Любовь Воронкова

Мессенские войны

Спартиат в присутствии Диогена похвалил стих Гесиода:

— Если бы ее был сосед твой дурён, то и бык не погиб бы…

Диоген сказал:

— Мессенцы погибли заодно со своими быками, а вы — их соседи.

Элиан

ПРАЗДНИК ЛИМНАТИДЫ

На границе Лаконики и Мессении, там, где бурлящий горный поток впадает в Мессенский залив, стоял храм богини Артемиды.

Артемиду, дочь Зевса и Латоны, сестру бога Аполлона в Элладе, почитали и боялись. Богиня охоты, повелительница зверей, с полным колчаном смертоносных стрел, окруженная псами, носилась по склонам лесистых гор. Встречи с нею были опасны — богиня стреляла без промаха. Она не любила показываться людям. Рассказывают, что однажды юный охотник Актеон случайно застал ее в прохладдном гроте, у источника. Богиня страшно разгневалась, превратила Актеона в оленя. И собственные собаки охотника тут же растерзали его.

Вечно юная, вечно прекрасная богиня царила во всей Элладе, и всюду стояли ее храмы. Вот и здесь, между Лаконикой и Мессенией, в местности Лимны, был ее храм, храм Артемиды-Лимнатиды. Разветвленное русло потока, бегущего с гор, заболотило долину, вода не просыхала здесь даже в знойные летние месяцы. Поэтому Артемиду-Лимнатиду называли еще и Артемидой-Болотной.

Лимнатиду почитали и мессенцы и спартанцы, жители главного лаконского города Спарты. Только эти два народа из всего племени дорян допускались к жертвоприношениям Лимнатиде. Только они имели право справлять ей ежегодный праздник.

В тот день, когда произошло несчастье, которое стало причиной тяжелых страданий Мессении, ничто не предвещало беды. Лучезарной синевой светилось небо. Окрестные горы стояли затихшие и словно прислушивались к священным гимнам, к протяжным переливам флейт.

Празднично одетые, с венками на головах, спартанцы и мессенцы сошлись у храма.

Жрецы встали у жертвенника. И вскоре перед грубо отесанной деревянной статуей Лимнатиды, почерневшей от времени и болотных испарений, задымилась жертва. На жертвеннике горели ячменные зерна и ветки оливы. Тихо стояла толпа. Только слышались голоса жрецов, просивших Артемиду о милости.

Вдруг неясная тревога будто ледяной ветер прошелестела в толпе. Началось какое-то непонятное смятение, послышались крики:

— Мессенцы, защищайтесь, у них оружие!

Случилось необычайное — спартанские девушки выхватили из складок своих широких одежд мечи и бросились на мессенских царей и старейшин. С изумлением и гневом мессенцы увидели, что это вовсе не девушки, что это безбородые юноши одеты в женские одежды.

Мессенцы защищались. Они выхватывали мечи у юных спартанцев, которые путались в непривычных им девичьих одеждах. И уже нельзя было понять, кто нападает и кто защищается, Вместо праздника началась битва. Вместо гимнов и флейт послышались стоны, вопли ярости и боли.

Спартанские юноши, которым поручено было убить мессенских царей и старейшин, все до одного полегли возле храма на зеленой сырой траве. Вместе с ними пал и молодой спартанский царь Телекл.

С плачем, с жалобами и проклятиями ушли спартанцы и мессенцы с этого праздника, унеся своих раненых и убитых.

Мрачно хмурилась темнолицая богиня над угасшим алтарем, глядя на забрызганные кровью стены своего храма, на истоптанную, окровавленную траву у ступеней. Такой жертвы она не просила.

ЭВЕФН И ПОЛИХАР

Прошли годы. Выросло новое поколение. Сменились цари. В Спарте царствовали Алкамен и Феопомп. В Мессении — Антиох и Андрокл, сын Финты, того Финты, при котором произошла битва у храма Лимнатиды.

Годы прошли, но вражда между Мессенией и Спартой не угасла.

— Мессенцы оскорбили наших девушек, пришедших в храм! — говорили спартанцы. — А когда мы хотели защитить их, мессенцы начали бой. Безбожники, они убили нашего царя Телекла. Можем ли мы это простить?

— Мы никого не оскорбляли, — возражали мессенцы, — и причина битвы совсем другая. Спарте не дают покоя наши тучные нивы, наша плодородная и прекрасная земля. Спартанцам надоели их камни и болота, вот они и решили захватить нашу Мессению. Они напали на наших вождей — ведь так легко было справиться с людьми, не ожидающими нападения. И конечно, об этом подлом заговоре знали спартанские власти. Если они ничего не знали и ни в чем не виноваты, то почему же не потребовали удовлетворения за смерть своего царя?

Спарта никак не отвечала на это. Видно, упреки мессенцев были справедливы. В Лаконике, как почти и во всех этих маленьких греческих государствах, приютившихся среди горных отрогов, жилось трудно. Почва скудная, жесткая. Климат засушливый. Лишь весной бурное цветение лесов и долин. А потом наступает лето, и беспощадное солнце сжигает поля, Месяцами в ослепительном небе не появляется ни облачка. Только цикады торжествующе трещат в пыли скалистых склонов.

Дожди начинаются осенью. Зимой хлещут страшные ливни, гремят грозы, проносятся смерчи. Ручьи превращаются в бурные потоки, которые смывают со склонов остатки плодородной земли… Эту землю крестьяне потом носят на свои горные участки в корзинах.

Хлеб на их скупых, плохо обработанных полях родился скудно: ни рожь, ни ячмень не в силах добывать воду с большой глубины. Лишь маслины и виноградники щедро приносили плоды и были главным богатством эллинов.

Войны между греческими племенами почти не прекращались. Захватить землю, поработить соседний народ, если тот не сумеет защититься, отнять жизненные припасы, которых вечно не хватало… И мессенцы не напрасно подозревали Спарту в ее замыслах захватить их землю. Они видели, что Спарта ищет предлога, чтобы начать войну.

Впрочем, людям, решившим воевать, причина для войны всегда найдется. Нашли такую причину и спартанцы.

В Мессении жил богатый и уважаемый человек Полихар. Полихар был известен и славен во всей Элладе. На Олимпийских играх при состязании в беге он пришел первым и был увенчан венком из лавровых ветвей.

У Полихара было много скота. А пастбищ у него не хватало. И он обратился к спартанцу Эвефну с просьбой:

— У тебя много свободных пастбищ. Пусть мои коровы пасутся на твоих лугах. А ты будешь получать свою долю прибыли от моих стад.

Эвефн, человек обходительный, охотно согласился.

— Это выгодно и тебе и мне, — сказал он. — Пускай твои пастухи гонят стада хоть сегодня же.

И Полихаровы пастухи погнали коров в Лаконику на выпасы Эвефна.

Все было спокойно. Стада Полихара паслись на лугах Эвефна. Эвефн получал за это условленную плату.

Но случилось так, что через Лаконику проходили иноземные купцы. Путешествуя, купцы продавали то, что выгодно продать, покупали то, что выгодно купить. Они подошли к Спарте и расположились около города станом.

Вечером, стараясь идти сторонкой, чтобы его никто не видел, к ним пришел Эвефн.

— Я могу продать вам большое стадо коров, — сказал он, — и продам недорого.

— Если недорого, то мы купим, — ответили купцы, — только кто же погонит это стадо?

— Но я продам вам и пастухов!

— Это хорошо, — согласились купцы, — назови цену.

Эвефн долго торговаться не стал. Они ударили по рукам. И на заре, когда купцы сели на своих коней и тронулись в путь, они захватили и стадо, и пастухов Полихара.

Пастухи пытались сопротивляться. Они объясняли и доказывали, что Эвефн вовсе им не хозяин, что и стада и пастухи принадлежат мессенцу Полихару и что они никуда отсюда не пойдут. Но у купцов были вооруженные наемники, да и сами они умели владеть мечом. Несчастным пастухам пришлось покориться. Они с плачем погнали стадо в неизвестную и враждебную даль.

В пути пастухи, сговорившись, решили убежать. Это им не удалось. Их догнали, жестоко избили и заставили идти дальше.

Но один пастух все-таки остался. Он забился в колючие кусты вечнозеленого маквиса и лежал там, прижавшись к земле. Купцам было некогда задерживаться. Их вооруженные слуги проскакали взад и вперед по долине, но пастуха не нашли, и купцы вместе с Полихаровыми стадами тронулись своей дорогой. Пастух глядел им вслед до тех пор, пока облако пыли не растаяло вдали. А потом, пробираясь горными тропами, поспешил домой, в Мессению.

Тем временем Эвефн с удрученным видом пришел к Полихару.

— Случилась беда, Полихар! — сказал он чуть не плача. — Разбойники напали на твое стадо. Угнали всех коров и пастухов захватили тоже. Приди и посмотри сам — на моих лугах тихо и пусто. Твое стадо пропало!

В это время, падая от усталости, весь в пыли и в крови, явился убежавший от купцов пастух.

— Он лжет, господин! — закричал пастух. — Он обманывает тебя! Эвефн сам продал и нас и твоих коров проезжим купцам, Только я один бежал!..

Эвефн возмутился:

— Как смеет раб обвинять меня, гражданина Спарты?

— Он смеет обвинять тебя, — сказал Полихар, — потому что он говорит правду!

— Именно гражданин Спарты способен на такой бесчестный поступок! — не сдержавшись, вмешался в разговор юный сын Полихара. — У вас, в Спарте, ложь — это закон. Солги, укради, сделай подлость — только не попадайся. Вот ваше правило. А ты солгал — и попался! Посмотрим, что скажут на это ваши старейшины!

Эвефн понял, что отпираться бесполезно. Ведь если Полихар пойдет в Спарту, то сразу узнает, что это так и было: купцы угнали и стадо и пастухов, а он, Эвефн, получил деньги.

Тогда Эвефн смиренно склонил голову перед Полихаром.

— Прости мне это! — стал умолять он. — Корысть одолела меня, и я никак не мог удержаться — купцы дали хорошую цену. Я виноват. Но я исправлю то, что сделал, я отдам тебе эти деньги. Полихар, пускай твой сын пойдет сейчас со мной, и я верну ему все, что получил!

— Но как же ты мог сделать это? — с горечью удивлялся Полихар. — Ведь я принимал тебя в своем доме как друга, я доверял тебе… Ни одному спартанцу я так не доверял, как тебе. А ты!..

— Полихар, не сердись! — просил Эвефн. — Я и сам не знаю, почему так все вышло. Но я прошу тебя — отпусти со мной сына. Я не хочу ни одного дня больше держать у себя то, что принадлежит тебе.

— Иди с ним, — сказал Полихар сыну.

И отвернулся от Эвефна. Ему было жаль своих коров, жалко людей, угнанных в рабство на чужбину без всякой с их стороны провинности. А главное, было горько за обманутое доверие.

Но Полихар еще не ведал, до какого страшного вероломства может дойти человек, казавшийся ему другом.

Эвефн и сын Полихара, мирно разговаривая, перешли границу Лаконики. Эвефн был ласков, он проклинал свою жадность и так ругал себя, что Полихарову сыну пришлось замолчать: он бы не смог сильнее оскорбить Эвефна, чем сам Эвефн.

Всю дорогу Эвефн шел с поникшей головой и сокрушенно потряхивал кудрями. Но как только они вступили на землю Лаконики и тень скалистого мрачного Тайгета упала на них, Эвефн поднял голову.

— Ну, довольно, — грубо сказал он, — хватит с меня унижений. Ты пришел получить плату за своих коров — так получи.

И с размаху ударил юношу кинжалом в сердце. Сын Полихара вскрикнул и упал. А Эвефн вытер о траву кинжал и ушел своей дорогой. Юноша так и не шелохнулся. Только эхо повторило в горах его жалобный крик. Но и оно смолкло.

Полихар, когда узнал, что случилось, чуть не умер от горя и от возмущения. Он тут же пошел в Спарту просить правосудия и защиты. Он рассказал спартанским старейшинам о том, что сделал Эвефн, и просил наказать его за такое злодейство. Но старейшины не обратили на его жалобу никакого внимания. Полихар пошел к спартанским царям и с плачем просил у них правосудия. Но цари, выслушав его, сделали вид, что ничего не слыхали.

Полихар вернулся домой. Горе и ярость были так сильны, что он сошел с ума. Не помня себя он бросался на каждого спартанца, которого встречал, и тут же убивал его.

СПОР ЦАРЕЙ

Вскоре в столицу Мессении Стениклар, где жили цари и эфоры, прибыло из Спарты посольство. Спартанцы резко потребовали, чтобы им немедленно выдали Полихара.

Мессенские цари Антиох и Андрокл возмутились:

— Как мы выдадим вам Полихара? Ведь вы не выдали нам Эвефна!

— Выдать вам Эвефна! — закричали спартанцы. — Мало вам, что вы убили нашего царя Телекла?!

— Мы убили его потому, что он напал на нас с оружием. С оружием на безоружных!

— За то, что вы убили Телекла, и за то, что сделал Полихар, мы вправе начать с вами войну, — заявили спартанцы, не слушая возражений. — Да, это наше право!

Мессенцы старались убедить их:

— Зачем же сразу начинать войну и ввергать в тяжелые бедствия весь народ? Давайте судиться. Пусть нас рассудят аргивяне, они нашего, дорийского, племени. Или пойдем в Афины и попросим рассудить нас. Как решит суд, так и поступим. А для войны никаких причин нет!

Но Спарте не нужно было ни суда, ни справедливости. У них уже было решено захватить плодородную долину Мессении. Так для чего же им идти в Афины?

— Выдайте нам Полихара, — упрямо твердили спартанские послы, — мы требуем Полихара!

После долгих споров и бесполезных призывов обратиться к разуму и решить дело миром мессенские цари ответили спартанцам:

— Сначала мы посоветуемся с народом — выдать Полихара или не выдать. Как скажет народ, так и поступим.

На этот раз спартанцы уступили. Пусть посоветуются. Спарта подождет ответа.

Спартанцы ушли. А мессенские цари послали глашатаев, чтобы созвать горожан.

Стениклар шумел. Со всех улиц народ стекался на агору — на площадь, где происходили народные собрания. Разговоры были тревожные и гневные. Снова Спарта грозит им. Боятся, что их мечи заржавеют в ножнах. Боятся, что разучатся проливать кровь. А сейчас хотят пролить кровь родного им племени!

Когда народ собрался на площади и разговоры затихли, царь Андрокл сказал:

— Спарта требует, чтобы мы выдали им Полихара.

Полихар, безучастно сидевший в стороне на каменной скамье, услышал свое имя. Он поднял голову, встал и подошел ближе — толпа молча пропустила его. Полихар остановился против Андрокла и уставил на него воспаленные горем и безумием глаза.

— Полихар осквернил себя убийством, — продолжал Андрокл, словно не видя его, — он виновен в безбожных и непростительных поступках. Я считаю, что надо выдать его Спарте, он много бед причинил лаконцам. Пусть они поступят с ним, как найдут нужным.

Полихар продолжал смотреть на него так же пристально, Андрокла смущал его взгляд, но он владел собой.

— Считаю, что мы должны выдать Полихара, — твердо повторил он.

Но здесь выступил другой царь — Антиох.

— А я этого не считаю! — пылко возразил он. — Нет! Почему мы должны поступать так, как желает Спарта? Выдать Полихара! Вспомните, что вынес этот несчастный, какое страдание и какую обиду принял он от Эвефна! А теперь мы, его сограждане, предадим его, и снова ему придется страдать, да еще на глазах того же Эвефна! Это жестоко. И это унизительно для нас. Вспомните, разве не Полихар прославил Мессению на всю Элладу, разве не он был увенчан лавровым венком Аполлона?! И посмотрите, до чего теперь довели этого человека!

У Полихара глаза заблестели от слез, и он поник головой. Он ни о чем не просил, но весь его несчастный вид, его безвременно поседевшая голова вызывали горячую жалость и сочувствие.

— Не выдадим Полихара! — зашумела площадь. — Не выдадим Полихара!

— Выслушайте меня, — снова начал Андрокл, — выслушайте и подумайте прежде, чем решать это дело. Зачем нам навлекать опасность на всю нашу страну из-за одного человека? Спарта грозит войной. Отдадим Полихара, и у них не будет причин начинать войну. Тем более, что Полихар и сам виноват во многом.

— Андрокл говорит правильно, — раздались отдельные голоса, — из-за одного человека может пострадать вся Мессения!

— А с каких пор мы стали рабами Спарты? — закричали им в ответ. — Пускай выдадут своего Эвефна, он виноват еще больше! Пускай идут судиться с нами!

Крики становились все громче, все запальчивей. Одни кричали, что нельзя рисковать, нельзя подвергать опасности Мессению. Другие кричали, что никакой причины для войны нет и что мессенцы такие же свободные граждане, как спартанцы, и что они вовсе не должны терпеть от Спарты всякие несправедливости и обиды.

Спор перешел в ссору, начались оскорбления, а потом уже пошла и драка.

Цари схватились за кинжалы, их сторонники тоже. Битва была внезапной и короткой.

Сторонников Антиоха, не желавших терпеть вероломства Спарты, оказалось гораздо больше. Они убили Андрокла и всех, кто его поддерживал.

В смущении и горести разошлись мессенцы по домам. Они и сами не понимали, как это случилось, что они дошли до такой ярости.

Но долго еще шумели улицы Стениклара. Плакали жены, дети и матери убитых. Стон стоял в доме Андрокла. Сторонники Антиоха, удрученные происшедшим, грозили Спарте за невольно пролитую кровь.

Сумрачным вернулся домой и царь Антиох. Он не хотел убивать Андрокла. Но душа его кипела при мысли о том, что Андрокл требовал выдать Полихара, которого бессовестные спартанцы довели до безумия и убийства.

— Как Андрокл мог требовать выдачи Полихара? — негодовал Антиох. — Как он мог требовать, чтобы мы приняли на себя такой позор? Он боялся войны! Но если Спарта решит воевать, разве она не найдет других причин?!

А когда утихло его пылкое негодование, Антиох с тоской подумал, что Андрокл уже не встанет со своего смертного ложа и что теперь Антиох остался царствовать один и все дела должен решать один.

Это пугало царя. Правда, с ним вместе по-прежнему будут править государством старейшины. Но все же ему будет не хватать Андрокла — ведь в Мессении, как и в Лаконике, всегда было два царя.

Потом стало мучить сомнение. А может, Андрокл был прав? Может, надо было попробовать примириться со Спартой?

Примириться со Спартой! Иными словами делать все так, как хочет Спарта! Нет. Этого Антиох принять не мог и не хотел.

Но надо было решать судьбу Полихара.

Посовещавшись со старейшинами, Антиох послал ответ в Спарту. Мессенцы стояли на своем: дело надо передать в суд. Пусть там и решат их спор.

В Спарте приняли ответ Антиоха. Но отпустили послов, ничего не сказав. И лица и уста спартанских царей и старейшин были замкнуты.

Прошло несколько месяцев. Антиох после всего, что случилось, не находил себе места от тоски, тревоги и тяжелых предчувствий. Смерть Андрокла тяжким бременем лежала на его душе. Вскоре Антиох заболел, и эта болезнь быстро свела его в могилу.

Царем Мессении стал его сын Эвфай.

ГИБЕЛЬ АМФЕИ

Спарта гудела, как растревоженное осиное гнездо. Вся лаконская холмистая долина была неспокойна. В Спарте готовились к чему-то похожему на большое празднество.

Внешне жизнь текла, как всегда. Так же выходили на каменистые, нелегкие для обработки поля спартанские рабы — илоты. Так же пасли они скот и охотились за кабанами и дикими козами по лесистым склонам Тайгета, для того чтобы обеспечить мясом Спарту. Так же работали на виноградниках и в оливковых рощах, чтобы в Спарте было масло и вино.

И в самом городе Спарте как будто бы жизнь текла, как всегда. Ирэны, молодые начальники мальчишечьих отрядов, яростно тренировали своих стриженых босоногих воспитанников. Гимнастические игры их так же часто, как всегда, кончались драками. Мальчишки дрались отчаянно. И старики, которые считали своим долгом следить за воспитанием будущих воинов, подзадоривали их. Они наблюдали за тем, как мальчишки дерутся, присматривались, нет ли среди них трусов, нет ли вялых, ленивых, умеет ли каждый из них постоять за себя… Ведь искусство войны, искусство битвы, было единственным ремеслом спартанцев, которое завещал им законодатель Ликург. И мальчишки изо всех сил старались овладеть этим ремеслом, дрались, не щадя ни себя, ни товарищей. А потом, как всегда, по приказанию своих ирэнов бежали добывать себе еду — воровали дрова для костров, крали овощи с огородов, а некоторые даже ухитрялись утащить что-нибудь с обеденного стола взрослых… Добыть что угодно, где угодно и как угодно, но не попадаться. А кто попадался, того жестоко хлестали плетьми, но не за кражу, а за неловкость, за нерасторопность. Так велел воспитывать спартанских детей законодатель Ликург.

Так же, как всегда, юноши и взрослые спартанцы проводили свои дни в гимнасиях, соревновались в беге, в прыжках, в борьбе, в метании копья. Иногда отправлялись на охоту в ущелья Тайгета. Или под вечер, скрываясь и таясь в зарослях камыша и маквиса, шли на другую охоту. С короткими мечами, спрятанными в складках плаща, рыскали по полям, где работали илоты, и, выслеживая самых сильных и красивых людей, тайком убивали их. Видно, и это предусмотрел Ликург: сильные рабы могут стать опасными для своих поработителей!

Казалось, жизнь идет, как всегда. Но это были странные дни, полные затаенной веселой тревоги. Молодые спартанцы ходили с блеском в глазах. Юноши догадывались, о чем сговариваются их цари и старейшины, что готовят. Они нетерпеливо поглядывали на акрополь своего разбросанного среди холмистых садов города. Они ждали, когда там произнесут слово, которое должны произнести. Ждали, когда наступит час и они, проверив оружие, займутся своей внешностью. Особенно волосами. Волосы у них были длинные, надо их расчесать, уложить на голове, украсить. Потому что Ликург говорил: хорошо расчесанные волосы красивых делают еще прекраснее, а безобразных — страшнее для врага.

Молодые спартанцы ждали войны, хотели войны. Походная жизнь влекла их, как отдых. В походе не нужно будет так трудно, так непрерывно тренироваться, бить своих и получать от своих синяки. А наоборот, надо будет защищать друг друга. И, защищая своих, бить и убивать врага, давая полную волю своей силе, ловкости, своему тренированному телу, своей жестокости, которую в них воспитывали с детства.

И вот час настал. Слово, которого нетерпеливо ожидала Спарта, сказано. Война!

«Войско выстраивалось в боевой порядок, — рассказывает древний писатель Плутарх о спартанцах. — Царь на глазах противника приносил в жертву богам козу. Подавал знак всем украсить головы венками. Под свист флейт, под звуки песни воины трогались с места. Они шли на врага спокойные и радостные, твердо держа равнение, не испытывая никакого страха».

Так было всегда. Но не так было теперь.

Спартанское войско выстроилось быстро, ощетинилось копьями. Воины сомкнули щиты. Но не было ни песен, ни флейт, ни жертвы, которую перед лицом противника обычно приносили спартанские цари. На этот раз! собирались в поход украдкой, тайно, без объявления войны. И не только не послали сказать мессенцам, что союз их разорвав, но еще и выставили сторожевые отряды для того, чтобы никто в Мессении не проведал о том, что здесь готовится.

Так вступила Спарта, презрев старые обычаи отцов, на путь обмана и вероломства.

Ночью, под сиянием чистых звезд, когда лишь безудержный стрекот цикад заполняет долину, спартанское войско давало клятву:

— …Не возвратимся домой, пока не завоюем Мессению. Если даже война будет очень долгой, не возвратимся, пока не завоюем Мессению. Если нам предстоят тяжкие военные бедствия, не повернем назад и не возвратимся домой, пока не завоюем Мессению. Клянемся!

Во главе войска встал Алкамен, сын убитого царя Телекла. Полководец дал знак, и фаланги [1] двинулись в Мессению. Шли молча, ни возгласа, ни бряцания меча, только мерное шарканье грубых сандалий, шум от тяжелой поступи, какой ходит горе, разрушение и смерть.

До утра было недалеко. Но еще мерцали и переливались теплые южные звезды, еще лунно светились мокрые от росы травы и деревья, и отсвет сверкающего неба лежал на черепице храмов и на гребне каменной городской стены. Ни сторожей, ни охраны. Городок спал беззаботно и беззащитно, раскинув по холму свои крутые узкие улицы, полные мирной тишины.

И никто не слышал, как вошли в город враги. Внезапно в Амфее, где только что бродили веселые нимфы и добрые сны, послышались крики ужаса и отчаяния. Стоны и плач сразу заполнили весь город. Спартанцы умело и расторопно работали мечами и копьями. Они врывались в незапертые дома, убивали сонных людей прямо в постелях. Тех, кто успел вырваться и выбежать из дома, убивали на улицах.

Люди толпами бежали в храмы, под защиту богов. Боги были сильны в Элладе: нельзя было убивать человека, припавшего к жертвеннику или к ногам божества. Нельзя было оскорбить бога и тем нарушить непреложный закон эллинской земли.

Но для спартанцев теперь уже не было никаких законов, кроме закона силы и жестокости. Они ворвались в храмы, как в простые дома, и перебили всех, кто надеялся найти там защиту. К утру в городе ни одного мессенца не осталось в живых. Бога их не защитили. Очень немногим удалось бежать из Амфеи. И те, кто успел бежать, всполошили Мессению. Страшная весть обогнала их в пути и очень скоро достигла ворот Стениклара.

Спартанцы захватили Амфею. Войска вернулись в Спарту. В городке остался военный гарнизон. Спартанцы наглухо закрыли ворота Амфеи, твердо решив не отдавать его мессенцам. Амфея была удобна для ведения дальнейшей войны: она стояла высоко, в ней было много источников чистой воды и стены ее были крепки.

Это случилось в VIII веке до нашей эры, во втором году девятой Олимпиады, когда одержал победу Ксенодок и тем прославил Мессению. Ксенодок был мессенянин.

ПЕРВАЯ МЕССЕНСКАЯ ВОЙНА

Битва у Свиного оврага

Война! Война!

