих болячках? Хорошо еще, что они не знают, что меня уже обследовали врачи с эскадры и прописали курс лечения».

Но, вежливо поблагодарив адмирала за приглашение, я с ходу предложил ему начать обсуждение статей будущего мирного договора. Вполне возможно, что, узнав о наших условиях, французский переговорщик станет менее любезен.

– Мсье адмирал, – сказал я, – видит Бог, Российская империя не желала войны ни с Францией, ни с Англией, ни даже с Блистательной Портой. Нашей целью было лишь взять под нашу защиту многострадальных православных христиан, обитающих в Османской империи. Светлейший князь Меншиков смог договориться с османами; но, проконсультировавшись с англичанами, они неожиданно потребовали намного большего и выставили неприемлемые условия. А вскоре и ваша страна начала боевые действия на территории Российской империи.

– Увы, ваше превосходительство, должен признать, что все обстояло именно так. Как вам известно, и на мне лежит доля ответственности: мне довелось принять участие в бомбардировке Одессы, а позднее и в боевых действиях в Крыму.

– Мсье адмирал, вы человек военный и вы исполняли приказ человека, бывшего на тот момент вашим императором. К вам лично претензий нет и быть не может. Но в свете всех вышеозначенных событий было бы справедливо, чтобы Франция возместила нанесенный нам материальный ущерб. Наши специалисты подсчитали его. Вот, ознакомьтесь с результатами их работы.

И я протянул адмиралу Риго де Женуйи несколько страниц, на которых чиновники министерства финансов старательно перечислили все убытки, которые казна и частные лица понесли в результате, если сказать честно, пиратских действий англо-французского флота и войск союзников. Итоговая цифра была внушительной.

– Кроме того, месье адмирал, – сказал я, – Россия желала бы, чтобы Франция возместила часть наших военных расходов, которые были весьма чувствительными. Мы считаем, что это требование вполне справедливо.

Новая стопка бумаг легла перед французским посланником, который молча просматривал первую стопку с несколько сконфуженным видом. Он, видимо, был готов к такому повороту событий, но не ожидал, что цифра наших финансовых претензий к его стране окажется столь значительной.

Закончив с бумагами, Риго де Женуйи достал из кармана своего расшитого золотом мундира белоснежный батистовый платок и вытер им выступивший на лбу пот.

– Ваше превосходительство, – наконец произнес он. – Мы прекрасно понимаем, что в этой проклятой войне нам уготована участь побежденных. Как ни горько мне в этом признаваться, но это так. Мы так же понимаем, что Франции придется оплатить убытки, нанесенные государственной и частной собственности в России. Но сумма, которую вы нам предлагаете выплатить… Боюсь, что она просто нереальна. Ведь и наша страна тоже понесла значительный ущерб в ходе боевых действий. И было бы несправедливо взваливать на плечи бедных французов столь неподъемную ношу. Вы должны понять, ваше превосходительство, – адмирал доверительно наклонился ко мне, – если наш новый император вынужден будет увеличить налоги для того, чтобы собрать требуемую сумму, то в стране могут вспыхнуть волнения, которыми незамедлительно воспользуются наши враги – внутренние и внешние. А это не в наших и не в ваших интересах.

«Ага, вот и попытка вызвать у нас жалость и сочувствие», – подумал я. Мне вдруг вспомнилась моя юность, французский плен, когда меня, попавшего в плен под Москвой, солдаты дяди нынешнего императора гнали босого и раздетого в Париж. Как я тогда выжил – одному Богу известно.

– Мсье адмирал, – я постарался изобразить на своем лице сочувствие, – мне очень жаль бедных французов. Но мне еще более жаль жителей сожженной врагами Колы, убитых и ограбленных мирных обывателей на Аландских островах, рыбаков и торговцев, которые потеряли свою собственность на Балтике при захвате их невооруженных судов кораблями объединенной франко-британской эскадры. Материальный ущерб был нанесен подданным нашего императора и в Крыму, причем не только в Евпатории…

– Ваше превосходительство, – адмирал тяжело вздохнул и еще раз вытер пот со лба, – увы, на войне как на войне. На ней часто страдают не только военные, но и мирные жители. Я сделаю все, чтобы мы с вами нашли приемлемый для обеих наших великих держав вариант возмещения ущерба, нанесенного Российской империи и ее жителям.

– Мы готовы обсудить все ваши предложения, – ответил я. – Например, сумму наших претензий можно было бы сократить, если Франция предоставит России в аренду или в полную собственность некоторые заморские территории. Вот примерный список того, что мы желали бы получить от вас. Здесь же указаны суммы, которые будут списаны в этом случае с итоговой суммы наших претензий.

Кроме того, мы согласны получить определенную часть не наличными деньгами, а товарами из этого списка; это, в свою очередь, послужит подспорьем для французской промышленности. Ведь процветание не только России, но и Франции всецело в наших интересах, и мы надеемся, что наши страны свяжет тесная дружба на долгие годы вперед. Более того, мы готовы отстаивать и французские интересы, если, конечно, они не будут противоречить нашим.

– Ваше превосходительство, благодарю вас за теплые слова. Но мне необходимо будет ознакомить императора с вашими предложениями. Позвольте мне удалиться, чтобы подготовить депешу, которую сегодня же мой человек повезет в Париж. Надеюсь получить встречные предложения из Тюильри в течение немногих дней.

– Мсье адмирал, если эти предложения будут соответствовать нашим ожиданиям, то мирный договор вскоре будет подписан. Только хочу вам напомнить, что в Петербург поступили еще не все заявления от подданных моего императора с заявлениями о возмещении ущерба, нанесенного им в результате боевых действий. Ведь нападению подверглась еще и Камчатка, а это довольно далеко от Петербурга, и мы все еще ждем депеши от тамошнего губернатора. И если мирный договор не будет подписан до того времени, то нам придется добавить оценку нанесенного нам ущерба на Дальнем Востоке к указанной здесь сумме.

– Я вас понял, ваше превосходительство, и сделаю все, чтобы ускорить этот процесс.

– Позвольте тогда от имени его императорского величества пригласить вас на званый ужин в шесть часов вечера.

– Благодарю вас, ваше превосходительство. До скорого свидания.

Риго де Женуйи пошел быстрым шагом к двери, но вдруг повернулся и робким голосом добавил:

– Ваше превосходительство… Мой император рассказал мне, что у вас есть нечто, что он назвал «движущимися картинками», которые показывают то, что происходило на Балтике… Это когда там велись боевые действия. И, кроме того, если это возможно, конечно, хотелось бы познакомиться с кем-нибудь с той самой эскадры, которая так решительно разгромила нас на обоих театрах военных действий.

– Мсье адмирал, с одним из этих людей вы познакомитесь сегодня же вечером. А завтра позвольте, уже от своего имени, пригласить вас на просмотр этих «движущихся картинок». Кстати, теперь они дополнены и некоторыми кадрами из Крыма. Двенадцать часов вас устроят?

– Благодарю вас, ваше превосходительство. Тогда позвольте мне откланяться: ведь депешу к моему императору надлежит отправить как можно скорее.

– За вами пришлют карету в половину шестого, мсье адмирал. До вечера!

12 декабря (30 ноября) 1854 года.

Французская империя. Париж.

Майор Службы безопасности эскадры Евгений Александрович Ленцов

– Ваше императорское величество… – я вежливо сделал полупоклон стоящему передо мной новому императору Франции Наполеону IV. Он выглядел точно так же, как при нашей последней встрече в Петербурге, когда я присутствовал при встречах его с Андреем Березиным, начальником СБЭ. Разве что в глазах прибавилось усталости, а на лице морщин.

– Эжен, – улыбнулся тот. – Зачем эти формальности между старыми друзьями? Для вас я все еще Наполеон-Жозеф, когда мы одни. А когда мы с вами на людях, то «Monsieur l’Empereur», мсье император, не более того. А вас тогда я буду величать «мсье майор». Договорились?

Я немного смутился, а потом произнес:

– Наполеон-Жозеф, меня прислал мсье Березин. Вот письмо от него, – и я вручил императору запечатанный конверт.

Тот вскрыл его специальным костяным ножичком и углубился в чтение.

– Простите, Эжен, но мне кажется, что главное написано между строк – вас, без всякого сомнения, мсье Березин прислал, чтобы позаботиться о моей безопасности. Не так ли?

– Именно так, ваше… Наполеон-Жозеф. Мы опасаемся, что на вас в самое ближайшее время будет совершено покушение.

– Все может быть, Эжен, все может быть. Тем более что я с величайшим уважением отношусь к вашему шефу. Вот только я не получал никаких сведений, указывающих на то, что против меня в народе зреет недовольство. Конечно, через какое-то время оно появится – куда же без этого, но пока еще слишком рано для этого.

– Вы правы: по дороге к вам я стал свидетелем любви к вам простых французов. Я наглядно убедился, что вы – объект обожания по всей стране. Именно вашими усилиями Франция вышла из столь непопулярной войны, и вышла с гордо поднятой головой. Даже потерю Эльзаса и северной Лотарингии мало кто оплакивает, разве что жители Меца и некоторых окружающих его деревень. Но и они вряд ли решатся на ваше убийство.

– Тогда я просто не понимаю причины вашего беспокойства.

– Для убийства нужен всего лишь один человек. Шарлотта Корде убила весьма популярного на тот момент Жан-Поля Марата. А Франсуа Равальяк зарезал короля Генриха IV, которого народ безумно любил. Причем в обоих случаях убийцы действовали в одиночку.

– Но оба раза у убийц имелись веские причины. Корде была отъявленной роялисткой, а Равальяк был очень недоволен тем, что Генрих был ранее гугенотом и готовился начать войну против католической Австрии. Хотя ходит и легенда, что это произошло из-за любовных похождений «доброго короля Анри».

– А я полагаю, что причины могли быть более прозаическими. За роялистами стояла Англия, а за Равальяком, вполне возможно, Габсбурги. Хотя, конечно, его пытали перед смертью, и он ни на кого не указал. Как бы то ни было, существуют по крайней мере три группы, недовольные вами. Первая – это сторонники бывшего императора.

Наполеон задумался, а потом пристально посмотрел на меня:

– Мой кузен погиб; поверьте мне, я меньше всего хотел его смерти, и это действительно так. Но теперь у его сторонников больше нет фигуры, способной их объединить.

– Согласен. Но они вполне могут примкнуть к одной из двух оставшихся группировок. А это, во-первых, Англия.

– Да, я недвусмысленно дал понять их послу, что я не стремлюсь к войне с его королевством, но и не собираюсь подчиняться их воле. Но им нужно еще будет найти исполнителей.

– Полагаю, что их они вполне могут найти как среди сторонников вашего кузена, так и среди поляков. Именно руками последних англичане попытались сорвать мир между Россией и Османской империей. Но, кроме того, у вас есть и другие недоброжелатели, которые смогли разжечь Восточную войну и ее финансировали.

Император задумался, затем произнес:

– Вы имеете в виду семейку парижских Ротшильдов, не так ли?

– Именно так.

– И они могут за большие деньги нанять убийц.

– Могут. Но скорее они попросту помогут англичанам, сами при этом оставаясь в тени.

– А вам не кажется, что идеальным моментом для покушения была моя речь на Пляс дю Каррузель несколько дней назад?

– Вы правы. Но тогда у англичан еще была надежда перетянуть вас на свою сторону. Да и Ротшильды тогда еще надеялись, что после восшествия на престол вы продолжите политику Луи-Наполеона.

– Эх, все же быть солдатом намного легче, чем императором. По крайней мере, ты знаешь, где враги, а где друзья. Впрочем, тоже не всегда… Наши союзнички оказались врагами, а те, против кого мы воевали, – надежными друзьями.

Он опять замолчал и посмотрел в окно, на сады, окружавшие Тюильри. Через две-три минуты он вновь взглянул на меня и сказал:

– Так что же, по-вашему, будет, Эжен? Вновь убийца-одиночка?

– Не думаю. Все же и Корде, и Равальяк были фанатиками. Полагаю, что ни англичане, ни поляки не захотят умирать. Именно поэтому они вряд ли попробуют убить вас ножом – для этого нужно будет слишком близко подойти к вам, да и вероятность безнаказанно уйти будет почти нулевой. Скорее всего, орудием убийства послужит револьвер. А стрелять в вас будут с небольшого расстояния – не более двадцати-тридцати метров, чтобы убить вас наверняка, причем по возможности первым же выстрелом. И с того места, откуда убийца – или убийцы – смогут, по их мнению, уйти.

Мой собеседник задумался, затем усмехнулся:

– Именно так – ведь после первого выстрела будет сложнее целиться через пороховой дым.

Чуть помедлив, он продолжил:

– Погибать, конечно, не хочется, но я все-таки боевой генерал, и свинца мне бояться не пристало[102]. Так что будь что будет.

– Мсье император, позвольте мне тогда хотя бы сопровождать вас при ваших перемещениях по городу.

– Хорошо, – со вздохом произнес Наполеон-Жозеф. – Сегодня к пяти часам вечера меня пригласили в Театр-Лирик на премьеру оперы «Робен де Буа»[103]. Не хотите ли составить мне компанию?

12 декабря (30 ноября) 1854 года.

Париж, квартира Ежи Моравецкого.

Игнаций Качковский, «Польша Молодая»

– Ежи, повтори еще раз, что нам предстоит сделать.

– Я буду вновь изображать торговца цветами у входа в Театр-Лирик на бульваре дю Тампль. Вы же будете стоять с букетом с другой стороны от входа в театр.

– И делать вид, что дожидаюсь, когда начнут пускать людей в фойе. Как мы уже не раз и делали. Тем более что уже не раз постоянные зрители видели, как я преподношу цветы Мари Кабель. Которая, кстати, весьма неплохо поет.

– Как только подъедет Наполеончик, сначала стреляете вы, потом, если вы не попали, я.

– Нет, ты стреляешь сразу после того, как услышишь мой выстрел. После чего мы оба делаем еще по два выстрела сквозь дым, а затем уходим: я через пассаж слева от театра, ты справа. У выхода из пассажей на Рю Амело нас будет ждать Лукаш с лошадьми. Далее уходим через Рю Рампон, как мы уже репетировали.

– Понятно… Значит, лошадей бросаем на Рю Терно и проходим через тамошние дворы до пассажа Бесле и далее на квартиру Вечорека. По дороге отделавшись от накладной растительности.

– Именно так.

– А вы не боитесь, что нас все же смогут узнать? Ведь вы уже несколько раз были в театре. А я уже неделю продаю у входа цветы.

– С бородой и бакенбардами? Не смеши. Но даже если узнают, никому не известно, кто мы такие на самом деле, тем более что нас уже ночью не будет в городе.

– Понятно.

Конечно, Ежи не может знать, что ни он, ни Лукаш Вечорек эту ночь уже не увидят – из квартиры на Рю дез Амандье я уйду один. Жалко, конечно, ребят, но они отдадут свои жизни за вольную Польшу, так что у меня нет никаких угрызений совести. Конечно, придется работать ножом – выстрелы народ может услышать, – но я пошлю Вечорека за водой, прирежу Ежи, а затем займусь хозяином квартиры. Не впервой…

Я тщательно перезарядил оба револьвера Лефоше. Конечно, я предпочитаю винтовку, но стрелять пришлось бы из окна какой-нибудь квартиры, и вероятность промаха имелась, а мне нужно было действовать наверняка. Именно поэтому я решил воспользоваться этими игрушками, тем более что новейшая модель, которую каким-то чудом удалось купить Лукашу, отличалась удивительной для револьвера точностью и надежностью.

Один я отдал Ежи, другой оставил себе. Затем я занялся стволом Кольта – он, конечно, похуже будет, но, как говорится, «strzeżonego Pan Bóg strzeże»[104]. Кто знает, вдруг мне придется отстреливаться по дороге на Рю дез Амандье. Проверив револьверы, я засунул их в кобуры, пришитые к подкладке моего плаща. Нож же был в ножнах, пришитых к подкладке левого рукава – Ежи пока незачем знать о его существовании.

Далее я тщательно наклеил бороду, усы и бакенбарды, затем критическим взглядом осмотрел себя в зеркало: не отличишь от настоящих. Потом надел новую рубашку, завязал бабочку, натянул поверх всего этого фрак, а затем накинул плащ. Еще раз посмотрел в зеркало – не были видны ни стволы, ни нож.

Я проследил, чтобы Ежи оделся так, как это положено торговцу цветами у театра, – чуть лучше, чем обычный уличный продавец, все-таки публика сюда приходит элегантная, но все же торговец цветами должен выглядеть по-простонародному. В первый наш прогон он натянул на себя весьма недешевую обувь – хорошо, что я вовремя это заметил, а то в нем сразу же распознали бы ряженого.

Повязав шарф таким манером, чтобы моего лица почти не было видно, я не спеша спустился по лестнице и отправился к месту, где должно было все произойти. Променад мой завершился в одном из кафе в сотне метров от театра. Там, попивая весьма неплохой кофе, я наблюдал, как продавцы цветов собирались у входа в театр. Конечно, нам повезло: наши английские друзья сумели все устроить так, что один из торговцев за неплохие деньги вспомнил, что у него, оказывается, есть старая мать в Пуатье, которая вдруг страстно возжелала увидеть сына. И передал на время свою тележку некому мсье Морису – именно так ему представили Ежи. Иначе, конечно, его бы просто прогнали бы от театра.

В четыре часа я оплатил счет и неторопливо направился ко входу в театр. Купив цветы – не у Ежи, а у какой-то бойкой девицы, – со скучающим видом расположился чуть в стороне от входа и начал глазеть на кокетливых девушек, совершавших променад по бульвару. Погода была холодной, но солнечной, и парижанки пользовались случаем, чтобы и себя показать, и поглазеть на других.

И вот, наконец, на перекрестке Рю Вьей дю Тампль и бульвара дю Тампль показался кортеж так называемого императора. Точнее, там и было-то всего лишь четверо: сам Наполеончик, какой-то белобрысый человек в партикулярном платье и, чуть поодаль, двое гвардейцев, которые, подкручивая усы, больше поглядывали на дам, чем наблюдали за императором. Я делал вид, что занимаюсь тем же самым, но боковым зрением следил за кортежем. И, когда они подъехали ко входу, один из гвардейцев спешился, чтобы купить цветы для «императора».

В этот самый момент я выхватил «Лефоше» и сделал первый выстрел, а менее чем половиной секунды позже послышался второй – из револьвера Ежи.

12 декабря (30 ноября) 1854 года.

Вена. Шёнбруннский дворец.

Министр иностранных дел Австрийской империи граф Иоганн Бернгард фон Рехберг-унд-Ротенлёвен

Срочный вызов к императору не стал для меня неожиданностью. Мои люди доложили мне, что вчера его посетил Ансельм Саломон Ротшильд, фактический глава клана венских банкиров. О чем они говорили, к сожалению, узнать не удалось. Но не просто же так еврей, хотя и очень богатый, будет рваться поговорить с императором?

Франц Иосиф был взволнован, но тщательно скрывал от меня свои чувства. Разговор сначала зашел о выводе наших войск из Дунайских княжеств.

– Граф, это очень для нас неприятно, – сказал он, – но, как это часто бывает, даже из неудач можно извлечь некую пользу.

– Какую именно? – мне стало любопытно узнать, к чему клонит этот самонадеянный юнец.

– Граф, мы оставили Дунайские княжества в состоянии полного хаоса. Ту систему управления, которую создали там русские, мы полностью разрушили. А ведь в этих провинциях живут представители самых разных племен, говорящих на многих языках. Часть из них схизматики, часть – лютеране, часть – честные католики. И все они относятся враждебно друг к другу. Воспользовавшись безвластием, они тут же вспомнили старые обиды и теперь с оружием в руках пытаются сводить счеты друг с другом. Как вы считаете, граф, легко ли будет русским навести порядок в Дунайских княжествах?

– Ваше императорское величество, я считаю, что русские привыкли управлять разноплеменным населением у себя дома, и им довольно быстро удастся успокоить обитателей этих земель. Ведь кто помешает им снова привлечь к управлению этими территориями тех, кто занимался тем же самым во время их протектората над Дунайскими княжествами?

– А что будет, если найдутся люди, которые станут разжигать пламя взаимной вражды в этих землях? – император пристально посмотрел мне в глаза. – Допустим, секеи из Трансильвании придут на помощь своим соплеменникам чангошам[105], живущим в окружении валахов?

– Это будет ужасно! – я вздрогнул, вспомнив, как в годы Венгерского мятежа секеи подчистую вырезали валашские и немецкие селения.

– Как вы полагаете, граф, – Франц Иосиф сардонически усмехнулся, – русские будут спокойно наблюдать за зверствами секеев?

– Я думаю, что русские без колебаний применят оружие против этих головорезов.

– Но секеи и примкнувшие к ним другие любители пограбить и поубивать тоже неплохо владеют оружием. Русским придется отвлечь часть войск, наступающих на Константинополь, и направить их на усмирение волнений в их тылу.

– Вы правы, ваше императорское величество. Только, простите, я не вижу никакой пользы для нашей державы от подобных событий.

– Граф, наша польза заключается в том, чтобы помешать русским раздавить турок. Они, конечно, и сами те еще разбойники и головорезы. Но пока русские сражаются с ними, османы наши союзники.

– А как же проект договора, который мы уже почти подготовили вместе с русским послом князем Горчаковым? – спросил я. – Неужели мы не подпишем его и останемся один на один с русской армией, которая после того, как она разобьет Османскую империю – а ведь это уже фактически произошло, – развернет свои штыки в нашу сторону?

– Вы полагаете, граф, что император Николай рискнет с нами сразиться? – Франц Иосиф покачал головой. – Не думаю. Ведь русским не нужна еще одна война. А потом наши союзники в Европе…

– Какие союзники в Европе?! – тут я не выдержал и довольно невежливо перебил монарха. – Франция уже стала союзницей России, а Британия никогда не начнет войну на континенте, если ее при этом не поддержит государство, имеющее сильную сухопутную армию.

– Новый французский император, который так неосторожно связал свою судьбу с этим северным колоссом на глиняных ногах, может пасть от руки одного из своих политических соперников, – голос Франца Иосифа был ровен и спокоен, словно он говорил не об убийстве царственной особы, а о пустяке, вроде охоты на перепелов в окрестностях Шёнбрунна. – У меня есть достоверные сведения о том, что в самое ближайшее время этот ставленник Петербурга будет убит. Его преемницей на французском престоле станет супруга трагически погибшего императора Наполеона III, Евгения Монтихо.

– Да, но во Франции никогда не было женщин-императриц! – воскликнул я. – Ее не примет народ…

– Примет, если за ней будет сила, – спокойно ответил император. – А такая сила найдется. Деньги помогут создать новую армию, которая своими штыками успокоит всех недовольных и крикунов.

– Да, но какая польза во всем этом будет для нашей Австрии? – удрученно спросил я. Мне стало понятно, что с таким трудом налаженные нормальные отношения с Россией могут быть неожиданно разрушены из-за капризов юного монарха.

Да, видимо, не зря к нему вчера заглянул на огонек Ансельм Соломон Ротшильд. Он действовал явно с подачи своих родственников – французских и английских Ротшильдов. Первые были напуганы намерениями нового французского императора ослабить их влияние на политику страны, а вторые желали продолжить войну с Россией. Ротшильды были готовы сражаться с императором Николаем до последнего австрийца и француза.

– Ваше императорское величество, – произнес я, – мне кажется, что политика, направленная на конфронтацию с русскими, ошибочна и весьма опасна для нас. К добру она не приведет.

– Граф, – император неприязненно взглянул на меня, – вы смеете противиться воле своего монарха?

– Противиться не смею, но и не желаю совершать ошибки, которые могут привести к развалу нашей державы. А потому прошу принять от меня прошение об отставке, которое я сегодня же вам предоставлю.

– Обещаю, что я его тотчас же подпишу. Я вас больше не задерживаю, – видно было, что император с большим трудом сдерживает гнев.

– Позвольте задать вам лишь один вопрос, – эта комедия уже изрядно надоела мне, и очень хотелось побыстрее покинуть кабинет императора, чтобы хоть немного привести в порядок нервы, – кому, ваше императорское величество, я должен передать дела?

– Граф, я назначу на ваш пост достойного преемника, – напыщенно произнес Франц Иосиф. – Пока же мне придется лично разобраться во всех ваших весьма странных делах и изгнать из министерства всех русофилов, которых вы туда ввели. Им там не место.

«Бедный граф Фикельмон, – подумал я. – Похоже, что ему в скором времени придется покинуть Петербург. Возможно, ему было бы лучше там остаться. Да и мне, пожалуй, стоит на время покинуть Австрию. Кто его знает, как тут пойдут дела. Вполне вероятно, что этот самонадеянный молокосос накличет на нашу страну беду. И тогда уже никто и ничто не спасет ее от распада».

Не говоря больше ни слова, я поклонился императору и вышел в приемную, где, присев за стол его дежурного адъютанта, написал прошение об отставке…

12 декабря (30 ноября) 1854 года.

Париж, Бульвар дю Тампль.

Майор Службы безопасности эскадры Евгений Александрович Ленцов

За десять минут до назначенного мне времени я прибыл верхом во двор Тюильри, где увидел двух кавалеристов Императорской гвардии, одетых в бело-голубую форму с расшитыми золотом воротниками. К моему стыду, я заметил, что они с трудом сдерживали улыбки, наблюдая за тем, как я сижу в седле. Да, прав был Петр Первый, говоря про пехотных офицеров: сидел я на лошади примерно так же, как собака на заборе. Хорошо еще, кобыла моя оказалась смирной…

– Это вы русский майор Ленц? – спросил меня один из них.