Это зловещее слово прозвучало как набат, как угрожающий меч нависло над прекрасной Мессенией. над ее цветущими селами и городами. Со всей страны народ начал стекаться в Стениклар. Многие шли уже с оружием, с мечами и дротиками, с луком и колчанами, полными стрел. Из деревень везли разные припасы, нужные в походе, — хлеб, оливки, мясо. Каждый понимал, что нельзя сидеть дома, когда родине угрожает опасность.

Огромное народное собрание началось в Стеникларе. Перед народом выступили старейшины: они старались успокоить и подбодрить людей. Ведь и спартанцы не боги. Ведь и мессенцы тоже доряне, у них та же кровь. Разница только в том, что мессенцы живут по законам божеским и человеческим, а спартанцы эти законы забыли.

После них выступил молодой мессенский царь Эвфай. Возмущенный вероломством Спарты, он чувствовал, что должен сейчас взять на себя всю огромную тревогу своего народа. Надо, чтобы люди поверили ему, чтобы они поверили в себя, в свою силу и смело встали на защиту родины. Он знал военное могущество Спарты, но он знал и то, что им, мессенцам, нельзя сдаваться.

— Не падайте духом! — говорил он. — Спартанцы взяли Амфею, захватили ее, как ночные воры. Но неужели взятие Амфеи — уже решение войны? Нет, война еще не решена, и еще ничто не проиграно. Не надо нам бояться военной славы спартанцев и не надо думать о том, что их военные знания выше мессенских. Они больше занимались военной наукой, и только! Спартанцы превосходят нас в искусстве войны, тем более необходимо нам превзойти их в доблести. А милость богов пребудет с нами, мессенцами, защищающими свою страну, но не с теми, кто обижает других!

Речь царя была искренней, пылкой, мужественной. И народ разошелся с площади, полный решимости встать на защиту своей страны.

Мессения начала поспешно вооружаться. Мрачные, тревожные дни наступили в Мессенской долине. Города стояли, наглухо закрыв ворота, днем и ночью их стены охраняла стража. Поселяне торопились убрать и увезти хлеб с полей. Но они часто должны были все бросать и бежать под укрытие городов или прятаться в лесах — спартанские вооруженные отряды неожиданно налетали на них, отнимали собранный хлеб, увозили плоды их садов и огородов, виноград, оливки, тащили амфоры с оливковым маслом, угоняли скот.

Но, против своего обыкновения, не вырубали садовых деревьев и не разваливали домов. Спарта уже считала Мессению своей собственностью и не хотела разорять ее.

Много раз спартанцы пытались захватить и мессенские города. Однако стены городов были неприступны и стража не дремала: участь Амфеи была у всех перед глазами. Едва завидев спартанский отряд, мессенцы тотчас появлялись на стенах своих городов. Спартанцы яростно нападали, но мессенцы так же яростно защищались. И спартанцам так сильно доставалось от мессенских горожан, что они бесславно отступали, да еще и несли потери.

Наконец увидев, что все их попытки захватить города безуспешны, спартанцы оставили их в покое. Куда легче и веселее было грабить мессенские села, которые не могли защищаться!

Мессенцы старались мстить. Они тоже собирались в отряды и нападали на лаконское побережье. Так же грабили и разоряли лаконские села, так же опустошали поля. Но их отряды были малочисленны, и вступить в бой со Спартой они пока еще не могли.

Так, с яростью, которая все разгоралась, губили друг друга люди, вышедшие из одного племени — племени суровых дорян.

В незапамятные времена откуда-то с севера пришли доряне в Пелопоннес. Они остановились в каменистой долине Тайгета. Горный кряж в снежной короне, вековые леса на склонах, прозрачная река Эврот, бегущая среди холмов долины… Эта страна понравилась дорянам. Они захватили ее, а жителей, по обычаю тех времен, обратили в рабство. Здесь они построили свой первый город — Спарту.

В те времена Лаконика называлась Лелегией, по имени царя Лелега. После царя Лелега царствовал его старший сын Мил. А младший, Поликаон, остался простым гражданином Лелегии.

Однако жена Поликаона, гордая Мессена, взятая из Аргоса, не согласилась на такое положение. Ее отец Триопа был очень влиятельным и даже могущественным человеком не только в Аргосе, но и среди всех эллинских племен. Триопа тоже не захотел мириться с тем, что его дочь так и останется простой гражданкой Спарты. Он собрал войско в Аргосе и в Лелегии и с этим войском вступил в соседнюю долину, граничащую с Лелегией.

Он захватил эту долину, и Поликаон, его зять, стал здесь царем. Страну эту назвали по имени жены царя Мессены — Мессенией.

Мессения всегда была прекрасна. Еврипид, древний поэт, так говорит о ней в своих стихах:

… плодоносная,

Струей потоков орошенная бесчисленными,

Воловьим и овечьим изобильна пастбищем,

И от порыва сильных бурь не хладная,

И колесницей Феба сильно не палимая.

…Красу которой словом ты не выразишь.

Постепенно, в течение многих лет мессенцы построили свои города — Анданию, Арину, Фары, Стениклар. На горе Итоме поставили святилище Зевсу, особенно почитаемому всеми эллинами.

Так рассказал древний писатель Павсаний о том, как возникла Мессения. И как потом это племя кудрявых голубоглазых дорян забыло о своем родстве, выйдя с оружием в руках друг против друга на кровавое поле битвы.

Прошло три года взаимных обид, разорения, грабежей и побоищ. Спартанцы тешились своей военной выучкой, своей силой и ловкостью. Они ликовали, когда удавалось приволочь из Мессении хорошую добычу. Старики поощряли их. Но не забывали напоминать о том, что города Мессении еще не взяты и что их надо, наконец, взять.

Молодые радовались похвалам, гордились возрастающим счетом убитых мессенцев. И заранее ликовали, представляя себе, как войдут в мессенские города и как сделают мессенян. своими рабами.

Но жители Мессении знали, что такое быть рабом, да еще рабом Спарты. Ни один народ в Элладе не был так жесток к рабам, как были жестоки спартанцы. Лучше смерть с оружием в руках, чем жить у них в рабстве.

— А разве только два выбора — смерть или рабство? — стараясь подбодрить мессенцев, говорили мессенские старейшины. — Есть еще и третий: победить!

Все эти три года горя и лишений мессенцы старательно изучали военное дело.

На четвертом году, после того как спартанцы взяли Амфею, царь Эвфай объявил поход. Ожесточение и ярость против Спарты полыхали по всей Мессении, и Эвфай понял, что медлить больше нельзя.

Эвфай сам повел войско к лаконской границе. За войском по приказу царя рабы несли большие колья и все, что нужно для устройства укрепления.

Лаконская стража на стенах Амфеи издали увидела пыль, поднятую идущим войском. Тотчас в Спарту поскакали гонцы. И очень скоро оттуда навстречу Эвфаю двинулись спартанские фаланги.

Эвфай остановил войско у огромного Свиного оврага, отделявшего Мессению от Лаконии. Это место было удобно для сражения.

Здесь он назначил предводителей войска. Командовать пехотой он поставил Клеониса. Легковооруженными — лучниками и копьеносцами — велел командовать Пифарату. А тяжеловооруженными стал командовать Антандр. Здесь, на краю оврага, Эвфай встретил спартанцев.

Бой начался сразу, как только подошли спартанские войска, — столько ненависти и ожесточения накипело у людей!

Злым огнем засверкали дротики, засвистели тучи смертоносных стрел и легковооруженные скоро схватились врукопашную на краю оврага. Лишь тяжеловооруженные, хоть и скрежетали зубами от ярости, не могли броситься друг на друга — овраг мешал им.

Понемногу спартанцев стало охватывать изумление. Они шли в бой с песнями и флейтами, заранее торжествуя победу. Но вот они бьются час, другой, третий… а мессенцы не уступают им! Они не уступают спартанцам ни в чем — ни в умении драться, ни в упорстве, ни в горячности, ни в численности войска!

Это казалось дурным сном. Все больше разгораясь яростью, спартанцы нападали, как дикие вепри; они каждую минуту ждали, что мессенцы дрогнут, отступят, побегут, как бежали все, с кем сражалась Спарта.

Но мессенцы дрались и стояли насмерть. Ведь за их спиной была родина и свобода.

В то время, когда кипела битва, Эвфай приказал рабам укрепить частоколом заднюю линию его военного стана. После этого он велел вбить колья по обе стороны стана. Среди криков, топота и ржания коней, среди стонов и проклятий спартанцы не видели, что делает Эвфай.

Бились до самой ночи. Густая тьма положила конец битве: стало трудно различить, кто враг, а кто свой. Падая от усталости, и спартанцы и мессенцы ушли к своим кострам, запылавшим в темноте. Только стоны раненых мессенцев иногда нарушали тишину. У спартанцев же даже умирающие не стонали — это считалось у них позором. Они умирали молча.

Твердо уверенные в победе, которой они обязательно добьются завтра, спартанские отряды крепко уснули на теплой, прогретой дневным зноем земле. А утром неожиданное зрелище предстало перед их глазами. На той стороне оврага стоял высокий крепкий частокол, защищая будто крепостной стеной мессенское войско. Это было невероятно. Это казалось наваждением предрассветного сумрака, уходящего в глубину оврага.

Спартанцы были так изумлены, что и не знали, как им теперь сражаться. Мессенцы обстреливали их, а сами скрывались за частоколом. Надо было осаждать их, но у спартанцев не было никаких приспособлений для осады. Разъяренные, они пытались приступом взять эту неожиданную крепость. Но гудящие тучи стрел и дротиков взлетали из-за ограды, гремели по их щитам, ранили, поражали насмерть. Сами же мессенцы оставались неуязвимыми.

Спартанцы, наконец, поняли, что могут бесславно и бесполезно положить здесь свое лучшее войско. И молчаливые, угрюмые, ошеломленные тем, что произошло, отступили и вернулись в Спарту.

Эвфай возвратился в Стениклар во главе своих ликующих отрядов. Правда, мессенцы не одержали крупной победы, не изгнали со своей земли спартанцев. Но эта битва у Свиного оврага окрылила их, дала им веру в свои силы и укрепила решимость защищать свое отечество и свободу. Они увидели, что и спартанцы могут отступать, уходить с поля битвы без славы и без победы.

В Спарте

Молодым спартанским воинам, вернувшимся ни с чем из Мессении, не стало дома житья. Мальчишки смеялись над ними. Девушки язвили насмешками, придумывали им обидные прозвища. Старики издевались:

— Трусы! Где же ваша клятва не возвращаться домой, пока не победите Мессению? Верно, придется нам, согбенным старостью и болью давних ран, полученных в доблестных боях, видно, придется нам взяться за оружие. А вы, убежавшие, поджав хвост, садитесь за прялку, там вы больше преуспеете!

Дня не проходило без того, чтобы не слышались в Спарте брань, упреки и насмешки над воинами, испугавшимися крутого оврага и частокола. Говорили об этом и в гимнасиях, и на рынках, и вечером, когда долго сидели и беседовали после еды.

Молодые Мужчины и юноши молча терпели насмешки. К этому им было не привыкать. Молчать и терпеть — это входило в их воспитание, так учили спартанцев выдержке. Правда, иногда выдержки не хватало, и юноша, бледнея от гнева и от обиды, почтительно просил у старших пощады. И старики умолкали, понимая, что всякому терпению человеческому может наступить предел.

Иногда старейшины, стараясь понять, что произошло с их доблестным войском, задумывались. Правильно ли они воспитывают молодежь? Не нарушают ли в чем-нибудь суровых законов Ликурга?

«Спарта будет на вершине славы до тех пор, пока будет хранить законы Ликурга», — так ответила пифия в Дельфийском святилище, когда Ликург спросил: хороши ли его законы?

Спартанцы, получив это изречение, поклялись выполнять их. Приняв их клятву, Ликург ушел из Спарты и покончил с собой. Это он сделал для того, чтобы спартанцы не могли заставить его освободить их от этой клятвы. Слава и военное могущество родины были для него дороже собственной жизни.

С тех пор прошло много лет. А Спарта все так же твердо держалась законов Ликурга, все так же ревниво берегла их. По-прежнему новорожденное дитя показывали старшим в роду. Те осматривали ребенка. Если убеждались, что ребенок здоров и крепок, разрешали его растить и воспитывать. Но если ребенок рождался хилым или уродливым, они были беспощадны — относили его в горы и бросали в пропасть. Зачем жить больному калеке и отягощать военное общество Спарты? И не было никого, кто ослушался бы. Может, у отца разрывалось сердце, когда он слышал последний крик своего младенца. Но спартанцев с детства учили молча терпеть и боль, и лишения, и сердечную беду.

По-прежнему в Спарте ребенок растет у матери только до семи лет. Исполнилось мальчику семь лет, и его уводят от родителей. С этого дня он уже член своего отряда, своей агелы, то есть своего стада, как называют спартанцы эти отряды малышей. Ребята живут вместе, вместе играют, вместе учатся. Впрочем, грамотой их особенно не затрудняют — зачем воину всякие ученые премудрости? Зато неуклонно и настойчиво, без какого-либо снисхождения учат главной науке: беспрекословно подчиняться старшим, стойко переносить лишения и побеждать противника. Побеждать противника, всегда побеждать, везде побеждать!

Так разве и теперь не учили старейшины Спарты свою молодежь с раннего детства мастерству побеждать? Старики честно и добросовестно делали это. И что же? Вот она, их отборная молодежь, со стальными мускулами и нервами, способная не спать и не есть, если надо, способная пройти без отдыха любые расстояния, — эта их спартанская молодежь нынче возвращается домой, не сумев одолеть мессенцев. Позор! Позор!

Так неустанно гудели, и ворчали, и бранились старики по всей Спарте. Молодые угрюмо отмалчивались, ожесточенно тренируясь в стрельбе из лука и метании копья. Еще сильнее и азартнее дрались в гимнасиях мальчишки, состязаясь в ловкости. Еще торжественней и беспощадней справляли в Платанисте свои страшные игры-бои юноши — эфебы.

Вот и сегодня в ночь эфебы отправились за город. Шли, разделившись на два отряда, шли походным шагом, равномерно шаркая толстыми подошвами сандалий. Темнота не мешала эфебам — в Спарте никто и никогда не ходил с факелами. Ликург говорил, что надо ночью ходить без факелов — это научит ориентироваться в темноте.

В каждом отряде один из эфебов нес щенка. Теплые сонные щенки не понимали, почему их взяли с подстилки и понесли куда-то. Они дрожали, иногда принимались скулить. Но руки, которые их несли, были жесткими, неласковыми и держали их крепко.

Кончились городские постройки и сады, широко раскинувшиеся по мягким увалам холмов. Вот уже и совсем не стало видно города, Спарта утонула во тьме долины. Только акрополь, который стоял на самом высоком холме, смутно чернел на фоне звездного сияния неба.

Эфебы направились к жертвеннику Эниалия-Арея, бога войны. На этом жертвеннике они принесли богу жертву — зарезали щенков.

«Мужественнейшему богу угодно самое мужественное животное!» — так считали спартанцы. Каждый отряд, принося в жертву своего щенка, надеялся, что именно им поможет Арей в сражении при Платанисте.

Кроме щенков, эфебы приволокли сюда двух диких молодых кабанов. Они вытащили их на площадку перед жертвенником, каждый отряд своего. Раздраженные животные бросились друг на друга, свирепо обнажив клыки. Эфебы кричали, свистели, орали, топали, стараясь разъярить кабанов. Они были убеждены, что победит в Платанисте тот отряд, чей кабан победит сейчас здесь, у жертвенника бога Арея.

Кабаны рвали клыками друг друга, визжали от боли и злобы. И, вконец измученные, окровавленные, с разодранными боками, распластались оба на истерзанной копытами траве. Юноши не знали, чей кабан сильнее. Но каждый отряд считал, что сильнее именно их кабан. Чтобы победить, надо быть уверенным в победе. А сражение в Платанисте — серьезное испытание их мужества и отваги, их силы и выносливости. Вся Спарта будет восхвалять победивших. Вся Спарта будет смеяться над побежденными!

Тем же мерным шагом, каким ходят военные отряды, эфебы возвращались домой. Теперь они готовы к борьбе в Платанисте, которая наступит завтра. Ясные звезды мерцали, словно раскачиваясь на невидимых подвесках. На Тайгете слабо светилась серебряная корона снегов. Эфебы шли молча. Что-то несет каждому из них наступающий день?

Платанистом называлось место, богато окруженное платанами. Под этим зеленым укрытием резной листвы, среди красивых серых, словно отлитых из металла стволов, лежала арена. Ее окружал глубокий ров, полный воды, в которой отражались ж синева неба, и зелень платанов. Войти на островок можно было только по двум мостам. На одном мосту возвышалась статуя могучего Геракла. На другом — статуя законодателя Ликурга.

Утром, в назначенный час, оба отряда эфебов прошагали по мостам на арену. Один отряд — по мосту Геракла, другой — по мосту Ликурга.

Под платанами, в прохладной свежести, стояла толпа. Сюда собралось множество народа. Пришли старейшины и все важные граждане Спарты, ведающие важнейшими делами государства; пришли бидиеи — смотрители, ведающие боевыми играми и теми играми, которые происходят под платанами; пришли и цари Спарты — Феопомп и Полидор, внук убитого когда-то Телекла.

Про Полидора говорили, что он «муж великих добродетелей, любимый всеми сословиями Спарты, особенно простым народом. Он не допускал не только насильственного поступка, но даже дерзкого слова, а в судах соблюдал правду без всякого лицеприятия».

Теперь этот «муж великих добродетелей» явился в Платанист, чтобы строго проследить за сражением эфебов. Так ли они воспитаны, так ли тренированы, так ли будут пригодны к войне, к боям, к сражениям, как это подобает воинам Спарты? И можно ли на них положиться в будущем, когда придет их черед идти на захват чужих земель. И прежде всего на захват Мессении.

Отнять у мессенцев Мессению, стать господами мессенцев, заставить их работать на Спарту, захватить все богатства плодородной мессенской земли — это решение неотступно держало в плену его мысли и его сердце.

Эфебы мерно протопали по мостам. Их голые тела играли мускулами, стройные, гибкие, красивые самой совершенной красотой. Но лица их были словно каменные, напряженные скулы, холодные, полные затаенной ярости глаза. Они глядели на противников сосредоточенно и настороженно, словно заранее прицеливались, куда вернее ударить и как вернее увернуться от удара.

Царь Феопомп дал знак, и сражение началось. Оба отряда бросились друг на друга; ни правил, ни порядка в этом сражении не было. Бойцы сразу потеряли облик благородной человеческой красоты. Они дрались как попало, били кулаками, лягались, кусались, старались выдрать друг другу волосы, наваливались кучей, сталкивали один другого в ров — брызги воды то и дело взлетали над головами…

Крики, свист, подбадривания, ядовитые реплики слышались из толпы под платанами. И юные спартанцы, будто дикие кони, ужаленные плеткой, с еще большей яростью набрасывались на противников. Раны, выбитый глаз, сломанное ребро — все шло не в счет. Выбили глаз? Сам виноват, был неловок. Сломали ребро? Сам виноват, не увернулся.

Бидиеи пристально следили за сражением.. Цари и старейшины не спускали глаз с арены. Но когда глаза их встречались, они без слов понимали друг друга. Они уже видели этих отчаянных юных бойцов в боевых доспехах, идущими на Мессению. Да, на Мессению. Да! На Мессению!

Снова битва

Прошел год после битвы у Свиного оврага. Спартанцы больше не могли выдерживать насмешек своих стариков, своих матерей, сестер, невест. «Трусы — клянутся, а клятвы держать не в силах!» Да мало ли было всяких унизительных и оскорбительных слов!

Теперь спартанское войско в полной боевой готовности выступило, уже не скрываясь в ночной темноте.

Левое крыло спартанского войска вел Полидор. Правое крыло — Феопомп. Посредине шел полководец Эврилеонт.

Мессенцы ждали нападения. Они встретили врага, плотно сомкнув боевые ряды.

Перед битвой, как было всегда, цари обратились к своим войскам. Перед спартанцами выступил царь Феопомп. Он говорил кратко, лаконично, как было принято в Лаконике.

— Помните клятву, которую вы дали: не возвращаться домой, пока не возьмем Мессению. Ваши отцы совершали великие военные подвиги. Вы должны совершить еще больший подвиг — покорить Мессению и присоединить ее к Спарте. Вы, молодые спартанцы, помните, что Спарта непобедима. Держите высоко свою честь и честь нашей несравненной Спарты. Мы победим!

Его речь была, как тяжелый звон копья о копье, отрывиста, сурова, непреклонна. Так было. Так должно быть.

Так будет.

И совсем по-другому говорил со своими воинами царь Эвфай.

— Помните, — взволнованно говорил он, обращаясь к сердцам мессенцев, — помните, что борьба будет не за одну землю или имущество. Но вы знаете, какова участь побежденных. Храмы наши будут ограблены. Родные города сожжены. Жены и дети наши будут проданы в рабство, а нас всех ждет смерть, и то она еще покажется избавлением, если произойдет без истязаний. Перед нашими глазами судьба тех, кто был застигнут в Амфее. Кто там остался в живых из мессенян? Мессенские мужчины замучены и убиты. Мессенские женщины и дети проданы и несут тяжкую участь рабов. Конечно, вместо стольких бед легче умереть славной смертью. Но мы еще не побеждены, а в отваге не уступаем противнику. Мы должны превзойти противника мужеством. Но если мы теперь потеряем мужество, то как поправим свое падение потом?

Цари и полководцы заняли свои места и дали знак начинать битву.

Мессенцы тут же бросились навстречу врагу. Они не думали о себе, о своей жизни. Они помнили только одно, думали только об одном — не отдать врагу своей родины.

Спартанцы мерной поступью, сомкнув щиты, двинулись на мессенцев. Войска сошлись и остановились. И перед тем как схватиться в битве, они принялись, потрясая оружием, грозить и осыпать друг друга бранью.

— Зачем вы взялись за оружие? — кричали спартанцы. — Вам впору пасти быков да пахать землю. Вы все равно будете нашими рабами. Да вы и сейчас рабы, ничуть не лучше илотов!

— Бессовестные люди! — кричали в ответ мессенцы. — Вы из-за одной только алчности пошли на родное племя! Безбожники, вы забыли всех отцовских богов и даже Геракла!

Ярость разгоралась с обеих сторон, оскорбления всё больше разжигали ее. И наконец началась битва.

Сначала наступали друг на друга плотными рядами. Особенно крепко и сплоченно держали свои ряды спартанцы. И численностью спартанцев было больше — в их войсках сражались покоренные ими соседние племена, а также наемные отряды критских стрелков. Но мессенцев держало их отчаяние, их готовность умереть за отечество. Свои мучения они не считали мучениями, если это делалось для того, чтобы защитить родину. Многие вырывались из рядов и бесстрашно кидались на врага. Раненые не стонали и не жаловались, но дрались до последнего мгновения своей жизни. И, умирая, они только просили тех, кто еще сражался, не допустить, чтобы их смерть была напрасной.

Спартанцы сражались уверенно, деловито. Они сражались глубокой фалангой, как их учили всю жизнь. Они не бросались в бой с той безумной отвагой, как это делали мессенцы. Они не сомневались, что мессенцы не устоят против них в бою, что мессенцы не смогут биться так же долго, как они, что мессенцы не вынесут усталости от тяжелого оружия и от ран…

Никто, ни один воин ни с той, ни с другой стороны, не просил пощады, когда его убивали, не обещал выкупа. И тот, кто убивал, не хвастался победой, потому что еще неизвестно было, кто победит в этом жестоком бою.

Цари — полководцы обоих войск сражались в первых рядах, подавая пример отваги своим воинам.

Феопомп изо всех сил стремился убить царя Эвфая. Он ненавидел Эвфая за все: и за сражение у Свиного оврага, когда, устроив крепость из частокола, заставил Спарту потерпеть поражение, и за то, что теперь сопротивляется так отчаянно и так упорно защищает Мессению, которую Спарта решила захватить и все равно захватит. Ненавидел и за его упреки, за напоминание о родстве племен, за обвинения в бесчестности, потому что упреки Эвфая были справедливы и Феопомпу нечего было возразить на это. Убить Эвфая — вот что нужно было Феопомпу. Тогда Эвфай замолчит навеки, и Феопомп больше не услышит речей, которых он не хочет слушать.

Выждав удобный момент, Феопомп ринулся на Эвфая и уже занес копье для удара. Но мессенцы заслонили своего царя-полководца и отбили удар.

— Не с радостью ты уйдешь из этого сражения! — крикнул Эвфай.

С этими словами он яростно взмахнул мечом и бросился па Феопомпа.

Мессенцы, видя это, ринулись за своим царем.

И битва закипела с новой силой. Оба войска забыли об усталости, забыли об опасности, о смерти. Одни дрались с бешенством, стремясь во что бы то ни стало победить, отстоять свою военную славу и захватить богатую добычу. Другие — с отчаянием, стремясь уничтожить врага, чтобы спасти от гибели свое отечество.

И видно, любовь к отечеству была сильнее всех других чувств и помыслов. Эвфай начал теснить спартанцев. Еще удар, еще натиск, и — пробил час! — Феопомп, царь спартанский, отступил и бежал, проклиная мессенцев.

Эвфай уже поверил было в победу, душа его вспыхнула ликованием.

Но это ликование тотчас и погасло. Он с горестью увидел, что предводитель правого крыла его войска Пифарат упал под вражескими копьями. Полководец убит, и отряды его заколебались, расстроились, отступили… Хоть и не пали они духом, но растерялись и побежали так же, как бежал от Эвфая Феопомп.

Спартанский царь Полидор, стоявший против Пифарата, не стал преследовать бегущих мессенцев. Он строго держался правила: не преследовать бегущего врага, а заботиться о том, чтобы сохранить строй своего войска. Этому научил спартанцев опыт их бесконечных войн. Увлекшись преследованием отступающих и жаждой истребления побежденных, потерявшие военный строя войска сами тогда становились добычей противника.

Эвфай тоже перестал теснить Феопомпа. Надо было оказать помощь раненым, лежащим на поле битвы, тем более что ночная тьма уже заволокла долину. А бойцы, хоть и не опустили оружия, были измучены до потери сил.