– Именно так.

– Мой майор, император приказал сообщить вам, что мы будем сопровождать его и вас в вашей поездке в театр.

Я обратил внимание, что вооружены они были одними лишь палашами, но ничего не сказал, хотя мне это очень не понравилось. Конечно, у меня был с собой пистолет Сердюкова, а в седельной кобуре еще и пистолет Ярыгина, а также магазины к обоим стволам. Но что смогу я сделать один, если нападающих будет несколько, причем атакуют они нас с разных сторон? Ведь именно так я бы и поступил, если бы оказался на месте потенциальных убийц.

Ровно в четыре часа из парадной двери показался император. Гвардейцы отсалютовали ему палашами, а он тепло поприветствовал их и меня. Ему подвели коня, и он с улыбкой сказал:

– Мсье майор, пора в путь!

Мы проехали под Триумфальной аркой на пляс дю Каррузель и повернули на Рю де Риволи. К счастью, император знал, что я не очень хорошо держусь в седле, и двигались мы неторопливой рысью.

Днем я проехал по предполагаемому маршруту нашего движения и решил, что покушение, если оно состоится сегодня, скорее всего, произойдет у самого театра, на бульваре дю Тампль. У театра было два входа: для публики, на сам бульвар, и служебный – уходивший сбоку в узкий крытый пассаж. Такой же пассаж располагался и с другой стороны театра. Видимо, именно там после покушения убийцы и попытаются уйти от погони.

Мои люди еще не прибыли в Париж, но я договорился с Васей, одним из радистов из нашего посольства, чтобы он присоединился к зрителям, ожидающим, когда их начнут пускать в театр.

Увы, таковых перед театром было уже великое множество. Они стояли толпой слева от входа, а справа в ряд встали шесть торговцев цветами, причем трое из них были мужского пола. Вряд ли убийцей будет женщина, подумал я. Дело в том, что револьверы этого времени достаточно тяжелые, да и стрелять из них тоже нужно уметь. Мужчины-продавцы все были с бородою и усами, и, как мне показалось, ни на англичан, ни на поляков были не слишком похожи. Хотя, конечно, поляки разные бывают…

То же можно было сказать и про зрителей: мужчины были в пальто, женщины, как правило, в мехах, и у каждого третьего в руках были букеты цветов. Кто из них переговаривался со своими дамами, кто со своими соседями, кто просто стоял, ожидая, когда император зайдет в театр и туда начнут пускать всех остальных. Но, когда мы подъехали ко входу, разговоры прекратились, и все, повернувшись к нам, дружно закричали:

– Vive nôtre empereur![106]

Наполеон с улыбкой помахал им, а затем приказал одному из гвардейцев купить букет цветов «для божественной Мари Кабелл». Я попытался вякнуть ему про то, что неплохо бы для начала войти внутрь, мол, гвардеец сам доставит нам цветы, но он с улыбкой ответил:

– Мне нечего бояться своего народа. Тем более что гвардейцы останутся здесь с нашими лошадьми. Таковы здесь порядки.

Я кивнул, дескать, это понятно, что гвардейцы останутся с лошадьми снаружи: с коняшками их в театр не пустят. А император тем временем спешился и отдал вожжи второму гвардейцу, я последовал его примеру, не спуская при этом глаз с публики.

Увидев Васю, я ему чуть заметно кивнул и показал глазами на цветочников. Он все понял и тоже чуть склонил голову. Хоть я и ожидал нечто подобное, но лишь в последний момент заметил, как один из зрителей переложил букет в левую руку и что-то выхватил из-за отворота своего пальто. Инстинктивно я заслонил собой императора, одновременно услышав выстрел. Потом меня сильно ударило в бок. Я успел упасть вместе с Наполеон-Жозефом на мостовую одновременно со вторым выстрелом – на этот раз стрелял один из цветочников.

Я быстро выхватил пистолет, но на том месте, откуда по нам стреляли, видны было лишь клубы порохового дыма, медленно рассеивавшегося в воздухе. Мне не хотелось стрелять в толпу, стоявшую у театра. Зато Вася успел-таки выстрелить в цветочника. Тот взвыл от боли, выругался по-польски и упал на землю. Пуля попала ему в колено, и киллер был полностью обездвижен.

Откуда-то сбоку раздалось еще два выстрела. Видимо, покушавшийся стрелял наугад: одна пуля повалила гвардейца, державшего лошадей, другая задела девушку-цветочницу, у которой второй гвардеец покупал букет цветов.

Услышал топот, Вася ломанулся за убегающим, а гвардеец навалился на лежавшего на земле подстреленного цветочника. Я же решил остаться рядом с императором, прикрывая его своим телом. Ведь под моей верхней одеждой был пусть легкий, но все же бронежилет.

Люди, стоявшие у театра, наконец пришли в себя и стали с воплями и визгом разбегаться кто куда. А по бульвару галопом мчались к нам конные жандармы. Увидев меня, один из них наставил на меня пистолет и заорал:

– Именем императора, вы арестованы!

Наполеон-Жозеф, высунув голову из-под моей руки, крикнул сверхбдительному жандарму:

– Отставить! Это мой друг, майор Ленц. Он спас меня от убийц. Лучше проверьте, что с сержантом Делоне. И с девушкой-цветочницей.

– А что с вами, мой император?

– Со мной все в порядке. А вот если бы не майор, то лежать бы мне здесь убитым…

Один из жандармов подал мне руку, и я, пошатываясь, встал на ноги. Очень болел бок: безоболочечная свинцовая пуля, к моему счастью, бронежилет не пробила, но наверняка завтра у меня на боку будет огромный синяк. Я собрался было отправиться в пассаж, по которому, как мне казалось, убежал стрелок, но тут вернулся Вася. Жандармы хотели схватить его, но я остановил их:

– Это наш человек. – И, перейдя на русский, спросил: – Вася, что со вторым стрелком?

– Похоже, что у него там был сообщник с лошадьми. Я пробовал стрелять им вслед и, кажется, ранил одного из них – уж не знаю, его или сообщника… Но они ушли.

К счастью, в седельной сумке у меня была аптечка, и Вася перевязал цветочницу – оказалось, что она жива и просто находилась в обмороке. У нее была прострелена нога, но пуля кость не задела. Мне показалось, что, когда Вася, задрав юбку, бинтовал ее изящную ножку, девица, несмотря на ранение – женщины, они всегда женщины – бросала на него весьма многообещающие взгляды. Он улыбнулся ей в ответ и явно не спешил закончить медицинскую процедуру.

«Не удивлюсь, если Вася возьмется всерьез за лечение пострадавшей и непременно пропишет ей постельный режим», – подумал я и подмигнул доморощенному санинструктору.

Император был цел и невредим, разве что я его немного помял, когда повалил на брусчатку.

– Эжен, – заявил он во всеуслышание, – вы спасли мне жизнь. А я не из тех, кто забывает подобное и остается в долгу. Вы ведь помните, что по отцу я корсиканец. И теперь вы навеки мой друг.

– Мсье император, – улыбнулся я. – Я счастлив, что вы остались живы. А пока, если вы позволите, я допрошу пойманного стрелка.

Тот, понимая, что дела его плохи, и не думал отпираться. Он сразу же сообщил мне свое имя, имена сообщников и адрес квартиры Вечорека, на которой, по его словам, должен был находиться Качковский. Я хотел отправиться туда лично, но император попросил меня вернуться с ним в Тюильри, а в адрес, куда бежали поляки, послал наряд жандармов.

Вскоре двое из них прибыли в Тюильри и доложили, что квартиру они нашли, но меткими выстрелами из ее окна были убиты двое из них, а стрелок, судя по всему, ушел через черный ход. Зато на полу был обнаружен труп человека с перерезанным горлом, которого соседи опознали как Лукаша Вечорека, поляка по национальности. Кроме того, в ванной комнате были найдены окровавленные тряпки – видимо, Вася все же подстрелил этого Качковского.

Дальнейший допрос Моравецкого – так звали «цветочника» – дал некоторые результаты. Выяснилось, что один раз он видел Качковского в компании человека, который говорил по-французски с легким акцентом, причем явно не польским. Моравецкий смог его достаточно хорошо описать, и император, который присутствовал при допросе, помрачнел:

– Или я очень ошибаюсь, Эжен, или это лорд Каули, посол Соединенного Королевства в Париже. А он, увы, обладает дипломатической неприкосновенностью.

– Жаль, – произнес я, а про себя подумал, что неприкосновенность неприкосновенностью, но ничто не помешает нам познакомиться с ним, скажем так, в неофициальной обстановке. Вот только Наполеон-Жозефу об этом лучше не знать. Тем более что если его вдруг хватятся, то решат, что он бежал после покушения на императора. Вот только нужно все сделать очень быстро, а то вдруг он и правда сбежит из Парижа.

13 (1) декабря 1854 года.

Вена. Парк Аугартен.

Уже бывший министр иностранных дел Австрийской империи граф Иоганн Бернгард фон Рехберг-унд-Ротенлёвен

– Граф, я понимаю ваше волнение, – русский посол Горчаков был абсолютно спокоен, несмотря на то что сведения, которые я ему сообщил, должны были не на шутку его встревожить. – Я предполагал, что те, кому не по душе усиление России, не успокоятся и сделают все, чтобы помешать нам утвердиться на Босфоре.

Мы с князем Горчаковым договорились о встрече в этом любимом всеми венцами парке, чтобы обсудить то, что мне вчера заявил император во время прощальной аудиенции. Конечно, это можно было посчитать не вполне порядочным поступком с моей стороны, если, конечно, исходить с точки зрения государственных интересов Австрии. Но, с другой стороны, если Францу Иосифу удастся осуществить то, что насоветовали ему Ротшильды, то, боюсь, от нашей бедной державы мало что останется.

Мне было известно, что народы, населяющие Священную Римскую империю, ненавидят друг друга. И в том случае, если мы начнем сеять смуту в землях, которые входят в сферу интересов России, русские вполне могут ответить нам тем же. И тогда нашей империи придет конец.

Я осторожно спросил у князя Горчакова, как поступит император Николай, если Франц Иосиф откажется подписывать договор, текст которого был уже практически согласован.

– Боюсь, граф, что тогда мне придется покинуть Вену, – развел руками Горчаков. – Ведь подобный поступок покажет, что император Франц Иосиф по-прежнему враждебно настроен в отношении России. И все дальнейшие разговоры о воссоздании Священного Союза трех монархов абсолютно беспочвенны.

– Князь, не означает ли это, что Россия после вашего отъезда в Петербург объявит войну Австрии? – с дрожью в голосе спросил я у Горчакова.

Русский посол промолчал и лишь пожал плечами. Дескать, подобные вопросы может решать лишь император Николай I. Мне вдруг стало нехорошо.

– А вы знаете, что еще сказал мне император? – произнес я, посмотрев Горчакову прямо в глаза. – По его сведениям, в самом ближайшем времени в Париже может произойти покушение на Наполеона IV. И тогда политика Франции резко поменяет курс.

– Это покушение уже произошло, – спокойно сказал Горчаков. – Вчера вечером в Париже неизвестные – как мне сообщили, это были какие-то поляки – стреляли на бульваре дю Тампль во французского императора. К счастью, он остался цел и невредим. Одного из покушавшихся удалось задержать. Думаю, что вскоре нам станет известно, кто именно был организатором этого покушения. Сомневаюсь, что в случившемся будет найден австрийский след, но если его все же обнаружат…

Горчаков пристально посмотрел на меня сквозь линзы своих очков. Я вдруг почувствовал, как по моей спине вдруг потекли струйки холодного пота. Известие о покушении на французского императора ошеломило меня. Только откуда князь узнал о нем? Впрочем, со вчерашнего дня я больше не министр иностранных дел, и мне уже не докладывают о письмах и телеграммах наших послов. А наши газеты, похоже, еще не получили никакой официальной информации об этом покушении.

– Да, граф, в Париже приняли чрезвычайные меры: власти задержали отправление всех поездов и дилижансов, а также прекратили на время прием и передачу телеграмм. Император Наполеон IV не желает, чтобы в стране начались паника и волнения. А пока жандармы ищут сообщников злодеев.

– Знаете, князь, – я наконец решился на поступок, о котором долго думал после своей вчерашней отставки, – мне, наверное, есть смысл уехать из Вены в Петербург. Там сейчас находятся люди, которые лучше всех в Европе понимают, чем может закончиться эта идиотская война, явно затеянная в угоду Ротшильдам. Да и графу Фикельмону с его очаровательной супругой тоже лучше не спешить возвращаться домой. Вряд ли ему будут рады на Балльхаусплац[107]. Пусть они останутся в Петербурге. Там они будут в безопасности, в то время как в Вене русофобы постараются максимально осложнить им жизнь.

Мой собеседник понимающе кивнул головой:

– Я немедленно доложу об этом разговоре в Петербург. Мне сдается, что действия его императорского и апостольского величества не отвечают интересам Австрии. Вене было бы намного лучше если и не поддерживать Россию, то хотя бы хранить полный нейтралитет в нашей борьбе с Британией. Вам ведь хорошо известна дурная привычка Лондона втравливать в войны европейские державы, а самим отсиживаться на своих островах. Но… Ваш молодой император жаждет «отблагодарить» нашего царя за ту помощь, которую тот оказал ему во время Венгерского мятежа. Скажу прямо – это не самый лучший способ избежать неприятностей. И они будут, уж поверьте моему слову, граф…

15 (3) декабря 1854 года.

Париж, ресторан «Ле Гран Вефур».

Генри Ричард Чарльз Уэлсли, лорд Каули, посол Соединенного Королевства в Париже

– Здравствуйте, милорд. Вот ваш столик. Позвольте мне предложить вам шампань-касси[108], – сказал пожилой официант, чье лицо старательно выражало неземной экстаз от моего присутствия. – За счет заведения. Очень уж вы сегодня задумчивый…

Какой англичанин откажется от бесплатной выпивки? Тем более такой. Хотя, конечно, за те деньги, которые я у них оставляю каждую неделю, можно, наверное, купить вагон шампанского… Как бы то ни было, я постарался улыбнуться:

– Благодарю вас, Этьен. Просто устал, ничего страшного не произошло.

Это, увы, было не так. Вчера вечером я сидел у себя в кабинете как на иголках. Поляк клятвенно заверил меня, что новый Наполеончик к этому времени уже будет мертв, и я послал старого Джима купить вечернюю газету. Почему именно этого остолопа, так и не выучившего французский? Наверное, потому, что он не отличается умом и не интересуется политикой – другие могут задать ненужные вопросы, ведь мы выписываем несколько утренних газет, а вечерние меня раньше никогда не интересовали.

Увы, он принес мне утренний «Ле Шаривари». Видите ли, его привлекла карикатура на ее величество на обложке: он так и не понял, что эти проклятые лягушатники попросту издеваются над нашей королевой. И лишь получив от меня взбучку, он догадался спросить, какие газеты меня интересуют.

Второй раз он вернулся уже с «Ле Фигаро». Я хотел снова его отругать: газета-то утренняя, я ему называл другие, – но тут увидел подзаголовок: «Экстренный выпуск! Покушение на нашего императора!» и впился глазами в текст. Свет померк перед моими глазами.

«Наш император получил лишь несколько легких ушибов, когда сопровождавший его придворный повалил императора на землю и закрыл своим телом». Кем был этот придворный, они не написали. Дальше: «Один из покушавшихся задержан. Нам стало известно, что покушавшиеся – поляки. Им удалось убить одного из гвардейцев императора, а также ранить цветочницу, прекрасную молодую парижанку».

Из дальнейшего описания этого происшествия стало ясно, что покушение с треском провалилось, и что полякам во Франции станет теперь весьма неуютно. Следующая – редакционная – статья гласила, если убрать из нее все ненужное: «Наша добрая Франция предоставила трусливым и подлым полякам убежище, когда они бежали из своей азиатской страны. И вот как эти неблагодарные отплатили нам за наше гостеприимство. Подобному сброду не место в Париже. Требуем закрыть отель „Ламбер“ и выслать всех, кто родился в Польше, либо от польских родителей, за пределы нашей великой родины».

Да уж, удружил Качковский своим соплеменникам… Единственное, что радовало, это то, что в газете не было ни единого упоминания Англии.

Вечер я провел за бутылкой дорогого коньяка, а утром проснулся со страшной головной болью. Я опасался визита французских чиновников – у меня, конечно, имелась дипломатическая неприкосновенность, но, если они нас заподозрят, то вполне вероятен разрыв дипломатических отношений, или как минимум объявление меня персоной нон грата.

Но пока все было тихо, и к вечеру меня немного отпустило. Тогда я и отправился в свой любимый парижский ресторан – конечно, когда мне не приходится встречаться с польским сбродом. И после четырех смен блюд под бутылку ротшильдовского «Лафита» – это после «шампань-касси» – мир уже не казался мне столь безнадежно хмурым.

Оставив Этьену щедрые чаевые, я, слегка пошатываясь, вышел на улицу, где меня ждал экипаж. Кучер помог мне в него забраться, и мы не спеша поехали в сторону отеля «Шарос» на рю дю Фобур Сент-Оноре, в котором располагались посольство Британии и моя резиденция.

Что было дальше, не помню. Очнулся я в какой-то неуютной комнате крепко привязанным к массивному дубовому стулу. Передо мной стояла странная металлическая тренога, на которой была укреплена какая-то пластина. А рядом находились двое мужчин в черных масках.

– Рад вас видеть, мой лорд, – сказал один из них на английском, но с акцентом, выдававшим жителя наших мятежных колоний в Новом Свете. – Надеюсь, вы себя чувствуете хорошо? Ах да, у вас же рот заклеен. Ничего, мы это сейчас исправим. Вот только настоятельно прошу вас не кричать громко.

И он сорвал с моего рта клейкую полоску. Несмотря на то что меня предупредили, я истошно заорал, и тогда коротким ударом в солнечное сплетение мучитель заставил меня замолчать, после чего вновь заклеил мне рот той же полоской.

– Вас же просили, – произнес человек в маске, огорченно разведя руками. – На вашем месте я бы не стал испытывать наше терпение. Мы люди занятые, у нас и других дел полно, а тут вы со своими фокусами. Имейте в виду, в следующий раз все будет намного больнее. Тем более домик, в котором мы сейчас имеем честь с вами беседовать, находится не в Париже. Хозяева его в отъезде, а соседи живут довольно далеко. Так что ваши вопли никто не услышит.

На этот раз мне хватило терпения более не орать; я лишь спросил своего мучителя:

– Вы знаете, кто я?

– Не знали бы, не обращались бы к вам «мой лорд», – с насмешкой в голосе произнес один из людей в масках. – Так вот, у нас к вам несколько вопросов. Ответите на них, мы вас отпустим. Только честно…

– Что вы хотите у меня узнать?

– Про покушение, про ваши связи с поляками, про распоряжения, которые вы получили из Уайтхолла, да и мало ли что вы решите еще нам поведать… А на случай, если вы не захотите рассказать всю правду, у нас есть кое-какие специальные средства. Только вряд ли они вам понравятся…

Я отрицательно покачал головой. Тогда второй человек в маске сделал знак своему приятелю. Они закатали мой рукав и перетянули предплечье кожаным ремешком. Потом я почувствовал, что в руку что-то вонзилось. Вскоре все поплыло перед моими глазами… Очнулся я через некоторое время – точно не могу сказать – все в той же комнате.

– Ну что ж, мой лорд, я очень рад, что вы снова можете с нами общаться. Позвольте вам продемонстрировать нечто весьма занимательное.

И он развернул треногу. С другой стороны пластина была гладкой и блестящей. Он нажал пальцем на нее, и до меня донесся мой голос, а на черной поверхности появилась живая картинка. С ужасом я увидел, как на пластинке маленький «я» – кстати, меня развязали, так что со стороны все выглядело как дружеская беседа – взахлеб рассказывал все, что мне было известно: и про секретные депеши из Уайтхолла, и про поляков, и про покушение на французского императора, и про дальнейшие планы Качковского, и про мои конфиденциальные разговоры с послами Австрии и других стран, и даже про моих любовниц…

Сказать честно, последнее испугало меня едва ли не больше, чем все остальное: если моя жена об этом узнает, то она может поступить так же, как поступила ее бабушка.

Та, узнав об измене мужа, ни слова не говоря, сняла со стены двуствольное охотничье ружье, зарядила его, а затем из одного ствола выстрелила ему в голову, а из второго – себе в сердце.

– Вы понимаете, что может произойти, если мы покажем все это французам? Либо продемонстрируем вашим коллегам? Либо, – тут он мерзко ухмыльнулся, – вашей супруге?

– Зачем вам все это нужно? – жалобно спросил я. – Вы живете там, далеко за океаном. Почему вас так интересуют наши европейские расклады?

– Как это почему? – удивился янки (теперь у меня уже не было никаких сомнения, откуда прибыл в Европу этот страшный человек). – Вам принадлежат – прошу заметить, совершенно незаслуженно – огромные территории в Северной Америке. Согласно доктрине «Явного предначертания», все эти земли обязаны стать нашими, ведь на то Господня воля.

Я, понятно, был другого мнения на этот счет, но благоразумно решил не спорить с ним. А проклятый колониал продолжал:

– Кроме того, нам хотелось бы знать о любых телодвижениях вашего правительства, а также о любых ваших действиях на посту британского представителя во Франции. И, конечно, если вы что-либо узнаете о любых других событиях, то должны в первую очередь сообщить об этом нам.

– Хорошо, я согласен. Но, ради всего святого, скажите, откуда у вас это удивительное устройство, способное показывать живые картинки?

– А зачем вам это знать? Лишние знания могут пагубно сказаться на вашем здоровье.

– Хорошо, но как я с вами свяжусь?

– Мой лорд, если вы узнаете нечто, что нас может заинтересовать, то напишите об этом нам и отправьте послание в «Отель де пост»[109] на рю де ля Платриэр, на имя мсье Джорджа Уокера Буша-младшего, до востребования. Не советую вам что-либо от нас скрывать. Если у нас будут к вам поручения, то депеша об этом будет передана лично вам. Отправителем же будет значиться все тот же мсье Джордж Уокер Буш-младший.

– Это ваше имя?

– А какая вам, собственно, разница? – голос его прозвучал насмешливо, словно мое унижение доставляло ему удовольствие. – В любом случае я рекомендую вам писать нам не реже чем раз в три дня. – Он дал знак второму, и тот вновь наклонился ко мне. Я почувствовал еще один укол в руку…

Очнулся я на полу в прихожей моей резиденции. Сквозь прикрытые шторами окна пробивался солнечный свет. Понадеявшись, что все произошедшее со мной не более чем страшный сон, вызванный неумеренным употреблением алкоголя, я начал поправлять свой костюм. Рука моя неожиданно наткнулась на конверт, торчавший из кармана пиджака. Вскрыв его, я увидел записку:

«Очень рад был с вами познакомиться и рассчитываю на долгое и плодотворное сотрудничество. Не забывайте и пишите мне не реже чем раз в три дня, а то я буду очень по вам скучать.

Ваш Джордж Уокер Буш-младший».

16 (4) декабря 1854 года.

Британия. Лондон. Кенсингтонский дворец.

Генри Джон Темпл, 3-й виконт Палмерстон, премьер-министр Соединенного Королевства

Давно мною замечено: о всех судьбоносных решениях королева предпочитает объявлять мне именно в этом дворце. Видимо, то место, где она появилась на свет, вдохновляет ее и Виктория считает, что некая аура, окружающая этот дворец, гарантирует ей успехи во всех ее начинаниях.

Но на этот раз она ошибается. Новости, которые я хочу ей сообщить, должны серьезно огорчить королеву. И скверно то, что именно мне придется их озвучить. Ну что ж, как истинный джентльмен, я готов со смирением встретить гнев своей повелительницы.

Виктория выглядела не очень хорошо. По ее внешнему виду можно было сделать вывод, что эту ночь она плохо спала. Покрасневшие глаза, бледность и отеки на лице, в сущности, еще молодой 35-летней женщины сильно ее старили. Мне даже стало немного жалко королеву. Очень плохо, что женщины лезут в большую политику, где и мужчинам часто приходится нелегко.

Вежливо со мной поздоровавшись, Виктория тяжело опустилась в плетеное кресло, стоявшее у окна, и жестом предложила мне присесть рядом с ней.

– Виконт, как я уже поняла, вы пришли ко мне для того, чтобы рассказать нечто, отчего у меня потом весь день будет болеть голова, – с кривой усмешкой произнесла королева. – У меня сложилось впечатление, что вам это начинает нравиться. Впрочем, виконт, не обращайте внимания на мои слова. Новости, которые мне сообщают каждый день, давно меня уже не радуют.

– Ваше величество, я был бы счастлив, если мне бы удалось вас хоть чем-нибудь порадовать. Но, вы правильно заметили, действительно, мне все чаще и чаще приходится приносить дурные вести, которые огорчают мою любимую королеву.