На другой день на поле сражения стояла тишина. Утро наступило грустное, солнце затянулось дымкой, ясноликий бог Аполлон не хотел смотреть на то, что сделали люди.

И спартанцы, и мессенцы были в замешательстве. Ни те, ни другие не решались вступить в новую битву — не знали, кто из них победит сегодня. Ни те, ни другие не ставили трофея [2] — не знали, кто из них победил вчера.

К концу дня послали друг к другу глашатаев. Договорились не начинать сегодня боя, потому что тела убитых еще лежали на земле непогребенные. В этот вечер они уносили своих убитых воинов и хоронили их.

Предсказание богов

По горным дорогам Парнаса по направлению к Дельфам шел знатный мессенский гражданин Тисис. Он славился в Мессении человеком, сведущим в гаданиях. Поэтому именно его послали мессенские власти к дельфийскому оракулу спросить у божества: как им поступать и что сделать, чтобы спасти Мессению?

В Мессении наступила тяжелая пора несчастий. Поборы на содержание войска, набеги спартанских отрядов — все это расстроило хозяйство и ослабило страну. Жить стало трудно.

А тут еще началась какая-то страшная эпидемия: по стране пошла болезнь, похожая на чуму… Цветущая долина, озаренная синим сиянием неба и моря, стала безысходно печальной. Даже рабы не хотели больше жить здесь и тайком уходили в Лаконику.

Города Мессении застывали в безмолвии. Большая часть их жителей переселилась на гору Итому, где еще не было болезней и куда еще не добирались враги. Там стоял маленький городок, названный по имени горы Итомой. Мессенцы расширили его стены, сделали новые укрепления, хотя Итома, стоящая на неприступной высоте, уже сама по себе была крепостью.

Что делать дальше? Ни царь Эвфай, ни старейшины, ни народное собрание не могли решить. Пусть это решит Аполлон. Пусть он откроет их судьбу.

После многих дней пути Тисис вступил на узкую тропу, сжатую отвесными темно-серыми и рыжими скалами, которая вела к святилищу Аполлона. Было раннее утро, хрустальные звезды потихоньку гасли над вершинами Парнаса.

Вместе с Тисисом к Дельфам поднимались и посланцы других царей и стран спросить о грядущем у светлого бога. Шли люди, застигнутые бедой. Шли посланные с дарами. Шли желающие принести жертву богу и попросить для себя его милости. Мычали украшенные лентами и цветами предназначенные для жертвы быки…

Узкое ущелье раздвинулось, серые скалы отошли в стороны. Открылась долина с холмистыми склонами, на которых кудрявились серебристо-зеленые оливковые рощи. В глубине долины острым блеском сверкал ручей. Еще один поворот дороги — и перед глазами идущих среди грозных утесов встали Дельфы, святилище Аполлона.

Храм бога, с мощными дорическими колоннами, стоял на площадке, как бы вырубленный в отвесной скале. Когда-то в давние времена Аполлон убил здесь страшного Пифона. Бог мстил за свою мать Латону, которую преследовало это покрытое чешуей чудовище. Когда Аполлон, златокудрый и лучезарный, явился сюда с серебряным луком и с колчаном, полным золотых стрел, в ущелье было темно и мрачно. Пифон, свиваясь кольцами, выполз из ущелья, и скалы сдвинулись со своего места — такой он был тяжелый. Увидев Аполлона, Пифон раскрыл свою адскую пасть и хотел проглотить его. Но Аполлон натянул тетиву своего серебряного лука, и смертоносные золотые стрелы сразили Пифона. Чудовище рухнуло мертвым. Аполлон зарыл его здесь же, в ущелье. Он и сейчас лежит там без жизни, без движения. Но смрадное дыхание его все еще поднимается из ущелья. Здесь, где зарыто чудовище, Аполлон поставил храм и основал прорицалище, чтобы люди могли узнавать волю его отца — Зевса.

Тисис совершил все положенные обряды, омылся в кристально-сверкающем ручье, принес богу жертву, передал жрецам свои вопросы к божеству. И стал ждать ответа.

В храме, в тайном, закрытом помещении, зияла расщелина скалы. Из этой расщелины поднимались одуряющие испарения — те самые испарения гниющего тела Пифона, как думали греки.

Над расщелиной стоял золотой треножник, на котором было устроено сиденье для жрицы-прорицательницы.

Совершив все необходимые обряды, жрица скрылась в прорицалище. Она села на треножник, смрадное дыхание скалы охватило ее.

Одурманенная испарениями, которые поднимались из расщелины скалы, пифия пробормотала ответ бога. Жрецы записали на табличку то, что сказала пифия, а вернее, то, что они считали нужным сказать мессенскому послу, и отдали табличку Тисису.

Тисис спрятал ее под плащом и не медля отправился в обратный путь. Он знал, с каким нетерпением ждут его в Мессении. Да и самому хотелось поскорее уйти отсюда. Отвесные суровые скалы путали и давили здесь человека, внушая уверенность в близком и опасном присутствии бога. Жрецы всех религий во все времена хорошо знали, где ставить храмы своих богов.

Когда, пройдя долгий и трудный путь, Тисис вступил, наконец, на родную землю, плечи его расправились и лицо прояснилось. Он выполнил волю царя и народа. Теперь с ним уже ничего не случится. На всей эллинской земле никто никогда не тронет посланца, идущего в Дельфы или несущего ответ бога.

Но Тисис успокоился слишком рано. Когда он проходил мимо Амфеи, захваченной спартанцами, стража, стоявшая у ворот города, увидела его. Спартанские солдаты догнали Тисиса. Вопреки законам, священным для всех эллинов, они решили отнять у него табличку и узнать, что ответила мессенянам пифия.

Но Тисис, хоть был не молод, вступил с ними в борьбу. Спартанцы тотчас схватились за кинжалы. Тисис тоже выхватил кинжал. Борьба была неравной, плащ Тисиса уже во многих местах потемнел от крови. Но он продолжал отбиваться: он решил биться, пока рука его держит оружие. Лучше умереть, чем отдать врагу священные таблички, которых ждет Мессения. И когда Тисис почувствовал, что силы его кончаются, вдруг раздался неведомый голос:

— Оставь несущего ответ божий!

Спартанцы дрогнули и опустили кинжалы. В страхе оглядывались они по сторонам. Но кругом было тихо, и колючий маквис со своей густой жесткой зеленью неподвижно стоял по сторонам дороги. Кто прятался там, в зарослях? Не иначе, какое-нибудь божество, возмущенное таким беззаконием.

Тисис, несмотря на раны и потерю сил, все-таки добрался до Итомы. Он шел шатаясь, не видя света. Хотелось лечь на землю и лежать неподвижно. Но мысль, что он может умереть здесь и Мессения не получит ответа бога на свой вопрос, от которого зависит ее судьба, заставляла Тисиса идти вперед. У него еще хватило сил подняться на Итому. Он пришел к Эвфаю и положил перед ним табличку.

Эвфай ужаснулся, увидев Тисиса в крови. Но, когда узнал, кто напал на него, только покачал головой. Спартанцы теперь способны на любое вероломство — не остановились и перед этим.

Тисиса отвели домой, обмыли ему раны, перевязали, уложили в постель; Но его уже ничто не могло спасти. Раны были смертельными, и Тисис вскоре умер.

Царь Эвфай в тот же день собрал на площадь мессенян.

— Вот ответ божества! — сказал он, подняв кверху табличку.

В толпе прошло волнение:

— Читай! Читай!

И Эвфай громким голосом прочел:

— «Чистую деву от крови Эпита, взявшую жребий,

Принесите в жертве ночной мрачным богам;

Если не будет такой, взять у другого отца

Добровольно на заклание дочь отдающего».

В напряженном безмолвии выслушали мессенцы это прорицание. А потом громко заговорили:

— Все девушки из рода Эпита должны быть призваны к жребию! Боги требуют жертвы — это спасет Мессению!

И вот настал роковой час. Дрожащие девушки подходили одна за другой за своим жребием. Их матери и отцы стояли в стороне и с замирающим сердцем следили за ними. Те, что вытаскивали пустой жребий, отходили, изо всех сил скрывая радость. Если бы пришлось умереть, они умерли бы без слова. Но если смерть миновала и ты богам не угодна, то ведь так хочется еще пожить на свете!

Девушки берут жребий и отходят одна за другой. Но вот протянула руку прекрасная златокудрая дочь мессенца Люкиска, взяла жребий. И рука ее упала. Жребий жертвы достался ей.

Вздох облегчения прошел по толпе. Жертва известна, Мессения спасена! Девушка стояла неподвижно, опустив голову и закрыв лицо концом покрывала.

Но в это время неожиданно выступил вперед старый жрец Эпебол, который должен был совершить жертву.

— Я не допущу этой жертвы! — сказал он. — Она не дочь Люкиску. У покойной жены Люкиска никогда не было детей, а этого ребенка ей подкинули. Эта девушка не Эпитовой крови. Нельзя обманывать богов!

Снова поднялся шум, начались крики и споры. Решили отложить жертвоприношение, пока не расследуют это дело. А пока шло расследование, Люкиск и его дочь ночью бежали в Спарту.

Тяжелое уныние легло на Итому и отсюда — на всю страну. Та, кого боги выбрали для жертвы, ушла. И теперь мессенцы не смогут спасти родину. Все кончено — Мессения обречена на гибель.

Жертва

В это тяжелое время, когда у мессенцев пропала надежда спасти свою родину, к народу обратился Аристодем, славный гражданин и полководец Мессении.

— Для каждого из нас родина превыше всего, — сказал он. — В такие горькие дни нельзя думать о своем благополучии и радости. Но если ценой этого благополучия и радости можно добыть благополучие родины, надо это сделать. Так думаю я и так поступаю. Я отдаю на жертву мою дочь, как велело божество: она Эпитовой крови.

Все в Итоме вздохнули свободнее. Жалко молодую дочь Аристодема… Но если божество так велело, что делать? Теперь есть надежда на то, что Мессения будет спасена, -Зевс заступится за нее, и беспощадный враг уйдет с мессенской земли. И тогда мессенцы снова займут в городах и селах свои жилища, и снова земледельцы выйдут пахать землю, а пастухи выгонят стада на пастбища… Как стосковались все по мирной жизни, когда можно спокойно ночью спать, а днем работать и справлять положенные праздники и торжества.

Каждый думал, что тяжело отцу отдавать на смерть свою дочь, отдавать своей рукой… А как сильно болело сердце Аристодема, не знал никто. Ему легче было бы отдать собственную жизнь. Но его жизнь не требовалась богам.

Все было решено. Дочь Аристодема готовилась к смерти. Если ее смерть спасет Мессению, девушка умрет.

Но не так думал молодой мессенянин, ее жених. Он любил дочь Аристодема, он был уже обручен с нею. Услышав, что решил Аристодем, юноша как безумный бросился к нему.

— Ты распорядился жизнью своей дочери? — кричал он. — Но как ты мог это сделать? Ты обручил ее со мной, и ты над ней больше не господин, а господин ее — я!

Аристодем не хотел его слушать. Ему и без того не легко было принять это решение. Но он принял его, и говорить теперь больше не о чем.

… Если не будет такой, взять у другого отца,

добровольно на заклание дочь отдающего.

Но кто же еще другой добровольно отдаст свою дочь? Так пусть и жених его дочери принесет жертву отечеству, как приносит эту жертву отец. И пусть он не думает, что отцу это легче.

Но юноша никак не мог примириться с этим. И в отчаянии, не зная, как спасти любимую девушку, он крикнул:

— Так знай же, что мы уже поженились! Она замужняя женщина, боги эту жертву не примут!

У Аристодема от гнева потемнело в глазах. Как могла она поступить так коварно? Как посмела предать и отца, и Мессению! Не помня себя он выхватил меч и тут же убил свою дочь.

Площадь охнула и замерла.

Аристодем стоял молча перед людьми с окровавленным мечом в руках.

Молодой мессенец с плачем упал на колени перед убитой девушкой.

— Я сказал неправду! Мы не были мужем и женой, я сказал неправду! Я хотел спасти ее!

Эти слова поразили народ.

— Слышите? Он сказал неправду! Девушка погибла напрасно, он не спас ее, он ее погубил!

— Это не жертва, это преступление!

— Он навлек на Аристодема проклятие детоубийства!

— Он погубил Мессению! Смерть ему!

Крики становились все громче, все яростней. Возмущенная толпа готова была растерзать юношу. И растерзала бы, если бы за него не вступился царь Эвфай. Он этого юношу очень любил.

— Со смертью девы предсказание исполнилось, — сказал он. — Аристодем поступил так, как потребовало божество, — жертва принесена!

Но тут опять вмешался мрачный жрец Эпебол.

— Нам нет никакого дела до убитой дочери Аристодема, — сказал он, — ее убил отец, а боги остались без жертвы. Надо, чтобы кто-либо другой пожертвовал свою дочь.

Тогда все, кто происходил из рода Эпита, горячо запротестовали:

— Царь сказал дело! Дева крови Эпита принесена богам!

Все они боялись за своих дочерей. Но и у кого не было дочерей, тоже согласились с царем. Зачем же убивать еще одну девушку? Жертва принесена! Пророчество исполнилось!

Собрание разошлось. Люди успокоились. Жертва принесена, боги пощадят Мессению. На радостях все пошли устраивать празднество: принесли бескровные жертвы богам — зерна ячменя и зеленые ветки лавра.

Смерть Эвфая

В Лаконике уже знали о прорицании бога мессенцам. А когда стало известно, что прорицание исполнено и дева Эпитовой крови принесена в жертву, сразу пали духом. Их военная сила, военное искусство, дисциплина, тренировка — все это теперь не имело никакого значения. Будет так, как сказал Зевс. Мессенца победить нельзя, хоть спартанцы и дали клятву победить их во что бы то ни стало. Бог сильнее Спарты.

Затихли не только спартанские воины, но примолкли и старейшины, и цари. Трудно было отказаться от своего замысла захватить Мессению. Однако начинать новую битву боялись. Боги на стороне мессенцев. А боги разят без промедления и без жалости.

Так шло время — ни войны, ни мира. Набеги и грабежи изнуряли и тех и других. Пошел шестой год с того дня, как была принесена в жертву дочь Аристодема.

Наконец спартанцам наскучило сидеть в бездействии. Жить на войне легче. А тут каждый день тренировка, побоище между собой, строгости: шагу не шагнуть, как тебе хочется. Даже одежду нельзя надеть другого цвета, чем у всех. А каково эфебам? Каждые десять дней являйся к старейшинам, раздевайся догола и стой перед ними. А они смотрят, осматривают тебя со всех сторон. Хорошо, если ты строен и крепок. Но если окажешься немножко полнее, чем требуется, нещадно высекут плетьми: не будь ленивым, не будь вялым, не обрастай жиром!

А еда? На войне можешь и поесть как следует. А здесь, в Спарте, даже и поваров держат только таких, которые умеют готовить лишь простую, грубую пищу. Но попробуй повар проявить свое искусство да приготовить что-нибудь лакомое, его тут же, немедленно выгонят из Спарты.

Так не лучше ли война — походы, битвы, грабежи, привольная жизнь, чем мирное существование у себя в Спарте?

Так думала молодежь, мечтавшая о войне.

Старейшины и цари тоже не были спокойны. Прекрасна их Спарта, стоящая среди скалистых гор, неприступная для врагов. Но скудны и каменисты их пашни, много болот, на которых ничего не посеешь… А рядом цветет и зеленеет и дает обильные плоды по-прежнему недоступная мессенская земля!

Может быть, за то время, что прошло в ожидании, что-нибудь изменилось в решении богов? Может быть, теперь они иначе отнесутся к Спарте, если она все-таки постарается захватить Мессению?

Цари и жрецы стали советоваться с богами. Жрецы приносили «в жертву животных. Заколов над жертвенником быка или барана, они раскладывали на алтаре окровавленные внутренности и разглядывали, как лежит печенка, как выглядят легкие, сердце. Если печенка с каким-нибудь пороком, будет неудача, несчастье. Если есть какой-то порок в легких, задуманное надо отложить, успеха не будет. Если есть порок в сердце или сердца совсем нет (жрецы уверяли, что так тоже бывает!), то жди большой беды.

На этот раз все жертвы сулили спартанцам успех и удачу. И печень такая, как нужно, и легкие здоровы, и сердце без изъянов. Ответы богов были благоприятны. Надо начинать войну.

И спартанское войско стало снова готовиться к походу. Царей и старейшин смущало одно: войско их уменьшилось, наемных критских стрелков у них на этот раз не было. На помощь других народов Пелопоннеса надеяться нельзя. Стараясь захватить Мессению во что бы то ни стало, спартанцы своими беззакониями и вероломством посеяли к себе всеобщую ненависть. Особенно ненавидели Спарту соседи — Аргос и Аркадия. Спартанцам уже стало известно, что из Аргоса тайно сообщили в Мессению:

— Если начнете войну, мы придем и поможем вам.

Аркадия же объявила мессенцам открыто:

— Если начнете войну против Спарты, мы идем к вам на помощь!

Несмотря на все это, Спарта все-таки решила снова начать войну. И вот опять загремели копья и щиты, зазвенели мечи у пояса. Снова тяжкий шаг военных отрядов глухо загудел на каменистых, опаленных солнцем дорогах. Снова спартанцы надели пурпурные одежды, на которых меньше видна кровь от раны… Спартанцы говорили, что кровь, выступая на пурпуре, кажется темнее и тем устрашает врага. Но старые люди знали, что кровь на белых одеждах бросается в глаза и пугает своих же товарищей, а кровь на пурпуре мало заметна.

Когда спартанцы вступили в Мессению, мессенских союзников еще не было: они не успели прийти. Мессенцы не знали, как быть: принимать сражение или подождать союзников?

Эвфай и старейшины посоветовались между собой.

— Прорицание обещало нам победу, — решили они, — не будем ждать помощи. Примем сражение!

Было все так же, как шесть лет назад. Дрались отчаянно, не уступая друг другу. То одни побеждали, то другие. Бились отряд против отряда. Бились один на один. Лучшие бойцы выходили на середину и бились насмерть.

С особенной отвагой сражался сам мессенский царь Эвфай. Ему снова пришлось стоять против спартанского царя Феопомпа. Еще в прошлую битву эти два царя стремились убить друг друга. Ненависть их осталась такой же сильной и до сего дня этой злосчастной войны.

Феопомп приходил в ярость оттого, что спартанцы до сих пор не могут победить мессенцев, хотя казалось, что сделать это не так уж трудно. Он не мог забыть, что Эвфай и прошлый раз заставил его бежать. Сердце его сгорало от стыда, и он рвался расплатиться с Эвфаем за свой позор.

А Эвфай бросался в битву, не помня себя от обиды и горя. Снова они здесь! Снова пришли разорять и грабить Мессению!

В запальчивости Эвфай, не оглянувшись, есть ли у него защита, кинулся в бой со спартанским отрядом, который окружал Феопомпа. К Феопомпу он пробиться не смог. Он получил сразу несколько тяжелых ран и упал. Он уже терял сознание, истекая кровью. Но еще дышал. Спартанцы бросились к мессенскому царю, чтобы унести его тело и тем опозорить мессенцев. Однако мессенцы были слишком преданны Эвфаю, а кроме того, дорожили своей воинской честью. С новым мужеством они ринулись в битву — умереть, но не допустить такого позора: отдать врагу тело своего царя!

И вот опять загремели мечи, яростные крики поднялись над полем битвы.

Только ночь развела врагов.

Мессенцы унесли Эвфая в свой стан. Он был еще жив.

— Как сражались мессенцы? — теряя силы и свет в глазах, спросил Эвфай.

— Мессенцы были в битве не ниже, чем спартанцы, — ответили ему окружавшие его воины. — Мы ни в чем не уступили врагу!

Но о том, что в сражении за Эвфая спартанцы убили Антандра — лучшего друга царя и лучшего полководца Мессении, они ему не сказали.

Спартанцы и на этот раз, ничего не добившись, вернулись домой.

А через несколько дней после битвы мессенский царь Эвфай умер. Он царствовал тринадцать лет. И все тринадцать лет воевал со Спартой, отстаивая свободу своей родной Мессении.

Царь Аристодем

В Мессении не стало царя.

Если бы у Эвфая был сын, он стал бы теперь царем. Но у Эвфая не было сыновей.

Надо было выбрать на царство достойного человека. И когда мессенцы собрались, чтобы выбрать царя, то первым прозвучало имя Аристодема.

Пусть будет царем Аристодем! Аристодем — лучший наш военачальник! Аристодем, как никто, доказал свою любовь к Мессении — он отдал для жертвы родную дочь!

Но тут заявили свои права полководцы Клеонис и Дамис. Они не хуже Аристодема сражались со Спартой, а может быть, даже и лучше. Сам Эвфай назначил Клеониса командовать пехотой. А всем известно, что именно пехота решила победу у Свиного оврага. Дамис тоже знатный мессенец и хороший полководец!

Так почему же царем должен быть Аристодем?

Оба жреца Мессении Эпебол и Офионей дружно подали голос против Аристодема, на котором лежит проклятие за убийство дочери.

Злопамятный Эпебол не мог простить Аристодему того, что царь Эвфай в свое время заступился за него и признал, вопреки Эпеболу, его убитую дочь жертвой.

А другой жрец, Офионёй, был слепым с детства. Он гадал и предсказывал будущее не только отдельным людям, но и целым народам. Сначала он выспрашивал о том, что происходит сегодня в жизни человека или в общественной жизни народа. А из этого делал выводы, предсказывая, что случится в будущем. В споры с Эпеболом он никогда не вступал и всегда повторял то, что скажет Эпебол.

Но как ни кипел злостью Эпебол и как ни спорили полководцы, доказывая свое право на царство, народ все-таки избрал Аристодема,

Аристодем, став царем, не утратил обычной скромности. Он старался заслужить доброе отношение народа, защищая его требования, если они были справедливы. С большим уважением он относился и к старейшинам Мессении, и к полководцам. Особенно старался он расположить к себе Клеониса и Дамиса, чтобы у них не затаилось вражды к нему, чтобы не начался разлад, который может повредить родине в дни опасности.

О союзниках Мессении Аристодем тоже не забывал. В Аркадию и в Аргос он послал дары. Он выражал им теплую признательность за то, что они были готовы помочь Мессении в борьбе со Спартой.

Аристодем правил мудро, осмотрительно. Он не добивался ни богатства, ни почестей. С тех пор как умерла его дочь, личные радости жизни навсегда покинули его.

Снова потекло время год за годом. Сражений со Спартой не было. Но и мира не наступало. По-прежнему отряды спартанцев налетали на мессенскую землю, грабили поселян, увозили урожай, угоняли скот… Мессенцы платили тем же. Аркадяне тоже часто присоединялись к мессенцам и как могли разоряли Лаконику. И никому в этой солнечной, омытой теплым морем стране не было ни счастья, пи довольства, ни спокойствия. И больше всего, тяжелее всего, конечно, страдал от этих неурядиц народ, который пахал землю, выращивал виноград, ухаживал за скотом. Все их труды зачастую пропадали даром, враги непрестанно разоряли их.

Наконец, ни Спарте, ни Мессении не стало сил терпеть эту изнуряющую жизнь. Снова была объявлена война.

Теперь заволновались не только Спарта и Мессения. Заволновался весь Пелопоннес, и особенно те страны, что лежали по соседству с Лаконикой и Мессенией.

К мессенцам на помощь спустились со своих гор аркадяне.

Когда-то горная страна Аркадия называлась Пеласгией, по имени Пеласга, которого выбрали царем за мудрость, силу и красоту. Поэт Древней Эллады писал о нем:

Равного богу Пеласга земля на лесистых вершинах.

Гор сей страны родила, чтобы смертный народ появился.

По преданию, Пеласг научил людей строить дома с крепкими крышами, чтобы укрываться от дождя, холода и зноя. Пеласг научил делать хитоны из свиных кож: аркадские поселяне в то время еще носили их. Говорят, что прежде жители гор питались зелеными листьями, травами и кореньями и часто не разбирали, что полезно, а что вредно. Пеласг научил их употреблять в пищу сладкие желуди бука, и люди питались ими, когда не хватало мяса или охота была неудачной.

Аркадией эта страна стала называться позже, по имени правнука Пеласга царя Аркада. В этом высоком нагорье, окруженном серыми скалами и лесистыми склонами гор, долины невелики и земли для пашни мало. Но и эту землю люди не умели обрабатывать. Они не знали, как пашут, как сеют и как пекут хлеб. Всему этому их научил царь Аркад. Аркад научил их также прясть овечью шерсть и ткать из нее одежду. Из благодарности к царю Аркаду люди назвали свою страну Пеласгию — Аркадией.

Вот из этой-то подоблачной скалистой страны и явилось большое аркадское войско помогать мессенцам в их войне со Спартой. Аркадия была почти неприступна для врагов. Но Спарта грозила и ей. Поэтому аркадяне так дружно поднялись против общего с Мессенией врага.

Пришли хорошо вооруженные воины — в панцирях, с копьями, со щитами. Пришли поселяне и пастухи, у которых ничего не было, кроме пращи. Пришли охотники, живущие в горах, где водится много зверей. У этих на плечах были медвежьи и волчьи шкуры, и у каждого был запас дротиков и стрел. Не слишком сильное было вооружение у аркадян, но зато сильна была ненависть к Спарте: они устали от вечного страха перед этим жестоким племенем, устали от вечной опасности этого соседства. Пришли к мессенцам и сильнейшие отряды Аргоса и города Сикиона. У них тоже были свои старые счеты со Спартой, свои неотомщенные и незабытые обиды.

К спартанцам на помощь пришли только коринфяне. Только они одни вступили в союз со Спартой и согласились помочь ей.

Настал день сражения. Враги встали друг против друга. Эта битва должна была решить их судьбу, судьбу их народа.

Спартанцы в середину своего войска поставили коринфян вместе с илотами и порабощенными племенами. На правом и на левом крыле войска встали цари. Спартанцы стояли глубоким и тесным строем, таким глубоким и тесным, как еще не бывало. Так они собрали все свои силы против родственного племени, будто против какого-нибудь варвара-завоевателя, пришедшего разорить Пелопоннес.