– Если вы о неудачном покушении на нового французского императора, – устало махнула рукой Виктория, – то мне о нем уже известно. Очень жаль, что принц Плон-Плон уцелел. Я не удивлюсь, если окажется, что и на этот раз в этом замешаны люди из будущего. С тех пор как они появились на Балтике у стен крепости Бомарзунд, наши дела идут все хуже и хуже. Франция уже не наш союзник, да и Турция вот-вот выйдет из войны. С кем же мы тогда останемся? С австрийским императором Францем Иосифом? Так он и сам как огня боится русского царя Николая.

– Ваше величество, весьма скверно то, что пойманные французами поляки, покушавшиеся на императора Франции, могут рассказать об участии в организации покушения нашего посла лорда Каули. И что нам тогда делать?

– А ничего, – отрезала Виктория. – Надеюсь, что у этого молокососа Каули хватило ума не оставить никаких письменных подтверждений своей роли в попытке убить французского императора? То, что под пытками расскажут поляки, мы попросту объявим ложью. Кроме того, у нашего посла дипломатическая неприкосновенность. Но все же, виконт, было бы неплохо от греха подальше отозвать из Франции нашего посла.

– Увы, если Каули уедет прямо сейчас, то французы могут расценить его отъезд как косвенное признание вины, и тогда нашу миссию во Франции можно считать полностью проваленной.

Королева ненадолго задумалась, потом сказала:

– Вы правы, виконт. Без союзника на континенте мы не сможем остановить натиск разъяренного медведя, именуемого Россией. И, пока имеется хоть малейшая возможность, нужно попытаться спасти наши отношения с Францией. А присутствие лорда Каули в Париже, в случае если поляки не будут молчать, может превратиться в неприятный раздражитель.

– Через три-четыре дня я пошлю ему телеграмму о тяжелой болезни его младшего брата Джеральда. Тем более что он и в самом деле нездоров. Тогда никто – во всяком случае, официально – не свяжет отъезд нашего посла в Лондон с покушением на Плон-Плона.

– Поверенным в делах в Париже можно сделать молодого Ричарда Лайонса. Он известен как франкофил, и если кому-нибудь и удастся спасти наши отношения с Францией, то это будет сэр Ричард. Тем более опыт в подобных делах у него есть: именно он сумел добиться полного взаимопонимания с Римом.

– Вы правы, ваше величество, именно так мы и сделаем. Вот только для этого понадобится некоторое время. И на Францию мы сможем надеяться еще не скоро.

Виктория прошлась по комнате, что-то обдумала и лишь потом с сомнением в голосе ответила мне:

– А может быть, нам все же удастся удержать турок от капитуляции? Мы могли бы помочь султану Абдул-Меджиду деньгами и оружием…

– Ваше величество, не забывайте, что действия нашего посла в Константинополе, а уж тем более обстрел города нашим флотом, привели к полному разрыву отношений с Османской империей. Турки, как и все азиаты, удивительно злопамятны. Единственной для нас надеждой был бы дворцовый переворот в Константинополе, но давайте смотреть правде в глаза: череда поражений на суше и на море сделала идею продолжения войны с русскими весьма непопулярной как среди их властной элиты, так и в турецкой армии. Там уже осознают, что возобновление боевых действий чревато катастрофическими последствиями, вплоть до исчезновения Османской империи с карты мира. А деньги… Если они в конце концов и попадут в султанскую казну, то будут тут же разворованы его ближайшими советниками. Так что эта война нами начисто проиграна – Россия получит то, о чем давно мечтала – контроль над проливами в той или иной форме.

– Русские на Босфоре – это ужасно! – воскликнула королева. – Ведь они потом могут выйти в Средиземное море, откуда можно будет добраться и до Индии!

– Этого ни в коем случае нельзя допустить! – я постарался, чтобы мой голос прозвучал как можно тверже и решительней. – В Индии уже начались волнения, которые могут вскоре превратиться во всеобщее восстание против власти британской короны. Не только чернь, но и многие индийские раджи недовольны тем, как мы управляем вассальными территориями. Мне даже страшно представить, к чему может привести это недовольство!

– Неблагодарные! – королеву просто трясло от негодования. – Мы стараемся приобщить дикие народы, населяющие Индию, к цивилизации. Мы истребляем тугов, приносящих кровавые жертвы богине Кали, и запретили такой их варварский обычай, как сати[110]. Тысячи моих подданных, не жалея себя, учат этих дикарей, прививают им зачатки европейской культуры. Неужели им всего этого мало?

– Видимо, мало, ваше величество. Восток уважает силу, и потому все наши военные неудачи подрывают среди этих варварских народов почтение к европейцам.

– Виконт, надо сделать все, чтобы дикари, которых мы с таким трудом покорили, не взбунтовались. Любыми способами нам надо вернуть уважение к себе и страх перед белыми людьми. Помните, как говорили древние римляне: «Oderint, dum metuant»[111].

– Я полностью согласен с вами, ваше величество. Но трудно рассчитывать на уважение этих варваров, когда ужасные корабли русских блокируют побережье нашей старой доброй Англии, топят и захватывают корабли, следующие в наши порты. И мы ничего не можем с этим поделать. Наши моряки боятся выходить в море, а стоимость фрахта достигла баснословных величин.

– Эх, как жаль, что новый французский император остался жив! – с сожалением воскликнула королева. – Как вы думаете, удастся ли нам устроить повторное покушение?

– Увы, ваше величество, теперь это стало намного сложнее. И, если оно опять не удастся, то дело может закончиться войной с Францией и ее союзниками, в числе которых я вижу не только Пруссию, но и Россию. Даже если не будет прямых доказательств нашего участия в подобном покушении.

– Виконт, а что, если попытаться убить русского императора Николая? Ведь после его смерти в России может начаться смута, и давление на нас сразу же ослабнет. Мы получим долгожданную передышку и сможем создать новую коалицию, направленную против чудовищного монстра, именуемого Российской империей.

– Ваше величество, такие планы у нас были, тем более что подобный опыт у нас уже есть – ведь мы в свое время убрали отца нынешнего императора. Только наша агентура в России сейчас практически вся парализована. Многие наши друзья арестованы и отправлены в ужасную Сибирь, а оттуда редко кто возвращается живым. Но, ваше величество, мы все равно еще раз попытаемся организовать подобный заговор. Многие аристократы недовольны правлением императора Николая. Надо внушить им, что, избавившись от самодержавной власти, они войдут в число цивилизованных стран и приобщатся к великим достижениям европейской культуры. Мы хорошо заплатим русским диссидентам, обосновавшимся в Британии, чтобы те обратились к здравомыслящим соотечественникам с призывами к революции. Пусть они превозносят такие наши достижения, как парламентская система, свобода слова и печати, справедливая и независимая судебная система. Но в то же время пусть они неустанно повторяют, что все это может появиться в России лишь после свержения теперешнего царя. И что лишь тогда весь цивилизованный мир будет приветствовать приобщение русских к ценностям западных народов.

– Браво, виконт! – на лице королевы впервые за все время нашей беседы появилась улыбка. – Вы можете рассчитывать на мою полную поддержку во всех ваших начинаниях. Вам предоставят столько средств, сколько вам понадобится для устранения самой страшной угрозы для нашего королевства со времен появления в водах Англии «Великой армады» испанцев. Помните, что если мы в самое ближайшее время не остановим Россию, то великая империя, созданная нашими славными предками, может рухнуть. Итак: победа или смерть!

Я поклонился королеве и покинул ее, погруженную в тяжелые размышления. Наступило время действий. Нельзя терять ни минуты. Или мы победим Россию, или она победит нас. Третьего не дано!

16 (4) декабря 1854 года.

Французская империя. Амьен.

Игнаций Качковский, беглец

На привокзальной площади царила обычная суета: сновали экипажи, то выгружая пассажиров и багаж, то увозя тех, кто только что приехал. Бойкие торговки предлагали свою немудреную снедь. Посреди площади на посту замер полицейский, который, вместо того чтобы внимательно осматривать прохожих, покуривал трубку, обращая внимание разве что на женский пол. Некий тип неприметной наружности взглянул на мой чемоданчик, но, напоровшись на мой колючий взгляд, поднял руку, мол, не беспокойтесь, мсье, я все понял и поищу себе жертву попроще.

– Вы на Ле Трепор? – спросил я у одного из водителей дилижансов, ожидавших на северной стороне площади.

– Нет, я на Мобёж через Сен-Кантен – видите табличку, мсье? Трепорские там, – и он показал на пустое место чуть подальше. – Но вы сначала купите билет.

И правда, если ранее приходилось платить за проезд прямо кучеру дилижанса, то сейчас рядом с экипажами находилась будочка с надписью «Билеты», в которой сидел человек в форме и с пышными бакенбардами. На мой вопрос про Трепор он назвал цену, взял деньги, спросил фамилию (я назвался мсье Мишо – так звали одного моего армейского приятеля), выписал сам документ, после чего добавил:

– Отправляется он в половину четвертого, мсье. Будет в Трепоре в десять вечера. Ну или чуть позже.

– А что, пораньше ничего нет?

– Зима же, мсье. На море мало кто хочет ехать, вот разве что те, кто туда следуют для того, чтобы лечиться. Но вы, мсье, на такого не похожи… – И он посмотрел на меня, ожидая откровений.

– У меня там живет друг, я вместе с ним служил в Алжире. Он пригласил меня в гости.

– Понятно. Значит, будьте здесь не позже трех часов. А то потом народ набежит, и все лучшие места позанимают.

– Мерси, мсье!

Я достал часы из кармана: как я и думал, у меня в запасе оставалось более двух часов. Мне вдруг захотелось поесть, но ничего покупать на площади я не хотел, мне совсем не улыбалось заработать диарею, а то и полноценное пищевое отравление. Западную сторону площади окаймлял бульвар де Бельфор, с другой стороны которого находились рестораны получше, да и публика, вышедшая на променад, была почище: неспешно прогуливались солидные буржуа, дамы дефилировали под шелковыми зонтиками, чопорные бонны вели за руку нарядных детей…

– Новое о покушении на нашего любимого императора! Новое о покушении на нашего любимого императора! Читайте «Пикардийский курьер»! – орал мальчишка лет двенадцати, размахивая стопкой газет, зажатой в левой руке.

Я протянул монетку белобрысому нахалу, и он принял ее у меня с видом сеньора, оказавшего милость своему вассалу. Засунув монетку в нагрудный карман поношенной куртки, он протянул мне газету, скользнув по моему лицу равнодушным взглядом. Но вдруг выражение его плутовской физиономии изменилось, и он, перестав кричать, сунул газеты под мышку и, перебежав через бульвар, со всех ног помчался в сторону полицейского, изредка бросая на меня косые взгляды. Знакомство с местными стражами порядка никак не входило в мои планы, и потому я решил ретироваться.

Стараясь не спешить, я свернул на рю де Нуайон. Увидев заведение под названием «Ле Бушон»[112] и убедившись, что проклятый малец не смотрит в мою сторону, я юркнул в двери ресторации. Пройдя сквозь зал, я вышел через черный ход и оказался в одном из переулков, откуда направился дальше к собору Нотр-Дам. Где-то далеко, со стороны рю Нуайон, послышалась трель полицейского свистка. Еще чуть-чуть, и я бы точно загремел в полицию. А там… Мне даже не хотелось думать о том, что за этим последовало бы.

В местном Нотр-Даме я уже бывал, но это было давно, и я вновь поймал себя на мысли, насколько он красивее и изящнее, чем парижский обрубок с тем же названием, хотя, конечно, и здесь башни так и остались недостроенными. Увы, времени наслаждаться его ажурной готикой и древними витражами у меня не было. В соборе я прошел в часовню Святых даров, стал на колени, как и положено молящемуся, и, делая вид, что читаю про себя молитву, заглянул в газету, которую положил перед собой.

Первое, что я увидел в ней, был портрет, достаточно точно изображавший мою персону, с припиской внизу: «Этот поляк хотел убить нашего дорогого императора. Награда за его поимку – три тысячи франков!»

Конечно, сейчас у меня были накладные бакенбарды и усы – кстати, совсем другой формы, нежели во время покушения, – но узнать меня при желании все же было можно, хотя и с большим трудом. Похоже, мальчишка меня узнал. Сам виноват, надо было быть поосторожнее.

Но теперь для меня была закрыта дорога и на вокзал, и к дилижансам. Да и в Ле Трепор ехать смысла уже не было. Во-первых, продавца билетов опросят в первую очередь, а он уж точно запомнил, что я купил билет именно в этот небольшой порт. Ну и во-вторых, ехал я туда потому, что там у меня был знакомый рыбак, не гнушавшийся иногда, за кругленькую сумму, тайком переправить кого-нибудь через Ла-Манш.

Вот только совсем не исключено, что и он узнает меня по портрету, напечатанному в газете. А тогда он точно сдаст меня местным жандармам – и за три тысячи франков, и потому, что я – несостоявшийся убийца их дорогого императора. Если бы он был один, можно было бы попытаться заставить его переправить меня в Англию под дулом револьвера. Но у него там целая команда головорезов, а в одиночку с его посудиной мне не справиться.

Более того, мне теперь заказана дорога во все порты побережья: Булонь, Кале, Дюнкерк… Единственное, что мне пришло в голову – добраться до Бельгии. Там к французам относятся плохо, но даже в этой стране трудно гарантировать, что меня там не узнают, полагаю, что три тысячи франков перевесят историческую неприязнь. Да и до границы более сотни километров… Так что и это не совсем подходящий вариант.

И что мне теперь прикажете делать? Дилижансы противопоказаны, поезда тоже, а возвращение в Париж равносильно тому, как если бы я сам положил голову под лезвие гильотины. Есть в Амьене человек, связанный с «Польшей Молодой», да только после того, как я убил Вечорека – а эта информация тоже была в статье, – еще неизвестно, как он со мной поступит. Так что единственное, что я могу сделать, это попробовать где-нибудь отсидеться. Только не в самом городе, а где-нибудь в его окрестностях. Найти одинокий дом, убить жильцов… Но и это чревато большими неприятностями, ведь неизвестно, когда и кто их хватится.

Был, конечно, один адрес в Абвиле, километрах в сорока – сорока пяти от Амьена. Его мне в свое время дал лорд Каули. Вот только нужен ли я теперь англичанам, или они пожелают от меня избавиться и вместо хлебосольных хозяев меня ждут убийцы? В полицию они меня точно не сдадут, несмотря на обещанное вознаграждение. Ведь я могу много чего рассказать французским властям. Но, как бы то ни было, других вариантов у меня не оставалось.

Я вышел из собора и направился на юг, в рабочие кварталы, рассудив, что там вряд ли кто будет тратить деньги на газету – это если здешние обитатели вообще умеют читать. В каком-то питейном заведении на меня странно посмотрел гарсон: люди в приличной одежде в такие места не ходят, – но все-таки после того, как я бросил на стойку серебряную монету, он поставил передо мной кружку пива и тарелку с чем-то малоаппетитным на вид. Но я был не брезглив и живот свой набил его стряпней, после чего не спеша вышел из этой дыры.

Я не удивился, заметив, как за мной увязались трое мрачных субъектов, сидевшие за соседним столом. Зайдя за угол, я дождался, когда вся троица проследует за мной, достал револьвер и направил его на того, кто, как мне показалось, был у них лидером. Троица остановилась как вкопанная, а главарь негромко сказал мне:

– Не посмеешь выстрелить – люди сбегутся.

– Тебя-то я точно завалю, да и твоих приятелей тоже. А потом уйду – мне это не впервой делать.

– Ты кем будешь? – голос его был уже не столь уверенным.

– Солдат из Иностранного легиона. Недавно вернулся из Алжира.

– А мы думали, что буржуй какой-нибудь. Одежка-то у тебя ничего. Ты, похоже, деловой?

– Вот именно. Так что проваливайте побыстрее отсюда.

– Понял. Бывай, дружище. – И они ретировались.

Да, из огня да в полымя… Вряд ли они обратятся в полицию, не такой это район, но дружков точно позовут, это как пить дать. Я перешел на бег: нужно было как можно скорее выбраться из этого района.

К моему счастью, вскоре дома кончились, и я оказался на дороге, ведущей куда-то на юго-запад. А направо уходила еле заметная тропинка.

Моросил дождь, временами переходящий в снег, и мне никто не встретился по дороге; я спокойно прошел через несколько деревень, пока не добрался до Пикиньи, городка на южном берегу Соммы. Посередине реки здесь был небольшой островок, на который вел каменный мост, а на северный берег реки шел поменьше, деревянный. И, что меня обрадовало, у северного моста располагался трактир, к коновязям которого были привязаны две лошадки, одна из которых показалась мне с виду смирной. Я сунул ей в рот кусочек сахара и, когда она его схрумкала, добавил второй, затем третий. Когда я отвязал ее, она даже не заржала, и я неспешно поехал на север.

Лошадь я привязал в роще километрах в трех от Абвиля. По указанному мне адресу я прибыл часа в три ночи и постучал согласно инструкциям – в ритме «Марша королей-волхвов»[113]. Дверь открылась, и я вошел в полутемную прихожую.

Сразу же мне в спину уперся ствол, и чей-то хриплый голос спросил меня:

– Ты кто?

– Друг лорда Каули.

– Тоже мне, друг. У досточтимого лорда друзей не было никогда и, скорее всего, никогда уже не будет. Как тебя зовут-то?

– Игнаций Качковский, – я понял, что это был мой единственный шанс.

Ствол неожиданно перестал давить на мой позвоночник.

– Вот уж кого я не ожидал увидеть… – произнес хрипатый. – Ну что ж, проходи, садись. Вот сюда, под лампу.

Комната была в полумраке, так что меня видели все, а я даже не смог толком понять, сколько в ней находилось людей. Все тот же голос спросил у меня:

– Есть будешь?

– Не откажусь.

– Этьен, принеси мсье хлеба, ветчины и пива.

Я проглотил все принесенное в считанные секунды, после чего другой – с явным английским акцентом – спросил:

– Расскажи, что случилось на бульваре дю Тампль.

– В деле участвовали двое – я и молодой Моравецкий. Вечорек ждал нас с лошадьми в пункте сбора. Не знаю про Моравецкого, но мой выстрел был бы в точку, если бы спутник Наполеончика его неожиданно не сбил на землю. Странно, что я не попал в этого мерзавца, который спас самозванца. Я сделал еще два выстрела сквозь дым, но кто-то рядом со мной начал стрелять в Моравецкого. Ушел от преследования, как и планировалось, и уехал с Вечореком на его квартиру. Но, судя по всему, Моравецкий все рассказал жандармам, и вскоре начался штурм квартиры. Вечорек был при этом убит, а я сумел бежать и добрался до каменоломен у холма Шомон. А на следующий вечер отправился со станции Сен-Дени в Амьен.

– Понятно.

– История звучит как авантюрный роман, но именно так все и было.

– Мы верим тебе. Придумать можно было и поинтереснее, да и то, что ты нам сейчас рассказал, в общем соответствует тому, что мы узнали из других источников. Ты, кстати, попал в спутника узурпатора. Но на нем было нечто вроде стального панциря, который пуля не смогла пробить. Да, и еще… Вряд ли Вечорека убили штурмующие, мне скорее кажется, что это сделал ты, ведь мертвые, как правило, весьма неразговорчивы. Люди, которые послали меня, не очень довольны результатом, но, как мне кажется, твоей вины в этом нет. Или почти нет. Но они потребуют доказательств. А лучшее доказательство – это успех.

– То есть мне необходимо повторить неудавшеюся операцию?

– Да нет, это теперь будет намного сложнее, к тому же Франция, будь она неладна, сплотилась вокруг Наполеончика. Но свет на нем клином не сошелся. Есть и другие варианты.

– Кого же мне теперь следует убить?

– Русского императора Николая. Он, как известно, так же как и Наполеон-Жозеф, часто пренебрегает своей безопасностью. Точнее, Наполеон-Жозеф этого больше делать не будет, а русский деспот – очень даже. Так что, возьмешься за это дело? За оплату не бойся, денег мне выделили на это достаточно.

– Сделаю! С превеликим удовольствием. Но как я попаду в Россию?

Мой невидимый собеседник усмехнулся.

– Завтра ночью тебя доставят в Бельгию и посадят на корабль, следующий из Остенде в Ревель. А дальше уж ты сам… А пока тебе необходимо отдохнуть. Сейчас ты отправишься в комнату, где тебя ждет кровать. Отсыпайся, завтра тебе предстоит непростой день.

17 (5) декабря 1854 года.

Окрестности крепости Карс.

Мичман Бибиков Николай Евгеньевич, снайпер Гвардейского Флотского экипажа

Как мы и предполагали, Карс сдался вскоре после того, как мы ухлопали фактического командующего его гарнизоном – британского полковника Уильяма Уильямса. Бедняга получил крупнокалиберную пулю из нашей дальнобойной снайперки. Смерть его была мгновенной.

После смерти своего английского советника мушир Мехмед Вассыф-паша пал духом и всерьез начал размышлять о сдаче крепости. Заместитель покойного Уильямса британец Лек попытался вдохновить турок на дальнейшее сопротивление, но последовала еще одна моя вылазка с нашей «фузеей» 6С8[114], и полковник Лек отправился в «страну вечной охоты» вдогонку за своим шефом.

Среди турок поползли зловещие слухи о таинственных «русских слугах Иблиса», которые с огромного расстояния и с удивительной точностью расстреливают османских военачальников. Эти слухи, видимо, так сильно подействовали на Мехмеда Вассыф-пашу, что тот вскоре отправил парламентеров, предложивших генералу Муравьеву начать переговоры о сдаче крепости. Тот был совсем не против начать такие переговоры, но с ходу отверг одно из основных условий, предложенных турками, – беспрепятственно выпустить из Карса всех бывших польских и венгерских мятежников, служивших в турецкой армии. Многие из них приняли ислам и считались подданными Османской империи.

Генерал Муравьев, насмотревшись в 1830–1831 годах на «подвиги» польских мятежников, сжигавших живьем русских солдат, а в 1848 году – венгров, резавших мирных жителей Трансильвании, не желал, чтобы виновные в этих преступлениях безнаказанно ушли от возмездия. Мехмед Вассыф-паша для приличия покочевряжился, но потом все же согласился с требованием Муравьева.

Так что две недели назад Карс капитулировал. Всего сдалось в плен около шестисот офицеров и восемь с половиной тысяч солдат. Кроме того, в лазаретах нам было передано две тысячи раненых и больных турецких военнослужащих. Надо сказать, что к моменту сдачи в Карсе вспыхнула эпидемия холеры, что послужило еще одной причиной для капитуляции турецкого гарнизона.

Боевые действия в этих местах закончились, и Османская империя потеряла один из главных своих форпостов в Закавказье. Путь на Эрзерум – другой турецкий оплот на востоке – был открыт. Но начало зимы – не самое лучшее время для походов по горам. И потому генерал Муравьев решил ограничиться лишь действиями небольших разведывательных отрядов, наблюдавших за турками, а заодно навести порядок во вновь отвоеванных у османов землях.

Дело в том, что Карс и его окрестности были заселены племенами, мягко говоря, недолюбливавшими друг друга. Некоторые из них, те же луры и курды, или, как здесь их называли, куртатинцы, издавна считались отъявленными разбойниками. Ограбить торговый караван или отогнать у соседей отару овец – все это не считалось у них преступлением. Скорее наоборот – теми, кто промышлял на большой дороге, гордились и называли настоящими мужчинами, достойными носить на поясе пистолет и кинжал.

Генерал Муравьев, вполне естественно, с подобными оценками был не согласен. По его приказу казачьи отряды боролись с бандитскими шайками, а пойманных абреков он без колебаний приговаривал к виселице, такие полномочия у него имелись.

Местные паханы, пардон – старейшины племен, поняв, что русские шутить не любят, один за другим приходили в Карс на поклон к новому начальству. Они предлагали Муравьеву немалый бакшиш, прося у него лишь одного: не наказывать строго молодых джигитов, которые, в общем-то, ничего плохого русским и не делают. Подумаешь, угнали пару сотен овец, принадлежавших соседнему племени. Дело, как говорил товарищ Карлсон, житейское. К тому же представители того племени, со слов ходатаев – люди мерзкие. Служили, понимаешь, туркам, резали христиан.

Вот только этот обличитель нехороших людей, как правило, почему-то забывал сказать, что и он тоже верно служил турецкому падишаху и христиан резал с превеликим удовольствием. Впрочем, как я понял, безгрешных в этих краях не было от слова вообще. И генерал Муравьев, прекрасно разбиравшийся во всех азиатских нюансах, поступал просто и незатейливо. Он брал аманатов (заложников) у неблагонадежных племен, обещая, что если их родственники будут продолжать вести себя нехорошо, то аманатов начнут вешать. Жестоко? – Ничуть. «Восток – дело тонкое», говорил красноармеец Федор Сухов. И он был абсолютно прав: моральные нормы, которые для цивилизованных европейцев были дикими и неприемлемыми, в Азии считались вполне приемлемыми.

Наше командование пока еще не решило, отзывать нашу группу из Кавказской армии или нет. Как объяснил нам капитан Несмеянов, бегать по горам вместе с казаками и местной милицией нам ни к чему. А воевать пока вроде больше не с кем.

– Но это пока, – многозначительно произнес капитан, – вполне вероятно, что вскоре и нам найдется работа по специальности. Дело в том, что по полученной мной конфиденциальной информации, на переговорах, которые ведут наши представители с турецкой делегацией, обсуждаются вопросы совместной борьбы с англичанами. Ведь, как вы помните, британцы недавно изрядно погромили Стамбул. Погибло много мирных жителей, родственники которых требуют отомстить коварным подданным королевы Виктории. Да и султан тоже не собирается делать вид, что не произошло ничего страшного и что снесенные ядрами английских кораблей минареты Айя-Софии – это пустяк, о котором и вспоминать-то просто неприлично.