Аристодем тоже приготовился к бою. Всех, у кого не было настоящего оружия, он как следует вооружил. Лучшую часть войска — крепких мужественных аркадян и мессенцев — он разместил между аргивянами и сикионцами. Если наступит тяжелая минута, они не побегут и помогут аргивянам и сикионцам удержать строй.

Аристодем расположил свое войско с таким расчетом, чтобы враги не могли окружить его. Он поставил отряды спиной к горе Итоме. А на горе, в лесных зарослях, спрятал аркадских пастухов и охотников, привычных к быстрому нападению, умеющих хорошо бегать. Вооруженные копьями и дротиками, они притаились на склонах горы, выжидая момента, когда понадобится их помощь.

Команду основным войском Аристодем поручил полководцу Клеонису, который еще с царем Эвфаем не раз ходил в сражения. А пращниками и отрядами стрелков командовал он сам и с ним Дамис.

Однако мессенцев, даже вместе с их союзниками, было меньше, чем спартанцев. Выдержат ли они натиск огромного спартанского войска?

Спартанцы, сомкнув щиты и выставив копья, железной стеной двинулись на мессенцев. Сейчас они сомнут, растопчут и уничтожат этих пастухов и хлебопашцев.

Натиск был грозный, спартанские фаланги всей своей силой обрушились на мессенцев. Конец! Не жить Мессении!

Но что это? Спартанцы в изумлении отхлынули назад. Мессенские войска выдержали их натиск, не отступили. Не поколебались!

Спарта не учла, что за эти несчастные годы, когда Мессении все время приходилось защищать свои города и пашни, мессенцы тоже научились воевать. Не учла она и того, что мессенцы защищают свою родину от гибели и рабства и сознание этого придает им необыкновенную силу.

А мессенцы, увидев, что строй их не разорван и не смят, что они стоят крепко, готовые отразить новый натиск, и сами удивились. И обрадовались. Это придало им еще больше мужества.

Спартанские ряды дрогнули. Мессенцы сразу почувствовали это и начали нападать с еще большей дерзостью и отвагой. А тут еще неожиданно для Спарты из ущелья выбежало аркадское войско и с копьями в руках бросилось с двух сторон на спартанскую фалангу. Аркадяне издали метали в них копья и дротики, осыпали их стрелами. Те, что посмелее, подходили к спартанцам вплотную и, как говорит Павсаний, «били с руки».

Спартанцев, привыкших к боям, было трудно смутить. Нападение аркадян было неожиданным и стремительным, однако спартанцы удержали строй. Они всей фалангой поворачивались к врагам, старались разбить и уничтожить их. Но те легко убегали, а потом нападали снова. Тяжелая, плотная фаланга ничего не могла с ними поделать, и это приводило спартанцев в ярость. Они начали терять терпение. Первые ряды падали, как скошенная трава, раненые и убитые лежали под ногами, мешая двигаться… В бешенстве, забыв свои военные правила, спартанцы выбегали из строя и гнались за легковооруженными врагами, которым ничего не стоило убежать и скрыться в зарослях. Спартанцы с досадой и проклятьями снова становились в строй. А те снова возвращались и тотчас начинали их бить дротиками со всех сторон.

Тяжеловооруженные мессенцы, в медных шлемах и панцирях, с копьями и мечами, в это время шли стеной на спартанцев, бились с ними лицом к лицу. Чувствуя, что побеждают, они напирали, теснили врага все смелее, все отважнее.

И вот случилось то, чего никак не ожидали спартанские полководцы: их тяжеловооруженная фаланга не выдержала, расстроила ряды — и побежала!

Спартанцы бежали с поля боя как безумные, так, что земля гудела под их ногами. Пораженные ужасом и позором того, что случилось, вместе с простыми воинами бежали их военачальники и цари. И мессенцы били спартанцев, уже не встречая сопротивления.

В этот день в спартанском войске были очень большие потери. Может быть, если бы мессенцы и аркадяне гнались за ними до самой Спарты, они могли бы захватить и разорить ненавистный город. Но добивать бегущего врага было не в их обычае. И спартанцы, разбитые, измученные, беспрепятственно добрались до Спарты.

Их союзникам-коринфянам вернуться домой оказалось тяжелее. Им пришлось пробиваться в Коринф через земли враждебных стран — Аркадии и Сикиона, с воинами которых они только что сражались. И здесь их тоже не щадили.

Совет пифии

Мессенцы ликовали. Похоронив с почестями убитых, они приносили богам благодарственные жертвы, праздновали, прославляли своего полководца царя Аристодема.

Теперь можно жить спокойно. Спарту так проучили, что она не посмеет больше вступать на мессенскую землю, Мессенцы снова могут пахать и сеять и убирать урожай. Их дети снова могут играть на улицах, не боясь быть убитыми. Девушки и юноши могут снова справлять праздники, не опасаясь нападения и кровопролития.

Так думал мессенский народ, сразу ободрившийся и повеселевший.

Люди вспомнили о том, что есть на свете беспечная радость, цветущие сады, песни, солнце, красота гор и лазурного моря, прохлада сверкающих рек… Пока царь Аристодем с ними, пока он твердо держит в руках оружие, Мессения может жить счастливо и спокойно.

Но царь Аристодем слишком хорошо знал Спарту и спартанских правителей. Может, и оставят они Мессению в покое, но ненадолго. Они не успокоятся, пока не достигнут своего. Они не смогут примириться со своим позором. Мессенцы победили, но победа эта не прочна. Спартанское войско сильнее, а сила свое возьмет.

Так думал царь Аристодем. Но он скрывал свои тревожные думы. Только зорко следил за тем, что делается там, в долине Тайгета, в стане их коварного врага.

А в Спарте поселилась мрачная печаль. Принесли на щитах с поля боя и похоронили многих своих полководцев, отважных и прославленных в битвах… Много цветущей молодежи легло в этом несчастном бою. Думали закончить на этом войну и окончательно захватить и поработить Мессению. И не смогли. И клятва спартанцев вернуться домой, лишь победив Мессению, не выполнена.

Молодые спартанцы ходили, не глядя в глаза старикам и женщинам. Сердца их кипели от ненависти к мессенцам, кровь бросалась в лицо от стыда при воспоминании о том, как мессенские пахари и аркадские пастухи преследовали их и гнали с мессенской земли…

Военачальники, старейшины и цари без конца обсуждали эту битву, перебирали события этого дня, искали, где они сделали ошибку, чего не предусмотрели. И — Аристодем знал их! — вовсе не собирались положить конец этому делу. Они думали, и передумывали, и советовались, как поступить теперь, что предпринять.

И, по обычаю всех эллинов, когда возникало затруднение в решении какого-нибудь важного вопроса, снова послали в Дельфы дары с просьбой дать им совет.

Пифия дала такой совет:

«Обманом держит народ мессенскую землю; тою же хитростью она будет взята, с какой ему досталась».

Такой вот лукавый совет дали Спарте дельфийские жрецы: не можешь взять силой — возьми обманом. Они припомнили древнее предание о Кресфонте — об одном из древних царей Мессении. Рассказывают, что Мессению добывали по жребию. Налили в сосуд воды, и те, кто спорил из-за Мессении, опустили в воду глиняные шарики: чей шарик раньше всплывет на поверхность, тот и получит Мессению. Тут Кресфонт схитрил. Шарик его противников был сделан из глины и высушен на солнце. А шарик Кресфонта — тоже из глины, но был обожжен на огне. Необожженный шарик в воде распустился. А шарик Кресфонта всплыл на поверхность, и Кресфонт получил Мессению.

Вот об этом обмане и припомнили теперь дельфийские жрецы. Их ответ ясно подсказал Спарте, что нужно делать. Кресфонт схитрил в свое время, действуйте хитростью и вы. Бороться можно не только мечом, но изворотливостью ума тоже.

Спартанские правители обсудили это изречение. И стали думать: какой бы хитростью обмануть мессенцев?

Прикидывали одно, другое… Не годится.

Наконец придумали. Пошлем в Итому сто человек — будто бы они перебежчики. Пускай посмотрят, что там предпринимается. А мы для вида присудим их к изгнанию.

Так и сделали. Отобрали сто человек смельчаков и отправили их в Мессению. А здесь, в Спарте, подняли большой шум. Они-де уличили изменников и теперь изгоняют их. Пусть идут куда хотят!

«Изгнанные» явились к Аристодему.

— Нас изгнали из Лаконики за сочувствие к вам, — сказали они. — Прими нас, пусть ваша земля станет нам родиной. Больше нам некуда идти!

Аристодем молча посмотрел на них, на их лица с опущенными глазами, на их горестные мины… И ответил:

— Выдумка эта старая. А обида со стороны Спарты новая. Идите домой и несите обратно свою ложь!

Спартанцы принялись уверять, что Аристодем ошибается и только напрасно причиняет им лишнее горе. Но Аристодем больше не стал их слушать. И спартанцы в досаде вернулись домой.

Тогда Спарта придумала новую уловку:

— Надо поссорить с Мессенией ее союзников — Аркадию и Аргос. Если бы не они, мы бы не проиграли бой.

И вот идут посланцы Спарты в Аркадию. Карабкаются по крутым тропам в горную, подоблачную страну.

Что они говорили там, как старались очернить и уронить мессенцев в глазах аркадян, неизвестно. Но известно, что они вернулись оттуда с позором. И в Аргос уже не пошли.

Аристодем скоро узнал о происках Спарты. Что еще придумывают там? Какую гибель готовят? Он отправил послов в Дельфы. Боги знают все. Боги видят будущее. Пусть помогут советом, как избавиться Мессении от ее неотступного врага?

Послы принесли странный ответ:

«Бог подаст тебе славу войны, но думай; да не превзойдет тебя обманом коварно враждебная хитрость Спарты. Ибо Арей понесет славные их доспехи, и венец стен обнимет горьких обитателей, когда двое судьбою разверзнут темный покров и вновь сокроются; но не прежде конец тот узрит священный день, как изменившее природу должного достигнет».

Аристодем и жрецы много размышляли над этим изречением. Но понять ничего не могли. И поняли смысл его только спустя несколько лет.

Снова потекли год за годом. По-прежнему ни войны, ни покоя. Тревога, опасения, обманчивость тишины и ненадежность радостей — все это изводило и утомляло народ.

Однажды аркадские всадники неожиданно привезли в Мессению пленника. Это был Люкиск, когда-то убежавший со своей дочерью в Спарту. Оказалось, что дочь его умерла. Люкиск сильно горевал о ней. Страдая от одиночества, он часто уходил из города на ее могилу. Там аркадяне подстерегли его, схватили и привезли в Итому.

Люкиску пришлось предстать перед народным судом и ответить за свой проступок. Он стоял на площади перед народом, перед старейшинами, перед Аристодемом смущенный и печальный. Трудно ему было слышать, как стыдят и оскорбляют его, трудно было принимать брань. Но еще труднее было выдержать грустный взгляд Аристодема. Ведь из-за Люкиска Аристодему пришлось убить свою дочь. Он стоял опустив глаза и молчал.

Однако когда его назвали предателем родины, Люкиск поднял голову.

— Я не предатель, — сказал он, — но я оставил отечество только потому, что поверил словам жреца. А жрец сказал, что это не моя дочь. Но если эта девушка не крови Эпита, то зачем же было приносить ее в жертву? Эта жертва не спасла бы Мессении!

Но собрание ответило грозным шумом упреков и недоверия:

— Это ложь! Это выдумка, чтобы спасти свою дочь! Ты спасал ее, а другой отдал свою дочь на жертву вместо твоей!

— Не старайся оправдать предательство, это была твоя родная дочь!

В это время толпа расступилась, раздалась на две стороны. На площади неожиданно появилась жрица из храма богини Геры, матери богов. Она шла, накинув на голову белое покрывало. Кругом стало так тихо, что слышно было, как ступали по земле ее легкие сандалии. Жрица подошла к царю, склонила перед ним голову и сказала:

— Люкиск говорит правду. Это была не его дочь. Это была моя дочь. Я подкинула ее жене Люкиска. А у Люкиска никогда не было детей. Теперь моя дочь умерла. И я пришла, чтобы открыть эту тайну и сложить с себя жречество.

В Мессении был такой обычай: если у жреца или жрицы умирал кто-нибудь из детей, они должны были сложить с себя звание и уступить его другому.

Услышав, что говорит жрица, собрание успокоилось. Сан с нее сложили, на ее место избрали другую женщину. А Люкиска простили.

Глиняные треножники

Шел уже двадцатый год с того времени, как началась война со Спартой. Двадцатый год, как спартанцы начали терзать Мессению, добиваясь ее порабощения.

Занятая этой упорной борьбой, Спарта окончательно превратилась в настоящий военный лагерь.

До начала этой изнурительной войны Спарта мало отличалась от остальных эллинских государств. Здесь любили стихи, любили музыку и, кроме спортивных состязаний, устраивали веселые состязания плясунов. Спартанские девушки могли выходить замуж за неспартанцев, и права их мужей приравнивались к правам граждан Спарты…

Теперь же Спарта словно стеной отгородилась от всего мира. Жесткая дисциплина, повседневная военная тренировка — этим была наполнена суровая жизнь Спарты. Спартанцы жили неугасающим стремлением — победить Мессению, захватить Мессению, поработить Мессению!

Мессения устала от войны. Аристодем мучительно искал выхода из этого положения. Все, что от него зависело, он сделал. Он привлек союзников. Он водил войска в битвы. Он отдавал все силы, чтобы отстоять родину. Он отдал жизнь своей юной дочери за свободу Мессении…

Никто не знает, что боль этой утраты до сих пор живет в его сердце, что, возвращаясь домой, он каждый раз остро чувствует, как опустел его дом с того дня, когда ее не стало, когда замолк навсегда ее голос. Никто не знает, как стонет он по ночам — он видит ее залитое кровью, беспомощное тело у своих ног…

А враг не побежден. Враг по-прежнему грозит Мессении. Что же еще сделать Аристодему?

На это никто не мог ответить. Ни старейшины, ни близкие царскому дому люди. Народное собрание тоже не решило ничего. Решило только об одном — еще раз посоветоваться с божеством.

Аристодем больше не верил Дельфам. Божество потребовало деву крови Эпита. Дочь Аристодема мертва. А разве спасена Мессения?

Но этих мыслей и чувств своих Аристодем не открывал никому. Снова еще раз отправил послов в Дельфы спросить: надо ли им воевать и будет ли победа? И как добыть победу?

Пифия ответила:

«Первым, поставившим вокруг жертвенника Зевса Итомского дважды пять десятериц треножников, свыше дается земля Мессенская со славой войны. Таково мановение Зевса. Обман поставил тебя высоко, но за ним воздаяние: не обмануть тебе бога. Совершай, что суждено: беда у одних раньше других».

Мессенцы обрадовались.

— Прорицание дает нам славу войны! Невозможно, чтобы спартанцы раньше нас поставили треножники: ведь святилище Зевса Итомского в нашем городе!

И они принялись готовить треножники. Делали их из дерева, потому что на медные не было денег.

Так, успокоенные, мессенцы готовились к празднеству посвящения Зевсу треножников.

Спартанцы тем временем всеми силами добивались узнать: что ответила мессенцам пифия? Но мессенцы хранили это в крепкой тайне.

Тогда спартанцы обратились к дельфийским жрецам. И нашелся один дельфиец, который, как видно, за хорошие деньги выдал Спарте мессенскую тайну.

Однако и раскрыв эту тайну, цари и вельможи Спарты не знали, что же можно сделать? Зевс Итомский — в Итоме, за крепкими городскими стенами. Как могут спартанцы поставить треножники в его святилище, да к тому же раньше мессенцев?

Дело казалось безнадежным.

Но тут пришел к царям некий человек, гораздый на выдумки. Его звали Эвол.

— Я знаю, что сделать! — сказал он.

Он замесил глину и принялся из нее делать треножники. Делал и ставил их на солнце. Пока он сделал сотый треножник, остальные уже высохли.

Когда все сто треножников были готовы, Эвол положил их в мешок. Вскинул мешок на спину, взял охотничьи тенета и будто бы пошел охотиться.

Эвола никто не знал. Даже в Спарте он был мало кому известен. Он незаметно прошел в Мессению. А потом, с мешком за плечами и с тенетами в руках, он вышел из леса и пошел в сторону Итомы. Все, кто видел его, думали, что человек удачно поохотился и теперь несет добычу в мешке.

Эвол не спеша шел через поля и рощи. А вечером, когда мессенцы, закончив работу на полях и виноградниках, направились домой, на Итому, Эвол незаметно присоединился к ним и вместе с ними вошел в город.

Наступила ночь. Мессенцы спокойно погасили огни. Всем уже было известно, что завтра жрецы поставят Зевсу треножники. Воля бога будет исполнена, и Мессения защищена. Треножники эти, гладко оструганные и украшенные, были уже готовы.

Утро наступило ясное, праздничное. Прозрачное небо лучилось над Итомой. Оливковые рощи на склонах горы серебрились под солнцем. Внизу, в долине, ярко зеленели луга. И далеко на горизонте сквозь перламутровую дымку утра густо синело прекрасное море, глубокий Мессенский залив…

Жрецы Эпебол и слепой Офионей, в белых одеждах, с зелеными венками на голове торжественно направились в храм Зевса Итонского. Их помощники несли следом жертвенные треножники, сто деревянных треножников, наилучших, какие смогли и успели сделать.

Вслед за жрецами шли знатные люди Мессении — царь Аристодем, полководцы, старейшины… Веселая толпа народа окружала храм.

Жрецы вступили на порог храма. И, словно окаменев, остановились. Аристодем, почуяв недоброе, нетерпеливо отстранил их, вошел в храм.

На алтаре Зевса Итомского лежали глиняные треножники. Сто глиняных треножников, сделанных в Спарте, лежало на алтаре Зевса Итомского. Помощники жрецов, увидев это, в растерянности уронили на пол свои деревянные треножники. Стук дерева глухо отозвался в гулких стенах храма.

Ужас и отчаяние охватили мессенцев. Женщины кричали и плакали. Мужчины мрачно молчали. Теперь все кончено. Спартанцы отняли у Мессении покровительство бога, и теперь им уже не победить Спарты! Зевс отступился от Мессении!

Аристодем, тотчас овладев собой, начал успокаивать народ:

— Никогда еще не кончалось победой дело, начатое обманом и хитростью. Как может божество принять дар предательства, принесенный тайком, ночью, без жрецов и обряда?

Он успокаивал мессенцев как мог. Велел поставить деревянные треножники вокруг жертвенника. И сказал жрецам, чтобы они делали свое дело.

— Будем считать, что ничего не случилось.

Но тут произошло что-то непостижимое. Жрец Офионей, который был слепым с детства, вдруг прозрел. Говорят, что перед этим у него сильно болела голова.

Жрец Эпебол напомнил о давнем пророчестве!

— Бог подаст тебе славу войны, но думай: да не превзойдет тебя обманом коварно враждебная хитрость Спарты…

Все слушали, не переводя дыхания, когда Эпебол начал читать старую дельфийскую табличку.

Да. Хитрость Спарты превзошла их обманом!

— «Ибо Арей понесет славные их доспехи… «

Арей, бог войны, будет помогать Спарте. Значит, теперь Спарта обязательно победит!

— «…и венец стен обнимет горьких обитателей…»

Это они, мессенцы, горькие обитатели итомских стен!

— «…когда двое судьбою разверзнут темный покров…»

Вот оно! Двое разверзли темный покров — прозревшие глаза Офионея!

Предсказание сбылось. Теперь надо ждать гибели. Боги не ошибаются.

Это так. В Дельфах ошибались редко. Ведь там знали все, что происходит в стране, — все народы Эллады несли им свои горести и радости и свои тайны.

А когда у дельфийских жрецов не было уверенности в том, -какой дать совет, они давали его с двойным смыслом: можешь так толковать прорицание, а можешь иначе. А если прорицание не сбудется, сам виноват. Значит, неправильно истолковал божье слово.

Поэтому в Дельфах обманывать не боялись.

Смерть Аристодема

Вскоре еще одно зловещее предзнаменование поразило мессенцев. В Итоме стояла медная статуя богини Артемиды со щитом в руке. И случилось так, что этот щит отвалился и упал на землю.

— Артемида бросила щит! — в ужасе повторяли мессенцы. — Она больше не защищает нас! Близится наша судьба, предсказанная богами…

Аристодем, глубоко опечаленный, решил умилостивить богов, принести жертву Зевсу. Зевс-громовержец, могучий бог. Пусть он заступится за Мессению, пусть поможет отстоять свободу!

Жрецы совершили обряд жертвоприношения, зажгли на жертвеннике огонь. Бараны, приведенные для жертвы, смирно стояли рядом.

Но когда их хотели подвести к жертвеннику, чтобы пролить в огонь их кровь, бараны словно взбесились. Они начали биться рогами о жертвенник и до тех пор бились, пока не упали мертвыми.

В глубоком и тяжелом молчании разошлись мессенцы по домам.

Бог не принял жертвы. Защиты нет. Бороться бесполезно — Зевс на стороне Спарты: ведь они первыми положили треножники!..

Однажды ночью по всей Итоме вдруг завыли собаки. Пораженные мессенцы вышли из домов. Они увидели, что собаки собрались в стаю и воют на залитой лунным светом площади. К утру они умолкли и ушли из города. Пастухи, пасшие стада на склонах горы, следили за ними — куда пойдут собаки?

Собаки ушли по дороге в Лаконику. Они покинули Мессению.

Это странное, тяжелое предзнаменование лишило мессенцев последних надежд. Они забыли о том, как побеждали спартанцев в боях, как гнали их до самой лаконской границы… Уже ничто не могло вернуть им отвагу. Бог против них — значит, всякая борьба напрасна.

И Аристодем не выдержал, мужество его сломилось. Он больше не мог успокаивать и ободрять народ, потому что пал духом и почувствовал себя бессильным. Поддержать его было некому. Жрец Эпебол, так и оставшийся до конца враждебным ему, словно радовался, что такие страшные, угнетающие дух приметы одна за другой являлись в Мессении. И кто знает, не с его ли помощью вошел в храм Зевса-Итомата спартанец со своими глиняными треножниками?

Аристодем, как и все древние греки, верил в сны, верил, что это боги предупреждают о чем-нибудь человека или предсказывают его участь. Он жил в эти дни с глубоко омраченной душой. И неудивительно, что ему приснился тяжелый, зловещий сон.

Аристодему снилось, что он собирается на войну. Он надел свой медный шлем с красным султаном, надел панцирь, пристегнул меч, взял копье и щит… На столе перед ним лежали внутренности животного — он должен сейчас принести жертву.

Вдруг явилась его дочь. Она распахнула черные одежды и молча указала на свою рассеченную его мечом грудь. Потом сбросила со стола то, что было приготовлено для жертвы, отняла у Аристодема оружие… Вместо шлема надела ему на голову золотой венец, а вместо панциря накинула ему на плечи белый плащ.

Аристодем проснулся в ужасе и тоске. Смерть его близка — в белых одеждах и в золотом венце погребают мессенских царей.

Вскоре ему сообщили, что жрец Офионей снова ослеп. Эпебол тотчас напомнил мессенцам предсказание пифии: «… двое судьбою разверзнут темный покров и вновь сокроются… «

— Предсказание исполнилось! — зловещим голосом повторял жрец. — Теперь, мессенцы, ждите гибели!

Аристодем уже не мог бороться ни с Эпеболом, отнимающим у мессенцев последнее мужество, ни с безнадежностью, которая охватила Мессению.

Аристодем не мог больше жить. После этого сна, когда дочь молча упрекнула его в своей смерти, Аристодем уже не находил покоя.

Как-то ночью, когда его никто не видел, он пошел на могилу своей дочери. Он ударил себя кинжалом в сердце и умер на ее могиле.

Аристодем царствовал шесть лет и несколько месяцев. И, так же как царь Эвфай, во время всего своего царствования боролся со Спартой, защищая отечество.

Изгнание

Народ мессенский, узнав о смерти Аристодема, пришел в отчаяние. Самый лучший их военачальник умер. Что делать? Как жить?

Собрались на совет. Собрание было тихим, печальным. Многие так пали духом, что готовы были сдаться на милость врагов.

— Мы не сможем противостоять Спарте. Принимать новые бои — только напрасно губить людей. Все равно нам не спасти Мессении, если боги этого не хотят…

Но еще больше было тех, которые не могли представить, что они будут рабами Спарты.

— Это невозможно. Лучше смерть, чем рабство. Лучше смерть, чем торжество над нами ненавистного врага!

На этом совете мессенцы выбрали уже не царя, а полководца, военачальника. Военачальником выбрали Дамиса и дали ему неограниченную власть. Дамис взял себе в помощники Клеониса и Филея, людей отважных и сведущих в военном деле.

Тем временем к Итоме подошли спартанские войска и осадили город. Дамис велел запереть ворота.

— Сдавайтесь! — кричали им спартанцы. — Все равно вы рабы! Сдавайтесь, илоты!

Дамис собрал всех, кто еще мог воевать. Но силы мессенские были не велики, и надежды на победу не оставалось. К тому же кончались хлебные запасы, и мессенцам грозил голод.

Несмотря на всю эту безысходность и безнадежность, у мессенцев еще хватило мужества выдерживать осаду почти пять месяцев. К концу года, чтобы не умереть голодной смертью, они сдались и оставили Итому. Мессенского государства не стадо. У мессенцев больше не было отечества.

Спартанцы, победив, прежде всего разорили Итому. раскидали ее стены и дома до основания.

Мессенский народ уходил из Мессении. Мессенцы пахали и возделывали свою землю, когда были свободными. Но пахать и возделывать ее, будучи в рабстве у Спарты, они не хотели. Уходили в Сикион, в Аргос, в Аркадию, где могли их принять друзья или родственники. Мессеиские жрецы Эпебол и Офионей ушли в Элевсин.

Спартанцы тем временем заняли все мессенские города. Разграбив Мессению, они захватили большую, богатую добычу. В Лаконике, недалеко от Спарты, в местечке Амиклы у них было святилище Аполлона Амиклейского. Там стояла статуя Аполлона — высокий, гладко отесанный столб, с маленькой головой, и висящими по бокам прямыми руками. В знак благодарности они поставили своему Аполлону три больших медных треножника.

Теперь спартанцы хозяйничали на всей мессенской земле. Тех мессенцев, которые остались в Мессении, Спарта принудила принести клятву, что они никогда не отпадут от Лаконики и никакой войны не предпримут. Пашни и сады им оставили. Но половину урожая их полей и садов было приказано отправлять в Спарту. А если умирали спартанские цари или полководцы, мессенцы должны были надевать черную одежду и оплакивать своих господ… А это было для мессенцев тяжелым унижением.

ВТОРАЯ МЕССЕНСКАЯ ВОЙНА

Аристомен — герой Эллады

Снова открываю старые книги, и с их пожелтевших страниц сквозь строчки старинного шрифта встает образ Аристомена, героя Древней Эллады, озаренный легендами, увенчанный славой побед и страданиями за родину. Вот он стоит передо мной, подняв копье и заслонившись щитом, на котором от края до края раскинул широкие крылья орел.

Прошло около сорока лет в печали и рабстве мессенской земли. Мессенцы терпели нужду, когда, отдав Спарте половину всего урожая, не знали, как дожить до следующей жатвы. Долина Мессении могла дать хлеба и олив только для тех, кто живет здесь. Она не могла кормить еще и соседнее государство. Значит, тем, кто подчинен и порабощен, приходится голодать, чтобы накормить своих поработителей.

Но еще тяжелее было гордым потомкам дорян бремя обид, бремя унижений. Мессенцы ненавидели Спарту, и ненависть эта не утихала, но все больше росла. Однако рабству не предвиделось конца, и никакого исхода из этого тяжелого положения не было. А кроме того, мессенцев держала клятва не отпадать от Спарты и не замышлять новых войн. Значит, надо молча терпеть, молча ненавидеть и умирать в рабстве.

Так думали старые мессенцы, когда-то проигравшие свою последнюю битву на Итоме.

Совсем иначе думала подросшая за эти годы мессенская молодежь.

То в одном месте страны, то в другом собирались молодые мессенцы и вели строптивые речи.

— Неужели мы всю жизнь должны быть, как ослы, под ярмом? Разве не лучше умереть в сражении за свободу, чем жить в бесславном рабстве? Мы клятвы Спарте не давали!

Особенно гордой и воинственной была молодежь в городе Андании.

И самым отважным, самым решительным среди них был светлокудрый, синеглазый Аристомен.

Разговоры привели к делу. Аристомен, а с ним и вся молодежь Андании задумали поднять восстание против Спарты. Постепенно к ним присоединились и молодые мессенцы из других городов. Опасаясь неудачи, они действовали осторожно, соблюдая строгую тайну.

Сначала Аристомен потихоньку отправил посланцев в Аргос и в Аркадию.

— Будете ли вы помогать нам так же решительно и неизменно, как помогали нашим отцам в первой войне?

И аргивяне и аркадяне живо отозвались на это. Да, они будут помогать мессенцам насколько хватит их сил. Аргос и Аркадия в это время были в открытой вражде со Спартой.

И Мессения восстала.

Это было на тридцать девятом году после гибели Итомы. А по нашему летосчислению — в 685 году до новой эры. Так началась вторая мессенская война.

В Спарте тогда были царями Анаксандр, внук Полидора, и Анаксидам, правнук Феопомпа.

Пока союзники мессенцев собирали войска, Аристомен со своим отрядом уже сразился со спартанцами. Битва произошла на мессенской земле, возле местечка Деры.

В этом сражении победа не досталась ни тем, ни другим. Спартанцы, захваченные врасплох, растерялись. Их ошеломил Аристомен своей боевой стремительностью, своей безудержной отвагой, дерзостью нападения и силой удара.

«Об Аристомене рассказывают, что он совершил подвиги большие, чем возможно одному человеку… « — говорил Павсаний в истории о второй мессенской войне.

Отряд Аристомена не победил в бою. Но ведь и Спарта отступила. Это сразу придало мужество мессенцам. Несбыточная надежда на освобождение вдруг показалась осуществимой. Мессенский народ почувствовал свое единство, свою сплоченность. Чтобы теснее объединиться, им нужен был вождь, царь. И мессенцы решили сделать царем Аристомена.

Но Аристомен отказался: ему не нужно было царской власти. Он хотел только одного — освободить отечество. Тогда его избрали полководцем и дали полную власть военачальника.

Скоро стало известно, что имя Аристомена в Лаконике произносят с ужасом. Этого и хотел Аристомен. Пусть знают, что и в Мессении есть люди, с которыми сражаться опасно. Пусть имя Аристомена заставит и в будущем трепетать его врагов.

Чтобы еще больше привести в смятение спартанцев, Аристомен однажды ночью пришел в Лаконику и проник в самую Спарту. В Спарте, среди других богов и храмов стоял храм Афины Халкиойкос-Меднозданной. Меднозданной она называлась потому, что и храм и статуя были сделаны из меди. Вот перед этим-то храмом Афины Халкиойкос он и положил отнятый в бою спартанский щит. И оставил надпись: «Богине дар, отнятый у спартанцев».

Утром жрецы увидели щит и надпись. Это сейчас же стало известно во всей Спарте. Аристомен был здесь — и его никто не видел! Аристомен явился во вражеский лагерь — и ушел невредимым!

Это поразило и напугало спартанцев.

Что делать?

Спарта давно перестала беспокоиться из-за Мессении. Так долго, почти сорок лет, молчал этот народ, так долго подчинялся и терпел свою рабскую долю.

И вот опять война! Мессенцы встряхнулись. Они сразу перестали подчиняться Спарте. И у них уже есть войско. И у них есть полководец, каких давно не видали в Пелопоннесе!

— Что делать?

— Ничего другого, как идти в Дельфы за советом.

Прошло положенное время, и Спарта получила ответ божества: «Призвать афинянина в советники».

Спартанцы отправились в Афины:

— Дайте нам мудрого человека для советов. Божество повелело сделать это.

И показали табличку с изречением пифии.

В Афинах задумались. Послать в Спарту какого-нибудь уважаемого гражданина афиняне не хотели. Если дать им умного, знающего толк в военных делах и стратегии человека, только усилить и без того самое сильное в военном деле государство!

Проще всего было вообще отказать Спарте. Но повеление бога надо выполнять.

Тогда они решили послать, в Спарту Тиртея, скромного афинского учителя, обучавшего грамоте детей. Человек небольшого ума, да еще и хромой, — много ли от него проку Афинам? И Спарте помощь от него будет невелика, мудрых советов спартанцы от него не дождутся!

Так думали афиняне, отправляя в Спарту Тиртея. И они очень ошиблись.

Тиртей оказался талантливым поэтом, он писал песни и сам пел их. Сначала Тиртей пел свои песни в доме спартанского царя и в домах знатных спартанцев во время вечерних бесед, после позднего обеда. Потом стал петь для всех, кто приходил его послушать.

Он сочинял элегии, солдатские песни. Он сочинял песни для празднеств, и спартанцы охотно пели их во время процессий.

Особенно нравились им солдатские песни.

«Песни спартанцев пробуждали мужество, — рассказывает древний писатель Плутарх, — звали к борьбе, прославляли счастливую участь погибших за родину и срамили трусов».

…Сладко ведь жизнь потерять, среди воинов доблестных павши -

храброму мужу в бою ради отчизны своей!..

Солдатские песни Тиртея назывались «Эмбатериями». Спартанцы пели их перед сражением под звуки флейт. И слова этих песен были именно теми «возбуждающими мужество и зовущими к борьбе», которые так нужны в этот час солдатам. Он сочинял песни хвалебные при победах. При неудачах запевал песню, подбадривающую, поднимающую дух. И пожалуй, ни один государственный вельможа не помог бы Спарте своими советами так, как помогал песнями хромой учитель Тиртей. Тиртей всей силой таланта служил Спарте. И не только о сегодняшних делах и победах Спарты пел Тиртей. Но вспоминал и ее славное прошлое, о том, как воевала Спарта и как побеждала. Сложил он хвалебную песню и о том, как Спарта победила и унизила Мессению.

…Как ослы, согнувшиеся под великим бременем,

Несут они господам от тяжкой нужды половину

Всего, что дает земля.

Спартанцы любили, когда их восхваляли, и любили восхвалять себя сами.

Прислушайтесь — у них праздник, у них поют три хора. Поют старики, мужчины и мальчики. Прислушайтесь!

Старики. Когда-то были мы могучи и сильны.

Мужчины. А мы сильны теперь: не веришь — испытай!

Мальчики. Но скоро станем мы еще сильнее вас!

Спарта непобедима. Никто не поднимет головы, если Спарта положила на нее свою железную руку.

И вот — Аристомен!

Аристомен, мессенец, спартанский илот, поднял голову и грозит войной.

Битва при Могиле Кабана

Решающая битва произошла в местечке около города Стениклара.

Целый год готовилось это сражение. Спартанцы ждали союзников из Коринфа. Собирали в отряды асинейцев, которые были связаны со Спартой данной ими клятвой помогать в войне.

К Аристомену собирались союзники Мессении. Из Аркадии спускались в долину уже испытанные в битвах и в дружбе многочисленные отряды. К аркадянам присоединились илийцы.

Спешила к Аристомену помощь из Аргоса и Сикиона. Прибыли к нему сыновья и внуки тех мессенцев, которые когда-то ушли из родной страны, не желая быть рабами Спарты. Даже внуки убитого мессенцами мессенского царя Андрокла — Финта и Андрокл — вооружились и встали в строй. Любовь к родине была сильнее, чем кровавая обида, нанесенная их семье.

Пришли к Аристомену и жрецы из Элевсина. Эпебола и слепого Офионея уже не было в живых. Пришли те, кто по наследству совершал таинства богинь в Элевсинском святилище. Служа богам, жрецы неизменно вмешивались во все государственные дела своей страны и участвовали во всех войнах. Они не сражались с копьем в руке. Но их речи, призывающие к победе, часто делали больше, чем копье самого отважного воина.

Прошел год после битвы при Дерах. И снова спартанцы и мессенцы стояли друг против друга с оружием в руках и с ненавистью в сердце.

Прежде чем вступить в битву, оба войска принесли жертву богам. За победу Спарты принес жертву жрец Эка. За победу Мессении принес жертву жрец Феокл. Оба они обильно кропили жертвенники кровью козы и оба со страстью молили богов о победе.

Во главе спартанских войск стоял царь Анаксандр. Во главе мессенцев стоял Аристомен, полновластный полководец. И рядом с ним — внуки царя Андрокла: Финта и Андрокл.

Вокруг Аристомена собралось восемьдесят человек. Это были самые лучшие, самые отважные и пылкие воины. Все они были молодые, одного возраста с Аристоменом. Все они хотели сражаться рядом с Аристоменом, у него на глазах, хотели, чтобы он видел их отвагу и готовность умереть за родину: пусть он знает, что они во имя родины не пожалели жизни.

Аристомен со своим отрядом сразу встал против Анаксандра и лучших воинов Спарты, которые так и рвались прославиться в этом бою.

Войско Аристомена стояло тесно, плечом к плечу. В этот час воины все были дороги друг другу: ведь в какой-то мере от каждого из них зависела победа общего дела. И все они не сводили глаз с Аристомена, боялись пропустить момент, когда он даст знак начинать битву.

И вот знак подан. Противники бросились друг на друга.

Спартанцы, как всегда, бились отважно, уверенно, умело. Но мессенцы дрались с отчаянной яростью. Они не щадили себя, не замечали ран, не страшились смерти.

»…Когда спартанцы бежали, Аристомен приказал преследовать их мессенскому отряду, а сам устремился на других, еще крепко стоявших спартанцев. Осилив и этих, бросился на третьих. Скоро и эти были прогнаны, и Аристомен уже беспрепятственно нападал на оставшихся, пока, наконец, все спартанские ряды и ряды их союзников были совершенно рассеяны. И так как они бежали без стыда и всякий думал только о себе, то нападение Аристомена было для них ужаснее, чем можно было бы ожидать… « — так описал Павсаний эту славную для мессенцев битву.

Аристомен в счастливом азарте победы преследовал бегущих врагов. Он гнался за ними по широкому полю, и редко кто уходил от его копья.

Но тут опять вмешались боги.

Далеко среди поля стояла дикая груша. Аристомен, преследуя спартанцев, бежал по направлению к ней.

— Не бежать около груши! — крикнул вслед Аристомену жрец Феокл. — Там сидят Диоскуры!

Братьев Диоскуров — Кастора и Полидевка — эллины чтили как богов: верили, что Диоскуры защищают людей от всех опасностей и дома и на чужбине.

Но на мессенцев Диоскуры разгневались, мессенцы оскорбили их. А было это так.

В Спарте справляли праздник Диоскурам. После положенных обрядов и жертвоприношений спартанцы начали игры и состязания. Двое мессенских юношей из Андании — Панорм и Гонипп — вздумали нарядиться Диоскурами, Они нарядились в белые хитоны, накинули сверху пурпурные хламиды, на кудрявые головы надели маленькие круглые шапочки. А потом сели на коней и с копьями в руках приехали к спартанцам на праздник.

Спартанцы сразу поверили, что это сами Диоскуры явились к ним. Они бросились перед «братьями» на колени, стали молиться. А Панорм и Гонипп принялись их бить копьями. Перебили спартанцев сколько могли и ускакали обратно в Анданию.

И вот теперь Феоклу показалось, что на дереве сидят братья Диоскуры, которые готовы мстить мессенцам. Поэтому он и крикнул Аристомену:

— Не бежать около груши!

Но Аристомен не слышал, что кричал ему Феокл. И мстительные Диоскуры, сидевшие на груше, вырвали у Аристомена щит и забросили его.

Возможно, что Аристомен зацепился щитом за корявые ветки груши и щит вылетел у него из рук. Но Аристомен не сомневался, что щит отняли у него Диоскуры.

Потерять щит в бою было для эллинов великим позором. Поэтому Аристомен кинулся его искать. А пока он искал щит, лаконцы, которых он преследовал, убежали.

Поражение ошеломило спартанцев. Неистовая отвага Аристомена, его необычайное геройство напугали их до того, что они уже не решались начать новую битву. Они готовы были сложить оружие и больше не трогать Мессению.

Но тут опять поднял свой голос хромой Тиртей.

— Не теряйте мужества! — повторял он всюду, где появлялся. — Если войско ваше сильно поредело, пошлите в бой илотов, пусть они заменят тех, кто уже не встанет с поля сражения и не возьмет оружия!

Он повторял это и в солдатских песнях и в элегиях:

Вражеских полчищ не бойтесь, не ведайте страха!

Каждый пусть держит свой щит прямо меж первых бойцов…

Песни Тиртея помогли спартанцам воспрянуть духом. Тиртей прав, надо сделать так, как он говорит: собрать отряды илотов и с новой силой напасть на Мессению. Вслед за поражением придет победа — Спарта всегда и везде побеждала!

И снова в Лаконике поднялись воинственные разговоры и забряцало оружие.

Вот какую огромную услугу оказали Спарте афиняне, послав к ним человека, у которого, по их мнению, было очень мало ума.

А в Мессении ликовали. И когда Аристомен после победы возвратился в Анданию, женщины осыпали его цветами и лентами. И всюду, по всей Мессении, неслась торжествующая песня:

Вниз — по долинам градским Стениклара,

вверх — по вершинам,

Аристомен их гонял, Спарты трусливых бойцов!..

Щит Аристомена

Аристомен обошел все поле в поисках своего щита и не нашел его. Щит исчез.

Значит, щит похитили Диоскуры — Кастор и Полидевк. Что теперь делать, Аристомен не знал. Он не мог придумать, чем бы ему умилостивить Диоскуров. Потеряв щит, воин терял свою честь. Без своего щита, который был известен всему войску, Аристомен не мог пойти в сражение.

И он отправился в Дельфы за советом: что ему сделать, чтобы вернуть свой щит?

Пифия приказала ему идти в Беотию и там, в святилища Трофония, отыскать щит.

О том, как эллины открыли святилище Трофония, существует такой рассказ.

Когда-то в Беотии случилась сильная засуха. Солнце палило нещадно, а дождей не было. И посевы на скудных каменистых полях Беотии сгорели дотла.

Засуха продолжалась целых два года, страна погибала. Тогда правители Беотии отправили послов в Дельфы просить спасения и помощи.

Дельфийская пифия велела им идти в святилище Трофония и там искать помощи.

Беотийцы долго бродили по горным дорогам, поднимались на скалистые уступы, спускались в ущелья. И никак не могли найти этого святилища.

Случайно один из послов — Саон заметил, что, куда бы они ни шли, над ними все время жужжит пчелиный рой. Он невольно стал следить за пчелами. И вдруг увидел, что пчелы влетели в расщелину скалы, и жужжание затихло. Саон последовал за пчелами, влез в расщелину. И там, под землей, увидел храм Трофония. Именно Саон и научился первым как надо совершать священные обряды и как обращаться за прорицанием.

Так рассказывает беотийская легенда о том, как было открыто прорицалище у Трофония. Вот в этом-то прорицалище и должен был отыскать Аристомен свой щит.

Покорный воле богов, Аристомен отправился в Беотию.

Уже давно прошло то время, когда это святилище нельзя было найти. Сейчас здесь, у горы, дымились жертвенники, толпился народ, тревожно блеяли привязанные в стороне жертвенные бараны. У главного алтаря лежал только что зарезанный баран. Жрец вынул его внутренности, положил на алтарь и принялся их рассматривать, стараясь угадать волю Трофония…

Аристомен постоял в толпе, посмотрел, как приносится жертва. Потом пошел бродить вокруг святилища, присматриваясь, не лежит ли где-нибудь здесь его большой окрыленный орлом щит. Щита не было. Тогда он решил, что прежде всего ему нужно принести жертву, и пошел приглядеть барана.

Между тем зоркие глаза жрецов приметили его. Один из них подошел к Аристомену:

— О чем ты хочешь просить Трофония?

— Я пришел искать у Трофония мой щит, — ответил Аристомен, — мой щит, на котором орел с раскинутыми крыльями.

Жрец велел Аристомену отойти от баранов.

— Жертва будет потом. Сначала — очищение.

Жрец повел его в какое-то здание, стоявшее у самой горы.

— Это храм доброго Демона и доброй Тихи, — сказал жрец. — Здесь ты проведешь несколько дней. Отдыхай. Теплой водой не мойся, но можешь купаться в пашей речке Эркине. Голодать не придется. У нас не одному Трофонию приносятся жертвы, но и Кроносу, и Зевсу, и Гере, и Деметре… Мяса довольно. А когда отдохнешь и очистишься, будешь достоин того, чтобы войти в святилище. Там ты найдешь свой щит.

Проходили дни, непривычно тихие, однообразно спокойные. Сначала Аристомену показалось, что он попал в какой-то счастливый мир, где не нужно ни воевать, ни тревожиться, где можно отдохнуть от всяких забот. Но уже на второй день он принялся нетерпеливо ходить взад и вперед в своем безмолвном жилище. Усталость прошла быстро, как бывает всегда у молодых и сильных людей. Его уже охватывали нетерпение и тревога. А может, пока он сидит здесь и бездействует, спартанцы идут на Мессению, а мессенцы в отчаянии ждут и зовут Аристомена!

Уйти? Но как уйдешь без щита? Боги отняли его щит. У богов он должен попросить его обратно.

Дни тянулись невыносимо медленно. Аристомен вставал до зари, смотрел на небо, на вершины гор. Ждал, когда упадет на них первый солнечный луч. Ел жертвенное мясо. Ходил купаться в холодной горной речке Эркине. Вечером глядел, как меркнет лучистое небо, как темнота поднимается снизу и понемногу застилает все дневные краски и отсветы. И, увидев первую звезду в черном небе, думал: «Наконец день прошел. Еще один. Может, это случится сегодня ночью?»

В эти дни тишины и одиночества опасные мысли мучили Аристомена. Если на груше сидели Диоскуры, почему он не видел их? Может, кто-то другой, просто хитрый человек, чтобы спасти бегущих спартанцев, вырвал у него щит и унес? Ведь было уже темно, а глаза Аристомена застилали ярость и жажда мести… Может, и здесь его держат дельфийцы, чтобы дать Спарте собраться с силами? Он уже и раньше замечал, что в Дельфах есть кто-то, кто помогает Спарте…

Аристомен гнал от себя эти мысли, они пугали его. Диоскуры могут угадать, о чем он думает, и наказать его еще сильнее.

Но вот наступил наконец тот ночной час, когда к Аристомену пришли два мальчика лет по тринадцати. Они молча вымыли Аристомена, намазали его тело душистым маслом. Помогли одеться. И все время служили ему как маленькие расторопные слуги.

Потом явились жрецы. Аристомен волновался, но спокойно и свободно шел за жрецами туда, куда они его вели.

Аристомен много слышал о святилище Трофония. Говорили, что тот, кто побывал в подземном храме, возвратившись на поверхность земли, становился почти безумным. Но что он видел там, никто не знал: рассказывать было запрещено. И вообще было опасно нарушать порядки этого святилища. Все помнят, что случилось с одним копьеносцем, который вздумал спуститься туда без всяких обрядов. Он полез под землю, не для того чтобы поклониться божеству, а просто решил награбить там сокровищ. Этот копьеносец спустился в святилище, а назад уже не вернулся. Его мертвое тело оказалось выброшенным оттуда. И не возле священной щели, в которую он влез, а где-то далеко за пределами святилища. Жрецы умели заставить народ почитать своих богов.

Жрецы вели Аристомена. Большие лучезарные звезды озаряли небо, казалось, они лежат и мерцают в траве на склонах гор. От их сияния еще чернее была тьма в ущельях.

Аристомен незаметно оглядывался по сторонам, стараясь отгадать, в какую из этих расщелин горы они будут спускаться. Ему было не по себе. Война, бой с врагом, которого ненавидишь, — тут нет места страху. Но подземное святилище бога, о котором люди даже рассказать не смеют, — это совсем иное… Аристомен не искал бы такого общения с богами. Но щит! Он не может выйти на поле боя без своего щита!

Аристомен ожидал увидеть щель, где таится вход к Трофонию. Но жрецы привели его к источникам. Их было два, они журчали и лунно сверкали среди камней.

Жрецы подвели Аристомена сначала к одному источнику и велели напиться из него.

— Выпей воды из Леты — Забвения. Ты забудешь все свои горести.

Аристомен наклонился и достал воды из Леты. Вода была холодная, капли с ковша падали и сверкали, как хрусталь.

Потом жрецы подвели его к другому источнику.

— Выпей воды Мнемозины — Памяти, и ты запомнишь все, что увидишь под землей.

Аристомен выпил и этой воды. Сердце слегка сжималось — видно, сейчас придется лезть под землю. Но жрецы повели его в густую рощу, которая росла у подножия горы. Здесь, среди черного узора листвы, он увидел статую. Кто это был — божество или герой, Аристомен не разглядел. Ему велели поклониться этой статуе и помолиться перед ней. Аристомен поклонился и помолился.

После этого жрецы надели на него белоснежный льняной хитон, опоясали его шелковыми лентами. И, наконец, повели в святилище.

Аристомен шел среди них, сам похожий на молодого бога, со своей твердой поступью, величавой осанкой, с клубящимися светлыми кудрями на голове.

Жрецы шли куда-то в обход горы. Вскоре в темноте смутно забелела невысокая мраморная ограда. Свет луны теплился на остриях медных прутьев, венчающих ограду, и на переплетах медных ворот.

Они тихо вошли в эти ворота и вступили в квадрат небольшого, освещенного луной двора. И тут Аристомен увидел в скале таинственную черную пещеру. Пещера шла вглубь, и ступенек туда не было.

Жрецы дали Аристомену узкую лестницу. Дали несколько лепешек с медом. С этими лепешками он должен был спуститься в святилище.

Аристомен сделал все так, как его учили жрецы. Спустился по лестнице вниз, на дно пещеры. Там он увидел щель в две пяди шириной и в одну пядь высотой, которая чернела между полом и стеной пещеры. Это был вход в святилище.

Аристомен, с медовыми лепешками в руках, постоял в замешательстве перед этой щелью. Как он влезет туда, такой высокий и широкоплечий? А потом лег на пол, всунул ноги в отверстие, протиснул колени… и вдруг, сам не зная как, прижав лепешки к груди, соскользнул вниз.

Обратно он явился тем же путем, ногами вперед. Жрецы ждали его. Они тотчас подхватили Аристомена на руки и вынесли из пещеры. Аристомен еле сознавал, что с ним происходит, еле помнил себя.

Его посадили на трон Мнемозины — в кресло, которое стояло недалеко от святилища. И тут они долго расспрашивали Аристомена о том, что он видел и что слышал в подземном святилище.

Что рассказал жрецам Аристомен, неизвестно. Он никак не мог прийти в себя. Тогда его снова отвели в дом Доброго Демона. Здесь он отдохнул, глаза его снова заблестели голубым огнем и на устах появилась улыбка. Он опять был на земле, опять увидел солнце, и сквозистую рощу олив, и сияние снегов на вершинах гор…

Жрецы дали ему стилос и дощечку для письма. Аристомен написал на этих дощечках все, что он видел и слышал в святилище.

Теперь он мог уйти.

— Иди с миром, — сказали жрецы.

И принесли ему его щит с орлом, распростершим крылья. Аристомен сразу выпрямился, когда щит оказался у него в руках. Снова могучая сила заиграла в его мускулах, а душа наполнилась отвагой.

Скорее в Мессению!

Опять война

Вернувшись в Мессению, Аристомен тотчас собрал свой боевой отряд. Мессенцы, воспрянувшие духом и поверившие в освобождение родины, немедленно явились на его зов.

Прежде всего Аристомен поставил стражу у стен всех мессенских городов, чтобы спартанцы не напали на мирных граждан. И когда устроил все дела в Мессении, пошел со своим отрядом на спартанский городок Фарид.

В поход выступили вечером, когда фиолетовые сумерки уже заполняли ущелья скал и в долинах от каждого дерева вытянулись длинные тени. Густая тьма ночи их настигла у границы Лаконики.

Аристомен подошел к городу неожиданно. Однако стража тотчас подняла тревогу. Город проснулся, люди стали поспешно готовиться к защите, к сопротивлению.