Интересно девки пляшут! Мы попробовали разговорить своего шефа, но Несмеянов лишь разводил руками и пожимал плечами. Дескать, знать ничего не знаю, ведать не ведаю.

Так что мы сейчас занимаемся, как говорят в таких случаях, боевой и политической подготовкой. Помимо всего прочего, мы наловчились стрелять из здешних винтовок. Они, правда, уже не кремневые, а капсюльные. Но заряжать их все равно стрёмно. Спасибо генералу Бакланову, который преподал нам мастер-класс пулевой стрельбы. Яков Петрович, оказывается, прирожденный снайпер. Его хоть сейчас в спецназ записывай.

В свое время на Кавказе его вызывали на поединок лучшие стрелки из немирных горских племен. И все они были отправлены к праотцам метким выстрелом «Боклы» – так горцы называли Бакланова. Было у него и еще одно прозвище – «Даджал»[115]. Только с нечистой силой Бакланов не якшался. На его личном значке на черном фоне была изображена адамова голова и цитата из Символа Веры: «Чаю воскресения мертвых и жизни будущаго века. Аминь». Какой же Яков Петрович после этого Антихрист?

Вот так мы и жили-поживали. Ждать и быть готовым ко всему – первая заповедь служивого человека. Как там в песне поется: «Лишь только бой угас, звучит другой приказ, и почтальон сойдет с ума, разыскивая нас…»

18 (6) декабря 1854 года.

Константинополь, дворец Долмабахче.

Султан Абдул-Меджид, великий визирь Мехмед Эмине-паша, личный посланник султана Мустафа Решид-паша

– О, великий падишах, – Мехмед Эмине-паша трагически воздел руки к небесам, – судьба империи Османов должна решиться на будущих переговорах с русским министром Перовским. Я слышал, что он получил от императора Николая самые широкие полномочия – заключить с нами мир или продолжить войну.

– Скажи мне, великий визирь, можем ли мы оказать сопротивление русским, если они захотят продолжить свой победоносный поход? – с тревогой в голосе спросил султан. – И что мы можем предложить императору Николаю, чтобы он прекратил войну?

– О падишах, – Эмине-паша тяжело вздохнул, – русские вряд ли покинут те наши земли, которые они уже успели занять. Об этом было прямо сказано достопочтенному Мустафе Решид-паше, когда он был в лагере генерала Хрулева.

– Именно так все и было, повелитель, – посланец султана машинально погладил свою сломанную ногу, – русские заявили, что для начала следует прекратить боевые действия и лишь после этого обговорить с ними условия мирного договора. А пока они будут наводить порядок в ваших, повелитель, землях. Ведь чернь, воспользовавшись ослаблением нашей власти, занялась грабежами и разбоями. Русские берут под защиту христиан, которых некоторые ваши неразумные подданные считают виновными во всех наших бедах.

– А мы что, и в самом деле не можем сами справиться с этими бунтовщиками? – спросил султан. – Ох, похоже, что действительно, многовековой империи Османов приходит конец.

– О великий падишах, – с горечью произнес Эмине-паша, – я считаю, что занятые русскими провинции нами уже потеряны. Так что для нас будет лучше официально от них избавиться.

Заметив недовольство на лице султана, великий визирь с хитрой усмешкой продолжил:

– Повелитель, вы слышали о «дарах данайцев»? О них говорится в поэме Гомера «Илиада»[116]. Так вот, отданные русским провинции, населенные неверными – греками, валахами, болгарами – станут именно этими самыми «дарами данайцев». Русские потом сами будут не рады, когда поймут, какой клубок змей они получили в качестве трофеев. Ведь все эти народы уже давно ненавидят друг друга, и каждый из них мечтает о том, чтобы русские создали именно для них «Великую Грецию», «Великую Сербию», «Великую Дакию», «Великую Болгарию». А так как удовлетворить все их желания просто невозможно, то, обиженные, они начнут плести козни против своих освободителей.

– Ты полагаешь, что все будет именно так? – задумчиво произнес султан. – Тогда и в самом деле лучше будет отдать земли с населяющими их моими неблагодарными подданными русским. Пусть между нами не существует общей границы, для нас оно будет спокойней.

– Мудрость падишаха велика, как небесный свод, – Эмине-паша склонил голову перед султаном. – Для нас более неприятны территориальные потери, которые мы можем понести в районе Проливов. Русские собираются взять их под свой контроль.

– А мы можем им в этом противиться? – горько усмехнулся султан. – Вот то-то же… Будем во время мирных переговоров стараться смягчить требования русских. Я рассчитываю на ваш ум и опыт, уважаемый Мустафа Решид-паша.

– Повелитель, – после небольшой паузы произнес великий визирь, – позвольте вашему недостойному рабу сказать то, о чем я думал все последнее время. Возможно, что сказанное мною может вам и не понравиться, и потому я заранее прошу вас не гневаться на меня.

– Говори, – султан обреченно вздохнул и махнул рукой, – сейчас не то время, чтобы выслушивать комплименты. А если твои мысли действительно содержат сок мудрости, то я не буду на тебя гневаться и поблагодарю за верную службу нашему государству.

– Повелитель, мне кажется, что наш упорный путь вглубь Европы оказался большой ошибкой. После множества блистательных побед мы потерпели поражение под Веной от польского короля Яна Собесского, после чего османы окончательно потеряли надежду завоевать страны «Золотого яблока»[117]. Еще большей ошибкой стали постоянные войны с русскими. В них доблестные войска Османской империи терпели поражение за поражением, и наша граница постепенно сдвигалась все больше и больше на юг. А теперь армии императора Николая стоят на пороге Стамбула, который они уже считают своим и называют Царьградом.

– Мустафа Решид-паша, – султан скривился, слушая великого визиря, – я не хуже тебя знаю историю империи Османов. – Но я пока не понял, что нового ты хотел мне сказать.

– Падишах, прошу прощения, что мои слова все же вызвали ваш гнев, – великий визирь покорно склонил голову перед султаном. – Я напомнил вам о наших ошибках для того, чтобы мы сделали из них соответствующие выводы и больше их не повторяли. Что же касается истории империи Османов, то спешу вам, о повелитель, напомнить о днях, когда из азиатских степей в Анатолию пришло небольшое – всего четыре сотни шатров – огузское племя кайы, во главе которого стоял вождь Эртогрул. И вот однажды, во время одного из переходов, он обнаружил, что на равнине, расположенной перед ними, в смертельной схватке сошлись два больших войска: византийских греков и сельджуков султана Алаэддина Кейкубада.

– Я знаю эту историю, – кивнул султан. – Обсудив все со старейшинами племени, наш великий предок Эртогрул решил нанести удар по византийцам. Внезапная атака всадников из племени кайы решила исход сражения. В благодарность за это султан Алладин Кейкубад щедро наградил Эртогрула и передал ему в пользование участок земли вблизи города Эскишехира. Именно оттуда и началось создание Великой империи Османов. Только, уважаемый Мехмед Эмине-паша, зачем ты рассказываешь то, что мне и так давно уже известно?

– Повелитель, я считаю, что настало время османам перестать стремиться на север и запад, где нас ждут сильные противники и где мы терпим постоянные неудачи. Не лучше ли сменить направление движения на юг и восток? Там мы не будем вступать в соперничество с русскими, которых мало интересует Индия и государства юга, населенные правоверными. Ведь, повелитель, хочу вам напомнить, что вы не только падишах, но и халиф – духовный глава всех мусульман мира. И ключи от нашей святыни – Каабы – хранятся у вас.

– Да, но на пути в Индию, северная часть которой, в этом ты безусловно прав, – султан задумчиво почесал подбородок, – действительно населена мусульманами, мы столкнемся с англичанами, дрожащими над захваченной ими богатейшей страной мира, словно нищий оборванец над медной монетой. Нам придется воевать с ними…

– Придется, повелитель, – хитро улыбнулся великий визирь. – И тогда мы сразу превратимся в союзников русских, которые намерены победить и унизить Британию. К тому же мы можем развернуть экспансию в сторону таких богатых стран, населенных мусульманами, как княжества, расположенные в Малайе, в Сингапуре и на островах Голландской Ост-Индии. Любая страна, где молятся Аллаху и построены мечети, наш потенциальный союзник.

– Да, но в Персии тоже молятся Аллаху, – возразил султан, – однако мы с ней воевали даже чаще, чем с русскими.

– Персия сейчас находится в зависимости от России и Англии, – вступил в разговор Мустафа Решид-паша. – Мы можем захватить ту часть этой страны, которая населена мусульманами-суннитами, изгнать оттуда британцев, договорившись о разделе сфер влияния с русскими. К тому же нам принадлежит Басра – порт, в котором могут базироваться корабли нашего флота и откуда могут выходить корабли, на борту которых в страны, населенные правоверными, отправятся эмиссары нашего владыки и халифа.

– В Индии же, – добавил великий визирь, – вот-вот вспыхнет восстание против англичан. Вождем восстания должен стать Бохадур-шах – последний император из династии Великих Моголов. Правда, ему уже за восемьдесят, но у него есть сыновья, которые имеют право наследовать престол своих предков. Мы могли бы помочь тем, кто поднимется с оружием в руках против британцев. Снесенные ядрами мечети Стамбула должны быть отомщены!

– А вы не говорили об этом с русскими? – осторожно поинтересовался султан. – Как они отнесутся к такому повороту событий?

– Повелитель, – ответил Мустафа Решид-паша, – генерал Хрулев, когда я пробовал начать разговоры с ним о высокой политике, каждый раз заявлял мне, что он всего лишь военный и с такими вопросами мне следует обращаться к графу Перовскому. Впрочем, мысли о том, что англичане стали нашим общим врагом, были ему понятны, и, как мне показалось, он был согласен в этом со мной.

– Хорошо, – султан Абдул-Меджид с кряхтением поднялся с мягкого кресла и потер поясницу, – разговор, который состоялся сегодня, требует времени на осмысление. Надо хорошенько обдумать все сказанное здесь. Я попрошу вас, мои верные слуги, изложить на бумаге ваши предложения и послезавтра предоставить их мне. И самое главное – о том, что мы здесь обсуждали, никому не слова! Всё, вы можете быть свободными. И ниспошлет Аллах всем нам удачу – она будет очень нужна великой империи Османов!

Эпилог

31 (19) декабря 1854 года.

Плоешти, княжество Валахия.

Поручик Коган Евгений Львович, начальник артиллерии Первой самоходной батареи Корпуса морской пехоты Гвардейского Флотского экипажа, а также корреспондент «Голоса Эскадры»

Военные действия закончились, Проливы и Мраморное море патрулируют наши корабли, делегация Османской империи прибыла в Варну на переговоры, знаменующие конец их присутствия в Европе. Словом, все как у Окуджавы: «Лишь только бой угас, звучит другой приказ, и почтальон сойдет с ума, разыскивая нас». Мои «Ноночки», да и не только они, были доставлены водным путем в Галац, а оттуда своим ходом – в утопавший в снегу Плоешти.

Как и все города на той территории, которая в наше время стала Румынией, это был маленький и довольно-таки убогий поселок, которому до полноценного города еще расти и расти. Но рядом с ним уже началась добыча нефти, а также работали первые нефтеперерабатывающие заводы, производившие дизельное топливо, которое, пусть с натяжкой, подходит и для наших «Нон». Это, конечно, одна из причин, почему мы здесь, но не главная. Город находится в предгорьях Карпат, на реке Прахова, через долину которой пролегает путь к одному из немногих удобных перевалов через здешние горы. И по ту сторону хребта находится Кронштадт – нет, не наш Кронштадт, который в Финском заливе, а одноименный приграничный город в австрийской Трансильвании, в нашей истории ставший румынским Брашовом, где, по данным разведки, сосредотачиваются австрийские войска.

Конечно, перевалы пока что под сугробами, но для моих «Нон», как и для прочей нашей техники, они вполне проходимы. Что будет дальше, не знаю, но вряд ли нас сюда прислали только для того, чтобы «обозначить присутствие». Тем более что рядом построены ангары для вертолетов, хотя самих винтокрылых машин еще нет, а недостроенные бараки для рабочих переданы под наши казармы. И людей во вновь создаваемом военном городке становится все больше и больше.