Но пока они готовились, Аристомен ворвался в город. И так велико было ожесточение мессенцев против своих поработителей, что солдаты Аристомена не щадили никого, кто пытался сопротивляться. И еще не занялась заря, а битва была уже окончена. Защитники Фарида лежали убитыми, а всех остальных жителей города Аристомен забрал в плен. Мессенцы окружили толпу пленных и погнали в Анданию. Рассвет застал их в пути.

Аристомен шел впереди. Вдруг он остановился, прислушался. Ему почудилось, что звякнуло копье. Он тотчас окликнул своих солдат и велел приготовиться к бою.

Тревога была не напрасной. Из тумана, пронизанного рассветом, выступили спартанские гоплиты и бросились на мессенцев. Аристомен увидел, что с гоплитами сам царь Анаксандр, и чуть не ослеп от ярости.

Битва была жестокой и короткой. Спартанские гоплиты побежали. Бежал и царь Анаксандр.

Аристомен ринулся было преследовать их. Но почувствовал, что он ранен. Рана была не опасная, однако кровь уходила и силы падали. И Аристомен поспешил домой.

Пленные спартанцы напрасно надеялись на освобождение. Мессенцы не выпустили их, и они шли как бессловесное стадо во вражескую землю. До сих пор спартанцы только порабощали других, а теперь они сами испытали, что такое рабство. Но они молчали, как всегда, и так же молча готовы были принять любые муки.

На время все затихло. Затихло и в Спарте — царь Анаксандр и спартанские старейшины были напуганы. Победы Аристомена поражали их, им все это казалось непостижимым. Настолько непостижимым, что они стали подозревать: не боги ли вмешались в их дела, став на сторону Мессении?

В Мессении тоже пока ничего не предпринимали. Аристомен залечивал свою рану. Это вынужденное бездействие возмущало его. Но, лежа в постели и нетерпеливо дожидаясь, когда заживет его рана, он задумывал новые походы против ненавистной Спарты.

Аристомен знал, что он не сможет уничтожить это сильное, густонаселенное государство, уничтожить для того, чтобы Мессения могла жить спокойно. Но Аристомен знал также и то, что, пока он жив, он все силы отдаст для защиты Мессении от ненавистного врага.

Наконец рана зажила. И Аристомен, снова в медноблещущем шлеме, с копьем и щитом, во главе своего отважного отряда выступил в поход. На этот раз его замыслы были очень дерзкими — он задумал напасть на саму Спарту, на главный город Лаконики, который раскинулся на холмах в самой середине страны.

Мессенцы шли за Аристоменом твердым шагом, не раздумывая, не сомневаясь. Они были так устремлены к победе, что и Спарта перед ними не могла бы устоять.

Но случилось непредвиденное. Только в стране, так населенной богами, как была населена ими Древняя Греция, могло это случиться. Аристомену вдруг явилась Елена. Та самая прекрасная Елена, жена спартанского царя Менелая, из-за которой разгорелась Троянская война и была разрушена Троя. Призрак Елены встал перед ним. Подняв руку, Елена запретила ему идти дальше. Рядом с ней Аристомен увидел ее братьев Диоскуров — Кастора и Полидевка. Аристомен остановился.

— Диоскуры встали на моем пути — жди несчастья.

Он не хотел допускать поражения и боялся погубить свой боевой отряд. Поэтому он тотчас велел повернуть обратно. И отряд молча отступил — с богами не спорят.

Однако Аристомен не собирался спокойно сидеть дома. Ему надо было хоть чем-нибудь донимать спартанцев. В Лаконике, недалеко от Спарты, в густом дубовом лесу находился храм богини Артемиды. Статуя Артемиды стояла под открытым небом. Здесь, перед этой статуей на зеленой полянке, по праздникам собирались лаконские девушки. Здесь они пели гимны Артемиде и танцевали священный лаконский танец…

Узнав, что девушки собираются на праздник к Артемиде, Аристомен устроил в лесу засаду. И как только молодые спартанки собрались к храму ж запели, Аристомен нагрянул на них со своим отрядом и захватил в плен.

Аристомен отвел девушек в мессенскую деревню. И держал там, пока за ними не пришли из Спарты. Аристомен отпустил девушек, но взял за них дорогой выкуп. А это было так кстати обнищавшей Мессении!

Вскоре Аристомен задумал еще одно дерзкое дело.

В Лаконике был храм Деметры — богини плодородия и всего, что растет, цветет и созревает на земле. Земли в Греции мало, по всему полуострову вздыбились горные хребты. И тем полям, виноградникам и оливковым рощам, которые возделывались на малоплодородной почве, нужно было особое и щедрое покровительство богов. Поэтому Деметра, богиня урожаев, особенно почиталась в Элладе. Во всех эллинских городах стояли ее храмы, и всюду в честь ее устраивались празднества.

Аристомен узнал, что как раз сегодня ночью в Лаконике женщины собрались на праздник Деметры. Он решил, что вот и еще случай взять со Спарты хороший выкуп. Он явился туда со своим отрядом и ворвался в храм, чтобы захватить там самых богатых и самых знатных спартанок.

Но тут его неожиданно постигла неудача. Женщины принялись так отчаянно отбиваться, что с ними никак нельзя было справиться. Они били и солдат, и Аристомена вертелами, на которых жарится жертвенное мясо, били мессенцев ножами, которыми разрезают это мясо. Аристомен запретил убивать женщин, не для убийства он напал на них. Но спартанки, закаленные в гимнасиях, так дрались, что мессенцы отступили. Многие были изранены, но они не могли поднять меча на женщин. Отряд Аристомена разбежался. А самого Аристомена разъяренные спартанки избили факелами, связали и заперли в храме.

Мессенцы, ошеломленные всем, что случилось, собрались вместе и в смущении стали советоваться:

— Как же нам выручить Аристомена? Стены храма крепки, их не разрушить. Надо спешить в Мессению, звать на помощь. Иначе спартанцы придут, схватят его и увезут в плен, в Спарту!

И чем больше думали они о том, что случилось, тем страшнее представало перед ними будущее. Захватить женщин в храме — это казалось им веселой проделкой. А проделка эта обернулась трагедией. По всем странам пойдут насмешки над мессенцами: женщины одолели Аристомена, их героя Аристомена!

Отряд Аристомена поспешно вернулся в Анданию. Тотчас тревожная весть облетела город, пригороды и оттуда всю Мессению. Со всех концов Мессении, изо всех городов поспешили в Анданию вооруженные отряды. Надо скорей идти и спасать своего вождя, пока в храм не явились спартанцы. А если они уже увели Аристомена, надо отбивать его силой.

Они тут же двинулись в Лаконику, туда, где находился храм Деметры. В пути их застигла ночь; было так тихо, что, казалось, если прислушаться, то услышишь, как звезды передвигаются по небосводу и как легкой поступью ходят нимфы по берегу ручья… Но мессенцы не прислушивались, они спешили. Скалистая дорога гулко отзывалась на их шаги, отсветы факелов метались среди зарослей густого маквиса.

Вдруг отряд остановился. Кто-то шел им навстречу. Огонь факелов мешал разглядеть, кто идет.

Человек шел быстрой, твердой поступью. Вот он уже близко. Мессенцы подняли факелы и осветили его. Это был Аристомен.

Мессенцы с криками ликования— окружили его. Аристомен был весь в синяках, в саже, с черными следами веревок на руках и ногах, с растрепанными кудрями. Но глаза и зубы его блестели — он смеялся.

— Как же ты ушел?

— Пережег веревки. Там стояли светильники. Подошел к огню и пережег веревки на руках, И ушел.

— А стража?

— Стражи не было. Женщины побежали в Спарту В храме осталась одна только жрица. А разве одна девушка могла удержать меня?

Когда спартанцы примчались к храму Деметры, Аристомена там уже не было. А как они веселились всю дорогу как предвкушали свое торжество, какие насмешки готовили Аристомену!

— Разве могла я одна удержать Аристомена? — уверяла юная жрица, когда к ней подступили с допросом. — Он пережег веревки и ушел!

Ей не верили. Говорили, что девушка сама отпустила Аристомена. Был такой слух, что она уже давно любила его Однако жрица твердила одно и то же: он пережег веревки и ушел.

И спартанцы в досаде ни с чем вернулись домой

Снова предательство

Наступил третий год второй Мессенской войны. Готовилась большая битва.

К мессенцам снова пришли на помощь их давние союзники — аркадяне. Военачальником аркадского войска был царь Аристократ.

Противники сошлись у Большого рва. Во главе своих войск в самом опасном и трудном месте стоял Аристомен.

И вот наступил час. Лаконцы двинулись на мессенцев. Аристомен повернул к ним свои ряды. Оба войска ощетинились копьями и сомкнули щиты, приготовясь к схватке.

И вдруг, когда противники готовы были броситься в битву, произошло что-то непонятное: царь Аристократ неожиданно объявил, что аркадян поставили в самой невыгодной для боя местности.

— В случае поражения нам будет некуда бежать, мы все погибнем здесь! А поражение может случиться, ведь жертвы перед боем были неблагоприятными для нас. Я видел это!

Эти слова тотчас разнеслись по отрядам аркадского войска. Аркадяне заволновались, встревожились. Они не знали, что царь Аристократ тайно предал Мессению — Спарта подкупила его. Такой подлости никто еще не слышал в Пелопоннесе, и никому не могло прийти в голову, что можно решать войну подкупом и обманом,

А царь Аристократ только и ждал подходящей минуты.

— Я не дам вам погибнуть! — крикнул он аркадянам. — Если будет безвыходно, я подам знак, а вы спасайтесь бегством!

И в то время, когда Аристомен тронул свои отряды на спартанцев, Аристократ подал аркадянам знак бедствия. И вот вся середина фронта и левое крыло, где стояли аркадяне, — все вдруг сломалось, спуталось, отступило, еще не начав сражения. Аркадяне бежали, не зная почему, не зная куда. Повинуясь команде своего царя, они в панике ринулись в гущу мессенского войска, сбили мессенские ряды, расстроили их…

Мессенцы были поражены.

— Куда вы бежите?! Что вы делаете?! — кричали они аркадянам. — Предатели, безбожники, будьте вы прокляты! Остановитесь, ради богов! За что вы губите нас?! Остановитесь!

Но аркадяне, ничего не понимая, бежали. Мессенцы, покинутые союзниками, остались одни.

Аристомен со своим отрядом еще долго стоял и отбивался от тяжелого натиска огромного спартанского войска. Мессенцы почти все полегли в этой битве. Остался лежать на кровавом ноле Андрокл. Остался там и Финта. И так много мессенцев было убито, что живым уже не было надежды на спасение.

Аристомен отступил в Анданию. Спарта победила. Победила не в честном бою — победила подкупом и предательством.

Вернувшись в родной город, Аристомен собрал мессенцев.

— Оставим Анданию, — сказал Аристомен с тоской в сердце, — оставим все наши города: мы не в силах защищать их. Уйдем на гору Эйру, там мы еще можем спастись от врага.

И они ушли к морю, на гору Эйру.

Спартанцы тотчас поспешили за ними следом и начали осаждать Эйру. Они думали, что теперь-то им легко будет захватить мессенцев.

Однако мессенцы укрепились в городке, стоявшем на Эйре, и не собирались сдаваться.

Озабоченные дальнейшей судьбой отечества, Аристомен и мессенский жрец Феокл побывали в Дельфах. Они попросили совета у божества: как им спасти Мессению?

Пифия ответила:.

«Когда Трагос напьется извилисто текущих вод реки Неда, Мессению я больше не покрываю: гибель близка».

«Трагос» по-гречески — «козел». Получив такое предсказание, мессенцы стали зорко следить за тем, чтобы козы не подходили к реке Неда, которая протекала через тот приморский уголок земли, которая еще принадлежала мессенцам. Откуда может прийти спасение? Как и сколько еще времени сможет Мессения противостоять неизмеримо сильному врагу? Этого мессенцы не знали. Но знали и верили, что, пока Трагос не напьется из Неда, они не погибнут.

Аристомен в кеаде

У мессенцев снова не стало Мессении. Только гора Эйра и приморская полоса возле нее. А в мессенской долине снова хозяйничали спартанцы.

В отряде Аристомена собралось триста человек. С этим отрядом он вихрем пролетал по стране, ставшей чужой, захватывал, что удавалось, — хлеб, скот, оливки, имущество жителей и самих жителей, если те не успели скрыться. Мессенцам, живущим на горе, негде было сеять свой хлеб и растить свой скот. А имущество спартанцев и людей, захваченных в плен, Аристомен отдавал за выкуп.

Спартанцы негодовали:

— Мы засеваем поля, а урожай уходит на Эйру! Мы выращиваем скот, а мясо едят на Эйре! Сколько же можно это терпеть?

В Спарте началось волнение. Владельцы земель в Мессении требовали собрать войско и разгромить Эйру.

Аристомен предпринимал все более дерзкие набеги. Однажды он поздним вечером спустился со своим отрядом с горы. Скорым шагом они прошли прямо в Лаконику. На рассвете они неслышно вошли в лаконский город Амиклы. Жители спали, никому не могло прийти в голову, что Аристомен может явиться сюда.

Но Аристомен явился. Мессенцы разграбили город и ушли, исчезли с первыми лучами зари.

Тотчас из Амиклы помчались в Спарту гонцы. Но когда из Спарты пришли военные отряды, Аристомен уже был далеко.

Так проходили годы. Очень трудно жилось мессенцам на Эйре. Но они терпели. Лучше терпеть невзгоды свободными, чем ходить в ярме у спартанцев.

Аристомен по-прежнему не давал покоя Спарте, нападал то на один город, то на другой. Его отряд пролетал по Мессении, появлялся и в Лаконике. Спартанцы старались подкараулить Аристомена, поймать. Они проклинали его всеми проклятиями, устраивали засады в густом маквисе, в рощах, на дорогах.

И, наконец, поймали.

Спартанцы окружили отряд Аристомена. Сила их была вдвое больше, даже оба спартанских царя были здесь.

Произошла жестокая схватка. Аристомен старался пробиться из окружения. Он был весь изранен, но продолжал сражаться со всей яростью, которая кипела в его сердце…

Может, и вырвался бы. Но кто-то ударил его камнем по голове, и Аристомен упал.

И как только он упал, спартанцы бросились на него толпой, навалились на него, связали. Им больше всего хотелось захватить его живым, чтобы потом казнить мучительной казнью. Вместе с ним спартанцы взяли в плен еще пятьдесят человек из его отряда.

В Спарте ликовали. Война окончена навсегда, мессенцы покорены и уничтожены, Мессения захвачена, Аристомен в плену. Смерть Аристомену, немедленная смерть!

— Как же казнить его? Как его казнить, чтобы смерть его была самой мучительной?

— Бросить в кеаду. Мучительней смерти, чем эта, нет.

В Греции, как и во всякой горной стране, бывали страшные дни, когда молнии раскалывали небо и горы и земля грозно сотрясалась, разрушая деревни и города. Тогда люди спешили умилостивить Зевса-Громовержца, который бросал на землю огненные стрелы молний и сотрясал землю. Устраивали ему праздники, приносили бесчисленные жертвы.

Зевс затихал на своем Олимпе. Над Элладой снова сияло лучезарное небо, и теплое море излучало синеву у изрезанных заливами берегов. Города и деревни вновь отстраивались. И только бездонные смрадные расщелины, оставшиеся на земле после землетрясения, напоминали о гневе великого Зевса. Эллины называли их кеадами.

В Лаконике существовал такой вот древний провал в земле. Туда спартанцы бросали трупы рабов. Туда же отправляли и государственных преступников. Страшнее этой казни люди не знали. Этой казни было решено предать и Аристомена.

Сначала в кеаду бросили мессенцев, захваченных вместе с Аристоменом. И все они тотчас погибли.

Вслед за ними в кеаду бросили Аристомена.

Но тут произошло чудо — Аристомен остался жив.

»…Аристомена и прежде хранил какой-то бог, — рассказывает Павсаний, — и теперь сохранил. Прославляющие Аристомена говорят, что, когда его бросили в кеаду, подлетел орел, охватил его крыльями и опустил вниз, так что Аристомен не получил ни одной раны, ни одной царапины».

Опомнившись в этой подземной тюрьме, Аристомен понял, что выхода отсюда нет. И спасти его некому: Эйра далеко и она бессильна. А его товарищи и соратники лежат мертвые рядом с ним.

Значит, все равно смерть.

Аристомен завернулся в свой грубый войлочный плащ, лег и стал ждать смерти. Всю жизнь он сражался за свободу отечества — и не победил. Победили те, кто презрел правду и справедливость.

Аристомен лежал не двигаясь. Здесь в темноте и нерушимой тишине могилы, он не мог понять, сколько прошло времени. День ли на земле или ночь, утро или вечер…

Три дня и три ночи Аристомен лежал неподвижно на дне кеады. Он был бы счастлив, если бы пришла внезапная смерть. Но сердце билось в его крепкой груди сильно и равномерно, и жизнь в могучем теле не угасала. Начала мучить жажда, чем дальше, тем сильнее… Умирать придется долго, мучительно, тяжко. Счастливы умершие на поле боя!

Аристомен лежал неподвижно, а мука постепенно возрастала. Он лежал, стиснув зубы, чтобы не стонать. Он засыпал и просыпался. Сны его были страшными. И еще страшнее было пробуждение.

На третий день в мертвящей тишине своей смрадной могилы он вдруг услышал шорох. Аристомен откинул плащ с головы и стал всматриваться в темноту. Глаза, привыкшие к темноте, различили какое-то живое существо. Это была лисица. Она пробиралась к мертвым телам…

Сразу прояснился ум и по всем мускулам пробежала горячая искра жизни. Аристомен весь напрягся, как тетива лука; он ждал, когда лисица подойдет ближе.

Лисица, принюхиваясь, подошла. Аристомен мгновенно схватил ее. Лисица старалась вырваться, бросалась на Аристомена. Но Аристомен одной рукой держал ее, а другую руку обмотал плащом и подставил ей. И лисица яростно кусала плащ, который прокусить было невозможно.

Потом он позволил ей бежать. Однако не отпустил ее совсем, а придерживал за хвост. Лисица бежала, а он, в темноте, следовал за ней. Иногда ущелье становилось таким тесным, что Аристомен еле мог протиснуться. Иногда ему приходилось пробираться ползком, лежа на животе… Путь был трудный, извилистый. Но лисица знала, куда идет. И вдруг Аристомен увидел впереди свет. Сквозь небольшое отверстие в кеаду падало несколько голубых лучей лучезарного дня!

Аристомен выпустил лисицу, и она тотчас исчезла, скользнув в сияющее голубое отверстие. Аристомен в это отверстие пролезть не мог. Но теперь уже силы кипели в нем. Он руками раскидал землю и камни, расширил отверстие, И вылез из кеады.

Аристомен оказался на высоком склоне горы. Он и сам не верил тому, что случилось. Он вырвался из могилы! Конечно, это боги помогли ему спастись!

Оглядевшись и отдышавшись, Аристомен тайными тропами поспешил на Эйру. А там уже оплакивали его. И когда он неожиданно появился на Эйре, ликованию мессенцев не было конца.

Очень скоро перебежчики донесли в Спарту, что Аристомен жив и снова на Эйре. Спартанцы были поражены, они никак не могли этому поверить.

— Этого не может быть! Это невероятно! Разве может человек воскреснуть? Это ложные слухи!

Но Аристомен доказал им, что слухи эти не ложны. И в том, что он жив, спартанцам вскоре пришлось убедиться.

Волки связали льва

В Спарте решили взять Эйру приступом. Знатные спартанцы, защищая свои владения в Мессении, настояли на том, чтобы разорить и уничтожить Эйру, уничтожить всех мессенцев. И тогда уже спокойно попользоваться урожаями мессенской земли.

Но городок Эйра на горе Эйре, в котором закрылись мессенцы, был почти неприступен. Взять мессенцев будет не легко, а мессенцы решили отбиваться до последних сил.

Поэтому Спарта снова позвала на подмогу коринфян. Аристомен — опасный враг, лучше уж заранее заручиться поддержкой.

Аристомен энергично готовился принять осаду, вооружал горожан, укреплял стены. В это время разведчики донесли ему, что коринфяне уже спустились со своих гор и направляются в Спарту.

— А идут в беспорядке, строя не держат. И стан по ночам не охраняется, стражи не ставят. Идут, как по своей собственной земле!

Аристомен тотчас собрал боевой отряд. И в ту же ночь отправился на дорогу, по которой шли коринфяне.

Свет костров показал мессенцам, где расположились на отдых коринфские солдаты. Коринфяне беспечно сидели у костров, сняв с себя оружие. Многие спали, завернувшись в плащи. Военачальники коринфян — Иперменид, Ахладей, Идекта и Лисистрат — тоже спали после трудного перехода. Они чувствовали себя в безопасности. Кого же им бояться? Мессенцы далеко, сидят, закрывшись на горе.

Аристомен со своим отрядом тихо подкрался к коринфянам, окружил их. А потом внезапно напал на врагов, и пощады им не было. Почти все коринфяне полегли здесь. И военачальники их были убиты.

Грозный и гневный стоял Аристомен среди поверженного вражеского лагеря и угасающих костров.

— Пусть знает Спарта, — сказал он, указав мечом на опрокинутый шатер коринфских вождей, — что здесь был Аристомен. И сделал это Аристомен!

Снова начались набеги мессенцев на поля и города, снова не стало покоя в спартанской Мессении.

Время шло. Приближался лаконский праздник в честь Аполлона. Во время этого праздника спартанцам нельзя было вести никаких войн — так диктовали старые обычаи. Поэтому спартанцы заключили с мессенцами перемирие на сорок дней. И ушли в Аммиклу, где стоял их уродливый Аполлон, справлять свой праздник.

Однако по Мессенской долине по-прежнему шатались критские стрелки, нанятые Спартой для войны с мессенцами. Эти стрелки пришли из критских городов; больше всего их пришло из древнего города Литта. Жители Литта происходили от лаконцев и так же, как спартанцы, славились своей силой.

Аристомен считал, что раз заключено перемирие, то он может свободно выйти из своей крепости и спуститься в долину.

Семеро критских стрелков внезапно выскочили из кустов и схватили Аристомена. Аристомен пробовал сопротивляться. Но он был безоружен, а критяне были крепкими и сильными, как быки. Они связали Аристомену руки ремнями от колчанов и повели с собой. Они грубо смеялись, они ликовали:

— Поймали Аристомена! Поймали, поймали Аристомена!

Двое стрелков тут же отправились в Спарту, чтобы сообщить о своей нечаянной удаче. А остальные пятеро, не спуская глаз с Аристомена, повели его в ближайший лаконский дом.

Аристомен молча повиновался. Его захватили незаконно, во время перемирия. Но что скажет на это Спарта?

«Почему же незаконно? Перемирие заключили мы, спартанцы. Критские стрелки перемирия не заключали!» — вот что она скажет!

Аристомен молчал. Неужели конец?

Конец? Ну нет, этого не может быть. Если он смог уйти из кеады, неужели у него теперь на это не хватит ловкости и ума?

Аристомен, окруженный стрелками, вошел в дом. В доме этом жила вдова со своей дочерью. Аристомен поглядел на женщин сверкающими глазами. И девушка тихонько охнула, чем-то пораженная.

— Кто это? — тихо спросила она у матери.

— Это Аристомен! — шепнула мать, еле переводя дух от такой неожиданности.

Аристомен подметил их взгляды и не почувствовал в них вражды. Нет, эти женщины не были ему врагами. В глазах девушки даже горело восхищение. И он понял, что и в Лаконике не все сочувствуют этой неравной, неправедной войне Спарты против Мессении.

Девушка отвела мать в дальний угол.

— Я сегодня видела сон, — взволнованно сказала она. — Мне снилось, будто по нашему полю волки вели льва. Лев был связан, а когти он потерял, ему нечем было защищаться. И вот я будто бы нашла его когти и дала их льву. А потом лев растерзал волков. Это, — девушка кивнула на Аристомена, — это лев. Я должна освободить его!

Мать молча согласилась. Сон — веление богов, а богам следует покоряться.

Между тем стрелки расположились в жилище вдовы, как у себя дома. Они издевались над Аристоменом и были очень веселы.

Аристомен пристально поглядел в глаза девушки, которая и сама не спускала с него взгляда. Что она должна сделать? Что она может сделать?

«Принеси им вина, — хотел сказать Аристомен. Но не мог, стрелки сидели рядом. — Усыпи их!»

И девушка поняла. Она сделала веселый вид, что, дескать, и сама рада такой удаче — поймали Аристомена! Она принесла вина и принялась угощать стрелков.

— Пейте, пейте! Вы заслужили и не такого угощения. Пейте, я принесу еще. Как не выпить при такой радости?

Стрелки принялись пить. Напились да тут же и уснули. Почему им не выпить и не уснуть? Аристомен в их руках. А ремни от колчана так крепки, что никакому силачу не разорвать.

Как только стрелки повалились и храп наполнил дом, девушка подошла к одному из них и тихонько вынула из ножен его меч. Она перерезала ремни, освободила Аристомена и меч отдала ему. С мечом в руках Аристомен бросился к своим врагам и тут же убил их одного за другим.

— Как мы теперь останемся здесь! — испугалась вдова, — Нас ждет гибель!

— Вы не останетесь здесь, — сказал Аристомен, — вы уйдете со мной на Эйру!

Дом вдовы опустел. Когда спартанцы и критские стрелки спешно прибыли сюда, они нашли в доме только неподвижные тела своих товарищей.

А девушку Аристомен тогда же выдал замуж за своего сына, молодого Горга.

Трагос напилась из Неда

Эта неравная борьба, когда могущественная Спарта, да еще с помощью союзников и наемных стрелков, сражалась с горсткой мессенцев, длилась целых десять лет. Десять лет терпели на Эйре осаду мессенцы, десять лет Аристомен боролся как мог с врагом за свободу своей родины. Но на одиннадцатом году осады Эйре суждено было погибнуть.

Однажды Феокл пришел к Аристомену и сказал:

— Пойдем со мной.

Аристомен сразу заметил, что Феокл бледен и чем-то подавлен. Предчувствуя беду, он молча последовал за жрецом. Феокл привел Аристомена на берег Неда. Здесь издавна стояла дикая смоковница. Много лет она стояла прямо, веселая, серебристая. Но постепенно смоковница согнулась, ветви ее поникли. Люди и не заметили, как она состарилась.

Феокл указал на смоковницу:

— Видишь?

— Вижу.

— А ты помнишь, что предсказала нам пифия, когда мы с тобой были в Дельфах? «Когда трагос напьется извилисто текущих вод Неда, Мессену я больше не покрываю…»

— Я понял, — прошептал Аристомен и поник головой.

Дело в том, что все эллины дикую смоковницу называли олинфой. А у мессенцев она называлась трагос. Пророчество исполнилось: ветви смоковницы касались воды — трагос напилась из Неда.

Погибель близка…

— Я увидел это и никому не сказал, — мрачно произнес Феокл. — Но ты должен об этом знать. Время наше исходит.

— Вижу, что никакой надежды больше нет, — сказал Аристомен.

Надо думать, что делать теперь.

Так, готовя окончательную гибель Мессении, дельфийцы отняли у Аристомена последние надежды. А без надежд на победу кто победит?..

У мессенцев хранился тайный талисман. Это были тонкие оловянные таблички, а на них написаны таинства обрядов Деметры и других почитаемых эллинами богинь. Когда-то прародитель мессенских царей — царь Лик предсказал мессенцам:

— Если утратите это или откроете врагу эту тайну, Мессения погибнет навеки. А если сохраните, что бы ни случилось, мессенцы вернутся на свою землю.

Был этот царь Лик на свете или нет, никто не знает. Но мессенцы верили в его талисман: это давало им силы бороться, это поддерживало их веру, что родина будет им возвращена.

Знал об этом предсказании и Аристомен. Он дождался ночи и, взяв талисман, тайно отправился на гору Итому. Он хорошо знал свои родные горы. Отыскав па Итоме самое глухое место, зарыл талисман. Там он молился Зевсу и всем богам:

— Зевс, покровитель Итомы! Боги, охранявшие Мессению! Молю вас, будьте хранителями этого залога, не отдайте его в руки лаконцев. Это единственная наша надежда на возвращение в отечество!

А потом долго прислушивался — не ответят ли ему боги? В мерцании звезд, в шуме ручья и деревьев ему слышался невнятный ответ богов. Но он не мог понять, что они ему отвечали…

Вскоре после этого начались бедствия.

Городок Эйра не вмещал всех мессенцев, бежавших от лаконцев. Много их поселилось за стенами городка по склону горы, на берегах Неда.

Здесь, недалеко от Неда, пас коров пастух. Этот пастух бежал из Лаконики от своего хозяина, богатого спартанца Эмперама. Но теперь, видя, что жизнь у мессенцев не сулит радостей, стал думать, как бы ему заслужить прощение Эмперама и вернуться в Лаконику.

Мессенские женщины ходили на реку за водой. Однажды этот пастух подкараулил жену одного мессенца, который жил на горе, у самой городской стены. Льстивыми и лживыми разговорами, подарками, которые он стал приносить ей, пастух добился доверия этой женщины.

Потом пастух стал приходить к ней в гости и все высматривал, хорошо ли укреплен город. Охраняется ли? Сам он в город войти не мог, потому что, кроме мессенцев, туда никого не пускали.

Город был укреплен и хорошо охранялся. Муж этой женщины каждую ночь уходил в дозор. И пастух теперь уже знал, что мессенцы несут стражу по очереди, знал, когда приходит ее муж со стражи и когда уходит снова. Пастух приходил, высматривал, выведывал. А женщина думала, что этот человек влюбился в нее и теперь просто жить без нее не может.

Однажды пастух поздно вечером отправился на гору. Шел сильный дождь, ноги скользили, идти было трудно. Но пастух, привыкший и к жаре, и к холоду, непогоды не боялся.

«Приду — обсушусь, обогреюсь, — думал он, — а что дождь и тьма, так это еще лучше, меня никто не увидит».

Он подошел к знакомому дому и остановился.

В окне горел свет, и слышались голоса. Пастух подкрался, заглянул в окно. Он тотчас увидел мужа, который сидел и сушился у огня.

«Почему он дома? — удивился пастух. — Ведь сегодня его очередь сторожить!»

Он приник к окну и стал подслушивать. Ливень так шумел, что пастух мог не опасаться — в доме его услышать не могли. Зато ему было хорошо слышно, о чем говорил мессенец со своей женой.

— Льет как из бочки, — говорил он, — никаких сил нет стоять на стене. Стену строили наспех, ни башен, ни укрытий… Промокли все до костей.

— Тебя на всю ночь отпустили? — спросила жена. — Или ты пришел только отогреться?

— Мы сами себя отпустили, — ответил муж, — не я один ушел, все ушли. Да и кто вздумает прийти на Эйру в такую ночь? Сейчас опасаться нечего.

Пастух, услышав, что городские стены остались без стражи и никем не охраняются, тотчас ринулся бежать. Он бежал под грозовым ливнем, скользил, падал, вскакивал и снова бежал. Он бежал в лаконский военный стан, осаждавший Эйру. Спартанских царей в лагере сейчас не было, а начальником войска оставался Эмперам, бывший господин этого пастуха. Пастух торопился к Эмпераму сообщить, что Эйра беззащитна и что надо только прийти и взять…

За эту услугу он надеялся получить прощение и вернуться в Лаконику.

Эйра была беззащитна, и Аристомен не знал об этом. Обычно он каждую ночь обходил все посты, проверял, на месте ли стража. Но теперь он лежал раненый — у него только что произошла схватка с лаконцами — и не мог встать с постели.

К Аристомену ехал гость — кефалленийский купец. Он вез в Эйру всякие необходимые припасы. Критские стрелки в дороге напали на купца. Аристомен отбил купца, отнял у стрелков все его товары. Но сам не уберегся — его ранили, и рана теперь сильно болела.

Эйра была беззащитна, жители спали под грохот ливня, стража ушла по домам.

А спартанские отряды уже шли к Эйре своей железной поступью.

Последняя битва

Пастух, перебежчик и предатель, сам повел на Эйру лаконское войско. Он хорошо знал дороги и тропинки, ведущие туда.

Густая тьма словно придавила землю. Дождь лил не переставая. И долины, и горы — все утонуло в этом ливне и темноте.

Идти было трудно. Но спартанцы шли скорым шагом, одержимые одной мыслью, одним непоколебимым решением — взять Эйру и уничтожить мессенский народ.

На Эйре первыми услышали врага собаки. И не залаяли, как всегда, услышав чужого, а завыли, как воют они, чуя большую беду. Они выли по всей горе, по всему городу, выли не умолкая. Их зловещий вой разбудил Эйру. Поднялась тревога, мессенцы под проливным дождем выбежали из домов; бросились к городским стенам…

Но было поздно. Спартанцы уже лезли по стенам в город. Они лезли по приставным лестницам, карабкались кто как мог и уже сваливались на городские улицы, гремя щитами и копьями…

Мессенцы хватали оружие, какое попадало под руку, и бросались в битву. Они понимали, что победить уже нет никаких надежд, но все-таки изо всех сил старались отстоять Эйру

Первым узнал, что враги в городе, молодой Горг, сын Аристомена, и сразу же бросился в сражение. Аристомен, забыв о своей ране и страданиях, тотчас собрал боевой отряд и вступил в битву. Но Аристомен знал, что битва эта — последняя. Знал об этом и Феокл.

«Когда трагос напьется извилисто текущих вод Неда, Мессению я больше не покрываю: погибель близка».

Они знали об этом только двое. И если еще надеялись отстоять Эйру, то это была надежда отчаяния. Под холодным проливным дождем, который обрушивался сплошным потоком, слепил глаза и гасил факелы, Аристомен и Феокл бросались то в один конец города, то в другой, призывая мессенцев не сдаваться.

Битва шла в кромешной тьме, и не сразу можно было понять, где свои и где враги. Но голос Аристомена был слышен повсюду, и ни шум дождя, ни раскаты грома не могли заглушить его.

Битва прервалась как-то сама собой. Спартанцы не знали города, не знали расположения его улиц и поэтому не могли захватить его сразу.

Мессенцы тоже не могли ничего сделать. Их полководцы, захваченные врасплох, не успели договориться, как им защитить город… Ливень и темнота мешали сражаться.

Но вот наконец наступило утро. И мессенцам, когда они увидели, сколько спартанского войска в их городе, стало ясно, что выгнать врага у них не хватит силы.

Однако Аристомен и Феокл не хотели ни смириться, ни покориться Спарте.

— Отстоим Эйру — единственное, что нам осталось от нашей Мессении! Не станем рабами Спарты!

Речи эти были как пламя. И мессенцы с отчаянной храбростью снова бросились в битву со спартанцами. Тут и женщины мессенские ополчились на врагов.

С кирпичами и камнями в руках они взбирались на крыши и оттуда как могли сокрушали врага. Но буря и дождь не унимались, и на крышах нельзя было удержаться. И тогда женщины взялись за оружие.

«Когда мессенцы увидели, что их жены желают лучше погибнуть вместе с отечеством, — рассказывает Павсаний, — чем быть отведенными в рабство, это зажгло в них еще большую отвагу. И они могли бы отклонить судьбу, но бог послал непрерывный ливень и с ним ужасные раскаты грома и молнию, сверкавшую прямо в глаза… «

Спартанцы оказались в более выгодном положении. Молния сверкала мессенцам в глаза, ослепляла их, и они часто не видели ничего перед собой. Спартанцам же молния не мешала сражаться.

— Смотрите! — торжествующе кричал спартанский жрец Эка. — Боги помогают нам] Молния справа — счастливое предзнаменование! Спарта победит!

Этот же Эка придумал, как облегчить спартанскому войску битву. Спартанцев было несравнимо больше, чем мессенцев. Но в узких улицах Эйры сражаться строем было нельзя. Они разбились на отряды по всему городу. А когда передние ряды сражались, задние ряды стояли без дела. Вот этим, стоявшим без дела, Эка приказал уйти в стан, поесть, поспать. А потом со свежими силами вернуться в город и сменить уставших бойцов. Так они и чередовались — отдыхали и сражались снова.

У мессенцев же отдыха не было. Их некому было сменить, и им негде было отдохнуть. Буря не затихла ни на минуту. И так, под грозой, под холодным ливнем, без сна, без еды, мессенцы сражались три дня и три ночи. Они отбивались, не опуская рук. Спартанцы не давали им передышки. У женщин, непривычных к войне, уже не было больше сил. Голод, жажда, нечеловеческая усталость одолевали несчастных защитников Эйры. Аристомена мучила рана так, что кровавая тьма порой застилала ему глаза.

Видя все это, жрец Феокл безнадежно опустил меч и подошел к Аристомену.

— Зачем страдать напрасно? — сказал он. — Мессении определено пасть: пифия предсказала нам гибель — трагос напилась из Неда. Бог ведет меня к концу вместе с отечеством. А ты, пока жив, спасай мессенцев, спасай себя!

Феокл сказал это, снова взмахнул мечом и бросился в самую гущу битвы.

— He вечно вам угнетать мессенцев! — кричал он. — Не вечно!

И, яростно размахивая мечом, он принялся разить спартанцев. Так, в самой жаркой битве, Феокл был смертельно ранен. Он упал и умер среди груды тел убитых им врагов.

Аристомен, увидев, что его друг и соратник погиб, понял, что дальше бороться бесполезно. Ни доблесть, ни мужество, ни горячая до отчаяния любовь к отчизне не спасут Мессению. Усталым, охрипшим от горя голосом он отдал приказ. Те доблестнейшие, что еще сражаются, пусть продолжают битву. А всем остальным мессенцам он велел взять женщин и детей и следовать за ним. Охранять тыл он поставил своего сына Горга и отважного воина Мантикла, сына Феокла.

Аристомен вышел вперед и встал перед вражескими рядами. Он стоял бледный, с погасшим взором, с высоко поднятой головой. Не глядя на врагов, которых ненавидел и презирал, Аристомен опустил свое копье. Этим он показал, что оставляет город и требует пропустить их. Спартанцы молча расступились.

— Не надо доводить ожесточенных людей до последнего отчаяния, — сказал Эка военачальнику Эмпераму.

Но Эмперам и сам не решился бы в такой час поднять на них руку.

Аристомен первым вышел из города. Выйдя из ворот, он сразу поник головой, будто не в силах больше держать тяжесть своих тронутых сединой кудрей.

Мессенцы, подавленные, печальные, покорившиеся несправедливой судьбе, последовали за ним. Женщины громко заплакали, и плач их еще долго мешался с шумом и грохотом дождя…

Так покинули мессенцы свой последний город. Им больше не было места на Пелопоннесе.

Расплата за предательство

Весть о том, что спартанцы взяли Эйру, разнеслась по всей Элладе. Пришла она и в Аркадию. Аркадяне заволновались. Они подступили к своему царю Аристократу и потребовали, чтобы он немедленно вел их спасать мессенцев.

— Пойдем и защитим мессенцев или погибнем вместе с ними!

Но Аристократ отказался. К удивлению аркадян, он был как-то странно безразличен.

— Зачем мы пойдем туда? — сказал он, глядя в сторону. — Ведь еще неизвестно, остался ли там кто-нибудь, кого нужно защищать.

Но вскоре в Аркадии стали появляться люди, бежавшие из порабощенной Мессении. Аркадяне узнали, что мессенцы существуют, но, вынужденные покинуть Эйру, остались без крова и без пристанища.

Царь Аристократ слушал это и словно не слышал. Словно и не был он союзником Мессении, обязанный ей помогать. Тогда аркадяне сами, без царя, решили позвать к себе мессенцев. В Мессению отправились самые знатные люди, чтобы успокоить мессенцев и проводить их в Аркадию. Аркадяне заготовили для мессенцев одежду, припасли всякой пищи. И толпой вышли на гору Ликей встретить своих несчастных союзников.

Мессенцы, голодные, измученные битвой и лишениями, продрогшие под беспрерывным дождем, с детьми на руках и без всякого имущества, пришли в Аркадию. Все аркадские власти и старейшины встретили их ласковыми речами, накормили их и успокоили как могли. Они не забывали своей вины перед мессенцами в битве у Большого рва. Они не могли без стыда вспомнить, как бежали оттуда, как смешали боевые ряды мессенцев, как оставили их одних на поле боя… И до сих пор не могли понять: почему это все так случилось? Они же пришли помочь мессенцам — и погубили их… Почему?

— Живите у нас, — сказали мессенцам аркадяне, — селитесь в наших городах. Мы, если хотите, согласны отдать вам часть нашей земли!

Царь Аристократ присутствовал при этом. Но и здесь никто не слышал его голоса.

Так мессенцы расселились по аркадским городам. Жизнь понемногу наладилась. Люди принялись за обычные работы. Мессенцы были благодарны за все, что сделали для них аркадяне. Но ни радость, ни веселье не возвращались к ним. Только дети не тосковали среди суровых скал и каменистых аркадских долин по светлым полям плодородной Мессении — для детей мир всегда и везде волшебен и прекрасен.

Не был спокоен и Аристомен. Тоска по родине, боль за мессенскую землю, которую он не мог отстоять, ненависть к Спарте — все это не давало ему жить, не давало дышать. Теперь, когда раны его закрылись и он снова может держать в руках меч и копье, будет ли он только сидеть и плакать о том, что они потеряли? Нет.

Прошло немного времени, и Аристомен собрал отряд в пятьсот человек самых отважных мессенцев, в любую минуту готовых пойти по его зову. Потом он попросил собраться всех знатных аркадян, чтобы рассказать им о том, что задумал. Аркадяне и мессенцы собрались на площади. Пришел и царь Аристократ.

— Я задумал сегодня вечером напасть на Спарту, — сказал Аристомен, — сейчас спартанцы грабят Эйру, уносят и увозят наше добро, а сама Спарта не защищена. Я хочу пойти и захватить Спарту. И вот я спрашиваю вас сегодня, — обратился он к мессенцам, — хотите ли вы отомстить за Мессению, если даже придется умереть?

— Хотим отомстить! — в один голос ответили все пятьсот человек. — Идем за тобой!

Тут же к ним присоединилось еще триста человек аркадян.

Аристомен решил выступить в поход в этот же вечер. Медлить было нельзя, спартанское войско, разграбив Эйру, может скоро вернуться домой. Но отправиться на битву, не принеся жертвы богам, тоже нельзя.

Жертву принесли. Жрецы посмотрели — жертва не сулила добра. Поход отложили на завтра.

А назавтра оказалось, что в Лаконике уже всё известно — и о том, что Аристомен собрал большой отряд, и о том, что он собирается захватить Спарту.

В Аркадии поднялся шум.

— Кто донес? Кто тот изменник, что предал нас?

— Уж не тот ли, кто заставил нас бежать и бросить мессенцев у Большого рва?

Поведение царя Аристократа давно казалось аркадянам странным и подозрительным. И там, в битве у Большого рва. И теперь, когда они звали его на помощь мессенцам, а он отказался помочь им.

Вдруг вспомнили, что вчера, сразу после собрания, Аристократ посылал куда-то своего преданного раба. Куда?

Раба видели — он пошел в сторону Лаконики. Так зачем Аристократ послал его туда?

— Раб пойдет обратно из Лаконики, — решили аркадяне, — мы его поймаем на дороге и все узнаем.

Аркадяне так и сделали. Несколько человек спрятались в расщелине горы, на пустынной дороге, где должен был проходить любимый раб Аристократа. Они долго и терпеливо ждали. Наконец в тишине на каменистой дороге послышались шаги. Это шагал тот, кого они поджидали. Аркадяне выскочили из ущелья, схватили раба, обыскали. И нашли письмо, которое он нес царю Аристократу.

«Как прежнее твое бегство в сражении у Большого рва не осталось без вознаграждения, так и теперь ты получишь благодарность Спарты за настоящее предупреждение… «

Это писал Аристократу спартанский царь Анаксандр.

Аркадяне связали раба, чтобы он не успел убежать и предупредить Аристократа, и приволокли его в город. Письмо Анаксандра было прочитано перед всем народом. Буря зашумела на площади — такое возмущение и негодование вызвало у аркадян это письмо!

— Вот почему Аристократ увел нас с поля битвы у Большого рва!

— Вот почему он предал Аристомена и покрыл нас позором!

Мессенцы молча обернулись к Аристомену. Слышит ли он? Понимает ли, что произошло? Что он сейчас скажет, что он сделает?

Аристомен не сказал ничего. Он стоял опустив глаза и плакал.

И тут площадь словно взорвалась.

— Смерть Аристократу!

— Смерть предателю!

Острые увесистые камни тучей полетели в царя Аристократа. Аристократ кричал, заслоняя руками голову, умолял пощадить его. Но камни летели всё яростней. Летели до тех пор, пока Аристократ не упал и не умолк навеки.

Аркадяне с омерзением вытащили из города тело царя-предателя и выбросили со своей аркадской земли. Они даже хоронить его не стали.

В Аркадии есть гора Ликей. Аркадяне называли ее Олимпом и Священной Вершиной. Они верили, что на этой горе нимфы выкормили Зевса. Здесь стоял храм Зевса Ликейского. В округе этого храма аркадяне поставили мраморную колонну. И на ней написали:

Время нашло правду против неправедного царя,

С Зевсом легко нашло предателя Мессены,

Трудно укрыться от бога мужу клятвопреступному.

Радуйся, царь Зевс, и храни Аркадию!

После того как замыслы Аристомена завладеть Спартой были раскрыты, один из мессенских военачальников, муж сестры Аристомена, Эвергетид, собрал отряд в пятьдесят человек и пошел на Эйру.

Спартанцы грабили Эйру. Они везли и тащили в Спарту мессенское добро — хлеб, оливки, масло, вино… Занимали мессенские жилища.

Эвергетид со своим отрядом явился на Эйру, И тут спартанцы поплатились за свое бесчеловечное торжество. Много грабителей осталось лежать на ограбленной ими земле.

Но и сам Эвергетид не вернулся из этого похода. В битве за родину отдал он свою жизнь.

Так окончилась вторая Мессенская война. Эта война длилась почти семнадцать лет.

Скитания

От мессенского побережья отошли печальные корабли. Последние жители Мессении покидали родину.

Корабли эти снарядил сам Аристомен. Мессенцы отправлялись на поиски свободных, еще никем не занятых земель, чтобы там поселиться.

Звали с собой и Аристомена.

— Пойдем с нами! Будь нашим вождем!

Но Аристомен не согласился покинуть Пелопоннес.

— Пока я жив, буду воевать со Спартой. Я еще не мало бед придумаю для них. А вождями вашими пусть будет Горг, мой сын, и сын Феокла, доблестный военачальник Мантикл.

Так мессенцы ушли из Мессении. Ушли все, кто мог. Остались только те, кого спартанцы взяли в плен в последней битве при Эйре. Остались те, кто не успел прийти на корабли. Остались старые, немощные, которым не под силу было преодолеть трудных дорог изгнания. И все, кто остался, потеряли свободу: спартанцы сделали их своими илотами.

Зиму изгнанники провели на элейском побережье, в небольшом селении Киллена. Здесь, в тихой бухте, они поставили на якорь свои корабли.

Элейцы, сочувствуя мессенцам, кормили их, снабжали всем, что было им необходимо.

Ближе к весне утихли зимние морские бури, и голубой залив, словно открытая дорога в широкий мир, засиял перед ними. Мессенцы стали думать и решать, куда им направиться дальше.

«Надо занять, остров Закинф, — говорил Горг, сын Аристомена, — будем жить на острове и нападать с моря на лаконские берега!»

Но Мантикл не соглашался с ним:

— Надо ехать в Сардинию. Это большой остров. Там хорошая земля, много родится хлеба и винограда. Нам известно, что оттуда постоянно везут на продажу воск, смолу, мед… Там в горах много мрамора. Говорят, есть и золото, которого даже и выкапывать не надо — реки выбрасывают его на берег. Этот остров прямо создан для счастливой жизни!

— Все так! — угрюмо отвечал Горг. — Но ты забываешь, что там в горах живут полудикие племена и что они постоянно разоряют и грабят земледельцев. Так неужели достойнее сражаться с ними, чем со Спартой? Мы можем поселиться на Закинфе в лесах. Лесные богатства, сам знаешь, не хуже других богатств. Мы останемся среди волн своего родного моря и будем постоянно грозить Спарте и мстить ей!

Пока вожди спорили и советовались, в гавань вошел корабль из Регия.

Это прибыли послы от регийского царя Анаксилая.

Анаксилай, владевший Регией, был мессенец. Он был потомком Алкидамида, того военачальника, который еще во времена первой Мессенской войны воевал вместе с Аристодемом. После того как умер Аристодем и Спарта взяла Итому, Алкидамид ушел из Мессении и поселился в Регии, на италийском берегу. Вместе с ним ушло тогда и много мессенцев, согнанных Спартой с родной земли.

Но на чужом берегу, где поселились изгнанники, где распахали землю и построили новые города, они никогда не забывали, что родились в Мессении. И теперь, узнав, что их братья и земляки-мессенцы сидят в Элейской гавани и не знают, где найти пристанище, Анаксилай позвал их к себе. Еще раз обсудив свое положение, мессенцы покинули родной Пелопоннес, направив корабли к италийским берегам.

Через всю италийскую землю проходит высокий хребет Апеннинских гор. В том месте, где оканчивается этот хребет, стоял городок Левкопетры — «Белая скала». Сюда подошли мессенские корабли.

Это была область Регия.

Регий тогда был знаменитым и могущественным городом, подчинившим себе многие соседние города. Он стоял как крепость против Сицилии, защищая италийскую землю. Область Регия простиралась от пролива, разделявшего Италию и Сицилию, до реки Галек, за которой начиналась Локрида. Густые, дремучие леса, хранившие много сырости, стояли на регийском берегу. Рассказывают, что здесь из-за густой росы даже не поют цикады.

Анаксилай принял мессенцев как друг. И когда мессенцы отдохнули и огляделись, то стали все вместе советоваться и думать о том, где им поселиться.

— Вот что я скажу вам, — обратился к мессенцам Анаксилай, — у меня постоянная война с жителями Занклы, что на Сицилии. Это лучший город на всем острове. А остров этот самый большой и самый богатый в нашем море.

Кто-то из мессенцев напомнил о том, что на острове есть гора Этна. Опасная гора, которая вдруг начинает дышать огнем и заливать кипящей лавой окрестные поля…

— Да, — согласился Анаксилай, — это бывает. Но после того как подземный огонь оторвал Сицилию от Италии, все стало тише, теперь землю уже не так трясет. Но заметьте, что от злаков, которые растут на покрытых вулканическим пеплом лугах, у них сильно жиреют овцы. Овцы становятся такими тучными, что задыхаются от жира. И время от времени приходится пускать им кровь из ушей.

— А как же пашни? Не вредит ли им лава?

— Да, лава становится как камень. Приходится вырубать ее. Но в пепле Этны есть какое-то чудесное свойство — на нем буйно растут виноградники. На острове множество рек и ручьев. Есть даже горячие источники, дающие здоровье. Там большие леса. Множество рудников. А хлеба, меда, шафрана и скота еще больше, чем у нас в Италии!

Мессенцы задумались. То, что говорил Анаксилай, им очень нравилось. Они согласны переселиться в Сицилию. Но как взять Занклу?

— Мне надоело воевать с ними, — сказал Анаксилай, — помогите мне покорить их, и я отдам вам эту страну.

Горг и Мантикл после недолгого совета согласились помочь Анаксилаю. Что делать — надо было воевать, чтобы найти пристанище для своего народа.

Война была успешной. Анаксилай подступил к Занкле с моря. Мессенцы подошли к городу по суше. Общими силами они окружили город и разрушили городскую стену. Занклийцы бросились под защиту своих храмов и священных жертвенников, моля о пощаде.

Анаксилай, раздраженный их долгим сопротивлением, сказал мессенцам:

— Перебейте их всех! А их жен и детей возьмите в рабство.

Но Горг и Мантикл не согласились сделать это.

— Нет, — сказали они, — мы сами вынесли слишком много бедствий и поэтому не должны так безбожно поступать с другими.

Мессенцы подняли побежденных от жертвенников и алтарей. Они заключили с занклийцами союз и скрепили его взаимной клятвой.

Победители и побежденные стали жить вместе.

И только в одном мессенцы проявили свою волю: город Занклу они назвали Мессеной, в память своего родного города. В этой новой Мессене Мантикл построил храм Гераклу и поставил его статую.