То, что австрийцам неплохо бы преподать наглядный урок и научить их с почтением относиться к России – это уже не подлежит никакому сомнению. Казалось бы, их император понял, что в его интересах замириться с Россией, назначил министром иностранных дел фон Рехберга-унд-Ротенлёвена вместо русофоба фон Буоля и вывел войска из тех самых княжеств, где мы сейчас находимся. Но недавно антироссийская партия сумела взять верх, фон Рехберг вынужден быть подать в отставку и бежал в Россию, посла Горчакова – да-да, того самого, лицейского друга Пушкина и блестящего дипломата – объявили персоной нон грата и выслали из страны. А австрийский посол в Петербурге фон Фикельмон попросил «политического убежища» в России. Почему австрийцы решились на это тогда, когда война, получившая в нашей истории название Крымской, закончилась полной победой России, понять сложно. Не иначе как англичане, проиграв войну на суше, начали вновь плести свои интриги – это у них получается неплохо. Впрочем, там, скорее всего, замешаны Ротшильды, а это еще серьезнее и опасней.

Но это все задачи не моего уровня. Я же пока наслаждаюсь «морозом и солнцем» и, насколько это возможно, пишу статьи для «Голоса эскадры», а также аналитические записки для командования о применении САО «Нон» в полевых условиях середины девятнадцатого века.

А еще мы срубили елку и нарядили ее – будем сегодня справлять Новый год по советской традиции… Уже подготовлено шампанское, состряпано нечто вроде оливье (хоть сейчас и пост, но солдаты действующей армии от него освобождены) и прочие вкусности. А вот мамалыги не будет – она нам всем успела изрядно надоесть.

Интересно, конечно, что год грядущий нам готовит. На личном фронте некоторые – мой друг Ник Домбровский, например, – свяжут себя узами законного брака. Некоторые – ваш покорный слуга тому живой пример – лишь надеются встретить ту, кто станет единственной и неповторимой. Но для этого надо будет, наверное, вернуться в Питер – местные валашки меня не особо прельщают…

А это может случиться не раньше, чем будет подписан мир с Портой и так или иначе разрешится конфликт с Австрией, а англосаксам – и Ротшильдам – подрежут крылья. Когда-нибудь это все, конечно, случится, но пока что «покой нам только снится…»

Примечания

1

Эфраза (how do you do) в настоящее время практически не употребляется, а ранее использовалась в основном именно при знакомстве; «как дела?» и how are you?

2

Турецкое название Констанцы.

3

Корабль на воздушной подушке.

4

Современный Сливен.

5

«Сдаюсь!» (тур.)

6

Так в русской армии называли донских казаков.

7

В походе у казаков имелась одна вьючная сумка на двоих. Тот, с кем казак делил имущество, был его друг или близкий родственник.

8

См. первую книгу цикла, «Балтийская рапсодия».

9

Икос – хвалебная песнь, одна из составных частей акафиста.

10

Канара – нынешний Овидиу.

11

Башкан – деревенский голова.

12

Разговариваю не очень хорошо (пол.).

13

Аллах, прости мне [мои грехи] (араб.).

14

Добруджа – черноморское побережье от Дуная до Варны – было населено преимущественно болгарами, с греческим и турецким меньшинством; румын там тогда практически не было, Румыния получила Северную Добруджу на Берлинском Конгрессе 1878 года.

15

Получение черного шелкового шнурка в Османской империи приравнивалось к смертному приговору. Сановник, которому с почтением подадут изящный ларец со шнурком внутри, обязан был собственноручно на нем повеситься.

16

Изготовленные из стеблей ротанговой пальмы – материала легкого, прочного и гибкого.

17

Отсылка к британскому гимну «Правь, Британия», где есть строчка «Британия, правь волнами!»

18

Leutnantoberst – подполковник.

19

Турецкое звание между капитаном и майором, соответствовало недолго существовавшему секунд-майору в русской армии.

20

Майор; буквально «тысячник».

21

Герои.

22

Адрианополю.

23

Пользуясь хорошо поставленной системой разведки, именно Натан де Ротшильд, отец Лионеля и Майера Амшеля, первым узнал о победе союзников – и распустил слух, что победил Наполеон, в результате чего ему удалось скупить огромное количество ценных бумаг за бесценок и умножить свое состояние.

24

Белый повелитель – так турки называли русского царя.

25

Редиф – резервные части армии Османской империи.

26

Сорт табака.

27

Бейлюк – в армии Османской империи соответствует роте – примерно около сотни человек.

28

Дели – дословный перевод с турецкого: «безумный», «сорвиголова», «отчаянный»; так в армии Османской империи называли воинов, безрассудно храбрых в бою.

29

Моя госпожа.

30

Мушир – звание в турецкой армии, соответствующее европейскому маршалу.

31

Так французы называют Маас.

32

Три Епархии – историческая область Лотарингии со столицами в Меце, Вердене и Туле. Окончательно присоединена к Франции в 1648 году, по условиям Вестфальского мира.

33

Именно так переводится «Ла-Манш».

34

Да здравствует император! (фр.)

35

«Немного желчи портит много меда» – примерно соответствует русскому «ложка дегтя в бочке меда».

36

Французское mon cher употребляется уважительно.

37

Именно так переводится турецкое слово «башибузук».

38

Счет.

39

После того как Болгария получила независимость, был взят курс на вытеснение греков и на заселение греческих городов болгарами. В 1906 году действительно дошло до кровавых погромов. К примеру, сегодняшний популярный курорт Поморие под Бургасом был с древних времен практически полностью греческим городом Анхиалосом. С 1886 года его начали усиленно болгаризировать, а после погромов в 1906 году почти все греки окончательно покинули город. Подобные погромы проходили в Аполлонии (Созополе) и других городах. Справедливости ради, так вели себя не только болгары – в районах, отошедших к Румынии, выселялось и болгарское, и греческое население.

40

Ныне Чернаводэ в Румынии.

41

Крестьянин либо фермер (нем.).

42

Ребенок (тур.).

43

Отец (тур.).

44

Когда свергнутый заирский диктатор Мобуту Сесе Секо захотел поселиться во Франции, именно так отреагировал один из французских политиков.

45

Да, это тот самый Уокер. В Великобритании до 1856 года было запрещено смешивать виски; но как только этот запрет отменили, Уокер, мелкий торговец виски из Килмарнока, начал экспериментировать и создал свои всемирно известные бренды.

46

Девственница.

47

Ныне Тарговиште.

48

«Королева Гортензия».

49

Обычно это выражение приписывается Георгу Вильгельму Фридриху Гегелю, но в этом виде оно принадлежит перу Карла Маркса, который и имел в виду Наполеона I и Наполеона III.

50

Hotel de ville – мэрия (фр.).

51

Ne réveillez pas le chat qui dort – примерный эквивалент «не буди лихо, пока оно тихо».

52

Сегодняшний Черкезкёй.

53

Синан – один из самых известных османских архитекторов и инженеров. Полное имя Абдульменнан оглу Синанеддин Юсуф.

54

Артиллеристы (тур.).

55

Hock – вино из региона Рейнгау, которое Виктория любила более всего и которое на тот момент было самым дорогим на английском рынке; английское название происходит от города Хоххайм (Hochheim).

56

Да здравствует Франция!

57

Ground floor – так именуется в Великобритании первый этаж.

58

Кроной (crown) именовалась монета в пять шиллингов.

59

Латинское название Шотландии.

60

Так, по имени некой Амелии Блумер, именовались панталоны для женщин.

61

Именно так переводится латинское слово «pudendum» – гениталии, от лат. pudere «стыдиться».

62

Житель восточного Лондона.

63

Именно Вергилий является проводником Данте по кругам ада в «Божественной комедии».

64

Льюис Кэрролл. «Алиса в Стране Чудес», глава XII, перевод А. Оленича-Гнененко.

65

Александр Галич. «Как я паспорт потерял».

66

Слова из поэмы «Оборона форта Мак-Генри», ставшие впоследствии последними словами государственного гимна США.

67

Турецкое название Адрианополя.

68

Современные Фессалоники.

69

Чарльз Стрэдфорд Каннин, 1-й виконт де Рэдклиф, в 1842–1858 гг. был послом Британии в Стамбуле.

70

Шехзаде (тур.) или шахзаде (перс.) – наследный принц в Турции и Персии.

71

30 метров.

72

Жребий брошен – эти слова произнес Юлий Цезарь перед тем, как он со своими легионами перешел речушку Рубикон, которая была границей между Галлией и непосредственно Римской республикой, и таким образом вновь развязал гражданскую войну.

73

Так именуется специальная шкатулка с увлажнителем для сигар.

74

Hors d’age (без возраста – фр.) – так называется коньяк многолетней выдержки.

75

To dot the i’s and cross the t’s – именно так звучит известная русская пословица «поставить точки над i» на английском.

76

Здесь Каттлей ошибается. Фамилия «Сидоров», как ни странно, числится в реестре дворянских фамилий Войска Донского.

77

Manifest destiny – распространенное в XIX веке мнение, что САСШ суждено править всем североамериканским континентом.

78

Именно так переводится голландское Nederlanden (в современной форме Nederland, «нижняя земля») – и английское Netherlands.

79

Отец Дамиан Борщ в реальной истории стал героем Крымской войны и был награжден золотым наперсным крестом на Георгиевской ленте, а также несколькими боевыми орденами. Он действительно не раз и не два выносил раненых с поля боя. Но с крестом против врагов вышел отец Андрей Малов в 1865 году во время штурма Ташкента и превратил отступление русских частей в победу.

80

Молитва Святому Животворящему Кресту Господню.

81

«Золотые Ворота», через которые шла дорога на юго-запад.

82

Турецкое название селения Айос Стефанос, или Сан-Стефано, пригорода Константинополя на Мраморном море, в те времена населенного греками; в 1926 году, после изгнания греков, городок был переименован в Йешилкёй.

83

«Пуки монашек».

84

В Рождественский пост и в Святки, т. е. от Рождества до кануна Крещения Господня, которое отмечается 6 января по старому стилю, Церковь венчает лишь в экстренных случаях и только по благословению правящего архиерея.

85

«A General History of the Civil War: The Southern Point of View», автор Gary Chitwood Walker.

86

Один из первых турецких художников, писавших в европейском стиле; знаменит своими ландшафтами.

87

Османская миля была равна 1,894 метра.

88

Османский фут – 1/5000 османской мили, или 37,89 сантиметра.

89

На войне как на войне.

90

Кавалеристов.

91

Как и в английском, во французском подполковник именуется полковником при обращении.

92

Ныне Ускюдар и Кадыкёй.

93

Регистр, в котором указаны все поступления и вычеты с банковского счета.

94

Roemer – бокал для вина, особенно рейнского, с толстой фигурной ножкой, в Германии произносится «рёмер». Отсюда и русское слово «рюмка».

95

Mijnheer – «господин» по-голландски, а не то, что вы подумали.

96

Хотя правительство Нидерландов располагается в Гааге, столицей страны считается именно Амстердам.

97

«Двойной орел» – золотая монета в двадцать долларов, «орел» – в десять, «испанский доллар» – серебряная испанская монета в восемь пиастров, которая приравнивалась к американскому доллару вплоть до Гражданской войны.

98

Министр внутренних дел.

99

Сэр Ричард Мейн, комиссар столичной полиции.

100

Лицейское прозвище – Ломоносик, Крот («Человек способный и умный, но ещё более хитрый и пронырливый; в лицее по этим свойствам мы называли его „кротом“», писал М. А. Корф в своем дневнике).

101

«Гаагский курьер».

102

После того как Наполеон-Жозеф отказался из-за политических разногласий участвовать в битве при Сольферино, недоброжелатели присвоили ему прозвище «Крен-Плон» – «боящийся свинца» и аллюзия на его прозвище «Плон-Плон».

103

«Лесной Робин» – французская версия «Вольного стрелка» Вебера.

104

Бережёного Бог бережёт (пол.).

105

Секеи и чангоши – народ в Венгрии, считающий себя потомками гуннов.

106

Да здравствует наш император!

107

Площадь в Вене, на которой были расположены главные правительственные резиденции Австрийской империи.

108

Шампанское с ликером из черной смородины, в наше время именуемое Kir Royal.

109

Так во Франции именовался почтамт.

110

Сожжение на погребальном костре мужчины его жены.

111

«Пусть ненавидят, лишь бы боялись» – фраза жестокого царя Атрея из трагедии древнеримского поэта Луция Акция.

112

Пробка для вина.

113

«Марш королей-волхвов» – французская рождественская песенка.

114

6С8 – 12,7-миллиметровый снайперский комплекс, стоящий на вооружении Российской армии.

115

Даджал в исламской традиции – лжемессия, аналогичный образу Антихриста в христианстве.

116

На самом деле «Timeo danaos et dona ferentes» – «Боюсь данайцев, даже приносящих дары», в русском переводе обычно «Бойся данайцев, дары приносящих» – цитата из «Энеиды» Вергилия.

117

Так турки называли христианские страны Западной Европы.

Content

Александр Харников, Максим Дынин
Турецкий марш

Пролог

Эпилог

Примечания