Люди называли эту статую Геракл-Мантикл.

Так мессенцы нашли пристанище на чужом берегу. По совету Анаксилая они заняли побережье, оттеснив варваров в глубь острова. А варварами эллины называли всех, кто не родился в Элладе.

Но никогда, никогда мессенцы не забывали своей родины и никогда не оставляли надежды вернуться в свои родные мессенские города.

Аристомен умер

Аристомен остался в Аркадии. Он все еще старался мстить Спарте. Но мессенцев с ним было мало, и большого урона спартанцам они принести не могли. Да и силы у Аристомена были уже не те. Так много лишений, так много горя пришлось ему вынести, что ни славное его копье, ни знаменитый щит, охваченный крыльями орла, не могли вернуть ему прежних отчаянных дерзаний и побед.

Аристомен не жаловался. Но он был глубоко печален. Он понимал, что жизненный путь его идет к концу и что пора позаботиться о своей семье, которой он был опорой и защитой. Он выдал замуж двух своих дочерей. Выдал замуж и сестру, которая осталась вдовой после гибели Эвергетида. А сам, взяв с собой третью, младшую, дочь, отправился в Дельфы. Он не знал, как жить ему и что ему делать дальше, и по-старому обычаю решил посоветоваться с божеством.

Здесь, около дельфийского святилища, Аристомена встретил царь Дамагит, прибывший с острова Родоса. Дамагит тоже пришел в Дельфы за советом, пусть божество скажет: на ком ему жениться?

Пифия ему уже дала ответ: «На дочери лучшего из эллинов».

Увидев Аристомена, Дамагит обрадовался. Вот он, лучший из эллинов! Слава Аристомена была велика, все окрестные страны и острова знали, как беззаветно он сражался за свою Мессению. И его, хотя и побежденного, считали великим героем.

Дамагит узнал, что с Аристоменом здесь и его дочь. Еще не видя ее, он попросил Аристомена отдать дочь ему в жены. А когда увидел синеглазую дорянку с ее сверкающим взглядом и ливнем золотистых кудрей, то уже испугался, как бы Аристомен не отказал ему.

Аристомен не отказал: молодой царь понравился ему. Он выдал свою дочь за Дамагита и отправился с ними на Родос,

Остров Родос, цветущий и прекрасный, окруженный светлым сиянием теплого моря, называли «Невестой солнца». Нигде не видел Аристомен такого изобилия в садах и на полях. Тонкие ветки олив гнулись под тяжестью сочных плодов. Вечнозеленые лавры и олеандры теснились в долинах. То здесь, то там струились, выбиваясь из скал, горячие целебные источники. И всюду цвели розы. Розы цвели столь пышно и обильно, что и самому острову дали название — «Остров роз».

Можно бы тихо и счастливо дожить здесь свою жизнь.

Но Аристомен снова задумывал большие дела.

— Ни одна эллинская страна не помогла нам отстоять Мессению. Теперь пойду за помощью к варварам. Поеду в Сарды, к лидийскому царю Ардису, сыну Гига. Этот царь богат, у него много золота, он поможет набрать наемников. А оттуда — в мидийское царство, в Экбатаны к Фраорту. У Фраорта большое войско, он не откажется помочь мне выгнать из Мессении трижды ненавистных спартанцев!..

Дамагит любил и уважал Аристомена. Он гордился родством с ним. Он знал, о чем думает Аристомен. Но видел, что Аристомену уже не под силу ни дальние странствия, ни тяжелые битвы.

— Ты много сделал для своей родины, — говорил ему Дамагит, — ты имеешь право отдохнуть на покое. Разве здесь, на Родосе, ты на чужбине? Ты же знаешь, что эллины живут здесь с давних времен. И не варварскую речь ты слышишь здесь, но речь эллинов!

Аристомен не слушал уговоров Дамагита. Имеет право отдохнуть на покое? Отдыхать в то время, как Спарта поработила Мессению? Нет. Он такого права не имеет. Вот соберется с силами и отправится в путь.

Аристомену не пришлось ехать к варварам. Силы его падали. Мучили старые раны.

А тут еще началась какая-то изнурительная тяжелая болезнь. Эта болезнь оказалась сильнее вражеских мечей. Она свела его в могилу.

Все жители Родоса провожали прах Аристомена. Дамагит горько оплакивал его.

Аристомену поставили богатый памятник. И стали воздавать умершему вождю почести, какие воздаются полубогам-героям.

ТРЕТЬЯ МЕССЕНСКАЯ ВОЙНА

Месть Посейдона

Отец олимпийских богов Кронос знал, что один из его сыновей восстанет против него. Чтобы избежать этого, он пожирал своих детей, как только они рождались.

Последнего своего ребенка, Рея, жена Кроноса скрыла от него. Она ушла на остров Крит и там, в пещере, родила Зевса. А Кроносу вместо ребенка дала спеленатый камень. Кронос проглотил камень и ничего не заметил.

Зевс вырос, стал могучим богом, явился к отцу и победил его. Он заставил Кроноса вернуть проглоченных братьев и сестер: Посейдона, Аида, Геру, Гестию и Деметру. Боги поселились на высокой вершине горы Олимп. А власть над миром они разделили между собой. Зевс стал властителем неба, земли, людей и богов. Аид получил подземное царство — царство мертвых. Гестия стала богиней жертвенного огня и огня домашнего очага, покровительницей городов. Деметра взяла на себя заботу оба всем, что произрастает на земле. А Посейдон стал богом морской стихии. Он мог одним взмахом своего трезубца и вызвать бурю и усмирить ее. Он мог наказывать людей, посылая на них со дна моря огромных змей. Иногда он всплывал на поверхность моря в колеснице, запряженной буйными, как вихрь, конями, и мчался по волнам, окруженный свитой. А в свите его были тритоны, нереиды и морские кони — гиппокампы.

Сейчас мы читаем эти греческие мифы, как сказки. Но тогда, в древние времена, греки верили, что все их боги действительно существуют, действительно живут на огромном горной хребте Олимпа и время от времени, спускаясь на землю, вмешиваются в судьбы людей. Поэтому и строили им храмы, и приносили жертвы. Поэтому и ходили в священные прорицалища, чтобы узнать волю богов, и подчинялись изречениям пифии. А если не подчиниться и оскорбить божество, будешь беспощадно наказан. Погубила урожай грозовая буря — наказали боги. Появился мор в стране — наказали боги. Произошло землетрясение — наказали боги.

Спарту наказал Посейдон.

Спартанцы, захватив Мессению, всех мессенцев, которые еще оставались в стране, сделали илотами — рабами, которые должны были нести все повинности, определяемые Спартой.

Мессенцы терпели, подчинялись силе. Везли в Спарту урожаи со своих полей. Гнали в Спарту своих быков и овец. Выполняли все, что прикажет Спарта.

Но они не уставали ненавидеть спартанцев, не уставали ждать счастливых времен, когда кончится это иго, не уставали верить, что Мессения снова будет свободна. Ведь талисман, зарытый Аристоменом на горе Итоме, еще хранится там, скрытый от вражеских рук и глаз. А пока этот талисман в Мессении, мессенцы знают, что не навек утратили родину и свободу.

Прошло уже не мало лет в рабстве и печали. И еще пройдет не мало. Но настанет время, когда мессенцы снова начнут войну за свою родину. Ведь не исчез совсем мессенский народ с мессенской земли, подросла и возмужала новая молодежь! И все годы рабства они ждали этого дня и тайно готовились к нему.

День восстания наступил внезапно.

В Спарте что-то случилось. Несколько спартанцев совершили какое-то преступление, и старейшины приговорили их к смертной казни.

Преступники бежали к морю, на мыс Тенар. Там, на скалистом уступе, перед храмом, который находился в пещере, стояла статуя Посейдона. Это было лаконское святилище, убежище молящих о защите. Спартанцы, осужденные на смерть, прибежали к храму иг припали к жертвеннику Посейдона. Здесь их никто не мог тронуть, не оскорбив бога.

Но спартанские власти были слишком разгневаны. Они оторвали преступников от жертвенника и тут же убили их.

И случилось так, что в это самое время в Лаконике началось землетрясение. Никто не сомневался, что это мстит оскорбленный Посейдон. Его оскорбили, убили тех, кто прибегнул к его защите. Земля колебалась, тряслась, разверзались пропасти и сходились снова. Разрушались лаконские города. Главный город Лаконики Спарта разрушился весь до основания.

В это страшное для Спарты время восстали все илоты, порабощенные спартанцами. Восстали и мессенцы. Они вооружились и ушли на гору Итому.

Снова изгнание

Спартанцы, как только землетрясение успокоилось, начали восстанавливать свой город. Скоро в долине под Тайгетом снова поднялись незатейливые постройки из камня и сырого кирпича. И спартанские власти снова начали готовить войска — покорять непокорных мессенцев.

Гора Итома скалиста и неприступна. Чтобы добраться до мессенцев, надо много положить сил. Спарте давно было известно, что с мессенцами воевать нелегко. Спартанцы побеждают их, порабощают, изгоняют из страны, а они снова поднимают голову и снова готовы к битве!

Спарта обратилась за помощью в разные города. Попросила помощи и у афинян. Афины прислали в Лаконику сильнейший отряд под предводительством Кимона. Афиняне очень удивились, когда пришли в Спарту и увидели, как здесь живут люди. Ни прекрасных зданий, ни величавых богов. Амиклейский Аполлон вызвал у них насмешки. Этот гладко оструганный столб, который спартанцы называли именем светлого бога, говорил о том убожестве, в котором по-прежнему пребывало искусство в спартанской стране.

Странными и дикими показались афинянам спартанские сисситии — общие обеды в палатках. От спартанской черной похлебки из бычьей крови их тошнило.

Им не нравилось, что всюду шныряли немытые, вороватые, вечно голодные подростки. Эти юные граждане Спарты сами добывали себе еду. Так что никогда нельзя было пообедать спокойно, того и гляди, что прямо из-под носа утащат у тебя обед…

У афинян, как и у всех народов Эллады, тоже были рабы. Но афиняне никогда не были к рабам так жестоки, как спартанцы. Здесь рабам запрещалось все: устраивать какие-либо игры, петь, танцевать… Это могли делать только свободные люди. Раб у них — до конца раб. Иногда спартанцы, напоив рабов не смешанным с водой вином, приводили их пьяных на свои общие трапезы и тут издевались и потешались над ними. Это они делали для воспитания молодежи. Пусть посмотрят молодые спартанцы, как отвратителен пьяный человек.

Афиняне не принимали участия в этой потехе: они считали, что это грубо и недостойно свободного гражданина. А криптии — убийство рабов тайком — и вовсе внушали им отвращение.

Спартанцы скоро почувствовали, что их порядки не очень-то нравятся афинянам, и насторожились.

— Да полно, друзья ли они нам?

— Они могут дурно влиять на молодежь.

— Их присутствие здесь опасно. Они не уважают законов Ликурга.

Цари и старейшины Спарты железной рукой оберегали законы Ликурга. Эти законы надежно поддерживали военное могущество Спарты. И постоянно напоминали о том изречении, которое дала пифия Ликургу: «Спарта будет на вершине славы до тех пор, пока будет хранить законы Ликурга».

И ведь недаром Ликург запретил спартанцам выезжать в другие страны. Он боялся, что они привезут оттуда чужие нравы, чужие вкусы, чужие обычаи. Это так. Но разве не говорил он, что вместе с чужестранцами, приезжающими в Спарту, всегда появляются «новые речи, а они рождают новые чувства и желания, которые могут противоречить существующим в государстве порядкам, как противоречат фальшивые звуки хорошо слаженной песне». И спартанцы решили: «Отослать афинян обратно».

Это решение поразило и оскорбило афинян. Они тотчас собрались и ушли из Лаконики.

В Афинах были возмущены, когда Кимон с войском явился обратно.

— Спарта вероломна сама, поэтому не доверяет и другим. С этими людьми нельзя заключать никакого союза!

И оскорбленные афиняне вскоре заключили союз с Аргосом, давним врагом Спарты.

А мессенцы ютились на Итоме. И не могли решить, что же им делать дальше? Воевать со Спартой у них нет сил. Снова покориться Спарте — об этом они не хотели и слышать. Выход один — уйти из Мессении, как ушли мессенцы при Аристодеме, как ушли мессенцы при Аристомене… Уйти — но куда? И выпустят ли спартанцы без боя?

В Спарте тоже не знали, что делать с мессенцами. Воевать с ними — опять тяжелые бои. А самое главное, мессенцы, моля о защите, припали к алтарю Зевса-Итомата, храм которого стоит у них на горе. Убивать их у алтаря бога опасно. Если Посейдон дотла разрушил Спарту, то что сделает с ними Зевс?!

Спартанские старейшины посоветовались и решили:

— Пусть уйдут из Пелопоннеса, пусть уйдут добровольно, без боя.

Мессенцы получили это решение и стали собираться в путь. И этому поколению приходилось покидать родину. Но куда идти?

В это время к ним прислали своих вестников афиняне:

— Приходите и селитесь в городе Навпакте.

Этот город находился в западной Локриде, недалеко от моря, у отрогов Парнасского хребта.

Афиняне только что отняли Навпакт у локров. И теперь им было выгодно поселить в этом городе народ, им дружественный.

И вот еще одно поколение мессенцев, проклиная Спарту, со слезами покинуло родину.

Не очень радостной была страна, куда пришлось переселиться последним мессенцам.

Скалистый хребет Парнаса далеко раскинул здесь свои отроги. Малоплодородная земля. Плохая, с дурным запахом вода. Особенно зловонный ручей пробивался из-под холма Тафиас. Говорили, что под этим холмом похоронены кентавры и поэтому оттуда течет такая гнилая вода. И наименование народа, который жил здесь — локры озольские, — произошло от этого свойства воды: ozein — пахнуть.

Мессенцы были признательны Афинам. Хоть и небогат край, где пришлось поселиться, но все-таки приют, пристанище.

Однако мессенцев тревожило сознание, что они, сильный и отважный народ, живут в подаренном им Навпакте как бы из милости и ничем не могут отблагодарить Афины. Это не давало им покоя, их гордость страдала.

Постепенно обжившись и оглядевшись, мессенцы узнали, что недалеко от Навпакта, на реке Ахелой, стоит богатый город акарнанцев Эниады и что вокруг этого города лежат хорошие земли.

Эниадские акарнанцы были давними и постоянными врагами афинян.

И мессенцы решили:

— Захватим Эниады!

Однако из этих замыслов ничего не вышло. Мессенцы захватили Эниады, но владели ими всего год — акарнанцы отбили свой город. И мессенцы, оставив под стенами Эниад убитыми триста человек, снова вернулись в Навпакт.

Приходилось как-то обживаться в этой неуютной стране. Надо сеять хлеб на клочках каменистой земли. Собирая скудный урожай, мессенцы снова и снова вспоминали свои плодородные поля в светлой Мессении.

Так жили мессенцы, расселившись по чужим странам, по чужим городам.

Но в чужих землях нет счастья.

Только неугасающая надежда на то, что они когда-нибудь обязательно вернутся в Мессению, помогала им жить.

Так прошло много лет.

И вот, наконец, наступило это долгожданное время, и надежды их исполнились. В судьбу мессенского народа вмешался благородный человек, знаменитый беотийский военачальник Эпаминонд.

Эпаминонд

Беотия находилась в самой сердцевине Греции. Когда-то беотийцы были союзниками Спарты. Но, как уже давно стало известно, на дружбу Спарты полагаться было нельзя. Беотийцы тоже убедились в этом.

Однажды спартанский военачальник Фебид проходил со своим войском через Беотию. Войны не было, Беотия дружила со Спартой. И вдруг Фебид неожиданно захватил беотийскую крепость Кадмею и подчинил Спарте главный город Беотии Фивы.

В Спарте сделали вид, что разгневаны на Фебида за самоволие. Фебида лишили звания полководца, наложили на него огромный штраф. Однако войско свое в Кадмее оставили и беотийцев от рабства не освободили.

Много пришлось пострадать Беотии от спартанской тирании. Беотийцы уже не думали, что они когда-нибудь смогут освободиться от их жестокого ига.

— Может быть, тогда освободимся, — с безнадежностью говорили беотийцы, — когда придет конец господству Спарты на земле и на море. Но разве это случится?

Однако это случилось. Беотийские вожди, которые скрывались у афинян, проникли в Фивы и убили спартанских наместников.

Они подняли фиванцев на борьбу со Спартой. Среди них был и Эпаминонд.

Все это произошло в одну ночь. Спартанский гарнизон покинул Фивы. А беотийцы тут же избрали своих беотархов — политических и военных руководителей союза беотийских городов.

Но спартанцы не все ушли из Беотии. Они засели во многих беотийских городах и не хотели их отдавать. То здесь, то там по стране вспыхивали бои со спартанцами. И все чаще и чаще побеждали беотийцы в борьбе со Спартой. Особенно громко прозвучала победа беотийского полководца Пелопида возле городка Тегиры. Пелопид с тремя сотнями воинов неожиданно встретил в горном ущелье крупный спартанский отряд. Кто-то из воинов, увидев впереди спартанцев, подбежал к Пелопиду:

— Мы наткнулись на неприятеля!

— Что ты! — спокойно ответил Пелопид. — Это неприятель наткнулся на нас!

И тут же приказал всадникам выдвинуться вперед и ударить по врагу.

Схватка была жестокой. В спартанском отряде было больше тысячи человек. Но фиванские пехотинцы так тесно сомкнули ряды и так дружно ринулись на спартанцев, что те не устояли. Начальники их были убиты, вместе с ними погибли и охранявшие их отряды. Остальное войско бежало в паническом страхе.

Много еще больших битв было у беотийцев со Спартой. И Спарта терпела поражения одно за другим. Эпаминонд победил их тогда, когда спартанский царь Клеомброт вторгся с огромным войском в Беотию. Эпаминонд победил Спарту и в знаменитой битве при Левктрах. Могущество Лаконики было сломлено, и слава о спартанской непобедимости погибла.

Через год после битвы при Левктрах Эпаминонд вступил в Пелопоннес. Здесь он заключил союз с Аркадией и с Аргосом. Пошел было войной на Спарту. Но спартанский царь Агесилай не вышел на битву с ним.

И тогда Эпаминонд, фиванский беотарх и полководец, принялся за восстановление Мессении.

Еще за год до битвы при Левктрах мессенцы получили предсказание. В городе Мессене, который построили мессенцы у пролива в Сицилии, жрец храма Геракла-Мантикла увидел сон: Зевс-Итомский пришел из старой Мессены и стал звать к себе Геракла-Мантикла. Жрец истолковал этот сон так: «Мессенцы возвратятся в Пелопоннес!»

А когда фиванцы разбили спартанцев при Левктрах, мессенцы вспомнили старое предсказание дельфийской пифии: «Совершай, что суждено: беда у одних раньше других».

Раньше беда случилась у мессенцев. Теперь пришла очередь Спарты.

Эпаминонд разослал вестников всюду, где нашли себе приют мессенцы. Эти вестники, несущие необычайную радость, отправились в Италию, в Сицилию, в Навпакт…

— Мессенцы, кто хочет, возвращайтесь в Пелопоннес! Срок ваших страданий кончился! Спарта изгнана из Мессении!

Услышав это, мессенцы с ликованием тотчас стали собираться домой.

Прошли сотни лет, как они покинули родину. Построены новые города, распаханы новые пашни. Дети родились и выросли на чужбине, которая могла бы стать им родной землей…

Но нет! Мессенцы по-прежнему горячо любили свою Мессению, они никогда не забывали ее. Они жили долгие годы в ожидании этого дня. И день этот наступил!

Мессенцы бросили все и поспешили в Пелопоннес. Они торопились по горным дорогам, плыли через море, стекались отовсюду в свой родной край, в свою прекрасную Мессенскую долину.

Даже Эпаминонд был удивлен, с какой непостижимой быстротой собрались мессенцы в Мессении.

Тогда Эпаминонд сказал им:

— Я видел сон, боги послали мне его и помогли советом. Мне явился старец, по виду жрец. И вот что он мне сказал: «Фиванец! Тебе я даю одоление всех, на кого пойдешь с оружием. И если тебя не станет между людьми, я сделаю так, что имя твое и слова твои никогда не исчезнут. Ты же отдай мессенцам их города и землю отцов, ибо и гнев на них Диоскуров прекратился».

Аргивяне, которые тоже ненавидели Спарту и рады были отомстить за прошлые обиды, поручили своему полководцу Эпителу помочь мессенцам восстановить Мессению. Эпителу тоже приснился сон.

Призрак сказал ему:

«Иди на гору Итому, ищи вместе растущие смилак [3] и мирту. Разрой между ними землю и выведи на свет старуху, которая томится в медных стенах и едва жива».

Может, и не снилось вождям никаких пророческих снов. Но так было легче сговориться с народом — ведь через сны разговаривают с человеком боги! А кто же будет противиться указанию богов?

После этого сна Эпител сразу отправился на Итому. Мессенские жрецы и старейшины сопровождали его. Все они помнили, что Аристомен зарыл на Итоме талисман, обещавший им возвращение на родину.

Эпител нашел смилак и мирту, растущие рядом. Тут он стал копать землю и скоро вынул из земли медный, плотно закрытый крышкой кувшин.

С этим кувшином Эпител тотчас пошел к Эпаминонду. Эпител рассказал ему свой сон и подал кувшин.

— Открой его сам и посмотри, что в нем находится!

Прежде чем открыть кувшин, Эпаминонд принес жертву богам, которые послали Эпителу видение. И потом уже снял крышку.

В кувшине лежали свернутые свитком оловянные таблички с таинствами великих богинь. Это и был тот самый талисман, когда-то зарытый Аристоменом.

Кувшин с оловянными пластинками передали мессенским жрецам. Жрецы внесли их в свои книги, чтобы потом, в восстановленной Мессении, справлять по ним богослужение.

Стали думать о постройке новых городов. Мессенцы не хотели селиться в Андании — слишком много горя они приняли там. Не хотели селиться и в других старых городах, где жила память о бедствиях их народа.

Наконец Эпаминонд и мессенские старейшины выбрали хорошее место для будущего города, в самой середине страны, у горы Итомы.

И так как тогда ни одно важное дело не делалось без совета с богами, Эпаминонд обратился к жрецам:

— Угодно ли богам это место?

Жрецы принесли богам жертву, совершили положенный ритуал. И ответили:

— Жертвы благоприятны. Можно приступить к постройке города.

Эпаминонд тотчас велел свозить на избранное место камни. Потом обратился к мессенцам:

— Кто умеет проводить улицы? Кто умеет строить дома и храмы? Кто знает, как сооружать городские стены? Собирайтесь и стройте.

Мессенцы с радостью взялись за работу. Пришли все, кто хоть что-нибудь умел делать. Пришли и те, у кого не было специальных знаний. Но при такой большой работе дело нашлось каждому.

Весь первый день прошел в молебствиях и жертвоприношениях.

Уж очень много было богов, которых нужно умилостивить, задобрить, умолить не гневаться, но помочь и послать благополучие новому городу.

Скот, вино и все необходимое для жертвоприношений дали нищим мессенцам их соседи и союзники аркадяне. На этот праздник в Мессенской долине собралось очень много народу. Здесь были и аркадяне, и аргивяне, и фиванцы, которые пришли сюда вместе с Эпаминондом.

Эпаминонд по старому обычаю принес жертву Аполлону и Дионису — богу вина и виноградников. Аргивяне принесли жертву Зевсу Немейскому и матери богов Гере Аргивской, которую особенно почитали. Мессенцы принесли жертвы своему Зевсу-Итомату, чей храм стоял на горе Итоме. И Диоскурам, которых они когда-то оскорбили…

Моления и жертвоприношения закончились призывами:

— Мессена, дочь Триопы, да пребудешь ты с нами в нашем новом городе!

— Кресфонт и Эпит, начало рода нашего, да пребудете с нами!

— Герой наш Аристомен, да пребудешь ты с нами в Мессении!

Когда жрецы произнесли это имя, вся долина вдруг всколыхнулась. И все, кто там был, воскликнули в один голос:

— Аристомен! Да пребудешь ты с нами!

День закончился всеобщим пиром — жареного мяса на алтарях после богов осталось много. Все в этот день были сыты, веселы, счастливы.

Все справляли необыкновенный праздник — праздник возвращения мессенского народа на родную землю.

На другой день приступили к постройке города. Провели черту там, где должны быть поставлены городские стены. Наметили улицы.

Принялись ставить дома и храмы. И пока мессенцы строили свой город, вокруг них не умолкали веселые беотийские и аргивские флейты.

Вновь построенному городу дали старое имя — Мессена.

А потом принялись восстанавливать и другие города. В некоторых мессенских городах уже давно поселились чужие племена. В Мофоне жили навплийцы. Но они встретили возвратившихся мессенцев дарами, принесли им все, что могли, умоляя не трогать их. И мессенцы оставили их на своей земле. Оставили они и асинейцев. Они помнили, как асинейцы во время битвы при Могиле Кабана отказались помогать Спарте против Мессении.

«И так мессенцы возвратились в Пелопоннес и опять утвердились на родине через двести восемьдесят семь лет после падения Эйры.

…Скитания мессенцев продолжались почти триста лет. И, несмотря на это, они не только не утратили обычаев своей родины, не только не изменили своего дорийского наречия, но из всех пелопоннесцев именно они одни и соблюли его во всей чистоте даже до нашего времени».

Так заканчивает древний греческий писатель Павсаний свое повествование о Мессенской войне.

Примечания

1

Фаланга — непрерывное, плотно сомкнутое построение войска во много шеренг.

2

Трофей — памятник, который оставляли на поле сражения в знак победы: ставили обтесанный ствол дерева и вешали на него или сваливали около него в кучу оружие, захваченное у неприятеля.

3

Смилак — род дуба.

Content

Любовь Воронкова
Мессенские войны

ПРАЗДНИК ЛИМНАТИДЫ

ЭВЕФН И ПОЛИХАР

СПОР ЦАРЕЙ

ГИБЕЛЬ АМФЕИ

ПЕРВАЯ МЕССЕНСКАЯ ВОЙНА

ВТОРАЯ МЕССЕНСКАЯ ВОЙНА

ТРЕТЬЯ МЕССЕНСКАЯ ВОЙНА

Примечания